Это слово — «лаис» — она впервые услышала от отца, еще когда жила на островке Икария в селении близ морского побережья и звалась просто-напросто Доркион, то есть маленькая косуля. Такое имя дала девочке Филомела — ее тетушка, которая и вырастила Доркион. Маленькая косуля сначала думала, что Филомела ее мать, но однажды та привела девочку в горы, показала груду камней возле непроглядно-глубокой расщелины и сказала, что там, в той расщелине, погибла Фтеро, родная мать Доркион. Достать ее тело, чтобы по обряду предать огню, так и не сумели, поэтому Филомела просто сложила на обрыве груду камней, чтобы можно было найти место, где погибла любимая сестра, прийти поклониться ее памяти и принести жертвы духу Фтеро, который, конечно, тоже обитает здесь, а не отправился в Аид, в царство мертвых: ведь ритуальное погребение не совершалось, два обола [1]не были положены Фтеро на закрытые глаза, а значит, ей нечем было заплатить перевозчику, который переправляет усопших через безвозвратную реку Ахерон.

Филомела очень любила сестру, а потому говорила, что мечтает после смерти лежать в той же расщелине. Ничего, что хищные птицы расклюют ее останки! Зато ее дух будет рядом с духом Фтеро.

— Когда я умру, ты скажешь людям о моем последнем желании, — велела она Доркион.

Маленькая косуля — и в самом деле еще малышка — не в силах была даже вообразить себе, что Филомела может умереть и оставить ее одну-одинешеньку, но все же, конечно, пообещала сделать так, как она хочет. И, когда настало время, исполнила это обещание…

Однажды в их небольшом селении поднялась ужасная суматоха. К берегу подошла галера. Она была огромной! Раньше здесь появлялись только большие и маленькие рыбачьи лодки. На одной из таких лодок давным-давно ушел в море отец Доркион. Ушел — и пропал. Его жена Фтеро частенько высматривала лодку в морских далях, а чтобы лучше видеть, забиралась на самые высокие скалы. С такой скалы она однажды и сорвалась в пропасть…

И вот отец Доркион вернулся! Он был одним из гребцов на той огромной галере и рассказал, что она называется пентеконтера, потому что на ней пятьдесят гребцов и пятьдесят весел: по двадцать пять в два ряда. Пентеконта означает — пятьдесят.

Обычно за веслами на галерах сидели рабы, но иногда гребцами нанимались и свободные граждане, потому что за этот тяжкий труд хорошо платили. Сюда брали только силачей, и вот таким силачом был отец Доркион. Огромного роста, плечи широченные, глаза серые, дерзкие, а всклокоченные ветром волосы похожи на львиную гриву… Он и сам был похож на льва!

— Ты не мой отец, — сказала Доркион, с восторгом глядя на него. — Разве может лев быть отцом маленькой косули? Ты вон какой сильный, а меня вечно колотит этот противный Орестес…

— Я твой отец, — ответил «лев». — У тебя мои глаза! Ты похожа на меня, будто дождевая капля на ливень. Вся разница в том, что в ливне воды больше, а капля — маленькая. Вот и я большой, а ты маленькая. Мое имя — Леодор, дар льва, а тебя, если хочешь, мы будем звать Лаис, то есть львица. Один сарацин [2]— мы вместе были в плену у финикийских пиратов, вместе бежали и стали добрыми друзьями — выучил меня своему языку. Слово «лаис» мне очень нравится! Когда-нибудь ты станешь прекрасной и грозной, как львица, и расквитаешься с этим противным Орестесом. Только сначала тебе надо подрасти. А потом я заберу тебя с собой, увезу за море, Зевс свидетель!

— Но там, за морем, живет мормо — страшный упырь, который набрасывается на детей и убивает их! — испуганно воскликнула Доркион. — Я бы хотела научиться летать, чтобы он меня не догнал!

— Ничего, галера под парусом летит как ветер, никакой мормо нас не настигнет, — успокоил отец. — Мы отправимся в Афины. В этой жалкой деревушке моей дочери не место! Согласна уехать со мной и зваться Лаис?

— Конечно, согласна! — радостно закричала Доркион, но Филомела только головой покачала и буркнула, что будет звать ее по-прежнему, а слово Лаис ей вовсе не нравится, да и вообще вся эта затея с Афинами ей не по нраву. Зачем девчонке голову всякой ерундой забивать?! Леодор и будущая Лаис только засмеялись, однако Филомела поступила по-своему, так что теперь у Доркион было два имени: одно для Филомелы, Орестеса и всей деревни, а другое — для того неведомого «когда-нибудь», которое еще не наступило, но непременно должно наступить — ведь так сказал отец, а Доркион верила каждому его слову!

Несколько дней они почти не разлучались. Леодор рассказывал о морях и городах, о тех людях, которых повстречал на своих сухопутных и водных дорогах, о новых знаниях и умениях, которые обрел, но куда чаще слышала от него Доркион истории о богах и богинях.

— Человек должен понимать, что он не бесформенный комок глины и не муравей, который всегда смотрит в землю, — говорил отец. — Глаза человека должны почаще устремляться к небесам, чтобы встречать взоры богов, которые снисходительно приглядывают за нами!

Никто в деревне никогда не произносил таких речей… Конечно, все с рождения знают об Олимпе и его бессмертных обитателях, об Аиде и царстве мертвых, о Посейдоне и его подводных владениях, люди беспрестанно упоминают имена богов, сплескивают им вино из кубка и бросают в огонь кусочек лепешки, клянутся богами и взывают к ним, однако Леодор говорил о них не просто как о величавых, грозных или милостивых творцах человеческих судеб, но рассказывал и о том, как они сами рождались, любили, ссорились между собой, сражались, карали или вознаграждали, как порой снисходили к людям. Слушая отца, Доркион чувствовала себя иссохшей губкой, которая жадно впитывает воду новых знаний. Его слова постепенно превращали маленькую косулю если еще и не в львицу, то в маленького львенка. И она не сомневалась, что навсегда запомнит все, что услышала от него.

Теперь Доркион частенько казалось, что боги наблюдают за ней. Иногда, особенно глубокой ночью, бывало даже страшновато: чудилось, будто не луна заглядывает в приотворенную дверь хижины, а сама Селена явилась навеять девочке причудливые сны. В лесу она всегда готова была улыбнуться дриаде или убежать от похотливого сатира. Пение сирен доносилось до нее сквозь шум морских волн. Руки Гелиоса касались ее плеч, когда особенно сильно жгло солнце. Когда Доркион проходила мимо чьего-нибудь огорода, где, по обычаю, стояло изображение Приапа, отпугивающее птиц, то раньше стыдливо отводила взор от его непомерно большого детородного органа. Но теперь она старалась не оскорбить божество и с почтением взирала на магический фаллос, сообщающий плодородие земле и ее произрастаниям.

Доркион верила, будто наяды поднимаются из морских глубин, чтобы улыбнуться самым красивым корабельщикам и поманить их с собой на дно, и умоляла отца — ведь он был, на ее взгляд, красивейшим из мужчин на свете! — не отвечать на их призывы. И, конечно, не слушать пение сирен, которое сводит людей с ума.

— Я люблю море, но мне еще не надоела земля, — успокаивал отец. — Я был простым пойменесом — овечьим пастухом, потом рыбаком, потом пленником финикийских пиратов, я был каменотесом, бродягой, скороходом, который носит письма из города в город, теперь я мореход… Но есть еще множество интересных занятий, которых я еще не попробовал! Разве я могу умирать?! К тому же я ведь должен вернуться за тобой, дочь моя… когда ты немного подрастешь! Нет-нет, тебе не место в такой глуши, среди этих людишек, которые ничего не знают и не видят дальше своего носа, хотя живут на берегу необъятного моря, и стоит им только захотеть, весь мир откроется пред ними!

Время летело слишком быстро, и вот кончились эти счастливые дни: пентеконтера ушла в морские дали, с ней вместе ушел отец, а Доркион с Филомелой принялись его ждать.

Филомела была грустна, ничего не могла есть, ее беспрестанно тошнило. Доркион знала, что все ночи, проведенные в их доме, отец спал в постели Филомелы, поэтому у нее скоро будет ребенок. Брат или сестра Доркион!

Маленькая косуля очень радовалась этому, однако Филомела укоряла себя, что не устояла и отдалась Леодору.

— Вот так же было и с бедняжкой Фтеро, — вздыхала она. — Моя сестра с ума сходила по этому парню и была счастлива, когда однажды он позвал ее сходить омыться в источнике Афродиты…

На Икарии существовал такой обычай. Если мужчина хотел, чтобы девушка стала его женой, он звал ее к источнику Афродиты. Ведь ее власть простирается на весь мир. Люди верили, что именно Афродита повелевает дождями, солнцем и даже может усмирять бури на море, ниспосылать удачу рыбакам. И, уж конечно, именно она должна благословить любящих, омывая их водами своего источника.

Потом, когда Доркион уже попала в Афины, она узнала, что там задает тон и определяет все обычаи суровая и мудрая Афина-девственница, а потому городские девушки тоже очень берегут свое девство. Ни одна не взойдет на ложе мужчины, если он во всеуслышание не объявит ее своей женой и потом не будет справлен пышный свадебный пир! А вот на Икарии жили куда проще. Всех благословляла Афродита около своего источника.

Конечно, родителям приходилось следить за своими дочерьми, чтобы они не ходили туда с кем попало, но за Филомелой и Фтеро следить было некому: их отец и мать давно умерли, девочек воспитывала и растила сельская община, поэтому никому не было особого дела, с кем гуляют сестры. Участь таких, как они, предрешена с рождения: если не найдутся мужчины, которые возьмут их в жены, то они станут женами общины. Любой сможет найти утоление в их объятиях: пастух, рыбак, гребец со случайно подошедшей к берегу галеры, недужный, который нарочно прибыл на Икарию, чтобы исцелиться в одном из тех целебных источников, которыми она славится, — да кто угодно! И они никому не смеют отказать, ибо только так могут вернуть долг за общинное милосердие.

Леодор сводил Фтеро к источнику Афродиты — и с тех пор она считалась его женой. Но Филомела с ним туда не ходила и потому не смела надеяться, что Леодор прилюдно назовет ее супругой.

С Филомелой и прежде нередко проводили время мужчины, однако она ни разу не беременела и очень этому радовалась. А теперь загрустила.

— На что мы будем жить, маленькая моя косуля? — вопрошала Филомела печально. — Когда кончатся те монеты, которые оставил Леодор, что будет с нами? Неужто снова зависеть от щедрот общины? Снова останемся в нужде, как было до его приезда?

— Отец скоро вернется, вот увидишь! — уверяла Доркион. — Вернется — и мы не будем знать нужды и горя. Отец возьмет тебя в жены, увезет в Афины, и там я буду помогать тебе растить дитя. Я буду очень хорошей нянькой!

Филомела очень хотела в это верить, но она слишком страдала от беременности, чтобы надеяться на лучшее. И вот однажды она решила, будто ей так плохо потому, что ее ночи с Леодором не были благословлены Афродитой. И решила сама пойти искупаться в ее источнике и попросить у богини прощения.

Но богиня отвергла ее мольбы…

Наверное, вся Эллада [3]знает об источниках Икарии, которые называются банями Геракла. В незапамятные времена великий герой побывал на острове и исцелился от старых ран, давно мучивших его. Каких только нет здесь целебных вод! Одни выгоняют из тела дурные жидкости, другие расслабляют желудок, третьи помогают при параличе и других болезнях… Однако потом, позднее, когда Лаис уже жила в Афинах и в Коринфе, она много слышала рассказов об их волшебной силе: мол, они возвращают молодость старикам и оживляют мертвых.

Лаис точно знала, что все это глупости. Особенно про оживление мертвых!

На Икарии ходили слухи, будто некогда один буколой — то есть пастух, который пасет буйволов, — нашел на берегу прекрасную женщину. Ее выбросило на землю волнами. Она была мертва, но море пощадило ее красоту. Этот пастух страстно в нее влюбился и возжелал ее. Он тоже верил в слухи о том, что целебная вода способна оживить мертвых, а потому отнес красавицу к одному из источников. Воды источника не исцелили ее, пастух направился к другому, третьему, даже в источнике Афродиты ее омывал, но ничего не помогло. Пастух желал эту женщину так сильно, что возлег с нею и владел мертвой не раз, пока это не стало вовсе уж невозможно. Тогда он вошел в море с нею на руках, да так и утонул, сжимая возлюбленную в объятиях.

Над этой историей можно посмеяться, можно всплакнуть, можно сморщиться с отвращением, можно пожалеть несчастного, которого Эрос довел до безумия, однако тот буколой сослужил жителям Икарии плохую службу. Афродита была жестоко оскорблена тем, что он предпочел обнимать труп, а не живых женщин, и осквернил воды ее источника тлетворной мертвечиной, а потому порешила очистить свой источник. С тех пор иногда — неожиданно и внезапно — вода здесь сильно нагревалась и становилась нестерпимо горячей. Конечно, заживо не сваришься, но обжечься можно довольно сильно. Именно поэтому в этом источнике никто не купался, как, скажем, в море, а просто осторожно омывался. Неплодная женщина плескала воду в свое межножье, чтобы вдохнуть в него жизнь, слабосильный мужчина поливал свой вялый, поникший стебель… Афродита многим помогала, но не всем везло: иногда богиня оставалась глуха даже к самым искренним мольбам.

Филомеле не повезло больше всех. Она, наверное, забыла, как опасен может быть этот источник, и вошла в воду по пояс. Именно в это мгновение вода вдруг стала нестерпимо горячей! Филомела бросилась на берег, но было уже поздно: она упала — и здесь же, на берегу, выкинула плод. Истекая кровью, она пыталась ползти, лишилась сознания — да так и умерла.

Потом, когда бедняжку нашли, стали решать, как ее похоронить.

Спрашивали Доркион. Та была вне себя от горя, рыдала и сетовала на судьбу, однако все же нашла силы рассказать, где хотела после смерти покоиться Филомела. Староста общины очень удивился, но все же уважил это желание. Мертвое тело сбросили в ту же глубокую расщелину, где некогда погибла Фтеро, а на обрыве сложили вторую груду камней.

Потом, когда все ушли на поминальный обед, Доркион сама потихонечку собрала еще одну кучку камушков. Для младенца, которого так и не родила Филомела.

На поминальный пир идти не хотелось — Доркион знала, что там будут решать ее судьбу. Община станет судить да рядить, на сколько оболов надо расщедриться каждому, чтобы обеспечить прожитье сироты. Впрочем, обитатели любой деревни не богаты деньгами: некоторые вообще их в глаза не видели, — а потому каждый будет помогать Доркион, чем может. Жить она, конечно, останется в той маленькой хижине, где прежде ютилась вместе с Филомелой. Один сосед насыплет в глиняный горшок горячих угольев из своего очага, чтобы сироте было чем обогреться, другой принесет охапку сосновой щепы, смоченной в смоле, чтобы осветить ее жалкий угол, третий плеснет в черепок похлебки или сунет Доркион пару сморщенных оливок и кусок черствой лепешки, четвертый даст кусок полотна для хитона [4], когда ее одежда совсем обветшает и превратится в лохмотья… Конечно, Доркион придется отрабатывать эти милости, а потом, когда наступит ее время, придется благодарить мужчин тем, что ложиться с ними в постель, если у их жен будут в это время грязные дни и они не смогут исполнять свои супружеские обязанности. Словом, Доркион ждет участь Филомелы: скудное житье-бытье, случайные мужчины, внезапная беременность, никому не нужный ребенок, а может быть, и печальная кончина…

Тоска грызла такая, что Доркион ничего не могла, кроме как плакать. Она уже не верила, что вернется Леодор, что вырастет достойной того имени, которое дал ей отец… Никогда не стать ей Лаис, она навеки останется жалкой Доркион! Весь мир чудился враждебным, но самым большим врагом девочка считала Афродиту.

Как богиня могла так поступить?! Как она могла убить Филомелу?! Афродита, прекрасная и милосердная, щедрая и пылкая богиня любви, — почему она столь сурово наказала Филомелу за такую ерунду, как зачатие младенца без брачного венца? Да не счесть, сколько таких младенцев рождается на свет! Разве это преступление? А вот сама Афродита — дитя преступления, дитя отцеубийства! Всем известно, что она родилась, когда Гея, владычица земли и прародительница богов, возмутилась против своего жестокого и неутомимого супруга Урана. Она призвала на помощь сыновей, однако вступиться за мать решился только Крон. И однажды, когда Уран явился ночью, чтобы совокупиться с женой, Крон отсек ему серпом детородный орган и отбросил его в море! Долгое время член носился по волнам, и вот из белой морской пены, сдобренной семенем Урана, восстала Афродита Анадиомена — Пенорожденная…

Доркион сидела на берегу источника, на том месте, где сухая земля впитала кровь Филомелы, с ненавистью смотрела на воду и проклинала богиню, которая обездолила ее. Сердце девочки ожесточилось, и она ничуть не опасалась, что совершает святотатство, а потому может понести суровую кару.

Внезапно до нее донесся нежный женский голос, напевающий:

Доркион так и ахнула. Она знала эти слова с первых дней жизни, ведь это была любимая песня Фтеро и Филомелы! Неужели дух одной из них явился ее утешить?

Но нет, это был не дух. К Доркион приближалась женщина в белом одеянии. Она была высока ростом и стройна, тело ее маняще покачивалось при ходьбе, а больше ничего нельзя было сказать о ее внешности, ибо лицо ее закрывала кальма — легкое покрывало, словно в знак траура или печали. Доркион никогда не видела эту женщину прежде.

Может быть, это одна из тех, которые прибыли сюда, чтобы излечиться? Может быть, лицо ее изуродовано проказой или изранено, поэтому она прячет его от людей?

Стоило Доркион так подумать, как до нее донесся чуть слышный смешок, словно незнакомке непостижимым образом стали ведомы мысли девочки.

В самом деле смешно — при таком-то сложении она должна быть невероятной красавицей!

Доркион хотела заговорить с незнакомкой, поздороваться, однако странное смущение сковало ее. И трепет охватил: не то страх, не то восхищение, которое отнимало речь. Доркион не видела ее глаз под покрывалом, но ощущала испытующий взгляд.

Наконец незнакомка нарушила молчание.

— Что ты делаешь здесь, около источника Афродиты, дитя? — спросила она самым мелодичным на свете голосом, и Доркион стало понятно, что пела и в самом деле она. — Почему на лице твоем столько горя, а глаза полны слез?

— Я оплакиваю свою тетушку, которая погибла на этом месте по вине Афродиты, и я оплакиваю себя, потому что осталась одна на белом свете, — ответила Доркион.

— Разве у тебя нет ни отца, ни матери? — участливо спросила женщина.

— Мать давно умерла. А отец… я сама не знаю, есть он или нет. Быть может, его давно накрыла морская волна. А может быть, он и думать забыл обо мне и о том, что обещал забрать меня отсюда и увезти в Афины.

— Афины… — задумчиво повторила незнакомка. — Ну что же, славное место. Оно понравится тебе, но еще больше понравится Коринф: ведь там воздвигнут великолепный храм Афродиты, в котором ты будешь служить.

На какой-то миг Доркион онемела от изумления.

— Я буду служить в храме Афродиты?! — кое-как выговорила она. — Откуда ты знаешь, госпожа? Разве ты вещая пророчица и видишь мое будущее?

— Я вижу твое будущее, — кивнула незнакомка, — а кроме того, всем известно, что Лахезис, одна из тех сестер-мойр, что прядут нити людских жизней, назначает каждому человеку жребий еще до его рождения. И бессмысленно пытаться изменить его. Что предназначено, то и сбудется, а все, что может помешать исполнению жребия, будет сметено с пути человека, даже если он обольется слезами и проклянет неумолимых богов. Путь жизни долог и богат впечатлениями. Каждое событие кажется необыкновенным, каждая радость — ослепительной, каждое горе — неодолимым, однако, оглянувшись назад, человек видит лишь неразличимую пыль забвения — и продолжает идти вперед.

Доркион растерялась. Речи незнакомки были слишком мудрены для нее, как и некоторые рассказы отца о богах и их замыслах, но она изо всех сил пыталась проникнуть в их смысл.

— Все, что может помешать исполнению предначертания, будет сметено с его пути… — повторила она то, что поразило ее больше всего.

Женщина кивнула, и Доркион снова ощутила ее внимательный, настойчивый взгляд сквозь покрывало.

Доркион напряженно размышляла. Отец обещал вернуться и забрать ее с собой в Афины. Но взял ли бы он и Филомелу с ребенком? Может статься, что нет, а значит, и Доркион пришлось бы остаться на Икарии: ведь она не бросила бы тетушку и ее дитя ни за что на свете! Значит, если ей в самом деле предначертано уехать в дальние края, то любовь и жалость к Филомеле могли бы помешать исполнению этого предначертания. И тогда выходит, что и вправду Филомела была кем-то сметена с пути Доркион, чтобы расчистить его…

От этой мысли стало жутко. Доркион не хотела таких жертв! Она готова была отдать все на свете, чтобы ей не выпадало такого жестокого жребия, однако всем известно, что бороться с волей богов бессмысленно, да и невозможно. С нею необходимо смиряться и следовать своей стезей покорно, ибо иначе твой жребий будет влачить тебя по жизни, как буколой тащит упрямую буйволицу, да еще и нахлестывает ее.

Значит, следует смириться со смертью Филомелы. Нет, Доркион никогда не перестанет оплакивать ее, но нужно думать и о себе, нужно смотреть в будущее и с надеждой ждать отца. Рано или поздно он приедет, увезет Доркион, она увидит Афины и Коринф, где поклоняются Афродите…

Имя богини уже не вызывало той ненависти, которую Доркион чувствовала несколько мгновений назад. Что уже случилось, то уже случилось! Даже боги следуют воле рока, жребию, назначенному Лахезис, даже Зевс подчиняется судьбе, хоть он и зовется Мойрагетом — водителем и отцом мойр! Где уж какой-то девчонке тягаться со своей участью!

Доркион покорно вздохнула — и впервые с тех пор, как узнала о смерти Филомелы, ощутила, что путы ожесточения, стянувшие ее душу и сердце, ослабели. Она поднялась, подошла к источнику и смыла его водой жесткую корку соли, которая покрыла ее лицо от пролитых слез.

Перевела дыхание и обернулась к женщине, чтобы поблагодарить ее. Но никого не было рядом.

Доркион решила, что незнакомка ушла в селение, побежала туда, но и там никто не видел ее и не слышал о ней.

— Где ты встретила эту госпожу? — спросила одна древняя старуха, которая всегда была добра к девочке.

— Около источника Афродиты, — ответила Доркион.

Старуха прищурилась:

— В прежние времена богиня иногда являлась людям около своего источника. Но я давненько не слышала об этом…

Доркион опустила глаза, чтобы скрыть восторг, который, наверное, показался бы людям смешным. Чтобы ей, заброшенной сироте, явилась Афродита?! Конечно, такого не могло случиться. Но даже сама мысль об этом была отрадной!

А время то еле тащилось, словно ленивая буйволица, то мчалось вперед, будто глупая коза. Доркион росла и взрослела. Жизнь ее складывалась не совсем так, как виделось ей в ее безотрадных размышлениях. Она не жила скудными подачками натужного милосердия: община определила девушку зарабатывать свой хлеб, помогая пастухам. Одним из них был Агазон — отец Орестеса, старинного приятеля, а вернее, неприятеля Доркион. Имя Агазона не зря значило — хороший: он и вправду был очень добр к девушке и, когда мог, защищал ее от этого драчливого забияки — своего сына.

— Не иначе, тебя в самом деле породили ореады — владычицы гор! — однажды в сердцах крикнула Доркион, потирая синяк, который ей поставил Орестес. — У тебя кулаки бьют крепче, чем камни, которые срываются со склонов!

— Нет, моего сына породила моя жена и его мать! — так и закатился смехом Агазон. — Однако родился Орестес здесь, в горах, потому мы его так и называли. Кулаки у него, может, крепкие и сильные, однако разумом он явно не силен.

— Это еще почему?! — Орестес так изумился, что даже не обиделся на отца.

— Потому что глазами-то смотреть умеешь, а видеть ими не научился, — загадочно ответил Агазон.

— И на что это я смотрю, не видя? — насторожился Орестес.

Агазон ничего не ответил, только лукаво повел взглядом в сторону Доркион.

— На эту маленькую косулю? — пренебрежительно хмыкнул Орестес. — А чего на нее смотреть? И что я могу в ней разглядеть?

— Очень много, — усмехнулся Агазон. — И сзади, и спереди. Еще будешь бегать за этой красавицей! И тогда спохватишься, что напрасно время терял!

— Она?! Красавица?! — Орестес недоверчиво захохотал. — Да уродливей ее только горгона!

Он замахнулся на Доркион, но та проворно отскочила и бросилась наутек. Помчалась сквозь заросли маквиса — только ее и видели!

Маквис — так называются высокие густые кустарники: земляничное дерево, мирт, ладанник, вереск, фисташка, маслина, розмарин, можжевельник… Просто так меж ними не продерешься: оставишь на колючках и острых ветках не только клочки одежды, но и клочья кожи, выберешься с ног до головы в крови, но Доркион знала тут каждую тропку и помнила, где пригнуться, где проползти на корточках, где перескочить путаницу ветвей, как продраться сквозь плющ, который, словно неразборчивый любовник, норовил заключить в свои объятия каждое дерево и куст… Не зря ее назвали маленькой косулей — она была быстра и проворна, словно самая настоящая дикая козочка. А потому и сейчас она легко пролетела сквозь маквис и выскочила на каменистую прибрежную гряду. Внизу, на песке, краснели цветущие кусты тамариска, но камни, на которых стояла Доркион, громоздились выше его, и тамариск не загораживал ей моря.

Где-то здесь, может быть, на этом самом берегу, некогда погребли дерзкого Икара. Этот юноша и его отец Дедал, строитель знаменитого Лабиринта, бежали с Крита от царя Миноса, грозившего им смертью… Вернее, не бежали, а улетели на крыльях, которые сделал из перьев, скрепленных воском, искусник Дедал. Однако Икар хотел подняться как можно выше и взлетел к самому солнцу! Но бог Гелиос жарко дохнул — воск растаял, крылья исчезли… Икар упал в морские волны. С тех пор море стало называться Икарийским, а остров, на котором великий Геракл похоронил летающего юношу, назвали Икарией.

Море величаво катило свои волны от самого горизонта, но было пустынным. Ни одного паруса…

Сколько уж раз напрасно ждала на скалах Доркион, и сколько раз еще ей придется прибегать сюда и всматриваться в пустынный, пронизанный соленым ветром горизонт? Когда, ну когда же появится вдали отцовская пентеконтера?..

Время идет, Доркион растет… Наверное, она и впрямь хорошеет, если все чаще ловит на себе горячие взоры мужчин. Да, Агазон не просто так назвал ее красавицей! У него острый глаз… неужто он присмотрел сироту себе в невестки? А что? Доркион недавно исполнилось пятнадцать, а Орестесу — шестнадцать. Конечно, он только вошел в возраст эфеба, но простые люди на маленьких островах взрослеют рано, им не до тех правил, по которым живут в городах! Шестнадцать лет — самое время жениться. Наверное, Агазон думает, что бедная сиротка Доркион с восторгом войдет в семью эполоя, который всегда был добр к ней. Агазон добр, это правда, но Орестес… Что это за муж, который беспрестанно колотит жену?! А может быть, он тоже подобреет?

Доркион мечтательно улыбнулась, глядя в густую синеву морских волн. У Орестеса такие же глаза! Все жители Икарии светловолосы и светлоглазы, но у нее, Доркион, глаза серые, словно волны в ненастную погоду, а из глаз Орестеса так и льется радостное, пронизанное солнцем, синее сияние. Волосы его — ну чистое руно, которое некогда привез Язон из Колхиды! Пепельноволосая Доркион втихомолку завидовала этим мягким золотым кудрям и жалела, что Орестес так редко дает себе труд вымыть голову. А она чуть не каждый теплый, погожий вечер купалась в ручье — в одной тайной заводи, которую мало кто знал.

Это было такое наслажденье — сбросить изношенный хитон и вбежать в прохладную воду, мягкую, словно та прозрачная киосская ткань, о которой отец рассказывал Филомеле в свой прошлый приезд! Он говорил, что флейтистки и танцовщицы в Афинах носят одежды из ткани, которая почти незаметна глазам: не сразу поймешь, одеты они или наги. Вот так же — одетой и в то же время нагой — чувствовала себя и Доркион, когда вода омывала ее тело. Она ощущала себя в воде счастливой и свободной. Чтобы продлить это восхитительное ощущение, она погружалась на дно и сидела там (с каждым разом все дольше и дольше) до тех пор, пока грудь не начинала разрываться от недостатка воздуха. Тогда она выныривала, глубоко вздыхала и опасливо озиралась: иногда казалось, будто чьи-то глаза следят за ней из зарослей. Доркион уже оставила в прошлом детские страхи: она никогда не встречала на маленькой Икарии ни одного из похотливых сатиров, которые любят подглядывать за девицами, а потом совращать их, и была уверена, что ей лишь чудится чей-то взгляд. Но сейчас она вдруг подумала: а что, если за ней подсматривал Орестес?..

Еще утром такая мысль возмутила бы ее, но сейчас, после того, как Агазон назвал ее красавицей и посоветовал сыну приглядеться к ней внимательней, Доркион мечтательно и томно улыбнулась. На миг вспомнилось, как однажды лунной ночью, еще когда на Икарии был отец, Доркион вдруг услышала протяжные стоны. Она подняла голову со своей постели и увидела нагие тела отца и Филомелы, сплетенные в жарком объятии и ритмично вздрагивающие…

Это то, что делают мужчины с женщинами на ложе, то, на что вдохновляет их необоримый Эрос. Доркион представила губы Орестеса на своих губах, его грудь, прижавшуюся к ее груди, и его чресла, влившиеся в ее чресла. И тихо ахнула от мучительной истомы, которая вдруг охватила тело.

И тут же нахмурилась и взмахнула руками, словно отгоняя наваждение: нет, нет!

Эрос погубил Филомелу… Погубил потому, что она стояла на пути Доркион. «Что предназначено, то и сбудется, а все, что может помешать исполнению жребия, будет сметено с пути человека, даже если он обольется слезами и проклянет неумолимых богов», — сказала женщина, которая некогда встретилась Доркион у источника Афродиты. Может быть, это и впрямь была сама Афродита?.. Так или иначе, к ее словам следует прислушаться. Разве Доркион хочет, чтобы неумолимый жребий, данный ей судьбовершительницей Лахезис, погубил и Орестеса? Нет… Они не суждены друг другу, как бы этого ни хотелось Агазону и какие бы сладостные грезы ни захватили вдруг Доркион в свой мимолетный плен.

Улыбка сошла с ее лица, а на глаза набежали слезы. Доркион сердито тряхнула головой и вновь уставилась в морскую даль, уверяя себя, что это, конечно, ветер режет глаза, что она вовсе не плачет, горюя о прошлом, жалея настоящее и тоскуя о будущем.

И в этот миг некая темная точка показалась на горизонте!

У Доркион дрогнуло сердце от волнения, и она принялась карабкаться на скалу, еще более высокую, чем та, на которой стояла.

И вот она уже балансирует на крутом выступе, страстно всматриваясь в даль.

Не обмануло ли ее зрение? Не померещилось ли ей то, чего на самом деле нет, но о чем она так давно мечтает?

Ах, нет… Видение быстро приближалось, и вскоре стало ясно, что это не призрак, возникший в причудливых туманных струях: к берегу шел корабль.

Это галера! Пентеконтера!

Это возвращался Леодор.

Доркион в тревоге стиснула руки:

— О Афродита, смилуйся надо мной!

И послышалось, будто из минувшего долетел до нее милый голос незнакомки, явившейся когда-то у источника: «Еще больше тебе понравится Коринф, ведь там воздвигнут великолепный храм Афродиты, в котором ты будешь служить!»

И, несмотря на волнение и тревогу, Доркион затрепетала в блаженном и нетерпеливом ожидании будущего.

Пентеконтера между тем приближалась.

Доркион всматривалась в корабль так напряженно, что слезились глаза. Вот она уже могла различить фигуры гребцов, которые ритмично сгибались и разгибались, взрезая веслами морскую гладь и гоня галеру вперед. Где-то среди них отец! А может быть, за эти годы он получил повышение в чине и теперь стал надсмотрщиком за гребцами — келевстом? Келевст руководит теми, кто сидит на веслах, с помощью искусного флейтиста, который своей игрой задает ритм гребли… А что, если Леодор теперь кибернет — рулевой? Может быть, это отец стоит на высоком мостике и направляет галеру в Икарию?!

Мечты, мечты кружили голову Доркион…

Гребцы подняли весла и укрепили их в стойках. С бортов полетели якоря, а потом спустили лодку. Так всегда бывало — суда не могли подойти вплотную к берегу.

Надо поспешить в селение, ведь отец первым делом будет искать ее дома!

Доркион сползла с высокого откоса, выскочила на тропинку — и с разбегу налетела на какого-то человека.

Орестес?! Что он тут делает?!

Но юноша опередил ее с вопросом.

— Что ты тут делаешь? — хмуро буркнул он. — Отец послал меня искать тебя.

— Дай пройти, я спешу! — воскликнула Доркион, пытаясь проскочить мимо него по узкой тропке, но Орестес успел схватить ее за руку:

— Куда спешишь? Зачем?

— Ты что, ослеп? — изумилась Доркион. — Взгляни на море — там корабль! Это мой отец приплыл за мной, как обещал много лет назад. Отпусти же меня!

— Приплыл за тобой? — повторил Орестес, не выпуская ее руки. — Значит, он увезет тебя?

— Да, увезет! — счастливо расхохоталась Доркион. — Я увижу Афины, но гораздо больше мне понравится Коринф, где я буду служить в храме Афродиты. Это предначертано, поэтому не стой на моем пути, а то пожалеешь!

Она всего лишь хотела предостеречь Орестеса, но забыла, какой он гордец и забияка. Его ясные синие глаза грозно потемнели:

— Ты мне угрожаешь, маленькая глупая косуля? Нет, ты не косуля, ты просто дурная коза! Будешь служить в храме Афродиты?! Ты что, не знаешь, что это такое?

— Конечно, знаю! — вызывающе ответила Доркион. — Я буду возжигать курильницы, отпускать на волю белых голубей и приносить цветы на алтарь богини. Помнишь, к нашим источникам приезжал лечиться жрец из храма Аполлона, что в Марсалии? Он ночевал в нашем селении. Разве ты не слышал его рассказов о храмовых службах?

— Слышал, конечно, — кивнул Орестес. — Но я также слышал о том, что он рассказывал о службах в других храмах. Этот жрец много повидал разных городов, бывал он и в Коринфе. Знаешь, что такое — служить в тамошнем храме Афродиты? Это означает, что ты должна будешь отдаваться всем, кто пожелает. Странник или местный житель, молодой или старый, красавец или больной проказой — любой может пожелать тебя, и ты никому не должна отказать под страхом проклятия богини! Тебя будут покупать за деньги, как вещь!

Орестес пристально уставился на Доркион, надеясь, что она испугается, однако девушка только плечами пожала:

— Ну, ты прекрасно знаешь, что больные проказой просто так по улицам не шляются и в храмы их не пускают. А отдаваться любому мужчине… Разве не это ждет меня и здесь? Разве не так живут общинные дочери в наших селениях? Они становятся женами для каждого. Ко мне может подойти кто угодно и потребовать моего тела. Я удивляюсь, что этого до сих пор не произошло. Наверное, меня еще считают слишком маленькой. Или я некрасива…

— Никто не подходит к тебе потому, что мой отец выбрал тебя для меня! — воскликнул Орестес. — Он понемногу выплачивает долг общине. Да-да, я подслушал разговор старосты и отца. С тех пор староста запретил нашим мужчинам даже думать о тебе! И как только отец все уплатит, ты станешь моей женой.

— Значит, твой отец просто покупает меня у общины? — с презрением спросила Доркион. — Как вещь? Твоя мать больна, и вам в хозяйстве понадобилась хорошая работница? Но гораздо проще было бы меня попросить помочь, а не брать в жены и не тратить деньги!

Орестес был так поражен этими словами, что отпустил ее руку, и Доркион мигом бросилась бежать.

— Погоди! — послышался сзади полный отчаяния голос. — Погоди! Да, мать больна, но это не потому… Это не из-за того, что нам нужна работница! Я хочу, чтобы ты стала моей женой! Я этого хочу больше всего на свете! Я люблю тебя!

Доркион даже споткнулась от изумления и приостановилась:

— Не ври! Ты бьешь меня! Ты назвал меня уродиной!

— Я нарочно! — закричал Орестес. — Клянусь всеми богами Олимпа! Я делал это нарочно! Мужчины говорят, что женщина может превратить в тряпку того, кто откроет ей сердце! Я боялся твоей власти надо мной, притворялся, что злюсь на тебя, но отец все понял, именно поэтому он хочет выкупить тебя, хотя в округе есть невесты с хорошим приданым! Остановись, Доркион! Не уезжай! Не покидай меня! Умоляю: пойдем к источнику Афродиты! Прямо сейчас! Ты станешь моей женой, и тогда никто не сможет забрать тебя у меня!

Орестес был уже близко. Вот-вот он нагонит Доркион и схватит в объятия! И тогда…

Сердце Доркион так и подпрыгнуло от счастья. Орестес… его глаза и золотое руно волос, его губы!.. Но тут же слова: «Все, что может помешать исполнению жребия, будет сметено с пути!» — вновь всплыли в ее памяти.

Нет, Орестес не для нее. И надо с этим смириться!

— Пусть твой отец поищет для тебя невесту с хорошим приданым! — крикнула она и захохотала, чтобы оскорбить Орестеса, чтобы он обиделся и ушел прочь. Однако он не остановился и почти поймал ее, но, на счастье Доркион, они уже были в селении.

Все жители собрались на берегу, около небольшой лодки. Тут же стояли двое хмурых людей весьма странного вида. Они были бриты наголо и загорели до черноты. У одного, постарше, — горбатый тяжелый нос, толстые, будто вывернутые, обветренные губы и прищуренные, цепкие черные глаза. У другого, тоже темноглазого, свирепого, хоть совсем еще молодого, лицо крест-накрест рассечено шрамами. На незнакомцах были надеты короткие кожаные безрукавки и шаровары, какие, по слухам, носят сарацины, только шаровары эти были короткие, до колен. Шеи, уши, запястья эти люди щедро увешали украшениями из ракушек и кораллов, но среди них можно было различить и блеск золота. За широкими поясами заткнуты большие кривые ножи.

Доркион замедлила бег и встревоженно огляделась. Эти люди, конечно, мореходы, но они не похожи на эллинов. И отца что-то не видно… О боги, неужели это не его галера? Неужели он забыл о своем обещании и все в жизни Доркион случится так, как того хочет Орестес?! А встреча у источника Афродиты и пророчества незнакомки — не более чем досужая болтовня?!

Орестес немедленно нагнал приостановившуюся Доркион и схватил за руку.

Но она вырвалась и подбежала к незнакомцам, вопрошая:

— Вы знаете Леодора с Икарии? Это мой отец!

При этих словах хмурые лица мигом прояснились, и даже страшные шрамы молодого морехода показались не такими уродливыми.

— Ну вот! — воскликнул первый, который был постарше. — Вот и она! А эти люди клянутся, что здесь нет и не было никакой Лаис!

Доркион кивнула:

— Здесь никто не знает, что отец назвал меня этим именем. Однако где же он? И кто вы такие?

— Это слово — лаис — твой отец услышал от меня, — сказал старший мореход. — Мы с ним когда-то бежали из плена, не раз спасали друг другу жизнь, стали друзьями.

— Значит, это о тебе говорил отец, ты тот самый са…

Доркион осеклась. Если она назовет этого человека сарацином, неизвестно, как воспримут это люди. Еще набросятся на него, растерзают!

А впрочем, эти двое сами кого угодно растерзают. Односельчане Доркион безоружны, а у мореходов вон какие ножи!

— Да, я тот самый, — ухмыльнулся сарацин, который, кажется, смекнул, почему девочка запнулась, и подмигнул: — Меня зовут Кутайба.

— Имя какое-то дикое, — пробурчал Орестес неприязненно, однако Кутайба не удостоил его даже взглядом и обращался только к Доркион:

— А приятеля моего зовут Терон.

«Терон — значит охотник, — боязливо подумала девушка. — Где ж он получил эти шрамы, на какой охоте? Наверное, когти у дичи оказались длинней, чем его нож!»

— Пошли, малышка, — продолжал Кутайба. — Твой отец ждет тебя на галере.

— Почему же он сам не явился за мной? — встревожилась Доркион.

— Ну, это… — замялся Кутайба, — у него много дел на галере. Вот и прислал нас тебя забрать.

— А больше отец ни о ком не спрашивал? — спросила Доркион, надеясь, что сейчас прозвучит имя Филомелы, но Кутайба только плечами пожал:

— Да нет, а о ком еще он должен спрашивать?

Доркион только вздохнула:

— Да так… Ну что ж, тогда я готова. Нет, подождите чуть-чуть, самую капельку, — я сбегаю домой и кое-что заберу с собой.

— Бабы не могут без того, чтобы не взвалить на мужчину свое барахло! — буркнул Кутайба, но тут же благосклонно махнул рукой: — Беги, да поскорей! Туда и обратно! Только смотри, много узлов не волоки, а то лодка перевернется!

Стоявшие вокруг сельчане, которые таращились на Кутайбу и Терона с таким восторгом, словно их навестили самолично вещий морской старец Нерей и владыка морей Посейдон, расхохотались: они-то знали, что у Доркион лишнего хитона не найдется, о каких узлах может идти речь?!

Ей тоже стало смешно. А впрочем, даже если бы у нее были сундуки, которые ломились от вещей, она бы все равно ничего не взяла с собой. Тот волшебный ветер судьбоносных перемен, который внезапно взвился вокруг Доркион, взвихривая волосы и кружа голову, должен был унести ее из безотрадного прошлого легкой, невесомой, ничем не обремененной — кроме самой малой малости.

Доркион вбежала в хижину, мгновение постояла, давая глазам привыкнуть к полутьме (в домишке не было окон), а потом кинулась к дальней стене. Под этой стеной в земляном полу была вырыта ямка, а в ней стояла крошечная корзинка, давным-давно сплетенная Филомелой. Здесь Доркион держала свои сокровища: витую розовую раковину, в которой вкрадчиво и бессонно шумело море; большую жемчужину — правда, приплюснутую, кособокую, а потому не имеющую никакой ценности, хоть она и была удивительного золотистого оттенка; обломок древесного корня, напоминающий единорога, — и глиняную птичку, которую Филомела слепила и обожгла на огне, чтобы не растрескалась. Птичка была не простая: в клюве у нее проделали дырочку, а в голову уже после обжига вставили обмазанную глиной камышинку. Дунешь в камышинку — раздастся свист. Доркион раньше часто играла с этой птичкой-свистулькой, но после смерти Филомелы ни разу не поднесла к губам, только пыль с нее смахивала да побыстрей укладывала на место. Но сейчас она поцеловала птичку, виновато вздохнула, мысленно простившись с прошлым, и подняла корзинку, чтобы взять с собой, как вдруг на пороге показалась чья-то тень.

Орестес!

— Зачем пришел? — сердито спросила Доркион. — Пропусти! Меня ждут!

А он как бы даже и не собирался тронуться с места. Набычился, тяжело дыша… Доркион не видела его лица, но не сомневалась, что выражение его самое злобное.

— Орестес! Мне было приятно слышать все, что ты говорил, но… это другая жизнь, она не для меня! Пойми, я с самого раннего детства знала, что отец когда-нибудь увезет меня отсюда, что мой жребий — иной, чем тот, который ты мне предлагаешь! Коринф — мечта моей жизни, моя судьба. А ты найдешь и полюбишь другую девушку, ведь каждая будет счастлива, если ты назовешь ее своей!

— Мне не нужна каждая! — крикнул Орестес, врываясь в хижину. — Мне нужна только ты! Это тебя я хочу назвать своей! И назову!

Он так сильно толкнул Доркион, что она повалилась навзничь. И в следующее мгновение Орестес вскочил на нее верхом и стиснул коленями бедра:

— Ты будешь моей! Сейчас я развяжу твой девичий пояс, возьму твою невинность — и тогда никто не сможет увезти тебя от меня!

— Когда об этом узнает мой отец, он явится и убьет тебя! — в отчаянии закричала Доркион, но Орестес будто и не слышал: задрал ее хитон и зачарованно уставился на обнаженные бедра. На лице его было незнакомое, странное выражение: мучительное и жадное.

— О моя любимая… — простонал он, медленно скользя рукой по ее животу, и как ни была возмущена и испугана Доркион, сердце ее затрепетало в ответ на трепет его голоса, а тайные глубины тела отозвались на эту неумелую ласку.

Она слабо застонала от наслаждения и невольно приподнялась, желая как можно ближе прильнуть к юноше, но в тот же миг разум вернулся к ней, а вместе с разумом страх: Орестесу нет места в ее жизни, он будет сметен с ее пути, она может его погубить!

И Доркион снова закричала, плача и от злости на него, обезумевшего, и от горя близкой разлуки:

— Отпусти меня! О боги Олимпа, да помогите же мне!

Похоже, ее крик достиг слуха небожителей, ибо неведомая сила вдруг вздернула Орестеса вверх, так что он на мгновение повис над Доркион, а потом был отброшен вон из хижины.

Она испуганно приподнялась — и поняла, что небожители в ее освобождении не участвовали, а если даже и участвовали, то действовали руками Терона, который расправился с Орестесом легко, как с цыпленком, а теперь равнодушно смотрел, как Доркион возится на полу, поправляя задравшийся хитон, поднимается, собирает рассыпанные игрушки и, прижав к себе корзиночку, вытирает свободной рукой слезы.

Орестес лежал недвижимо, словно лишился сознания от удара о землю. А может быть, он убился насмерть?!

— Это что еще такое? — раздался удивленный голос Кутайбы, и Доркион, выглянув, обнаружила, что поблизости собрались все односельчане. Видимо, они пришли сюда вслед за мореходами, которым надоело ждать Доркион, но теперь, при виде беспощадности, с которой Терон расправился с юношей, прежнее восторженное выражение на их лицах сменилось страхом и злостью.

— Что ты с ним сделал? — вскричал Агазон, помогая подняться сыну и одергивая его одежду, и Доркион не без облегчения увидела, что Орестес жив, только сильно ушибся, а теперь пришел в себя. И тут же она подосадовала на то, что Орестес очнулся, потому что он снова бросился с кулаками на Терона.

Сумасшедший! В драке с мореходом он обречен!

Впрочем, Терон и не собирался драться: только выставил руку — и юноша, ударившись о нее, как волна ударяется о скалу, снова свалился на песок.

— Да что же это такое? — снова закричал Агазон. — Эта девушка — невеста Орестеса! За что ты бьешь моего сына?! Если бы кто-то пришел и отнимал у тебя твою невесту, что бы ты с ним сделал?!

Терон только плечами пожал и ухмыльнулся, но всем стало ясно, что такой наглец не успел бы и моргнуть, а дух его обидчика уже стремительно летел бы по направлению к царству мертвых.

— Невеста? — Кутайба вопросительно посмотрел на старосту общины, и тот кивнул:

— Агазон почти выкупил девчонку у общины, она уже почти принадлежит ему и его сыну…

— Хм, — задумчиво сказал Кутайба. — Почти, значит… ну что же! А теперь признавайся, малышка Лаис: ты тоже помираешь от любви к этому хорошенькому мальчишке с такими чудненькими «юношескими частями»? — И он нарисовал две округлости у себя за спиной.

Мужчины, собравшиеся на берегу, как ни были возмущены, все же не удержались от хохота: «юношескими частями» называли выпуклый задок.

— Ну так что, Лаис? Отвечай: ты влюблена и хочешь выйти за него? — повторил Кутайба настойчиво. — Если это так, мы сию минуту отчалим, вернемся на галеру и передадим Леодору, что он больше тебя не увидит.

Доркион на миг зажмурилась.

Она должна сделать выбор! Сейчас и навсегда!

— Я ни в кого не влюблена, — решительно сказала она. — Мою участь здесь решили без меня. Я хочу увидеть отца! Я поеду с вами!

— Да кто бы спрашивал эту девчонку?! — заорал Агазон, и Доркион даже удивилась: привычную мягкость и доброжелательность с него как рукой сняло. — Она принадлежит общине! Люди! Эти разбойники хотят нас ограбить!

Эти слова словно бы искру бросили в сухую траву. На лицах рыбаков и пастухов появилось угрожающее выражение, и вот уже кое-кто потянул колья из вешал для сетей, а иные кинулись в дома и выбежали оттуда с ножами или припрятанными до поры мечами.

Кутайба и Терон переглянулись. Терон положил руку на свой кривой нож, однако Кутайба покачал головой и мягко сказал:

— Ну-ну, люди! Что это вы всполошились? Мы совсем не хотим причинять вам вред или наносить ущерб! Но согласитесь: девчонка еще не замужем, выкуп не выплачен… Значит, она пока что принадлежит своему отцу, а не общине! Именно отец должен решать ее судьбу и платить долги. Давайте поступим так: Лаис и этот, как его… Орестес поедут с нами. Пусть Леодор посмотрит на него и сам решит, отдать ли дочку ему в жены. Если согласится — мы привезем их вдвоем обратно, да еще, само собой, отец даст девчонке приданое. Если скажет «нет» — мы привезем только мальчишку и те деньги, которые этот почтенный человек, — Кутайба слегка поклонился Агазону, — выплатил общине. Разумеется, Леодор отдаст тебе долг! Назови только сумму.

Доркион заметила, как старейшина и Агазон мгновенно переглянулись, а потом Агазон важно сказал:

— Я заплатил… шестьдесят мин.

— Нет! — жадно перебил староста. — Он заплатил целый талант!

— Да-да, — закивал Агазон. — Я ошибся. Конечно, целый талант!

Кутайба перевел взгляд с одного на другого, и Доркион показалось, что на лице его мелькнула усмешка, но тотчас же он промолвил со всей серьезностью:

— Ну что ж, это немалые деньги, однако у Леодора они есть, и вы получите выкуп, если Леодор воспротивится браку. А теперь нам пора отправляться. Море волнуется, надо спешить. Это и есть те узлы, которые ты хотела взять? — усмехнулся он, глядя на корзиночку с игрушками Доркион. — Ну, они нам не слишком-то помешают! В путь!

Кутайба подхватил Доркион на руки и внес ее в лодку, где уже сидел на веслах Терон.

— Ну что, красавчик? — насмешливо крикнул сарацин Орестесу. — Неужели раздумал жениться?

Орестес вбежал в воду по колени и уцепился за борт лодки, как вдруг Агазон и староста, переглянувшись, бросились к нему и начали что-то нашептывать, показывая то на Доркион, то на корабль.

Однако юноша с возмущением оттолкнул их:

— Мне не нужны деньги! Мне нужна она!

Вскочив в лодку, он сел рядом с Доркион и схватил ее за руку, неприветливо глядя на мореходов.

— Похоже, твой будущий тесть не прочь был бы продать тебя, малышка Лаис? — расхохотался Кутайба. — Ставлю всю нашу галеру против лепты [5], что он уговаривал сынка отдать тебя Леодору, а взамен привезти выкуп! Не правда ли, красавчик?

— Ну да, он меня уговаривал, — краснея, кивнул Орестес, — но я не расстанусь с ней ни за какие деньги, клянусь богами!

— Эх-эх, — не без грусти вздохнул Кутайба, — имей в виду, малыш, боги не любят, когда их вот так вспоминают, будто каких-нибудь самых незначительных людишек!

Он сел рядом с Тероном, взялся за второе весло, и лодка, преодолевая силу прибрежных волн, взлетела на гребень.

— Не забудь сказать Леодору, что я заплатил за девчонку шестьдесят мин! — донесся с берега голос Агазона.

А вслед, эхом, — крик старосты:

— Нет, талант! Леодор должен нам целый талант!

Терон и Кутайба, хохоча, налегли на весла — и лодка полетела к галере.

Доркион оглянулась.

Берег отдалялся так быстро, что она не успела даже взгрустнуть, что прощается с Икарией, где прошла вся ее жизнь, где осталась печальная расщелина — могила Фтеро и Филомелы, — и источник Афродиты, и тропы, проложенные дикими козами среди маквиса, и хижина, в которой она когда-то появилась на свет, и скалы, с высоты которых она столько дней и лет всматривалась в морские дали…

Доркион знала, что не вернется на остров, что отец не отдаст ее Орестесу, да и она сама не намеревалась идти за него замуж. Орестесу придется вернуться одному!

Боги жестоко смеются над теми, кто слишком уверен в грядущем…

Доркион не сомневалась, что, как только она взберется по веревочной лестнице и ступит на палубу галеры, отец сразу заключит ее в объятия, однако Леодора поблизости не было видно.

— Где отец? — спросила с тревогой.

Кутайба кивнул:

— Пойдем. Вон он. Под навесом.

Доркион огляделась.

Они стояли на плоской, дочиста выскобленной палубе. Посредине возвышалась мачта с опущенным парусом. Вдоль бортов сидели гребцы, которые придерживали на весу весла и с откровенным любопытством рассматривали девушку. Какой-то довольно молодой толстяк с добродушным бритым лицом сидел поблизости и обмахивался большим веером из пальмовых листьев. В отличие от прочих мореходов, одетых в одни лишь хитоны или короткие, до колен, штаны, как Терон и Кутайба, этот носил темно-синий гиматий [6]с видневшимся из-под него хитоном, что сразу изобличало в нем горожанина.

На корме был построен некий помост, над которым натянули большой холст. Получилось что-то вроде шатра.

Доркион решила, что отец ждет ее там, и бросилась вперед, но, еще не добежав, споткнулась, едва не наступив на человека, который лежал у самого борта, в тени его, на овечьих шкурах. Они были там и сям запятнаны красным, и Доркион сразу поняла, что это кровь. Человек был ранен, бледен, словно овечья шерсть, его могучая грудь, перехваченная несколькими полосами окровавленного холста, вздымалась, и при каждом вздохе на повязке пузырилась пена.

О боги, о небожители, это был Леодор!

Серые затуманенные глаза смотрели на Доркион, бледные губы дрогнули:

— Лаис… ты пришла…

— Я же обещал, что привезу твою девочку, побратим, — сказал Кутайба. — И я это сделал. Смотри, какая она красавица!

— Красавица… — эхом отозвался раненый, и Доркион робко коснулась полуседых спутанных волос:

— Отец! Я так ждала тебя!

Леодор слабо кивнул, хотел что-то сказать, но кровавая пена теперь вспухла не только на его груди, но и на губах, и Доркион вскрикнула:

— Нет-нет, не говори ничего, побереги себя!

Леодор на миг прикрыл глаза, что означало согласие, а потом взглядом указал на ее пальцы и на свою бессильно откинутую руку.

Впрочем, Доркион и без этой безмолвной просьбы уже сидела рядом с ним, перебирала его пальцы и с нежностью всматривалась в бледное, с заострившимися чертами лицо.

— Его ранили финикийцы третьего дня, — угрюмо рассказывал Кутайба. — Хотели взять нас на абордаж по пути на Икарию. А у нас хороший груз, который надо привезти в Афины. Его хозяин обещал за благополучную доставку столько, что нам было за что драться… И мы дрались как звери, ты уж мне поверь! Любой наш мореход смог бы выстоять даже против обученного воина этого забияки Филиппа Македонского! — хвастливо бросил сарацин. — Однако пираты, знаешь, смерти тоже не боятся… Они уже почти взяли нас на абордаж, но тут твой отец перескочил на палубу их судна и одним ударом меча снес голову капитану. А финикийцы хоть и свирепы, и смелы, а все равно как слепые: им обязательно нужен поводырь, который будет стоять на мостике своего корабля, орать, браниться, подбадривать их молитвами да указывать, куда бежать, кого убивать и какой груз грабить. Сами они совершенно безмозглы, так что со смертью капитана мигом растерялись. Мы их быстренько всех перебили и пошвыряли в море. Однако Леодору не повезло. При капитане была девка… Она пряталась в шатре среди вороха ковров и подушек, а когда ее любовник погиб, выскочила — проворная и злая, как пантера! — с мечом, дважды рубанула Леодора поперек груди, а потом лезвием меча чиркнула себя по горлу, да и померла. Сбежала в Аид — знала, что за своего товарища мы шкуру с нее, сучки кровавой, заживо сдерем, если раньше не сдохнет, пока мы ее будем валять по палубе, и не поодиночке, а вдвоем или втроем! — Кутайба с досадой стукнул себя кулаком в ладонь. — А наша плоть здорово изголодалась… Теперь спускай семя в ладонь или знай терпи аж до Афин! Надоело!

— Зачем терпеть? — послышался насмешливый голос Терона. — У нас ведь есть красавчик-женишок. Разве ты не для этого заманил его на галеру?

Доркион недоумевающе взглянула на Терона и обнаружила, что он разглядывает стоявшего неподалеку Орестеса.

— О, да я совсем забыл про него! — радостно воскликнул Кутайба. — Ну что ж, поставим парус — и порадуем себя!

— Погодите, — растерянно сказала Доркион, не вполне понимая, о чем они говорят, однако насторожившись при словах о поставленном парусе. — Вы уже отправляетесь? Но ведь отец должен вернуть долг Агазону…

— Это сколько? — ухмыльнулся Кутайба. — Талант? Или шестьдесят мин? Ха! Эти несчастные дураки пытались нас надуть, но даже соврать не сумели толком! Ведь шестьдесят мин — это и есть талант!

И тотчас тон его стал серьезным:

— Не строй из себя дурочку, Лаис! Неужели ты не поняла, что я соглашался со всеми, потому что не хотел, чтобы твои односельчане начали потасовку? Конечно, мы бы пробились к лодке, но неизвестно, сколько этих глупцов осталось бы лежать на берегу бездыханными, а Леодор просил не окроплять кровью его родную землю… Эй, вы! — махнул Кутайба рукой нескольким мужчинам, сидящим около мачты. — Распускайте парус! Попутный ветер!

Те поспешно начали разматывать огромный свиток грязно-белого холста, прикрепляя его по обе стороны борта. Парус затрепетал и надулся: Нот и Эвр, боги южного и восточного ветров, вмиг наполнили его своим дыханием, уже готовые гнать судно к северо-западу, в Афины.

Галера дрогнула… Несколько мореходов с правого и левого бортов втянули со дна огромные камни, прочно опутанные канатами, — якоря. И тотчас взлетели, опустились и снова взлетели и опустились весла гребцов — галера понеслась по волнам!

Доркион испуганно оглянулась на отца, но тот лежал с закрытыми глазами и, казалось, дремал.

Она выпустила его руку и вскочила:

— Орестес! Спасайся! Прыгай за борт! Ты еще успеешь доплыть до берега!

— Или ты прыгаешь со мной, или я остаюсь здесь, — неуступчиво ответил Орестес, который обводил восторженными глазами корабль. — А вообще-то я совсем не хочу возвращаться! Вижу, что эти два хитреца обвели всех на берегу вокруг пальца и хотят увезти тебя в Афины. Ну что ж! Я отправлюсь с тобой в Афины.

— Так ты появился здесь из-за моей дочери? — слабым голосом спросил Леодор. — Тот самый противный Орестес, который когда-то колотил ее? — Он усмехнулся, с трудом шевельнув губами. — Я предсказывал, что она когда-нибудь расквитается с тобой — так и вышло. Но послушай меня и ее, Орестес: прыгай за борт и спасайся, пока не поздно, не то…

И тут же Леодор горестно сморщился, потому что к ним подошел Терон:

— Мне надо потолковать с этим юнцом!

Он ловко поймал Орестеса за руки, заломил их ему за спину и задрал хитон так высоко, что стали видны нагие чресла юноши:

— Хорошенький козленок, а?

Мореходы, свободные от вахты на веслах, радостно заорали.

Сильным тычком в спину Терон заставил Орестеса упасть на колени, а потом толкнул ногой в спину так, что юноша оказался стоящим на четвереньках.

Терон принялся развязывать свой пояс, и в это мгновение перепуганный Орестес попытался вскочить. Однако Терон новым пинком заставил его рухнуть ничком и наступил одной ногой ему на поясницу:

— Не дергайся, козленочек, не то я сломаю тебе хребет. Эй, друзья, подержите-ка нашего красавчика.

В ту же минуту Орестес оказался схваченным и прижатым к полу, однако один из тех, кто его держал, оттолкнул Терона, который уже начал спускать свои короткие штаны:

— Погоди, друг. Почему ты хочешь быть первым? Надо бросить жребий! Чтобы все было по справедливости.

— Спятил? — презрительно покосился на спорщика Терон. — Да ведь это мы с Кутайбой приволокли его сюда! Разумеется, мы будем первыми, как иначе? А после вы бросайте какой угодно жребий! Единственный, кому я готов уступить, это Кутайба. Эй! — обернулся он к сарацину. — Может быть, ты начнешь?

— Не люблю нехоженые тропы, — ухмыльнулся тот. — Начинай, храбрый Терон, а я потом.

— Кутайба! — отчаянно воскликнула Доркион. — Что вы хотите с ним сделать?!

— Сиди тихо и не мелькай тут своими хорошенькими ножками, Лаис, — отмахнулся сарацин. — Не то тебе придется их раздвинуть, на радость нашим удальцам, и не один раз.

— Думай, что говоришь, побратим, — чуть слышно сказал Леодор. — Никто не посмеет коснуться моей дочери! Да и парнишку не надо бы поганить. Он попал в ловушку из-за Лаис, а значит, из-за меня. Ты опозоришь меня в его глазах…

— Побратим, — серьезно произнес Кутайба, склоняясь над раненым, — ты знаешь, я обещал беречь твою дочь, как собственную жизнь. Но я ничего не обещал насчет этого мальчишки. Парни оголодали. Мы столько дней в плавании… Ты убедил их не сходить на берег и не трогать женщин в твоем родном селении — ладно! Но теперь дай им поразвлечься. Эка важность, что будет о тебе думать какой-то жалкий кусочек сладенькой плоти!

Леодор тяжело вздохнул, Доркион поняла, что ее отец смирился. Погасшими глазами он равнодушно наблюдал, как бился Орестес, пытаясь вырваться из рук мореходов, но это было бессмысленно: Терон снова наклонился над ним, готовый к насилию.

Доркион в ужасе стиснула руки: вот оно, сбывается пророчество незнакомки! Снова сбывается!..

Она хотела закричать, броситься на помощь Орестесу, но Леодор с неожиданной силой удержал ее, вцепившись в щиколотку.

— Ты погубишь себя! — прошипел он.

— Погоди, мореход! — послышался вдруг спокойный, мягкий голос, который, однако, легко перекрыл гвалт возбужденных мужчин.

Толстяк в синем гиматии, только что полулежавший в тени борта, обмахиваясь веером, неторопливо поднялся на ноги и, отбросив веер на палубу, воздел руку, призывая к тишине. Край гиматия соскользнул с его левого плеча, и стало видно большое родимое пятно. Поправив одежду и прикрыв пятно, толстяк заговорил с приветливой улыбкой:

— До Афин и их порта — Пирея — осталось всего ничего, о слуги Посейдона, покорители волн! Пара дней пути при попутном ветре! Можно немножко и потерпеть, а в самом крайнем случае вспомнить, что великие боги дали мужчинам руки не только для того, чтобы налегать на весла, верно?..

Он слегка приподнял гиматий, обнажив чресла, и сделал выразительный непристойный жест.

Моряки так и покатились со смеху! А толстяк продолжал:

— Там, в Пирее, в порту, к вашим услугам будут какие угодно девки и самые нежнозадые мальчишки. Но если вы беспокоитесь, что у вас недостанет денег заплатить за их ласки, то не стоит тревожиться: я увеличу долю каждого за перевозку моих грузов на двадцать драхм. А за шлюху вы заплатите пару-тройку оболов [7]. Так что я помогу вам разбогатеть. Только отдайте мне этого мальчишку!

— Стойте, друзья! — вскинул руку Кутайба. — Да подождите же вы! Тихо!.. Что это ты говоришь, Фаний? По двадцать драхм каждому из нас?! Неплохо, очень даже неплохо! Теленок стоит всего пять драхм, а хороший плащ — десять! Ты мастер швыряться деньгами, Фаний! И что, это будут настоящие совиные драхмы, не какие-нибудь там яблочные или розовые? [8]

— Даже не сомневайся, — приложил руку к сердцу Фаний. — Самые подлинные афинские драхмы. Пусть сожрут меня летающие акулы, если я изрек хоть одно слово лжи!

— Пожалуй, ты платишь за этого наложника слишком уж дорого! — удивился Кутайба. — Неужто Эрос пронзил твое сердце? Я-то думал, ты любитель женских прелестей. Вдобавок ты ведь не столь давно играл свадьбу!

— Мне не нужен любовник, — с достоинством проговорил Фаний. — Спасите меня, боги, от мужских ласк! И я в самом деле обожаю свою милую женушку. Но вот в чем беда: я бесплоден, а мы страстно хотим ребенка. Дети скрепляют брачный союз, это всем известно! А главное, ребенок — лучшее развлечение для женщин. Я не хочу, чтобы моя дорогая Алфия томилась и скучала в нашем прекрасном, осеняемом тремя серебристыми оливами доме близ Пирейских ворот, что между Пниксом и Мусейоном в Афинах. Поэтому я решил сделать все, чтобы она забеременела. Я бывал по своим торговым делам в Спарте и знаю, что там существует такой обычай: если супруг не может дать жене ребенка или если он собой нехорош, а желает иметь красивое потомство, он ищет самого приглядного раба и приводит его на ложе к своей жене. Потом он следит за их совокуплением столько ночей, сколько нужно, чтобы супруга его зачала. Убедившись, что жена понесла, он убивает раба, чтобы утешить тех демонов ревности, которые за это время его измучили. Ну а после этого с облегчением забывает о случившемся, вместе с женой радостно ожидая прибавления семейства, и потом любит ребенка как родного. В тех краях, говорю вам, такие вещи случаются довольно часто. И я решил перенять этот обычай.

— То есть ты выкупишь жизнь Орестеса, чтобы потом убить его?! — плача, закричала Доркион, но осеклась, услышав страдальческий шепот отца:

— Молчи! Заклинаю тебя всеми богами, молчи!..

Однако Фаний все же услышал ее и живо обернулся:

— А разве лучше, чтобы он погиб сейчас, раздавленный похотью этих неутомимых мужчин?! Вряд ли он останется жив после их ласк. Подобное вынесет лишь ко всему привычный потаскун — из тех, кто назначает за себя высокую цену на афинском Керамике или успешно соперничает с гетерами в Коринфе! Этот же юный, неопытный красавчик умрет в мучениях… А вот при мне он поживет еще месяц, а то и дольше, сколько будет необходимо, чтобы исполнить свое дело. Проживет он в довольстве и холе, при этом будет всласть обладать прекрасной, благородной женщиной, заронит семя в ее нежное лоно, а потом однажды легко умрет, не испытав ни мгновения боли. Это завидная участь, поверь мне. Конечно, мы можем спросить самого юношу… Как его там, Орестеса… Ну вот скажи, Орестес, чего ты хочешь: стоять тут, униженным, на карачках, испытывая весь ужас насилия, пока не изойдешь криками от боли и не испустишь дух, — или поехать со мной в Афины?

— Дай мне броситься в море и утонуть! — закричал Орестес.

— У тебя была бы такая возможность, — вздохнул Фаний, — если бы ты послушался этой девушки и ее отца. Но ты упустил время. Так что же выбираешь теперь?

— Говори скорей, проклятый мальчишка, — взрычал Терон, — мое терпение на исходе! — И он почти вплотную прижался обнаженными чреслами к Орестесу.

— Я пойду с Фанием! — забился, закричал Орестес. — Отпусти меня! Отпусти, проклятущий кинед! [9]

— За тебя дают слишком хорошую цену, не то я расквитался бы за это оскорбление! — проворчал Терон, пинком отправляя Орестеса к его новому хозяину.

Фаний помог юноше подняться и увел его вниз, в трюм.

Доркион провожала Орестеса испуганными глазами, но он даже не оглянулся: потащился вниз, повесив голову, понурив плечи, едва передвигая ноги от стыда и страха.

А Доркион тихо заплакала, прижав руки к сердцу и пытаясь задавить маленькую злобную змейку, которая там поселилась, взявшись неведомо откуда, и беспрестанно жалила ее так больно, что девушка едва сдерживала стон. Доркион еще не знала, что змейка эта звалась ревностью, но чувствовала, что ей было бы куда легче перенести разлуку с Орестесом, и даже его гибель в волнах, и даже жестокое насилие, которое готовы были над ним учинить изголодавшиеся мореходы, чем мысль о том, что он взойдет на ложе какой-то незнакомой женщины, чтобы обладать ею, как хотел обладать Доркион, и будет смотреть на эту женщину с тем же мучительным и жадным выражением, с каким смотрел на Доркион!

— Не плачь, дитя мое, — тихо сказал Леодор. Он пошарил рядом с собой, нашел большую мягкую лепешку, завернутую в чистый лоскут холста, небольшую деревянную выдолбленную флягу с водой и подал все это дочери. — Поешь!

Доркион ничего не ела с самого утра и сейчас ощутила такой голод, что готова была глотать эту черствую лепешку не жуя. Тесто оказалось пресным и невкусным, однако слезы щедро подсаливали его, и Доркион ела с жадностью.

— А ты? — всхлипнула она, отпив воды и спохватившись, что отец не взял ни кусочка.

— Доедай, я уже не чувствую голода, — слабо махнул он рукой. — Скажи, о чем ты так горько плачешь?

— Мне жаль Орестеса, ведь он пострадал из-за меня, — снова всхлипнула Доркион, слегка покривив душой. — И мне жаль тебя, потому что ты так тяжело ранен!

— О бедная моя, глупенькая девочка, — пробормотал Леодор. — Ты плачешь о мужчинах, которые сами сделали свой выбор… Но ты должна оплакивать себя, только себя!

— Почему? — непонимающе взглянула на него Доркион.

Леодор некоторое время лежал молча и неподвижно, потом заговорил:

— Во время своих странствий я встречал много разных людей. Среди них был один певец, который знал от слова до слова великого Гомера и часто пел нам о том, как Парис, любимец Афродиты, пленил сердце прекрасной Елены, как величавые корабли ахеян [10]стаями неслись под стены Илиона, как погиб благородный Гектор, а потом пал непобедимый Ахиллес, как Одиссеевой хитростью была взята Троя и от нее не осталось даже камня… Много строк, пропетых тем человеком, теснилось некогда в моей памяти, но сейчас забылись все они — остались только те слова, которые сказал Гектор своей жене Андромахе, отправляясь на смертельный поединок с Ахиллесом. Вот что он произнес:

— Зачем ты говоришь мне это, отец? — испуганно спросила Доркион.

— Затем, что не в добрый час связал я Кутайбу клятвой привезти тебя с Икарии! И только теперь это понял… Слишком я слаб, чтобы защитить тебя от этих скотов, и вся надежда теперь на побратима и на то, что покину я сей мир прежде, чем увижу твои мучения, — прошептал Леодор побелевшими губами, и глаза его были полны ужаса.

Доркион повернулась и увидела, что взгляд отца устремлен на Кутайбу и Терона, которые, стоя неподалеку, яростно спорили о чем-то.

Вдруг молодой мореход презрительно махнул рукой и направился к Леодору.

Доркион подползла ближе к отцу и прижалась к нему.

Терон остановился. Снизу его исчерченное шрамами лицо казалось еще более уродливым и страшным, и у Доркион вдруг мелькнула мысль: а каким он был раньше, этот совсем еще юный человек, — до того, как меч или нож врага оставил эти ужасные отметины на его лице? Был ли красивее и добрее? Может статься, уродство лица изуродовало и его душу?

— Леодор, ты знаешь, что мы исполнили твое желание, когда, в обход привычных путей, свернули на Икарию, чтобы забрать твою дочь. И вот она здесь. Но ты ведь также знаешь, что именно из-за этого захода на Икарию мы попались на глаза пиратам. Многие наши люди тогда погибли. Кое-кто ранен. Мы думаем, что наша преданность тебе должна быть вознаграждена!

— Ты забываешь, что я тоже был ранен в той схватке и что именно я сразил капитана пиратов! — запальчиво начал было Леодор, но тут же тон его смягчился, сделался заискивающим: — Хорошо, хорошо, ты, конечно, прав, Терон! Преданность и отвага требуют награды. Моя добыча в этом путешествии очень велика. Возьмите половину всего, что принадлежит мне. Нам с дочерью хватит того, что останется.

— Ты забываешь, Леодор, что ты сейчас не в силах нам противостоять, даже если мы захотим забрать у тебя не половину добычи, а всю, — хмуро сказал Терон. — Однако твое имущество нам не нужно. Благодаря щедрости Фания у нас и своего прибавилось! Но никакие деньги не утолят нашего голода. Мы не желаем ждать до Афин! Нам нужна женщина… сегодня, сейчас! Ты должен отдать нам свою дочь.

Леодор побагровел; казалось, возмущение придало ему силы. Он приподнялся на локтях, с ненавистью глядя на Терона, как вдруг лицо его поблекло, и побелевшими губами он смог только прошептать:

— Кутайба! Твоя клятва!

Потом он рухнул навзничь, содрогнулся… кровь хлынула у него изо рта, и Доркион поняла, что утратила отца, едва успев найти его.

Она была слишком потрясена, чтобы рыдать, просто сжалась в комочек у его тела, вся дрожа, и с надеждой уставилась на Кутайбу.

Тот подошел, склонился над Леодором и мягким движением ладони закрыл ему глаза. Твердые губы его дрогнули, он прошептал что-то на непонятном Доркион наречии — может быть, это был его родной язык, тот самый, на котором слово «лаис» значило «львица»…

Потом сарацин пошарил в своем широком поясе и вынул оттуда несколько медных монеток — в обол каждая. Осторожно положил две на бледные веки Леодора и сказал — уже по-эллински:

— Передай это перевозчику… Но не спеши, подожди еще немного!

Тяжело вздохнул — и обернулся к Терону, за спиной которого настороженно собрались моряки.

— Друзья, — молвил Кутайба, — вы знаете, что мы с Леодором не раз спасали друг друга от смерти, что мы побратались, и я дал ему слово беречь его дочь как собственную жизнь. Однако разве я берег свою жизнь в бою или в шторм? Да или нет?

— Нет, — отозвались мореходы угрюмо.

— Разве я не был готов в любую минуту пожертвовать ею ради вас? Так или нет?

— Так…

— Вот и сейчас я готов отдать ради вас свою жизнь! Сердце мое рвется на части: я не могу нарушить клятву, данную побратиму, — и не могу оскорбить вас, друзья. Поэтому прости, Доркион, — обернулся он к девушке. — Предоставляю тебя своей собственной судьбе. Если богам будет угодно, они защитят тебя.

Кутайба выхватил кинжал и приставил его к горлу:

— Терон и вы все, делайте с ней что хотите, но если вы убьете ее, наши с Леодором тени не дадут вам покоя, пока не утащат в самые страшные бездны Аида! Побратим, я иду за тобой!

С этими словами он чиркнул себя лезвием по горлу и повалился на палубу, заливаясь кровью.

Ладонь его разжалась, и две медные монетки выкатились из нее. Два обола… Кутайба заранее приготовил свою плату перевозчику!

Доркион закрыла ему глаза, подобрала монетки и положила их на еще теплые веки.

А потом села, обхватив руками колени, и, покорно склонив голову, стала ждать, когда свершится ее судьба.

Постоялый двор в Пирее — портовом городишке на берегу Эгейского моря, морских воротах Афин — всегда был переполнен. Постоялый двор назывался лесха. Раньше, только что построенная, лесха выглядела как обычный дом: внутри просторный общий зал, снаружи — очаг под навесом, — но со временем к ней лепились все новые и новые пристройки, в том числе загородки для купален, так что теперь она имела весьма причудливый вид, и народу здесь с каждым годом появлялось все больше. Частенько случалось, что в лесхе находили приют не только прибывшие в Пирей купцы или странники, но и местные жители, у которых вошло в привычку проводить здесь дружеские пирушки. На столичный манер их называли симпосиями, хотя, чего скрывать, это были самые обычные попойки в шумной компании. Такие пирейские «симпосии» стали весьма популярны в округе, и, хотя в Афинах они были публично презираемы и осуждаемы, все же находились афиняне, которые не ленились потратить несколько часов пути, отделявшие город от порта, ради веселого времяпрепровождения. В лесхе всегда можно было забыть про жену, детей и прочих домочадцев и вновь ощутить себя свободным человеком, можно было вволю поболтать, узнать самые свежие новости от мореходов и по дешевке выпить вина какого-нибудь нового сорта, которое потом в Афинах пойдет втридорога, да еще и не всегда его отыщешь, а вместо него тебе подадут какую-нибудь повторную выжимку, которая только для рабов годится!.

К слову сказать, рынок рабов был здесь также хорош — опытные торговцы нарочно караулили суда и закупали оптом сразу большую партию, а то и две, пленных иноземцев, чтобы в Афинах распродать их поодиночке и хорошо на этом нажиться. Пирейская лесха славилась также тем, что здесь можно было найти еще не истаскавшихся наложников и довольно свеженьких наложниц — кому что больше нравилось.

Одно — недавно построенное, с собственным водоемом, — крыло лесхи принадлежало некоему Элию из Эфеса, торговцу. У него всегда можно было купить знаменитые мелонские подушки, в которые тамошние мастерицы подкладывали шелуху от какого-то удивительного «сарацинского зерна» [12], уверяя, что это средство начисто избавляет от головных болей и сулит сладкий сон. Элий продавал прекрасные финикийские ковры и покрывала, хотя знатоки и уверяли, что называются они финикийскими потому лишь, что скуплены у пиратов, а на самом деле изготовлены тринакрийскими [13]и критскими мастерами. Торговал Элий и киосскими занавесями от мошкары, и мягкими тюфяками, набитыми морской травой, в которой не заводились блохи, и разными прочими постельными принадлежностями, необходимыми для сладостного сна. В число этих «постельных принадлежностей» входили хорошенькие мальчики и девочки, которых по сходной цене также можно было купить у Элия.

Разумеется, девственников и девственниц не отыскать было и здесь, однако Элий всегда призывал в свидетели богов, что товар побывал в одних, ну самое большее — в двух руках. Для особо недоверчивых Элий снабдил свое заведение несколькими отдельными клетушками, завешанными тростниковыми завесами. Сюда всегда стояла очередь из досужих посетителей лесхи. Прежде чем совершить покупку, ее разрешалось опробовать. Иные любители почесать блуд на дармовщинку часами пробовали да пробовали то один, то другой товар, задумчиво побрякивая кошелями: дескать, выбирают, выбирают, да никак не могут выбрать.

Элий, конечно, ворчал, но на первый раз никому не отказывал. Однако тем, кто никого не купил, впредь пробовать не позволял. Был, впрочем, один человек, который покупки совершал крайне редко, однако отказа у Элия не ведал. Более того! Торговец почти бесплатно отдавал этому человеку лучшие образцы своего живого товара в пользование — на несколько дней, даже на месяц, — стоило ему только пожелать! Элий относился к гостю с таким же нескрываемым восторгом, как и другие посетители пирейской лесхи, да, впрочем, и все прочие. Ведь это был знаменитый художник Апеллес, сын Пифия.

Однажды афинские живописцы спорили о том, чьи работы более правдоподобны, и вот на Акрополе, в Пропилеях — сооруженном из белого и фиолетового мрамора монументальном входе на Акрополь — устроили диковинное состязание, выставив на всеобщее обозрение огромные пинаки — картины, написанные восковыми красками на деревянных досках или терракотовых пластинах.

Яркий свет был вреден для восковых красок, а потому пинаки обычно держали в особой пинакотеке — в полутемном помещении, куда скупой свет проникал лишь через двери и два узких окна. Пинакотека размещалась в северном (левом) крыле Пропилей, более массивном, чем другие пристройки. Однако в тот день пинаки вынесли на солнце. Конечно, не все, а только те, на которых были изображены лошади.

Картины укрепили на некотором расстоянии друг от друга, а потом мимо них провели живых лошадей, копыта которых были обмотаны холстом, чтобы оберечь прекрасный мрамор Пропилей. Они равнодушно взирали на полотна, однако дружески ржали, проходя мимо лошади, изображенной Апеллесом.

Да, вот такой это был художник…

К яблокам с его картин тянулась рука, нарисованное вино, которое лилось из нарисованных кувшинов, пьянило одним своим изображением, ткани хотелось схватить и обернуть вокруг своего тела, в сандалии — обуться, в изображенных им мужчин влюблялись женщины, а нарисованных им женщин вожделели мужчины.

Слава Апеллеса гремела не только в Афинах, но и далеко за их пределами.

Вернее будет сказать, что слава пришла за ним в Афины из Македонии, где он был придворным художником царя Филиппа. В Македонию Апеллес отправился по совету своего учителя Памфила — македонца родом. Апеллес же родился в Эфесе, отчего поначалу был известен как Апеллес Эфесский, но затем, достигнув изрядной славы, он предпочел зваться одним только именем, заявляя, что Апеллес — один в Ойкумене [14], а может статься, и за ее пределами, и никаких уточнений не нужно.

В самом деле, его знали все — и все восхищались его полотнами и тихографией, то есть росписью стен [15], — даже те, кто слыхом не слыхивал об ионической и сиконской художественных манерах, в которых он работал, и не смог бы отличить одну от другой. Главное было в мягкости рисунка и нежности колорита творений Апеллеса, а также в том тщании, с каким он изображал самые мелкие детали лица и одежды богов или царей. Благодаря этому они становились похожими на самых обыкновенных людей, и, глядя на них, можно было убедиться: боги воистину сотворили людей по образу своему и подобию. И вот теперь Апеллес воссоздавал их образы благодаря людям.

Торговец Элий из Эфеса гордился, что был земляком Апеллеса. Вдобавок они знали друг друга с детства, отчего меж ними всегда существовали особо доверительные отношения. При всей своей болтливости (ну а как же иначе уговорить человека сделать покупку, если не уболтать его?!) торговец умел хранить чужие тайны, а потому никому не говорил, зачем Апеллес берет у него молодых красавцев и красавиц.

Все были убеждены, что он ищет чувственного разнообразия, ведь он был молод, бесшабашен и сладострастен. Однако они забывали, что Апеллес был не только мастером постельных дел, но и художником. Рабов и рабынь Элия он использовал как натурщиков и натурщиц, а потом возвращал торговцу для продажи.

Накануне Апеллес получил весть от Элия, что к нему поступил новый товар, и очень обрадовался. Художнику как раз была нужна натурщица. Заказанная ему тихография для храма царственного Зевса требовала изображений целого сонма небожителей, низших божеств и людей. С несколькими восковыми табличками и стилосом Апеллес бродил по Афинам, делая новые и новые наброски, ловя необычные выражения лиц, примечая особенно красивые и яркие. Чаще всего его можно было встретить возле лачуг портовых шлюх и на рынках, в том числе на рынках рабов. Если набросок не удавался или встречалось более интересное лицо, он безжалостно размягчал пальцем воск и стирал изображение.

Апеллес никогда не искал натурщиков и натурщиц среди свободных людей. Его произведения были слишком знамениты, на них ходили смотреть семьями, и Апеллес вовсе не желал, чтобы афиняне тыкали пальцем в какого-нибудь Нина, сына Салмокиса, или Феодору, дочь Лисия, крича: «Вот идет Арес, смотрите, это с Нина списан лик бога войны! А вот и Гера, она живет близ Акарнийских ворот, у нее трое детей, ее зовут Феодора!» Только однажды в жизни допустил художник подобную ошибку, и она чуть не стала для него роковой: царь Филипп Македонский, коего Апеллес изобразил в виде Посейдона (у Филиппа была необоримая страсть к морю, хотя войны свои он вел на суше), пришел в ярость, увидев на картине знакомые лица своих подданных, возведенных художником в ранг тритонов и нереид.

Сначала Филипп отдал приказ казнить самонадеянного пачкуна и мазилу, однако вступился сын, молодой Александр, который сказал, что столь величаво никто еще не изображал царя и просто глупо уничтожать такого мастера, если стену можно расписать заново.

Филипп редко внимал советам сына (впрочем, Александр еще реже осмеливался вообще открывать рот в его присутствии!), но на сей раз неожиданно для всех его послушался. Изображение Апеллес переделал очень быстро. Лица пришлось выдумывать, и они утратили то живое, непосредственное выражение, которым пленяли прежде. Но царь остался доволен, ибо его собственный лик засиял теперь еще ярче. Он щедро наградил Апеллеса, и тот некоторое время состоял в свите Филиппа Македонского, пока не устал от непрестанных кочевий и сражений, не встревожился, что разучится писать что бы то ни было, кроме военных сцен и свирепых воинских физиономий, и не отпросился на время в Афины — дать мирный отдых своему взнузданному и нахлестанному вдохновению. Александр снова помог ему убедить отца, и Апеллес уехал, увозя с собой свою мировую славу — и те уроки, которые он извлек из общения с сильными мира сего.

Именно благодаря одному из таких уроков он теперь искал натурщиков где угодно, только не среди своих будущих зрителей и ценителей.

Рабы в этом смысле подходили больше всего, ибо их постоянно перепродают, это раз, а во-вторых, ни один раб не будет настолько безумен, чтобы признать свое сходство с олимпийцем или хотя бы сатиром. За святотатство его колесуют, и это будет еще мягким наказанием. Как бы не содрали кожу с живого, как некогда поступил разгневанный Аполлон с чрезмерно самонадеянным Марсием!

В поисках новых лиц с необычным выражением Апеллес и прибыл в тот день в пирейскую лесху и попросил Элия показать свежий товар.

— Вряд ли тебя хоть кто-то привлечет, — огорченно махнул тот рукой. — Не на ком взору отдохнуть! Нынче все полудохлые, как на подбор. Мало ели, а…

— …а били их много, — со знанием дела продолжил Апеллес. — Лица изуродованы?

— Нет, просто грязные и тупые.

— Грязные?! Ты их что ж, еще в купальню не водил? — изумился Апеллес, зная пристрастие Элия к чистоте: вымытый, аккуратный товар можно продать дороже, чем чумазый и вонючий.

— Только собирался.

— Ну так веди сейчас. А я посмотрю.

Элий отдал приказ надсмотрщику отправить товар мыться и вновь обратился к уважаемому земляку:

— Изволь отведать вина — алого самосского, сладкого, как ты любишь. Мне привезли также беотийский хлеб с орехами, твой любимый… Великолепный хлеб! Разводишь в кратере водой вино, обмакиваешь туда тугой кусочек хлеба, и он сразу становится мягким, будто только что испечен, а уж благоухает-то как! — Элий причмокнул губами. — Отведай! А тем временем эти грязнули немножко отмоются.

— Вино потом, — отмахнулся Апеллес. — Я хочу посмотреть на них сейчас.

— На немытых? — изумился Элий.

— На купающихся, — ухмыльнулся Апеллес, и Элий только вздохнул, не смея больше спорить с великим человеком.

Апеллей отстегнул круглую сердоликовую, вплавленную в золото, карфиту [16], которая придерживала на груди нарядный, изысканно задрапированный гиматий с охряной каймой по краям, сбросил его и остался лишь в длинном золотистом хитоне, украшенном по подолу темно-красным критским узором. Одни лишь рабы или воины носили короткие хитоны до колен или выше — почтенные люди позволяли себе открывать только щиколотки. Конечно, во время работы Апеллес не стеснял себя — на нем вообще была только грубая короткая эксомида [17], открывавшая правое плечо и руку, что было очень удобно для размашистых движений, — однако пребывание при царском дворе приучило его к простой истине: встречают по одежке, даже если ты — художник, известный на всю Ойкумену.

Чуть приподняв полы хитона и ступая осторожно, чтобы не запачкать тонкие кожаные сандалии с яшмовыми пряжками, Апеллес прошел к купальне и опустился в кресло, стоящее в тени пальмы.

Купальня представляла собой небольшой, шагов двадцать на двадцать, неглубокий водоем с полого понижающимся дном и несколькими выступами в стенах. Сейчас на этих выступах там и сям примостились скорченные фигуры тех, кто уже помылся и теперь обсыхал.

Апеллес опытным взглядом скользил по лицам и телам — тела для художника имеют такое же значение, как лица! — и с грустью отмечал, что Элий с его наметанным глазом оказался прав.

«Люди вырождаются, — с грустью отмечал Апеллес. — Ну что это за сложение… что за руки и ноги… не найти даже намека на богоподобие! Как будто они все — из кривоногого племени лапифов, порожденных кентаврами! И можно подумать, их всех покусали бешеные собаки… у них водобоязнь! Даже помыться толком не могут, даже не способны получить удовольствие от купанья! Нет, этот товар мне не подойдет…»

Посреди купальни вдруг вспенилась вода, и оттуда показалась облепленная мокрыми волосами голова, и затем чуть не до пояса взметнулось девичье тело. Остальные купальщики с визгом метнулись врассыпную, словно от внезапно вынырнувшей акулы. Те несколько мгновений, пока девушка не канула снова в воду, сердце Апеллеса, казалось, не билось — во всяком случае, он ощутил резкий толчок крови в горле, когда купальщица исчезла. И поверхность воды вновь стала гладкой.

«Сколько же времени она провела под водой, если я ее сразу не заметил? — изумился Апеллес. — И сколько пробудет еще?!»

Он незаметно для себя задержал дыхание, и легкие уже начали разрываться от недостатка воздуха, когда девушка вынырнула вновь, и на лице ее сияло то же выражение, которое поразило Апеллеса еще в первый миг ее появления на поверхности воды: выражение нескрываемого наслаждения. Темно-серые глаза ее были затуманены блаженством. Чувствовалась: сейчас она так счастлива, что для нее не существует окружающего, — она забыла о рабстве и мысленно вернулась в те времена, когда была свободна и могла купаться не только для того, чтобы помыться, но и просто для удовольствия.

Апеллес жадно следил за каждым ее движением, за сменой выражений на лице.

Вот она легко, в несколько сильных, быстрых взмахов, подплыла к одному из выступов на стене купальни, взобралась на него и села. Собрала волосы в жгут, отжала их сильно, как прачки отжимают белье, слабо улыбаясь, когда капли падали ей на колени, потом внимательно осмотрела себя — и покачала головой, увидев, что на ее бедрах изнутри еще не смыты какие-то ржавые пятна.

«Она совсем недавно была девственницей, — понял Апеллес. — Ее насиловали, конечно: иначе отмылась бы от крови, — и насиловали жестоко: плечи и спина в царапинах от ногтей, видны следы укусов… Потом продали в лесху. Здесь она уже не сопротивлялась: на теле нет кровавых рубцов от плети надсмотрщика…»

Тем временем девушка, кое-как закрутив мокрые волосы в жгут и отбросив его за спину, чтобы не мешал, снова соскользнула в воду. Руки ее были опущены и двигались: насколько понял Апеллес, она пыталась оттереть пятна крови. Иногда подтягивалась на руках, чтобы бедра показались из воды, придирчиво осматривала себя — и снова принималась мыться.

По спине Апеллеса прошла волна дрожи. Каждое движение купальщицы было необычайно грациозно, и он люто пожалел о том, что живопись, как и скульптура, способна запечатлеть лишь паузу, а не само движение, остановить его, а не продолжить. Он мучился оттого, что невозможно изобразить, как она опускает пальцы в воду, и как они сжимаются в горсть, и как поднимаются, и капли одна за другой сыплются в водоем, покрывая его веселой рябью, а пальцы разжимаются вновь, ласкающими движениями отмывая нежную кожу межножья.

Апеллес вскочил. У него помутилось в голове, задрожали руки, но он и сам не смог бы сейчас понять, это нахлынула на него привычная творческая алчность — или он жаждет эту юную женщину, которой до него силой овладели другие.

Ну и великолепно, что уже овладели!

Апеллес брезговал тем, что особенно ценили прочие мужчины, готовые бешено сражаться за кровь и крики боли бедной девственницы. Похищение невинности они приравнивали ну просто-таки к похищению золотого руна!

Для Апеллеса это не имело никакого значения, тем более сейчас. Он видел своим опытным взглядом, что эта сероглазая, даже побывав под одним или несколькими насильниками, осталась неискушенной, что ей неведомы тайны блаженства, которые таит в себе соитие мужчины и женщины, что она знает только боль и сначала будет противиться. Ласковое обращение может совершить с ней чудо…

Но Апеллесу была нужна не только новая наложница. Он искал новую натурщицу — и уже знал, что нашел ее. Это редкостно выразительное лицо, которое может сделаться каким угодно, от уродливого до прекрасного, это нежное тело, которое скоро утратит детскую незрелость и приобретет головокружительную округлость форм, эти чуть угловатые плечи, эти трепетные пальцы, эти точеные ноги с высоким подъемом и тонкими щиколотками… В ней не было безусловной красоты и совершенства — в ней была безусловная обольстительность нераспустившегося цветка. Музы и Эрос помогут этому цветку раскрыться!

Апеллес повернул голову. Неподалеку маячил Элий, страдающий от того, что на сей раз не может предложить великому человеку ничего стоящего. И он радостно встрепенулся и даже разразился рукоплесканиями, когда художник вдруг загадочно улыбнулся и воздел палец, призывая к вниманию…

Элий проследил направление его взгляда и сделал знак надсмотрщику. Тот понятливо воздел плеть и крикнул:

— Эй! Эй, ты! Ты, на камне! Девчонка! Поди сюда!

Девушка испуганно вздрогнула, сообразив, что надсмотрщик смотрит на нее и этот приказ отдан ей, и Апеллес понял, что она, погрузившись в удовольствие от купания, совершенно забыла о своем положении и о тех страданиях, которые ей довелось перенести, а сейчас грубый окрик вновь поверг ее в ужас прошлого и настоящего, словно в бездны Тартара [18].

Художник досадливо поморщился. Догадливый Элий погрозил кулаком надсмотрщику, и благодаря этому девушку не приволокли к ногам хозяина и его почтенного друга за волосы, отвесив для острастки пару ударов плетью, а просто швырнули.

Мокрый жгут ее волос развалился и упал в пыль, снова став грязным.

Апеллес огорчился так, будто на его глазах было осквернено драгоценное произведение искусства, но тут же успокоил себя: в его доме прекрасная купальня, и если даже в этой жалкой луже девушка мылась так восхитительно, то какое же представление она устроит в теплой, прозрачной воде, в которую Апеллес прикажет пустить крошечных красных, синих, зеленых и золотистых рыбок и бросить лепестки роз, и четыре раба, сидя на четырех углах бассейна, будут медленно, тонкими струями, вливать в воду темно-красное, густое и тягучее критское вино, и оно будет постепенно менять цвет от багрового до бледно-розового, будет расходиться причудливыми облаками, то скрывая изгибы тела купальщицы, то обволакивая ее, словно прозрачная ткань…

Решено! Он напишет ее в образе Панопеи, красивейшей из нереид, жительниц моря!

Никаких традиционных синих вод, никаких пошлых белых гребней на волнах. Таинственная бирюзовая глубь вдали, а в центре картины — расходящиеся среди бледных, прозрачных водных струй яркие винные струи. Вино льют из больших витых раковин прекрасные тритоны, а между ними раскинулась, нежась, обольстительная Панопея, и одна тугая винная струя, направленная самым смелым, самым лукавым тритоном, стремится прямо в ее межножье, отчего лицо Панопеи выражает такое сладострастие, что зритель должен понять: сейчас она отдастся этому тритону, а потом всем другим, и завеса пролитого вина целомудренно скроет от любопытных глаз эту непристойную, но такую манящую картину…

Она появилась перед глазами Апеллеса настолько отчетливо, что у него даже руки зачесались — так захотелось немедленно взяться за работу. В то же время его плотское желание сделалось уже почти неодолимым, и сейчас в его воспаленном воображении сцены обладания неизвестной рабыней смешивались со сценами растирания красок и грунтовки стены для новой работы.

Он схватил девушку за руку и рывком заставил ее подняться.

— Как тебя зовут? — спросил хрипло.

Она мгновение молчала, потом губы ее дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Испуганные глаза заволокло слезами:

— Мое имя Доркион.

Апеллес улыбнулся. Его переполняла нежность к ней и этому прелестному имени, которое подходило ей необыкновенно. Маленькая загнанная косуля, измученная бесплодными попытками спастись от преследователей!

Художник готов был овладеть ею прямо сейчас, вот здесь, на пыльной, каменистой земле, или в любой из каморок, которые были приготовлены Элием для неотложных нужд посетителей. Но он не хотел, чтобы страх и боль искажали лицо будущей Панопеи!

— Элий, пусть Доркион отведут в мою колесницу. Да не в таком виде! Вели принести для нее красивый хитон и гиматий поярче. За деньгами потом пришлешь ко мне своего домоправителя. И… прими мою благодарность, друг!

Восхищенный Элий прижал руку к сердцу и склонился чуть ли не до земли.

— …Демосфен! — презрительно воскликнул Апеллес. — Не говорите мне об этом глупце и трусе! Вы, афиняне, отдали ему свою любовь, вы превозносили его до небес, а он опозорил себя в битве при Херонее! Он трусливо сбежал с поля того самого боя, в который так пылко и красноречиво вовлек своих соотечественников.

— Я в это не верю, учитель! — сердито воскликнул Персей, и тотчас раздался голос Ксетилоха, который всегда вторил старшему брату, словно эхо:

— Я тоже не верю, учитель!

Доркион равнодушно вздохнула и украдкой переступила с ноги на ногу, стараясь, чтобы не упали красиво воздетые руки и не поменяли своего положения причудливо изогнутые кисти. Она ужасно устала, но до этого никому не было дела. Минуло около года с тех пор, как Доркион стала натурщицей Апеллеса, и за это время она многому научилась, а прежде всего — подолгу стоять неподвижно, приняв самую причудливую позу и сохраняя при этом то выражение лица, которое было нужно ее властелину — придирчивому, нетерпеливому и нетерпимому к малейшему непослушанию. Доркион могла часами удерживать на лице прелестную, манящую улыбку, лукаво приподняв брови, а сама думала при этом о совершенно других вещах, порою самых обыденных.

Например, о том, что в лавках вокруг агоры — рынка — можно теперь купить не только привычные овощи, пряности или сыр, мясо и рыбу, но также редкие заморские коренья и приправы, даже какие-то там кокосовые орехи, наполненные молоком! Интересно, это молоко похоже на козье?

Или о том, как стряпуха рассказывала: мол, все люди облачаются в знак траура в черное, а в Аргосе, наоборот, прощаясь с покойниками, носят белые одеяния.

Иногда девушка косилась на учеников — Персея и Ксетилоха, которые растирали краски с воском для очередной пинаки, и тихонько смеялась про себя: забывшись и увлекшись спором с Апеллесом, Персей вместо воска добавил в любимый художником белый мелинум аттическую желть, а Ксетилох вместо жженой слоновой кости, которую использовал Апеллес, рисуя что-нибудь черное и гордясь тем, что это было его изобретение, названное им элефантином, взял виноградную черную, которую использовали, пережигая виноградные выжимки, прочие афинские живописцы. Апеллес терпеть не мог быть «как все», поэтому Ксетилоха неминуемо должна была постигнуть жестокая кара.

А может быть, Доркион размышляла о том, как красива прическа «лампадион», когда волосы собраны в пучок на макушке, словно факел. Она-то носит только «коримбос», увязывая волосы в низкий узел почти на шее. Впрочем, спасибо судьбе и за этот незамысловатый «коримбос»: ведь она рабыня, а по закону рабыни должны коротко стричься и носить челку — в отличие от свободных женщин, которые открывали лоб или хотя бы часть его. Впрочем, рабыня — вещь хозяина, и воля хозяина выбирать, как ей выглядеть. Апеллес не велел остричь Доркион, потому что ему нравятся ее пепельные волосы. Он восторгается, глядя, как они струятся по ее обнаженному телу, и порою он нарочно приказывает ей ходить по дому нагой, прикрывшись только волнами кудрей.

Мимоходом Доркион вспоминала тех забавных мужчин, которых встретила недавно на агоре, куда ходила вместе со стряпухой. Один из тех мужчин держал в руке восковую табличку с каким-то списком и бубнил: «Ножницы, бритвы, зеркала, сосуды для взбивания пены, кисточки, полотенца…» А второй заглядывал на лотки, нырял в толпу и вскоре возвращался то с одним из перечисленных предметов, то с другим. Скоро эти двое были нагружены вещами. Доркион подумала, что они собрались открыть цирюльню, однако первый вдруг начал зачитывать новый список: «Зеркальце на тонкой ручке, баночки для притираний, шкатулку для украшений, моток лент, точеный гребень, грудную повязку…» К тому времени за этими странными людьми ходила уже немалая толпа досужих бездельников, и некоторые были даже готовы биться об заклад, что это цирюльники, а другие — что слуги богатой госпожи. В конце концов кто-то не выдержал и спросил впрямую. Те двое расхохотались и сообщили, что они помощники человека, который готовит новые театральные представления, и эти вещи нужны для постановок. Все вокруг тоже расхохотались, и Доркион тогда хохотала как сумасшедшая, у нее даже губы свело от смеха, она этому очень удивилась, а потом поняла, что просто отвыкла смеяться. Ну да, она даже забыла, когда смеялась в последний раз!

Наверное, еще на Икарии… Наверное, вместе с Орестесом…

Доркион тихонько вздохнула.

Орестес! Он теперь, конечно, уже давно мертв! Отдал свой долг Фанию — и заплатил за это жизнью.

Доркион старалась не вспоминать минувшее, так же, как и то имя, которым называл ее отец и которое кануло в прошлое, так и не сделавшись будущим, — однако картины случившегося иной раз все-таки всплывали в памяти — реже и реже с течением времени, но еще не вполне покинули ее, как она ни гнала их прочь, словно непрошеных гостей. Сны были предателями… В них Доркион билась в тенетах воспоминаний: она снова и снова видела понурую, вздрагивающую от рыданий спину Орестеса, которого уводил в трюм Фаний; неподвижное тело отца в укромном уголке палубы; Кутайбу с перерезанным горлом — и побелевшее от ярости и вожделения лицо Терона, перечеркнутое двумя багровыми шрамами…

Только потом, спустя некоторое время, Доркион поняла: Кутайба хотел своей смертью не только очистить душу перед побратимом, но и спасти его дочь. Он понимал, что никакими иными усилиями не сможет остановить обуянных похотью мореходов, но у него есть средство их удержать хотя бы на время и пробудить в них остатки разума и совести.

И ему удалось это сделать! Если бы не самопожертвование Кутайбы, Доркион, возможно, умерла бы еще до наступления ночи, раздавленная более чем полусотней обезумевших самцов, — однако они, разом отрезвев, так и не нашли в себе сил переступить через труп того, кто еще недавно был их капитаном. Теперь власть на корабле перешла к Терону. Однако, как ни был он распален и разъярен, он все же принужден был сдержаться и позаботиться о достойном погребении своих сотоварищей.

Конечно, на палубе невозможно было разжечь погребальный костер, однако мореходы издавна хоронили своих мертвецов в бескрайних нивах Посейдона. Вот и теперь они опустили тела Леодора и Кутайбы в синие глубины, произнося на разные голоса последние напутствия и самые благие пожелания, которые должны были сопровождать их души в Аиде. Конечно, путь в Элизиум, куда идут только души избранных героев, был для обоих закрыт: скорее всего, место им в Тартаре, пристанище тех, кто за свои злодеяния обречен на вечные муки, однако товарищи все-таки желали им мирных блужданий по полям асфоделей [19], где забываются все обиды, все страсти, все радости и горести нашего мира. Наверное, и Леодор с Кутайбой позабудут, какие страдания раздирали им сердца перед кончиной… Но память живых не умерла, и Доркион не могла забыть о том, что случилось позднее.

Потом она узнала, что не меньше, чем Кутайбе, она была обязана жизнью и добряку Фанию. Пока совершалось погребение и незамысловатые поминки, он пошептался то с одним мореходом, то с другим, обошел всех, направо и налево раздавая деньги из своего кошеля, который казался необъятным, и вот то там, то здесь вдруг зазвучали несмелые речи о том, что не стоило бы трогать девчонку, которая только что осиротела, надо дать ей время оплакать отца. Нельзя так поступать во имя памяти Леодора, ведь он был хорошим товарищем, многие ему жизнями обязаны. Да и Кутайба пролил свою кровь, чтобы не пролилась кровь Доркион… Кровь Лаис, дочери Леодора.

Эти речи произвели впечатление на всех, кроме Терона. Напротив, они приводили его в лютое бешенство! И денег от Фания он не принял, а пригрозил швырнуть его в море, если тот не перестанет морочить головы команде.

Фаний притих, но не сомневался, что уже добился своего. И оказался почти прав!

Когда кончилась поминальная пирушка — это было ближе к полуночи, — Терон призвал метнуть жребий, кому первому брать Доркион. Но от этого отказалась вся команда…

Захохотав, Терон швырнул Доркион на палубу и изнасиловал ее на глазах у всех столь жестоко и беспощадно, что она, издав несколько душераздирающих воплей, лишилась сознания от боли и отвращения и уже не чувствовала, как Терон, голод которого казался неутолимым, владел ею снова и снова — извергаясь, чудилось, без остатка, но через мгновение возбуждаясь вновь. Наконец он насытился и уснул, придавливая полумертвую жертву своим телом.

Тогда Фаний позвал нескольких мореходов на помощь, и те оттащили в сторону мертвецки спящего Терона. Однако, оглядев при свете факелов почти бездыханную Доркион, Фаний только головой покачал, решив, что зря потратил свои деньги и девушка все равно умрет.

Однако она не умерла…

— Доркион, ты что, уснула?! — послышался гневный оклик, и девушка очнулась.

Ах да, у нее чуть поник локоть, и пальцы стали вялыми. Апеллес одержим страстью запечатлевать движение так, чтобы оно как бы продолжалось перед глазами зрителя, и при этом бывает очень строг, когда Доркион не соблюдает предписанную им позу. Иногда ее так и подмывало подсказать, что если бы он рисовал ее танцующей, а не замершей в избранной им позе, ему удалось бы добиться большей порывистости и живости, — но разве она посмела бы сказать хоть слово? Это любимец славы не выносит ни малейшего возражения и запросто может обрушиться не только с бранью, но и с кулаками на чрезмерно осмелевшую наложницу, как на любого святотатца.

Всем Афинам была памятна недавняя шумная сцена, когда великий художник побил одного знаменитого башмачника, которому заказывали сандалии самые именитые горожане. Башмачник явился полюбоваться новой тихографией Апеллеса, но уставился прежде всего, конечно, на то, что его больше всего интересует: на обувь. Посмотрел — и пробурчал, мол, нарисованная сандалия совсем другой формы, чем стопа. Апеллес, который очень любил шнырять меж зрителями, прилежно, как пчелка, собирая в соты своего тщеславия нектар похвал и совершенно равнодушно приемля хулу, был, против обыкновения, задет за живое. Ведь он очень высоко ценил правдоподобие своих работ! Внимательно выслушал башмачника и, послав ученика за принадлежностями своего ремесла, смыл прежнее изображение, заново оштукатурил этот кусок стены и, пока штукатурка еще не высохла, заново нарисовал жидкими красками сандалии.

Искусство тихографии в этом и состоит: рисовать разведенными в воде красками по только что оштукатуренной, еще сырой стене. Тогда краски словно бы впаяны в высохшую стену! Но делать это нужно очень быстро: одна неверная линия — и все приходится начинать сначала: сбивать слой штукатурки, накладывать новый… Впрочем, Апеллес славился точностью рисунка, недаром его девизом были слова: «Ни дня без линии!»

Там же, в храме, Апеллес тогда и переночевал. Наутро Доркион принесла своему господину привычный завтрак: его любимый беотийский хлеб с орехами и холодного козьего молока. Художник, против обыкновения, ел рассеянно и с наложницей побаловаться не захотел — все поглядывал на ступени храма, по которым начали подниматься первые посетители.

Нетрудно было угадать, что Апеллес хочет похвалиться своей работой перед тем башмачником. И вот он появился и воззрился на картину с важным видом знатока.

— Ну что ж, сандалии хороши, — изрек наконец. — А вот правая щиколотка гораздо тоньше левой!

— Ты башмачник, вот и не суди выше башмаков! — взревел Апеллес и набросился на него с кулаками.

Доркион слабо улыбнулась… Она любила слабости великого человека так же сильно, как его славу. Вернее будет сказать, ни до славы, ни до слабостей Апеллеса ей просто не было никакого дела — она любила его самого, знаменитого художника и ласкового любовника, самоуверенного друга сильных мира сего — и ремесленника, жестоко уничижающего себя, когда у него не получалась какая-то картина.

Порой перед Доркион представал неуверенный ребенок, порой — властный покоритель Ойкумены. Ей приходилось видеть Апеллеса в тяжкие минуты крайнего неверия в себя — и в ослепительные мгновения восторга. Художник осыпал свидетельницу своего унижения и триумфа то грубыми пинками, то нежнейшими поцелуями. И сердце ее то плакало, то смеялось от любви к человеку, которого ей послала — девушка в этом не сомневалась! — сама Афродита в ответ на отчаянные мольбы Доркион там, на галере…

Она очнулась на рассвете, сжигаемая такой болью, что кричала бы криком, если бы могла издать хоть звук.

Галера стояла на якоре, парус был спущен. Команда спала вповалку, дремал даже вахтенный.

Горло Доркион пересохло от жажды и горело от криков. Она слабо повела глазами и вдруг увидела под самым бортом ту самую деревянную долбленую фляжку отца, из которой он ее поил. Она была так истерзана, что это воспоминание об отце не вызвало никакой душевной боли, кроме смутного осознания, что вот — фляжка, в ней должна быть вода, а значит, можно попить.

Кое-как перевернувшись на бок, а потом на живот, Доркион поползла, извиваясь всем телом и волоча за собой ноги, словно животное, которому перебили задние лапы. Наконец она доползла до фляжки и выпила все, что там было, до капли.

Вода немного оживила ее, но все еще хотелось пить.

Доркион огляделась, и вдруг ей показалось, что опрокинутая корзина загораживает что-то круглое, очень похожее на фляжку в оплетке из прутьев. Доркион подползла туда — и увидела свою корзинку. Ту самую, которую забрала из дома Филомелы! Ту самую, где когда-то хранились витая розовая раковина, таящая в себе морской шум, золотистая жемчужина, корень, напоминающий единорога, и глиняная птичка-свистулька.

Теперь корзинка была почти пуста. Жемчужина исчезла — то ли закатилась куда-нибудь, то ли ее кто-то стащил под шумок, пусть она и была кособокая да приплюснутая. От раковины, на которую кто-то наступил, осталось только перламутровое крошево. Корень-единорог переломился пополам. Да и сама корзинка была вся перекошена, побывав под чьей-то тяжелой стопой. И только глиняная птичка с камышинкой, вставленной в голову, каким-то чудом осталась цела.

Слезы так и хлынули из глаз Доркион! Она прижала к губам птичку и покрывала поцелуями ее головку с такой нежностью, словно это была ее собственная жизнь, чудом уцелевшая среди того вихря, который на нее налетел.

Потом она коснулась трясущимися губами камышинки, дунула в нее — и та издала тихий свист. Доркион дула снова и снова, иногда прерываясь, чтобы смахнуть слезы, — и на душе становилось чуть легче, а рваные звуки, которые ей удавалось исторгать из свистульки, постепенно складывались в некое подобие любимой старинной песенки.

И вдруг чей-то голос подхватил ее — необычайно мелодичный и прекрасный голос, причем Доркион показалось, что она уже слышала его раньше:

Голос, чудилось, лился с небес. Доркион вскинула голову — и вдруг в рассветном мареве ей почудился нежный женский силуэт. Казалось, это была женщина в белом, с лицом, закрытым легким покрывалом, — та самая, которая встретилась Доркион у источника Афродиты и посулила, что она будет служить в храме этой богини…

Силуэт мелькнул и исчез, но этого было достаточно, чтобы пробудить мысли Доркион.

Орестес говорил, что в храме Афродиты она должна будет отдаваться всем, кто только пожелает. Ее пожелал Терон… Ну что же, значит, ее служба уже началась — правда, в мучениях и безумной боли. Однако жрец из Марсалии, оказавшийся однажды на Икарии, много рассказывал о принесении жертв на алтарь божества — с этого, мол, и начинается всякое служение. А Доркион не принесла жертв Афродите. Может быть, поэтому ей было так страшно и больно?

Но что Доркион может пожертвовать прекрасной богине любви и совокупления? У нее ничего нет, кроме той окровавленной тряпки, в которую превратился ее ветхий хитон… Зато есть птичка!

На миг Доркион пришла в отчаяние — она расставалась с последней памятью о своем таком спокойном и, как сейчас казалось, даже счастливом прошлом, о Филомеле, об Икарии! — но тотчас скрепилась сердцем и, свесившись с борта, опустила руку с птичкой, лежавшей в покореженной корзинке, к самой воде, бормоча:

— О синевласый держатель земли, о Посейдон, молю тебя, передай мой дар Афродите в знак моей покорности и смиренного желания служить ей по воле ее!

Разжимая руку, Доркион подумала, что совершает глупость: сейчас тяжелая птичка камнем канет на дно и достанется не Афродите, а забавницам нереидам! — однако, к ее несказанному изумлению, гребень одной из волн вдруг взметнулся выше остальных, принял корзинку на свою пенную вершину, а потом волны мягко понесли корзинку-лодочку с мореходом-птичкой куда-то далеко-далеко, где она вскоре превратилась в черную точку, а потом и вовсе растаяла.

И в ушах Доркион снова зазвучал нежный голос:

Доркион была твердо убеждена, что Посейдон исполнил ее просьбу — донес жертву Афродите, и богиня приняла ее.

Тем временем корабль восставал от сна: уже поставили парус, раздалось мерное шлепанье весел по волнам, зазвучала флейта, задавая ритм гребцам… Мореходы, занятые своими делами, сновали мимо Доркион, словно не замечали ее. Она с ужасом ждала появления Терона, однако того не было видно.

Из трюма выбрался Фаний и принес Доркион лепешку, потом набрал во фляжку Леодора воды из общей бочки и подал девушке.

— Наверное, духи Леодора и Кутайбы решили повременить и не отправляться в свой последний путь, пока не отомстят за тебя, — пробормотал он ласково. — Терон мечется в жару, и, знаешь, хоть я и добрый человек, но что-то неохота приходить ему на помощь. По мне, пусть валяется без памяти хоть до самого Пирея.

Фаний как в воду глядел: Терон на палубе не появлялся, и по обрывкам разговоров Доркион поняла, что он чуть ли не умирает.

Она старалась не думать о нем и вообще не вспоминала бы о том ужасе, который изуродованный мореход сотворил с ней, однако ее израненное тело мучительно болело. Кроме того, кровь, покрывавшая ее ноги, запеклась коркой, от которой болела кожа.

Окровавленную палубу мореходы отмыли, вылив на нее бессчетное число ведер морской воды, но Доркион не могла помыться соленой водой, ведь ее тело было покрыто многочисленными царапинами от ногтей и зубов Терона, который обладал ею воистину как дикий зверь.

И вот корабль оказался в виду порта, вот причалил…

С берега перекинули плоские деревянные сходни. Фаний распоряжался на палубе, и вереница портовых рабов, принадлежавших его приятелю, местному купцу, принялась сносить груз на землю. Фаний сновал по сходням туда-сюда с ловкостью и сноровкой, которые даются только давней привычкой.

Этот приятель Фания был, видимо, влиятельный человек в порту: по одному его мановению появлялись новые и новые грузчики и повозки. Наконец товары Фания были отправлены на хранение, а он сам собрался уезжать.

Его приятель приказал подать повозку, но Фаний о чем-то горячо переговаривался с ним, и Доркион, которая сжалась в комок в своем углу у борта, украдкой высовывалась оттуда: ей казалось, что речь идет о ней.

Наконец Фаний кивнул и горячо обнял своего приятеля, а потом опять поднялся на палубу и поспешно подошел к Доркион:

— Мне пора отправляться, — сказал он, слегка запыхавшись. — Но жаль оставлять тебя здесь, бедняжка. Очнется Терон, эти удальцы потратят мои деньги, вновь изголодаются — и забудут кровь, пролитую Кутайбой для твоего спасения! Они увезут тебя с собой в новое плаванье и будут мучить, пока ты не умрешь в морских просторах. Тогда тебя сунут под покров волн, как вчера сунули твоего отца и этого самоотверженного сарацина… Послушайся моего совета: уходи на берег. Я сговорился со своим приятелем Элием: он даст тебе приют, но навсегда оставить у себя не сможет. Он найдет тебе хорошего хозяина, который будет о тебе заботиться. Рабство не покажется тебе слишком тяжким бременем.

— Рабство?! — в ужасе простонала Доркион. — Ты продал меня в рабство?! Но я не принадлежу тебе!

— Принадлежишь, принадлежишь! — миролюбиво покивал Фаний. — Ведь я выкупил твою жизнь у своры этих похотливых псов. Я спас тебя от смерти! Но я не могу взять тебя с собой в Афины: моя жена слишком ревнива и не потерпит молоденькую красавицу рядом со мной. Кроме того, я опасаюсь, что ты будешь отвлекать внимание Орестеса от того дела, которое он должен исполнить. Нет, ты мне не нужна! Все, что я могу сделать, — это избавить тебя от Терона.

Доркион стиснула руки, с мольбой глядя то на небеса, то на синюю гладь волн, бьющих о берег.

Никто не давал ответа, никто не подсказывал, как поступить…

Оставалось только уповать, что богиня позаботится о той, которую напутствовала и ободряла с самого детства.

— Могу я проститься с Орестесом? — робко спросила Доркион, с трудом поднимаясь.

— Нет, ты должна уйти прежде, чем я выведу его из трюма, — решительно ответил Фаний. — Мальчик только-только начал привыкать к своей новой судьбе. Встреча с тобой сделает его несчастным и обесценит все мои хлопоты и старания. И знай…

В голосе Фания появилась угроза, и Доркион испуганно подняла на него глаза:

— Знай, что если ты только попытаешься отыскать Орестеса и поговорить с ним, если появишься вблизи моего дома, я немедленно сообщу Терону, где тебя искать. Я ведь буду знать от моего друга, кто тебя купил! Так что лучше вообще забудь о том, что ты когда-то знала этого юного красавчика. Поклянись в этом! Ну?

Доркион заложила богам свою жизнь в знак того, что не нарушит слова.

Фаний кивнул, вполне довольный:

— А теперь иди, тебя ждет Элий. Иди же!

И Доркион, еле переставляя ноги, потащилась к сходням, мучимая одной мыслью: ее жертва, видимо, была неугодна Афродите, если богиня продолжает подвергать ее таким жестоким испытаниям…

Однако испытания оказались отнюдь не жестокими! Словно солнце засияло для Доркион в ту минуту, когда она встретила своими испуганными глазами жадный и ласковый взгляд своего нового хозяина. Отмытая, накормленная, красиво причесанная, одетая так, как и во сне не могло присниться, переставшая бегать босиком, носившая тонкие, легкие сандалии с драгоценными пряжками, она сначала почти все время только спала и ела, окруженная особой заботой слуг, которые обращались с нею не как с подобной им рабыней, а словно с госпожой. Иногда ее приводили к хозяину, но не на ложе, а в просторные покои, которые назывались синергио — мастерская. Господин с ласковой улыбкой помогал ей встать на возвышение и ходил вокруг, что-то рисуя угольком на обрезках папируса. Доркион впервые видела, как пишут или рисуют не на глиняных черепках-остраках и даже не на восковых табличках! Впрочем, она многое видела тут впервые, а делать наброски на папирусе, который был очень дорогим, мог позволить себе только очень богатый человек.

Потом господин попросил Доркион — не приказал, не заставил, а попросил! — стоять на возвышении раздетой. И только когда она перестала дичиться, когда привыкла принимать разные позы по его воле, танцевать перед ним нагой и прельстительно улыбаться, привыкла петь для него, пить вместе с ним разбавленное водой вино, плескаться в просторном водоеме среди лепестков роз и золотых рыбок, — только тогда однажды во время ее танца он сбросил эксомиду, в которой всегда работал, и, тоже нагой, принялся танцевать с Доркион, а потом заключил в объятия и осторожно, медленно опустив на пол, овладел ею.

Она не испытала ни мгновения боли и страха и была так счастлива этим, что от восторга смеялась и плакала, крепко обнимая своего богоподобного любовника и чувствуя, что у нее сердце готово выскочить из груди от восторга. И долгое время это блаженное ощущение отсутствия боли, благодарность за ласку и нежность заменяли ей то наслаждение, которым умелый мужчина переполняет тело женщины. Да ведь Доркион просто не знала, что может испытывать его, а потому была счастлива и не уставала благодарить Афродиту, которая приняла ее жертву и вознаградила за все муки!

— …Ты ничего не понимаешь! — раздался в это мгновение сердитый голос Апеллеса.

Доркион, глубоко погрузившаяся в свои думы, вздрогнула так, что чуть не свалилась с возвышения. Она испуганно сжалась, но, на счастье, художник был слишком взвинчен спором, чтобы обращать внимание на оплошавшую натурщицу.

Доркион прислушалась и чуть не засмеялась: все это время, пока она с трудом выплывала из своих воспоминаний, Апеллес и его ученики продолжали спорить о Демосфене!

Конечно, как и все жители Афин, Доркион не единожды слышала имя великого омилитэса [20], краснословца, который своими речами вдохновлял афинян на войну против царя Филиппа Македонского, неустанно расширявшего свои владения, захватывавшего все новые и новые земли. Правда, сама слушать эти речи Доркион не ходила. Ей все пересказывали другие слуги. Они же сообщали, какие слухи ходят о самом Демосфене. Оказывается, знаменитый трибун с детства заикался так, что не мог сказать подряд даже трех слов. И голос у него был тихий. Он запирался в погребе и кричал во всю глотку, стараясь приучить себя говорить громко. А чтобы речь его звучала внятно, приходил во время шторма на морской берег, набивал рот галькой и декламировал своего любимого Эсхила, стараясь перекрыть голосом шум бури. Чтобы не задыхаться во время долгих речей, Демосфен бегал по холмам, окружающим Афины, и выкрикивал строфы из Гомера и Эсхила.

Слушая эти рассказы, Доркион хохотала от души. Демосфен представлялся ей полусумасшедшим. Она его видела лишь однажды, и то издали — и диву далась, что этот довольно-таки уродливый человек имеет такую власть над афинянами.

Афины то вступали в союзы с другими греческими городами, то нарушали свои обязательства, то, заранее торжествуя победу, отправляли войско для противостояния Филиппу, то встречали своих побежденных воинов, разрывая на себе одежды и посыпая головы пеплом погребальных костров… Люди запасали съестные припасы, боясь осады, жены и матери рыдали от страха за мужей и сыновей… Старики ночевали возле северных Акарнийских ворот, через которые войска уходили на битвы и возвращались с них. В битве при Херонее афинское войско и союзническая армия Фив были разбиты, и, как сказал Апеллес, настало время проститься со славой Эллады. Но даже эти трагические слова имели для Доркион какое-то значение лишь потому, что их произнес человек, на котором сосредоточилась ее жизнь. Эллада, Афины, Фивы… Это ее совершенно не волновало!

— Я знаю, что говорю! — воскликнул в это время художник. — Ведь эту историю мне рассказал сам Александр! Демад, соперник Демосфена и приверженец Филиппа, Демад, которого вы все считали предателем родного города, остался в числе афинского войска, был ранен в сражении и попал в плен, а ваш кумир спасся бегством. Демосфен трусливо удрал, бросив на произвол судьбы тех, кого призывал к битве и клялся в верности и братстве. Но именно Демад убедил Филиппа оставить всех афинян в живых и отпустить по домам. Он же уговорил Филиппа не вводить войско в Афины и не отдавать город на разграбление победителям. Это благородный жест со стороны Филиппа, и глупо это отрицать.

Апеллес сердито зашагал из угла в угол мастерской, ворча на учеников:

— Глупые мальчишки! Вы своими спорами отбили у меня охоту работать! На сегодня все! Закончим на этом! Доркион, ты можешь сойти с постамента и отдохнуть. А вы… — Он резко обернулся и обвиняюще ткнул пальцем в смущенных Ксетилоха и Персея. — Вы просто смешны с вашими попытками судить о том, чего не понимаете! Легко рассуждать о битвах, не видя ни одной из них. Я-то знаю, как сражаются македонцы! Я помню еще, как войска Филиппа брали Византий! Глупо было даже пытаться удержать этот натиск. И прекратите морочить мне голову баснями о героизме «Священной дружины» Фив. Героизм — это победа, а они все погибли, разбитые македонцами. И это меня не удивляет. Разве вы не знаете, что все эти триста воинов из «Священной дружины», все как один, были связаны между собой узами не дружбы, а любви? Да-да! Они все были любовниками, эти храбрецы! Вы воспеваете их храбрость, а я смеюсь над ними и заявляю: именно поэтому они уступили македонцам! Разве может проявить днем доблесть на поле битвы мужчина, который ночью, в шатре, был женщиной?!

— Да, но говорят, учитель, что и сам Александр предпочитает мужчин женщинам! — запальчиво вскричал Персей. — Его друзья… прежде всего Гефестион…

— Помолчи, — взревел Апеллес. — И тысячу раз подумай, прежде чем осуждать при мне моего друга и называть его мужеложцем! Будь это так, разве сопровождала бы Александра прекраснейшая из женщин Ойкумены?!

Голос художника дрогнул, и дрогнуло сердце Доркион.

Она насторожилась. Прекраснейшая из женщин Ойкумены? Это Апеллес о ком? Неужели о Кампаспе?!

Так вот что значили те рисунки, которые Доркион случайно нашла…

Александр, сын царя Филиппа Македонского, почти тайно побывал в Афинах после ссоры с отцом, изгнанный им, в сопровождении нескольких своих приближенных, и навестил старинного друга Апеллеса. Об этом мало кто знал. Однако в следующий раз он явился туда уже после внезапной смерти царя Филиппа — со щитом победителя при Херонее, грозы афинян, блестящего молодого полководца и, конечно, царя Македонии и всей той немалой части земли, которую завоевал для него отец — и которую, несомненно, многажды увеличит сам Александр.

За эти несколько дней Апеллес, работая с утра до ночи, создал портрет, взглянув на который гость сказал:

— Есть на свете два Александра: один — непобедимый сын царя Филиппа, другой — сын Апеллеса.

Теперь художник трудился над большой тихографией, которая должна была изображать Александра в образе громовержца. Зевс восседал на троне, а лукавая, легконогая, златокрылая Ирида, вестница богов, танцуя, вручала ему полуразвернувшийся свиток, на котором можно было прочесть список городов и стран, которыми Александр уже владел — или хотел завладеть.

Ириду Апеллес писал с привычной к долгому позированию Доркион. Что касается Зевса, тут дела обстояли сложней. Разумеется, у царя не было ни свободного времени, ни желания часами сохранять каменную неподвижность, однако Апеллес пользовался любым мгновением досуга Александра, каждым его посещением, чтобы сделать на ходу наброски, которые потом должны были помочь создать его портрет.

Апеллес совсем не хотел изобразить Зевса грозным и пугающим. Конечно, его образу следует придать необходимую величественность, однако улыбка громовержца должна быть не устрашающей, а ободряющей, она должна вселять надежду на исполнение всех желаний его верных подданных. Однако лицо Александра, несмотря на молодость, уже успело принять то высокомерное и настороженно-неприязненное выражение, которое свойственно сильным мира сего, и Апеллес заметил, что смягчается оно, лишь когда молодой царь смотрит на свою молодую наложницу, фессалийку из города Лариссы. Ее звали Кампаспа, и она была первой женщиной, которая заставила горячо забиться холодное сердце молодого царя, доселе ценившего лишь дружеские или любовные объятия своих соратников (ученик Апеллеса Персей знал, о чем говорил!) и широкоплечую, узкобедрую, мускулистую мужскую красоту. Александр знал толк и в красивых мальчишках, виночерпиях и кифаристах, и с превеликим удовольствием бывал судьей на состязаниях красавчиков в гимнасиях. Судьи с помощью особого инструмента под названием диавитиос [21]измеряли разные части тел соревнующихся мальчиков и отмечали самые соразмерные и совершенные из них, повязывая ленты на руки, на ноги, на бедра или шеи. Когда на состязаниях присутствовал Александр, повязывать ленты поручали ему. Он делал это медленно, торжественно, и лаская, и искушая, — а в это время юнцы, оставшиеся обделенными его вниманием и прикосновением, готовы были покончить с собой от зависти!

Однако с некоторых пор Александр отвлекся от прежних забав с эфебами и юношами. Теперь он не расставался с Кампаспой: взял ее в Афины и всюду водил с собой, даже когда навещал Апеллеса, так что она сделалась частой гостьей в доме афинского художника.

Царь и прекрасная фессалийка являлись обычно лишь вдвоем. Друг Александра, Птолемей, увлекся знаменитой афинской гетерой Таис и осыпал ее драгоценностями; Гефестион, второй близкий друг царя и, как поговаривали, его бывший любовник, с горя зачастил на скачки и там спускал свое состояние.

Охрану Александр оставлял на улице.

Рабов-мужчин и даже учеников Апеллеса не допускали прислуживать любимой наложнице царя, поэтому подавала еду и разливала вино Доркион, хотя, по всем правилам, это издавна было обязанностью хорошеньких мальчиков, которые умели, наклоняя кувшин над чашей, нежно прижиматься к пирующим. Обыкновенно Александр не имел ничего против того, чтобы огладить хорошенький задок и скользнуть ласкающей рукой под короткий хитон виночерпия. Но в присутствии Кампаспы взор царя следовал лишь за ней, а лицо принимало такое нежное и восхищенное выражение, что можно было не сомневаться в его страстной любви к фессалийской красавице. Именно это выражение хотел передать на своей картине Апеллес, однако он никак не мог его уловить и запечатлеть. Изводил папирус за папирусом, черкая угольком столь неистово, что мраморный пол пачкала черная крошка… Апеллес снова и снова ворчал, что разучился рисовать, и снова и снова приглашал царя посетить его дом — разумеется, с прекрасноликой Кампаспой!

После ухода гостей Апеллес собирал обрывки папируса и складывал их в сундук, открывать который было заказано и Доркион, и Персею с Ксетилохом. Никто из них и помыслить не мог ослушаться господина: ведь неудавшееся, искаженное изображение богоподобного Александра само по себе было святотатством, и они ужасно боялись осквернить себя прикосновением к этим кощунственным наброскам! То, что сходило с рук великому Апеллесу, может стать губительным для других.

Но однажды Доркион, которой было дозволено подметать пол в мастерской, не нарушая царившего там священного творческого беспорядка, нашла один скрутившийся в трубочку кусок папируса за сундуком и не сдержала любопытства: развернула его и взглянула…

Она тряслась от страха и готова была увидеть высокомерный профиль царя, однако вместо этого узрела прелестное лицо Кампаспы…

Доркион завистливо вздохнула, глядя на совершенные очертания носа, рта и томных век, и решила положить набросок в сундук, к портретам царя. Она подняла крышку, изо всех сил стараясь не заглядывать внутрь, но как-то так вышло… нечаянно… глаза скользнули…

Никаких неудачных набросков Александра! Ну, может быть, один или два. На всех остальных кусках папируса было изображение Кампаспы.

За стеной раздался голос Апеллеса, и Доркион поспешно захлопнула сундук. Она решила, что художник решил тайно нарисовать портрет Кампаспы для подарка царю, поэтому делает наброски украдкой. Но теперь, когда Апеллес назвал Кампаспу прекраснейшей из женщин Ойкумены, услышав странную дрожь в голосе возлюбленного, Доркион встревожилась…

Конечно-конечно, Апеллес был великим ценителем женской красоты во всех ее проявлениях, ему позировали многие афинские красавицы (обычно гетеры или флейтистки, потому что не всякий супруг позволил бы своей жене и дочери посещать мастерскую художника, будь это даже великий Апеллес!), но ни разу Доркион не слышала этой страстной, почти мучительной дрожи в его голосе, когда он упоминал какое-то женское имя!

Она непрестанно думала об этом. Ночью, когда Апеллес уснул, Доркион сползла с его ложа и отправилась в свою каморку за стенкой. Художник предпочитал спать один, но Доркион всегда должна быть поблизости, чтобы в любой миг прибежать на зов его проснувшейся плоти.

Однако на сей раз Доркион не зашла к свою каморку. Воровато оглянувшись на бессильно раскинувшегося любовника, взяла маленькую бронзовую масляную лампу и, прикрывая пламя ладонью, неслышно прокралась в мастерскую.

Там поставила светильник на пол, снова открыла сундук и принялась вынимать рисунок за рисунком.

Кампаспа, опять Кампаспа, Кампаспа вновь и вновь!

Ее лицо, ее глаза, ее улыбка, ее склоненная голова, ее стан, очертания которого чуть сквозят сквозь легкий белый хитон и нарядный гиматий… А вот эти очертания совсем даже не сквозят, а прорисованы четко и откровенно, с плотоядной ненасытностью порнографа!

Доркион мигом вспомнила, как Апеллес рисовал ее нагой, заставляя принимать самые причудливые позы. Эти рисунки необычайно его возбуждали. Когда у Доркион начинались ее лунные нечистые дни и художник, который не мог обходиться без совокуплений ни дня, брал себе на ложе рабыню или наемную шлюху, он, словно ему было мало владеть одной женщиной, раскладывал вокруг ложа изображения нагой Доркион и смотрел на них во время любодейства.

Почему она раньше думала, что всегда, всю жизнь будет владеть его мыслями, сердцем и похотью?! Почему не насторожилась, когда старая стряпуха, помнившая еще отца Апеллеса и прожившая в афинском доме художника много лет, отлично знавшая все его привычки и пристрастия, бормотала себе под нос:

— Ох, что-то зажилась, зажилась эта девчонка в нашем доме! Сроду такого не было, чтобы одна женщина владела господином так долго! Ишь, нос задрала, держится словно госпожа! А сама кто? Корабельная шлюха. Драли ее в море кто ни попадя, а теперь, ишь, господин ее до себя возвысил! Любимая наложница! А что он в ней нашел?! Ни тела, ни лица, ни помять, ни посмотреть! Словно обвела его, опутала! Ничего, скоро это кончится! Скоро, скоро, помяните мое слово!

Доркион казалось, что старуха просто обуреваема самой обычной завистью увядшей уродины к ней, молодой красавице. Но разве она красавица? Здесь, в Афинах, красивыми считаются высокие, статные, дебелые, пышногрудые, широкобедрые, белокожие, золотоволосые и голубоглазые женщины. Доркион, конечно, тоже не маленькая: высокая и длинноногая, как олимпийский бегун, однако ни золотых волос, ни голубых глаз…

— Я не ищу красоту, которая привычна всем, — не раз говорил Апеллес. — Я ищу красоту, которая ранит мужское воображение, будто накрепко засевшая в теле стрела: и мучает, и саднит, и вызывает жар, а извлечь стрелу невозможно!

Он уверял, что Доркион засела в его сердце, словно стрела, которую он не может и не хочет вырвать. Но что же теперь… Что значит лик Кампаспы на папирусах? Что значат очертания ее тела, которые изображены с такой сокрушительной, горячей мужской жадностью? В каждой линии Доркион видела страсть, которая двигала рукой Апеллеса, жажду обладания, которая волновала его чресла, — и при этом восхищение, смирение перед красотой, которое заставляло его снова и снова рисовать руку Кампаспы, ее пальцы с длинными, изящными, миндалевидными ногтями… Ах, как горячо завидовала им Доркион, ногти которой были всегда слишком коротки (она украдкой грызла их!) и некрасивы…

Что все это значит? Другая страсть вытеснила страсть Апеллеса к Доркион, другая стрела застряла в сердце художника, а первую он вырвал?! Раньше не мог и не хотел, теперь — захотел и смог…

Апеллес ее больше не любит, внезапно осознала Доркион. Она ему больше не нужна! Он любит другую и хочет другую, а Доркион владеет лишь потому, что не может владеть Кампаспой! Вот что значит то странное, как бы отрешенное выражение, которое стало появляться на его лице во время страсти, вот что значит неразборчивый, словно бы задыхающийся шепот, который срывается с его губ на пике наслаждения! Он обладает Доркион, но видит Кампаспу. Он выдыхает имя Кампаспы, блаженно изливая семя в лоно Доркион! И наверное — о, наверное! — у него хватило бы бесстыдства и жестокости украсить ложе изображениями Кампаспы, если бы она не была наложницей царя и если бы Апеллес не боялся неистового гнева Александра, который, конечно, не помилует даже своего любимого художника, если проведает о том, какое вожделение тот испытывает к фессалийской красавице!

«Но как мог Апеллес быть столь безрассуден?! — с внезапным приступом ужаса подумала Доркион. — Ведь любой, кто только взглянет на эти наброски, сразу поймет, что он обуреваем страстью к царской наложнице!»

О нет, он не безрассуден. Он просто самоуверен. Он убежден, что его секрет надежно сохранен в этом незапертом сундуке, под охраной преданных ему Персея и Ксетилоха и обожающей его Доркион.

Преданных ему?.. Персей и Ксетилох очень горды тем, что обучаются у великого Апеллеса, однако между собой злословят о том, что господин слишком уж высоко себя ценит, слишком гордится собой. Считает себя даже выше великого Аполлодора Афинского, первого скиографа, то есть тенеписца, мастера изображать полутона, любит унижать учеников и даже близко не подпускает их к настоящей работе. Ну сколько можно растирать охру и кадмий?! На это годится любой ремесленник, у которого нет никаких способностей к рисованию!

Доркион не раз слышала такие разговоры, но ничего не передавала Апеллесу, боясь его огорчить. А сам он ни о чем не подозревал. Где ему заподозрить — при его-то самоуверенности?! И, конечно, ему и в голову не придет, что Доркион, которая обязана ему жизнью, которая обожает его и ежеминутно готова целовать пыль под его ногами в знак своей благодарности, — что эта маленькая косуля может испытывать жестокую ревность, которая мутит ей голову, заставляет терять рассудок и разрывает сердце!

Девушка прижала руки к груди, глуша неистовую боль, и бросилась вон из мастерской. Ей хотелось накинуться на Апеллеса с кулаками, ей хотелось кричать, ей хотелось умереть!

Выскочила из покоев и кинулась к водоему.

Прыгнуть туда, нырнуть — и не вынырнуть! Утопить эту боль!

Она вообразила свое бездыханное тело, которое будет качаться на волнах, свои наполненные водой глаза, свои колышущиеся, словно водоросли, волосы, свои безжизненные губы…

«Безумная! — крикнет Апеллес. — Что ты наделала?! Как мне теперь жить без тебя?!»

Воображаемое горе Апеллеса на миг доставило девушке такое острое наслаждение, что Доркион уже ничего так не желала, как только причинить ему это горе. Не раздумывая, она бросилась в воду, нырнула — и вдруг почувствовала, что рядом упало что-то тяжелое.

Кто-то еще прыгнул в купальню!

Неужели Апеллесу не спалось, и он услышал, как Доркион куда-то отправилась? Неужели видел, как она рассматривает портреты Кампаспы, понял, какое отчаяние ею завладело, догадался, что девушка решила умереть, — и бросился ее спасать?!

Так, значит, она дорога Апеллесу по-прежнему? И портреты Кампаспы — это всего лишь рисунки и ничего больше?!

Обуянная счастьем, Доркион вынырнула и обняла плескавшегося рядом мужчину, прижалась к его губам, обвила всем телом, с восторгом ощутила, как он стремительно совокупился с ней… Но немедленно осознала, что у нее под руками не широкие плечи и мускулистое тело Апеллеса, а худой юношеский стан, и руки не те, и губы не те, и в ее лоно вторгся не мощный, напористый мужской орган, а какой-то недоросток, неумелых движений которого она почти не ощущает, и это вовсе не Апеллес — это Ксетилох!

Доркион с силой рванулась из сжимавших ее объятий, отплыла подальше и с ненавистью уставилась на обидчика:

— Да как ты смел?! Чтоб тебя пожрали ламии, чтоб эринии, дочери тьмы, истерзали тебя! Чтоб грифы клевали твою вонючую печень! Чтоб ты…

— Замолчи! — взвизгнул оскорбленный до глубины души Ксетилох. — Я думал, ты хочешь меня! Ну кто, кто не войдет в настежь распахнутую дверь? Кто не глотнет из протянутого кубка?! Ты так на меня набросилась, так целовала меня, что я чуть с ума не сошел! Еще подумал, что зря господин сетует, мол, Доркион в постели холодна и неподвижна, а в обхождении груба и нежности не понимает, и хоть ее лоно по-прежнему доставляет ему удовольствие, но подлинное наслаждение он познает только у гетер, которые отдаются, как шлюхи, и в то же время умеют вести себя, как самые изысканные и высокородные госпожи!

— Ты врешь! — взвизгнула Доркион вне себя от обиды. — Ты все врешь! Апеллес не мог такое сказать!

— Говорил, и не раз, — буркнул Ксетилох, выбираясь из водоема. — А еще говорил, что это не удивительно: ведь гетеры обучались своему ремеслу в Коринфской школе, а ты — как приблудная дворняжка, которая только и умеет, что задирать хвост.

— Не верю! — бушевала Доркион, яростно ударяя по воде кулаками и всплескивая фонтаны брызг. — Я сейчас пойду и спрошу его! И расскажу, что это от тебя я услышала все эти мерзости!

— Ага, спроси, — ухмыльнулся Ксетилох. — Конечно, спроси! И не забудь сообщить, где именно и когда именно ты услышала от меня все эти мерзости! Посмотрим, не утопит ли господин тебя в этом же водоеме.

— И тебя тоже! — прошипела Доркион.

— А тебе от этого будет легче, маленькая глупая косуля? — насмешливо спросил Ксетилох. — Однако надеюсь, что ты, при всей твоей глупости, все же не ринешься губить меня, ибо это будет означать, что ты погубишь и себя! Ну ладно, иди и ложись спать, пока кто-нибудь не увидел нас здесь.

Он исчез в темноте, а Доркион снова погрузилась в воду с головой и скорчилась в комок на дне.

Жить хотелось еще меньше, чем в тот момент, когда она заглянула в проклятущий сундук, набитый изображениями омерзительно красивой Кампаспы.

Значит, наложница Александра вовсе не вытеснила Доркион из сердца Апеллеса, а заняла опустевшее место. Художник давно разлюбил эту глупую маленькую косулю, и только привычка беспрестанно изливать семя в первое попавшееся лоно заставляет его держать при себе безумно влюбленную рабыню… Вдобавок отлично выдрессированную, редкостно терпеливую натурщицу.

Но теперь терпение Доркион кончилось. Кончилось! Сейчас она откроет рот и впустит воду в свою изголодавшуюся по воздуху грудь. И тогда прекратятся все мучения! Она вновь вообразила свое бездыханное тело, которое будет качаться на волнах, свои наполненные водой глаза, свои колышущиеся, словно водоросли, волосы, свои безжизненные губы…

«Безумная! — крикнет Апеллес. — Что она наделала?! Как мне теперь купаться в этом водоеме?! Она осквернила его! Водоем придется чистить и освящать!»

Доркион вырвалась на поверхность, жадно глотнула воздух.

«О-то-мстить… О-то-мстить…» — стучала кровь в висках.

Доркион издала горькое рыдание и отерла глаза. Ох, не в добрый час нашла она тот обрывок папируса!

Папирус… Папирус… Да, папирус!

Теперь она знала, как отомстит им всем: Апеллесу, разлюбившему ее, Кампаспе, из-за которой он разлюбил Доркион, — и заодно Ксетилоху, который зачем-то открыл ей глаза.

Ей поможет папирус.

Медленно, с трудом опираясь на ослабевшие руки, Доркион выбралась из водоема; медленно, слабо шевеля пальцами, отжала волосы, стащила с себя мокрый хитон; медленно, еле передвигая ноги, побрела в дом, задыхаясь от слез и приказывая себе не умереть с горя.

Теперь она во что бы то ни стало хотела дожить до утра!

… Доркион прокралась в свою каморку, взяла хламиду, завернулась с головой и проскользнула в мастерскую. Маленький язычок пламени все еще рассеивал тьму около заветного сундука Апеллеса…

Спустя несколько мгновений Доркион задула светильник, сунула его в укромный угол, чтобы не возвращаться в опочивальню и невзначай не разбудить Апеллеса, — и неслышно пробралась в поварню. Здесь она прихватила небольшой и острый нож, спрятала его в складках своей одежды, а потом выбралась из дома, перебравшись через ограду в самом дальнем углу сада.

Шаги ночной стражи гулко отдавались в сонной тишине, и Доркион подождала, пока они не отдалились. Но полночный Сейриос, чье имя означает «ярко горящий», стоял в зените, подмигивая Доркион, словно заботливо напоминал ей: надо спешить! — и она бросилась бежать со всех ног.

Апеллес жил в деме [22]Гиппий Колонос — самом аристократическом во всех Афинах. Но Доркион спешила сейчас к Восточному Керамику. Собственно, Керамик испокон веков был кварталом гончаров, однако на восток от него с недавних пор начали селиться мастера по изготовлению папируса, переписчики текстов и изготовители ларцов и футляров для свитков.

Доркион не зря провела это время в доме Апеллеса. Среди прочего она знала, что в былые времена творения человеческой мысли, стихи, поэмы, пьесы, изречения мудрецов, рецепты приготовления целебных средств, описания событий, случившихся в прошлом, и все прочее записывали на свинцовых, восковых и глиняных табличках. Но глина была хрупкой и в любое мгновение могла превратиться в черепки, воск таял на солнце, а свинец был очень тяжел и стоил слишком дорого. Теперь только ворожеи писали на свинцовых табличках смертельные заклятия и посвящали их злобным богам подземного мира, украдкой подбрасывая в общие придорожные могилы, куда сваливали тела умерших рабов, бродяг, преступников и павший от болезней скот.

Ученые люди и любители чтения предпочитали папирус, и в Восточном Керамике возникло несколько мастерских по его изготовлению.

Это было весьма трудоемкое производство! Сначала с помощью острой иглы стебель тростника делили на длинные и широкие волокна. Самые лучшие извлекали из сердцевины стебля, из них делали папирус первого сорта.

Волокна склеивали в листы на доске, смоченной водой, в которую подмешивали речной ил. Нильский ил считался лучшим клеем, его привозили в Афины высушенным, в травяных мешках. Чтобы склеить волокна, их укладывали на доску рядом, ровным слоем, затем — крест-накрест — клали второй слой. Получившийся влажный лист отправляли под пресс, отжимали, сушили на солнце, отбивали молотком, разглаживали слоновьим бивнем или большой раковиной — и потом обычным уксусно-мучным клеем скрепляли с другим листом, постепенно собирая целый енграфос — свиток. В нем было не больше двадцати листов. Свиток наматывали на особую палку с загнутыми резными концами, которую называли омфалос енграфос — пуп свитка. На одном конце омфалоса писали название записанного в енграфосе сочинения — чтобы легче было найти его в библиотеке.

Первосортный папирус забирали храмовые переписчики теологических или философских сочинений. На папирусе второго сорта записывали тексты для чтения; также на нем делали наброски художники, писали письма и вели домовые записи богатые люди (те, кто победнее или побережливее, по-прежнему предпочитали глиняные или восковые таблички). Последний, наихудший сорт папируса, который изготавливали из жестких волокон, находящихся совсем далеко от сердцевины тростникового стебля, назывался рыночным: в него заворачивали самые дорогие и ценные товары; для прочих годились большие листья растений или вообще трава.

Одним из наиболее известных изготовителей свитков в Афинах считался Архий, сын Салмокиса Грания. При этом он занимался также переписыванием текстов для многочисленных заказчиков. Их было столько, что Архий открыл целую мастерскую и брал туда на работу лучших каллиграфов Эллады.

Они с рассвета до заката выводили на папирусе буквы камышовой тростинкой со срезанным наискось концом. Тростинка называлась стилосом. Рядом с каждым переписчиком стояли чернильные порошки и деревянная палитра с углублениями, чтобы разводить и смешивать краски. Хоть текст писали черными чернилами, но заголовки выделяли красным цветом.

Апеллес был одним из постоянных заказчиков Архия. Он хотел создать одну из самых больших частных библиотек в Афинах, и чуть ли не каждый день ему приносили из Восточного Керамика новые и новые ларцы со свежепереписанными свитками.

Царь Александр, учителем которого был сам Аристотель, очень любил читать. Он высоко ценил Пиндара, Стесихора, Филоксена, Телеста. Его любимым автором был Гомер, и царь уверял, что знает наизусть всю «Илиаду». Доркион сама слышала, как он не раз декламировал отрывки из этой великой поэмы. Она очень боялась однажды услышать тот монолог, который читал ей отец: боялась окунуться в мучительные воспоминания, — но Александр, на ее счастье, предпочитал героические фрагменты.

Царская походная библиотека была довольно тяжеловесной, однако Александр не мог устоять перед искушением пополнить ее новыми и новыми экземплярами. Среди собрания Апеллеса он наткнулся на антологию стихов «Девяти лириков» [23]и пожелал иметь ее у себя. Само собой, Апеллес был готов отдать царю собственный свиток, но Александр попросил всего лишь сделать для него копию. Апеллес обратился к своему доброму знакомому Архию. Свиток для царя следовало забрать сегодня.

Чаще всего относил и забирал заказы художника Ксетилох, но и Доркион приходилось бывать в мастерской Архия. Впрочем, она старалась избегать этого, потому что Хэйдес, двоюродный брат Архия, его помощник и главный склейщик свитков, донимал ее самыми недвусмысленными приставаниями. Однажды самонадеянный фиванец — Хэйдес был родом из Фив и перебрался в Афины по просьбе Архия — просил Апеллеса продать ему девушку и предлагал хорошую цену. Одновременно — и это не лезло ни в какие ворота! — Хэйдес послал известную афинскую сводню Ноксу подкупить Доркион и уговорить ее тайно встретиться с ним.

Доркион прогнала Ноксу взашей и нажаловалась возлюбленному. Это произошло примерно спустя месяц после того, как девушка появилась в доме художника, и страсть Апеллеса к ней тогда пылала огнем. Однако он не хотел ссориться с Архием из-за наглости его двоюродного брата, поэтому не стал устраивать скандал и отказал Хэйдесу весьма вежливо, хоть и непреклонно. Тем не менее бесцеремонность этого фиванца, осмелившегося протянуть руку к его, великого Апеллеса, собственности, задела его, и он решил поумерить желание Хэйдеса соблазнить Доркион.

Однажды ночью какие-то подвыпившие молодчики подстерегли склейщика в укромном закоулке и крепко избили его, не обмолвившись ни словом о причине. Хэйдесу показалось, что в одном из нападавших он узнал Ксетилоха, однако, когда началось разбирательство с властями, Апеллес заверил, что его ученик в это время был болен и лежал в постели.

Архий тоже не пожелал ссориться со своим лучшим заказчиком, поэтому обидчиков Хэйдеса искать перестали, однако и он, и Ксетилох при встрече косились друг на друга с неприкрытой ненавистью.

Доркион это никак не волновало, однако сейчас вспомнилось — очень кстати! Ведь они оба станут орудиями ее мести…

Быстроногая, проворная, она скоро оказалась на узкой улочке Лампы, где стоял дом, в котором находилась папирусная мастерская. Как водится, мастерская была облеплена со всех сторон возникавшими в разное время пристройками для жилья. В одной из них поселился Хэйдес.

Доркион вошла во двор и постояла, прислушиваясь к окружающим звукам. Ходили слухи, будто Хэйдес — великий женолюб, поэтому вполне возможно, что сейчас у него в постели окажется какая-нибудь девка. Тогда весь замысел Доркион рухнет. Как же она сразу об этом не подумала?! Но теперь отступать поздно.

Доркион зажмурилась, призывая на помощь Афродиту, и замерла, вслушиваясь в ночные голоса. Она пыталась уловить какой-нибудь ободряющий отклик, знак, поданный богиней, однако где-то далеко-далеко лишь хохотала сова Афины, а соловьи Афродиты молчали. Ну что же… В самом деле, отступать поздно, другого такого случая отомстить всем подряд: Апеллесу, Ксетилоху, а заодно и Хэйдесу — может не представиться никогда.

Она осторожно заглянула в окно — и вскоре разглядела привыкшими к темноте глазами убогое ложе Хэйдеса. Он спал один, спасибо Афродите, все же богиня не оставляет Доркион своим попечением!

Через мгновение девушка была в каморке. Сбросила гиматий, надетый прямо на голое тело, и скользнула под покрывало к Хэйдесу.

Ей пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы прильнуть к нему всем телом и прижаться губами к губам. Его дремлющий фаллос восстал мгновенно… Возможно, Хэйдесу снился непристойный сон, вот он и решил, что сон продолжается. Не просыпаясь, он целовал Доркион и пытался внедриться меж ее бедер. Доркион раздвинула ноги, впуская Хэйдеса в свою жаркую глубину. Ей было больно — она не хотела этого соития, — однако она все же терпела, но, лишь только Хэйдес начал по-хозяйски устраиваться в ее лоне, Доркион с силой вырвалась из-под его тела и, вскочив коленями на топчан, приткнула острие ножа к шее Хэйдеса.

Тот мигом проснулся и в ужасе уставился на девушку:

— Доркион?! Что… почему… О боги, какая жестокость! Лучше бы ты убила меня во сне, чем лишить этого счастья! У тебя нет сердца… так издеваться над мужчиной! Если ты хочешь перерезать мне горло, сделай это, но сначала даруй мне мгновение любви! Доркион, я готов умереть, но только в твоих объятиях!

— Значит, ты готов на все, чтобы заполучить меня? — тихо, дразняще шепнула девушка, не отнимая острия ножа от яремной вены Хэйдеса, а свободной рукой легонько поглаживая его напряженные чресла.

— Клянусь, что это так! — простонал он, содрогаясь, словно умирающий в агонии.

— Я хочу продать себя по дорогой цене, — медленно произнесла Доркион.

— Я отдам все, что у меня есть! — выпалил Хэйдес. — Я копил деньги, чтобы купить себе дом взамен этой жалкой хижины, но отдам тебе их все!

— Мне не нужны деньги, — усмехнулась она. — Мне нужна только одна услуга.

— Я готов служить тебе, как раб! Только убери нож и иди ко мне!

— Поклянись жизнью, что ты сделаешь то, о чем я прошу.

— Клянусь, клянусь… — задыхаясь, бормотал Хэйдес, совершенно потерявший рассудок. — Все, чем захочешь, клянусь! Говори!

Доркион сказала, что ей было нужно.

— Но работа уже готова, — удивился Хэйдес. — Как же я смогу?..

— Не сможешь так не сможешь, — покладисто кивнула Доркион и сделала попытку отодвинуться.

Хэйдес успел схватить ее за руку:

— Да, я это сделаю, я все ради тебя сделаю! Только не уходи!

Доркион заставила его принести священные нерушимые клятвы, потом отбросила нож и покорно простерлась перед Хэйдесом, готовая сдержать и свое слово.

Он опустился на колени меж ее раздвинутых ног и жадно оглядывал тело, которое так долго вожделел.

Доркион смотрела на него с холодным любопытством, не ощущая ни стыда, ни раскаяния, ни страха. Первый мужчина познал ее силой. Второй взял с любовью. Третий… Третий заплатил ей клятвой совершить преступление.

Вдруг Доркион ощутила необычайное возбуждение. Сознание того, что она продает Хэйдесу свое тело, как портовая шлюха, что мужчина заплатит ей ту цену, которую она назначила, внезапно разбудило ее дремлющую доселе плоть. Лоно ее с готовностью раскрылось для Хэйдеса и приняло его во влажные, жаркие глубины. Доркион оплела его тело руками и ногами, привлекла к себе — и отозвалась всем существом своим, застонала, завыла от внезапно нахлынувшего наслаждения, которого не смог доставить ей Апеллес ни нежностью, ни грубой страстью.

Наконец Хэйдес, насытившись, перекатился на спину, тихонько смеясь от переполнявшего его восторга. Доркион перевела дыхание, удовлетворенно провела по своему насытившемуся телу руками и поднялась.

Взяла свою одежду. Не забыла подобрать нож.

— Смотри, ты обещал, — сказала равнодушно.

— Я все сделаю, — сказал Хэйдес. — Ты еще придешь ко мне?

— Посмотрим, — пожала она плечами. — Посмотрим, как ты сдержишь свою клятву.

И, завернувшись поплотнее, Доркион торопливо пошла прочь. Вся ее женская суть еще хранила память о только что испытанном наслаждении, но у нее и мысли не было вернуться к Хэйдесу вновь. Впервые догадка, что женщина в силах купить своим телом у мужчины то, что ей нужно, заставить его исполнить любое ее желание, осенила Доркион. Оказывается, женщина может быть не только жертвой грубой похоти или Эроса. Она способна приобрести власть над мужчиной, ибо в миг желания его мысли находятся не в голове — они все сосредоточены на уровне чресел!

Доркион шла быстро и успела вернуться еще до того, как забрезжил рассвет. Первым делом она спустилась в водоем и смыла с себя следы совокупления. Потом на цыпочках вернулась в свою каморку и вытянулась на подстилке, улыбаясь в темноту и мечтая о том, как сейчас уснет.

— Иди сюда! — раздался сонный голос Апеллеса, и Доркион, подавив зевоту, кинулась на зов, обняла своего возлюбленного господина и привычно раскрылась ему… привычно, покорно и равнодушно, не испытывая того наслаждения, которое только что продавала Хэйдесу.

Коринф, самый большой торговый порт Эллады, находится на Истмийском перешейке, омываемом водами двух морей: Эгейского и Ионического. Одно названо в честь первого царя Афин, Эгея, который с горя бросился со скалы, увидев черный парус на корабле своего сына Тезея, возвращавшегося из критского плена, и решив, что Тезей погиб. А второе носит имя бедной красавицы Ио, возлюбленной Зевса, которую ревнивая Гера обратила белой коровой и наслала на нее неумолимого овода. Спасаясь от его укусов, Ио переплыла море, и вот с тех пор оно так и зовется — Ионическое.

Некоторые жители Коринфа уверяли, будто их город назван именем сына Зевса и Электрионы [27].

Однако другие утверждали: на самом деле первое поселение здесь основала Эфира, дочь титана Океана, и в древности город именовался Эфирой. Обитателей этого города породили дождевые грибы — упавшее с небес семя богов. Ну а потом уже появился самонадеянный Коринф и присвоил себе власть над городом и его жителями, а также честь его основателя.

Однако еще до этого синевласый Посейдон и сияющий Гелиос, бог солнца, перессорились из-за власти над Истмом. Рассудить свой спор они позвали сторукого пятидесятиглавого великана, сына Урана, неба, и Геи, земли, гекатонхейра по прозвищу Бриарей, то есть Могучий.

Бриарей славился не только сотней рук, ростом и силой, но и умом. Он присудил Посейдону Истм с омывающими его морями, а Гелиосу — Акрокоринф, горы над городом, и все остались довольны. Впрочем, горы были не слишком-то нужны Гелиосу, который вообще спорил с Посейдоном просто так, по свойствам своей задиристой натуры и из любви к спорам, а потому он подарил Акрокоринф Афродите — в знак своей любви, на которую Афродита охотно ответила.

Прекраснейшая из богинь очень полюбила эти места и простерла над ними свою очаровательную власть. Именно поэтому Коринф из века в век славился не тем, что здесь погибли, случайно убитые Артемидой, сыновья Посейдона Кенхрей и Лехей (их именами были названы гавани Коринфа); не тем, что здесь Язон бросил Медею, которая помогла ему добыть золотое руно (обуянная жаждой мести, Медея убила своих, рожденных от Язона, детей, и на месте этого злодеяния коринфяне воздвигли статую женщины ужасного вида, так и назвав ее — Дейма, Ужас); и, уж конечно, совсем не тем, что коринфяне под предводительством Агамемнона участвовали в Троянской войне. Нет, Коринф славился прежде всего тем, что здесь почти всякая женщина служила Афродите Пандемос, богине вольной и продажной любви. Эти женщины истово чествовали Афродиту Мелайну, владычицу темных ночей, Афродиту Перебастию, покровительницу раздвинутых ног, Афродиту Микею, хозяйку тех потаенных уголков, где можно предаться стремительному и бурному совокуплению, ну и, само собой, Афродиту Калипигию, Прекраснозадую, дрожь ягодиц которой заставляла горячо биться сердца мужчин и вздымала их фаллосы.

…На одной из скал у входа в Лехейскую гавань огромными буквами было начертано: «Здесь обитает счастье!» Водоворот удовольствий кружил в Коринфе и тех, кто искал дорогих соблазнов, и тех, кто едва мог раскошелиться. Некоторые девки продавали себя прямо при дороге, иные — в веселых домах, которые окружали порт плотным кольцом, или в лачужках, которые сдавались на ночь, а то и всего на час, или в публичных банях, и даже среди надгробий на кладбищах. Но больше всего жриц удовольствий обитало на Акрокоринфе, на его круглых каменных террасах. Здесь был воздвигнут восхитительный, огромных размеров храм Афродиты Пандемос, а при храме состояло более тысячи жриц — и обычных проституток, и гетер — подруг не для торопливого сношения, а для более утонченных, изысканных и, конечно, дорогостоящих отношений.

На ступенях храма Афродиты с красавицами соперничали и хорошенькие мальчики: хоть гетеры их и презирали, но все же не изгоняли — ведь даже сам Аполлон держал при себе Ганимеда и Иакинфа!

Для того чтобы женщины умели не просто отдавать свое лоно мужчине, а служили Афродите соблазнительно и изысканно, в Коринфе триста лет назад была создана школа гетер.

… — Ты непременно должна надеть строфион — грудную повязку. — Великая жрица строго посмотрела на одну из стоящих перед ней девушек. И не терпящим возражений голосом добавила: — Будешь носить ее не снимая, иначе у тебя вырастет такая огромная грудь, что станешь похожа на кормящую буйволицу. Грудь у женщины должна быть пышной, но соразмерной! А тебе придется каждый день полоскать волосы отваром ромашки. Тогда эта блеклая растительность на твоей голове примет золотистый оттенок; кроме того, волосы приобретут чарующий аромат. Запомните, девушки, цветочные отвары для полоскания волос — это касается всех! Также вы все должны возвести удаление волос в ранг тех процедур, которые необходимо проводить ежедневно. Так же, как чистить зубы и омывать свои гениталии. Удалять волосы под мышками, с ног, в паху… Ежедневно, вы поняли? Ежедневно! Мужчин возбуждает созерцание ваших секретных местечек, так что откройте их для взора любовника. Мы научим вас пользоваться мигмой — это смесь из воска, меда и корня брионии. Она удаляет волоски. Если они слишком грубы, вашей рабыне придется выщипывать их щипчиками. Кое-кто сочтет эти процедуры болезненными, однако гетера должна прочно усвоить — красота рождается в страдании. Приучитесь страдать с удовольствием во имя вашей красоты — и сразу боль станет меньше. Некоторые предпочитают бритье, это быстро и безболезненно, но бриться придется ежедневно! Вы даже не можете вообразить, как сильно может раздражать любовника отросшая, колючая, царапающая щетинка! На первый взгляд она кажется незаметной, однако отвлечет мужчину от наслаждения, как докучливая оса, которая зудит над ухом. Можете мне поверить: мужчина, которого раздражает гетера, к ней больше не вернется. Но первый шаг к красоте — это чистота. Чтобы слово «псирес» — вши — вы позабыли навеки! Увидим хоть одну эту мерзость в ваших кудрях — будете острижены наголо и станете прикрывать свою лысину платком, а для гетеры нет большего позора! Ведь нас не зря называют ксескофотос — простоволосые. Мы никогда не надеваем платки и кальма, как другие женщины, и всегда носим только длинные волосы — чем длинней, тем лучше! Ведь сила волос помогает не уставать при близости с мужчиной и переходить от любовника к любовнику — запомните это, иногда вам придется иметь дело с несколькими мужчинами подряд — или даже одновременно! — оставаясь свежей и неутомимой. И еще о чистоте. Я не стану указывать пальцем, но от некоторых из вас несет потом так, словно они родом с острова Лемнос! Вы, конечно, знаете, что жительницы этого острова не приносили жертв Афродите, и та отомстила им, наделив отвратительным козлиным запахом, после чего мужья сбежали от них. А гетеры должны быть обольстительными от кончиков ногтей до… кончика языка. Кстати, сейчас я вовсе не имею в виду «игру на флейте», при которой язык имеет такое огромное значение. Что? Вы не знаете, что такое «играть на флейте»? Ах нет, я говорю не о музыкальном инструменте, а о мужском… Ничего, скоро узнаете и это! Так вот, о языке! Я имею в виду ваше умение говорить, произносить слова, придавать особенную выразительность каждому, даже самому незначительному, брошенному вами словечку. Для обычных сношений у мужчины есть жены или шлюхи. Для истинного удовольствия, для наслаждения, в котором сочетается плотское и духовное, существуем мы, гетеры, призванные служить Афродите Пандемос!

Никарета умолкла и оглядела столпившихся девушек, которые взирали на нее так зачарованно, словно она и была самой Афродитой Пандемос. А как иначе могут смотреть эти юные глупышки на великую жрицу школы гетер в Коринфе? Хотя на самом-то деле имя великой жрицы было иным… Однако первая Никарета некогда основала эту знаменитую школу (очень может быть, эта мысль была внушена ей самой Афродитой!), и с тех пор все великие жрицы звались Никаретами.

Но не только великие жрицы — начальницы школы прощались здесь со своими настоящими именами. То же предстояло и воспитанницам.

— Впрочем, о языке мы еще поговорим, — сказала Никарета. — А сейчас назовитесь-ка.

Девушки переминались с ноги на ногу, помалкивали. Ни одна не решалась начать.

— Ну! — прикрикнула Никарета. — Начинай вот ты, толстушка.

— Меня так и зовут, — пробормотала удивительно хорошенькая, хоть и чрезмерно пухленькая девушка. — Фатса, толстуха.

— Никто и никогда не выберет гетеру с таким именем, — презрительно фыркнула Никарета. — Это смешно, а Мом, бог насмешки и издевки, — враг Эроса, способен затупить самую острую его стрелу. Но если бы тебя звали Астерис — звезда, — любой мужчина был бы счастлив заключить тебя в свои объятия!

— Я хочу, чтобы меня звали Астерис! — радостно закричала Фатса. — Я согласна!

— Согласна? Да кто тебя спрашивает?! — презрительно протянула очень смуглая и худая девушка. — Это имя для истинной красавицы, а не для тебя, которую надо называть Бочкой! Я, я хочу носить имя Астерис!

— Нет, меня первую так назвали! — завопила Фатса. — А тебе подойдет имя Обглоданная кость!

Смуглая обиженно взвизгнула и прыгнула на Фатсу так яростно, что толстушка не устояла на ногах и завалилась на спину. Смуглая вскочила на нее верхом и занесла было острый, сухой, опасный кулачок, чтобы ударить ее в лицо, однако Никарета проворно схватила ее за руку и вскричала:

— Херея!

Послышались тяжелые шаги, и к девушкам, столпившимся в колоннаде, подбежал бритый наголо женоподобный толстяк в белоснежном, как у Никареты, хитоне. Двигался он удивительно легко и мягко, но стремительно, словно катился белый шар. Пухлая рука вроде бы лишь слегка коснулась Фатсы и смуглянки, однако те разлетелись в стороны, да так и замерли, не решаясь подняться и с опаской поглядывая на незнакомца.

— Это Херея — наш главный смотритель, ведающий наказаниями, — спокойно пояснила Никарета. — Вы можете не опасаться, что он станет заглядывать вам под хитоны, ведь Херея — евнух, полумуж. Однако опасайтесь оказаться в его руках, нарушив правила школы! По неопытности эти две дурочки легко отделаются, однако Херея может и высечь любую из вас, и бросить в темницу. Мы применяем эти наказания за драку, кражу или скандал. В первый раз — верхняя темница, второй — порка, но если кому-то и впредь неймется, отправляем в нижнюю темницу, или темницу кошмаров, в которой начинаешь мечтать о порке… Тех, кто остается после темницы кошмаров в живых, мы изгоняем из школы. Путь изгнанных прямиком лежит в порты, где они пополняют ряды многочисленных дешевых шлюх, которые продают себя за ничтожную плату кому попало. Этих позорных денег им не хватает даже на то, чтобы снять себе жилье. Век столь жалких созданий весьма краток. Поэтому всем нашим воспитанницам я всегда говорю: ведите себя благопристойно, впитывайте знания, которые вам будут давать, — и вы станете такой же гордостью Эллады, как первая Никарета, основательница школы, или Таис Афинская, прозванная четвертой харитой [28], или Фрина — эти две великие гетеры время от времени будут вашими наставницами, — или знаменитая поэтесса Сафо, которая тоже обучалась в стенах нашей школы, хотя и предпочла потом служение музам служению Афродите Пандемос, или Мегалострата, вдохновлявшая своей красотой поэта Алкмана, автора мудрейших строк:

Девушки переглянулись, кое-кто хихикнул. Никарета на миг нахмурилась, но тут же лоб ее разгладился. Она жестом отпустила Херею, который мягко и плавно удалился, вновь являя собою образ нерушимого благодушия, и приветливо улыбнулась:

— Встаньте, девушки. Чтобы у вас не было споров из-за имени Астерис, забудем о нем. Отныне ты, Фатса, назовешься Нофаро, кувшинка, ведь ты кругленькая и беленькая, как этот цветок, а ты, драчливая смуглянка, будешь зваться Маура, черная. Теперь я даю всем остальным время подумать над своими новыми именами. Позабудьте, что когда-то вас звали Евдома, Телефтая, Хойридья, Алого и тому подобное!

Девушки расхохотались, переглядываясь. Что ж, Седьмая, Последыш, Поросенок, Лошадка и впрямь были очень распространенными именами в эллинских семьях, и даже кое-кого из присутствующих здесь в самом деле звали так. Некоторые сохраняли свои детские, порою нелепые, имена на всю жизнь, но многие пользовались случаем сменить их. И девушки откровенно обрадовались, узнав, что это — непременное условие для них.

— Думайте, думайте, — настойчиво сказала Никарета. — А пока вы думаете и пока рабыни готовят для вас спальни, продолжим разговор о языке. Можете считать это нашей первой матиомой [29]красноречия! Умение правильно и красиво излагать свои мысли, живописать свое настроение и возвышенно поведать любовнику о том, какие чувства он у тебя вызывает, — одно из непременных умений гетеры. Красноречие и поэзия будут в числе тех искусств, которые вам придется изучать.

— Красноречие и поэзия?! — изумленно повторила Нофаро, совсем надавно звавшаяся Фатсой. — О великие боги! Но ведь женщины должны в лучшем случае уметь читать по слогам и немножко считать!

— Считать вы тоже научитесь, — кивнула Никарета. — И не немножко. Как же иначе вы поймете, кто из ваших любовников богаче и щедрее? Но ты говоришь об обычных женщинах, которых выбирает мужчина. А гетера сама выбирает мужчину… Однако, чтобы не уязвлять его самолюбия, она ведет себя так, чтобы он думал, будто выбор остается за ним. Этим тонкостям общения с мужчинами мы вас обучим. А еще на ваших матиомах вы узнаете, как пользоваться краской для волос и лица, как врачевать некоторые хвори, шить и вышивать, танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах, готовить изысканные, возбуждающие блюда и быть хорошей хозяйкой — а вдруг какой-нибудь богатый простак влюбится и замуж возьмет?! — разбираться в приворотных зельях и некоторых колдовских снадобьях — ну и, самое главное, пользоваться своими чарами так, чтобы вскружить голову богатому любовнику. Именно этим гетеры отличаются от обычных проституток, которые играют только на чувственных струнах мужчины, стремясь мгновенно воспламенить его, вызвать в нем обманчивое опьянение скоропреходящей страстью. Мы же, гетеры, обладаем искусством внушать любовь, искусством увеличивать ее и делать продолжительной, искусством извлечь из нее как можно больше денег. Вы изучите науку хитрости и обольщения: вызывающие позы, вздохи, развратный смех, взгляды, полные томления и обещания, игру лица для выражения безразличия или страсти; все искусные уловки женщины, которая хочет пленять, — словом, вы узнаете все физические и моральные ухищрения, способные возбуждать желания и чувственность, разжигать плотские порывы, поддерживать их, удовлетворять — и извлекать из них прибыль. Мужчина любит и глазами, и ушами, это старая истина! Чтобы его уши были влюблены в вас, вы должны будете учиться кстати вставлять в речь стихотворение или умную фразу из трагедии или комедии.

— Да я и читать-то не умею! — обескураженно возопила новоявленная Маура.

— Вы научитесь читать и писать, это само собой разумеется, — успокоила Никарета. — Вы познакомитесь с самыми великими литературными произведениями и даже философскими трактатами. Все это у вас впереди. Но для начала мне хотелось бы что-то узнать о вас. Уже то, что вы решились явиться сюда и готовы долго учиться, прежде чем начать зарабатывать деньги своим лоном, говорит о вашей решительности и вашем уме. Вылепить птичку из глины может кто угодно, а вот догадаться раскрасить ее, обжечь и вставить камышинку, чтобы получилась свистулька, — это уже первый шаг к красоте и совершенству!

Странный звук послышался Никарете: как будто кто-то всхлипнул. Она окинула стремительным, ничего не упускающим взглядом девушек, сбившихся в кучку.

Одна стояла чуть поодаль. У нее были волосы цвета пепла и темно-серые глаза, полные такой тоски, как будто девушка находилась не в сердце знаменитой школы, куда, к слову сказать, отнюдь не каждая-всякая девка могла поступить: нужен был немалый денежный взнос и рекомендации влиятельных людей, — а на невольничьем рынке. Никарета вспомнила, как она была потрясена, когда прочла сопроводительные письма этой девушки. Можно было ожидать, что особа, находящаяся под покровительством таких людей, окажется самодовольной, заносчивой и тщеславной, а эта пугливо жалась в сторонке, опустив глаза, а теперь вдруг заплакала…

Кто бы сказал, почему невинное упоминание о птичке-свистульке вдруг заставило ее пролить слезы?! А что, если эту девушку против воли сюда отправили? Тогда толку из нее не выйдет…

Однако может статься, что высокие персоны продолжат проявлять интерес к жизни этой девушки. Значит, Никарете нужно будет обратить на нее особенное внимание. Интересно бы знать, у нее хоть кроме этой удивительной, враз трогательной и вместе с тем вызывающей красоты, не имеющей никакого отношения к классическим канонам, есть что-то в голове?

Почувствовав взгляд великой жрицы, девушка сжалась и попыталась отступить за спины соседок. Никарета отвела глаза, чтобы не пугать ее, и улыбнулась:

— Итак, сейчас я хочу услышать, что именно вы знаете. Понимаете ли вы, девушки, что вы — дочери великой Эллады, которая сияет как алмаз в диком, темном мире, окружающем нас? Мне будет очень просто выяснить это. Прошу каждую из вас прочесть хотя бы несколько стихотворных строк. Э-э… ты, Нофаро? — улыбнулась она толстушке.

Судя по всему, та уже успела забыть свое новое имя и принялась было растерянно озираться, но соседка пихнула ее в бок, и бывшая Фатса покраснела:

— Я знаю только песни, которые пелись у нас в Триполисе. Мы сходились в круг и пели…

Она набрала в грудь воздух и открыла было рот, но Никарета протестующим движением выставила ладонь:

— Ты споешь на матиоме по музыке. Прочти стихи.

Нофаро обескураженно пожала плечами и опустила голову.

— Тогда ты, — Никарета указала на девушку с распущенными светлыми волосами. — Твое имя? Твое новое имя! — напомнила она.

— Гелиодора, — пролепетала светловолосая, отчаянно краснея.

«Дар солнца, очень неплохо! — одобрительно подумала Никарета. — Девушка с воображением!»

— Но я не знаю никаких стихов, кроме тех строк, которые читал жрец из святилища Геры у нас в Аргосе, — виновато продолжила Гелиодора и продекламировала:

Она умолкла.

— Дальше, дальше! — нетерпеливо махнула рукой довольная Никарета, которая очень любила эти стихи Платона.

— А разве что-то есть дальше? — удивилась Гелиодора. — Наш жрец произносил только эти слова!

продекламировала Никарета с лукавой улыбкой, и девушки бурно захлопали в ладоши.

— Ну, теперь твой черед, — указала Никарета на Мауру, однако та сконфуженно покачала головой в знак того, что не помнит ни строки. Так же покачали головами Аглея, красота, Клития, знаменитость, Филлис, листочек, Дианта, цветок бога, Хития, высокая, Элисса, странница…

— Ну, а ты? — с надеждой спросила Никарета у девушки с пепельными волосами. Конечно, рядом с теми людьми, которые отправили ее в Коринф, она многому могла научиться! — Ты можешь прочесть какие-нибудь стихи?

Она подняла свои удивительные серые глаза, напоминающие грозовое небо, и заговорила:

Последние слова оборвались рыданием, и спустя мгновение остальные девушки, которые слушали ее, затаив дыхание, вдруг все… разрыдались!

Обнявшись, как сестры, эти девицы из Аргоса и Аркадии, с Родоса и Крита, из Афин и Смирны, Эпидавра и Фессалии, Пергама и Триполиса проливали слезы над своим прошлым, которое было, очень может быть, тяжелым, и безрадостным, и страшным, но уже не пугало, ибо оно миновало, а будущее оставалось закрытым, и только вещим пряхам было известно, что они там наткали и напряли Мауре, Нофаро, Гелиодоре, Аглее, Филлис, Дианте и всем прочим…

Никарета, которая, как и всякая женщина, и сама пролила в свое время реки слез, а потому ненавидела и слезы, и плачущих, несколько раз воскликнула:

— Перестаньте! Прекратите, глупые девчонки! — однако все было бесполезно.

Никарете сначала очень хотелось позвать Херею и приказать ему высечь эту глупую девицу, которая всех ввергла в такую печаль, но монолог Гектора из «Илиады» поразил ее, любительницу возвышенной поэзии Гомера, в самое сердце, поэтому она решила потерпеть, пока девчонки наревутся. И вдруг с изумлением обнаружила, что сероглазая, положившая начало этому потопу, уже не плачет и всматривается куда-то за колонны, где по каменным степеням длинной цепочкой тянулись рабы, которые принесли в огромных скафосах — глиняных сосудах — воду для нужд храма.

Никарета проследила, на кого направлены темно-серые, еще влажные глаза, и очень удивилась. Среди рабов попадались всякие, молодые и старые, и она сама порою поглядывала на молодых, мускулистых, полунагих красавцев, а то и приказывала надсмотрщику задержать для нее на несколько часов одного или даже двух водоносов. Однако эта девушка во все глаза смотрела отнюдь не на юного красавчика, а на какого-то лысого, невзрачного толстяка, который еле-еле передвигал ноги, сгибаясь под тяжестью кувшина.

— На кого это ты так уставилась? — не выдержала Никарета, и девушка вздрогнула:

— Прости, великая жрица. Мне показалось, конечно, показалось… Прости!

— Ну что ж, показалось так показалось, — покладисто кивнула Никарета. — Всякое бывает. Но если ты опять зальешь своими и чужими слезами половину храма, я тебя не пощажу, поняла?

— Залью слезами половину храма? — изумилась сероглазая — и наконец-то увидела кучку рыдающих девиц. Мгновение она таращилась на них, а потом вдруг тихонько хихикнула раз, другой — да так и залилась хохотом.

Девушки отстранились друг от дружки, смущенно переглядываясь и утирая слезы, а потом тоже принялись смущенно смеяться.

Кажется, всем им после слез полегчало, и Никарета благосклонно взглянула в серые глаза:

— Кто научил тебя этим стихам?

— Мой отец. Его звали Леодор.

Девушка произнесла эти слова с таким тяжким вздохом, что Никарета решила: сейчас вновь прольются слезы, — но нет, ничего подобного!

Никарета одобрительно кивнула — и только тут вспомнила, что до сих пор не знает, как называть эту девушку. Наверняка она была слишком занята рыданьями и ничего для себя не придумала.

— Как тебя зовут? — спросила она снисходительно. — Хочешь назваться Юмелией? Это значит — мелодия. Или, быть может, тебе по нраву имя Целландайн, то есть ласточка?

Девушка слабо улыбнулась:

— Великая жрица, поверь, я бы с удовольствием последовала твоему совету и назвалась Целландайн, тем паче что мою мать звали Фтеро, воробушек, а тетушку, которая вырастила меня, — Филомела, соловей. Однако у меня есть имя, которым нарек меня отец, и, прошу, не принуждай меня изменить его выбору.

— Ну? — настороженно спросила Никарета, недоумевая, какое же имя мог выбрать для нее отец — любитель Гомера. Неужели Андромаха?! [31]Такое имя для гетеры совершенно не годится! — Как же тебя зовут?

— Лаис, — ответила сероглазая, вызывающе вскинув голову. — Один сарацин сказал, что это значит — львица.

— Хм-хм, — протянула удивленная Никарета. — Ну что же, пусть будет так. Об одном прошу тебя: не читай своим любовникам этот монолог Гектора! А то они вымочат слезами твою постель! Ну а теперь, девушки, все в купальню, а заодно на первые матиомы: по уходу за волосами и телом.

— Куда это, интересно бы знать, подевались все жители этого города? — озадаченно бормотал Дарей. — Я думал, здесь по улицам ходить невозможно: Афины! Столица! А тут словно повымерли все! Эй, малый! — окликнул он мальчишку, который мчался со всех ног мимо. — Что случилось в Афинах? Где люди?!

— Все в храме Зевса Олимпийского! В храме Зевса Олимпийского близ Акрополя! — проверещал мальчишка и промчался дальше.

— Во имя Вседержителя и Всесокрушителя! — проворчал Дарей. — Что же там происходит, в этом храме?!

Лаис пожала плечами, с жадностью оглядываясь вокруг.

Афины! Миновало лишь несколько месяцев с тех пор, как она покинула этот город, но все кажется здесь другим. Они въехали через Дипилонские ворота, и с тех пор Лаис только и делала, что сравнивала свои воспоминания с тем, что видела раньше.

— А вот этого дома не было! — восклицала она. — А здесь стояло дерево… Большой-пребольшой абрикос, и я помню, как все окрестные мальчишки паслись рядом, чуть только начинали поспевать плоды! Кому понадобилось его срубить?!

— Да… — неуверенно проговорил Фаний, чей медлительный, как бы задумчивый осел семенил рядом с ослом Лаис. — Кажется, я тоже помню это дерево… Конечно, конечно, я и сам когда-то пасся под ним, когда был маленький!

Дарей с высоты своего коня следил за ними со снисходительным видом взрослого, который слушает глупости несмышленых ребятишек. А Лаис все казалось, что это происходит не с ней, а с кем-то другим.

После того, как Кирилла открыла ей память Фания, они обе обратились к Никарете с просьбой исправить несправедливость, совершенную по отношению к несчастному афинянину. Сила и влияние Кириллы, бывшей пифии Дельфийского оракула, были столь велики, что великая жрица школы гетер не посмела перечить.

Но, конечно, прежде всего нужно было вырвать Фания из тьмы забвения, куда его погрузило зелье из асфоделей.

— Это вернейшее средство, чтобы забыть все на свете, — приговаривала Кирилла. — Не зря же растут асфодели в тех самых полях, куда души умерших уходят и где они бродят, забыв свою жизнь и всех позабыв, кого прежде любили! Лета, забвенья река, те поля омывает — она ж асфодели питает забвенною силой.

— Но неужели можно вернуть память человеку, испившему это зелье? — недоверчиво спрашивала Лаис.

— Одна только смерть безвозвратна, — отвечала Кирилла. — Да и то, говорят, вывел однажды Орфей из Аида свою Эвридику. Из царства умерших вывел жену, да вдруг оглянулся, глупец, — вот и утратил снова ее, теперь уж навеки! А этот бедняга побывал не в Аиде, а только лишь в мире забвенья. Конечно, оттуда вернем мы его — только бы не оглянуться, подобно Орфею!

— Какая же трава может ослабить силу асфоделей? — спрашивала Лаис.

— Не трава, а цветок. Вьёлета [40]имя его. Первым он выглянет из-под земли по весне — и вспомнится людям о том, как унес Аид Персефону в подземное царство. Вьёлетой дает Персефона весть о себе. И настойка вьёлеты — первое средство забвенье разрушить!

Конечно, Лаис верила Кирилле, конечно, не сомневалась в ее колдовской силе, а все же испытала истинное потрясение, когда Фаний, выпивший настойку вьёлеты, вдруг повел глазами, встретился взглядом с Лаис и воскликнул изумленно:

— Малышка Лаис, дочь Леодора! Неужели это ты?

Он слабо улыбнулся, вспоминая их первую встречу, а потом воспоминания — страшные, злые воспоминания! — нахлынули с такой силой, что Фаний схватился за голову, закачался — и упал бы, если бы Лаис не помогла ему устоять на ногах. Еле сдерживая слезы, он рассказал, как застиг жену с Орестесом, повторив то, что девушка уже знала от Кириллы, а потом Лаис, с трудом подбирая слова, сообщила ему о его рабском положении.

Фаний лишился сознания от этого потрясения, и Лаис уже начала беспокоиться, что старания Кириллы были напрасны и даже вредны для него, однако он все же очнулся — и стал молить Лаис о помощи. Фаний хотел вернуться в Афины, предстать перед ареопагом и, восстановив свое имя и звание, просить о наказании предателю Орестесу.

Никарета, повинуясь распоряжениям Кириллы, от имени жриц храма выкупила Фания из службы водоносов. Сделано это было на следующих условиях: если бывшему рабу удастся доказать свои права в Афинах, он возместит выкуп коринфскому храму. Если же он не сможет победить, значит, его долг будет выплачивать Лаис из своих доходов гетеры.

Она была согласна на все, взамен просила только об одном: позволить ей сопровождать Фания в Афины.

Последовали переговоры Никареты и старшины водоносов. Ему и в голову не могло взбрести пререкаться с великой жрицей храма, от которого зависело благосостояние города! Вдобавок имя Кириллы было настолько знаменито, что каждое ее слово воспринималось как приказ. Однако, набравшись храбрости, старшина все же попросил позволения отправить бывшего раба в Афины в сопровождении не только Лаис, но и стражника. С могучим охранником хрупкой аулетриде и изможденному Фанию путешествовать будет гораздо безопасней!

Никарета, выслушав эту просьбу, только усмехнулась. Забота о чьей-то там безопасности совершенно ни при чем. Понятно, что старшина беспокоился: а вдруг, если афинскому торговцу не удастся доказать свою личность, он сбежит? Однако Никарета много повидала в жизни разных людей и не сомневалась ни в Фании, ни в его удаче.

Осталось только решить, кто будет сопровождать аулетриду и освобожденного раба.

Лаис бросилась к Кирилле. Старая колдунья выслушала ее просьбу, хитро усмехнулась — и назвала Никарете имя охранника Дарея с таким видом, как будто ее только что озарило благим пророчеством.

Конечно, если бы Дарея в качестве охранника предложила Лаис, от вопросов ей было бы не отбиться, да и разрешение вряд ли дали бы, а с Кириллой никто не смел спорить.

Вот так и получилось, что однажды из Коринфа отправилась тройка путешественников: муж и жена (под видом семейной пары ехали Дарей и Лаис, укрывшая лицо легким покрывалом и заранее получившая от Никареты прощение за то, что, будучи жрицей Афродиты Пандемос, облачилась в одежду замужней женщины), а также их захворавший родственник (Фаний), которого они сопровождали к знаменитому афинскому врачу Диоклу. Фаний был настолько потрясен воскрешением своей памяти, настолько озабочен судьбой невесть куда пропавшей Алфии, настолько ослабел в бытность свою рабом, что ему совершенно не нужно было притворяться: любой, самый недоверчивый и придирчивый человек с первого взгляда признал бы, что он очень болен.

Полдороги Дарей пребывал в превеликой тоске оттого, что вынужден был расстаться с прекрасной и столь любимой им Нофаро, однако каждый стадий пути в Афины приближал их встречу после возвращения в Коринф, и вскоре Дарей перестал грустить.

И вот путешественники в Афинах! Однако эти Афины странным образом опустели…

Чтобы добраться до дома Фания близ Пирейских ворот, нужно было проехать на юго-запад через весь город, и совсем скоро путешественники услышали странный рокот, доносившийся со стороны Парфенона. Сначала им показалось, что это рокочет море, чудесным образом подступившее в самый центр Афин. Однако вскоре стало ясно: это без умолку шумит толпа, переговариваются люди.

— Что там такое? — не уставал спрашивать любопытный Дарей. — Давайте подъедем и посмотрим!

— Мы здесь не затем, — резко ответила Лаис. — Нам нужно сначала уладить дела Фания, а потом зевать по сторонам!

— Конечно, — примирительно кивнул Фаний. — Но так хотелось бы узнать, что здесь происходит!

— Вы хотите узнать, что здесь происходит? — раздался внезапно голос, исполненный такой звучности и красоты, что путники невольно воздели очи вверх, решив, что с ними заговорил какой-нибудь небожитель, взглянувший на грешную землю сквозь редкую завесу облаков, однако в небесах никого не обнаружилось, даже птиц.

— О слепцы, вы смотрите, да не видите! — провозгласил голос раздраженно, и тогда путешественники опустили глаза — и увидели совсем рядом невысокого и несколько кривобокого (одно плечо чуть выше другого) человека в белом хитоне и алом щегольском гиматии. Его голова была увенчала лавровым венком — отнюдь, впрочем, не из свежих листьев, которыми издавна венчали знаменитостей, а из листьев изрядно привядших, какие годились только в похлебку. Видимо, незнакомец был этим венком награжден уже давно, однако берег его, чтобы ни он сам, ни окружающие не забыли о его достижениях.

— Не видите вы, что граждане афинские погрязли в глупости и безделье! Вместо того чтобы приумножать свои богатства и радовать богов жертвоприношениями, они все как один, подобно стаду глупых овец, потащились смотреть на нелепую мазню недостойного краскосмешивателя и стенопачкателя по имени Апеллес.

— Апеллес? — вскрикнула Лаис, от неожиданности выпустив край своего покрывала. Лицо ее открылось.

Незнакомец уставился на девушку ошеломленно, потом потряс головой и пробормотал, обращаясь к Дарею, но не отрывая глаз от Лаис:

— Осмелюсь сказать, друг, твоя супруга прекраснее Прекраснейшей! Вы чужеземцы или афиняне?

— А почему ты спрашиваешь? — настороженно, как и подобает ревнивому супругу, буркнул Дарей.

— Такое ощущение, что я уже видел это прекрасное лицо… Возможно, во сне?..

— А ты случайно не видел в том же сне синяка, которым я украсил твою физиономию? — осведомился Дарей. — Если нет, то ведь его можно и наяву получить…

— Успокойся, о странник! — внушительным тоном произнес незнакомец. — Я строгий охранник устоев брака. Супруги нужны нам, чтобы давать детей и присматривать за хозяйством — для всего прочего годятся гетеры и наложницы. Но я думаю, что приличная женщина вправе появляться на улице только тогда, когда ее не спросят, чья она жена, а спросят, чья она мать! Конечно, вы, чужеземцы, можете не знать наших обычаев, но я держусь такого мнения, что тебе бы лучше — ради вашего же блага! — прикрыть лицо твоей жены. Просто чтобы она не искушала добродетельных афинских граждан. У нее такие глаза… Эти глаза совратят любого мужчину!

Незнакомец приблизился к растерявшейся Лаис и заглянул в ее лицо, а потом снова обратился к Дарею:

— Прости меня, друг-чужеземец, но ты уверен, что твоя жена не бывала в Афинах раньше?.. Зевс Громовержец, помоги мне вспомнить, где я видел это лицо!

Лаис вдруг сообразила, что лицо этого человека тоже знакомо ей. Она его уже видела раньше. Но где? Когда? Возможно, случайно, на афинской улице…

Вдобавок она помнила этот богатый оттенками, звучный голос… И его она тоже слышала на улице!

Да ведь это…

— Демосфен, ты Демосфен! — вдруг, словно очнувшись, воскликнул доселе устало молчавший Фаний. — Ты — великий краснословец Демосфен!

Человек в увядшем лавровом венке запахнулся в свой алый гиматий и принял торжественную позу. Судя по выражению его лица, он был необычайно доволен тем, что его узнали.

— Я не имел удовольствия быть знакомым с тобой, друг, но, не сомневаюсь, ты достойный человек, если знаешь меня, — изрек он благосклонно. — И ты поймешь мое негодование. Конечно, тебе приходилось слышать имя Апеллеса. Этот бездарный и безродный мазила вознесся на волне кровавых завоеваний наших врагов-македонцев. Не стану называть имени его покровителей — они слишком хорошо известны тем, что убили множество афинян. Но благодаря покровительству нового царя — этого тирана Александра! — почти все храмы, которые строятся в Афинах, расписаны жалким ремесленником, который годится самое большее на то, чтобы растирать краски или грунтовать стены. Вы спрашивали, почему пусты улицы, куда стеклись все афиняне? Да они все потащились, как стадо глупых коз, глазеть на новую фреску Апеллеса. Она называется «Рождение Афродиты». А знаете ли вы, друзья, кто позировал для этой фрески? Известно ли вам, что Апеллес выставил перед всеми нашими согражданами и их почтенными супругами обнаженные телеса девки, которая раньше была наложницей македонца Александра? Она царю надоела, вот он и швырнул ее нашему великому художницу. Наградил объедками со своего стола! И теперь прелести этой распутницы украшают храм Зевса-громовержца!

Внезапная ярость затуманила голову Лаис.

— Как ты смеешь позорить имя Апеллеса?! — взвизгнула она, не помня себя. — Он великий художник! А Кампаспа — прекраснейшая из женщин! Ты же — ничего не понимающий в красоте и искусстве болтун!

Она сама была поражена тем пылом, с каким бросилась на защиту соперницы, которую еще не столь давно искренне и пылко мечтала погубить вместе с неверным любовником. Самое удивительное, что и теперешний взрыв возмущения был совершенно искренним и пылким.

А Демосфен так и замер с открытым ртом, являя собой картину эпического изумления.

— Во имя всех олимпийцев! — в ужасе простонал Фаний. — Что такое ты говоришь, бедняжка?!

— Клянусь Олимпом и всеми его обитателями! — вдруг вскричал Демосфен, стукнув себя по лбу, да так, что его лавровый венок съехал на затылок. — Я вспомнил, где видел твое лицо. Ну конечно! В том же самом храме! С тебя Апеллес писал Панапею, морскую нимфу! Я слышал, что свою прежнюю натурщицу Апеллес выгнал, и та с горя пошла продавать себя! Это ты, ну конечно. И, без сомнения, мечтаешь отомстить этому негодяю! Идем со мной в храм! Ты обличишь его! Идем!

— Никогда! — фыркнула Лаис. — Мне не по пути с трусом и клеветником! Да-да, ты — трус, который своими пышными словесами заманил афинян на поле битвы, а потом сбежал оттуда в числе первых!

— Да как ты смеешь?! — взревел, багровея, Демосфен. — Ты достойна того, чтобы я плюнул тебе в лицо! Изуродовал его пощечинами!

Лаис поспешно прикрылась краем покрывала, а Дарей тяжелым голосом проговорил, хватая Демосфена за руку, которая уже тянулась к девушке:

— Может быть, ты и знаменитый краснословец, но лучше бы тебе хотя бы на время заткнуться, пока я не вбил тебе в рот вот этот кляп! — И он подсунул к самому лицу Демосфена внушительный кулак. — Держись подальше от моей жены, понял?

— Да вы посмотрите на этого болвана, граждане афинские! — возопил Демосфен, озираясь по сторонам, словно его окружала толпа слушателей. — Неужели ты не знал о прошлом своей женушки? Сколько пар рогов она тебе наставила и еще наставит?! Шлюха всегда остается шлюхой, даже если зовется замужней женщиной!

— А ну пошел вон! — взревел Дарей, направляя своего коня на Демосфена. Тот шарахнулся в сторону, а потом, подобрав полы одежды, бросился наутек и скрылся в какой-то улице.

— Что мы наделали! — схватился за голову Фаний. — Что наделали! Мы обидели гордость Афин! Стыд и позор на мою голову!

— Да подожди стенать! — раздраженно махнул на него рукой Дарей. — Сейчас есть дела поважней! Лаис, скажи… — Голос его вдруг задрожал, и Лаис, взглянув на него, увидела на его глазах слезы.

— Дарей… — пробормотала она изумленно. — Что с тобой?!

Он ничего не говорил, отводил глаза и весь дрожал, и вид у него был такой несчастный, что Лаис сама чуть не заплакала.

Но что могло вдруг произойти с Дареем?..

И вдруг она поняла — что!

Его потрясли слова Демосфена о том, что шлюха остается шлюхой… Он влюблен в Нофаро, мечтает жениться на ней, однако сейчас он не может не думать о том, сколько пар рогов оставит она на его голове.

Лаис проворно соскользнула с осла, подбежала к Дарею, сидящему верхом, и схватилась за его ногу:

— Ты не должен думать о Нофаро ничего плохого! Она никогда не обманет тебя! Никогда! Ты же знаешь, ее продали в храм по воле отца. У нее нет никакой склонности к распутству! На матиомах по танцам, где нас обучают соблазнительным движениям, она занимается хуже всех! Зато на матиомах поварского мастерства, шитья и вышивания и ухода за цветами превосходит всех. Она будет верной женой, она будет прекрасной женой!

Она моляще смотрела снизу вверх на стражника, но по его лицу понимала, что ее слова не достигают цели.

— Может быть, — пробормотал Дарей. — Очень может быть, что ты права, Лаис. Но знаешь, теперь я не могу не думать о том, сколько мужчин владели ею до меня. И мне будет казаться, что она постоянно ищет разнообразия и мечтает о ком-то другом! Я… Я не смогу! Раньше я не подозревал, что так ревнив, но этот проклятый болтун словно шкуру с моего тела сорвал, у меня все болит, во мне словно зверь родился, который рычит и плачет в одно и то же время!

— Прекрати ныть! — вдруг вскричал Фаний.

Он тоже соскочил с осла и подбежал к всаднику. Оттолкнул Лаис и вцепился в ту же ногу Дарея, которую только что теребила она:

— Ты слаб и малодушен! В твоем могучем теле великана живет человек размером с кулак! Прекрасная девушка Нофаро доверила тебе свое сердце, а ты готов бросить ее из-за того, чего она еще даже не совершила! И, может быть, никогда не совершит! Я готов поклясться, что не совершит! Она не шлюха и не будет тебе изменять! Просто ты не любишь ее. А я… — Он громко всхлипнул. — А я так люблю Алфию, что готов простить ее за измену, за то, что она хотела убежать с этим подлым красивым мальчишкой. Я готов простить все… Только бы она была жива! Понимаешь?!

И он дернул Дарея за ногу с такой силой, что чуть не стащил его с коня.

— Далась вам моя правая нога! — заорал возмущенный всадник, отпихивая Фания. — Почему бы кому-то из вас для разнообразия не подергать меня за левую?!

Лаис не знала, смеяться или плакать. И вдруг ее осенило.

— Послушай, Дарей! — решительно сказала она. — Тебе не о чем волноваться! Нофаро, она… Она еще девственница! Понял? Отец продал ее в школу, но никто не успел развязать ее пояс! И если ты хочешь верную жену, ты должен поспешить забрать ее из храма. Ведь скоро у нас начнутся матиомы по владению мышцами лона, и тогда ей волей-неволей придется совокупиться с мужчиной!

У Дарея был такой вид, словно Зевс-громовержец решил испытать на нем одну из своих молний — и достиг цели, пригвоздив к земле стражника вместе с конем. Выражение невероятного восторга разливалось по его лицу, он даже прослезился от счастья!

«Лимонный сок с медом, яичный белок, — лихорадочно вспоминала Лаис советы Кириллы по «восстановлению девственности». — Нет, яичный белок с медом, а лимонный сок сам по себе… Ладно, у меня еще будет время вспомнить, сейчас не до того!»

— Что же мы тут стоим?! — вскричала она, спохватившись. — Ведь Демосфен сказал, что сейчас все афиняне смотрят творение Апеллеса! Наверняка и Орестес тоже там. Значит, самое время незаметно пробраться в твой дом, Фаний! А ну, поехали скорей!

И она проворно вскочила на задремавшего от безделья осла.

Путники миновали еще с десяток афинских улочек и переулков, и вот впереди засверкала под ветром и солнцем листва трех высоких серебристых олив.

— Мой дом! — простонал Фаний. — Мой родной дом! Здесь я появился на свет, отсюда провожал на погребальный костер отца и мать! Неужели я вернулся домой?!

И он совсем было собрался стукнуть пятками своего осла, чтобы на полном скаку промчаться в приотворенные ворота, однако Дарей свесился с коня и успел схватить бывшего водоноса за плечо.

— Погоди, Фаний, потерпи еще немного! — сказал он. — Здесь надо действовать похитрей! Мы же хотим не только восстановить твои права, но и покарать Орестеса, а главное — найти твою жену. Вдруг Орестес что-то знает о ней? Спугнешь этого паршивца — он сбежит, и мы никогда ее не отыщем!

Фаний тяжело вздохнул и кивнул, давая понять, что со всем согласен.

— Вы спрячьтесь вот здесь, — заметно приободрившийся Дарей показал в глухой закоулок. — А я пойду перекинусь словцом с домочадцами Орестеса.

Лаис и Фаний не без усилия поворотили своих усталых ослов, которым взбрело в голову заупрямиться именно в это время, и только они свернули в закоулок, как до них долетел громкий плач. В первую минуту нашим путешественникам показалось, будто рыдает женщина, и Фаний рванулся назад так стремительно, что Лаис еле успела вцепиться в узду его осла. Усталое животное охотно остановилось, а в следующее мгновение путники поняли: это плачет не женщина, а мальчик.

Фаний облегченно перевел дыхание. Лаис приложила палец к губам и уставилась на своего спутника умоляюще. Фаний кивнул в знак того, что будет держаться спокойно, однако уже в следующий миг сама Лаис чуть не сорвалась с осла и не бросилась к воротам, потому что до нее донесся разъяренный мужской голос:

— Что, моей любви тебе уже мало, малыш Линос? Решил подыскать себе нового хозяина? Пощедрей и поласковей? Смотри, негодник: будешь опять прижиматься к посторонним мужчинам, я отошлю тебя в портовый притон! Там тебя приласкают так, что всю жизнь будешь ходить враскоряку! А заплатят так щедро, что с голоду подохнешь!

Это был голос Орестеса!

Лаис сразу узнала его, хоть он очень изменился: новые нотки, властные и капризные, жестокие и грубые, появились в нем. Это был голос человека, привыкшего повелевать и привыкшего, что ему подчиняются. Но главное было не то, как он говорил, а что говорил!

— Прости, прости, хозяин, — плача, отвечал мальчик. — Я не прижимался к этому господину. Он сам задрал мой хитон и стал меня щупать, называть хорошенькой девчонкой и маленькой шлюшкой. Я сказал, что принадлежу своему хозяину, Орестесу, а он ответил, что, наверное, этот Орестес сводник и не прочь на этом заработать, если заставляет своих наложников ходить накрашенными, словно…

— Молчи, глупец! — рявкнул Орестес. — Чего ты орешь, как осел, которому отрезали… — Он вдруг умолк, словно подавился. — А это еще кто?

В следующий миг голос его до неузнаваемости изменился. Лаис даже показалось, что, подобно лимнаде, злобной обитательнице болот, которая крала у юных красавиц их чарующие голоса и, меняя один на другой, заманивала в топь простодушных путников, Орестес изгнал из своей глотки голос властного и привередливого хозяина и заменил его добродушным, исполненным достоинства, сдержанным, уважительным и в то же время важным.

— Добрый тебе день, господин, — проговорил Орестес этим новым голосом. — Издалека ли ты держишь путь? И не могу ли я помочь тебе в твоих поисках?

— И тебе добрый день, друг, — ответил Дарей, и Лаис едва не прыснула: голос стражника тоже изменился, стал вкрадчивым и тошнотворно-фальшивым. Про такие голоса в народе говорят: «Ну до того сладкий, что, того и гляди, рвать потянет!» — Ты мне можешь очень помочь, если скажешь, где найти обитателей этого дома. Я смотрю, на дворе пусто…

— А что тебе нужно? — насторожился Орестес. — Я вижу тебя впервые и даже не знаю, могу ли сказать тебе все, что мне известно об этих людях. Добрые ли у тебя замыслы? Не привез ли ты дурное известие?

— Должен признаться, да, — тяжко вздохнул Дарей. — Знал ли ты Фания, торговца, которому принадлежал этот дом?

— Зна… знал, — выдохнул Орестес, и Лаис могла бы побиться об заклад хоть с самим Гермесом, который, как известно, никогда не проигрывал в спорах, что бывший раб Фания смертельно побледнел в это мгновение.

— Может быть, ты также знаешь, что бедный Фаний покинул этот свет?

— Что? — дрожащим голосом произнес Орестес, и Лаис снова готова была побиться об заклад с Гермесом, что голос юноши дрожит от радости, а в его лицо возвращаются былые краски.

— Что слышишь! Он умер в нищете и безвестности, проданный в рабство неизвестным злоумышленником.

— Неизвестным? — радостно воскликнул Орестес. — Какой ужас! Неужели Фаний не помнил, кто ему так удружил?

— Да, бедный Фаний лишился памяти, — скорбно повествовал Дарей, — и лишь накануне смерти вспомнил свое имя и звание, однако так и не смог вспомнить, как оказался в рабстве. Я был его охранником, жалел его, старался облегчить его жизнь, и перед смертью Фаний высказал мне свою последнюю волю.

— Какова же она? — Голос Орестеса снова изменился, и Лаис подумала, что Гермесу, наверное, уже надоело с ней спорить, тем паче что она постоянно угадывала, — наверняка и на сей раз угадала, что теперь Орестес с ума сходит от тревоги.

— Все имущество, дом, владения, включая те товары, которые он оставил в Пирее торговцу и владельцу тамошней лесхи Элию, Фаний завещал своей дорогой жене Алфии, — сообщил Дарей. — Однако, если она за это время покинула сей мир, имущество Фания переходит ко мне, ибо он хотел отблагодарить меня за мою доброту.

Воцарилась пауза. Лаис диву давалась актерскому мастерству Дарея. Конечно, они всю дорогу до Афин размышляли, как бы это половчей вытянуть из Орестеса правду о судьбе Алфии, однако размышлять — это одно, а воплощать в жизнь — совсем другое. Но Дарей просто восхитил девушку своей невозмутимостью, и не только ее: у Фания был такой восхищенный вид, словно он не стоит у ограды дома, обманом у него отнятого, а сидит где-нибудь на очень хороших местах в театре Диониса [41]и наблюдает представление, разыгрываемое опытным лицедеем.

— И у тебя… у тебя есть на сей счет распоряжение? — настороженно спросил Орестес. — Его завещание, подписанное им самим, — оно при тебе?

— А то как же, — солидно заявил Дарей.

— Покажи мне его! — тонким, возбужденным голосом выкрикнул Орестес, и Дарей усмехнулся в ответ:

— Ну неужели я похож на дурака, добрый и красивый господин?

В голосе его звучала откровенная издевка, однако Лаис очень надеялась, что Орестес ее не заметит.

— Ну кто показывает первому встречному такой ценный папирус с подписью? — вопросил Дарей. — Я предъявлю завещание только жене Фания… Если она жива.

Хоть Орестес и сообщил гонцу из Коринфа, что Алфия пропала вместе с мужем и о ней ничего не известно, однако Фаний надеялся: его раб врет. Но этот алчный негодяй скажет правду, только если испугается, что лишится всего украденного добра. Именно поэтому Дарей должен был сделать такой рискованный ход. И он его сделал. Он расставил ловушку, а Орестес не замедлил в нее влететь:

— Она жива!

— Вот как? — проговорил Дарей с сомнением. — Ты уверен? Я должен увидеть ее.

— Она сейчас… Ее сейчас нет, — выпалил Орестес. — Она… отправилась к своей родственнице! Это… Далеко, это… На другом конце города. Приходи вечером, и ты увидишь ее.

— Погоди-ка, — изобразил Дарей изумление. — А кто ты такой, что все знаешь о хозяине и о его жене? Домоправитель? Фаний не говорил, что у него был домоправитель!

— Разве он не упоминал имени Орестеса? — осторожно спросил юноша.

— Нет, я не знаю ни о каком Орестесе, — беспечно ответил Дарей.

И тут Лаис словно в сердце ударило. Догадка, которая ее вдруг поразила, была настолько очевидна, что просто удивительно, как она ни ей, ни кому-то из ее друзей в голову раньше не пришла.

Какие они глупцы… Они ведь не Орестеса перехитрили — они перехитрили сами себя!

Ведь если Дарей был охранником Фания и его близким другом, он не мог, никак не мог не знать о письме, которое было отправлено в Афины! На это письмо Орестес ответил ложью: мол, он не имеет известий ни о пропавшем Фании, ни о его жене. Этот ответ не мог миновать охранника! А теперь этот же самый охранник спрашивает, жива ли Алфия. И уверяет, что слыхом не слыхал об Орестесе!

Что может подумать Орестес? Да ничего, кроме одного: охранник лжет. Он или пройдоха, который только понаслышке знает о Фании и смастерил фальшивое завещание, чтобы завладеть его добром, или… Или пытается поймать Орестеса в ловушку.

И то и другое для Орестеса очень опасно. Честный человек на его месте немедля позвал бы стражников. Этого путешественники не боялись: случись такое, Фаний все объяснил бы властям. Однако Орестес отнюдь не честен. Ему надо во что бы то ни стало выбраться из неуклюже раскинутых сетей. Как он это сделает? И что грозит Дарею? Вряд ли Орестес осмелится наброситься на могучего стражника. Но он может послать за ним соглядатая, а потом и наемных убийц наведет. С него станется! Это уже не тот мальчик, который был влюблен в Доркион и которого спасал Фаний. Теперь Орестес — вполне взрослый мужчина, опасный противник, который способен на все, чтобы удержать то положение, которого он добился предательством и ложью. Он и сам сумеет раскинуть такие сети, в которые могут попасться путешественники и из которых непросто будет выбраться. Что же делать? Как быть?..

Лаис прижалась губами к уху Фания и поспешно объяснила ему всю нелепость и опасность случившегося. У бедняги глаза полезли на лоб, когда он осознал их общую роковую ошибку! Однако не зря он был всю жизнь преуспевающим торговцем. Фаний умел быстро соображать, быстро просчитывать риски — вот и сейчас решение пришло к нему мгновенно.

— Поезжай незаметно за Дареем и проследи, не отправит ли Орестес кого-нибудь за ним следить, — шепнул он Лаис. — А я проберусь в дом. Вдруг Алфия и в самом деле жива? Вдруг он держит ее в заточении?

Лаис с сомнением покосилась на Фания. Его здоровье и силы до сих пор не восстановились. Путешествие утомило и обессилило его, он и на осле-то еле держался, а в доме надо будет передвигаться быстро и бесшумно, суметь спрятаться, а при случае и подраться с тем, кто заметит неладное. Нет, это не для него! Он не справится! Вдобавок Лаис боялась, что Фаний не выдержит напряжения и страха за жену — и просто-напросто набросится на Орестеса с обвинениями. Это будет равносильно его гибели: в драке с молодым и сильным противником ему не выстоять.

— Я сама проберусь в твой дом, — решила девушка. — Ты столько раз рассказывал о том, что и где там находится, что я знаю этот дом, как свой собственный. Я там не заблужусь. А если я столкнусь с Орестесом… Я кое-чему научилась на матиомах женской магии и сумею в случае чего отвести глаза преследователю. Меня будет не так-то легко заметить и поймать. А ты потихоньку следуй за Дареем. Улучи минуту встретиться с ним, а потом, если за вами никто не будет следить, поезжайте в дом…

Лаис замялась, не зная, что сказать. Ее друзьям необходимо безопасное укрытие. Был один дом в Афинах, который она хорошо знала: дом Апеллеса. Но сегодня художнику не до опасных затей и не до внезапно вернувшихся знакомых, он поднят волной небывалого успеха, сегодня вечером у него наверняка состоится грандиозный пир, как бывало всегда после выставки новой картины или тихографии. И Лаис не намерена отягощать его сердце тревогой, она ни за что не хочет подвергать того, кого так сильно любила, опасности, а главное, она ни за что не желает подвергать себя новому искушению и мукам ревности! Ведь ей нет места рядом с Апеллесом. И в его доме, и в сердце, и в искусстве теперь царит Кампаспа!

— Мы поедем в дом моего старинного друга в Восточном Керамике, — заявил в это время Фаний. — Его зовут Хэйдес-фиванец. Я торговал с его отцом, поэтому хорошо знаю Хэйдеса. Теперь он служит в мастерской Архия, знаменитого переписчика: Хэйдес — главный склейщик папирусов. Он живет…

Если бы у Лаис были время и возможность, она расхохоталась бы так, что каталась бы по земле от смеха. Но она могла только зажать себе рот и, загоняя безудержный хохот внутрь, выслушать, как Фаний объясняет ей дорогу, которую она и без того отлично знала, и расписывает дом Хэйдеса, в котором она провела некую памятную ночь.

— Что с тобой? — наконец обратил внимание Фаний на ее состояние. — Почему ты смеешься?

— Почему смеюсь?.. Да я вовсе не смеюсь! — Лаис с трудом заставила себя успокоиться. — Кто это сказал, будто Ойкумена на самом деле очень тесна, ведь в ней постоянно встречаешь одних и тех же людей? Великий Тезей? Одиссей? Не знаешь? И я не знаю, да это не важно! Ну, а теперь расскажи мне, где лучше всего можно перелезть через ограду. Я хочу пробраться в твой дом до того, как туда вернется Орестес.

Это получилось куда легче, чем предполагала Лаис, хотя бы потому, что дом оказался совершенно пуст. Похоже, все рабы скопом ринулись глазеть на новое творение великого Апеллеса, радуясь возможности увильнуть от надоевшей работы. Хотя, судя по тому, какой беспорядок царил в этом просторном, богатом доме, присмотра за рабами толкового не было, и они не утруждали себя заботой о порядке и чистоте. Похоже, Орестеса занимали только собственные удовольствия. Ложе его было роскошным, на нем громоздились вороха подушек, пол устилали дорогие ковры, на столах стояла драгоценная стеклянная посуда, однако все выглядело немытым, нечищеным, запыленным, заброшенным. Хоть Орестес и считал себя хозяином этого дома, но истинным хозяином он так и не сделался, а по-прежнему оставался всего лишь вороватым слугой, который дорвался до господского добра и норовит насладиться им как можно скорее, пока не дали по рукам.

Лаис успела вихрем пролететь по всем восьми комнатам дома Фания и собралась уже заглянуть в погреб, когда, наконец, Орестес вошел во двор.

Услышав его шаги, она поспешно прошмыгнула в темную клетушку, о которой ей рассказал Фаний. Сюда редко кто заглядывал, здесь держали метлы и щетки, но в клетушке по какой-то прихоти строителя был слышен каждый звук, который раздавался в доме. Фаний стыдливо признался, что иногда забирался туда, чтобы подслушать, о чем болтает жена с гостьями, которые ее навещали. Конечно, Алфия уверяла, что это ее подруги, но ведь не секрет, что иногда к замужним особам вместе с их подругами являлись и сводницы, которые всегда были готовы помочь заскучавшей женщине немножко подсластить пресную будничную пищу и толкнуть ее в объятия любовника… Гинекей [42]находился в другом конце дома, однако Фаний в этой каморке слышал каждое слово. Он был счастлив, что болтовня жены и ее гостий оказывалась всего лишь обычной женской болтовней, утомительной для всякого мужчины. Фаний и не подозревал, что опасность придет не снаружи, что она уже затаилась в его собственном доме!..

Судя по звукам, доносившимся до Лаис, Орестес явился один. Как можно было догадаться, мальчишку-наложника он отправил следить за Дареем.

У Лаис отлегло от сердца: теперь за его жизнь можно не опасаться, мальчишка нападать на могучего стражника не осмелится, а Дарей не глуп — он сразу поймет, что за ним идет соглядатай, и уж как-нибудь сумеет от него отделаться.

В доме раздавался беспорядочный грохот. Похоже, Орестес пребывал в полной растерянности. Он то метался по комнатам, хлопал крышками сундуков, как будто собирал какие-то вещи, то гремел кувшинами и чашами, наливая вино, то снова метался туда-сюда…

Наконец он затих, словно раздумывал, что делать дальше.

— А если она и в самом деле еще жива? — вдруг донесся до Лаис его голос. Похоже, Орестес, подобно многим людям, оказавшимся в затруднительной ситуации без всякой надежды на чью-то помощь, начал советоваться сам с собой. — Вполне может быть… Сколько времени я туда не спускался и не носил ей еду? Дней пять? Женщины живучи, как кошки!.. Ну и что? Даже если она жива, я не смогу показать ее этому проклятому хитрецу! Я же сам, дурак, говорил тому человеку, который приезжал из Коринфа, будто не знаю, куда пропала жена хозяина… Я запутался, запутался!.. Хотя я ведь могу и соврать. Сказать, что она вдруг вернулась! А она скажет, что… что уезжала к родственникам в Эпидавр и ничего не знала об участи мужа. Поплачет, стражник отдаст ей завещание… И все уладится!

Орестес куда-то быстро пошел, и Лаис насторожилась. Кажется, Алфия и в самом деле жива, она где-то в доме! Сейчас Орестес, наверное, направился туда, где держит ее, он готов ее выпустить! Надо ухитриться проследить за ним. Только бы не попасться ему на глаза… Лаис торопливо вспоминала заклинания, которым учила Кирилла и которые могли внушить человеку, что он ослеп и ничего не видит или видит совсем не то, что есть на самом деле. Это называлось — отвести глаза, напустить морок. Заклинания действовали недолго, всего несколько мгновений, но пока Орестес будет ломать голову, почему у него потемнело в глазах или закружилась голова, Лаис вполне успеет спрятаться снова или вовсе убежать.

Но тут шаги Орестеса затихли.

— Нет, это глупо, — воскликнул он, а потом послышался такой звук, словно он в гневе хряснул себя по лбу. — Я дурак! Алфия ни за что не станет помогать мне, даже если жива. Хотя… Если посулить ей свободу, если пообещать сохранить жизнь… Но она не поверит, нет, не поверит! И может в самый важный миг подвести. Поднимет крик, выдаст меня. Надо придумать что-нибудь похитрей. Послать за Кимоун. Если ей хорошо заплатить, она может изобразить Алфию. Она сметлива, заморочит голову стражнику! Он отдаст ей завещание, уедет, а потом… А, черный дым Аида!!! Что делать потом?! Кимоун ведь не может изображать Алфию до бесконечности! Одно дело стражник, который ее в глаза не видел, но соседи ее знают… Они и так замучили меня вопросами, нет ли вестей о Фании и его жене! Даже если мне удастся заполучить завещание, в нем хозяйкой всего добра будет значиться Алфия, а я по-прежнему останусь никем! Что делать? Что делать?! Я был глупцом, когда заточил Алфию в погреб! Она, наверное, мертва… Если бы она была жива, я бы принудил ее объявить меня вольным человеком и выйти за меня замуж. И я бы получил все, что осталось от Фания. Получил бы по закону. И не надо было бы прятаться, бояться собственной тени… Нет! Я знаю, что надо сделать. Надо прикончить стражника и отнять у него документ. Тогда он не будет меня преследовать. Потом забрать драгоценности, монеты, одежду — все, что я смогу унести или увезти на осле, — и уйти отсюда. Уехать из Афин куда-нибудь подальше, начать новую жизнь, назваться другим именем. У меня нет рабского клейма, я смогу затеряться среди людей. Денег немало… Конечно, многое придется бросить, однако это не имеет значения, если надо спасать жизнь! Но сначала нужно убить стражника. Вечером он придет, и я отравлю его. Нет, не стоит. Куда я дену мертвое тело? Никто из этих подлых, негодных рабов не станет мне помогать, еще донесут властям… Лучше я напою этого стражника тем же самым зельем, которое в свое время отведал Фаний. Теперь оно настоялось, стало крепким и сильным. К Фанию память вернулась, пусть и под конец жизни, а к этому мерзавцу, который тянет свои загребущие лапы к тому, что принадлежит мне, она не вернется никогда! Да, отлично придумано. Я так и сделаю!

Орестес расхохотался, и у Лаис мороз по коже прошел: это был смех безумца.

Стало страшно. Если Орестес обнаружит ее, пощады не жди… Захотелось броситься прочь из этого дома, скрыться, скрыться! Пусть Фаний сам улаживает свои дела и спасает свою жену, которая, очень может быть, еще жива. А Лаис хочет одного — вернуться в Коринф, в прекрасный Коринф, который стал ей домом!

— Кто это? — вдруг раздался крик Орестеса, исполненный паники. — Кто там?

Лаис так и обмерла. Неужели она выдала себя каким-то неосторожным движением?!

Пошарила вокруг, схватила метлу. Если Орестес придет сюда, нужно ударить его, оглушить — и немедленно бежать! Бежать отсюда, спасаться!

С перепугу она даже забыла все, чему ее обучали на матиомах по магии, и надеялась сейчас только на проворство своих ног.

— А, это ты, Линос! — окликнул в это время Орестес уже более спокойно, и у Лаис отлегло от сердца. Она осторожно поставила метлу и прислонилась к стенке каморки, переводя дух и стыдя себя за панику. — Ну что?

— Я потерял этого человека, хозяин, — плачущим голосом ответил мальчик. — У него слишком быстрый конь, а я после вчерашней ночи не могу быстро ходить, у меня до сих пор все болит…

— Ну-ну, Линос, — заговорил Орестес так ласково, что Лаис не поверила своим ушам. — Иди сюда. Иди, мой хороший. Ты так красиво плачешь, маленький очарователь! Плачь, ну…

Голос стал вкрадчивым, глухим, в нем зазвучали нотки откровенного вожделения.

— Пойдем, Линос! Мне нужно успокоиться. Никто не умеет так успокоить меня, как ты, особенно когда стонешь и льешь слезы! Ну! — нетерпеливо крикнул Орестес. — Ты что, не знаешь, куда идти и что делать? Скорей! Я больше не могу!

Мальчик громко заплакал, и по доносившимся до нее звукам Лаис поняла, что происходит.

Орестес превратился в кинеда! Фаний спас его от насильников-мужеложцев, а теперь он сам стал насильником-мужеложцем! Поистине, шутки богов иной раз больше похожи на издевательства!

Содрогаясь от отвращения, Лаис выскользнула из каморки и побежала к выходу из дома. Под террасой, как рассказывал Фаний, выдолблен в каменистой почве большой погреб. Вот он.

Крышка заперта на большой замок. Конечно… Орестес не мог допустить, чтобы любой и всякий лазил в погреб: ведь Алфию могли увидеть и донести на него!

Лаис осмотрела замок. У Апеллеса был похожий. Из замка торчит веревка: чтобы закрыть замок, нужно сильно дернуть за нее, и тогда дужка, которая зацеплена за скобы, войдет в паз. Однако открывается замок только особым ключом. Но где же может быть ключ? Наверное, Орестес держит его при себе, носит на поясе или даже на груди. Тогда все пропало…

Лаис приникла лицом к щелястой крышке и всмотрелась в зияющую перед ней яму. Она смутно различала полки, уставленные припасами, бочки и мешки… Все это было настолько похоже на погреб в доме Апеллеса, что Лаис невольно улыбнулась. Даже пахло так же: солониной, мочеными оливками, вяленой рыбой, оливковым маслом, сушеными фруктами, ну и, конечно, вином. Фаний был рачительным хозяином, и даже без его пригляда рабам не удалось все растащить. Ну что ж, на первых порах он будет обеспечен всем необходимым!

Нет, Алфии не может быть в этом погребе… Тогда Орестесу пришлось бы самому выдавать припасы рабам, не пуская никого из них вниз. Это могло бы навести на подозрения. Конечно, хозяин или домоправитель могут приглядывать за тем, что раб берет из погреба, но невозможно представить, чтобы кто-то из них сам доставал солонину из кадки или тащил наверх мешок с мукой.

Но ведь Лаис слышала, как Орестес сказал: «Я был глупцом, когда заточил Алфию в погреб!» Может быть, он выстроил для нее какую-нибудь клетку, заваленную камнями, откуда не слышно ни звука? Лаис до боли вжалась лбом в крышку — и вдруг вскочила, едва подавив желание стукнуть себя по лбу, подобно Орестесу.

Она начисто забыла, что Фаний упоминал еще об одном погребе, который находился в самом доме, на женской половине! Там Фаний держал деньги и кувшины с баснословно дорогим критским вином, которое пили только они с Алфией или угощали им самых дорогих гостей.

Конечно, Алфия там. Но ведь и тот погреб, конечно, заперт! Нет, надо во всем убедиться своими глазами, а не гадать.

Лаис выбралась из-под террасы, пролетела через двор и шмыгнула в дом. От жалобных криков и стонов мальчика, разносившихся по всем комнатам, у нее слезы выступили на глазах, и сердце воспламенилось таким гневом и возмущением, которые она не могла и не хотела сдержать. Сколько же он будет издеваться над мальчишкой, проклятый ненасытный кинед?! Почему Лаис крадется по дому, предоставляя Орестесу возможность вволю наслаждаться? Почему не накажет этого негодяя?!

Она сняла с полки тяжелый глиняный кувшин и прошмыгнула в спальню. То, что творилось на ложе, заставило ее на миг зажмуриться от отвращения.

Вдруг крики мальчика затихли.

В это мгновение Орестес не то почуял неладное, не то услышал ее шаги. Он поднял голову, и Лаис увидела его лицо.

Если у нее еще и сохранились какие-то светлые воспоминания о прошлом, о том Орестесе, которого она когда-то знала, красотой которого когда-то восхищалась, злую участь которого оплакивала, то в это мгновение их словно вымело ледяным зимним ветром. Багровая, набрякшая от вожделения, опухшая морда ненасытного чудовища…

«Мормо! — вспомнила она страхи своего детства. — Упырь мормо, который живет за морем и набрасывается на детей. Вот он, мормо!»

— Что? Кто? — яростно выдохнул Орестес и завозился, пытаясь встать, однако Лаис швырнула кувшин в его голову, и Орестес снова тяжело рухнул, придавив своим телом мальчика.

Лаис не без труда перекатила лишившегося чувств Орестеса на бок. Зрелище его рассеченной головы не вызвало в ней ни малейшего сочувствия или сожаления. Это был чужой человек, злодей, убийца… Да, Лаис хватило одного взгляда на бедного мальчишку, чтобы понять — он мертв. Орестес убил маленького наложника своей безмерной похотью!

Ему Лаис уже ничем не могла помочь. Но Алфия… Вдруг она и в самом деле еще жива?

На полу валялся хитон Орестеса и пояс с тремя ключами на нем. Вот этот, самый большой, — от погреба. Самый маленький, наверное, от какой-нибудь секретной шкатулки Фания. А вот этот, средний, витой, затейливый…

Лаис схватила всю связку и побежала в гинекей. Она еще в первый раз, когда только вошла в дом и осматривала комнаты, заметила, что все вещи в этой спальне навалены в одном углу. Наверняка они скрывают крышку погреба!

Растащила узлы, корзины, кувшины — и увидела крышку, плотно прилегающую к полу. Ключ провернулся в замке с усилием, словно им давно не пользовались. Вот крышка поднята…

Ужасное зловоние ударило в лицо! Лаис закашлялась, потом кое-как смогла позвать одеревеневшими от отвращения губами, с трудом сдерживая рвоту:

— Алфия! Откликнись!

Тишина… Лаис вслушивалась в эту тишину, которую нельзя было назвать иначе, как мертвой.

— Поздно, — пробормотала она, еле шевеля губами. — Алфия умерла.

И вдруг снизу разался стон! Мучительный, протяжный женский стон, а потом — крик ребенка!

Лаис не помнила, как соскочила в довольно глубокий погреб. Глаза ее немного привыкли к темноте, а может быть, потрясение, которое она испытала, добавило им зоркости.

В дальнем углу, отгороженном какими-то мешками, слабо шевелилась на полу темная куча. Оттуда исходил сильный запах крови. Кричал ребенок, тихо стонала женщина.

Лаис бросилась туда:

— Алфия!

— Спаси мое дитя… — выдохнула женщина, потом раздался тихий хрип — и теперь Лаис слышала только слабенький детский писк.

Алфия умерла!

Мертвая женщина лежала неподвижно, а меж ее раскинутых ног шевелился живой комочек. Да ведь это только что родившийся ребенок!

Лаис подхватила его на руки, но пуповина мешала, словно мертвая мать не отпускала младенца. Мгновение девушка стояла в растерянности, потом вспомнила все, что когда-то слышала о родах. Она перегрызла пуповину и, прижимая к себе ребенка, подгоняемая ужасом, кинулась обратно к лазу. Здесь должна быть лестница, а как иначе выбраться?!

Но лестницы нет…

Лаис поднялась на цыпочки. Она была довольно высокой и могла коснуться краев отверстия. Кое-как удалось положить на пол комнаты ребенка. Подпрыгнув, Лаис вцепилась в края отверстия и подтянулась. С трудом, но выбралась! Спертый воздух гинекея показался сладостным и свежим, словно аромат цветов, после того смрада, который царил в погребе.

Теперь, на свету, Лаис смогла разглядеть младенца. Впрочем, он был покрыт кровью и слизью, он морщил крошечное личико и жалобно пищал. Надо его обмыть!

Нет. Бежать отсюда, да поскорей! Вдруг очнется Орестес?

И она словно накликала!

Тяжелые торопливые шаги приближались к двери. Лаис схватила ребенка и, прикрыв его краем своей одежды, кинулась было к окну, но оно было узким и располагалось высоко. Просто так в него не выскочишь, Орестес настигнет.

Он уже стоял на пороге, по-прежнему нагой и отвратительный в этой своей обрюзгшей, неряшливой, грязной наготе, одной рукой прижимая к разбитой голове окровавленную тряпку, а другой держа нож.

— Кто здесь?! Кто это? Доркион, ты?! Как ты сюда попала?! Что это за ребе…

Он осекся, а потом лицо его исказилось такой ненавистью, что Лаис поняла: Орестес обо всем догадался. Он понял, что подруга прежних лет стала ему врагом и проникла в его тайну. Он не выпустит ее живой. И убьет этого несчастного ребенка. Своего ребенка…

— Скиа, скотади, спориа, тифлоси, мистерио! [43]— зашептала Лаис. — Скотади, спориа, тифлоси, мистерио, скиа! Спориа, тифлоси, мистерио, скиа, скотади! Тифлоси, мистерио, скиа, скотади, спориа! Мистерио, скиа, скотади, спориа, тифлоси!

Это было магическое заклинание Кириллы, которое отводило глаза людям и делало человека, произносившего его, невидимым. Пока звучали эти слова, произносимые в особом, выверенном веками порядке, оно действовало. Но если бы рядом оказался кто-то, произнесший его наоборот, от последней буквы к первой: «Оиретсим, исолфит, аиропс, идатокс, аикс!» — оно вмиг утратило бы силу.

К счастью, никого, знакомого с секретами магического мастерства Кириллы, кроме Лаис, здесь не было, и она невидимой проскользнула мимо Орестеса в дверь, потом прочь из дома, потом со двора — и понеслась по улице, зная, что заклинание уже не действует и теперь ей следует полагаться только на себя и быстроту своих ног.

— Лаис! — раздался вдруг мужской голос. Он прозвучал почему-то впереди, и на миг беглянка была поражена ужасной мыслью, что Орестес немыслимым образом обогнал ее и сейчас схватит… Но почти сразу она узнала голос Дарея и зарыдала от облегчения: спасена!

Огляделась — и увидела Дарея и Фания, которые бежали к ней. Какое счастье, что они не стали ждать ее в доме Хэйдеса, а пошли навстречу!

— Что с тобой? — вскричал Дарей.

— За мной гонится Орестес! — прохрипела Лаис.

— Ты в крови! Ты ранена?!

— Это не моя кровь, — выдохнула она, откидывая край своего хламидиса и показывая младенца.

— Ребенок?! — в один голос вскричали ее друзья. — Откуда он?!

Дарей смотрел с недоумением, а лицо Фания вдруг смертельно побледнело, и он чуть слышно прошелестел:

— Милостивые боги… Ребенок?! Алфия… Его родила Алфия?! Значит, она все же понесла от Орестеса?!

Лаис не могла говорить — слезы душили ее, и она просто кивнула, не зная, чего сейчас ждать, не представляя, как поступит Фаний.

Это ребенок от человека, который разрушил всю его жизнь. Однако Фаний сам привел Орестеса на этот путь… Да, жестоко смеются над нами боги!

Это ребенок, которого Фаний так страстно хотел. Но какая же дорогая цена за него заплачена!

Не слишком ли велика оказалась эта цена? По силам ли она Фанию? Наверное, он отвергнет несчастное дитя… Что тогда будет делать с младенцем Лаис?

Она не успела ничего придумать — Фаний тихо спросил:

— Алфия жива?

Лаис покачала головой:

— Орестес заточил ее в подвале и несколько дней не подавал никакой помощи. Она родила ребенка и умерла.

— Негодяй! Убийца проклятый! — взревел Дарей, бросаясь вперед, и скоро откуда-то донеслись жалобные вопли, в которых с трудом можно было узнать голос Орестеса.

Впрочем, Лаис и Фанию было не до него. Они смотрели на слабо шевелящееся дитя. Фаний трудно сглатывал, пытаясь что-то сказать, но не мог. Наконец проговорил чуть слышно:

— Это мальчик или девочка?

Лаис растерянно пожала плечами:

— Не знаю…

Но тут же она сообразила, что на этот вопрос ответить очень просто, и посмотрела в низ животика младенца.

— Девочка…

— Это моя девочка, — пробормотал Фаний. — Моя дочь! Я назову ее Алфия.

И протянул к ней руки.

Лаис осторожно передала ему ребенка. Вид Фания, неловко прижимавшего к себе крошечное дитя, заставил ее залиться слезами.

— Идем! — всхлипывая, проговорила она. — Нужно обмыть малышку и найти ей кормилицу.

Дарей догнал их, мрачно сверкая глазами:

— Я его крепко отделал, этого убийцу! И вдобавок связал, чтобы не удрал до появления стражи! Я не я буду, если его не повесят при огромном стечении народа! После этого ты сможешь вернуться в свой дом, Фаний.

— Я похороню жену и продам этот дом, — пробормотал Фаний, не сводя глаз с пригревшейся на его руках и притихшей девочки. — Потом мы с дочкой уедем в Пирей и будем жить у моря.

— А нам пора возвращаться в Коринф! — сказала Лаис.

— Ну все, уже все прошло, — ласково бормотала Гелиодора, поддерживая голову Нофаро. — Тебе нужно лечь.

Лаис прибежала, неся кувшин с водой и чистую тряпку. Намочила ее, обтерла рот Нофаро.

Та бессильно привалилась к стене, бледная, вся в ледяном поту.

— Все? Кончилось? — шепотом спросила Гелиодора, отодвигая широкогорлую вазу, в которую только что вырвало подругу.

Этот приступ рвоты налетел внезапно. Только девушки собрались идти на матиому по владению мышцами лона, как Нофаро схватилась за горло — и ее вывернуло бы прямо на пол, если бы Гелиодора не оказалась достаточно проворной и не успела выбросить из вазы цветы и подсунуть ее подруге.

— Да что с тобой?! — недоумевала Лаис.

— Да она небось беременна! — хихикнула Маура. — С чего бы ее иначе так выворачивало? Наверняка переспала с тем огромным уродливым стражником водоносов, который сюда постоянно таскается и пялит на нее глаза. Надо сказать наставнице, пусть проверит ее. А еще лучше дать ей спорыньи, чтобы вызвать выкидыш.

— Ты много знаешь о спорынье, — недобро улыбнулась Лаис. — Приходилось ею пользоваться?

— У меня есть уши для того, чтобы слышать, — ухмыльнулась Маура. — И я также слышала, что безошибочный признак беременности — тошнота и рвота.

— Может быть, Нофаро просто-напросто чем-то отравилась, — сердито сказала Лаис. — При чем тут беременность?!

— Я отравилась, — слабым голосом подтвердила Нофаро. — Я… Я вчера съела заплесневелую лепешку.

— Что ты врешь, — фыркнула Маура. — Вчера на обед были отличные лепешки, их только что испекли, они обжигали руки!

— Ну да, были… — бормотала Нофаро. — Но я не наелась! Меня ограничивают в еде за ужином, ведь я и так толстая, но иногда голод доводит меня до исступления… Ну, я несколько дней назад припрятала лепешку и вчера украдкой съела ее в темноте. У нее был противный вкус, но только потом я поняла, что она заплесневела.

— Ах ты жирная, прожорливая хрюшка, — выкрикнула очень довольная Маура, которая оставалась худющей и, казалось, никогда не хотела есть, в отличие от бедняжки Нофаро, обожавшей покушать. — Теперь придется вставлять тебе в рот кляп, чтобы ты не объедалась!

— А тебе бы не вредно вставить в рот кляп, чтобы не брызгала ядовитой слюной, — буркнула Лаис, с некоторым недоумением наблюдая за Нофаро, которая словно бы и не обиделась на оскорбления, которыми так и сыпала Маура. Наверное, рвота так обессилила девушку, что она почти ничего не понимала и мечтала только лечь и уснуть.

— Ладно, оставьте ее в покое, — махнула рукой Никарета, которая как раз в это время пришла поторопить аулетрид, опаздывающих на матиому. — Пусть отдохнет в доматио. Ее счастье, что сегодня вы будете работать с «игрушкой», — она презрительно фыркнула. — Однако на следующей матиоме вам придется иметь дело с рабами, и пропустить это занятие нельзя ни в коем случае.

— А если меня и тогда будет рвать? — пробормотала Нофаро, вытягиваясь на своей постели и закрывая глаза. Она тотчас крепко уснула, однако блаженная улыбка все еще блуждала по ее лицу.

Лаис и Гелиодора переглянулись, равно недоумевающие. Нофаро так боялась быть изгнанной из школы, так старалась на матиомах! И вот не просто спокойно, но даже как бы с радостью готова пропустить то, что считается одним из самых важных умений для гетеры: управление мышцами лона. Это вам не светильники зажигать — это основа мастерства жриц Афродиты! А Нофаро ведет себя так странно… Лаис даже показалось, что подруга просто мечтает, чтобы ее снова вырвало!

В чем же дело? Боится — Дарей узнает о том, что Нофаро отдавалась рабу? Но ведь это храмовые рабы, их держат специально для того, чтобы гетеры учились оттачивать свое мастерство! Это не более чем фронтистириос, учебные пособия! Их нельзя воспринимать как обычных мужчин! К тому же все матиомы, связанные с особым женским мастерством, были таинствами Коринфской школы: аулетриды в храме, перед алтарем Афродиты Пандемос, давали клятву молчать о них, и клятву эту скрепляли кровью. За болтовню с посторонними прямиком отправляли в темницу кошмаров, о которой даже Никарета упоминала с содроганием. Поэтому Нофаро нечего было опасаться, что об этом каким-то образом узнает ревнивец Дарей. Возможно, конечно, она сама не хочет ощущать себя изменницей любимому, который эти дни был занят тем, что уговаривал свое начальство отпустить его с должности охранника службы водоносов. Но все упиралось в деньги: начальство требовало уплатить немалую неустойку за досрочно прерванную службу, а Дарей был небогат. Те деньги, которые вносили в школу за обучение новой гетеры, отныне принадлежали храму, и Нофаро, если бы ее отпустили замуж за Дарея, тоже оказалась бы нищей бесприданницей. Поэтому вполне понятно, почему Дарей торговался со своим начальством за каждую медную лепту!

Лаис и Гелиодоре очень хотелось поговорить о странном поведении Нофаро, однако потерявшая терпение Никарета бросила на подруг такой свирепый взгляд, что пришлось бегом бежать на матиому.

Наставницей по сладострастному мастерству была молодая афинская гетера Фрина. Ходили слухи, что она обладает непревзойденным умением доводить мужчину до высшего блаженства, лежа неподвижно и действуя только мышцами своего изощренного лона.

Каждой аулетриде Фрина дала по прозрачной кишке в локоть длиной. Ее наставница с лукавой улыбкой называла «игрушкой».

«Игрушка» была плотно заклеена с одной стороны, слегка завязана сверху и до половины наполнена молоком. Аулетридам следовало лечь, вставить «игрушку» в свое лоно и стискивать ее внутренними мышцами. Отличным считался результат, когда молоко поднималось доверху медленно, постепенно выплескиваясь из «игрушки».

Девушки улеглись на спины и принялись учиться. Сначала задание показалось им очень простым, но постепенно они поняли, что это куда сложнее, чем можно подумать по неопытности.

Филлис через несколько мгновений была облита молоком — ее мышцы оказались неудержимо сильны.

— Это называется «железное лоно», — понимающе кивнула Фрина. — Тебе надо учиться расслаблять мышцы, а не сжимать их. Иначе мужчина испытает сильную боль, бросит тебя и не вернется: ведь к гетерам идут за удовольствием, а не за страданием. Я подскажу, какие тебе надо делать упражнения.

Маура морщилась, кряхтела, однако молоко в ее «игрушке» осталось на том же уровне. То же было и с Клитией.

Фрина окинула обеих девушек опытным взглядом и презрительно усмехнулась:

— А у вас тряпичные лона! Забавы острова Лесбос не способствуют женскому мастерству!

С этой минуты она лишь брезгливо косилась на парочку трибад, даже не подходя к ним, зато охотно давала советы другим девушкам, но почти у всех дела шли очень плохо.

— Но вы, красавицы, — сказала Фрина, разглядывая «игрушки» Лаис и Гелиодоры, — судя по всему, станете выдающимися гетерами! Вы умны, образованны, грациозны, прекрасно танцуете, все наставницы вас хвалят, вы очаровательны, и, судя по тому, как медленно поднимается и опускается молоко в ваших «игрушках», вы сможете дать огромное наслаждение мужчинам!

Когда матиома закончилась и аулетриды собрались вокруг Фрины, глазея на нее почти с молитвенным восторгом, Гелиодора стояла, глядя в никуда, с мечтательным и отсутствующим выражением, какого Лаис никогда у нее не видела.

— Что с тобой? — с улыбкой спросила Лаис. — Тебя так порадовала похвала наставницы? Разве ты раньше не знала, что очаровательна и грациозна?

— Понимаешь, — шепнула подруга, опасливо оглянувшись: не слышит ли кто, — пока я сегодня играла с этим фронтистирио, я сама вдруг почувствовала наслаждение! — Она стыдливо хихикнула. — Мне хотелось стонать от восторга, и с трудом удалось это скрыть. Теперь я знаю, что может почувствовать женщина во время соития. Впервые это узнала!

Лаис понимающе кивнула, вспоминая рассказ Гелиодоры о ее первом мужчине. Это был старый жрец из эфесского храма. Родители Гелиодоры, которую тогда звали просто Телефтая, то есть Последняя (она была младшей дочерью), привели дочь к этому жрецу перед тем, как отправить ее в школу гетер. Было известно, что в школе презирают девственниц и их лишают невинности очень грубо: каким-то жезлом Приапа, а проще говоря — палкой. Родители хотели избавить девушку от боли и стыда.

— Но мне в первый раз было очень больно и стыдно, — сказала Гелиодора. — Никакой разницы с палкой! Жрец был груб и неловок. Если бы не обет родителей, я бы в жизни не пошла в гетеры! Но теперь я понимаю, что от этого ремесла можно и получать удовольствие, а не только давать его другим!

— А мой первый мужчина был красавец, и его брат — тоже! — вызывающе сообщила Маура. — Они поочередно владели мною, и я не раз кричала от восторга.

Лаис промолчала. На сей раз Маура не врала, но гордиться тут было нечем: ведь этим мужчиной был ее отчим, которого не в меру распутная девчонка соблазнила, как и его младшего брата. Об этом узнала мать и поспешила избавиться от дочери, разрушившей ее семейное счастье. Лаис услышала об этом случайно: до нее долетел обрывок разговора Никареты с Кириллой, — и преисполнилась такого отвращения к Мауре, что даже с Гелиодорой говорить о прошлом фессалийки ей было противно.

Вот и сейчас она промолчала; к тому же Гелиодора уже ответила Мауре должным образом:

— Кричала от восторга? Похоже, этот восторг был не так уж велик, если ты теперь развлекаешься с Клитией! С женщиной, а не с мужчиной!

— Ты прекрасно знаешь, что сношения с мужчинами запрещены до окончания школы, а я не желаю терпеть плотский голод! — огрызнулась Маура. — Про запрет на лесбийскую любовь в правилах школы ничего нет, и если она не запрещена, значит, дозволена!

— Вообще это забавно, — сказала Гелиодора. — С мужчинами быть нельзя, а с рабами — можно.

— Это не считается, — ответила Маура. — Мы же не должны их соблазнять, не должны стараться им понравиться. Наше дело — только обучаться на их фаллосах! Они — всего лишь фронтистириос!

— А кто-нибудь видел этих рабов? — пискнула маленькая критянка Филлис. — Они красивые?

— Рабы не могут быть красивыми! — гордо заявила Маура. — Свободной женщине должно быть противно даже думать об этом!

— Думать противно, а ложиться под них — нет? — удивилась Филлис.

— Можешь лечь сверху! — заявила Маура. — Главное, чтобы они никуда не исчезли!

— Исчезли? — повторила озадаченная Лаис.

— Разве вы не знаете, что рабы иногда исчезают неизвестно куда, и приходится привозить новых? — таинственным голосом проговорила Маура, но тотчас презрительно расхохоталась, глядя на изумленные лица девушек.

— Ты, как всегда, врешь, — вздохнула Гелиодора.

— Может, вру, а может, и нет! Может, я знаю побольше, чем вы! — гордо заявила Маура, но в эту минуту забили в медный диск — это был сигнал идти на обед, и она удалилась в обнимку со своей любовницей.

— Как ты думаешь, это правда, что исчезают рабы? — спросила Гелиодора.

— Ну, может быть, их продают, только и всего? — пожала плечами Лаис. — И покупают новых?

— Конечно! — засмеялась Гелиодора. — Какая ты умная, сразу догадалась, а я уж подумала…

— Что?

— Ну знаешь, ведь и правда ходят слухи, что здесь было святилище Кибелы, а это кровавая богиня… Я слышала, она требует страшных жертв! Ой, нет, не хочу об этом говорить! Пора обедать!

— Если Нофаро пропустит обед, она с ума сойдет от голода, — сказала Лаис, которой тоже ничуть не хотелось говорить про какие-то кровавые жертвы — в памяти еще живы были страхи, которых она натерпелась в Афинах! — Может быть, нашей толстушке уже лучше, и она пойдет с нами поесть? Дарей будет очень огорчен, если она вдруг похудеет! Давай позовем ее.

Они вернулись в свой доматио и подошли к тюфяку, на котором спала Нофаро все с той же блаженной, спокойной улыбкой на лице.

— Пора обедать! — тихонько потрясла ее за плечо Лаис.

Нофаро что-то проворчала сквозь сон и перевернулась на другой бок. От этого движения тюфяк немного съехал, и девушки увидели, что под ним лежит какой-то сухой корешок. Он издавал довольно неприятный запах.

— Да ведь это квалё! [44]— с изумлением прошептала Гелиодора. — Корень квалё! Помнишь, нам его показывала Кирилла и говорила, что он применяется при отеках, малярии и желтухе? Зачем же он Нофаро? Ведь у нее нет ни желтухи, ни…

— Кирилла также рассказывала, что с помощью корня квалё можно вызвать рвоту, — перебила ее Лаис.

— Да! — ахнула Гелиодора. — Значит, Нофаро сама… Значит, это дело не в какой-то там заплесневелой лепешке… Но зачем?! Может быть, Маура права, и они с Дареем в самом деле…

— Ерунда, Нофаро все время у нас на глазах, у них с Дареем просто не было случая остаться наедине, да ведь они и не сумасшедшие, прекрасно знают, какое жестокое наказание может их ждать, если такое случится! — отмахнулась Лаис. — К тому же ее лунные дни закончились совсем недавно. Нофаро выпила настойку квалё, чтобы не идти на матиому по владению мышцами лона, точно тебе говорю. Но почему? Что в этом такого?

Девушки уставились друг на дружку. У обеих мелькнула одна и та же невероятная догадка, но высказать они ее не успели, потому что в комнату просунулась Филлис:

— Девушки, вы слышали новость? Никарета узнала от Фрины, что на матиоме с «игрушками» почти ни у кого ничего хорошего не получилось, кроме вас двоих, и очень рассердилась. Говорит, что этот новый способ обучения никуда не годен, что гетеры должны, как в прежние времена, обучаться только с помощью натуральных фронтистириос! Поэтому через час после обеда нас снова позовут на матиому, куда приведут рабов! На ней должны присутствовать все, больные и здоровые! Соберутся все наставницы! Так что будите Нофаро!

И Филлис убежала.

Подруги переглянулись.

— Ой, я боюсь, — шепнула Гелиодора.

— Ничего, мужчины не так уж страшны, как кажутся на первый взгляд, — с видом опытной женщины усмехнулась Лаис, хотя ей тоже было немного не по себе. — Но что будет с Нофаро? Как мы ей скажем про эту матиому?

Подруги взглянули на Нофаро, да так и ахнули: ее глаза были открыты и полны слез. Она все слышала!

— Я погибла, — прошептала девушка с ужасом и зарыдала.

Гелиодора бросилась ее утешать и расспрашивать, в чем дело, почему она так отчаянно плачет, Нофаро отмалчивалась и рыдала еще громче, а Лаис наблюдала эту сцену мрачно, все больше утверждаясь в своих подозрениях.

— Ты что, все еще девственница? — спросила она внезапно, и обе ее подруги от неожиданности онемели.

— Откуда ты знаешь? — наконец простонала Нофаро, а Гелиодора схватилась за голову:

— Что теперь будет?! Тебя лишат невинности жезлом Приапа, а потом бросят в темницу за то, что обманула Никарету!

— Да, зато я, получается, не обманула Дарея! — вздохнула Лаис.

— Что? — хором спросили Гелиодора и Нофаро.

— Ничего, сейчас нет времени болтать, — отмахнулась Лаис. — Надо что-то делать, надо спасать Нофаро! У тебя осталось еще рвотное?

— Нет, я все выпила… — растерянно призналась несчастная девственница.

— Надо завести новое зелье, — вскочила Гелиодора. — Я сбегаю за кипятком!

— Бесполезно, — прошептала Нофаро. — Ему нужно настаиваться самое малое сутки. Я погибла… Чем ждать позора и мучений, мне лучше сразу удавиться. Оставьте меня одну, и да благословят вас боги за то, что мне было так хорошо с вами. Передайте Дарею, что я его…

— Дарей! Ну конечно! — вскричала Лаис. — Нужно позвать Дарея! Настало время действовать! Вот что, девушки: ждите меня, тяните время, как можете, и не идите на матиому, ни за что не идите. Соврите что-нибудь… Что беспокоитесь обо мне, что я куда-то пропала… Я вернусь!

И она вылетела вон.

— Как же ты побежишь по городу голая? — закричала было вслед Гелиодора, но Лаис даже не оглянулась.

Времени искать одежду у нее не было, да это оказалось бы весьма непросто: ведь хитоны и гиматии аулетридам выдавали, лишь когда они выходили в город все вместе, под присмотром наставниц.

Единственная надежда выбраться за ворота — подойти туда с безразличным видом и прошмыгнуть… Если привратник в это время отвернется, конечно. Но ведь можно бесконечно ожидать, пока он отвернется!..

Однако Лаис повезло, сказочно повезло! Когда она приблизилась к воротам, привратник оказался занят спором с двумя какими-то путешественниками, которые пытались проникнуть во двор школы, не слезая с ослов, навьюченных толстыми мешками из мохнатой кабаньей шкуры.

— Мы прибыли из Триполиса по неотложному делу! — кричал один, постарше, лысый и тощий.

— У нас срочное и весьма важное дело к главной жрице! — убеждал другой, совсем еще молодой человек, тоже очень худой, с неприятным носатым лицом.

— Оставьте за воротами вашу скотину, и я позволю вам войти, — увещевал их привратник.

— У нас в мешках очень ценный груз, я не могу его бросить на улице, а нести тяжело! — спорил лысый. — Я вез его из самого Триполиса, и не допущу, чтобы он достался коринфским ворам!

«Триполис, Триполис… — промелькнула у Лаис мысль. — От кого я слышала об этом городе?»

Однако сейчас было не до пустых воспоминаний. За спиной привратника, всецело занятого спором, Лаис выскользнула из ворот и немедленно свернула за угол. Отсюда прямая дорога вела к подножию Акрокоринфа, к каналам-водосборникам.

Лаис озиралась по сторонам, надеясь увидеть цепочку водоносов с тяжелыми скафосами, и вот, наконец, они — идут навстречу!

«О, если бы их вел Дарей!» — взмолилась Лаис.

Однако тут ей уже не повезло: водоносы шли под присмотром рыжего Гиппия. Лаис недолюбливала его, однако сейчас бросилась к нему, словно к лучшему другу:

— Гиппий, скажи, где может быть сейчас Дарей?

— Лаис, ты похожа на всех нимф враз! — восхищенно вздохнул Гиппий, оглядывая ее нагое тело. — Не понимаю, как мужчина может быть влюблен в другую, не в тебя! У нас все стражники диву даются, почему это Дарей потерял голову от Нофаро, когда рядом была ты!

— И правильно сделал, что выбрал Нофаро, потому что она тоже потеряла от него голову, а моя, как видишь, — при мне! — ответила Лаис и умоляюще сложила руки: — Как мне найти Дарея?! Дело очень срочное и важное!

— Он пошел на нижний водосборник, к начальнику, — сообщил словоохотливый Гиппий, в то время как водоносы пользовались мгновением опустить тяжелые скафосы и поглазеть на прекрасную аулетриду, о которой все они были наслышаны: ведь она вернула свободу одному из рабов! — Никто не хочет отпускать со службы такого прекрасного охранника, как Дарей. Ему предлагают переехать в Мегару, где тоже есть подчиненная Коринфу служба водоносов. Там он может получить даже жилье, принадлежащее нашей службе! Теперь ему осталось только забрать эту толстомясую девчонку из вашего храма, — хохотнул Гиппий.

— А ее надо спасать! — вскрикнула Лаис — и понеслась вперед, стремясь как можно скорей добраться до нижнего водостока.

Однако чем больше она удалялась от храма, тем трудней становилось продвигаться вперед. Здесь не так уж часто видели голых красавиц, бегавших по улицам. Женщины останавливались и громогласно стыдили Лаис; мужчины, наоборот, восхищенно свистели и кричали, а некоторые, самые смелые, норовили ущипнуть ее или даже обнять.

Особенно усердствовали двое рыжебородых и рыжеволосых, похожих друг на друга, как братья. Своими загорелыми торсами, короткими, до колен, шароварами и ножами, заткнутыми за широкие кожаные пояса, они сразу напомнили Лаис Кутайбу и Терона — какими она увидела их впервые. Рыжие не отставали от Лаис и в конце концов загнали ее в глухой закоулок.

Прижавшись к стене, она выставила скрюченные пальцы и зашипела, как дикая кошка:

— Только прикоснитесь ко мне! Только осмельтесь — и будете кастрированы за то, что изнасиловали жрицу Афродиты! А убьете меня — вас выдадут голуби Афродиты!

И Лаис воздела руку к небу, в котором и впрямь безостановочно кружились белоснежные голуби.

— Что, голубки проворкуют людям о твоей участи? — хмыкнул издевательски разбойник.

— Ну, если журавли выдали здесь, в Коринфе, убийц Ивика, почему бы голубям не выдать вас? — выкрикнула Лаис, отчаянно надеясь, что кто-нибудь услышит ее голос и заглянет в закоулок.

— Ладно, хватит болтать, заходи сзади, хватай ее! — выкрикнул один из рыжих братьев, но другой, поуже в плечах, помоложе и не такой свирепый на вид, остановил его жестом и обратился к Лаис:

— А что это за история с журавлями Ивика? Расскажи-ка.

Лаис мгновение смотрела на него ошарашенно: встретить такую любознательность у человека, который только что готов был ее изнасиловать, а то и убить?! Но потом решила не упускать соломинку, протянутую ей судьбой, и попытаться потянуть время.

— Как-то раз знаменитый поэт Ивик поехал в Коринф на Истмийские игры, — начала она рассказывать эту прекрасную и печальную историю, — однако на перешейке на него напали разбойники, ограбили и нанесли смертельные раны. Умирая, Ивик увидел в небе клин журавлей. «Отомстите за меня!» — воззвал он, умирая. Убийцы посмеялись, сбросили тело в пропасть — и поехали в Коринф. Они решили посмотреть знаменитые игры, и вот, когда они сидели в амфитеатре, над их головами проплыли, громко курлыча, журавли. «Смотри! — сказал один убийца другому. — Ивиковы журавли-мстители!» И он расхохотался, не зная, что его слова услышал друг поэта, который очень беспокоился, отчего тот не прибыл на игры. Он почуял недоброе, сказал об этом одному человеку, другому… Убийц схватили, потребовали разъяснить, что значат их слова… Они испугались — и признались в содеянном. Вот что сделали журавли! — закончила Лаис. — Почему вы думаете, что голуби — тем более голуби Афродиты! — не способны на то же самое, чтобы отомстить за жрицу богини?

И вдруг она заметила, что жесткие руки, державшие ее, разжались.

— Ты не бойся, — пробурчал тот разбойник, который попросил рассказать про Ивика. — И твои голуби могут не беспокоиться. Богиня — тоже… Мы не собирались тебя насиловать и тем более убивать. Мы просто… Уж очень ты красивая! Даже потрогать такую красоту — и то радостно!

— Ну, потрогали? — спросила Лаис, не понимая, отчего дрожит ее голос — не то от страха, не то от смеха.

— Потрогали! — вздохнул рыжий. — Теперь беги своей дорогой!

— Нам не поздоровится! — пробормотал его брат. — Мы не выполнили приказ! Нам же было велено схватить какую-нибудь храмовую девку!

Лаис не стала слушать дальше. Она выскочила из проулка и понеслась дальше, к дальнему водосборнику, пока рыжие братья не передумали. Что за приказ они должны были выполнить? Чей? Куда нужно было привезти «храмовую девку»? Похоже, Лаис не поздоровилось бы, если бы она не заговорила им зубы. Хвала богам, что разбойники оказались такими впечатлительными! Ну и ладно, пусть идут своей дорогой, а Лаис надо как можно скорей найти Дарея и вернуться в школу, иначе и ей, и Нофаро плохо придется!

— Афродита, ты спасла меня от насильников, помоги теперь спасти Нофаро! — воззвала Лаис к той, которая всегда была ее путеводной звездой, но тут же испугалась: а ведь богиня может очень рассердиться на нее за эту мольбу! Ведь Лаис хочет избавить от служения одну из жриц Афродиты — разве это может быть угодно богине? Хотя, наверное, Афродита ценит лишь охотное и добровольное служение, а не то, которое творится сквозь слезы и мучения. Зачем ей такие горькие приношения на ее алтарь? Нофаро никогда не станет гетерой — она лучше убьет себя!

— Афродита, — всхлипнула Лаис, — стезя Нофаро — другая стезя, не твоя, она рождена быть женой, а не гетерой! Спаси ее от этой участи и прими от меня…

Лаис запнулась. Что она может пожертвовать Афродите, кроме своей жизни, которая и так принадлежит богине?

— Подвергни меня любым испытаниям, только помоги спасти Нофаро! Ведь она нам с Гелиодорой как сестра! Ближе и роднее ее нет у нас человека!

Белый голубь спорхнул с небес и, просвистев мимо, чуть не задев крылом лицо Лаис, заставил ее невольно проследить его полет взглядом и обернуться.

О всевидящие боги! Да вот же он, Дарей! Идет совсем с другой стороны — не оттуда, где собиралась его искать Лаис! Еще мгновение — и она пробежала бы мимо!

— Дарей! Беда!

Однако он уже и сам понял — случилось что-то ужасное, иначе зачем тут оказалась бы Лаис, да еще в таком виде? Сорвал с себя красную хламиду [45], какую носили все стражники, закутал Лаис, схватил на руки — и бросился бегом к храму, а девушка торопливо рассказывала ему, что случилось. Пока она говорила, Дарей молчал — берег дыхание, ведь он бежал все время в гору. Но сердце его, бешеный стук которого чувствовала Лаис, билось так бурно, конечно, не только из-за быстрого бега, а из-за страха за Нофаро. Один раз только он разомкнул губы, чтобы промолвить с гневом:

— Если ее только посмеют тронуть, я разнесу храм по камешку!

И хотя храм Афродиты представлял собою внушительное сооружение, сложенное из прочных тесаных плит, Лаис почему-то очень живо вообразила себе эту картину: груду камней на месте святилища, — и взмолилась, чтобы Дарею не понадобилось совершать кощунство, чтобы они успели спасти Нофаро!

Наконец-то ворота храма! Они были заперты, а внутри, во дворе, Лаис увидела двух ослов, груженных грубыми мешками. И чуть не расхохоталась: этим приезжим из Триполиса все же удалось убедить привратника впустить их! Или Никарета отдала такой приказ?

Самого привратника поблизости не было видно, однако сейчас он был не так уж и нужен: Дарей подсадил Лаис на самый верх высоких ворот, потом мгновенно оказался рядом, перелез на другую сторону, спрыгнул во двор и осторожно снял девушку. Хламида зацепилась за верхушку ворот и осталась висеть, развеваемая ветром, как стяг. Лаис забралась на кучу морской гальки и песка, насыпанных, видимо, для каких-то строительных работ, потянулась снять хламиду, но Дарей махнул рукой:

— Оставь, сейчас не до того. Куда нам идти?

Он дышал так легко и свободно, словно совершил легкую прогулку по приятной ровной местности, а не мчался сломя голову в гору с довольно тяжелой ношей и не перемахивал через ворота.

Лаис бросилась бежать к залам, в которых проходили матиомы. Дарей следовал за ней. Однако в этих залах царила тишина.

Матиома еще не началась. Они успели!

И тотчас до нее донесся горький плач Нофаро, доносившийся из главного зала.

У Лаис подогнулись ноги, и она чуть не упала. Значит, опоздали! Сейчас они увидят Нофаро, валяющуюся на полу, измученную болью, а рядом суровую и неумолимую Никарету с окровавленным жезлом Приапа в руке. Или им орудует евнух Херея? Какая отвратительная, жестокая насмешка над бедными девственницами!

Дарей, услышав крик любимой, рванулся вперед, Лаис за ним — и вдруг впереди, меж колоннами, поддерживающими свод большого зала, им открылась очень странная картина, при виде которой оба они замерли на месте, словно остолбенели.

Они увидели Никарету, стоящую на возвышении, предназначенном для великой жрицы. Рядом собрались наставницы; среди них оказался и Херея с выражением совершенно женского любопытства на своем толстощеком лице. Поодаль толпились аулетриды.

Все собравшиеся изумленно взирали на двух приезжих из Триполиса, которые опустились на коленях перед Никаретой и что-то быстро-быстро говорили, моляще простирая руки то к ней, то к Нофаро, которая — хвала Афродите, целая и невредимая! — стояла поодаль, заливаясь слезами и беспрестанно качая головой, словно пытаясь опровергнуть каждое слово незнакомцев.

Дарей кинулся было к ней, но Лаис успела поймать его и задвинуть за колонну.

— Подожди! — прошипела она. — Мы должны оставаться незамеченными! Сначала нужно понять, что здесь происходит!

— Где ты была так долго?! — раздался в эту минуту рядом возмущенный шепот, и чья-то рука вцепилась в руку Лаис.

Девушка чуть не вскрикнула от испуга, но это оказалась встревоженная Гелиодора.

— Все потом, — отмахнулась Лаис, — рассказывай, что тут творится!

Гелиодора торопливо зашептала, стараясь, чтобы ее мог расслышать и Дарей, и глаза у ее слушателей становились все больше и больше.

Надо думать! Ведь Гелиодора рассказывала удивительные вещи!

Оказывается, несколько дней назад умер отец Нофаро — тот самый, который отправил девушку в школу гетер, чтобы завладеть ее приданым. Ворованное богатство не пошло ему впрок: на него напала какая-то ужасная хворь, которая не просто свела его в могилу, но и причиняла страшные мучения. Он пытался вылечиться, однако одна гадалка сказала, что его ждут только новые и новые терзания, ибо он нарушил волю умершей жены — отдать все богатство дочери в приданое. Вконец измучившись, бедолага поклялся вернуть девушке все, что отнял у нее, если его кончина будет скорой и безболезненной. С этого дня страдания прекратились, а как только отец Нофаро объявил родственникам свою последнюю волю, он спокойно и тихо умер.

Перед смертью он признался, что ограбил дочь, с умыслом выставив ее шлюхой, и поручил своему брату найти Фатсу — конечно, ее нового имени отец не знал, — вернуть ей деньги и забрать из школы.

— Вот этот лысый, — показала Гелиодора, украдкой высунувшись из-за колонны, — это дядька Нофаро. А этот тощий, помоложе, — ее жених.

— Кто?! — прохрипел Дарей. — Какой еще жених?!

— Самый обыкновенный, — сердито шепнула Гелиодора, показывая ему кулак, чтобы не вздумал возмущенно заорать и не выдал их.

В то же время кулак Дарею показала и Лаис. Он онемел — возможно, от изумления, а может, и от смеха, потому что, случись драка, эти кулачки причинили бы могучему стражнику вреда лишь немногим больше, чем капли дождя.

— Этот жених — его зовут Паталий — отказался от Нофаро, когда ее выставили шлюхой, — продолжала Гелиодора, — а теперь снова хочет взять ее замуж.

— А я как же? — простонал Дарей жалобно. — Неужели она бросит меня и вернется к этому носатому уроду?!

— Да не хочет она тебя бросать и возвращаться к Паталию, в том-то и дело! — пояснила Гелиодора. — Однако Никарета сказала, что, может быть, отпустила бы Нофаро, если бы за нее дали выкуп в тридцать мин, и, по ее словам, это еще дешево: это самая малая цена красивой рабыни-танцовщицы на рынке. А приезжие ничего платить не хотят — говорят, что у них самих нет денег, а приданое Нофаро осталось в Триполисе. Вдобавок они требуют, чтобы им вернули те деньги, которые были уплачены отцом Нофаро за поступление в школу… Нофаро сама бы поехала за выкупом в Триполис, но ее никто не выпустит из школы, пока не будут уплачены деньги.

— Силы Аида! — простонал Дарей. — Я готов на все, чтобы жениться на Нофаро, но у меня тоже нет тридцати мин! Мне платят в день драхму, в год это 354 драхмы, то есть всего три с половиной мины! [46]То есть мне надо работать почти десять лет, чтобы выкупить мою любимую! Я готов пойти на большую дорогу, чтобы грабить путников, но она… Она не станет моей, если я окроплю руки кровью!

— С ума сошел?! — отмахнулась Лаис. — Грабить на большую дорогу, вот еще не хватало! Надо придумать что-то другое! — Она на секунду умолкла, потом усмехнулась: — Значит, эти двое говорят, что приданое Нофаро осталось в Триполисе? Как бы не так! Дарей, за мной! Да не топай так громко, все надо проделать незаметно.

Догадка, вдруг озарившая Лаис, была настолько блистательна, что, несомненно, ее навеяла сама Афродита, внявшая мольбам девушки!

Они с Дареем выбежали из школы. Двор был по-прежнему пуст, да и коридоры — тоже: все собрались в зале, где решалась судьба Нофаро, именно поэтому Лаис и Дарею и удалось остаться незамеченными.

Лаис бросилась к воротам, около которых смирно подремывали навьюченные четырьмя тяжелыми мешками ослы.

— Зевс свидетель, эти приезжие лгут: они привезли приданое Нофаро с собой, — выпалила она. — То-то они так беспокоились за свой груз и ни за что не хотели оставлять его за воротами! А теперь они, конечно, все деньги увезут с собой! Похоже, печальная участь отца Нофаро их ничему не научила. Но я не позволю, чтобы мою подругу снова ограбили и сделали несчастной! Сними-ка вот этот мешок, Дарей! Развяжи!

Дарей стащил с одного осла мешок, распутал веревку, которая перехватывала его горловину, — да так и отшатнулся, ослепленный: в мешке была целая гора тяжеленных серебряных мин! [47]

— Не стой столбом! — ткнула его в бок Лаис. — Сними свою хламиду!

Не без труда заставив себя выйти из оцепенения, Дарей поднялся на горку песка и галечника и отцепил красную хламиду, которая по-прежнему болталась на верхушке ворот.

Лаис выхватила ее из рук стражника, ставшего неповоротливым и несообразительным от изумления, и расстелила на земле:

— Сыпь деньги сюда! А теперь дай мешок мне и опустоши второй!

Пока Дарей возился со вторым мешком, Лаис нагребла в первый гальки и песка из кучи у ворот. Потом наполнила второй, затем третий и четвертый мешки, деньги из которых тоже были высыпаны в хламиду. Мешки снова навьючили на ослов. Затем Лаис отсчитала пятьдесят мин, оторвала от хламиды край и завязала деньги в два узла: один очень большой, второй гораздо меньше. Схватила узел поменьше, согнулась, закряхтела, но все же кое-как смогла поднять его. Показала Дарею на большой узел:

— Бери! Сможешь дотащить?

По подсчетам Лаис, приданое Нофаро составляло не меньше, кабы не больше двухсот мин. Тяжеленный груз! Однако Дарей вскинул его на спину без особых усилий и вдобавок забрал у Лаис ее ношу:

— Я сам все понесу. Беги вперед и останови этот ужасный торг!

Девушка бросилась обратно в здание школы.

Гелиодора, завидев ее, просияла:

— Наконец-то!

— Что там происходит? — спросила запыхавшаяся Лаис.

— Они почти уговорили Никарету отдать им Нофаро! Сказали, что у них случайно оказалось при себе тридцать мин, но за ними нужно сходить к воротам!

Лаис мысленно похвалила себя за предусмотрительность и махнула подошедшему Дарею:

— Маленький узел держи при себе, а большой ставь сюда. Гелиодора, сядь на него и не вставай, даже если тебя будут гнать палкой! Если в самом деле будут гнать, поднимай крик и зови на помощь. Поняла?

— Нет, — помотала головой Гелиодора.

— Неважно! — отмахнулась Лаис. — Потом объясню. Главное — не сходи с места! Дарей, вперед!

Стражник вышел из-за колонны, неся красный узел с пятьюдесятью минами так легко, словно там лежала всего лишь одна лепешка [48].

Нофаро вскрикнула и пошатнулась. Все изумленно уставились на Дарея.

— Кто посмел?! — сердито воскликнула Никарета.

— Вот! — выдохнул Дарей. — Вот деньги! Возьми их и отдай мне Нофаро!

— Да ты спятил?! — воскликнула Никарета. — И как посмел ворваться сюда? Кто пропустил тебя? Привратник будет бит плетьми, а ты… Кто ты такой, что посмел войти в храм без позволения?

Лаис и Гелиодора испуганно переглянулись. Простак Дарей все испортил своей прямотой и отсутствием вежливого обхождения! Обращается с великой жрицей, будто с торговкой на базаре!

Где его сообразительность, которой он блистал в Афинах, во время разговора с Орестесом? Поглупел от любви? Ох, не ко времени!

Еще одно слово — и рассерженная Никарета вызовет охрану, которая навалится на Дарея. Он, конечно, так просто не дастся, начнется свалка… И тогда все пропало: Нофаро или оставят в школе, чего она не выдержит, или отдадут этому тощему носатому Паталию, который легко и охотно поверил клевете и отказался от девушки, а теперь, когда она вдруг оказалась богатой невестой, готов заключить ее в свои объятия. Нет, этого нельзя допустить!

Лаис взглянула в ставшие огромными от волнения глаза Гелиодоры, попыталась улыбнуться, поняла, что это получается плохо, — и, выскочив на середину зала, бросилась на колени перед Никаретой.

Немедленно рядом с ней, с грохотом уронив узел с деньгами, рухнул Дарей, к которому, похоже, воротился разум, и стражник понял, что положение надо как-то поправлять.

— Великая жрица, прости! — воскликнула Лаис. — Это я привела в храм Дарея, стражника водоносов. Он хочет жениться на Нофаро, он любит ее, а она любит его. Дарей хочет забрать Нофаро из храма, а она только и мечтает вернуться к жизни обычной женщины. В школу ее отправили против воли, приезжие из Триполиса подтвердили это. О великая жрица! Нофаро, Дарей и я — мы взываем к твоей милости и доброте! Нофаро никогда не станет хорошей служанкой Афродиты Пандемос! Сегодня она готова была перерезать нить своей жизни, только бы не пойти на матиому по тайному мастерству гетеры.

— Ага, значит, она не лепешку гнилую сожрала, а выпила рвотное средство! — взвизгнула Маура. — Я так и знала, что тут дело нечисто!

— Это правда? — повернулась Никарета к Нофаро, и та, зажмурившись от страха, кивнула.

По рядам собравшихся пробежал шепоток не то возмущения, не то священного ужаса.

Обмануть великую жрицу… Обмануть наставниц… Обмануть Афродиту, в конце концов!

— Великая жрица, не гневайся на нее! — почти закричала Лаис, понимая, какое прегрешение совершила Нофаро, и ужасаясь гнева, который может на нее обрушиться. — Нофаро хочет быть женой и матерью! Она служит Афине и будет служить Гере, но не Афродите! Она готова на все, только бы сохранить свою невинность!

— Невинность? — изумленно повторила Никарета. — Да ты в своем уме?!

— Невинность?! — взвизгнула Маура, а по рядам девушек пробежал недоверчивый смешок. — Да ведь всем известно, что она по ночам бегала к этому стражнику и отдавалась ему! Херея видел их тайные свиданья!

— В самом деле? — повернулась Никарета к евнуху, и его всегда невозмутимое толстощекое лицо вдруг выразило смущение и смятение, причина которых была понятна Лаис, как ясный день.

Еще бы! Опровергнуть слова Мауры — значит поссориться с ней. А если Херея подтвердит, что видел эти тайные свидания, но не сообщил об этом великой жрице, его ждет непременное наказание за молчание.

— В самом деле? — настойчиво повторила Никарета, и Херея понял, что надо все же сделать выбор.

— Ну, я видел какую-то парочку, — неохотно буркнул он. — Может, это были они, а может, и нет…

— А может, и не видел ничего, — с откровенной издевкой передразнила Никарета его нерешительный тон, и Лаис вдруг поняла, что великая жрица терпеть не может евнуха. Она вынуждена считаться с ним как со жрецом храма Афродиты, ведающим наказаниями, как с сыном своей предшественницы на посту великой жрицы, однако на дух его не переносит! И получилось, что Маура, которая, взывая к Херее, хотела погубить Нофаро, настроила Никарету совершенно противоположным образом.

Чаша весов богини правосудия начала склоняться в их пользу, смекнула Лаис. И этим надо немедленно воспользоваться! Как?.. Да бросив на эту чашу настолько тяжелый груз, чтобы он окончательно перевесил всякие доводы их противников!

— Великая жрица, все, кто тут говорит о тайных свиданиях Нофаро и Дарея, нагло врут, — решительно заявила Лаис. — Ведь Нофаро по сей день хранит свою невинность! Она позволит развязать свой пояс только любящему супругу, а вот этот человек, — тут она толкнула Дарея в бок с такой силой, что могучий стражник едва не ткнулся в землю носом, — настолько любит ее, что готов отказаться от тех денег, которые уже были уплачены храму. Более того! Он предлагает за Нофаро выкуп в пятьдесят мин! Смотрите!

И она проворно развязала узел, который лежал рядом с Дареем.

Раздался общий изумленный вопль. Холодный свет серебра озарил все вокруг, и даже золотистые лучи солнца, пронизывающие зал, словно бы померкли в этом белом сиянии.

— Где же тебе удалось добыть столько денег, стражник водоносов? — спросила потрясенная Никарета.

Дарей издал какой-то невнятный звук, и Лаис испугалась, что он сейчас ляпнет что-нибудь несусветное, проговорится о том, что они сделали, однако разум и хитрость, похоже, наконец-то вернулись к стражнику, и он с достоинством произнес:

— Я должен благодарить за это Афродиту.

«Умно! — чуть не вскрикнула Лаис. — Конечно, богиня карает тех, кто лжет и призывает ее в подтверждение лжи, однако Дарею помогла я, а я — аулетрида из храма Афродиты… Вот и получается, что он должен благодарить Афродиту!»

Похоже, ответ Дарея очень понравился Никарете. Если к делу причастна Афродита, значит, по воле богини свершилось некое таинство, а уж каким образом оно свершилось, лучше не допытываться, ибо чем меньше смертные знают о божественных помыслах и промыслах, тем лучше для смертных же.

— Ты в самом деле невинна? — спросила Никарета, повернувшись к Нофаро.

— Я готова поклясться именами всех небожителей, — ответила Нофаро дрожащим голосом.

— И станешь клятвопреступницей! — ехидно хихикнула Клития, верная приспешница Мауры.

— Бросьте, красавицы аулетриды, на спор слов не тратьте, — раздался, словно бы ниоткуда, негромкий голос, и, как обычно, лишь спустя некоторое время посреди залы появилась Кирилла: скрюченная во все возможные погибели, сморщенная. Однако ее черные глаза сверкали ярко и весело. — Я этих слов правдивость проверить в два счета смогу, коли прикажешь, великая жрица!

Никарета кивнула, явно оробев при виде бывшей пифии — как, впрочем, и все присутствующие.

— Стой же спокойно, дитя, — сказала Кирилла, устремив на Нофаро пронзительный взгляд. — И делай лишь то, что велю я. Потрогай себя между ног левой рукой — средним перстом и указательным тоже… Только не запускай их так глубоко, а то сама себя женщиной сделаешь ты! — хихикнула старуха. — Теперь мизинцем и безымянным перстом там же потрогай. Так… Пришел черед пальца большого… Теперь же все пальцы в кулак ты сожми и про себя повтори то, что шепну я тебе, о Нофаро.

Кирилла приблизилась к девушке, которая наклонилась, чтобы крошечная колдунья смогла приблизить губы к ее уху, и что-то прошелестела.

— Ну, повторяй же за мной, — велела Кирилла, — только так, чтоб никто не услышал ни слова, ни звука! Помни, что должна ты это заклятье держать в тайне великой всю жизнь, коль не хочешь, чтоб черви в лоне твоем завелись — злобные черви, кои будут кусать мужа за… Ну, всем понятно, за что! Поняла, о Нофаро? Ну, поняла ли?

Нофаро, бледная, как морская пена, кивнула.

— Тогда повторяй потихоньку за мною! — велела Кирилла, и губы Нофаро зашевелились.

И в следующее мгновение общий крик вырвался у всех присутствующих, потому что ее сжатые пальцы вдруг стали ярко-красными, словно обагренными кровью!

Почти тотчас пальцы Нофаро вновь приобрели нормальный цвет. Потрясенная девушка покачнулась, чуть не падая, и Никарета протянула ей руку, чтобы поддержать.

Этот жест говорил о многом, и Лаис поняла, что они победили.

— Да, она воистину девственна, — пробормотала Никарета. — Пальцы обманщицы стали бы черными… Спасибо тебе, пифия Кирилла.

Старушонка улыбнулась, отчего ее лицо собралось вовсе уже неисчислимыми морщинами, и посоветовала, как может мать посоветовать дочери:

— Никарета, отправь поскорее девчонку из храма. Деньги нужнее ему, чем Нофаро, которая так за свой девичий пояс трясется, что с жизнью расстаться готова!

— Хорошо, — кивнула великая жрица. — Афродита Пандемос и храм богини принимают твой выкуп, стражник, и отпускают Нофаро. Забери свою будущую жену.

Дарей, от растерянности забыв подняться, на коленях пополз к Нофаро, а она стояла, ошеломленно озираясь, словно не верила в происшедшее.

— Пятьдесят мин? — вдруг возмущенно воскликнул Паталий. — Да я могу заплатить за нее больше! Я могу…

Дядя Нофаро дернул его за руку так, что он чуть не упал, и прошипел:

— Молчи, дурак!

А потом он с оскорбленным видом обратился к Никарете:

— Будь по-твоему, великая жрица. Мы уезжаем. Но отец этой девушки ставил условие, что она получит свое приданое, если станет женой человека, которому была предназначена с самого детства, то есть Паталия. Если же она предпочла другого мужчину, то приданое, по закону Триполиса, должно перейти к обманутому жениху. Поэтому ты, стражник, получаешь голую бесприданницу! — с издевкой поглядел он на Дарея. — Идем, Паталий! Уйдем побыстрей из этого… из этого… — Он захлебнулся оскорблениями, которые не посмел высказать вслух, и потащил бывшего жениха прочь, крича: — Откройте нам ворота! Выпустите нас отсюда!

Никарета ударила в диск, висевший рядом с ее возвышением.

Прибежал привратник. Выслушал приказ выпустить двух мужчин с их ослами, поклонился великой жрице и степенно направился во двор.

Лаис смотрела на дядю Нофаро и ее бывшего жениха, которые почти бежали за привратником, подталкивая его, чтобы шел быстрее, а сами то и дело косились друг на друга и с трудом скрывали ухмылки. Легко догадаться, что эта парочка мошенников задумала в очередной раз ограбить бедную простодушную толстушку и увезти с собой ее приданое. И если бы Лаис не проявила чудеса предусмотрительности, им это удалось бы!

Лаис покосилась на Гелиодору, которая по-прежнему сидела на заветном узле, подмигнула ей… И вдруг кинулась вслед удаляющимся с криком:

— Если вы не вернете приданое Нофаро, оно обратится в песок и камни, лишь только вы доберетесь до Триполиса!

Мошенники обернулись на нее, издевательски расхохотались и ринулись вон из храма.

Лаис подбежала к высокому окну, выходящему во двор, и увидела, что привратник едва успел приоткрыть створки ворот, а трипольцы уже протиснулись в них, волоча за собой некстати заупрямившихся ослов, по-прежнему навьюченных тяжеленными мешками… мешками с песком и камнями.

Итак, этим обманщикам не хватило ума даже заглянуть в мешки! Серебряное сверканье пятидесяти мин, невесть откуда взявшихся у оборванного стражника, не навеяло им никаких подозрений.

Ну что ж, глупость и жадность должны быть наказаны!

— Глупость и жадность должны быть наказаны, — прошелестел за спиной шепот Кириллы, словно эхо мыслей Лаис, — верно! Но и тебе, о дитя, очень плохо придется… Помни же, девочка, что означает имя твое! И прощать научись! Научись, даже если нет сил…

Лаис оглянулась. За спиной никого не было. Кирилла стояла довольно далеко от нее, однако ее пронзительные глаза не отрывались от Лаис, а в ушах все еще звучал ее голос, полный и сочувствия, и непонятной настойчивости.

Дрожь пробежала по телу, Лаис ощутила, что кожа покрылась мурашками. Она хотела спросить, что значат эти слова, но вдруг поняла, что спрашивать нельзя. Кирилла не ответит… Рано или поздно Лаис поймет все сама…

— Мы можем уйти, великая жрица? — вывел ее из оцепенения голос Дарея, державшего Нофаро за руку и глядевшего только на нее.

— Разумеется, — кивнула Никарета.

— Тогда мы завтра же отправимся в Мегару, где меня ждет новая должность, — сообщил он радостно.

— Не забудь свои вещи, Дарей! — подсказала Лаис, указывая глазами на колонну, за которой лежал пресловутый узел.

Стражник подхватил одной рукой узел, другой Нофаро — и поспешил прочь, не дав Нофаро даже толком проститься с подругами, только шепнул напоследок:

— Если сможете, приходите на рассвете проводить нас к Афинским воротам!

Его спешка была понятна: он до смерти боялся, что Никарета вдруг возьмет да передумает — и он лишится Нофаро!

— Ну вот, — вздохнула Гелиодора. — Были три подруги, а остались две.

— Ничего, это ненадолго, — злобно прошипела Маура, проходя мимо.

— Она что, имеет в виду, что мы подружимся еще с кем-то так же крепко, как с Нофаро? — удивилась Лаис. — Ну, это вряд ли возможно, верно?

Гелиодора не успела ответить — великая жрица снова ударила в медный диск, и все поспешно собрались к ее возвышению.

— Лаис, — сказала Никарета, когда диск перестал дрожать, наполняя воздух легким звоном, — ты, конечно, понимаешь, что нарушила сегодня множество правил школы.

— В самом деле, — чуть слышно проворковала Маура, — некоторым для этого понадобился бы целый год!

— Ты содействовала тому, что Афродита Пандемос лишилась одной из своих служительниц, — начала перечислять Никарета, — ты без разрешения покинула школу!.. Слушайте меня, аулетриды! Если хоть одну из вас еще раз увидят за пределами храма и узнают, что она отправилась куда-то самовольно, я прикажу на три дня распять ее на воротах для устрашения прочих девушек! И не стану слушать никаких оправданий! Все поняли?!

Девушки испуганно притихли, а Лаис и Гелиодора с тоской переглянулись: значит, им не удастся сбежать из храма завтра утром, чтобы проститься с Нофаро…

Между тем Никарета продолжала перечислять прегрешения Лаис:

— Ты бегала по Коринфу нагая, а это ни в коем случае не дозволено аулетридам, ты провела в священные пределы храма незнакомого мужчину…

— Какой же он незнакомый? — возмутилась Гелиодора. — Это же стражник Дарей!

— Молчи! — приказала Никарета. — Молчи, не то ты тоже будешь наказана так же сурово, как Лаис!

— Сурово наказана?! — ахнула Гелиодора, но Лаис схватила ее за руку и принудила умолкнуть.

— Да, сурово наказана! — металлическим голосом повторила Никарета. — Пусть она лучшая из аулетрид и все наставницы наперебой хвалят ее, но правила школы были установлены первой Никаретой по внушению самой Афродиты, и нарушать их — значит кощунствовать против нашей богини! А это не дозволено никому, даже тебе, Лаис!

Девушка покорно склонила голову. Она понимала, что должна понести наказание, и, хотя ничуть не жалела ни об одном своем поступке, все же ей было не по себе.

Мысленно прикинула, что ее ждет. Хорошо, если бы все ограничилось верхней темницей. Конечно, Лаис выдержит и порку, однако тело будет изуродовано, и надолго, ведь рубцы заживут не скоро! Но самое главное — не попасть бы в темницу кошмаров. Но она вроде бы не сделала ничего такого, чтобы заслужить самое страшное наказание. Лаис пожалела, что до сих пор не разузнала, что же за кошмары там заключены, в этой темнице, и от неизвестности становилось еще страшней.

А у Кириллы был такой печальный голос!.. Неужели все же Лаис ждет наказание кошмарами?!

В это мгновение Никарета вынесла приговор:

— Ты проведешь сутки в верхней темнице, Лаис. Надеюсь, на первый раз этого довольно!

Лаис чуть не подпрыгнула от радости: никаких плетей, никаких кошмаров, хвала Афродите!

— Это слишком мягкое наказание! — завизжали, как злобные кошки, Майра и Клития, но Херея вдруг рявкнул:

— Не смейте спорить с великой жрицей, глупые аулетриды!

Лаис с Гелиодорой, как они ни были огорчены, едва удержались от смеха: похоже, Маура своей неиссякаемой скандальностью надоела даже своему вечному заступнику Херее! Вдобавок он, наверное, сильно рассердился за то, что Маура выставила его лжецом перед Никаретой.

— Тебя тоже бы надо подержать в темнице за твою вечную привычку соваться не в свое дело, — пробурчал Херея, сверля взглядом Мауру.

Та побледнела от возмущения, но все же промолчала.

Гелиодора с надеждой воззрилась на Никарету, однако Лаис мысленно взмолилась о пощаде Мауре. Вот чего ей совершенно не улыбалось, так это оказаться с Маурой в заточении одновременно. Тогда любое место, даже самое светлое и приятное, станет темницей кошмаров!

— Тебя предупредили, фессалийка, — строго сказала Никарета. — Следующая очередь — твоя. Херея, отведи Лаис в верхнюю темницу, а ровно через сутки выпустишь. Принеси ей воды и лепешку. Остальные девушки пусть отправляются на ужин. Все эти хлопоты нас слишком задержали, время уже позднее, так что матиома по таинствам мастерства гетеры будет продолжена завтра.

Лаис и Гелиодора быстро обнялись на прощание, а потом Херея схватил Лаис за руку и потащил за собой так напористо, что она едва успевала перебирать ногами, в который раз дивясь силе и проворству женоподобного евнуха.

Внезапно кто-то тронул ее за плечо. На бегу Лаис оглянулась. Сзади никого не было, но она отчетливо увидела, что пронзительные глаза Кириллы устремлены в ее глаза.

Девушка вспомнила слова старой пифии — и не смогла сдержать невольную дрожь…

Да, Лаис было не по себе, и, пока Херея вел ее, она старалась не думать о том, что ее ждет, а размышляла о Нофаро. Как жаль, что они с Гелиодорой не успели даже поцеловать на прощание любимую подругу, и, конечно, смогут увидеться теперь очень не скоро: лишь когда окончат школу и станут свободными гетерами. Тогда они первым делом поедут в Мегару — навестить Нофаро. Она к тому времени уже станет почтенной супругой Дарея. Наверное, при встрече она будет держать на руках ребенка… Вообще эта пара народит множество детей, весело подумала Лаис.

Пытаясь представить себе Нофаро и Дарея в окружении малышей, прикидывая, сколько мальчиков и девочек у них будет и как их назовут, Лаис даже позабыла о собственной участи и пришла в себя, только когда внезапно натолкнулась на Херею. Он в эту минуту остановился, чтобы отпереть какую-то калитку.

Лаис огляделась. Они прошли обширный двор, окаймляющий храм с дальней от города стороны (здесь, собственно, и располагались те помещения, которые занимала школа гетер), и теперь должны были выйти в какой-то боковой дворик. Лаис никогда тут не была и принялась с любопытством озираться, однако, когда Херея отпер калитку и втолкнул туда девушку, она невольно отпрянула в ужасе.

Нет, это оказалась вовсе даже не темница — Лаис очутилась еще в одном дворе, посередине которого находился большой каменный водоем. Двор со всех сторон был огорожен прочными деревянными решетками, за которыми стояло десятка полтора молодых мужчин, обнаженных или едва прикрытых набедренными повязками. Каждый находился в своей отдельной клетке. Неуклюжие, тяжелые колодки сковывали их ноги. Это были рабы! Одни переговаривались, смеялись, бранились, другие стояли с отрешенным видом или спали на соломе, устилавшей каменный пол.

Однако стоило кому-то из них бросить случайный взгляд на Лаис, как он издал возбужденный вопль — и рабы все кинулись к решеткам и принялись трясти их, явно желая сломать и вырваться наружу. Лаис поняла, что их привел в исступление вид ее обнаженного тела! Неведомо, сколько времени эти молодые мужчины не знали женских объятий и теперь вмиг потеряли разум от нахлынувшего на них яростного желания. Их фаллосы были так напряжены, что, казалось, только ими можно было бы вышибать решетки!

— Иди быстрей, чего стала? — прошипел Херея, подталкивая Лаис в спину. — Вон в ту арку беги! Да побыстрей, а то они вырвутся наружу!

Он вынул из-под хитона на груди висевший на шнурке свисток, поднес к губам и дунул. Раздался резкий, пронзительный свист, а вслед за тем послышались лай и вой, столь громкие и жуткие, что Лаис оцепенела от страха.

Рабы сразу притихли. Видимо, где-то тут неподалеку держали свирепых собак, которых выпускали, если рабы слишком уж буянили. Наверное, они не раз испытали крепость собачьих зубов и совсем не хотели испытать вновь.

Лаис мельком удивилась, сколь же огромен храм Афродиты Пандемос, как же хорошо изолированы друг от друга разные его части, если за все время, проведенное в школе гетер, она ни разу не слышала такого лая и даже не подозревала, что где-то здесь держат собак.

— Только попробуйте опять поднять шум! — проорал Херея, грозя кулаком. — Услышу хоть чей-то голос — вам плохо придется! Ведите себя спокойно, и вечером я принесу вам сладкого вина!

Херея провел Лаис через длинную темную арку, в которой глох каждый звук, и даже собственных шагов они не слышали, в небольшой круглый дворик, окруженный высокими каменными стенами, пересек его и отодвинул тяжелый засов на низенькой двери.

— Сними сандалии, — приказал евнух.

Лаис удивилась, но послушалась и разулась.

— Входи, и смотри, тихо тут, — проворчал евнух, подбирая ее сандалии. — Поесть тебе попозже принесу.

— Погоди, Херея, — схватила его за руку Лаис. — Это что, те самые рабы, которых завтра приведут наверх, на матиому?!

— Конечно, а что, они тебе не понравились? — ехидно ухмыльнулся евнух.

— Да они же взбесились от одиночества! — воскликнула Лаис. — Они же набросятся на девушек и… и… Гелиодора такая нежная, она ведь этого не выдержит!

Забытая и в то же время незабываемая картина, вечный кошмар ее снов, встала перед глазами: она распростерта на палубе пентеконтеры, а сверху нависает свирепое, перечеркнутое шрамами лицо Терона, и она, пронзенная его похотью, умирающая от боли, знает, что вслед за Тероном ее будут беспощадно насиловать и другие мореходы!

— Не волнуйся, — донесся до Лаис голос Хереи, и она очнулась от этого страшного видения. — Твоей подружке ничего не грозит. И другим аулетридам тоже. Рабам дадут особое зелье — и они будут смирны, как овечки, с ними можно сделать все, что угодно!

Лаис показалось, что в голосе Хереи звучат нотки злорадства. Его, несчастного евнуха, лишенного радостей плоти, явно веселило, что нормальные, здоровые мужчины должны служить безропотной забавой для будущих гетер.

Лаис неприязненно отвернулась и вошла в темницу.

Хлопнула дверь, тяжело грохнул засов.

Потолок каморки нависал довольно низко — его легко можно было достать рукой. Под потолком находилось узкое оконце, но вряд ли Лаис могла бы в него протиснуться, тут надо было бы уподобиться кошке. Впрочем, девушка знала, что она не будет пытаться выбраться из темницы. Зачем? Как-нибудь вытерпит сутки. Совсем скоро стемнеет, она ляжет и уснет до утра…

Лаис огляделась. Ложиться придется прямо на каменный неровный пол. Ночью тут будет ужасный холод. Уже сейчас она замерзла, ведь пришла сюда такая же обнаженная, как всегда ходила в теплых, залитых солнцем залах школы, которые прохладными ночами обогревались расписными сосудами с горящими угольями.

Может быть, конечно, Херея принесет ей что-нибудь теплое, какое-нибудь одеяло, горшок с углями или хотя бы подстилку? Он ведь должен вернуться с лепешкой и водой, Лаис слышала приказ Никареты.

А пока надо согреться, двигаясь. Вот сейчас самое время повторить те сложные танцевальные движения, которые были на последней матиоме! Как это они назывались? Жертвенный поднос, щипцы, цветы, ступа, рассыпка муки, полет, неистовство…

Лаис принялась было танцевать, мурлыча под нос одну из любимых мелодий, однако сразу пришлось остановиться: пол, мало того что неровный, оказался усыпан крупным песком, перемешанным с дробленым камнем, и подошвы босых ног были вмиг изранены и мучительно заболели.

Вот зачем Херея забрал ее сандалии! Чтобы она тут с места двинуться не могла!

Тут опять загрохотал засов, дверь приотворилась — и на пороге возник Херея. В сгущающейся тьме его хитон казался ослепительно белым.

— Вот, попей и поешь, — сказал он, протягивая Лаис небольшую лепешку и чашу с водой. — Быстрей, мне нужно унести посуду обратно.

— А когда ты придешь снова? — спросила девушка, торопливо жуя черствое печиво, и сморщилась, глотнув воды: та имела неприятный затхлый привкус.

— Когда придет время тебя выпустить, — буркнул Херея.

— То есть больше ты не дашь мне ни воды, ни еды? — спросила Лаис испуганно.

— Таков приказ, — пожал плечами Херея. — Ничего, моя красавица, помучайся немножко! Я видел, ты обрадовалась, когда узнала, что тебя посылают всего лишь в верхнюю темницу? Ну и зря! Здесь тебе невесело придется! Конечно, захочется пить, я понимаю! А снаружи бьет из стены источник чистейшей воды… Слышишь его? Мне приходилось видеть узниц, за сутки сошедших с ума от серебряного звона прохладных струй, которые так близко, но до которых невозможно добраться, чтобы утолить жажду! Посмотрим, как ты выдержишь все это… Посоветую тебе сидеть тихо: в стоке для нечистот в былые времена водились змеи. Очень может быть, что они и сейчас там живут. Ты сама услышишь, как они шипят там. Будешь шуметь, они могут приползти сюда — познакомиться с тобой.

И Херея, со смешком выхватив из рук Лаис еще не опустевшую чашу, быстро вышел, тяжело хлопнув дверью.

Девушка в ужасе обхватила себя руками, вслушиваясь в тишину, которая наступила после того, как утихли быстрые и легкие шаги Хереи. В самом деле, до нее доносилось пение капель воды… Сладостный звук, который способен свести с ума, подобно тому как пение сирен сводило с ума мореходов!

— Надо думать о другом, надо отвлечься, — сказала себе Лаис — и тут же зажала рот рукой: в полной тишине ее собственный голос прозвучал жутко, словно чужой! Казалось, он отражается от стен и рушится на девушку, словно камнепад. Такого она не ощущала, когда здесь был Херея: наверное, потому, что открытая дверь выпускала наружу звуки, а сейчас они все собрались в замкнутом пространстве и буйствовали, отражаясь от стен.

Какая-то мысль мелькнула у Лаис, когда она подумала о двери, но тут же и пропала. Осторожно ступая, она встала так, чтобы видеть краешек черного неба. Вечер в этих краях сменялся ночью мгновенно, без затяжных сумерек, которыми славилась Икария, и вот уже Лаис не могла ничего различить вокруг. У нее даже голова закружилась от этой всепоглощающей темноты!

Она изо всех сил пыталась не вслушиваться в глубокую тишину, нарушаемую лишь искусительным журчанием воды в фонтане, а главное, не ждать каждое мгновение змеиного шипения в стоке для нечистот.

Как же она подойдет туда, чтобы справить нужду? А вдруг змея выползет как раз в это мгновение?!

Лаис вспомнила про темницу кошмаров. Может быть, Херея заключил ее именно туда? Разве бывает что-то еще кошмарней, чем эта каморка?!

Надо отвлечься, успокоиться, в который раз приказала себе Лаис и попыталась подумать о каких-нибудь интересных вещах, которые узнала на матиомах по географии, истории и литературе. Но смогла вспомнить только одно стихотворение, которые они учили на поэтической матиоме:

Двери? Ну конечно! Херея не запер дверь! Лаис не слышала, как он задвинул засов!

Наверное, просто забыл? А может быть, сделал это нарочно, издеваясь, уверенный, что Лаис ничего не заметила? Завтра придет, чтобы выпустить ее, измученную жаждой, окоченевшую, едва держащуюся на отекших, израненных ногах, — и с ехидной насмешкой сообщит, что дверь-то всю ночь оставалась открыта, вполне можно было выйти и напиться, поспать на гладко отесанных каменных плитах, накаленных солнцем и не успевающих остыть за ночь, погреться на утреннем солнышке, побегать, чтобы поразмяться, — а потом вернуться в темницу и принять вид несчастной страдалицы.

Ну что ж… еще неизвестно, кто над кем посмеется!

Лаис осторожно сделала несколько шагов, нащупала дверь и попыталась сдвинуть ее с места. Один миг казалось, что она ошиблась — Херея запер дверь, а девушка просто не слышала грохота засова, — и разочарование оказалось таким страшным, что Лаис чуть не зарыдала, однако затем тяжелая дверь потихоньку поддалась — и вот уже образовалась щель, достаточная, чтобы Лаис могла выскользнуть наружу.

Снаружи оказалось куда теплей, чем в темнице: наверное, нагретые за ночь плиты двора действительно отдавали солнечный жар. Да, несколько часов здесь будет очень тепло, можно найти уголок и спокойно поспать, но сначала — напиться вволю!

Лаис пошла на звук, и скоро ее глаза, быстро привыкающие к темноте, различили маленькое округлое углубление, выдолбленное в стене. Видимо, в камне крылся источник — таких естественных крошечных водопадов в Коринфе и его окрестностях было много, на радость хозяевам, во владениях которых они струились! — и наполнял чашу, которую его же капли выдолбили в скале.

Лаис напилась с наслаждением, какого не испытывала, казалось, никогда в жизни, потом обмыла этой чудесной водой все тело и горевшие от острых камушков ступни. Сразу стало настолько легко и хорошо, что она даже тихонько засмеялась от счастья.

Посмотрела в небо, на котором уже начали проступать узоры ночных созвездий, и вспомнила, как Никарета рассказывала на одной из матиом, что созвездия на небе расположила именно Афродита, а потом научила Гермеса, бывшего в ту пору ее любовником, бродить по их тропам. Больше всех Гермесу понравилась одна звезда, которую было видно только на утренней или вечерней заре, и он назвал ее Стилбон, что значит — искра, вылетевшая из солнечного костра… [49]

И вдруг Лаис опустила голову, прислушалась и похолодела: до нее донеслись приближающиеся шаги, отчетливо различимые в ночной тишине!

Херея? Он возвращается?

Зачем? Вспомнил, что не задвинул засов?

— О, распропогибни! — с ненавистью выдохнула Лаис, метнувшись обратно к двери в темницу и пытаясь ее открыть.

Однако ничего не получалось — дверь словно влипла в проем! У Лаис не хватало сил открыть ее. Вернуться в темницу оказалось невозможно!

Может быть, ее спасет, если она смирно сядет у порога и, когда появится Херея, признается ему, что обнаружила незапертую дверь и просто вышла попить? А если Херея пригрозит нажаловаться Никарете, Лаис напомнит: он сам виноват, что не запер узницу!

От этой мысли стало немного легче. Девушка прислонилась к стене, готовая покорно дожидаться Херею, шаги которого все приближались.

И вдруг до Лаис дошло, что это вовсе не его шаги! Евнух двигался легко и почти бесшумно, мягко, проворно ступая, а сейчас звучали шаги тяжелые, увесистые… И Лаис внезапно осознала, что это были шаги нескольких человек! И эти люди идут к ее темнице, причем стараются двигаться в ногу, пытаясь обмануть ее, чтобы она не испугалась и не подняла крик, услышав, что к ней приближается целая толпа!

— Великая Афродита, — прошептала Лаис онемевшими губами, — да ведь они идут с той стороны, где я видела клетки с рабами! Это рабы вырвались на волю и идут ко мне!.. Вырвались? Или их кто-то выпустил? Херея, это он сделал…

Так вот почему Херея не задвинул засов! Он всегда ненавидел Лаис — неведомо за что, наверное, наущаемый Маурой, — и теперь решил ее погубить. А его гневные одергивания Мауры — не более чем хитрость, игра, чтобы успокоить Лаис!

Тогда, в море, на пентеконтере, ее спас Фаний, благослови его боги. Теперь никто не придет на помощь! К утру Лаис просто не будет в живых, а Херее, может быть, даже удастся оправдаться: например, он солжет, что рабы сами каким-то образом вырвались на волю, добрались до темницы и изнасиловали узницу.

Их накажут, их кастрируют… На радость коварному, подлому Херее, который ненавидит их за молодую мощь!

Впрочем, Лаис уже не узнает, что и с кем случится, никогда не узнает…

Вдруг она встрепенулась. Нет, еще не все потеряно! Гибель узницы была бы неотвратимой, если бы рабы застигли ее в темнице, а сейчас, во дворе, Лаис может куда-нибудь скрыться… Вот только куда?!

Какая глупость, ну почему она не огляделась толком вокруг, когда Херея привел ее сюда, к двери темницы?! Нет, вспоминается маленький дворик с высокими тесаными стенами, путь в который вел через невысокую арку. Шаги доносятся из арки, сообразила Лаис. Значит, арка — единственный путь к спасению! Если ей удастся незамеченной проскользнуть во двор, где находятся клетки рабов, оттуда она, может быть, как-нибудь переберется через ограду — и бросится к Никарете, все расскажет, все объяснит — и будет умолять, чтобы ее выпороли, если уж так нужно наказать… Только бы не возвращали сюда, в темницу.

Ладно, что делать потом, она потом и решит, а пока надо спасаться!

Лаис прижалась к стене и осторожно, скользя ладонями по камню, неслышно переступая босыми ногами, двинулась в обход дворика. Шаги гудели, воздух был наполнен запахом мужских тел, разгоряченных похотью. У Лаис кружилась голова от страха, она молилась всем богам и прежде всего Афродите о том, чтобы успеть добраться до арки прежде, чем рабы ворвутся в темницу и обнаружат, что узница сбежала.

Лаис перестала дышать, еле двигалась, опасаясь, что ее услышит чье-нибудь чуткое ухо, что упустит время, что ее бегство будет уже очень скоро обнаружено. Но вот наконец ее правая ладонь, скользившая по шероховатой каменной стене, нащупала пустоту.

Арка! Хвала Афродите, она добралась до арки! Лаис скользнула туда и облегченно перевела дух.

Теперь надо преодолеть этот длинный проход, перебежать двор, в котором находятся клетки рабов, и как можно скорей перелезть чрез ограду.

Она уже повернулась было — бежать, как вдруг поняла, что шаги рабов, которые шли к ее темнице, стали тише. Вообще говоря, они уже должны были дойти туда и ворваться в темницу. Лаис должна была сейчас слышать разъяренные вопли, беспорядочный топот… И вместо этого она слышит прежний слаженный звук шагов — все время в ногу, в ногу, — и такое ощущение, что рабы продолжают куда-то идти. Но куда?! Сквозь стену они прошли, что ли?! Или вошли в темницу и продолжают там топать на месте?

Зачем?!

В это самое мгновение на небе появилась луна, о которой Лаис совсем забыла. Похолодев от страха, девушка вознесла хвалу Афродите за то, что все еще прячется в арке и скрыта темнотой, а потом с тревогой оглядела маленький дворик.

Он был пуст! Дверь в ее темницу распахнута настежь. И оттуда по-прежнему доносится удаляющийся гул шагов, словно… Словно рабы спускаются по какой-то лестнице.

Что же это получается? В темнице скрыт потайной ход? И найти его было довольно просто, если рабы вошли и сразу начали куда-то спускаться? Наверное, там была какая-то дверь… Рабы решили, что узница, которой они мечтали овладеть, сбежала в эту дверь, — и отправились ее преследовать?

Так это или не так, у Лаис нет никакой возможности выяснить. Да и зачем? Надо бежать, да поскорей!

Девушка выскользнула из арки во двор, где находились клетки рабов, молясь, чтобы ни один из их обитателей не остался в открытой клетке, не заметил Лаис и не кинулся вслед за ней.

Она сделала два шага, бросив боязливый взгляд на клетки, — и остолбенела: все рабы оказались на месте! Они крепко спали, раскинувшись на своих жалких подстилках или свернувшись клубком.

Но кто же только что прошел через двор? Призраки?! Глупости, призраки не топают так громко, не источают запаха разгоряченных тел, их тяжелого дыхания не слышно!

Дыхание! Лаис вдруг поняла, что не слышит дыхания спящих рабов! Вокруг царит полная тишина. И запах, что за странный запах стоит здесь?..

Ледяная струйка пробежала по спине Лаис. Ужас охватывал ее. Ужас — и осознание, что происходит что-то опасное и необъяснимое!

Понимая, что надо бежать отсюда со всех ног к воротам и перелезать через них как можно скорей, Лаис против своей воли приблизилась к клеткам, присмотрелась — и зажала рот рукой, чтобы не заорать во весь голос.

Ничего страшнее не видела она в жизни, чем эти полтора десятка молодых мужчин, которые лежали мертвыми… и оскопленными.

У них еще пузырились между ногами кровавые лужи, показывая, что страшная и жесткая процедура была проделана совсем недавно — и в это время рабы были еще живы, ведь иначе кровь не лилась бы…

Вот это что за странный запах! Пахло кровью!

Что же происходит?! Неизвестно! Но оставаться здесь больше нет сил!

Мелькнула мысль, что Маура знала, о чем говорила, когда рассказывала про исчезающих рабов… Неужели это злодеяние вершится здесь не впервые?!

Лаис кинулась к воротам — и тихонько взвизгнула от отчаяния: в отличие от главных храмовых ворот, состоявших из переплетенных, крепко сколоченных брусьев, по которым взобраться было так же просто, как подняться по лестнице, перед ней оказались совершенно гладкие створки примерно в два человеческих роста. Когда Херея вел Лаис сюда, она не обратила на ворота никакого внимания, а сейчас тупо разглядывала их, понимая, что взобраться наверх не сможет никак: не за что ухватиться, некуда поставить ногу!

— Позволь, я помогу тебе, — раздался за ее спиной тихий мужской голос, и Лаис не заорала оглушительно от страха только потому, что этот же страх заставил ее онеметь.

Резко обернулась — и ее шатнуло на ворота, а потом она бессильно сползла по ним и свалилась на плиты двора почти в обмороке, зажмурившись, но продолжая видеть лицо, которое успела разглядеть при лунном свете.

Это незабываемое, самое страшное в мире, чудовищное, уродливое лицо, перечеркнутое крест-накрест двумя шрамами…

— Встань, Лаис! — зло сказал Терон, вздергивая ее на ноги. — Не время сходить с ума от ужаса! Благодарение богам, ты спаслась от этих одурманенных безумцев, но если Херея об этом узнает, ты погибнешь!

Разум, едва не покинувший перепуганную Лаис, постепенно возвращался к ней. Но все же она ничего не понимала, кроме одного: Терон не собирается нападать на нее.

— Как ты сюда попал? — прохрипела она.

— Как все молодые и здоровые рабы, которых привозят в храм Афродиты для обучения вас, будущих гетер, — насмешливо ответил он. — Наша галера потонула, меня подобрало судно с Тринакрии. Сначала посадили на весла, а потом, когда поняли, что я слишком строптив и меня придется забить до смерти, чтобы заставить повиноваться, решили продать на рынке рабов.

Лаис едва подавила нелепое желание рассказать, что она слышала на матиомах по географии: некогда на Тринакрии жили циклопы и листригоны, великаны-антропофаги, — и спросить, к кому же из них угодил на галеру Терон? Но задавать такие вопросы было совершенно не время, вот уж воистину!

— А как же ты остался жив нынче? — испуганно спросила Лаис, боясь повернуть голову и взглянуть на клетки с изуродованными мертвецами. — Все рабы мертвы… Как выжил ты?!

— Благодари за это себя, — буркнул Терон с ноткой смущения. — Я увидел тебя в сопровождении этого исчадия Аида, этого евнуха… И понял, что с тобой что-то неладное. Я встревожился и…

— Ты обо мне тревожился?! — чуть не взвизгнула Лаис. — Ты?! Ты…

Она вмиг потеряла голову от этой злой издевки. Она захлебывалась от ненависти! Она совершенно забыла, где находится, забыла, что сейчас она всецело во власти этого человека. Выставила скрюченные когти и бросилась на него со всей силой ярости, которая копилась в ней с того самого часа, когда Терон размазал ее девичью кровь по палубе пентеконтеры, еще обагренной кровью Кутайбы. Но что был ее порыв против огромной силы могучего молодого морехода?

Одной рукой Терон стиснул ее запястья, другой зажал рот и, прижав девушку к стене, уставился в ее полные ненависти глаза. Внезапно она вспомнила, что обнажена, да и на Тероне всего лишь короткий красный хитон, который он сорвет с себя так же быстро, как ураган срывает с дерева последний лист. Лаис чувствовала, как напряжены все его мышцы, и его возбуждение она чувствовала тоже! Сейчас он снова изнасилует ее — и его не остановит то, что рядом лежат мертвые, изуродованные тела его товарищей по несчастью… Как не остановили мертвые тела Кутайбы и Леодора!

«У меня не хватит сил с ним бороться, он одолеет меня… Надо будет укусить его, да побольней, может быть, тогда он ударит меня и убьет!» — мелькнула мысль, и слезы горькой обиды на судьбу, которая так обманула ее, заволокли глаза Лаис и покатились по щекам, окропили ладонь Терона, зажимавшую ей рот…

И Лаис не поверила себе, когда эта рука вдруг ослабела, и ослабела мертвая хватка, которой Терон стискивал ее запястья.

— О Лаис, — выдохнул он, — не плачь. Твои слезы прожигают мне сердце! Я знаю, ты никогда не простишь меня, но я молился богам, чтобы они позволили мне дожить до встречи с тобой и признаться: я совершил то, что совершил, из любви к тебе…

Лаис в очередной раз онемела — на сей раз от изумления, — и жаркий шепот Терона раздался вновь:

— Эрос пронзил меня своей стрелой в то же мгновение, как я увидел тебя там, на Икарии. Но я не понимал тогда, что со мной происходит, ведь прежде я никогда не чувствовал ничего подобного! Рядом с тобой был этот мальчишка, который кричал о том, что ты принадлежишь ему, и первым моим чувством была ненависть к вам: к нему — за то, что он так красив, а я изуродован на всю жизнь, и к тебе, потому что ты никогда не посмотришь на меня так же нежно, как смотрела на него. Это было несправедливо! Я испытал такую боль, что мечтал об одном: отомстить тебе за нее, причинить тебе еще большее страдание! Если бы мне удалось изнасиловать Орестеса у тебя на глазах, я был бы, наверное, вполне удовлетворен местью и не тронул бы тебя, однако Фаний выкупил его жалкие чресла, а я все же дорвался до тебя. Поверь, я не подпустил бы к тебе никого другого, поэтому тебя спасли от общего насилия не столько деньги Фания, сколько то, что мои сотоварищи поняли: я эту добычу не отдам никому. Я не хотел мучить тебя, но когда я почувствовал твое тело в своих объятиях, я лишился рассудка… И он вернулся ко мне только наутро. Когда я очнулся в темноте и духоте трюма и вспомнил, что сделал с тобой, у меня началась горячка от ужаса, от раскаяния, от невозможности вернуть все назад, а главное — от того, что я посеял семена такой ненависти в твоей душе, которые не выкорчевать уже никогда. Я вижу это, я понимаю это — и, хоть я молю о прощении, я не верю, что оно может быть даровано.

Терон перевел дух и разжал руки, отпустив Лаис.

— Ты можешь сейчас убежать, — сказал он тихо, — я помогу тебе перелезть через ворота. Но происходит что-то очень странное и даже страшное, понимаешь? Существует какая-то опасность для храма!

Лаис, трясясь крупной дрожью от всего, что испытала и услышала, уже открыла было рот, чтобы и в самом деле попросить Терона подсадить себя на ворота, но вспомнила тяжелые шаги людей, исчезнувших где-то в подземелье храма, обезображенные трупы рабов… И настойчивый голос Кириллы вдруг прозвучал в ее памяти: «Помни же, девочка, что означает имя твое! И прощать научись! Научись, даже если нет сил…»

«Мое имя значит львица, — подумала Лаис. — Это царица зверей, символ храбрости и беспощадности… Но Кирилла говорила о прощении… Я должна простить Терона?! Нет, я не смогу! Я должна буду ему отомстить, во что бы то ни стало отомстить! Но — потом, не сейчас. Сейчас от меня требуется храбрость, а не мстительность. Терон что-то говорил об опасности, угрожающей храму… Да, думаю, пришла беда, а эти несчастные рабы — ее первые жертвы!»

— Скажи, как ты спасся? — прохрипела она, почти через силу заставляя себя обратиться к Терону.

— Ты больше не будешь на меня бросаться, как львица? — слабо улыбнулся он.

— Говори, ну! — буркнула Лаис, не имея ни малейшего желания шутить и злясь, что Терон называет ее так.

— Я увидел, что евнух ведет тебя мимо наших клеток. Думал, умру на месте от счастья, что вижу тебя, и от горя, что ты недосягаема… Когда немного успокоились другие узники, которые при виде тебя тоже словно взбесились, я спросил, что там такое, в той стороне, куда тебя повели. Мне ответили: «Темница для наказанных аулетрид. Но больше чем на сутки туда не отправляют, так что завтра увидим эту красавицу снова. А еще сможем увидеть ее во сне, потому что на ночь иногда Херея приносит нам прекрасное сладкое вино, от которого хорошо спится».

Я не хотел спать, поэтому только сделал вид, что пью, когда принесли вино. Выплеснул его в углу своей клетки, смотрю — все мои сотоварищи уснули непробудным сном. А потом, когда начали сгущаться сумерки, появился Херея с какими-то людьми в красных коротких хитонах и таких же коротких хламидах. У них были ножи, и этими ножами они взялись кастрировать спящих! А те не издавали ни стона, ни звука… Я смекнул, что их отравили, их сон кончится смертью! Я вспомнил, что всегда мечтал быть погребенным, как мои друзья-мореходы, на синих нивах Посейдона. А оказаться зарезанным в этой клетке, словно тупое животное, а потом сгнить в какой-нибудь придорожной яме… Нет, я не хотел этого! Да и эти убийцы были тупы, как животные, они были словно отравлены, одурманены. Все время молчали, иногда словно бы забывали, зачем пришли, и тогда Херея на них покрикивал и заставлял продолжать этот кровавый ужас… Я ничего не понимал! Мне ведь уже успели рассказать, что нас привезли в храм именно для того, чтобы мы своими фаллосами служили обучению жриц Афродиты. А тут нас превращают в евнухов, и кто?! Главный евнух храма! Я ничего не понимал… А злодеяние продолжалось. Все отрезанные у рабов мужские части убийцы выбрасывали из клеток, но Херея подбирал их и складывал в большую корзину. Моя клетка была с самого дальнего края, и когда один из убийц вошел ко мне, я мгновенно свернул ему шею. Его лицо показалось мне знакомым, но было не до воспоминаний о том, где я его видел. Потом я воспользовался его ножом и сделал с ним то, что он хотел сделать со мной… Ну и вышвырнул все его поганое добро наружу, содрал с него одежду и напялил на себя. Херея не заметил подмены: он бормотал над каждым отрезанным фаллосом какие-то гнусные заговоры или молитвы, не знаю… Уже стемнело. Херея каким-то замогильным голосом приказал убийцам пройти в подземный храм. Он велел идти через темницу около источника — сказал, что дверь в темницу не заперта, — спуститься в подземный ход, подняв плиту в середине пола, и забрать с собой ту женщину, которую они там найдут. После этого он проскользнул в какой-то лаз между стенами этого двора и каменными плитами, которые его устилают. Как крыса проскользнул — и исчез вместе со своей окровавленной корзиной! Его покорные слуги встали в колонну и зашагали в ногу, как вымуштрованные воины. И тогда я понял, где именно видел того человека, который хотел убить меня и которого убил я. Это был один из охранников храма! Я видел его у ворот, когда меня привезли сюда! И я понял, почему эти люди так слаженно действовали, так ловко орудовали ножами. Это охрана храма! Обученные воины! Я должен был догадаться раньше — ведь охранники храма носили красные хитоны и красные хламиды! Херея смог овладеть их разумом с помощью какого-то зелья, и теперь они повинуются ему.

— Значит, храм сейчас остался совсем без охраны? — испуганно шепнула Лаис.

— Храм не просто без охраны — вся стража беспрекословно подчиняется этому проклятому евнуху, я же тебе говорю! — угрюмо сказал Терон. — Но слушай дальше. Как только Херея исчез, а эти безумцы двинулись к арке, чтобы добраться до тебя, я ринулся туда. Мне хотелось опередить их и увести тебя! И вдруг я увидел, что ты выскользнула во двор и пытаешься сбежать от них. Я вижу в кромешной тьме так же хорошо, как при солнце и луне… — несколько смущенно признался Терон. — Это свойство не раз спасало мне жизнь. Тогда я затаился и стал ждать, пока ты пройдешь через двор. Я очень боялся, что эти безумцы, не найдя никого в темнице, отправятся тебя искать, но, видимо, они помнили главное, что велел им Херея: спуститься в подземный храм через темницу. И, даже не найдя тебя, они все же продолжали следовать своим путем. У меня немного отлегло от сердца, и я решился заговорить с тобой. Но знаешь что, Лаис? Я напрасно задерживаю тебя. Спасайся, беги, предупреди великую жрицу о том, что стража совершила кровавое злодеяние и ушла в какой-то подземный храм, что кругом опасность…

— Я не знаю, грозит ли что-то храму, — медленно сказала Лаис. — Херея ненавидит меня и мог желать расправиться со мной, однако я не верю, чтобы он вредил храму. Его мать была здесь верховной жрицей, вся его жизнь связана с храмом! В обрядах могут быть темные, сакральные таинства, о которых простым смертным не то что знать, но даже подозревать нельзя! Может быть, свершилось одно из них? А мы просто не понимаем смысла его?.. К тому же, говорят, храм построен на месте святилища Кибелы, а ты ведь знаешь, что эта древняя богиня требует особенно кровавых жертв. Что, если здесь все вершится по воле и с ведома верховной жрицы, ради того, чтобы умилостивить Кибелу и таким образом дать покой тем, кто мирно спит наверху? Если мы помешаем обрядам, на нас обрушится страшное проклятье, да и не только на нас — мы можем повредить храму Афродиты и ее почитанию!

— Что же ты предлагаешь делать? — спросил с недоумением Терон.

— Я хочу спуститься в подземный храм и посмотреть, что там происходит, — решительно заявила Лаис. — А ты… ты свободен! У тебя хватит сил перебраться через все ограды и убраться из Коринфа. Найди мореходов, твоих собратьев, они помогут тебе. Беги, спасайся! Я никому не скажу, что видела тебя.

— Беги, спасайся! — с тяжелым вздохом передразнил Терон. — Да куда бы я ни бежал, где бы ни спасался, я не буду свободен от тебя! Поэтому я сейчас пойду с тобой. Только тебе надо во что-то одеться: твое тело сверкает при лунном свете, как будто оно вылито из серебра! Вот, возьми, это хламида того стражника, которого я убил. На мне его хитон, а ты укройся хламидой.

Лаис взяла кусок грубого полотна, обернула вокруг своего стана и завязала два узла на плечах, чтобы это неуклюжее одеяние хоть как-то держалось. Но сначала она оторвала две полосы ткани и обвязала ими ступни, понимая, что недалеко уйдет, ступая своими израненными ногами по грубо тесанным камням двора. Теперь хламида стала значительно короче, но все же Лаис была хотя бы относительно одета. А чтобы не мешали распущенные волосы, она заплела их в косу, какую заплетала когда-то давным-давно на Икарии, чтобы не цеплялись ветки за волосы в зарослях маквиса, и сказала Терону:

— Я готова. Пойдем.

Он протянул руку, и Лаис, с усилием преодолев дрожь, вложила свои пальцы в его.

Они стремительно и бесшумно перебежали двор, миновали арку и подошли к темнице, в которой еще недавно находилась Лаис. Источник по-прежнему пел свою журчащую песню, и Лаис плеснула немного ледяной воды в лицо, чтобы придать себе бодрости. Умылся и вымыл окровавленные руки Терон. Теперь они были готовы встретить — что? Может быть, свою гибель? Они не знали, но пошли вперед, словно жертвы, обреченные на заклание… Вся разница между ними и жертвами состояла в том, что они сами выбрали свой путь и сами были готовы принести себя в жертву ради храма Афродиты.

Этот храм стал для Лаис тем самым родным домом, которого у нее, по правде сказать, никогда не было. Этот храм, куда она пришла по наущению богини, даровал ей подруг, наполнил ум новыми знаниями, а тело — новыми умениями, но главное — он открыл ей будущее, в котором она сама могла быть царицей и владычицей, сделаться из маленькой испуганной косули воистину львицей… Разве удивительно, что Лаис воспринимала опасность, грозящую храму, как опасность, грозящую ей самой?

В темнице царила непроглядная тьма, и, если бы не умение Терона видеть ночью, как днем, Лаис провалилась бы в черный проем, разверстый посреди пола. Осторожно заглянув туда, она увидела вдали слабый промельк света и поняла, что где-то там, вдали, горят огни. А еще снизу доносился рокот барабанов, рев дудок и крики. Оттуда пахло кровью и еще чем-то тошнотворным, отвратительным. Лаис подумала, что если всякое деяние человеческое имеет свой запах и звук, то вот так пахнет и звучит зло!

— Ты не передумала? — спросил Терон, прежде чем они начали спускаться в яму. — Позволь мне пойти одному! Беги к великой жрице!

— Спускайся, — буркнула Лаис. — И дай мне руку.

Терон соскочил вниз, но не помог спуститься Лаис, а просто взял ее на руки и понес. Она хотела вырваться, однако побоялась, что Терон упадет с крутой лестницы, — и притихла, невольно прижавшись к груди своего врага. Или бывшего врага? Она еще не понимала толком, какие чувства владеют ею по отношению к Терону, но сейчас было не до прошлого — настоящее оказалось слишком страшным, а о будущем было еще рано помышлять. Может быть, нет у Лаис никакого будущего, может быть, она дошла до конца своего пути и Лахезис вот-вот перережет нить ее жизни…

Чем ниже они спускались, тем ярче становился свет, озарявший подземелье. Кругом в стенах были укреплены факелы, пахло дымом и какими-то очень пряными благовониями. У Лаис закружилась голова, тошнота подкатила к горлу. Терон ступал нетвердо, покачивался, с явным трудом справляясь с головокружением. Но гораздо хуже было то, что запах пугал и дурманил враз, делал мысли вялыми и неповоротливыми.

— Постой-ка, — хрипло сказал Терон, опуская Лаис на землю и отрывая полоску ткани от своего хитона, который теперь едва скрывал его наготу. — Завяжи себе рот и нос.

Лаис послушалась — и сразу почувствовала, как прояснились мысли, сердце перестало сжиматься, словно перепуганная пташка в ладонях. Дышать теперь было труднее, но думать — легче.

Такой же полосой Терон завязал рот и нос и себе.

Они прошли еще несколько шагов — и внезапно Лаис показалось, что она находится в закопченной красной чаше!

Перед ними открылась пещера с круглым потолком. Стены ее были темно-красными, с бурыми потеками, а чадящие факелы образовали на стенах и потолке черные полосы. Посреди пещеры была воздвигнута высеченная из ракушечника фигура женщины настолько величественной и в то же время страшной, что от нее хотелось поскорей отвести глаза — и в то же время она неотвязно приковывала взор. Формы ее были непомерны, уродливы — и в то же время исполнены грубой, первобытной, неуемной чувственности. Она полулежала, опираясь на локти и широко раздвинув колени, и разверстый провал ее лона казался в игре света и тени черной мрачной ямой, ведущей в ужасные бездны, может быть, даже в провалы Аида.

Это, наверное, была очень древняя статуя, ибо ракушечник оказался изъеден лишайником, кое-где от него открошились целые куски. Лицо статуи было изборождено трещинами, словно глубокими морщинами. От этого она казалась еще страшней.

Голову ее венчала сверкающая драгоценностями тиара.

Лаис заставила себя отвести глаза от кошмарной фигуры, потому что созерцание ее отнимало дыхание и заставляло сердце болезненно сжиматься.

Девушка огляделась — и только теперь заметила в дальнем конце пещеры некое сияние. Сначала Лаис подумала, что там горит костер, но свет был ровный, а не пляшущий и дрожащий, как пламя костра. Вроде бы какая-то белая фигура возвышалась вдали, но, впрочем, Лаис очень плохо видела в чадных струях дыма. Однако ей становилось чуть легче, когда она смотрела в ту сторону.

«Что там такое? Может быть, ночь миновала и наверху уже рассвело? И это каким-то чудом свет дня проникает сюда?» — мельком подумала Лаис, но тотчас забыла об этом, потому что барабаны и дудки враз смолкли — и под сводами пещеры раздался визгливый голос. Это был голос Хереи!

— Кибела, матерь всего сущего! — крикнул евнух. — Некогда возлюбленный тобою Аттис дал тебе клятву не знать плотской любви, но преступил свое слово и изменил тебе. Ты наслала на него безумное раскаяние, и он оскопил себя острым камнем, чтобы загладить свою вину и наказать свою мужскую суть, которая ведет нас ко греху и измене. Все мужчины — твои Аттисы, о Кибела! Мы рождаемся твоими невинными возлюбленными, но наша мужская суть вынуждает нас изменять тебе с Афродитой Пандемос! Мы извергаем семя в женское лоно — как извергаем душу, тратя свои силы на любовь и страсть к недостойным тварям, жрицам богини, которая пришла тебе на смену и отвлекла людей от служения тебе, о Кибела! Прости нас! Прими нас вновь в сердце свое! Благослови дары наши, приносимые на твой алтарь! Да будут достойны тебя наши жертвы, ибо мы отдаем тебе все, что составляло смысл наших несчастных жизней! Теперь, блаженные и свободные, мы постигнем истинный смысл служения тебе!

Херея стоял посреди пещеры, одетый в алый хитон, держа в руках большую золотую чашу. Он вынимал из этой чаши какие-то предметы и проталкивал их в лоно статуи.

— Боги, — прохрипел Терон, — великие боги, спасите мой разум! Это же…

Он умолк, словно онемел, но Лаис уже поняла, что это такое. Окровавленные фаллосы оскопленных и убитых рабов — вот чем удовлетворял Херея каменное лоно древней богини!

Снова зазвучала кошмарная, пронзительная музыка, но тотчас смолкла по мановению руки Хереи.

— Богине этого мало! — вскричал он. — Богиня жаждет новой плоти! Плоти мужчин и плоти женщин, кои побуждают мужчин изменять богине! Сюда, сюда! Придите ко мне, новые Аттисы!

Из темных углов пещеры медленно вышли мужчины в красных хитонах и красных хламидах — и обнаженные женщины. У женщин были в руках дудки и барабаны. Мужчины держали ножи. У всех был безумный, одурманенный вид, двигались они с усилием, словно прорывались сквозь путы беспамятства.

— Это стражники храма, — выдохнул Терон, но Лаис уже и сама узнала несколько человек, которых видела прежде на ступенях храма.

Более того! Среди этих людей она разглядела и двух рыжих братьев — тех самых, которые напали на нее минувшим днем и от которых ее спасли голуби Афродиты и журавли Ивика! Значит, вот куда должны были они притащить Лаис… И если бы им это удалось, она сейчас шла бы, тупо передвигая ноги, среди этих одурманенных женщин с безжизненными, полумертвыми лицами! «Кто-то похищает одиноких гетер», — вспомнила она случайно оброненные слова наставницы — и наконец-то поняла, кто их похищает и зачем.

— Мужчины! — приказал Херея. — Избавьте женщин от средоточия их пагубного сладострастия!

Мужчины медленно подходили к женщинам, повергали их на пол и… Лаис зажмурилась, она была не в силах на это смотреть! Но с закрытыми глазами оказалось еще страшней, и она вновь открыла их, чтобы увидеть, как комочки окровавленной женской плоти летели в золотую чашу Хереи. И все это совершалось в полной тишине, нарушаемой только хриплым дыханием и треском факелов.

Херея высыпал кровавое месиво в лоно Кибелы, всмотрелся в неподвижное каменное лицо и воскликнул:

— Богине этого мало! Аттисы! Облегчите себя во имя нашей бессмертной возлюбленной!

— Будь ты проклят… — прохрипел Терон. — Я не могу этого больше видеть! Надо остановить этого злодея, этого страшного колдуна! Лаис, молю тебя, уходи отсюда, да поскорей. Но будь осторожна! Если эта тварь увидит тебя, ты погибнешь… Нет, я не допущу этого, я убью его, убью!

И не успела Лаис и слова сказать, как Терон беззвучно проскользнул вперед и оказался среди стражников, которые с той же молчаливой, тупой покорностью, с какой они только что калечили женщин, принялись калечить себя, наполняя кусками своей окровавленной плоти чашу, которую подставлял им Херея.

Казалось, что взгляд евнуха прикован только к содержимому чаши, однако он вдруг насторожился, поднял голову и уставился на Терона, который пробивался к нему, держа наготове нож. Он сорвал повязку с лица, и вид его был так страшен и яростен, что ноги евнуха подогнулись.

— Кто ты? — пронзительно крикнул Херея, пятясь.

— Ты не успеешь этого узнать! — прокричал в ответ Терон, метнув нож в евнуха… Но тот успел загородиться своей ужасной кровавой ношей.

Нож со звоном ударился о чашу — и упал.

— Убейте его! — завизжал Херея, и Лаис окаменела, увидев, как ножи нескольких бессловесных, покорных, оскопленных стражников пронзили тело Терона.

Все поплыло перед глазами, и Лаис не сразу поняла, что это не пелена подступавшего беспамятства, а слезы.

Она не понимала, что чувствует сейчас. Жалость? Тоску? Страх? Всё вместе… Но только не то мстительное торжество, которое она испытала, узнав о смерти Орестеса! Он заслужил казнь, а Терон… Что заслужил Терон? Прощение?

— Иди с миром на поля асфоделей, Терон, — прошептала она беззвучно, утирая слезы. — Ты забудешь там обо мне, но я никогда не забуду тебя!

— Богине мало вашей плоти! — вскричал тем временем Херея. — Ей нужна ваша жизнь!

Казалось, этому кровавому кошмару не будет конца. Мужчины перерезали горло женщинам, а потом убивали себя. И все это — в полной тишине, нарушаемой только их предсмертным хрипом…

И вот уже пещера была полна мертвых тел. Херея стоял на возвышении и смотрел на них. Лицо его блестело от пота, глаза, чудилось, вот-вот выскочат из орбит.

«Он счастлив сейчас! — вдруг догадалась Лаис и ужаснулась этой догадке. — Он служит не богине, он служит себе, он мстит всем, кого не лишили полноценной жизни, как лишили когда-то его!»

Может быть, Лаис могла бы пожалеть Херею, как пожалела Терона, однако эти мертвые тела, этот кошмарный запах крови, от которого уже не спасала повязка и который заставлял девушку задыхаться, — они выжгли жалость в ее душе, и теперь она мечтала только о мести.

Терон был прав — эти обряды не имеют отношения к таинствам Афродиты. Херея обладает каким-то страшным снадобьем, которое, возможно, было известно жрецам Кибелы и которое заставляет людей безропотно ему повиноваться. Наверное, он получил его от матери, бывшей жрицы древней богини… Да и не служила ли она сама в этом святилище?! Может быть, она стремилась стать великой жрицей Афродиты лишь для виду, для того, чтобы беспрепятственно хозяйничать в ее храме, чтобы возродить древний кровавый культ в капище Кибелы? Не для этого ли прибыла она со своим оскопленным сыном из Фригии? Все думали, он несчастен из-за своего увечья, однако Херея возвел свое несчастье в культ и продолжал служение Кибеле!

И Терон также оказался прав в самом главном — храму Афродиты грозила опасность! Херея уничтожал его рабов и стражников, он приводил на заклание бывших гетер… Возможно, вскоре дошел бы черед и до аулетрид. Если бы Лаис чудом не спаслась из темницы, она тоже должна была бы валяться сейчас на полу рядом с другими изуродованными и зарезанными женщинами. И никто бы никогда не узнал, что с ней случилось, куда она пропала!

Но главное не в ее жалкой жизни! Недра старинного храма постоянно обагрялись кровью невинных жертв. Если бы это стало известно людям, величие Афродиты было бы подорвано, служение ей — опозорено, и само имя богини — запятнано. Возможно, именно об этом мечтал Херея, желая, чтобы люди вернулись к древнему культу? Возможно, он устроил такое чудовищное, такое вызывающее кровопролитие именно потому, что решил больше ничего не скрывать?

Да, какое-то время Херее удавалось держать в тайне свои пугающие дела. Но слухи уже ходили… Кирилла видела вещий сон об опасности, которая грозит храму…

Что снилось ей? Знала ли старая пифия о том, что Лаис будет прятаться под мрачными сводами окровавленного святилища Кибелы и ужасаться той вековой тайне, которая внезапно открылась перед ней?

Ужасаться — и не представлять, что теперь делать, как быть…

Лаис настолько глубоко погрузилась в эти мучительные размышления, что не сразу заметила: Херея уже не удовлетворяет каменное лоно статуи кусками отрезанной плоти, а смотрит на мертвые тела, лежащие перед ним.

— Я понимаю, почему ты недовольна, великая Кибела! — воскликнул Херея, и Лаис испуганно встрепенулась. — Еще один человек не стал твоим Аттисом! Но сейчас я отдам тебе его мужество!

С этими словами он подобрал нож, брошенный в него Тероном, спустился со своего возвышения и пошел к телу морехода. Приподнял его, откинул остатки хитона, прикрывающие его чресла, занес нож…

Не об этом ли мечтала в свое время Доркион, посылая проклятия насильнику?! Да, об этом. Но она была тогда всего лишь маленькой косулей…

Терон достоин стать жертвой врага, равного ему по силе и жестокости, но не жалкой игрушкой для похотливого и порочного евнуха!

Вся душа Лаис взбунтовалась, и рассудок уступил власти возмущенного сердца. Она сорвала с лица повязку и бросилась вперед:

— Оставь его!

— Лаис?! — удивленно отпрянул Херея. — Ты жива?! То-то мне показалось, что я не видел тебя среди этих тварей… Но у меня и в мыслях не было, что ты сможешь спастись!

Он перевел дыхание и усмехнулся:

— Глупая, несчастная дурочка! Ты могла бы сохранить свою жизнь, если бы не вылезла из своего укрытия. Теперь ты останешься здесь. Тебе не уйти. Попробуешь бежать — заблудишься в переходах подземного лабиринта, сравнимого разве что с критским, через который прошел некогда Тезей. Но ты не Тезей, а я не Ариадна, и я не дам тебе путеводной нити! Подойди ко мне и позволь убить тебя во славу Кибелы. Поверь, это будет быстрая смерть, а не мучительное умирание в подземелье.

Лаис попятилась, оступилась на чем-то остром… Это был нож одного из мертвых стражников, и она подняла его, занесла, почувствовав себя втрое сильней и смелей — теперь, когда у нее тоже было оружие.

Потное, испещренное страшной игрой теней лицо Хереи исказилось недовольной гримасой.

— Хорошо, я позволю тебе самой убить себя, — проворчал он. — Но делай это скорей! Я должен довести жертвоприношение до конца, а потом… А потом я обагрю кровью ту, которой вы, безумцы, служите и поклоняетесь!

Итак, Лаис была права… Херея задумал опозорить Афродиту… Но как? Неужели он в самом деле откроет людям свои тайны?

— Взгляни сюда! — Евнух простер руку, сорвал полупрозрачный занавес, загораживающий часть пещеры, и Лаис увидела, что белая, словно источающая свет фигура, которую она никак не могла разглядеть с лестницы, — это мраморная статуя Афродиты размером в человеческий рост.

Невыносимо прекрасная, светлая, словно бы вечно освещенная солнцем, богиня стояла на постаменте, прикрывая левой рукой свое лоно, а правую изогнув в манящем жесте, словно звала к себе возлюбленного, и совершенные линии ее тела сверкали, затмевая свет чадных факелов.

— Афродита Пасеасмена, Афродита Страстная, — насмешливо объявил Херея, отходя от статуи, словно предоставляя возможность Лаис приблизиться и насладиться созерцанием этой безусловной красоты. — Одна из тех нелепых кукол, которым поклоняются глупцы и которые созданы руками человека. А эту статую, — он почтительно поклонился в сторону Кибелы, — создали, быть может, боги… А еще верней, ее исторгла из себя сама Гея, земля, дочерью которой была Кибела! Афродита рядом с ней — всего лишь бесстыжая тварь, которая притворяется скромницей, прикрывая врата своей похоти, ради обладания которыми мужчины тратят силы и жизни, изменяя Кибеле!

— Что ты говоришь! — с ненавистью вскричала Лаис, не чувствуя страха — лишь гнев и обиду. — Афродита принимает только радостное, добровольное служение, а ты с помощью каких-то колдовских зелий заставил этих мужчин оскопить и убить себя — и вдобавок убить нечастных рабов!

— Довольно, — устало сказал Херея. — У меня была нелегкая ночь. Я должен успеть отдохнуть, прежде чем весь Коринф узнает о том, что жалкая Афродита — ничто перед великой Кибелой! Пора вернуться к древним божествам, если мы не хотим, чтобы они покарали нас!

— Этого не случится! — послышался вдруг голос, исполненный поразительной, потрясающей звучности, и Херея содрогнулся, завертелся на месте, в ужасе озираясь, — и замер…

Лаис, не веря своим глазам, смотрела на двух женщин, которые стояли на той же лестнице, по которой недавно спустились они с Тероном.

Это были великая жрица Никарета и старая пифия Кирилла!

Кирилла держала яркий факел, а Никарета — лук. Лица их были мрачны, словно у мстительных эриний.

— Мы никому не позволим имя богини порочить, храм Афродиты кровью пятнать, — произнесла Кирилла тем своим величественным голосом, который напоминал о временах, когда она была пифией Дельфийского оракула. — О капище страшной Кибелы никто никогда не узнает! Здесь похороним мы тайну — и тебя вместе с нею!

В то же мгновение Никарета вскинула лук — и раздалось тонкое, короткое, пронзительное пение стрелы, пронзившей горло Хереи.

С предсмертным хрипом евнух рухнул навзничь среди мертвых тел, и Лаис почудилось, что она видит, как темные тени погубленных им людей волокут его гнусную кровожадную душу в самые страшные бездны Аида — в Тартар.

Лаис вспомнила, что рассказывала Гелиодора: Никарета была в юности жрицей Артемиды-охотницы. Какое счастье, что она не забыла былые умения и по-прежнему стреляет без промаха!

У Лаис подогнулись ноги, и она едва не упала — такое безмерное, потрясающее облегчение вдруг овладело ею.

Она спасена! Все кончилось! Все ее страхи позади, и храму Афродиты больше ничего не грозит!

— Как вы узнали? — радостно крикнула она, глядя снизу вверх.

— Кирилла разбудила меня и сказала, что надо немедленно пойти в твою темницу, — ответила Никарета, и Лаис показалось, что голос ее звучит холодно и сурово. — Мы увидели несчастных мертвых рабов, потом спустились сюда… Своими разговорами ты отвлекла Херею и дала нам возможность появиться незаметно. Мы благодарны тебе.

— Вы спасли мне жизнь! — воскликнула Лаис и кинулась было к лестнице, но споткнулась и замерла, заметив, с каким выражением смотрят на нее великая жрица и колдунья.

В их глазах не было радости и не было пощады…

Никарета подняла лук — и Лаис словно бы вновь услышала неумолимый, ледяной голос Кириллы: «О капище страшной Кибелы никто никогда не узнает! Здесь похороним мы тайну — и тебя вместе с нею!»

Итак, эти слова были приговором не только Херее…

Лаис покорно склонила голову. Бессмысленно клясться, что она будет молчать. Ей не поверят. Да… Вот он и настал, последний миг ее жизни… Наставницы благодарны ей за спасение храма, но они убьют ее — во имя величия Афродиты!

Однако разве Лаис не была готова умереть в любую минуту ради той, которую встретила когда-то около источника и которая указала ей эту мучительную, губительную — и столь прекрасную тропу? Жаль только, что маленькая косуля скакала этой тропой совсем недолго, так и не успев сделаться львицей!

— Вот розы мои, вот фиалки мои… — чуть слышно пропела Лаис, повернув голову и улыбнувшись статуе богини. — Где мой светлоокий месяц…

Прозвенела стрела, словно отзываясь голосу девушки, — но почему-то вонзилась не в горло Лаис, а ударилась о мраморную руку Афродиты.

— Афродита защитила ее! — воскликнула потрясенная Никарета, а Кирилла только улыбнулась украдкой своим вещим видениям, которые могли изумить простых смертных, но только не бывшую пифию…

— Девчонку с собой мы возьмем, о дочь моя, о Никарета, — добродушно сказала Кирилла. — Мысль нам дурная пришла — запечатать сие подземелье навеки, капище скрыть от людей, обагренное кровью несчастных… Нет, Афродиту должны унести из кровавой гробницы, не то нас покарает она. Пасеасмены красу всякий должен увидеть — и ей поклониться!

О кровавых жертвоприношениях во имя Кибелы узнал весь Коринф, а потом и вся Эллада, однако меньше почитать храм Афродиты не стали. Сам Александр Великий прибыл в Коринф, чтобы взглянуть на статую Афродиты Пасеасмены, которую вынесли из подземелья и поставили в храме среди прочих изображений прекрасной богини любви, и это еще усилило народное восхищение храмом и его жрицами.

Об участии Лаис в этой истории узнал весь Коринф, слухи даже до Афин дошли; воины Александра Великого донесли эту весть даже до Египта! Однако сама Лаис не захотела себе никакой награды, только попросила, чтобы ей отдали мертвое тело одного из рабов, убитых Хереей в подземелье. Потом она наняла в Лехейской гавани парусник и схоронила мертвого средь синих нив Посейдона — как водилось исстари у мореходов и как водится доныне.

А после этого вернулась в храм Афродиты — в школу гетер. Еще предстояло многое узнать, прежде чем из маленькой косули сделаться львицей!

Мелкая монета в Древней Греции.

Слово «сарацины» в переводе с греческого значит «восточные люди». В античные времена так называли разбойничьи племена кочевников Аравии; в Средние века сарацинами стали именовать вообще всех мусульман. (Здесь и далее примечания автора.)

Древние греки называли себя эллинами, а общее название этой страны было Эллада. Грецией ее стали называть римляне. В настоящее время Эллада и Древняя Греция синонимичны.

Нижняя одежда древних греков — как мужская, так и женская, наподобие рубашки без рукавов; только бедняки могли позволить себе появиться в одном хитоне, без верхней одежды и плаща.

Самая мелкая монета, медяшка.

Красиво задрапированный отрез более дорогой, красивой и прочной ткани, чем та, которая шла на хитоны. Верхняя мужская и женская одежда использовалась как плащ: поверх хитона или без него.

Самой крупной денежной единицей описываемого времени был талант, включавший шестьдесят мин. Одна мина составляла сто драхм, одна драхма — шесть оболов, один обол — шесть халков, один халк — две лепты.

В те времена чуть ли не каждый город Греции чеканил свою монету, украшая ее на особый лад. Как правило, это была эмблема города или местности: на острове Мелос чеканили яблоко (мелон), на Родосе — розу (родон), в Эфесе изображали пчел и т. д. Самой устойчивой «валютой» считались монеты, отчеканенные в могущественных Афинах. На аверсе этих монет изображали сову — символ мудрости и любимую птицу богини Афины.

Так называли тех мужчин, которые предпочитали однополую любовь.

Одно из древних названий греков.

Перевод Н. И. Гнедича.

Так в описываемое время называли гречиху.

Тринакрия — так в описываемое время называли Сицилию из-за трех морей, которые ее омывали, и ее формы, напоминающей треугольник.

Так эллины называли земли, лежащие в границах в те времена исследованного людьми мира.

Позднее римляне назовут эту технику фреской.

В античные времена обычно носили одежду без швов, она скреплялась на груди или на плечах застежками. Могли быть самыми простыми, но могли стоить и целое состояние, поражая ювелирным искусством. Греки называли такую застежку карфита, римляне — фибула.

Разновидность туники, оставляющая открытыми правое плечо и правую руку; одежда низов — ремесленников, крестьян, рабов.

Часть Аида, подземного обиталища мертвых, где для них приготовлены самые страшные мучения.

Асфодели — цветы согласно мифическим представлениям древних греков, росли на лугах в той части подземного мира, где блуждали души недостойных Элизиума, но и не совершивших тяжких преступлений. Они были подвержены лишь одному наказанию — забвению прежней жизни.

Так древние греки называли мастеров говорить, людей, обладающих даром красноречия. Слово «оратор» — латинского происхождения, оно не употреблялось в Греции.

Кронциркуль (греч.).

Дем — квартал, район, округ в городах-полисах античной Греции.

Девять лучших мелических, то есть лирических, поэтов античной Греции, еще в описываемое время считавшихся классиками: Алкей, Ивик, Сафо, Анакреонт, Алкман, Стесихор, Стимонид, Пиндар, Вакхилид.

Стадий Древней Греции — 178,6 м. То есть расстояние, о котором говорится здесь, составляет около 25 километров.

То есть преодолевают 2500 км за 150 часов беспрерывной езды.

Бабки — нижние части ног лошади, находятся над копытами.

Одна из плеяд, дочерей титана Атланта и океаниды Плейоны.

Хариты — спутницы Афродиты, три прелестные богини — олицетворение изящества и привлекательности, веселья и радости жизни.

Уроком (греч.).

«Илиада», пер. Н. И. Гнедича.

Имя жены Гектора в поэме «Илиада»; к Андромахе и обращен монолог.

Это слово в описываемое время имело два значения: так называли флейтисток и танцовщиц, зарабатывавших на жизнь своим ремеслом, а также учениц школы гетер в Коринфе.

Пирушки, на которых присутствовали музыкантши и гетеры, чтобы придать мужской компании дух утонченности.

Трапезария — столовая (греч.).

Килида — пятно (греч.).

Так называлась часть Греции, в которой находились Афины, Коринф и юго-восточные области.

Мантия — гадание (греч.).

Древние гадания с помощью птиц и игры пламени, чисел и обращения к духам мертвых, воздушных явлений и линий ладони.

То же, что лесбиянки. Слово «трибада» означает «трущаяся». В античные времена Афродиту Уранию — Небесную — иногда считали тайной покровительницей однополой любви, которую приверженцы этой любви откровенно идеализировали. Поэтому гомосексуалистов обоих полов называли урнингами.

Фиалка (греч.).

Знаменитый афинский театр с огромным амфитеатром и сценой, где долгое время проходили все театральные представления.

Часть греческого дома, отведенная для женщин, от слова gyne (греч.) — жена.

Тень, тьма, тишина, слепота, тайна! (греч.)

Греческое название растения «бешеный огурец».

Хламида — мужская наружная одежда, разновидность плаща; отличается от прямоугольного гиматия меньшими размерами и покроем — нечто вроде наброшенной на правое плечо мантии..

Длительность года в описываемое время составляла 12 лунных месяцев, то есть 354 дня, иногда, раз в каждые три, пять и восемь лет, к году добавлялся один месяц, для выравнивания календаря.

Афинская мина весила около 440 граммов.

50 мин весили около 22 кг.

Речь идет о планете Меркурий.