<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>prose_contemporary</genre>
   <author>
    <first-name>Макар</first-name>
    <last-name>Троичанин</last-name>
   </author>
   <book-title>В ту осень яблони зацвели во второй раз</book-title>
   <annotation>
    <p>Осень и вправду выдалась на удивление жаркой по-летнему и солнечной по-осеннему, и обрадованные природным обманом яблони зацвели вновь.</p>
   </annotation>
   <date></date>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <first-name>Макар</first-name>
    <last-name>Троичанин</last-name>
   </author>
   <program-used>FictionBook Editor Release 2.6.6</program-used>
   <date value="2014-10-14">14 October 2014</date>
   <id>F2BB5990-5DAD-46F5-B4C4-C892D3FE9CB0</id>
   <version>1.01</version>
  </document-info>
 </description>
 <body>
  <section>
   <title>
    <p>Макар Троичанин</p>
    <p>В ту осень яблони зацвели во второй раз</p>
   </title>
   <p>Осень и вправду выдалась на удивление жаркой по-летнему и солнечной по-осеннему, и обрадованные природным обманом яблони зацвели вновь. А Мария радовалась тому, что не поддалась стадному инстинкту и не умотала в далёкий и чуждый Египет, а в кои-то веки собралась вдруг и приехала потиху в родную деревню к старой бабке, хотя та и не настаивала на этом, привыкнув, что зацивилизованные внуки обязательно отговорятся и пролетят мимо. Падок русский человек на безудержное бахвальство, всем пожертвует ради того, чтобы выпятиться перед соседом или, в крайнем случае, не отстать от него: и туго накопленными деньгами, и здоровьем, и совестью. Не важно, что там всё чужое, и тесно, и грязно, и дорого, и вредно, важно, что удостоился, был там как все, и можно до гроба врать, как там хорошо, придумывая по десять, двадцать, пятьдесят раз детали, которых не было, но которые видел по телеку. Едут-то не отдыхать, а засветиться, выпендриться.</p>
   <p>Деревня была Маше родной чисто формально: здесь она, правда, родилась, прожила беспамятных четыре года и была увезена молодыми родителями в город, который и стал для неё, по сути, настоящей родиной. Так что номинально она была деревенской, а фактически — городской женщиной. Правда, за деревенские годы, родившись смышлёным дитёнком, успела усвоить прежде, чем выговорить «мама» и «папа», пару-тройку матерных слов, обыденных в обращении селян, которыми так легко выразить всю полноту чувств необъятной русской души. Слова эти так всосались в память, что удачливая банкирша до зрелых лет помнила их и иногда ненароком вкрапливала в сухую чиновничью речь, придавая содержанию жгучего перца, радующего ухо восхищённых такой вольностью завяленных сослуживцев. Родители, погрязшие в поточном приобретении и накоплении материальных благ, начисто забыли и старались не вспоминать о деревне, особенно прилюдно, а в редкие летние отпуска, улетая на престижные забугорные пляжи, сбрасывали дочь бабке, чтобы она попила целительного молочка, попиталась не отравленными овощами и фруктами да подышала чистым воздухом. Для Маши такие каникулы были настоящей ссылкой с ни единым не запомнившимся днём, с долгим безвременным спаньём и тоскливым отсчётом дней, которые оставалось терпеть. В перестройку деревня быстро опустела, превратившись в резервацию невостребованных стариков, хранящих родовые гнёзда и тихо угасающих в покое, не мешая детям и внукам жадно хватать и поглощать цивилизационные гадости в городских душегубках. Последний раз Маша была здесь, дай бог памяти, где-то годков с пяток назад, когда рухнуло её неудачное семейное бытие. Да и как ему быть удачным, если сразу же, ещё на предпоследнем курсе, ей удалось внедриться в приличный банк мелким клерком, закрепиться там по окончании вуза и упорно карабкаться по карьерной лестнице, забыв обо всём. Муж оказался тюфяком, не способным подравняться плечом к плечу, вечно нудящим о семейном мещанском покое, и, не дождавшись от неё ни покоя, ни детей, умыкнул на сторону, свалив с души неудобный замшелый камень. А она без семейных вериг долезла-таки до ступеньки главного специалиста аналитического отдела и там замерла, поняв сразу и бесповоротно, что на большее нет ни сил, ни ума, ни — главное — желания. Оглянулась, посмотрела вниз и ужаснулась — пролетели как миг почти десять лет, и вот она почти закондёрная старуха, одна как закорюченный перст. Родители тоже не то, чтобы постарели, но обрюзгли, и давно живут особняком, старательно отделяясь от взрослой дочери и заботясь только друг о друге да о средненькой дачке, задавленной внушительными коттеджами далеко-далеко за городом, так что добираться до них хлопотно, да и надо ли? К ним надолго ехать не хотелось.</p>
   <p>Нет, всамделе хорошо, что она, не ожидав от себя такого подвига, приехала к бабке. И даже бикини, заготовленные для пляжных дефиле, нечаянно засунула в походную сумку, глядь, и пригодились. Сойдя с крыльца, сладко потянулась, вдохнув лёгкий цветочный аромат по-летнему разукрасившихся яблонь, и расплылась в невольной улыбке, сощурив ничем не намазанные глаза и растянув до ушей ничем не заштукатуренные губы. «Классно-то как!» А щедрое солнце, словно специально для неё переместившееся из Египта в деревню, приятно согревало плечи и спину, прикрытую двумя верёвочками, и почти голую задницу. Даже чувствовалось, как живительные лучи продирались сквозь белую заплесневевшую шкуру, добираясь до самых глубоких клеток. Хорошо по утрам дрыхнуть всласть, а просыпаясь без будильника, прислушиваться к усыпляющим неторопливым шаркающим шагам старенькой бабки, позвякиванию и постукиванию посуды, гортанным взбалмошным крикам петухов, гаганью гусей и кряканью уток, задорному чириканью воробьёв, шелесту листьев на кустах и деревьях от лёгкого ветерка, залетающего в открытое окно. Попервоначалу, правда, томительно было торчать без дела, но она скоро справилась с этим недугом, стараясь не мешать бабуле, тем более что и делать-то осенью особо нечего. Ранними вечерами после обязательного просмотра какого-нибудь сериала, во время которого сердобольная бабка часто вздыхала, тихо матерясь и сочувствуя обманутым героям и вслух советуя им приехать отдохнуть в деревню, они садились за кухонный стол и до слипания век ожесточённо дулись в дурачка, и оказывалось, что и у необразованной, и у сверхобразованной дурости примерно поровну. Когда приходили ближние и дальние соседки, приносили наполовину заполненную мутным самогоном полуторалитровую «соску» из-под газировки, изрядно ужинали, жалели Машу, обещая обязательно выдать замуж, если какой подходящий залётный нечаянно появится в деревне, и даже были готовы пожертвовать единственным стоящим деревенским мужиком-бобылём, что всем помогал по хозяйству, но к концу помощи так ухайдакивался, больше от подношений, что приходилось громоздить его у кого-либо из товарок, а другим идти к нему во двор и справляться с его хозяйством. Однако, опомнившись, говорили, трезвея: «Нет, его не отдадим, он — общий», а общему было уже за 70. Опустошив «соску», долго и заунывно пели, распуская из беззубых ртов густые слюни, утираясь и смеясь над собой сквозь непрошеные слёзы. А Маша с ужасом думала, что и она вот так нечаянно, как пролетели лучшие 10 лет, превратится в такую же никому не нужную бабу, что скоро подвалит под сорок, а она до сих пор не вкусила настоящей любви или хотя бы красочной выдуманной сериальной, отдав лучшие годы наркотической работе, и теперь уже вряд ли вкусит, не сможет, не сумеет отдаться чувству так, чтобы помутилось в мозгах и заколошматило в груди. Читать ничего не хотелось, электронная книга валялась нераскрытой, косметика — не распакованной, одёжка — не выглаженной, ходить не к кому и незачем, оставалось только спать, перебарывая тоску, и она спала и спала недоусыпно, ложась рано, вставая поздно, да ещё и прикладываясь днём после обеда, и всё удивляясь: как можно проспать больше полусуток и не устать ото сна. Поздним утром, когда спать становилось невмоготу, выходила в бикини во двор, шла к яблоням, избавляясь от вечерней тоски и радуясь осенней весне и прекрасному настроению, снисходительно посмеиваясь в оттаявшей душе над затолплёнными пляжами с похотливыми взглядами пузатых мужиков, успешно наращивающих брюхо вместо мускулов. А здесь благодать, не загаженная природа, и ни на кого не надо оглядываться, ходи хоть в чём мать родила, делай что хочешь, хотя — стоп! — обострённым женским взглядом она уловила чужой упорный взгляд. Оглянулась на соседний дом и успела увидеть, как из открытой форточки исчезла чья-то нахальная морда. «На, тебе! — и здесь Египет, и здесь наглые рожи!» Пришлось возвращаться восвояси.</p>
   <p>— Ба, — спросила, — что, у Петровны мужик?</p>
   <p>Бабка недовольно брякнула кастрюлей о плиту.</p>
   <p>— Какой там мужик! Внук, едри его мать!</p>
   <p>— Чего ты так? — удивилась Маша.</p>
   <p>— Да и как иначей: просила дочь прислать кого-нибудь подправить крышу, а она прислала мальца-несмышлёныша. Какой из него правильщик? Только забота.</p>
   <p>— Большой внук-то? — поинтересовалась внучка без всякого интереса.</p>
   <p>— Студент. Не знаю, не видела ишшо лоботряса.</p>
   <p>— Сразу и лоботряс! — попеняла Маша. — Может, у него руки выросли там, где надо?</p>
   <p>— В городе-то? — сердито возразила хозяйка. — Да у них у всех там в жизни ни одного мозоля на руках не было.</p>
   <p>«Сосунок», — решила зрелая женщина. — «Ну и хрен с ним, пусть смотрит: от меня не убудет, ему не прибудет». И снова вышла, оглядев себя, уже слегка поджаренную на местном курорте. «Надо бы причесаться», — подумала и тут же забыла.</p>
   <p>— Яблоки собрать? — попыталась сделать хоть что-то.</p>
   <p>— На чёрта они сдались! — в сердцах ответила бабуля. — Кому они нужны? Ране приезжала скупка, всё забирала подчистую: и с червяками, и с гнильцой, всё годилось на плодово-выгодное да на повидло, а счас? Только на бормотуху. Да много ли её надо старухам? Говорят из турок да марокк дешевле привезти. Как это: издаля и дешевше? А? — сердито уставилась на образованную внучку.</p>
   <p>Та снисходительно улыбнулась.</p>
   <p>— Да вот так! — а как, не объяснила. — Просто народ у нас теперь своего не хочет, заелся, ему подай чужого, хотя оно и дерьмо в красивой упаковке. Пацаны вон от семечек морщатся, им подай кириешки. Мясо из Бразилии везут, с того конца света, а вашего деревенского не берут, говорят, вид нетоварный. Пусть отрава, зато оттуда, подай нам того, что там едят. А они и не едят, а нам сбагривают дешёвку втридорога, как американцы окорочка, напичканные антибиотиками. Народ изголодался, хватает. Сейчас, мол, поем, а там будь что будет. — Внучка сама того не желая, подлила желчного масла в бабкин огонь. — Наши куры, оправдываются, жёсткие, не разжуёшь, а то невдомёк, что тамошние мягкие от химии, желудком не перерабатываются, а откладываются на задницах баб да на пузах мужиков, оттого и народ становится с виду безобразным.</p>
   <p>Бабка критически оглядела союзницу.</p>
   <p>— Ты-то зада не наела, а у меня-то с чего? — изогнулась, кряхтя, поглядеть на свой массивный зад.</p>
   <p>Маша рассмеялась.</p>
   <p>— У тебя это трудовой мозоль, — и обе расхохотались, радуясь простому объяснению. — Ладно, пойду, соберу на жор.</p>
   <p>— Иди, иди, — бабка утёрла фартуком выступившие от смеха слёзы. — Порастряси жирок на заднице. Родишь когда-нибудь, — старая вздохнула, не чая заиметь внука, — враз вширь раздашься и без заморских кур.</p>
   <p>— Рожу, рожу, — пообещала послушная внучка и снова вышла в сад-огород. Не удержавшись, бросила искоса мимолётный взгляд на форточную амбразуру. Ни-ко-го. «А жаль», — и сама себе улыбнулась, неожиданно поняв, что хочется мужского взгляда. Хотя, какой он там мужик? Так себе, недомужик ещё, первокурсник, наверное. В том возрасте, когда за девками в щёлку подглядывают. «Ну и не надо, ну и фиг с тобой!» — даже обиделась и стала выбирать из падалицы целые румяные яблоки и укладывать их в большую миску. Набрав, оглянулась ещё — смотрит, однако, негодник. Стало легко и весело. Подняв миску, заинтересовалась, не видя, цветами, наклоняясь и изящно изгибаясь тонким девичьим станом, не испорченным родами, намеренно показывая себя со всех сторон. Тот всё смотрел и смотрел, не отрываясь, а она разглядела только широкоскулое бледное лицо, короткую русую шевелюру и светлые глаза неопределимого издали цвета. «И чего, бесстыжий, пялится?» — подставлялась под жадные взгляды. «Не торчать же мне в саду, пока не исчезнет?» Вздохнула и с сожалением завершила самопоказ, но в дом вернулась взбодрённой.</p>
   <p>— Ба, может в ларёк надо зачем сходить?</p>
   <p>— Иди, иди, промнись, — согласилась бабка и критически оглядела внучку. — Так, что ли, попрёшься?</p>
   <p>Маша весело и задорно рассмеялась, ещё не остыв от слегка взволновавших её мужских смотрин.</p>
   <p>— А что? Слабо?</p>
   <p>Старая тоже улыбнулась.</p>
   <p>— Давай, всех заплесневелых дедов взбаламутишь, из-за печек повылазят, инфарктов не оберёшься, — хмыкнула и хотела шлёпнуть бесстыдницу по голому заду, но та ловко увернулась.</p>
   <p>— Ну, тогда придётся что-нибудь напялить.</p>
   <p>— Не напяливай обстриженных штанов, они у нас не в моде.</p>
   <p>Внучка опять засмеялась.</p>
   <p>— Не надену, пойду в платье, специально лёгонькое захватила.</p>
   <p>Ларёк был почти на другом конце деревни. Хозяйка, тётка Катерина, унаследовав домишко почившей в бозе матери, чересчур набожной, чтобы задержаться на земле, привезла из города мужика в маленьком раздрызганном фургончике, а на тракторе — старый облезлый, когда-то белый, ларёк с сохранившейся поверху вывеской «…ороженое», решив облагодетельствовать деревенцев мелкой торговлей не портящимися, даже если у них вышел срок, товарами: хлебом, разными крупами, мукой, растительным маслом, задубелыми конфетами и затвердевшим печеньем, ещё кое-чем и всякой галантерейной ерундой, включая так необходимые в деревне гвозди. Оборзев, Катя даже попыталась приобщить аборигенов к пиву, приволокла пяток ящиков полуторалировых посудин с обнадёживающим ярлыком «Медвежье», но оно оказалось липой, помойным пойлом, и стоило-то дороже самогона, так что мужики, высосав всё — не выбрасывать же добро зазря — и обгадив задний угол ларька, снова перешли на местный целительный и экологически чистый, хотя и мутный, продукт, тем более что почти в каждом дворе исправно трудился собственный самогонный аппарат, сохранившийся ещё чуть ли не со времён царя-батюшки.</p>
   <p>У амбразуры ларька чесали языки с хозяйкой две полутётки-полубабки непонятного возраста, обе, несмотря на жару, в камуфляжных куртках чуть ли не до колен, в спортивных штанцах, в платочках, повязанных по-басмачески и серых от долгого употребления, и в резиновых грязедавах. Увидев приближающуюся Машу, обе примолкли и вместе с высунувшейся из амбразуры бизнес-Катькой внимательно разглядывали свою-чужую, медленно переводя взгляд с ног до головы и обратно, и это были не те форточные взгляды, от них кожу стягивало и холодило между лопатками.</p>
   <p>— Здрасьте! — подошла, приветливо улыбаясь.</p>
   <p>Мужикобабы, не шевелясь, выдержали паузу, не отвечая, и одна, похожая на вторую, спросила сухо:</p>
   <p>— Машка, что ль?</p>
   <p>Спросила, конечно, зная, что это Маша, как знала наверняка уже всё о ней, но встретила будто впервые, будто незнакомую. А вторая, похожая на первую, чуть сдвинулась с места, чуть улыбнулась одними глазами и поинтересовалась:</p>
   <p>— Помнишь нас-то? Ну? — Маша, сколько ни вглядывалась, не могла вспомнить ни первую, ни вторую. — Шустрая была. Помнишь, как я тебе уши драла? Ты тогда кошке за хвост банку-жестянку привязала, а кошка-то обеспамятовала и в огороде, паскуда, все помидоры повалила, помнишь? — и широко улыбнулась, вспомнив самое приятное, что объединяло её и Машу.</p>
   <p>Маша тоже улыбнулась.</p>
   <p>— А-а, — ответила согласно, так и не вспомнив ни подряхлевших тёток, ни своего щенячьего подвига в давнее каникулярное время. — Ага, помню.</p>
   <p>— Глянь-ка, — продолжала инквизиторша, — была совсем заморышем, а выросла — и вся в теле. — Ещё раз оглядела бывшего заморыша, словно не веря преображению. — Говорят, начальницей стала, шишкой, большими капиталами ворочаешь?</p>
   <p>Маша рассмеялась в голос, откинув голову назад, радуясь, что из гадкого утёнка выросла в какого-никакого, а всё же — в лебедя.</p>
   <p>— Ага, — подтвердила бабьи сплетни, — ворочаю, — и ещё звонче захохотала, — только чужими, — и уже все трое заржали, радуясь, что и лебедь сродни им, курам.</p>
   <p>Дальнейшую состыковку прервало появление нового ларькового клиента. Женщины разом оборвали смех и с уже новым вниманием уставились на рослого парня, который неуверенно, даже с опаской, приближался к продуктовой амбразуре. На нём были спортивный костюм и не зашнурованные кроссовки, не загорелое скуластое лицо парня украшали застенчивые розовые пятна, а голубые глаза, пряча взгляд, перебегали с тёток на ларёк и на всё вокруг, только не останавливаясь на Маше. «Знает, котяра, на чьё сало облизывался», — весело подумала она, тоже без стеснения разглядывая пацана размерами с хорошего дядю. «Студентик-то, видать, из какой-нибудь силовой спецшколы. Морда только ещё детская, пухлая, и глаза не обнаглели. Ничего мужичок, девки, небось, гроздьями виснут».</p>
   <p>— Здравствуйте, — поздоровался мужичок неожиданным тенорком. — Ларёк работает? — спросил, вопросительно глядя на Катерину. — Мне бы хлеба и соли, — и намерился было протиснуться поближе между двумя застывшими сфинксами, но помешала Маша.</p>
   <p>— Сначала я, — и решительно опередила в очереди нахального увальня. — Мне тоже хлеба и растительного масла. Чё ещё? Это что? — ткнула пальцем в овальную плоскую коробочку, чуть видневшуюся за замутнённым стеклом витрины.</p>
   <p>— Пресерва, — снисходительно сообщила бизнесменша, — она дорогая.</p>
   <p>— Давайте, — огорошила покупательница торговку, не чаявшую уже сбыть залежалый заморский деликатес. — Конфеты какие есть?</p>
   <p>Катерина напряглась в предвкушении удачной торговли.</p>
   <p>— Есть, по 130 и по 250. Свежие, на днях завезла.</p>
   <p>— По 250 какие? — допытывалась непонятливая покупательница.</p>
   <p>Катерина передёрнула полными плечами.</p>
   <p>— Обнаковенные: шоколадные, в золотых завёртках.</p>
   <p>— Как называются-то? — допытывалась неуёмная Маша.</p>
   <p>— Счас погляжу, — торговка долго рылась в коробках под прилавком, наконец, из самой нижней извлекла пару штук. — Вот, — и с трудом прочла затейливую надпись: — Белочка в лесу, значит. Гляди сама, — подала Маше, но та не стала разглядывать, а лихо попросила:</p>
   <p>— Взвесь кило.</p>
   <p>— Ого! — воскликнула одна из тёток. — Капиталы-то за них какие!</p>
   <p>Но вторая заметила презрительно:</p>
   <p>— Чё ей, не свои же, сама сказала, не жаль.</p>
   <p>— Бабушке, — почему-то виновато пояснила внучка.</p>
   <p>— Так ей кила-то до зимы хватит, обсосётся. Придётся в гости на чай наведаться, — и обе тётки залыбились, радуясь и фарту бабки, и возможности отведать на дармовщину недоступных шоколадок.</p>
   <p>Расплатившись и уложив покупки в тряпичную авоську, «капиталистка» повернулась и, тоже не глядя на охломона, шагнула так, что ему пришлось резко отступить в сторону. Пошла, намеренно не торопясь и не оглядываясь, сторожа спиной и затылком его приближение. Шла и злилась: «И чего рохля медлит, так и до дома придётся идти одной». Наконец, услышала приближающиеся осторожные шаги, парень-то точно не очень-то спешил оказаться рядом. «Вот, дубина, как подглядывать за голыми бабами, так не стесняется, а подойти к одетой — не решается, сосунок!» Пришлось помочь. Она остановилась, захромав, подняла одну ногу, пытаясь удержать равновесие, чтобы снять босоножку и вытряхнуть из неё якобы попавший камешек. Оглянулась — парень совсем рядом.</p>
   <p>— Подержи, — протянула ему тяжёлую сумку.</p>
   <p>Он поспешно подошёл, взял сумку, а Маша, не спрашивая разрешения, по-свойски уцепилась за крепкий мужской локоть и потрясла снятую пустую босоножку. Надела, улыбнулась помощнику и пошла, не взяв сумки. Пришлось сосунку плестись рядом, приноравливаясь к её размашистому шагу. Словно приструнённому мужу.</p>
   <p>— Студент?</p>
   <p>— Ну, — ответил коротко, не умея наладить трёп с молодой и довольно симпатичной женщиной.</p>
   <p>Он и на самом деле был в том возрасте, когда ещё только-только проявляется настоящее половое влечение к противоположному загадочному полу, когда неопытные юноши предпочитают, чтобы инициатива исходила с той стороны. «Точно, сосунок», — утвердилась в первоначальной оценке Маша, — «только и способен, что подглядывать в щёлку. Ничего, на увальня с такими габаритами и с такой внешностью скоро найдётся предприимчивая укротительница», — и Маше даже стало жаль, что это будет не она.</p>
   <p>— Где грызёшь? — Она не сомневалась уже, что где-нибудь в солидном учебном заведении для крепких парней, где из таких вот здоровяков готовят защитников власти.</p>
   <p>— В торгово-экономической академии, — огорошил защитник отечества, засмущавшись и чуток приотстав.</p>
   <p>— Вот это да! — удивилась Маша и даже приостановилась, повернувшись к нему. — Ты что, сдурел? Кем собираешься стать-то?</p>
   <p>Будущий академик покраснел и, не глядя на неё, буркнул:</p>
   <p>— Ресторанным поваром… или администратором.</p>
   <p>У Маши от удивления совсем округлились глаза. Она критически оглядела стушевавшегося парня.</p>
   <p>— Тебе не поваром надо быть, а вышибалой.</p>
   <p>Он усмехнулся, коротко взглянув на неё.</p>
   <p>— Придётся… по совместительству.</p>
   <p>Маша снова пошла, замедлив шаг и жалея парня.</p>
   <p>— Как же это тебя угораздило вляпаться в кухари?</p>
   <p>Он догнал её, пошёл рядом.</p>
   <p>— Мать у меня работает администратором большого ресторана. — «Ага», — тут же сделала Маша вывод: — «Маменькин сыночек». — Думает свой приобрести и организовать семейный бизнес.</p>
   <p>— А отец, как он, одобряет?</p>
   <p>Повар промолчал, только коротко хмыкнул носом. «Ясно», — определила Маша, — «отец заработал красную карточку. А сынок мать жалеет — растила, потому и влип. Характер-то, однако, не нордический, тесто ещё рыхлое, дрожжи не перебродили, можно лепить что хочешь. Попадётся хорошая повариха, сделает себе подобие, себе по вкусу, так что он и про мать забудет. Нет, паря, бизнесмена из тебя точно не получится — слабак духом. А жаль, внешность-то отменная, аполлоновская, такого любой захомутать лестно».</p>
   <p>— Чем же тебя, избалованного ресторанными деликатесами, Петровна кормит?</p>
   <p>Гурман поморщился.</p>
   <p>— Овощами всё, курицей… и ещё молоком, — видно было по гримасе, что такое ёдово ему не по нраву, но быстро добавил: — Я не жалуюсь.</p>
   <p>— Бедненький, — пожалела жалостливая женщина и неожиданно для себя предложила, не успев толком обдумать спонтанное предложение. — А ты приходи к нам, накормим настоящими пельменями, — и сразу, чтобы не успел как следует переварить приглашение, остановилась и сердито потребовала: — Сумку-то давай, чё ты её захапал! — почти вырвала и быстрым шагом пошла к своему дому. — Бывай, кулинар! — и презрительно засмеялась.</p>
   <p>А вечером во время ужина вспомнила о досадной промашке.</p>
   <p>— Ба, — начала виновато, — тут сосед этот… ну, студент Петровны, напросился на пельмени. Ты как?</p>
   <p>— Накормим, — обрадовала бабуля. — У Петровны, жмотины, не больно-то разъешься. Пусть приходит, не обедняем. Где познакомилась-то?</p>
   <p>— У ларька столкнулись, — не стала распространяться о деталях встречи внучка.</p>
   <p>— Ну и как он? — по-женски поинтересовалась старая женщина.</p>
   <p>— Да так, — намеренно равнодушно пожала плечами Маша. — Большой, но пустой ещё, расти надо, развиваться.</p>
   <p>— Зовут-то как?</p>
   <p>Маша рассмеялась, сняв лёгкое напряжение.</p>
   <p>— Убей, не знаю. Надо же: разговаривать — разговаривали, а не познакомились. Да и шут с ним, — тряхнула раскудлаченной по-деревенски шевелюрой. — Мне с ним дел не делывать.</p>
   <p>— Когда за мясом-то поедешь? — мудрая бабка была другого мнения.</p>
   <p>— Не знаю. — Маша покатала по столу шарик, смятый из хлебных крошек. — Может, завтра, — сказала, не глядя на бабку.</p>
   <p>— Невтерпёж? — догадалась та.</p>
   <p>— Ба! — вспыхнула внучка, сверкнув злым от угадки взглядом. — О чём ты? Он же малёк! Сосунок! Тюря!</p>
   <p>— Ну, уж и малёк! — не согласилась старая. — Видала издаля: мужик мужиком, нашим старпёрам не чета — ладный молодец! — и добавила заговорщически: — Ты, однако ж, не очень-то млей, а то соседская хурия хвост-то вертлявый повыдергает. Нужна тебе такая комедь?</p>
   <p>— Не нужна, — вздохнула травленная вертихвостка, — ни комедь не нужна, ни действующие лица, — и закричала в отчаяньи: — Хватит тебе выдумывать невесть что! — и тихо: — Мне и самой пельменей охота.</p>
   <p>Бабка поднялась из-за стола.</p>
   <p>— Ну, тогда едь. Сварганим и ему отделим, не обделим, а то, небось, с Петровного овоща уже дристун пробрал, — и добрая женщина звучно рассмеялась, радуясь женской консолидации.</p>
   <p>Прежде чем добраться до мяса, надо было протопать три км до шоссейки, там подождать проходящего переполненного автобуса или притормозить попутку с добрым водителем, проехать почти 15 км и оказаться, наконец, в небольшом пыльном городишке с сохранившейся с царских времён деревянной архитектурой, изъеденной временем, и градообразующим базаром, куда свозилось с округи всё нужное и ненужное в надежде выручить хотя бы малую толику деньжат на дорогущие дрова и уголь да на кое-какое рабочее барахло, да и пара бутылей пива не помешает. От всего, что лежало прямо на земле, на подстилках и дряхлых прилавках, глаза разбегались: не знаешь, к кому подойти и на чём остановить ошалелый взгляд. Особенно привлекали красочные упаковки с вредным содержимым, завезённые спекулянтами из большого города и так нравящиеся пацанам. Всё бы взял, да кишка тонка у селянина, гроши-то считаны-пересчитаны, на далёкое вперёд запланированы. Повздыхает-повздыхает, возьмёт, скрепя сердце, с отчаянья, что-нибудь уж совсем ненужное — была не была! — и скорей домой с тоскотищей в глазах, полупустой сумкой и отощавшим кошельком. Маша не из тех, она не торопилась, ей китайские отрава и барахло были не внове, этого ни ей, ни бабке не надо. Прошла прямиком к мясникам, мордатым, распаренным на солнце, лениво отгоняющим от мясных кусманов рассвирепевших зелёных и синих мух, выбрала с перепалкой пару кило говядины да столько же свинины, зашла в магазинчик и прикупила с запасом «Провансаль» Михеева, а ещё бабуле две бутылки кока-колы — старая, наглядевшись сериалов, где только и делают, что пьют всякую гадость, вдруг на старости лет подсела на колу до того, что даже в чай её добавляла. Хотела было взять какую-нибудь бутылку вина с яркой этикеткой и непонятным содержимым, но в последний момент решила, что лучше первородного первача ничего нет, а если к нему добавить бабушкиной колы, то и пресловутые хвалёные виски с содовой в подмётки ему не сгодятся. Зашла в шмутьевой магазинчик, пестрящий китайским барахлом, но только и приглядела, что прозрачный пакетик с изумрудным плёночным плащиком на всякий дождливый случай — должна же осень прийти, наконец, а вдруг как застанет в дороге. А напоследок прихватила, вернувшись в ряды, толстенные грубые носки из собачьей шерсти для любимой бабули. Подумала было обрадовать чем-нибудь и соседа, но только улыбнулась: не заслужил ещё. Удовлетворившись удачным шопингом, заспешила на автобус.</p>
   <p>Он, старенький, ещё советский, забарахлил на полдороге, и пришлось голосовать в очередь, так что домой вернулась поздно, и ни о каких пельменях и речи не могло быть. С устатку ограничилась чаем с оладьями, с досадой выругала себя за то, что не купила приличной заварки, и пришлось довольствоваться Катерининым мусором времён не к ночи упомянутого Горбачёва. Ладно, хоть бабуля порадовала.</p>
   <p>— Малыш, — сообщает, — цельный день на крыше тюкал — дельный парень, — и улыбнулась. — Поздоровкался и здоровья пожелал, хитрый, шельма, так и метит на пельмени.</p>
   <p>— Обойдётся! — грубо заметила Маша, и бабуля не стала перечить, поняв, что внучка, утомившись, вернулась не в настроении.</p>
   <p>Новый день обещал быть ещё жарче. Когда проснулась не в рань, а где-то ко второму офисному завтраку, солнце уже ярило нестерпимо, и оттого стало радостно и ничего не хотелось делать. Бабка уже успела вымесить тесто и усердно трудилась у старенького, потемневшего от времени мясорубочного станка, готовя фарш.</p>
   <p>— Иди, иди, — отказалась от робкой помощи, — я сама сделаю, как умею, без подсказок, а то ещё разругаемся, и фарш прокиснет.</p>
   <p>Несмотря на то, что бабуле подкатывало под девяносто, прыти в ней было побольше, чем у иной молодой, и глаза всегда глядели на мир весело и ясно. Она была ярчайшим наглядным примером преимущества постоянного движения, добра и позитивного восприятия жизни над всякими там научными диетами и обманными аэроби-фито-йогами. Маша не стала всовываться в хозяйское дело, не очень-то и хотелось, и вышла во двор, выманенная неумолчным назойливым стуком молотка по железу. «Чтоб ты по голове себе попал!» — пожелала с лёгким раздражением, но, увидев студента на соседней крыше, отозвала поспешное пожелание.</p>
   <p>— Привет, дятел! — подняла приветственно руку. — Долбишь? — она, как обычно с утра, была в египетском бикини. «Пусть поглазеет в открытую», — разрешила мысленно. «Не рядиться же в такую жарь в платье». Да и самой приятно. Если б это был мужик, то, может, и оделась бы, а так, что недоросля стесняться. — Смотри, да не заглядывайся, а то долбанёшь по пальцам, да и сверзишься. Хорони тогда тебя такого огромного, мороки не оберёшься. — Она засмеялась, как будто радуясь возможным похоронам. — Ладно, не буду мешать. Ты надолго засел?</p>
   <p>Работник почесал грязным пальцем за ухом.</p>
   <p>— Наверное, на целый день, дотемна.</p>
   <p>— Ну и молоток! — почему-то с разочарованием похвалила соседка. — Надоест стучать, приходи на пельмени.</p>
   <p>Мастер смущённо хмыкнул носом и посмотрел на неё по-мальчишески жалобно.</p>
   <p>— Не могу.</p>
   <p>Маша даже удивилась.</p>
   <p>— Что так? — спросила сердито. «Надо же, приглашают на дармовщинку», — подумала, злясь, — «от себя отрывают, а он ещё кобенится, паразитик».</p>
   <p>— Старуха не велит, — сокрушённо сообщил паразитик и даже в сердцах стукнул с размаху понапрасну молотком по железу.</p>
   <p>— Это почему же? — возмутилась соседка.</p>
   <p>— А нечего, шипит зло, по соседям побираться, — парень опять брякнул по железу, — позорить её. Ещё подумают, мол, что голодом морю, не знаешь по малости опыта, что соседи — злейшие враги — так и норовят обхаять.</p>
   <p>— Вот не думала, — ещё больше возмутилась Маша, — что она так про нас. Да плюнь ты на неё, — посоветовала в жалости, — пельмени-то поважнее её злобной воркотни. Пошамаешь в удовольствие и пережуёшь глупый запрет. Ты же уже не мальчик.</p>
   <p>— Нет, не могу, — опять отказался, тяжко вздохнув, послушный внук. — Мать очень просила потерпеть и не ссориться с бабкой.</p>
   <p>«Ну, и ходи голодным, маменькино чучело!» — разозлилась Маша. «И чего я к нему прицепилась? Что он мне, кто? Словно к маленькому сыночку тянусь с ложкой: скушай, маленький. Да провались ты пропадом вместе со своей ведьмой!»</p>
   <p>— Как знаешь, — произнесла сухо. — Ты бы тогда сам себя подкармливал через ларёк, что ли, а то рухнешь ненароком с крыши, ослабев с овощей. Мать, что же, деньжат не отвалила на карманные расходы?</p>
   <p>Вынужденный вегетарианец опять тяжко вздохнул.</p>
   <p>— Всё бабка забрала. Ругается, что дочь-негодница ещё и не столько должна за то, что вырастила её и в знатные люди вывела. — Несчастный недокормленный внук привстал на корточки, собираясь вскарабкаться выше к коньку. — Извините, мне надо торопиться: чем скорее сделаю, тем быстрее смотаюсь.</p>
   <p>— Ладно, валяй, молоти, — разрешила раздосадованная соседка и всё же ободряюще улыбнулась. — Не дрейфь, паря, что-нибудь придумаем, облапошим каргу, — и ушла в дом, с удовольствием оглядев мускулистую фигуру мастера.</p>
   <p>И придумала. Когда пельмени сварились, а бабуля-кормилица, нисколько не удивившись, спокойно восприняла злобные тычки соседки, Маша, не скупясь, навалила большую миску горяченьких, щедро смазала домашним сливочным маслом, шмякнула с краешка майонез, осторожно взяла калорийный корм в обе руки и пошла на выход, ничего не объясняя всё понимающей бабуле.</p>
   <p>— Накормлю мальца, а то жалко, — сказала смущённо. — Ты как?</p>
   <p>— Корми. Только смотри, как бы не приручила. — Мудрая бабка посмотрела исподлобья, чуть улыбаясь, ехидным взглядом на чуть зардевшуюся прищученную внучку. — Мужики, они, знаешь, падки на прикормку, как бы не прилип. А ты кто ему: ни баба, ни мать, так, сбоку припёку. Ой, девка, не заиграйся, кончится всё слезами.</p>
   <p>— Бабуля, ну что ты опять? — укоризненно посмотрела на неё заигравшаяся девка. — Жалко ведь: здоровый парень, а голодный. Сосед как-никак, — решительно толкнула дверь ногой, вышла, закрыла так же, поискала весёлыми глазами и, не найдя дистрофика, крикнула:</p>
   <p>— Эй! — и тотчас железо загрохотала, и он нарисовался с другой стороны крыши. — Кончай долбать, слазь, пора обедать, — и пошла к смородиновым кустам, надёжно прикрывавшим забор и с той, и с другой стороны, в полнейшей уверенности, что он обязательно придёт. И он, конечно, пришёл, вломился в кусты, перепачканный ржавчиной, с потёками грязного пота и со смущённой улыбкой на гладком мальчишеском лице с уже хорошо очерченными твёрдыми мужскими скулами. — На, хватай, — подала Маша гуманитарную помощь, — глотай в темпе, пока гроссматерь не застукала.</p>
   <p>Он осторожно принял грязными руками миску и, засветившись обрадованным взглядом, воскликнул:</p>
   <p>— О-о! Мои любимые! — обрадовал кормилицу.</p>
   <p>— А я думала, что ты там, шастая по ресторанам, больше налегаешь на всякие суши, креветки в винном соусе, пиццу по-милански, отбивные с косточкой из вымоченной в молоке телятины, что там ещё? Фастфуды, чизбургеры…</p>
   <p>Вип-обжора, торопливо заглатывая дарёные белки с углеводами, прервался на минуту, чтобы, отрицательно помотав русой головой с короткой стрижкой, возразить:</p>
   <p>— Не-е, то не по мне. Пусть ими давятся пижонистые менеджеры и клерки с мускулистыми задами, а для моего организма, — он по-юношески хвастливо чуть выпятил мощную оголённую грудь и сразу же, застыдившись, стушевался, а Маше очень захотелось погладить его по груди, стереть грязь, ощутить биение не подорванного пока сердца, крепость мужских мышц, — нужно настоящее мясо, и много. Я мясо люблю, припаренное с луком… ну, и пельмени тоже. Ваши очень вкусные.</p>
   <p>Она с усилием отвела оглаживающий взгляд от его груди, посмотрела, улыбнувшись, прямо в смеющиеся голубые глаза.</p>
   <p>— Вот и ладоньки, лопай, — и с удовольствием наблюдала, как он уминает пельмени, почти не разжёвывая. — Когда надумаешь жениться, выбирай такую, чтобы тоже любила мясо, да не промахнись, а то нарвёшься на вегетарианку, засохнешь с голоду.</p>
   <p>Потенциальный жених утёр более-менее чистой тыльной стороной ладони замасленные губы.</p>
   <p>— Я уже выбрал: она будет такой как вы, — и улыбнулся сыто и счастливо, а Маша от недвусмысленного признания громко рассмеялась, и ей опять нестерпимо захотелось потрепать наглеца, но уже по шевелюре, и она сделала бы это, но он поторопился протянуть ей пустую миску, и пришлось, слава богу, отказаться от поощрительной и ненужной ласки.</p>
   <p>— Я тоже, может быть, такого бы как ты выбрала: готовкой бы занимался, — сказала она то ли в шутку, то ли всерьёз, то ли в пику признанию, — был бы ты постарше.</p>
   <p>— Согласен, — немедленно отреагировал претендент, — я ещё постарею.</p>
   <p>Маша опять рассмеялась.</p>
   <p>— Не догонишь.</p>
   <p>— Я постараюсь.</p>
   <p>Но тут в их, ни к чему не обязывающий комплиментарный трёп, диссонансом вмешался визгливый голос Петровны:</p>
   <p>— Ты где? Куда подевался, чертяка?</p>
   <p>После обильного обеда, изрядно переварив его в полудённой дрёме, Маша бесцельно послонялась по дому и, не найдя чем себя занять, решила заняться женским хобби — постирушкой, устроившись во дворе, откуда можно было и наблюдать за кровельщиком. А чтобы не смущать работягу, напялила купальник, закрытый спереди, зато почти совсем открытый сзади. Купальник был цвета морской волны с вертикальными полосами по бокам, подчёркивающими стройность фигуры, даже если она давно потеряна. Всовываясь в пляжный скафандр, не преминула, вертясь по-девичьи, посмотреться в зеркало, отметив, что зад вроде бы раздался, сплющенный постоянным сиденьем, титьки чрезмерно выперли и обвисли, зато брюха почти нет, и талия хорошо очерчена — что значит не рожать. В общем, особо похвастать нечем, но и огорчаться не из-за чего, тем более что ему нравится, раз пялится непрерывно. Довольная собой, улыбнулась себе, подмигнула и вышла во двор под солнышко, лёгкий ласкающий ветерок и прерывистый стук молотка по железу. Парень всё ещё молотил с той стороны крыши. А жаль! Не торопясь, приготовила воду, тщательно протёрла в мыльной пене бикини, уместившиеся в обе ладони, выстирала ещё кое-что, о чём не стоит упоминать, нашла грязное бельё бабки и тоже обновила. А он всё ещё на той стороне. Было жарко и душно, новенький светлый купальник, заготовленный для лазурных вод Красного моря, некрасиво покрылся тёмными потными пятнами, впору и его стирать, а тот всё ещё не появился на этой стороне. Прополоскала, отжала, развесила и уж было отчаялась дождаться зрителя, как он, наконец-то, выполз на конёк.</p>
   <p>— Живой? Не изжарился? — спросила с лёгкой насмешкой, досадуя, что пришлось долго ждать.</p>
   <p>— Да нет, — успокоил чертяка с заметно покрасневшей шкурой. — Подвялился малость. А у вас классный купальник, — дождалась она, наконец, желаемого.</p>
   <p>— А содержимое? — засмеялась негромко.</p>
   <p>— Слов нет! — заржавленный парень совсем перебрался на эту сторону и, заглядываясь на содержимое в обёртке, чуть не заскользил вниз.</p>
   <p>— Э-эй! — закричала она испуганно. — Тормози!</p>
   <p>— Ложная тревога, — успокоил верхолаз, спускаясь ниже, ближе к ней, и тормозя задом, защищённым грязными шортами. — А что, здесь есть, где можно макнуться с головой?</p>
   <p>— В Греции всё есть, — обрадовала аборигенша. — За околицей пруд, и вода в нём хотя и мутная, в зелени, но чистая, иначе бы не водились жирнющие пиявки, лягушки и караси. Закончишь стукотню, заходи, отведу, — и, повернувшись к нему оголённой до ягодиц спиной, хотела уйти в дом, но вспомнила: — Слушай, а как тебя зовут-то?</p>
   <p>— Владик, — ответил здоровяк.</p>
   <p>— Как, как? — переспросила Маша, удивлённо подняв брови и весело заблестев широко открытыми глазами.</p>
   <p>— Ну, Вла-дик, — повторил он неуверенно, недоумённо уставившись на развеселившуюся неизвестно чему соседку.</p>
   <p>— Ой, господи! — рассмеялась она. — Владик! Надо же! Ты что, дитяти сопливое? Вла-дик! — рассмеялась громче. — Кто ж тебя так зовёт?</p>
   <p>Увалень с детской кличкой пожал мощными плечами.</p>
   <p>— Да все. И мама.</p>
   <p>— А-а, — протянула насмешница, уняв обидный смех, — понятно. — «Точно — маменькин сынок, полностью, с макушкой». — А отец? — Сынок опять ушёл от ответа. «Ясненько окончательно — бати нет». — Ну, так и быть — заходи, когда настукаешься, сведу на местную мойку, — и ушла в дом, а там заметалась из угла в угол, неприкаянно хватаясь то за одно, то за другое и матеря себя за то, что всё же клеится к парню, сама не желая того. «Что я», — злилась, — «в конце концов, навязываюсь в опекунши лоботрясу? Не хватало ещё помыть его в местной луже!» Она невольно рассмеялась, представив, как это получится. «Да провались ты пропадом, половник недоделанный! Выведу на улицу, махну рукой, и пусть сам телепает, не заблудится, негде». И облегчённо вздохнула. «Скорей бы уж заявился, трюфель недозрелый! Пойду в этом купальнике. Хорошо, что есть сзади молния». Изогнувшись, кое-как подняла её, наглухо закрыв совсем ещё молодую и привлекательную ложбинку, ровно протянувшуюся от поясницы до шеи. «Вот так! Нечего пялиться масляными зенками!» Заодно внимательно осмотрела в зеркале довольно симпатичную физиомордию не совсем ещё увядшей «мадамы» — так у них в деревне кличут заезжих городских баб, не пригодных для хозяйственной работы. «А ничего! Волосья густые и не секутся, не испорченные химией, кожа свежая и почти без морщин, если не приглядываться, глаза вот только подкачали: наглые, бесстыжие! Чё вылупилась-то? В няньки вяжешься? Доиграешься, как тебя предупреждали». Что надеть-то: платье или джинсы? Лучшее лёгкое платьице, оно у неё есть, приготовлено для вечерних променадов на турецко-египетских пляжах — скромненькое, в меру открытое и до колен. Колени-то у неё тоже дай бог любой молодухе: предложишь потрогать — ни один не откажется. Да и ножки-стройняжки — залюбуешься, пусть глядит, а остальное додумает, видел же! «Ну, где он там!» Нетерпеливо выглянула в окно, высунувшись по пояс. «Стучит, подлец! Работящий мальчик, обязательный, редкий экземпляр среди нынешней пивной братии, ни в грош не ставящей женские запросы».</p>
   <p>— Ба, — вышла в кухню к бабке, занятой приготовлением нехитрого ужина. — Тебе помочь? А то соседа на пруд поведу.</p>
   <p>— Давай, — разрешила хозяйка, не отвлекаясь от шипящих на широкой сковороде блинов. — В этой комбинашке, что ль? — мельком окинула критическим взглядом переросшую внучку в закрытом купальнике.</p>
   <p>— А то! — задорно ответила та. — В этой. А сверху надену платье ситечное, ты видела, что в цветах.</p>
   <p>Бабка шмыгнула носом.</p>
   <p>— У тебя в нём обе титьки наружу, заглядится студент, утопнет.</p>
   <p>Маша рассмеялась.</p>
   <p>— Ничего, я его на глубину не пущу.</p>
   <p>— Смотри, не очень-то хватайся, — заулыбалась и старая, — а то неизвестно, кто за кого хвататься будет.</p>
   <p>— Да ну тебя, охальницу! — отмахнулась чуть порозовевшая «мадама», — чё придумываешь-то опять?</p>
   <p>— Ладно, ладно, — примирительно пробормотала кухарка, снимая подрумянившиеся блинчики, уж высящиеся аппетитной горкой на широкой тарелке. — Приводи на ужин, сметаны свежей добыла, небось, понравится.</p>
   <p>— Небось, — согласилась внучка и оправдалась: — Сам на пруд напросился.</p>
   <p>— А ты и рада, — попеняла бабуля.</p>
   <p>— Что ж мне, отказать надо было мальцу?</p>
   <p>— Своих заводи, давно пора, — проворчала сердито старая.</p>
   <p>— А когда? — почти плача, выкрикнула внучка. — Нарожать и тебе на шею повесить, так что ли? — Бабка смолчала, не очень надеясь на свою старую шею. — И вообще, — задавила внучка слёзы, нежно обняв старую сзади, — чужие-то лучше, — и ушла к себе в комнату, стараясь забыть, задавить неприятный разговор на тоскливую тему. «Всё», — решила, — «пусть один идёт. Тут тебе не Египет, чтобы мужики с бабами вместе барахтались». Плюхнулась на кровать и принялась за чтиво, прочитывая между строчек собственные нерадостные мысли о неудавшейся, в общем-то, половине жизни. Так, перебегая от книжных мыслей к своим и обратно, чуть было не заснула.</p>
   <p>— Можно?</p>
   <p>«Наконец-то!»</p>
   <p>— Раньше не мог? — Посмотрела в окно: солнце уже наткнулось на неровные зазубрины далёкого ельника.</p>
   <p>— Не мог: надо было закончить с той стороны, а то вдруг дождь соберётся, — объяснил задержку.</p>
   <p>«Вишь ты! Какой хозяйственный! А я тут жди? Охломон!»</p>
   <p>— Что в сумке-то?</p>
   <p>Распахнув сумку, показал:</p>
   <p>— Мыло, мочалка, сменное бельё.</p>
   <p>— Ладно, ничего не забыл, потопали. Погодь, только платье натяну, — и натянула, не стесняясь, через голову, огладилась по бокам. — Ничего?</p>
   <p>— Блеск! — улыбнулось взрослое дитяти, одетое всё в тот же спортивный костюм.</p>
   <p>— Двигай, грязнуля!</p>
   <p>Когда проходили мимо дома, лавочку перед которым плотно засели деревенские клуши, одна из них выкрикнула с ехидцей:</p>
   <p>— Машка, куда волокёшь мальца, в кусты, что ль? — и все подруги понимающе заулыбались.</p>
   <p>Маша знала этот безобидный ядрёный деревенский трёп и потому ответила задорно, тоже улыбаясь:</p>
   <p>— Не, на пруд, мыть буду, замурзился с головы до пят, чертёнок.</p>
   <p>— Гляди, хорошенько три, особливо одно место, — посоветовала допытчица, а все подруги поддержали её, засмеявшись в голос и заколыхавшись тучными телами, а одна из них докрикнула сквозь счастливый смех:</p>
   <p>— Можа, помочь? — и все загоготали, радуясь непредвиденной и редкой радости.</p>
   <p>— Справлюсь, — отказалась Маша, весело взглянув на порозовевшее лицо мальца, не привычного к грубым деревенским откровениям.</p>
   <p>До акватории надо было пылить минут 20, отмахиваясь от назойливых свирепых паутов. Когда дошли, солнце уже ополовинилось, изрезанное вершинами елей, лёгкий ветерок стих, зелень успокоилась, готовясь к прохладному сну, а темнолюбивые твари приготовились к активной жизни. Особенно старались лягушки и комары. Берега приличного по размерам пруда густо заросли ивняком, склонившимся к живительной влаге, словно изготовившийся к прыжку ныряльщик, а рядом рдела бузина и чернела чёртова ягода, перемежаемые можжевельником, чахлой кустарниковой жёлтой акацией и ольшаником, и ни одного деревца, давно исчезнувших в деревенских печах.</p>
   <p>Она повела его на дальний край, где и кущи были погуще, и чужой любопытный глаз не усмотрит. Да и подглядывать-то некому: старики давно завязали с водными процедурами, а ссыльные малявки страсть как боялись лягушек и, особенно, толстенных пиявок. Так что единственными постоянными обитателями водоёма были деревенские гуси и утки, облюбовавшие ближний к деревне край, да немногочисленные, ещё сохранившиеся, коровы, приходившие с выпаса попить да утопить цепких паутов. Сейчас рогатые ещё насыщались на дальнем пожухлом лугу, поблёскивая спинами и боками в рыжих и белых пятнах, а ожиревшие домашние птицы, тщетно взмахивая ослабевшими крыльями, напрасно готовились к осеннему отлёту, который закончится для них в утеплённых птичниках.</p>
   <p>Притопали на небольшую поляну, окружённую с трёх сторон кустарником, с относительно пологим спуском к воде, правда, изуродованным парнокопытными, но зато с водной поверхностью, свободной от ряски, широким ожерельем напиравшей на берега по всей окружности пруда. Жестянщик, не ожидая разрешения, прытко скинул спортивник и, оставшись в синих стильных плавках, смело пошёл в неизведанную купель.</p>
   <p>— Э-эй! — предостерегла заботливая опекунша. — Дно илистое, там полно сучков и веток, осторожно, а то наколешься. — Но нетерпеливый и непослушный подопечный уже буром врезался в воду и погрёб от берега. — Плавать-то умеешь? — закричала она вслед для профилактики. Он повернулся на спину.</p>
   <p>— Маленько.</p>
   <p>— Ну, тогда крепче держись за воду, — посоветовала. — Я спасать не буду.</p>
   <p>— Спасибо, — поблагодарил пловец, перевернулся и сильным брассом поплыл на середину пруда, а она, поглядев вслед, осторожно влезла в воду по грудь и поплавала, тяжко отдуваясь, недалеко от берега собачьим кролем.</p>
   <p>Когда вылезла, он неподвижно лежал на спине на середине пруда, послушно держась за воду. Подрагивая от холодной воды, оглядела себя на предмет кровососущих, потом ушла за кусты, сняла и тщательно выжала купальник, надела и облегчённо вздохнула. «Больше не полезу», — решила, — «хватит с него и этой жертвы». Она не очень-то любила открытую воду и совсем не собиралась в Египте пачкаться в Красном море. Солнце, отмытарив день, окончательно закатилось за дальний ельник. Начали одолевать комары.</p>
   <p>— Эй! — закричала, подняв руку. — Ты ещё не совсем промок? Давай на берег!</p>
   <p>Он послушно, но медленно, наслаждаясь освежающей влагой, погрёб к ней. С шумом выбрался на берег, и она залюбовалась мощной широкоплечей фигурой с узкими бёдрами и крепкими ногами. Взял мочалку и мыло и снова полез в пруд. Тщательно намылил мускулистое тело там, где мог достать, и хотел уже смыть, когда она предложила:</p>
   <p>— Давай, так уж и быть, потру спину. — Забралась по колено в воду и с силой стала натирать широкие лопатки и ложбинку между ними да так, что вся незагорелая спина густо покраснела. — Ну и здоров же ты, Владик, — засмеялась от несоответствия имени и мощи. Тебе не у конфорки надо стоять, переворачивая блины, а заниматься каким-нибудь тяжёлым спортом.</p>
   <p>— Я и так, хватит уже, — попросил, невольно выгнув изрядно протёртую спину, но она не послушалась, а ещё и вымыла и плечи, и шею, и спину, и талию.</p>
   <p>— И чем же ты занимаешься?</p>
   <p>— Классической борьбой.</p>
   <p>— О-о! — уважительно воскликнула Маша, заканчивая мытьё. — Небось, в чемпионах?</p>
   <p>— Не-е, — огорчил борец. — Тренер говорит: злости не хватает.</p>
   <p>Маша улыбнулась: «Владик, маменькин сынок». Напоследок протёрла всё вымытое ладошкой, и так захотелось прижаться к вымытой спине, прислониться щекой к плечу, что у неё даже завяли от нервного спазма и ноги, и руки, а глаза заволокла лёгкая пелена. Пересилив себя, гулко хлопнула борца по спине.</p>
   <p>— Всё. Можешь благодарить.</p>
   <p>— Спасибо. — Послушный Владик повернулся к ней зарозовевшей мальчишеской мордой, хотел ещё что-то сказать, но, застеснявшись, снова нырнул в охлаждающий пруд.</p>
   <p>А она, смыв приставшую к рукам и ногам мыльную пену, выбралась на берег, надела платье, крикнула, предупреждая:</p>
   <p>— Я пошла, — давая ему возможность переодеться. — Догоняй. Вон уже и коровы спешат, освободи место, — и неторопливо двинулась восвояси.</p>
   <p>Шла и удручённо думала: «Что, дорогуша, втюрилась? В пацана? Прикоснулась к здоровому мужскому телу и обомлела? Эх, Владик, Владик, ну почему ты не дорос? Был бы годков на пяток постарше!» Даже приостановилась, чертя ногой в пыли какие-то узоры. «Может, зря беспокоюсь, не такая уж и дряхлая, всего-то за тридцать, рано списывать в утиль, так что…Что так? Дура чокнутая! Ему-то, однако, нравлюсь, даже очень, всю глазищами обглядел. К чему это всё? Ясно, к чему, ещё Еве было ясно. Ну, а потом? А потом суп с котом! Кончай, баба, базарить!» И пошла снова, прибавив шагу и твёрдо решив меньше попадаться малышу на глаза и, тем более, с открытыми телесами. «Провокации долой!»</p>
   <p>Он нагнал её уже на другом конце пруда, у околицы.</p>
   <p>— Дорогу теперь знаешь, сам будешь ходить, — сказала сердито.</p>
   <p>Он, чуть обогнав, посмотрел ей в лицо.</p>
   <p>— Я чем-то провинился?</p>
   <p>— Ещё как!</p>
   <p>— Чем?</p>
   <p>Она не ответила и только ускорила шаг. Так и дошли молча до домов.</p>
   <p>— Бывай! — бросила, не глядя, и ушла, даже не подумав пригласить на блины. В дом вошла, захлопнув дверь с грохотом.</p>
   <p>— Что, — догадалась бабуля, — не придёт?</p>
   <p>Внучка зло фыркнула:</p>
   <p>— Больно-то надо! — и, чтобы избежать неприятных расспросов, перевела разговор, как обычно это делают, на погоду. — Чёрт-те чё творится: погода прям ошалела!</p>
   <p>Старая понятливо пожевала испещрёнными морщинками губами и мудро заметила:</p>
   <p>— Погода — божье проявленье, она не может быть ошалелой, — и чуть помолчав: — А вот ты — можешь.</p>
   <p>Маша освобождённо рассмеялась.</p>
   <p>— Это точно, — подошла к родной, обняла её за усохшие плечи, поцеловала в обе дряблые щёки. — Давай ужинать, жрать хочу до умора.</p>
   <p>После обильных блинов с настоящей густой сметаной, осоловев, обе с трудом вникали в сюжет российского детективного сериала с непременной женщиной-следователем, а Маше ещё мешала постоянно возникающая перед экраном широкая намыленная спина, порозовевшая от мочалки, и она даже явственно ощущала на кончиках пальцев гладкую кожу. В который уже раз стряхнув привязавшееся наваждение, чмокнула бабулю в щёку и ушла к себе. Было очень тепло и душно. Открыла окно, опустила марлевую занавеску, защиту от комаров, и, раздевшись догола, улеглась на постель, уставшая и утомлённая. Вместо нормального сна голову обволокла какая-то беспокойная тянущая дремота, когда спишь и не спишь и не поймёшь чего больше. Солнце окончательно выключило отражённую от облаков подсветку, стало очень темно и тихо, если не слушать далёкого надрывающегося гвалта лягушек. Думать не думалось, и пропади оно всё пропадом!</p>
   <p>Вдруг беспокойную дрёму нарушил какой-то шум за окном. Она приподнялась на локте, вгляделась, увидела за марлей, колышущейся от дыхания, знакомую макушку, подсвеченную караулившей луной, и быстро накрылась простынёй.</p>
   <p>— Владик! Ты опять подглядываешь?</p>
   <p>Макушка поднялась, и там обозначилось забелённое марлей порозовелое напряжённое лицо. Он, как она заметила, часто и легко краснел, видно, кровушки не занимать.</p>
   <p>— Я… я только проститься… на ночь, — неуклюже соврал подсевшим хриплым голосом.</p>
   <p>Маша рассмеялась.</p>
   <p>— Ладно, что уж там, заходи, коль проститься. — Дважды приглашать его не пришлось. Откинув занавесь, он рывком вскочил на подоконник, спрыгнул внутрь, слегка спружинив ногами, и уселся на подоконнике. — Ну, что мне с тобой делать? — помедлила, раздумывая, а потом решительно отбросила простыню. — На, смотри, насмотришься и исчезни, чтобы я тебя больше не видела! — отвернула голову к стене и закрыла глаза, услышав, как гулко и быстро застучало сердце. А когда открыла глаза, он уже был рядом.</p>
   <p>Потом он лежал на спине, заложив руки за голову и счастливо улыбаясь, а она притулилась рядом, положив голову на широкое и удобное предплечье, и легонько теребила негустую шерсть на его груди.</p>
   <p>— У тебя есть девица? — и замерла, ревниво ожидая неприятного признания.</p>
   <p>— Нет, — по голосу поняла, что не врёт.</p>
   <p>— Что так? — вздохнула с облегчением.</p>
   <p>— Некогда, надо институт кончать, остались только практика-экзамен и диплом, в марте кончу, а тогда… Да и вообще, не нравятся мне наши девицы: тощие, звонкие, наглые, курят и пьют наравне с парнями, груди мешочками, а сзади не сразу и поймёшь девка то или парень. Вот ты… — она зажала ему рот ладонью, не дав продолжить, а когда отняла руку, добавил смущённо:</p>
   <p>— Была, правда, одна. Два года назад.</p>
   <p>— И что? — то, что было, то уплыло.</p>
   <p>— А ничего, расстались. Ей замуж хотелось, а я хотел прежде учёбу закончить. — Одной рукой обнял Машу, сильно, по-мужски, прижал к себе. — Да у нас ничего и не было.</p>
   <p>— Ничего-ничего? — уточнила она. — Выходит, ты впервые? — навалилась на него щедрой грудью, приблизив лицо к лицу.</p>
   <p>— Ну, — засмущался он поздней мужской зрелости. А она чуть не захохотала, но вовремя спохватилась, испугавшись разбудить бабушку.</p>
   <p>— Вот это да! Выходит, я тебя соблазнила? Совратила мальца? Что мне теперь светит? Какая статья, знаешь?</p>
   <p>Пострадавший, приподняв голову, смачно чмокнул преступницу в губы.</p>
   <p>— Могут и пожизненную дать, — обрадовал, но тут же и успокоил: — Не бойся, я тебя спасу — женюсь хоть завтра, даже не дожидаясь выпускных экзаменов.</p>
   <p>Невеста тихонько засмеялась и поблагодарила ответным долгим поцелуем.</p>
   <p>— Ой, насмешил! Что я, Пугачёва тебе, что ль? А ты мне — Галкин? — а когда он попытался настоять на своём, зажала ему рот новым поцелуем, ещё более долгим и страстным. А потом были только ласки, нежные и жаркие, сменившиеся уже под утро глубоким сном.</p>
   <p>Проснулась от холода. Его рядом не было, а окно плотно закрыто, будто и не приходил. Встала, ёжась, накинула халат, вышла на крыльцо. Чуть брезжило. Погода истинно ошалела: из низких туч косыми струями лил дождь, сильный порывистый ветер трепал кусты и деревья, срывая не ко времени расцвётший яблоневый цвет и унося его в поле. Чуток постояла, придерживая полы халата и с тоской наблюдая за разбойничьим хлёстом погоды. Вернулась в комнату, убрала смятую постель, тщательно заправила кровать одеялом, села и задумалась. «Да-а, поздняя осенняя любовь всегда бывает грязной. Нет, не хочу такой!» Решительно встала, натянула джинсы, тёплую рубаху и куртку, вытащила из-под кровати дорожную сумку. Не торопясь, тщательно уложила «египетские» вещи, вздохнула, натянула китайский прозрачный дождевик, вышла с сумкой к ещё спящей бабке.</p>
   <p>— Бабуля! — разбудила, толкнув в плечо. — Я уезжаю: надо, звонили, срочно вызывают, — наврала. Наклонившись, обняла старенькое и очень родное тело, расцеловала в обе щеки. — Лежи, лежи.</p>
   <p>— Да как же! — всполошилась старушка, приподнимаясь. — Я и не собрала тебя. Как же? Да и дождь вроде бы.</p>
   <p>— Ничего, — успокоила. — Не бумажная, не промокну. На следующее лето приеду снова, жди, — пообещала, не веря своим словам. — Пока, — и торопливо вышла в непогоду.</p>
   <p>Ей крупно повезло: только причапала мокрыми и грязными кроссовками к шоссейке, как показался автобус. «Судьба!» — решила, выбросив в кювет китайское барахло и устроившись подальше от всех на заднем сиденьи. И электрички не пришлось долго ждать. «И впрямь судьба!» Села у окна и бездумно глядела на мелькающие за ним мокрые вихляющиеся кусты и деревья, и было непонятно: то ли дождевые капли текут по стеклу, мешая смотреть, то ли слёзы из неподвижных широко открытых глаз.</p>
  </section>
 </body>
</FictionBook>
