Две пары глаз следили за Ричардом Гаррисоном и Вики Малер, покинувшими свою временную резиденцию и затерявшимися в лабиринте крутых узких улочек, ведущих вниз в центр деревни греческого острова; две пары глаз, ни разу не встречавшихся взглядом. Одна пара принадлежала вору, другая — убийце.

Последний, по имени Джо Блэк, сидел за столом на верхнем патио таверны, где он обычно видел Гаррисонов за завтраком. Таверна была расположена так, что любая экскурсия была вынуждена пройти мимо неё, а открытая площадка ресторана давала Блэку возможность издали, но беспрепятственно наблюдать за входом во внутренний двор, заметно возвышающийся над ярусами плоских белых крыш. Деревня, спускающаяся в долину и залив, казалось, была построена по такому же принципу, как зрительный зал или амфитеатр; за что доброжелательный Блэк дал древним архитекторам щедрую десятку. Это сделало его задачу наблюдателя гораздо проще.

Блэк носил кожаные бриджи и подтяжки, соломенную шляпу с широкими полями и рубашку с открытой шеей, кричащей расцветки, с красными и жёлтыми цветами. Он не был немцем — несмотря на его платье, его жирное лицо и сигары, но кокни: наёмником посредственного босса мафии, Карло Винсенти, которому когда-то принадлежала четверть акций одного из лондонских мало респектабельных, но весьма доходных казино.

Факт, что в настоящее время эта четверть акций принадлежит Ричарду Гаррисону, раздражал Винсенти больше чем пустяк. Отсюда и присутствие Джо Блэка здесь, в Линдосе, на острове Родос в Эгейскогом море.

Блэк не был одинок на Родосе: второй киллер, его брат Берт (по прозвищу «Взрыватель» в кругу его сомнительных друзей), ждал в самом городе Родос. На этот раз Берт был «активной» частью команды. То есть он был тем, кто непосредственно должен прикончить Гаррисона. Роль его брата Джо заключалась в том, чтобы просто сообщить ему, когда это нужно сделать.

Спустя минуту, или около того, после одиннадцати часов утра, объекты скрытого наблюдения Блэка вышли из переулка на узкую «главную» улицу, пересекли её и поднялись по деревянной лестнице на патио для завтрака. Он ждал, пока они садились рядом, ждал, когда они привлекут внимание официанта и начнут давать ему свои заказы, потом сложил загораживающую его газету и ушёл.

Он лишь один раз посмотрел на пару, когда уходил, его взгляд чуть задержался на чёрных, как ночь, линзах и оправе очков, которые носил Гаррисон. Этот Гаррисон, якобы, слепой. Блэк фыркнул, спускаясь по лестнице на улицу, и направился в сторону открытой деревенской площади к билетной кассе автобусов и такси.

— Ха! — Самый проклятущий слепой человек, которого он когда-либо видел! И его ум вернулся к первому разу из тех, что он когда-либо сталкивался с Гаррисоном…

Это было в клубе «Туз треф»,[1] где время от времени Блэк подрабатывал вышибалой (или «смотрителем этажа», как предпочитали говорить крупье и их телохранители). «Слепой» пришёл однажды вечером со своей женщиной, также слепой, в первый раз, когда они когда-либо посетили клуб. А также и в последний, если память Блэка не подводила. Как клиенты, во всяком случае. Он снова фыркнул:

— Ха! — Ну, и разве одного раза не было достаточно?

Это было, ох, шесть или семь месяцев назад, но Блэк всё помнил, как будто это было вчера…

…Помнил, как Гаррисон купил одну большую розовую фишку стоимостью пятьдесят фунтов стерлингов, и как он небрежно подошёл к центральному колесу рулетки, чтобы бросить фишку на зеро стола. И как со следующим поворотом шарик упал, как будто предопределенный, прямо в ту самую ячейку — как фактически он попал в эту ячейку два раза подряд. И как Гаррисон рискнул упустить свой первый невероятный выигрыш, поставив его снова!

Возгласы потрясения, удивления и восхищения, которые поднялись тогда, были вызовом, который вынудил босса, черноволосого Карло Винсенти лично поспешить к столу, лицо его потемнело под бровями уже мрачнее тучи.

— Мистер, э-э, Гаррисон? Надо сказать, ваши привычки похвальны. К несчастью клуба, похоже. — Он выдавил из себя улыбку. — Ну, сэр, вы выиграли большие деньги, фактически состояние, и…

— И я хочу поставить его на кон в последний раз, — перебил его неулыбчивый Гаррисон.

— На зеро? — у Винсенти отвисла челюсть.

Гаррисон нахмурился задумчиво, только наполовину серьёзно, почти с насмешкой.

— Конечно, на зеро, почему бы и нет?

— Но, сэр, вы уже выиграли более шестидесяти тысяч фунтов, а…

— А точнее шестьдесят четыре тысячи восемьсот, — снова перебил его Гаррисон, — включая мою ставку, конечно. Но, пожалуйста, продолжайте.

Тогда Винсенти наклонился к нему, глядя в его тёмные, тяжёлые линзы, и излагая пониженным тоном, но вполне внятно:

— Сэр, тайком от вас, оператор этого колеса уже был вынужден просить заведение разрешить принять вашу вторую ставку. Обычно, вы понимаете, мы устанавливаем предел в тысячу фунтов на этом колесе. А, кроме того, зеро не может выпасть в третий раз.

Гаррисон стоял неподвижно, как скала, словно примороженный к полу чем-то из того, что сказал Винсенти. Его ответ, когда он, наконец, заговорил, был произнесён ровным, твёрдым и холодным тоном:

— Как вас прикажете понимать — это колесо с подставой?

Винсенти был поражен.

— Что? Я ничего подобного не говорил! Конечно, это колесо без подставы. Я не имел в виду, что…

— Тогда на нём зеро может выпасть в третий раз?

— Ну, конечно, сэр, за исключением того, что это крайне маловероятно, и…

— Маловероятно или нет, — перебил Гаррисон в третий раз, — я хотел бы сделать ставку.

Наполовину извиняющееся пожатие плечами.

— Мы не можем принять её. И, сэр, — на этот раз голос Винсенти был почти заговорщический, заискивающий, — вам не кажется, что вы немного легкомысленны с вашими деньгами?

— Не с моими, — теперь Гаррисон широко улыбнулся. — С вашими, может быть, но не с моими. Я начал лишь с пятидесяти фунтов.

Всё это Джо Блэк наблюдал, находясь совсем близко, рукой подать. К тому же Винсенти внезапно побагровел от последнего замечания Гаррисона. В этот момент Джо осознал, что маленький сицилиец, независимо от очевидного исхода этого противостояния, страшно отомстит слепому в той или иной форме. Одного Винсенти никогда не был способен стерпеть — когда над ним смеялись, а сейчас он стал объектом насмешек. Конечно, в его собственных глазах. Возможно, в глазах половины регулярных клиентов клуба, которые в настоящее время собрались около стола в различных позах, выражающих эмоции от трепета до восторга. На самом деле их воображение поразила в основном полоса удачи Гаррисона, а вовсе не конфуз Винсенти, но сицилиец посчитал их улыбки, их тихое хихикание, сдавленный смех и возбуждённое перешёптывание оскорбительными.

— Подождите! — отрезал он. — Мне нужно это обсудить.

И колесо оставалось неподвижным целых пять минут, пока он не вернулся.

— Хорошо! — Гаррисон остался невозмутимым, улыбающимся, — по крайней мере, губами, потому что, разумеется, его глаза были невидимы.

А теперь Винсенти, казалось, желал, чтобы каждый мог услышать его.

— Мистер Гаррисон? Я — совладелец этого клуба. Фактически мне принадлежит четверть всех его активов. Тем не менее, я лично едва могу покрыть убытки сегодняшнего вечера. Ваш выигрыш, то есть. Но… я игрок. — И он сделал паузу, чтобы осклабиться улыбкой акулы, его зубы белели и сверкали в настоящем оскале смерти. — Поскольку вы тоже игрок — безусловно, самый необычный игрок, у меня есть предложение, которое может вас заинтересовать.

— Продолжайте.

Винсенти пожал плечами и продолжил:

— Я был уполномочен принять на себя полную ответственность в этом вопросе. Ответственность за нынешний, э-э, ущерб, скажем так, и за моё, э-э, предложение.

— А именно?

Тогда Винсенти достал свою чековую книжку, выписал чек на 64 тысячи 800 фунтов стерлингов, аккуратно сложил и осторожно положил его на стол на зеро.

— Возьмите мой чек, будьте любезны или — мы вращаем колесо. Но на таком условии: поскольку клуб не может выплатить такие деньги, в случае вашего выигрыша вы принимаете мою долю собственности в качестве оплаты.

Любой нормальный, трезвый человек в здравом уме на месте Гаррисона должен был отступить и забрать свой выигрыш. Всё было против него, а именно: невероятно низкая вероятность выпадения зеро и тот факт, что он может лишиться куда более реальных денег. И в то же время Винсенти выигрывал неизмеримо больше. Ведь несмотря на то, что все шансы были на его стороне, он всё ещё демонстрировал, что он действительно игрок — что он сам был готов рискнуть всем на этом вращении колеса и что Гаррисон противостоял человеку, равному по воодушевлению, смелости и решимости. Но ещё более важным на сегодняшний день для Карло Винсенти было то, что смех уже не раздавался среди клиентов, столпившихся у стола, не было хихиканья и перешёптывания. Вместо этого все, как один, с напряжённым возбуждением, затаив дыхание, ждали результата. Попросту говоря, это было теперь противостояние Винсенти и Гаррисона. Это стало очень личным делом.

Затем…

Джо Блэк вспомнил очень странную вещь, которая даже сейчас, шесть месяцев спустя, заставило его вздрогнуть в трепете почти сверхъестественной силы. Гаррисон выглядел… изменившимся. Его фигура под вечерним костюмом, казалось, каким-то образом увеличилась, набрала вес, массивность. Он стал — квадратнее. Лицо его тоже стало квадратным, и его улыбка полностью исчезла.

Никто другой, похоже, этого не заметил — может, за исключением слепой женщины, которая отступила от него немного, нервно прижимая ладонь ко рту, — но Джо Блэк был абсолютно уверен в том, что он видел. Это было, как если бы Гаррисон лишь на несколько секунд превратился в другого человека. Человека с другим голосом. Жестоким, высокомерным, властным, каким-то германским голосом:

— Я принимаю вашу ставку, мой маленький сицилийский друг. Пусть вращается колесо. Но, поскольку от этого очень многое зависит — в ваших глазах, по крайней мере, — пожалуйста, будьте так любезны, вращайте его сами.

— Это весьма… необычно, — хрипло ответил Винсенти. — Так же, как и всё сегодня вечером, кажется. Очень хорошо. — И в полной тишине он прошёл сквозь толпу, которая расступилась, чтобы пропустить его, резко повернул колесо, запустив шарик против вращения — и стал ждать.

Пока колесо постепенно замедлялось, и шарик подпрыгивал и щёлкал, он стоял выпрямившись во главе стола, подобно скале, его лицо расплылось в застывшей, почти бессмысленной улыбке. А шарик прыгал, крутился, перекатывался, и колесо замедлялось. И море лиц следило за колесом, за исключением Гаррисона, который, слепой или нет, казалось, повернулся к Винсенти, — и Джо Блэка, который наблюдал только за Гаррисоном.

А колесо всё ещё крутилось, но шарик сейчас прочно засел в своём гнезде. Винсенти выпучил глаза. В уголках его безумно улыбающегося рта показалась пена. Согласованные охи, вздохи, короткие высказывания изумления раздались среди зевак — и все они отпрянули от шатающегося Винсенти, чтобы дать ему пространство, воздух.

И его наполовину вздох, наполовину хрип, когда пальцы его левой руки вцепились в край стола, когда он старался удержаться на ногах:

— Зеро!

— У вас есть мой адрес, — голос Гаррисона всё ещё был новым, холодным, германским. — Я буду ожидать доставки документов в ближайшем будущем. Спокойной вам ночи.

И он взял чек Винсенти, сунул его в карман и, без лишних слов повел жену через зал, к выходу из клуба, и в ночь.

О, да, Джо Блэк помнил ту ночь, жгучую ярость и бессильную ненависть, полыхавшие в лихорадочно-блестящих глазах Винсенти, когда он смотрел, как Гаррисон уходит; как он потом выключил верхний свет над столом, и дал крупье и его помощнику выходной на всю ночь — в действительности выходной на всю жизнь, сказав им, чтобы никогда не возвращались; и как он удалился на ватных ногах в служебные помещения клуба. Там он выпил большое количество алкоголя, и позднее, будучи совершенно пьян, после того, как клуб уже попрощался с его последним клиентом, он сногсшибательно вернулся — вернулся с пожарным топором, и с большим смаком изрубил стол, колесо и всё прочее на очень мелкие кусочки.

Эту ночь Блэку нелегко было забыть… это была ночь, когда Винсенти заключил с ним контракт на жизнь Гаррисона…

Вторая пара глаз, наблюдающая за Ричардом Гаррисоном и Вики Малер, принадлежала джентльмену из Генуи по имени Пауло Палацци. То есть, джентльмену на взгляд незнакомцев. В отличие от Джо Блэка, у Палацци не было предварительного знания о Гаррисоне, кроме того, что он был очень богатым человеком. Любой со своим собственным чартерным самолётом, стоящим без дела в ангаре в аэропорту Родоса был, по определению, очень богатым.

Палацци это казалось бесспорным; тем не менее, он сделал несколько осторожных, местных расспросов для подтверждения своей точки зрения; и выяснил, что Гаррисон и его леди заплатили за номер, достаточно большой, чтобы вместить в три-четыре раза больше людей, и теперь наслаждались роскошью. Уединённость стоит денег. Больших денег…

Пауло Палацци был невысокий, стройный, безупречный в белом, лёгком итальянском костюме и лакированных туфлях, и с непокрытой головой, чтобы похвастаться копной вьющихся черных волос. Со светлой кожей, ясными глазами и хорошим цветом лица, он мог быть какого угодно возраста — от двадцати пяти до сорока лет. Весёлый, довольно состоятельный итальянский турист — для любого, кто не станет к нему приглядываться с самым пристальным вниманием. И действительно, он был довольно состоятелен, добывая деньги различными незаконными способами, в том числе в своих очень успешных летних поездках. Это была одна из таких: неделя на Родосе, которая, если повезет, многократно окупится.

Он наблюдал за приходами и уходами Гаррисона три дня, достаточно долго, чтобы вполне ознакомиться с характером и привычками человека. Только одно продолжало беспокоить его: слепота Гаррисона.

Или Гаррисон попросту не был слепым, несмотря на массивные тёмные очки, что он постоянно носил. Или, если он был слеп, то его оставшихся четыре чувства были несоизмеримо развитыми — или, что более вероятно, он был богаче, чем даже Палацци рассчитывал. Ведь кто, кроме крайне богатого человека, может позволить себе такие специальные миниатюрные приспособления, которые настолько облегчают столь серьёзную немощь?

Не то, чтобы слепота Гаррисона — реальная или вымышленная — создала Палацци какие-то моральные проблемы, наоборот. Это было сущим благом, или, может быть, планы Палацци пришлось бы изменить. Нет, это было просто потому, что Гаррисон, казалось, видел очень хорошо… для слепого человека. Ну, весьма вероятно, у него были свои собственные причины для введения всех в заблуждение, если это действительно было так. И для Палацци… это должно оставаться просто странностью, одной из особенностей будущей жертвы.

Палацци сидел на расстеленном платке, небрежно скрестив стройные ноги, спиной к зубцу древней крепостной стены, высоко над Линдосом, на отвесной стене Акрополя. Он поднёс к глазам мощный бинокль худыми, тщательно ухоженными руками, его взгляд остановился на лозе, под которой он разглядел светло-голубую футболку Гаррисона и контрастирующие с ней зелёные юбку и топ Вики.

Он улыбнулся сам себе, от нечего делать размышляя о собственной ловкости.

Его modus operandi[2] был сама простота, отточенная за последние три сезона. Три сезона, да, потому что он обнаружил Линдос три года назад. Линдос и его могучие скалы.

Со старой стены, благодаря любезности крестоносцев-госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского, он мог видеть практически всё село. Ни один дом или здание, хижина или таверна не были скрыты от его пристального внимания. Сидя здесь, греясь в яркий солнечный день и вдыхая сладкий, чистый воздух Эгейского моря, он может изучать предполагаемые жертвы, имея возможность изменить решение по своему желанию, тщательно выбирая подходящий момент для удара. И иногда, только иногда, этого было достаточно, чтобы поддерживать его роскошную жизнь… ну, по крайней мере, некоторое время.

И вот как это работало:

Завтра вечером, например, Гаррисон и его леди, вероятно, выйдут прогуляться. Они будут есть, пить, разговаривать в той или иной таверне Линдоса до поздней ночи. Их движения будут вялыми, неспешными. Они были в отпуске, не в настроении спешить. Позже они могут пойти на дискотеку, сжечь немного избыточной энергии. Но чем бы они ни занялись, это не меняет ситуации. Палацци, заметившему, как они вышли из своих апартаментов, будет достаточно времени, чтобы войти, отыскать спрятанные ценности (они все это делали, прятали свои драгоценности и наличные), забрать то, что он хотел, и убраться.

И, конечно, Гаррисон не будет его единственной жертвой завтра вечером. Здесь ещё был толстый, богатый француз и его любовница, которые, как знал Палацци, заказали билеты на завтрашнее шоу в Родосе, и, наконец, был швейцарский плейбой и его подруга, которые всегда танцевали и пили всю ночь напролет.

И все они покидают гостиничные номера примерно в то же время, их передвижения отчётливо видны вору благодаря увеличительным линзам бинокля. А стоимость пребывания здесь, когда толпы туристов были, наконец, выпровожены, и Акрополь запер дверь? О-о, несколько сотен драхм, достаточно, чтобы обеспечить сварливого старика-вахтёра узо[3] на ночь или две.

А рано на следующее утро — когда солнце едва взойдёт, и местная полиция всё ещё будет протирать заспанные глаза, пытаясь понять, что случилось — Пауло Палацци уже не будет! Одинокий пассажир в такси направится в город Родос, где он собирается изменить свой костюм, свой стиль, распродать некоторые изысканные вещи за наличные и вновь принять настоящее имя.

Под которым, четыре или пять дней спустя, он улетит обратно в Геную, и дела пойдут, как обычно. И если те ювелирные изделия, что он видел у миссис Гаррисон, сами по себе уже чего-то стоят… пройдёт довольно много времени, прежде чем ему понадобится снова заняться любой «серьёзной» работой.

Возможно, поэтому он был таким весёлым, пожелав доброго солнечного утра паре хорошеньких британской девушек с бирмингемским акцентом, которые перегнулись через стену рядом с ним, и охами и ахами выражали своё благоговение перед видом, раскинувшимся внизу. Да, это было очень красивое зрелище, и очень доброе утро. Надо надеяться, завтра будет так же хорошо, и особенно завтра вечером.

Убрав бинокль в футляр, захлопнув крышку и поднимаясь, Палацци снова улыбнулся девушкам. У одной из них были наиболее изящно торчащие груди. Он облизнул губы. Жаль, что это была чисто деловая поездка, но — что ж, бизнес есть бизнес…

Пять минут спустя после ухода Джо Блэка из верхнего патио, где его намеченная жертва теперь завтракала, Гаррисон замер с яичницей на поднятой вилке, на полпути ко рту. Внезапно перед его мысленным взором, появившись из ниоткуда, возникло… нечто. Сцена, но не из настоящей памяти, а что-то совсем другое. Только что именно… он не мог сказать, за исключением того, что на мгновение все его чувства, казалось, наэлектризовались и покалывали, словно предупреждая. Видение было тусклым и туманным, и показывало статуэтку в виде мужчины, вращающего рукой маленькое колесо рулетки, которое он держал между скрещенных ног. Это длилось не дольше, чем доли секунды. Потом видение окончательно исчезло.

— Ричард? — донёсся до него голос Вики. — Что-то не так с твоей яичницей?

Он очнулся, расслабил слишком напрягшиеся плечи, и опустил вилку.

— Эй, — улыбнулся он, — всё замечательно. Я наелся, вот и всё.

— Только что ты выглядел так странно, — обеспокоенно сказала она.

— Правда? О, я, похоже, задумался.

Она вопросительно подняла голову.

— Это было приятно?

— А? — он всё ещё был рассеянным.

— О чём ты думал?

— Думал?

Он пожал плечами, покачал головой, и сказал первое, что пришло ему в голову, — то, что, мягко говоря, удивило даже его:

— Ты обратила внимание на мужчину, который вышел несколько минут назад? В кожаных бриджах и цветастой рубашке?

— Да, немец, как я. Или, скорее, более типичный, — или, по крайней мере, как вы, англичане, считаете, каким должен быть типичный немец, — она улыбнулась. — Немного вульгарный, на самом деле. Ты думал о нём?

— Слишком вульгарный, — ответил Гаррисон, — и вовсе не немец. И да, я полагаю, что я, должно быть, думал о нём.

— Не немец? Но он выглядел так… — Она перестала улыбаться. — Ты подслушивал? Читал его мысли? Но зачем, Ричард?

— На самом деле, я не читал, — честно ответил он. — Чёрт, я почти не обратил внимания на этого типа. Но — ох, может быть, я видел его где-то раньше. Он не немец, однако, любой будет в этом уверен.

— А разве это имеет значение? Его национальность, я имею в виду?

Он сморщил нос, изображая, что обдумывает её вопрос, усмехнулся и сказал:

— Не думаю.

Вики расслабилась, потянулась через стол и, взяв его за руку, громко рассмеялась.

— Ох, Ричард, ты действительно странный человек!

И потому, что это было спонтанным, она не смогла заметить многозначительность своих слов.

Гаррисон продолжал улыбаться, а сам думал:

«О, да, я на самом деле странный. Но есть и более странные вещи на небе и на земле, моя милая Вики. Гораздо более странные.»

И он знал, что одна из этих вещей, этих ужас-каких-странных вещей, только что началась. Или, может быть, это началось давно, и только сейчас созрело, как гнойный чирей.

Всё в Психосфере Гаррисона клубилось и кружились, пульсируя бесконечно, по-видимому, упорядоченно и безмятежно. Но иногда её достигали волны далёких, отдалённых нарушений за пределами его понимания. Такие волны были там даже и теперь, они не причиняли ему вреда, но они беспокоили его. Он чувствовал себя, как рыба в Великом Море Психосферы, и, как рыба, он почувствовал присутствие могучего хищника. Там, где-то в бездонной глубине — акула!

Это была интересная мысль:

Акула в Психосфере, а Гаррисон не столько рыба, сколько рыбак с острогой. Пока он охотился на более мелких обитателей глубин, крупный хищник кружил где-то рядом. Но он не боялся, или, по крайней мере, не совсем боялся, ибо он был с подводным ружьём. Вот только… если столкновение не за горами, может быть, его ружьё недостаточно мощное? Его некогда прочная резиновая тяга износилась, ослабела от постоянного натяжения.

Хуже того, он даже увидел врага, который явился к нему — или он молча плыл за ним вдоль побережья, разинув пасть?

Внезапно напуганный погружением в свои фантазии, Гаррисон начал их обдумывать. Ужас пришпорил его, повысив уровень экстрасенсорного восприятия, несмотря на то, что это подняло уровень адреналина. В своих поисках он заглянул глубоко в Психосферу. Где-то, где-то…

…Там!

Пятнистый, мраморный образ, бесшумный, как тень, поглощённый преследованием какой-то другой добычи, не проявляющий никакого интереса к Гаррисону. До тех пор, пока…

Образ акулы вдруг развернулся в направлении Гаррисона, двинулся на него в слепой, недвусмысленной ярости, тускло-серой оскалившейся торпедой сквозь нематериальное вещество Психосферы.

Она была близко, угрожающе близко… она чувствовала его!

— Ричард? — голос Вики донёсся до него, заставив его вздрогнуть, как от пощёчины — что, в свою очередь, заставило её подскочить.

— Снова где-то блуждал? — нервно спросила она.

Гаррисон чувствовал, что кровь отхлынула от его лица, но он заставил себя улыбнуться, встал и потянулся через стол, чтобы притянуть её к себе. Он надеялся, что она не чувствовала дрожи в его руках.

— Хорошая мысль, — сказал он. — Блуждать, я имею в виду. Давай пойдём на пляж…

Но даже когда они отправились в путь, она могла сказать, что он ещё не совсем с ней…

Более чем в пятнадцати сотнях миль к северо-западу от Родоса был яркий, солнечный полдень. В Лондоне царила суета — но в умном замке Харона Губвы всё было прохладным, затенённым и спокойным, как сонный зверь. Замок не спал — он никогда не спал, — но Губва был один всё утро в своих покоях и не велел не беспокоить; что для Замка означало максимально возможное приближение к состоянию покоя и дремоты.

Персонал Замка, «солдаты» Губвы, занимался своими обычными делами почти автоматически, словно кровяные тельца в жилах Замка; машины, компьютеры и вспомогательные системы, органы, благодаря которым Замок жил, пульсировали и накачивали, шуршали, тикали и жужжали, но сам Харон Губва — скорее, сознание Губвы, подсознание, душа усадьбы, — частично переместился.

Физически он был там, ибо он также был пульсом Замка, без которого он не сможет функционировать и не будет иметь никакой цели, но мысленно…

Это был один из тех дней, когда Губва практиковал своё искусство, когда он тренировал свой разум, как более консервативный человек может тренировать своё тело, за исключением того, что последний был склонен к физическому развитию, телесному совершенствованию себя самого, а упражнения Губвы были направлены на умственную деградацию и последующее уничтожение других. И они были действительно «упражнениями»: учебными задачами, которые он себе поставил, чтобы дойти до самого порога своей цели — но не пересекать его. Ещё нет. Пока не настало время, когда результатом может быть только полная победа.

И в этом смысле Губва был генерал, чьё оружие было телепатическими и гипнотическими способностями его ума. Замок и его персонал: они были всего лишь его доспехи. Внешний мир, мир простых людей: это была его цель. Со временем.

Но сейчас Губва был утомлён. Его упражнения продолжались в течение почти трёх часов, и он начал чувствовать умственное переутомление, которое постоянно сопровождало такое напряжение разума.

Он сидел в массивном мягком кресле перед огромной стеклянной трубой, которая тянулась вертикально от пола до потолка. Внутри трубы в электромагнитном поле висел большой глобус мира, с материками и океанами, запечатлёнными в реалистичных цветных барельефах. Глаза Губвы были закрыты; он сидел совершенно спокойно, — физически. Действительно, он вполне мог показаться спящим, но он не спал.

На его коленях лежал переносной терминал, на его крошечном экране светилось это слово и координаты:

МОТЫЛЁК: 64°7′; -3°95′

«Мотылёк» было кодовым названием одной из британских подводных лодок типа «Резолюшн»,[4] а координаты говорили о её местоположении: на полпути между Исландией и Норвегией, примерно посередине воображаемой линии, проведённой точно на север между Шетландскими островами и Полярным кругом. На глобусе Губвы оно было обозначено как равномерно светящаяся точка в западной части Норвежского моря, голубоватое свечение, которое служило исключительно в качестве ориентира, точки фокусировки для его интенсивной телепатической передачи.

Координаты были выхвачены из ничего не подозревающего ума дежурного офицера по участку в Росайте,[5] примерно подтверждены таким же недалёким умом в Адмиралтействе, и окончательно определены самим капитаном Мотылька, когда он вернулся к своим обязанностям на глубине 400 футов под покрытой рябью и солнечными бликами поверхностью. Чтобы тут же оказаться в уме Губвы, оседлавшего, образно выражаясь, разум командира Мотылька.

Хозяин Замка был очень доволен тем, как прошла утренняя гимнастика — пока. Но это был его последний «визит» этого занятия, и он был самым важным; он мог определить его настроение на несколько дней вперёд, — а в один прекрасный день может определить судьбы мира.

А в остальном, утренняя работа уже была завершена:

Со Стратегическим Авиационным Командованием было труднее. Американцы — особенно в военных учреждениях — обладали стойким рассудком, который трудно взломать, они были психически упрямыми. Пилоты USAD[6] не были исключением. Силы Сдерживания Воздушного Базирования США часто описываются как бесконечный флирт с катастрофами, но это также и символ национальной безопасности — сознательность, доведённая до энной степени. В любой момент дня или ночи некоторые из этих самолетов были в небе, разумы их пилотов было нелегко найти, и в них оказалось необыкновенно трудно проникнуть.

Как бы то ни было, Губва знал большинство из них в настоящее время; и, однако, никто из них не знал его. Его знания были результатом более чем трёх лет скрытого наблюдения, постепенного проникновения в их умы. Это был длительный процесс, который он должен вечно обновлять и изменять в соответствии с обстоятельствами.

Маршруты воздушного патрулирования день ото дня менялись (с намерением, конечно, чтобы посрамить Русских, но, почти всегда это вводило в замешательство и Губву), и смена пилотов была довольно частой. Из-за свойств задачи, однако, замена или подмена пилотов не происходила целиком; там всегда было полдюжины легко узнаваемых, восприимчивых умов, открытых для него, большинство из которых он научился контролировать в той или иной степени. Контроль и был истинной целью этих упражнений. Для управления умами, такими, как эти, чтобы контролировать судьбы мира. В буквальном смысле.

Сегодня утром Губва вполне мог бы начать Третью Мировую войну, и в один прекрасный день он это и намеревался сделать. Например: он, может заставить один или несколько сверхзвуковых, с ядерным оружием, американских бомбардировщиков войти в воздушное пространство России, игнорируя все команды повернуть обратно.

Одновременно он мог бы разбомбить или «уничтожить, используя ядерное оружие», как выражались на современном жаргоне, Детройт, Бостон и Оттаву. И если бы ему при этом удалось поддерживать радиомолчание, не было бы никакой возможности убедить Пентагон и американские власти, что такая атака была проведена их собственными самолетами!

Даже если бы они признали неприемлемое, мировой порядок в результате будет стремительно разрушаться, каждая страна с крупным военным потенциалом перейдёт или объявит о переходе к ситуации «красной» боевой готовности. На этом этапе… немного давления на некие поддавшиеся панике умы людей, контролирующих пусковые кнопки управляемых ракет в стартовых шахтах в Вытегре, СССР, и —

— И потом настанет черёд китайцев, Губва там тоже потренировался — на выбранном месте в разбросанной цепочке бункеров вдоль границы Северной пустыни Синьцзян.

У китайцев по-прежнему не было западных или российских технологий наведения на цель, но то, чего им не хватало в точности, они с лихвой восполняли мощностью.

И их бомбы были невероятно «грязными». Цепная реакция от нажатой там в истерике кнопки вполне может создать полосу ядерного уничтожения и опустошения в тысячу миль шириной, идущую от Аральского моря до Сибири!

Всё это очень радовало, и Харон Губва вполне мог поздравить себя с успешными до сих пор утренними упражнениями. Он затронул эти различные пороги, не нарушая их, тем самым подготавливая основу для будущего.

Но сейчас, в разуме командира «Мотылька», он хотел провести один последний тест перед завершением сегодняшней тренировки. И это было испытание, которое потребует настоящей деликатности — или жестокости, в зависимости от точки зрения.

Губва давно изучил все привычки и особенности членов команды атомной подводной лодки, и он был хорошо осведомлён о том, что капитан Гэри Фостер имеет обыкновение спать урывками. Командир субмарины был одним из тех людей, которые лучше всего работают в стрессовой ситуации, и чем она более экстремальная, тем лучше; чей ум и тело действуют на своём максимальном уровне эффективности при нагрузке, какую другие сочтут непосильной.

И когда требовалось, под таким стрессом он мог работать без перерыва в течение долгих часов, даже дней. Его секрет (или так он сам считал) заключался в столь же впечатляющей способности засыпать, хотя бы ненадолго, в два счёта.

Это ему удавалось в любой суматохе в любое время суток, три или четыре раза за двадцать четыре часа, всегда, к удивлению, а иногда и к ужасу своих непосредственных подчиненных и членов экипажа, ибо в то время как сами они обычно спали в течение шести или семи часов в перерыве между обязанностями, их командир редко спускался в каюту более чем на два часа и часто обходился сном всего по пятнадцать минут! В середине вахты — или за приятным чтением «Плэйбоя», или посреди игры в покер — когда по всем расчётам капитан Фостер должен был крепко спать, он молча, неожиданно входил через люк или дверь в переборке, со своей сардонической, без чувства юмора улыбкой, холодной, как ветер с полюса.

Поэтому экипаж «Мотылька» знал, что не было ни часа, ни даже момента, когда они могли бы гарантировать, что их капитан был «свободен от дежурства». Это сделало их, как он имел привычку напоминать им, «кораблём без течи».[7] Это было хорошо для дисциплины.

И это же сделало задачу, стоящую перед Хароном Губвой, намного проще.

В разум спящего было гораздо легче проникнуть, во сне психологическая защита человека слабеет, и зачастую простое предложение может приобрести силу команды. Используя свой обычный метод постепенных намёков во время множества коротких визитов, Губва обнаружил, что он может незаметно войти в некоторые умы так же легко, как в незапертую комнату, вселиться в них и использовать по своему усмотрению.

А от спящего разума — где успела глубоко засесть пост-гипнотическая команда, оставленная для укоренения и прорастания — обычно только один шаг до бодрствующего ума, когда ничего не подозревающий о Губве человек станет в буквальном смысле зомби, действующим по его приказу. Так было с несколькими пилотами USAD, и таким же образом он хотел поступить с командиром «Мотылька».

Этот вид гипноза применяется редко, хотя на самом деле может заставить человека делать то, что его природа не позволит ему сделать в нормальном состоянии. И это была цель сегодняшнего теста: проверить, можно ли так манипулировать разумом Гэри Фостера, что он будет выполнять приказы вопреки основным принципам собственного характера, своим идеалам и обучению. Короче: чтобы проверить, можно ли заставить его нажать на кнопку! Подойти действительно к пересечению этой черты, но, конечно, остановиться на самом краю.

Губва обнаружил, что капитан Фостер лёг вздремнуть, по своему обыкновению около полудня, и пробрался в его незащищённое спящее сознание. Там не было сновидений, как таковых, просто осознание окружающего его разум и тело большого серого металлического корпуса, рассекающего океанскую бездну, такого же мощного, как атомный двигатель, который приводил его в движение, и почти живого, с его компьютеризированным «умом» и датчиками. Не навязывая ему сновидений, Губва просто вставил свой фантом в его сон.

«ЗА БОРТОМ ХОЛОДНО, УЖАСНО ХОЛОДНО. МЫ В ТРЁХ СОТНЯХ МИЛЬ ОТ ПОЛЯРНОГО КРУГА, НА КРАЮ БАРЕНЦЕВА МОРЯ, ЛЕЖИМ НЕПОДВИЖНО НА ДНЕ, НА ГЛУБИНЕ ТРИДЦАТИ МОРСКИХ САЖЕНЕЙ.

ДО МОСКВЫ — 1300 МИЛЬ. ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА. СТЕПЕНЬ БОЕВОЙ ГОТОВНОСТИ „КРАСНАЯ“. КРАСНАЯ БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ ВО ВСЁМ МИРЕ. ЭТО ТО, К ЧЕМУ ТЕБЯ ГОТОВИЛИ, ГЭРИ. ВОТ К ЭТОМУ…

ТЕПЕРЬ ТЕБЕ ОСТАЁТСЯ ТОЛЬКО ЖДАТЬ. ТЫ НАХОДИШЬСЯ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПОСТУ. ТВОЙ РАДИСТ ТОЛЬКО ЧТО ПОЛУЧИЛ ДАННЫЕ ЧЕРЕЗ ДЕКОДЕР. ЕГО ЛИЦО БЛЕДНОЕ, ОСУНУВШЕЕСЯ…»

Фостер в своей маленькой каюте застонал и заворочался на койке. Капельки пота вдруг выступили у него на лбу. Он пробормотал несколько бессвязных вопросов, но в его сне его слова были ясными, чёткими, резкими от напряжения.

— Что там, Картер?

— Российские бомбардировщики находятся на границе нашего воздушного пространства. Другие приближаются со стороны Канады. Американские бомбардировщики уже внутри Красного воздушного пространства. И… и…

— Что, Картер? — резко спросил Фостер. — Ну же, Спарки,[8] что ещё?

Картер с усилием кивнул.

— Мы должны начать НУКАС семь.

НУКАС семь: первая фаза запуска ракет «Поларис»! После чего будут НУКАС восемь и девять и, наконец, десять. И десять означало бы собственно пуск!

Фостер чуть не сказал: «Нет, я в это не верю», — но сдержался. Вместо этого он приказал:

— Все по местам. Немедленно начать операцию НУКАС семь. Следующие этапы НУКАС… неизбежны. Помощник?

Его старший помощник, Майк Арнотт, коротко кивнул, с мрачным видом. Для режима НУКАС необходимы они оба: в руках одного человека это было бы слишком опасно. Немыслимо опасно.

Картер крикнул:

— Баллистические ракеты на прямой линии между Москвой и Вашингтоном…

Код ключа пришёл вместе с приказом НУКАС семь; Картер уже набрал свой код на компьютере центрального поста «Мотылька». Пары красных лампочек загорелись на приборных панелях в вогнутых стенах; панели скользнули в сторону. Фостер протянул руку и вынул связку безобидных на вид ключей из одного тайника, так же, Как Арнотт из другого.

На другом конце центрального поста, встроенная в переборку, находилась будка, лишь немного больше телефонной кабинки; её окна были темными, тонированными; на герметичной двери имелась надпись: ячейка НУКАС.

Фостер и Арнотт подошли к будке, вставили одинаковые ключи в замки по разные стороны двери, повернули их. Герметичные створки открылись, внутренние огни вспыхнули. Фостер отодвинул дверь в сторону, они вошли, втиснулись в крошечные мягкие кресла, и посмотрели друг на друга через стол, в центре которого был экран. Фостер протянул руку и захлопнул дверь. Снаружи, в своём отсеке центрального поста, Спарки подключился к их аудио-системе, и дал им прямой доступ ко всем поступающим сигналам.

«ХОРОШО!» — сказал Губва, зачарованный развитием сна, который спровоцировал.

Фостер посмотрел на Арнотта и рявкнул:

— Хорошо? Что, чёрт возьми, в этом хорошего?

Тот тупо уставился на него. Оба надели наушники.

«НУКАС восемь», — сказал Губва.

— Господи Боже! — прошипел Фостер сквозь стиснутые зубы. — Всё трещит по швам!

Почти автоматически, он и Арнотт нажали двойные кнопки, вводящие закодированные координаты в компьютер для их обработки, наблюдая, как мерцающий, покрытый сетчатым узором встроенный в стол между ними экран оживает, по нему бегут линии красного и синего света, светящиеся цифры, обозначающие время и постоянно меняющиеся результаты вычислений.

Губва был теперь голосом поступающих сигналов. Он написал сценарий хаоса, безумия:

«СЕМЬ СОВЕТСКИХ БОМБАРДИРОВЩИКОВ ПЕРЕХВАЧЕНЫ СИСТЕМОЙ ПРОТИВОРАКЕТНОЙ ОБОРОНЫ И СБИТЫ НАД МАНИТОБОЙ. СПУТНИКИ СООБЩАЮТ О ВОЗРОСШЕЙ АКТИВНОСТИ СТАРТОВЫХ РАКЕТНЫХ ШАХТ В РОССИИ И КОМПЛЕКСОВ УПРАВЛЯЕМЫХ РАКЕТ СРЕДНЕЙ ДАЛЬНОСТИ В ВОСТОЧНОЙ ГЕРМАНИИ.

ФРАНЦУЗСКИЕ СТАРТОВЫЕ ШАХТЫ ВЫВЕДЕНЫ ИЗ СТРОЯ В РЕЗУЛЬТАТЕ ДИВЕРСИИ. ПАРИЖ УНИЧТОЖЕН ЯДЕРНОЙ БОМБОЙ! МЕЖКОНТИНЕНТАЛЬНЫЕ БАЛЛИСТИЧЕСКИЕ РАКЕТЫ ЗАПУЩЕНЫ В СССР! И В США! КРЫЛАТЫЕ РАКЕТЫ ЗАПУЩЕНЫ ПО СССР ИЗ ЕВРОПЫ!!! ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЧАСТЬ ЛОНДОНА УНИЧТОЖЕНА ЯДЕРНОЙ БОМБОЙ!»

— Господи! Иисусе! Боже мой! — снова и снова шептал Фостер.

«НУКАС девять», — сказал Губва.

— Нет! — задохнулся Фостер. — Это всё ошибка! Это должно быть ошибкой! Мы должны были узнать первыми, а не последними. Они там взорвали весь мир — бомбардировщики, межконтинентальные баллистические ракеты, крылатые ракеты — а мы только на НУКАС девять?

Пот капал у него с подбородка, проступал через рубашку на его спине.

В реальности спящий Фостер выбрался из койки и вышел, шатаясь, из своей крошечной каюты.

«НУКАС десять», — сказал Губва.

— Теперь ваша очередь, капитан, — сказал Арнотт, введя последний код в компьютер. Крохотная панель открылись в поверхности стола рядом с правой рукой Фостера. В нише мигала большая красная пусковая кнопка, загоралась-гасла, загоралась-гасла…

— Капитан? — окликнул Арнотт.

«НУКАС десять», — резко сказал Губва.

На мгновение правая рука Фостера зависла над кнопкой, затем он потянулся через стол и схватил Арнота за горло.

— Сон! — пробормотал он. — Сон — кошмар — это — всё — неправда!

«НУКАС десять!» — Губва надавил на разум Фостера.

Но Арнотт уже растворялся, просачиваясь у Фостера между пальцев, очертания его лица и фигуры таяли. И лампочки, и аппаратура ячейки NUCAC расплывались, растекаясь, как плавящийся воск. Фостер просыпался!

Несмотря на все усилия Губвы, чтобы удержать его, человек вырывался. Его положение было слишком кошмарным, абсолютным ночным кошмаром, и он должен…

— Проснуться! — выдохнул Фостер.

«НЕТ!»

— Должен!

Провал! Губва был в ярости. В его сценарий вкралась ошибка. Он недостаточно тщательно его разработал.

Фостер почти проснулся. Его разум был взволнован, взбаламучен, полон ужаса, смятения, и ещё решительности. Мрачной решительности… проснуться! Бесполезен в этом состоянии. Бесполезен для Харона Губвы.

Упражнение закончилось. Владелец замка покинул разум Фостера.

И в тот же самый момент, в Линдосе, на Родосе, Ричард Аллан Гаррисон грезил о большой пятнистый умной акуле…

— Капитан! Капитан Фостер! Гэри! — кричал кто-то. Голос был Арнотта, но глухой, сдавленный. Фостер почувствовал, что его хватка ослабела, и отпрянул назад. Тонкие нити, которые всё ещё связывали его с миром снов, лопнули. Последние остатки гипнотического сценария Губвы испарились, когда Фостер почувствовал боль, отшатнувшись назад и врезавшись в переборку… но там уже были чьи-то руки, чтобы его схватить и удержать.

Он покачал головой, огляделся вокруг глазами, которые отказывались фокусироваться, не обращая внимания на двух членов экипажа, которые стояли, разинув рот и уставившись на него.

— Что за чёрт?

Потом он посмотрел вниз, на себя, и заметил, что стоял, весь дрожа, в шоке, одетый в свободную, мокрую от пота пижаму! Теперь он вспомнил: он собирался поспать часок, может, немного дольше.

На другой стороне центрального поста Майк Арнотт взгромоздился на стол, массируя горло. Фостер двинулся, шатаясь, к своему старпому.

— Майк, что тут было?

— Сами объясните мне, сэр, — ответил тот хрипло. — Вы приплыли сюда, как призрак, только что, минуту назад. Вы нечленораздельно что-то бормотали — не спрашивайте меня, что именно. Я уловил только одно слово, НУКАС, — когда вы схватили меня за горло!

Фостер ещё не пришёл в себя.

— Я схватил тебя? Ты был на вахте?

— Конечно.

— И ничего… необычного? Никаких входящих сигналов?

Фостер теперь широко распахнул глаза, и смотрел пристально.

— Только… ну, вот это! — ответил Арнотт. — Остальное — обычная рутина.

Он схватил друга дрожащими руками, и поддерживал его.

— Гэри, что это было?

— Где мы сейчас? — Дыхание капитана замедлилось, успокоилось. Он посмотрел на навигационные карты и облегчённо вздохнул. — Час после смены курса. Слава Богу!

— А где, вы думали, мы находимся? — Арнотт был настроен скептически. — Вы спали, и вам что-то снилось?

Фостер кивнул.

— Это единственное объяснение. И, видимо, я ходил во сне. — Он почти упал в кресло, от запоздалой реакции. — Это было нечто, сам чёртов НУКАС десять!

Брови Арнотта поднялись. Он кивнул в сторону экипажа.

— Вы оба выйдите на минуту.

Они вышли.

— Сэр, ну и занятный же сон у вас был. — Он пожал плечами. — Вполне понятно, учитывая нашу работу, но… может быть, вы просто перетрудились?

Фостер посмотрел на него, прищурившись.

— Я полагаю, это может всё объяснить. Не беспокойся, я пройду обследование. Но… Я бы не хотел, чтобы об этом начали болтать. Поговори с теми двумя, ладно? — Он кивнул в сторону люка.

— Разумеется.

— Хорошо. А я пока лучше оденусь.

Фостер повернулся, радуясь, что его каюта была рядом. А что касается обследования: он поговорит с корабельным врачом. И он посетит другого врача, позже — как только «Мотылёк» вернётся в Росайт…

После срыва планов, покинув разум Фостера, Губва должен был мгновенно влететь обратно на своё место в сознании в Замке, но что-то вмешалось.

Ещё один разум вошёл в Психосферу, был совсем рядом, почти на встречном курсе. Не было никакого контакта, но было понимание — из-за которого Губва отпрянул, не менее резко, чем тот другой. Две настороженные силы, стоящие друг против друга, попятились, и, наконец, разбежались во взаимной панике…

И Губва резко открыл глаза в Замке, одновременно вскакивая на ноги. Если раньше он был в ярости, теперь он был разъярён вдвойне — и немало обеспокоен. И что же это такое было? Кто?

Конечно, в Психосфере были и другие умы: Психосфера была сутью всех сущностей, духовным интеллектом. Но подавляющее большинство умов знали о Психосфере не больше, чем птице известно о воздухе. Этот разум знал, или казался таким. И Губва почувствовал его… страх? Возможно. В этом случае близкая встреча, вероятно, была случайной.

Хозяин Замка знал, что у русских были свои телепаты, как и у американцев. У них был бесспорно редкий талант, у этих экстрасенсов, но они были дилетантами по сравнению с Губвой. Пятьдесят процентов того, что они узнали, было просто догадками, и ничему нельзя было полностью доверять.

Подводные лодки программы Поларис было почти невозможно обнаружить с помощью технологии, так что это мог быть ум русского, столкнувшийся с Губвой — даже американца, если на то пошло. И потому, что встреча была неожиданной, Губва запаниковал.

Он фыркнул. Очевидно, что США и СССР — одна из этих стран, по крайней мере — добились некоторых успехов в обучении и использовании талантливых экстрасенсов в качестве разведчиков, телепатических шпионов. Это было чем-то, что стоит выяснить.

Но, между тем, есть и другая проблема, а именно то, что Фостер вырвался из-под управления Губвы, отказался нажать на кнопку НУКАС.

О-о, в настоящей критической ситуации он будет реагировать на обучение, конечно, будет, — но даже тогда он должен быть абсолютно уверен в характере ситуации. Это было его обучение, должно быть; мир не может допустить такого рода ошибки. Учитывая, что малейшие лазейки или слепые пятна есть даже в самом идеальном сценарии, Фостер отверг бы его. Губва не мог победить!

Хозяин Замка живописно выругался. Это была проблема. Если он не мог контролировать разум одного Фостера, как он мог надеяться управлять и им, и его первым помощником одновременно? Знаменитая ответственность конструкторов Великобритании, создавших этот вид двойного контроля, отказоустойчивые системы в его аппаратной части!

Ну, посмотрим фактам в лицо. О «Мотыльке» не может быть и речи. О другой «Поларис»-несущей подводной лодке — тоже…

Если только.

Медленная отвратительная трансформация произошла с грубыми чертами лица губвы. Внезапно улыбнувшись, он снова выругался — проклиная себя за глупость. Лёгкий путь не всегда самый простой способ. Почему надо даже пытаться контролировать два разума одновременно — или четыре, или шесть — когда можно контролировать разум, который контролирует эти умы?

В конце концов, «Мотылёк» получал свои приказы по радио, разве нет? И оператор, который послал их, был только один человек, не так ли? Один ум! И если здесь возникла проблема, то Губва всегда мог захватить кого-то выше рангом! Он громко рассмеялся. Конечно, он мог…

Прямо в самом Адмиралтействе!

Вики Малер, с рыжими волосами и удивительными золотистыми глазами (глаза у неё когда-то были зелёные и слепые), с тонкими, как у эльфа, чертами лица и слегка заострёнными скулами, — Вики Малер, некогда умершая и замороженная в криогенном хранилище в Шлос Зониген в швейцарских Альпах и возвращённая к жизни по воле своего возлюбленного, Ричарда Аллана Гаррисона — теперь стояла рядом с кроватью, где Гаррисон метался в постели в мучительном кошмаре. Она не хотела будить его, несмотря на редкие судорожные подёргивания его рук и ног и солёные капельки, стекающие с его шеи и по ложбинке между лопатками, ибо она никогда не могла быть уверенной в его настроении сразу после пробуждения. Ни в эти дни, ни когда-либо.

Мысли Вики были её собственными, они были такие же личные, жизненно важные и оригинальные, как и у той девушки, какой она была в предыдущей жизни (или, как она думала сейчас об этом, «до того»), до заключительного, ужасного ускорения распространения раковой опухоли, которая иссушила её тело и привела к мучительной смерти. И потому, что она была умна, потому, что она знала, что Гаррисон был причиной её возрождения, её воскрешения, тот факт, что её разум сохранил свою индивидуальность, слегка удивлял её. Потому, что Гаррисон не только исцелил её тело и изгнал смертоносные раковые клетки, но и восстановил её сознание, он оживил её мозг неповреждённым, любознательным и уникальным, как и любой разум, а не как продукт или дополнительную структуру его собственного расширенного мультиразума.

Короче говоря, она была самостоятельной личностью. Нет, поправила она себя, она была личностью, зависящей от Гаррисона; поскольку он не развеял её сомнений насчёт её судьбы, если какое-нибудь несчастье случится с ним. В этом случае она, несомненно, должна вернуться в своё прежнее состояние, свою бренную оболочку, которая тотчас же непременно должна рассыпаться, как древние мумии, подвергшиеся воздействию воздуха и света. Ах, да, если Вики представить яркой и немигающей электрической лампочкой, с жизнью вместо нити накаливания, то тогда Гаррисон был выключателем. И если бы он был выключен…

Будучи девушкой-подростком, Вики читала Эдгара По, Лавкрафта и Уайльда. Она хорошо помнила о трагической гибели месье Вальдемара и доктора Муньоса: ее судьба вполне может быть такой же после смерти Гаррисона. Но самого Гаррисона она была больше склонна ассоциировать со страшной судьбой Дориана Грея. Не то, чтобы Гаррисон был человеком с великими пороками, нет. Но… с ним происходили вещи. Вещи…

Вики думала, что должна быть благодарна за все эти вещи, но всё же она предпочла бы помнить Гаррисона таким, каким он был «до того». Тогда он был, ну, просто Гаррисоном. Но это было до того, как произошли изменения, до её возрождения.

Странно, но, несмотря на то, что она была той же девушкой, какой была «до того», Вики, тем не менее, чувствовала себя… да, возрождённой. В конце концов, восемь лет прошло без её активного, физического присутствия в мире, когда она лежала — в спячке? — в своём криогенном склепе в Шлос Зониген, но для Гаррисона они были настоящими, наяву, годами. И странными. Кроме того, тело Вики вновь обрело всю жизнеспособность и силу, каким было в годы до заболевания раком, или, по крайней мере, прежде чем заболевание начало истощать её. Так что, в некотором смысле, она родилась заново в теле более молодом, чем то, о котором сохранила воспоминания.

Она содрогнулась при мысли о теле, которое помнила.

Оболочка. Терзаемая болью оболочка. Сбитая с толку плоть, которая была переполнена разрастающимися, сжигающими всё вокруг и наполняющими её жилы огнём клетками, поражёнными хищной, чудовищной мутацией. Тело, полное рака. Мертвенно-бледное от боли. Нет, от агонии!

Вики снова вздрогнула. Она не только помнила причину своей смерти (из-за чего она умерла), но и саму Смерть — или самого. Она действительно знала Его прикосновение, безжалостно сжимающиеся пальцы Мрачного Жнеца, и не просто Его прикосновение, но Его железную хватку. И в её случае, костлявые пальцы были в огне, — или в кислоте.

Смерть. Старик. Самый старый человек в мире, который не мог умереть сам, пока не погасит последнюю жизнь.

Поэтому он был бессмертным. Бессмертным и… безжалостным.

В безусловно худший из её полных мучительной боли дней Вики почувствовала, что кто-то наслаждается её агонией, иначе почему она должна это терпеть? Если всё находится в равновесии, значит, должно существовать наслаждение, равное её страданию. Ну, в конце концов, она смеётся последней, ибо помимо одного бессмертного — Смерти, сейчас был второй бессмертный, с которым ему приходилось считаться. Старик теперь должен ждать кончины Ричарда Аллана Гаррисона, а Гаррисон не намерен умирать — никогда.

Гаррисон пошевелился и пробормотал что-то во сне, потом перевернулся на спину. Он прошёл через худший из своих кошмаров, и пот высыхал на нём. Вики слушала его почти нечленораздельное бормотание. «Среди мешанины звуков он упомянул Шредера и Кениха», — подумала она. Вики вздрогнула в третий раз, на этот раз вполне осознанно, и напряжённо всмотрелась в его лицо. Он, казалось, успокоился, почти смирился. Но под этими закрытыми веками…

Она выпрямилась, и молча подошла к зеркалу в позолоченной раме. Золото ее глаз совпадало по цвету с жёлтым сиянием рамы, горящей отражённым светом последних солнечных лучей. Она восхищалась собственными глазами — эти золотые глаза, которые были слепыми «до того», слепыми на протяжении многих лет — их зрение было восстановлено по воле Гаррисона. Его глаза, ослеплённые огнём и взрывом, тоже чудесным образом превратились в пылающие, равномерно золотистые глазные яблоки.

Глаза, которые видели больше, намного больше, чем у других людей.

Чудеса. Да, Гаррисон творил чудеса. Его способности были почти что… безграничны? Когда-то они такими казались, но… он и сам не знал, — никогда ещё полностью не изучал, — предела, или ограничения своих способностей. Более того, в последнее время он хранил неловкое молчание на эту тему.

Она снова повернулась к его ложу, ее движения были нетерпеливыми, нервными. И тихо повторила про себя: «Чудеса…»

Но является ли этот талант даром Божьим? Эта способность творить чудеса? А если это действительно было от Бога (Вики всегда в этом сомневалась), то зачем Он так наградил Гаррисона? Или какого-нибудь человека, если на то пошло. Или, может быть, Бог действительно есть — сейчас.

Вики задавалась вопросом — существовали ли другие люди, обладающие такими же способностями, как у Гаррисона? Как люди в старых легендах? Вроде Мерлина и великих магов из древних мифов? Её мысли стали кощунственными. Такие, как Иисус Христос? Он тоже возвращал зрение слепым, воскрешал мёртвых, ходил по воде. Не был ли Он таким же?

Но нет, обстоятельства были разными. Чудеса Христа были общепризнанным благом. Чудеса Гаррисона были иногда… другими.

Её мысли внезапно переметнулись к их местонахождению…

Решение отправиться на Эгейское море было принято, как и большинство решений Гаррисона, внезапно. Его пилот (он владел реактивным самолетом бизнес-класса) был в отпуске, поэтому ещё неделю назад он нанял частный самолет с экипажем для перелёта в аэропорт Родоса. Был и второй маршрут, которым он когда-то мог воспользоваться — более тайный маршрут — но в мире паспортного контроля, в мире, где «чудеса», несомненно, привлекут внимание, он избрал гораздо более утомительный, и по его собственным словам, «механический» способ полёта.

Дом, который они сняли в Линдосе, фактически состоял из трёх соединённых между собой вилл, или апартаментов, с собственным внутренним двориком. Они заняли только самую большую комнату, оставив две других стоять пустыми. Они питались вне дома, с одним только исключением, когда Гарисон приготовил пару крупных кефалей, пойманных им на трезубец подводного ружья с резиновой тягой, приобретенного в Родосе. Гаррисон был отличным пловцом и умелым подводным охотником, которым стал за три года, которые когда-то провёл на залитом солнцем Кипре, будучи капралом в Королевской Военной Полиции. Однако здесь, в Линдосе, он быстро потерял интерес к этому «спорту». Очень скоро он понял, что ему не нужна сноровка, и что нет острых ощущений, когда можно просто приказать рыбе насадить себя на зубья гарпуна.

И в считанные дни они привыкли к череде жарких дней и тёплых ночей, к недорогим винам и дешёвому островному бренди (ещё одно наследие военной службы Гаррисона), к хорошим местным мясу и фруктам в деревенских тавернах. И всё же даже в этой почти экзотической, идиллической обстановка Линдоса — с его узкими белыми лабиринтами улиц, церквями, башнями, причудливыми арками, его монотонными ночными руладами лягушек и воплями кошек — даже здесь они не чувствовали себя совершенно непринуждённо. В основе этой проблемы, как и большинства их проблем, была мультиличность Гаррисона.

Как правило, личности Шредера и Кениха были отодвинуты на второй план или в ещё более глубокую часть сознания Гаррисона, — но при случае они могли пробиться на первый план. Часто, подумала Вики, без надобности и слишком настойчиво. Её мысли вернулись к недавним инцидентам, вроде вчерашнего, который служил прекрасным примером…

После завтрака под открытым небом, в патио, Гаррисон предложил прогуляться. Они пошли по тропинке, которая вела их из деревни к тихому, укромному пляжу с жёлтым песком, обрамлённым белыми скалами и грозными отвесными утёсами. Томясь от подкравшейся полуденной жары, они сошли с тропы и сели на первые попавшиеся валуны в тени подковообразной гряды утёсов, которые тянулись до огромной глубокой долины развалин Акрополя. У того места, что они выбрали для отдыха, находился большой участок, сплошь поросший напоминающими капусту растениями, кое-где украшенными маленькими жёлтыми цветами, похожими на английские примулы, с множеством зелёных, овальных плодов-стручков около двух дюймов в длину, и каждый стручок висел на отдельном стебле.

Когда они садились, Гаррисон ногой задел один из этих стручков, который тут же с достаточно громким треском или хлопком оторвался от стебля и полетел, как реактивный снаряд, отскакивая от толстых листьев, пока не попал в промежуток между ними и не свалился на затенённый песок внизу. В момент хлопка Гаррисон отдёрнул руку от растения, но жидкость из взорвавшегося плода всё же брызнула ему на кисть и предплечье.

— Тебе нужно вытереть руку, — слегка встревоженно заметила Вики. — Этот сок слегка едкий — или ядовитый, я точно не помню. Но я что-то такое читала.

Гаррисон понюхал запястье, сморщил нос и улыбнулся.

— Воняет кошачьей мочой!

Он фыркнул, но всё же достал носовой платок, чтобы протереть пострадавшие участки кожи. Вики рассмеялись над его восклицанием, которое, конечно, было искренней и простой реакцией Гаррисона. Настоящего Гаррисона, мужчины, которого она любила в эпоху «до того». Душевного и раскованного.

Двое греческих юношей выбрали тот же проторённый путь на пляж, идя немного позади них, но ни Вики, ни Гаррисон не придавали этому никакого значения; это же был свободный мир. В любом случае, молодые люди казались почти детьми, максимум лет пятнадцати или шестнадцати, и братьями, судя по внешности. И до сих пор большинство жителей Линдоса были любезными и невероятно обаятельными.

Поблизости было лишь небольшое количество людей — пара или две, медленно преодолевающие неровный спуск, идущий по утёсу вниз к пляжу, и маленькие группы, разбросанные на самом пляже — но это было как раз то, чего хотел Гаррисон. Это была главная причина для выбора Родоса в качестве места для отпуска: побег от суеты, суматохи и нагрузок жизни, которая, за последний год, по крайней мере, казалось, затянула его, как насекомое в шестерёнки некой огромной машины. Но насекомое из углеродистой стали, которое невозможно раздавить и без которого машина сама по себе не могла бы функционировать.

Ибо Гаррисон управлял — нет, был — машиной. Не совсем самостоятельной, но вполне саморегулирующейся, самоподдерживающейся. Несмотря на это, даже лучшие машины нуждаются в небольшом количестве масла, для этого и нужен был этот отпуск: небольшая смазка для шестерёнок жизни, которая вдруг стала значительно сложнее. Более того, отдых должен был дать ему время подумать о своём будущем. Чтобы решить, что лучше всего делать со способностями, которыми наделён его мультимозг — ментальными способностями, над которыми, он чувствовал это, его контроль с каждым днём ослабевал, вытекая из него, как медленная струйка песка из стеклянного шара в песочных часах.

Вики молчала, погрузившись в воспоминания о жизни с Гаррисоном, радуясь возможности просто сидеть рядом со спокойным и добродушным, судя по совершенно расслабленной позе, спутником — по крайней мере, пока не услышала стук камешков и ленивое «шлёп-шлёп» сандалий, которые объявили о приближении двух греческих мальчиков. При этом она вздохнула.

Она понимала, по какой причине ребята пошли следом, и это заставляло её слегка гордиться собой, зная, что её пропорционально сложенное, с красивым загаром тело было магнитом, который потянул этих подростков-островитян за ней. Поэтому чувствовала лишь лёгкое раздражение. Она была правда, одета довольно откровенно, в короткий зелёный топ на бретельках, зелёные, облегающие шорты и белые сандалии — но разве эти ребята не могли найти себе пару девочек своего возраста, чтобы поглазеть? Хотя было ещё довольно рано для туристического сезона, всё же в деревне было полно таких вот, видимо никем не сопровождаемых, барышень: английских, немецких, итальянских, скандинавских. Или, возможно, молодые люди ошибочно предполагали, что у Вики и Гаррисона было на уме что-то другое, а не просто сидеть в молчаливом созерцании, в тени скал?

Гаррисон тоже заметил приближение мальчиков, и на мгновение улыбнулся по-доброму. Он, конечно, сразу догадался об их мотивах, и взгляд — один мимолётный взгляд — в их умы подтвердил это. Что же, мальчики есть мальчики, и греческие мальчики есть греческие мальчики, ничего здесь такого нет. Но затем, когда юнцы расположились на валунах в середине поросшего стручконосными растениями участка и в открытую стали пялиться с Гаррисона и его прекрасную спутницу — главным образом и демонстративно на Вики — улыбка быстро сползла с лица Гаррисона.

Один из его собственных умов, прикоснувшись к сознанию ребят, был неприятно озабочен сильными сексуальными намёками одного из них, извращёнными и порочными. Он был полон животной похоти. Мельком заглянув в разум юнца, Гаррисон увидел его беспощадно набросившимся на Вики. Скользкое от пота и секса, нападение было неестественным, просто зверским. Причём эта воображаемая сцена была не просто фантазией, а повторением ранее случившегося нападения, реального нападения, но с наложением лица и фигуры Вики. Юноша участвовал, или был виновен, в страшно жестоком изнасиловании!

Лицо Гаррисона сделалось суровым, приобрело мрачное выражение, затем он медленно поднялся на ноги. Притянув к себе Вики, он прошипел ей в ухо:

— Тот мальчик, что постарше, насильник!

— Что? Но откуда ты… — начала она и осеклась. Потому что, конечно, знала, что, если кто-нибудь в мире и мог узнать о таких вещах, то лишь кто-то вроде Гаррисона.

— И когда он не может сделать этого, он любит мечтать, как делает это, — голос Гаррисона превратился в рык. — Делает это с тобой!

Его лицо исказилось от ярости и стремительно побледнело.

Вики знала, что за тяжёлыми стёклами тёмных очков Гаррисона с широкими дужками, его золотые глаза ярко горели.

— Пойдём, — сказал он. — Wir gehen!

Он почти потащил её из-под тени скалы, поспешно выбирая путь между валунами, колючими кустарниками и травами обратно на тропу. Спотыкаясь позади него, она осознала, что боится. Его сущность изменялась, перемену выдавал голос, который сохранил очень мало от истинной природы Ричарда Гаррисона. В нём появилась неприятная резкость, а те слова, которые он произнёс по-немецки…

Он сделал остановку, чтобы перевести дыхание, и потянул её ближе к себе. Его пальцы сжались на её талии, впиваясь в бок. Он оглянулся, и лицо его уже не было лицом Гаррисона. Оно было другим.

— Томас! — прошептала Вики.

Брови её спутника нахмурились, сошлись в линию, резко понижающуюся в центре за его специальными очками. Его взгляд был устремлён на двоих юнцов, стоявших среди участка стручконосных растений. В свою очередь, те посмотрели на них, лицо старшего исказилось презрительной усмешкой.

— Шваль! — сказал Гаррисон-Шредер, но слово для Вики прозвучало похожим больше на «Schwein». Она знала, что он инстинктивно сканировал разум парня. И на этот раз более глубоко.

— Ричард, — Вики схватила его за руку. — Это не твоё дело.

— Но кто-то должен вмешаться! — огрызнулся он. — И ты — это моё дело, а этот ублюдок смеет думать такое о тебе! Он нуждается в уроке.

Его брови снова сошлись в линию.

В этот момент Вики услышала внезапный визг парней. Она проследила за взглядом Гаррисона/Шредера, и её золотые глаза, спрятанные за специальными очками, расширились. Она ахнула от того, что увидела.

Младший грек, спотыкаясь, пятился от стручконосных растений и от второго юнца, пока он не стукнулся о белые камни утёса. Мальчик постарше, не подозревающий о манипуляциях Гаррисона, стоял, как вкопанный, в то время как вся масса растительности вокруг него пришла в совершенное безумие!

Это была сцена из кошмара, из фильма ужасов, или, возможно, из эпохи первобытной Земли, когда флора могла более умело соперничать с фауной в жестокости. Растения шевелились и тряслись, каждый лист яростно трепетал, стручки набухали, лопались и отрывались от стеблей с приглушёнными звуками, напоминающими пулеметный огонь. Их сок — организованно, направленно — брызгал на греческого юношу, который стоял, дико размахивая руками, его ноги, по-видимому, увязли в отсыревшей почве. Тогда, в заключение безумия, как последний всплеск растительного нападения, весь зелёный участок брызнул соком ему в глаза.

Парень кричал и хлопал ладонями по лицу. Его волосы, кожа лица, вся верхняя часть туловища были пропитаны едкой жидкостью, но, в конце концов, он смог освободить ноги, и теперь он начал прыгать в жутком танце агонии.

— Нет! — закричала Вики. — Nein, Ричард! Bitte, blind ihm nicht![9]

Гаррисон взглянул на нее сверху вниз. В его лице она видела что-то от него, а также не полностью исчезнувший след Томаса Шредера, — но в основном грубоватую суровость Вилли Кениха. На поверхность всплыла третья грань Гаррисона, самая безжалостная из всех.

— Как скажешь, — проскрежетал голос Гаррисона/Кенигха. — И ты, конечно, права, Вики — ибо мы знаем, что значит быть слепым, не так ли? Но… — его взгляд снова упал на перепуганного юнца.

Стручконосные растения теперь были мёртвыми, увядшими, съёжившимися, чёрными и вонючими. Их зловоние донёс до Гаррисона и Вики внезапный порыв ветра с моря. Отчаянный танец юного грека перешёл в сопровождаемое стонами пошатывание, его ноги путались в куче гниющих растений. Он всё ещё держался за лицо, но, в какой-то момент, остановился и осторожно отнял ладони, с опаской и недоверчиво озираясь вокруг. Боль покинула его глаза и покрытое пятнами лицо, и он начал истерически смеяться. Но это длилось лишь несколько секунд.

— Урок, — повторил Гаррисон/Кених и при этих словах глаза греческого юноши вдруг вылезли из орбит. Он громко взвыл, резко опустил руки вниз, как будто для защиты паха, наклонился вперед и упал лицом вниз в гниющие листья. Он лежал, и его тело конвульсивно дёргалось на сырой земле.

Гаррисон поднялся на тропинку и повернул в сторону деревни. Вики побежала за ним, её рыжие волосы развевались за спиной.

— Ричард, ты не..?

— Нет, — ответил он на её невысказанный вопрос. — Я не разбил их, просто наподдал. Своего рода вечный пинок.

— Вечный пинок? — она догнала его, схватила за руку. Он замедлил шаг и обнял её. Сила в его пальцах была жёсткой, грубой, совсем не похожей на нежное, уверенное объятие Ричарда Гаррисона. Одного Гаррисона.

Он кивнул.

— Я просто создал ещё один заскок в его голове — для противодействия уже имеющемуся отклонению. Теперь всякий раз, когда он будет смотреть на женщину и думать о ней вот так, как зверь, у него будет ощущение, словно ему только что врезали по яйцам!

— Но по сути дела это…

— Кастрация? Верно! Но это меньше, чем то, что я сделал бы с ним, если бы ты не остановила меня…

Это было вчера, и к тому времени, как они вернулись в свои апартаменты, Гаррисон снова был собой — или настолько собой, как только мог быть. Тем не менее, были последствия, неизбежные после любого возрождения его ипостасей, Шредера и Кениха: грубость, беспричинная раздражительность.

Поскольку Вики была полностью в курсе о существовании Гаррисона в ипостасях Джекилла и двух Хайдов, и хорошо понимала, чего можно было ожидать в подобных случаях, она справились с проблемой проверенным и надёжным методом. А именно, привела Гаррисона в чувство, угостив бутылкой самого дешёвого бренди.

Странно, но этот простой приём, всегда, казалось, срабатывал — или, может быть, не так странно, если задуматься.

Скверный бренди стал любимым напитком Гаррисона после «посвящения» на Кипре, когда после нескольких проигрышей в покер бутылка с одной звёздочкой оказалась единственным, что он мог позволить себе купить. Затем он действительно пристрастился к нему, даже предпочитал другим сортам.

С другой стороны, что не менее важно, Томас Шредер не стал бы пить низкосортноый бренди, его вкус всегда был безупречным и, следовательно, он предпочитал напитки гораздо дороже. Поскольку Кених родился в стране поклонников шнапса (хотя, когда был в хорошем расположении духа, он мог вообще ничего не пить), Гаррисон становился бесспорным фаворитом.

Бренди служил, как Вики подозревала, просто в качестве стабилизатора: он помогал ему остаться «в образе» — или помогал его образу остаться в нём. На этот раз Линдос тоже помогал, прежний Гаррисон был «средиземолюбом», — полюбил Средиземное море с первого взгляда; и третьим стабилизатором (Вики нравилось считать, что это являлось самым главным), был секс.

Хотя их роман в «до того» время был кратким, он был страстным. Она вспомнила его предпочтения и, в течение двух лет, пролетевших с момента её воскрешения, тренировалась, ублажая его, пока не стала настоящим экспертом. Ни одна женщина не знала, или не изучила тела Гаррисона или того, как он реагировал на сексуальные стимулы, лучше, чем Вики Малер. Это же касалось ипостасей Шредера и Кениха: их вкусы были совершенно разными. Кроме того, они уважали Гаррисона — по крайней мере пока, — и они никогда не навязывались, и не предпринимали попыток получить господство в этом отношении.

Этому Вики, естественно, радовалась, но, с другой стороны, как ни парадоксально, она не была так уж рада. Она была абсолютно уверена, что сам Гаррисон был верен ей, но было более, чем несколько случаев — каждый раз, когда он считал необходимым, чтобы одна из его альтернативных сущностей взяла верх над ним — когда его тело отсутствовало в её постели, зачастую две или три ночи напролет. Дважды она нашла доказательства его визитов к высококлассным лондонским девушкам по вызову, и ей было хорошо известно, что бывший «секретарь» Томаса Шредера, та самая Мина Грюнвальд, теперь живет в Мейфере, где Гаррисон (или, скорее, Гаррисон /Шредер) завёл привычку встречаться с ней.

Именно это было проблемой Вики, причиной её… да, ревности: что, хотя она знала, что ипостаси Шредер и Кених уважают частную жизнь Гаррисона, она не могла быть на сто процентов уверена, что он так же уважал их.

В конце концов, он был исходной, доминирующей частью, продолжающей проживать в собственном теле. Вики еще не совсем привыкла к мысли, что дополнительные ипостаси, получив временное господство, могут использовать это тело, чтобы утолить свой сексуальный аппетит. К счастью, ни одна из ассимилированных, или принятых, личностей не была откровенно сексуальной в собственном теле, иначе Вики, возможно, не смогла бы смириться со своими чувствами и эмоциями. Но, опять же, что она могла поделать? Она точно знала, что в буквальном смысле не смогла бы жить без Гаррисона. Или она так всегда считала…

Как бы то ни было, её уловка снова сработала, когда сочетание дешёвого бренди, её собственного тела и атмосферы греческого острова совершенно расслабило Гаррисона, что способствовало полному возрождению его подлинной личности. В восемь вечера он захотел прогуляться. Они поужинали в лучшей деревенской таверне, где он выпил ещё немного бренди местного производства; после чего они нашли дискотеку и танцевали всю ночь напролет, так что звёзды уже начали гаснуть в небе к тому времени, когда они вернулись в свои комнаты.

Гаррисон был уставший, пожалуй, слишком уставший, чтобы заснуть, и это заставило происходящие в его сознании вещи — возможно, много странных вещей — стать более очевидными. Он осознал, что должен об этом рассказать.

Переодевшись в лёгкие ночные одежды, они оба уже развалились на широкой, высокой, как принято на Линдосе, кровати, чтобы поговорить и выпить кофе. И через некоторое время Гаррисон спросил:

— Вики, как много я тебе рассказал? Я имею в виду — за всё время? Ты никогда не задавала мне много вопросов — никогда не заваливала ими меня, во всяком случае, — но сколько я действительно рассказал тебе?

— О некоторых вещах ты мне рассказал, Ричард. О некоторых я догадалась. После того, как я проснулась — я имею в виду, когда вновь пробудилась к жизни — ты рассказал мне много всего. Ты на самом деле не говорил, ни единого слова, но я смогла многое понять. Ты помнишь?

— О, да, — кивнул он. — Я же тогда был кем-то вроде Бога? Я мог бы просто проникнуть в твой разум и заставить тебя понять. Впервые после своего перевоплощения Вики явно почувствовала его неуверенность. Удивительно, но Гаррисон, видимо, сомневался! Он все слова употреблял в прошедшем времени. Я был Богом. Я мог бы проникнуть в твой разум.

— Твои способности и сейчас подобны божественным, Ричард, — напомнила она ему.

— Ты имеешь в виду, напоминают одержимость! — ответил он, но без раздражения в голосе. — Мои силы, когда я сам использую их… безопасны.

— Безопасны?

— Мои способности никому не причинили вреда — большого, по крайней мере. Или намеренно. Но, Вики… — он схватил её за руку и продолжил почти умоляюще:

— Когда их используют они…

— О, Ричард, я знаю!

— Но ты знаешь не всё. Некоторые из вещей, которые они сделали… они начинают переходить границы. Да, они защищают меня, но со своей защитой перегибают палку. Они не позволят мне управлять моей собственной жизнью, моим собственным телом. Чёрт возьми, это же бунт — «твоё тело и наше тоже»! — Он нервно потирал пальцы, черпая утешение в её присутствии.

— Как это получилось? — через некоторое время спросила она. — Я имею в виду, с чего всё началось?

Гаррисон вздохнул:

— Попробую объяснить. Томас Шредер хотел быть бессмертным. Он тщательно изучал парапсихологию, предсказания, переселение душ — всё, что нужно. В 1972 году мы были в Северной Ирландии. Он по делам, а я как солдат. Меня преследовал повторяющийся сон, о бомбах. Это не было странным само по себе, многим парням там снились бомбы. Всё это часть работы. Но мой сон, мой кошмар, был иным. Он не желал уходить. Он повторялся ночь за ночью. Предупреждение о чём-то, от чего я не мог ни убежать, ни даже укрыться.

— А затем… это случилось, это был мой первый проблеск экстрасенсорных способностей в действии. Первый намёк на то, что, может быть, мой разум отличается от умов других людей. Произошёл взрыв бомбы. Я спас жизнь Шредера, а также жизнь его жены и ребенка. Они не пострадали, но у него все внутренности были посечены осколками, а я ослеп. Потом — случившееся заставило его считать, что он мне должен.

— Он и был должен тебе, Ричард. Я помню всё, словно это было вчера: как ты приехал в Гарц. Как ты великолепно выглядел, каким нарядным был в своём мундире.

— Ах, да, всё так и было, — хмыкнул Гаррисон, — но, прежде чем я стал преуспевающим, кое-что случилось. Во-первых, Шредер уже знал тогда, что умирает. И он не хотел оставаться мёртвым. Он хотел возродиться — в моём теле!

Она кивнула:

— Я знала, что-то происходит, потому что его интерес к тебе был просто всепоглощающим.

Гаррисон криво улыбнулся:

— Да уж, просто всепоглощающим, — повторил он её слова. — Во всяком случае, я всегда замечал сдержанный интерес Шредера к таким вещам, к паранормальным, я имею в виду, и признаю, что он заинтересовал меня. Но в то же время я не верил, что он может сделать это, понимаешь? Это было слишком странно. Я мог бы просто отказаться от всего этого. Но… была морковка для осла. Этой морковкой был друг Шредера, человек по имени Адам Шенк. Он предсказал смерть Шредера, и твою тоже, много чего. А мне он предсказал, что я снова буду видеть. По его словам, это должно было произойти благодаря самому Шредеру, и через машину. Какую машину?

Он пожал плечами:

— Тогда я этого ещё не знал…

— Во всяком случае, там, в Харце, что-то происходило со мной. У Шредера было много трюков в рукаве. Целый дом был полон ими. Например, оборудование для измерения экстрасенсорного потенциала человека. Он проверил мой, и он оказался высоким. Очень высоким. И всё время я всё больше и больше убеждался, что он действительно что-то умеет. И вообще, что мне было терять? Весь расклад был в мою пользу.

— Я был слеп — он предлагал мне зрение!

Я был бывшим солдатом, калекой — он предлагал мне деньги. Деньги, какие мне не виделись в самых смелых мечтах.

Я был ничем, никем и мне было некуда идти — он предлагал мне власть и положение.

Как я мог отказаться?

— Ты просто не мог, — согласилась Вики.

— Верно, не мог. Мы заключили… договор, — Гаррисон снова пожал плечами. — Что-то вроде этого. Ничего особенного. Мы просто договорились, что, когда он умрёт, то если что-то от него останется, и если эта его часть сможет найти дорогу ко мне, то я впущу его. Чтобы он мог снова жить во мне.

— В ответ я получил возможность, пусть отдалённую, что я снова буду видеть; а тем временем было использовано несколько приёмов, которые помогали мне справляться со слепотой.

У меня были специальные очки, которые реагировали на звук, компенсируя потерю зрения. На запястьях я носил браслеты, которые работали по тому же принципу. И у меня была Сюзи. Моя милая, замечательная Сюзи. Она теперь состарилась, и я присматриваю за ней. Чёрт возьми! Разве она не присматривала за мной? — он усмехнулся на мгновение. — Чертовски верно.

Его улыбка слегка померкла, и он кивнул:

— И, конечно, у меня был Вилли Кених.

— Вилли тоже присматривал за мной — так же, как и за Томасом, его драгоценным полковником, — его улыбка полностью угасла. — Так же, как он смотрит за нами, даже сейчас, чёрт бы его побрал!

— Ричард! — она сжала его руку. — Не надо! Этим ты только упростишь всё для них.

Он расслабился и хмыкнул:

— Ты права, конечно. Я лишь облегчаю им задачу, а мне действительно нельзя допустить нового бунта. Новой опасности.

— Что такое, Ричард?

Он покачал головой:

— Позволь мне объяснить всё своими словами, не торопясь…

— Шредер сделал меня богатым, прежде чем умер. После его смерти я стал невероятно богат — а сейчас? Даже я не знаю, насколько я богат. Понимаешь, возродившись во мне, он открыл мне источники, к которым только у него были ключи, дал доступ к денежным средствам, которые удвоились, а то и утроились за минувшие годы. Его интересы были во всем мире. Ещё при жизни он заставил нескольких так называемых «тяжеловесов» выглядеть нищими без гроша в кармане по сравнению с ним! И всё это сейчас моё — или наше. Его, моё, Кениха. Тридцать ребят работают в большом офисе в Лондоне — даже скорее группе офисов. Они заботятся о соблюдении моих интересов. Некоторых моих интересов, во всяком случае. Есть другие люди, в Цюрихе, Гамбурге, Гонконге — ты сама упоминала. Но никто из них не знает, сколько я действительно стою.

Целый мир международных финансов внезапно открылся для меня, и я не мог удержаться. И при этом ничем не рисковал. Со своим даром предвидения я не мог поставить на неудачника. Я стал Мидасом. Всё, к чему я прикоснулся, превращалось в золото! А потом… затем, однажды, я услышал о Машине. Я наткнулся на Психомех.

Когда он замолчал, Вики сказала:

— Ты упустил кое-что, Ричард. Как насчёт твоей жены? Ты так и не рассказал мне о ней, — голос Вики звучал мягко, негромко. — Или это слишком болезненно?

Он покачал головой:

— Это совсем не больно, не сейчас. Это уже в прошлом — она была предсказана Адамом Шенком и без неё я никогда бы не нашел Психомех. Ты могла бы что-то вспомнить о Терри и её любовнике, что-то неприятное, но я заставил тебя забыть. Я удалил это из твоего разума. Поверь, сейчас это действительно не имеет значения.

Он опять помолчал, а затем порывисто продолжил:

— Так или иначе, я нашёл Психомех. Машину, которая может усиливать самые тёмные страхи человека до гигантских размеров — до тех пор, пока они не начнут убивать его или сводить с ума — и затем дать ему силы, чтобы бороться, чтобы победить их. Колоссальный толчок для психиатрии. Механический психиатр. Металлический мозгоправ.

— Но подумай вот о чём: что случится, если полностью освободить разум человека, если он избавится от всех своих страхов? Будут ли какие-либо ограничения для возможностей такого разума? А что произойдёт, если разум, уже богатый психической энергией, получит силы, почти не поддающиеся воображению?

Золотые глаза Вики за тёмными линзами широко распахнулись.

— Вот что с тобой случилось, — выдохнула она. — Рождение Бога!

Он кивнул:

— Или демона, возможно. Но сам по себе я не был готов к этому, не чувствовал себя достаточно крутым и сильным. Мне понадобилась помощь, я должен был позволить Шредеру стать частью меня, исполнить наш договор. Потом… мы позволили Кениху.

Вики вздрогнула:

— Я, кажется, помню что-то. Вилли был там, и ты сказал мне не бояться, а затем — его там больше не было.

— Это был единственный способ, — подтвердил Гаррисон. — Вилли был не такой, как Шредер или я. Он был умён по-своему, но не в нашем понимании. Но я был Богом! Психомех превратил меня в нечто удивительное. Я был больше, чем я сам, больше, чем Шредер вместе со мной, больше, чем Психомех — или так мне казалось. Моя сила казалась мне безмерной. Божественной! Я же воскресил тебя, не так ли? Забрал твои страдания, вернул жизнь, зрение?

— Поглощение Вилли было, — он пожал плечами, — просто ничто. Абсолютная власть, абсолютное «я», бесконечность, простирающаяся передо мной. Бесконечность, Вики, со всеми её бесконечными возможностями! Пока…

— Что?

— Пока что-то не пошло не так. Я не уверен, что… Или, может быть, я знаю. Может быть, я готов признать это сейчас. — На минуту он замолчал, его мысли были где-то далеко. Затем продолжил:

— Во всяком случае, я уничтожил Психомех. — Он сел и взял её за руки. — С Психомехом я был, может быть, бессмертным. Без Психомеха? Я человек, трехмерное тело, плоть и кровь. Как мог я надеяться, что смогу вечно подпитывать всю эту силу такой маленькой батарейкой? Я не мог. Батарейка садится. Силы покидают меня, день за днём. И что дальше? Каждый раз, когда я использую — и каждый раз, когда они используют — эту силу, я становлюсь немного слабее.

— Ты помнишь мои периоды увлечения азартными играми: в Лондоне, Монте-Карло, Лас-Вегасе? Знаешь ли ты, что всё это означает? Я имею в виду, ты никогда не спрашивала себя, зачем мне это сдалось? Зачем мне, богатому, как Крез, играть в карты и рулетку? Выигрывать деньги на скачках, на футбольном тотализаторе? Чёрт, мне бы это понравилось, когда я служил в армии, но с моими-то деньгами? Так почему я это делал? Я скажу тебе, почему: это был потрясающее удовольствие! Да, я знал, что я не могу проиграть, но всё-таки было здорово выигрывать! Понимаешь? Хрустальная мечта каждого игрока.

— Может быть, мои силы были потрачены впустую, а? Неповторимые, прекрасные, удивительные силы, запертые в обыкновенном, жадном, самовлюблённом ничтожном теле. Но в конце концов я перестал играть в азартные игры. Я понял, что возбуждение ушло, и если я делаю это сейчас, то по совершенно другой причине — я делаю это потому, что мне приходится! Нет, это не порок, я не подсел на игру. Дело не в этом. Я просто вынужден проверять себя. Потому что я знаю, что если когда-нибудь настанет день, когда я проиграю…

— Это будет означать, что ты утратил свои способности, — закончила она за него, кивая головой.

— Вот именно, — согласился он. — Именно так. Я имею в виду, после Психомеха я стал Богом — на две недели, на месяц? Потом был маленьким божком — как долго, год? Теперь я Супермен. А завтра?

Она обняла его.

— Ты вполне будешь устраивать меня, как человек, Ричард. Просто человек. Это всё, что у тебя было, когда ты впервые полюбил меня, когда я влюбилась в тебя, и…

Его смех, хрупкий, как лёд, задыхающийся от холодной горечи, прервал её.

— Нет, Вики, нет! — сказал он, наконец, покачав головой. — Неужели ты не понимаешь?

Теперь его голос звучал странно глухо, и был полон печали. — Я не буду вполне тебя устраивать, потому что тебя просто не будет! Ты жива — существуешь — лишь благодаря моей силе, потому, что я приказываю тебе жить.

— Но я…

— Я уже пытался объяснить тебе прежде, Вики. Что бы с тобой было, если бы я был просто мужчиной? Что будет с тобой, если этот день когда-нибудь наступит, когда мои команды останутся не услышанными, никем не замеченными?

Она не ответила, только вспомнила. Вспомнила о кислоте в её жилах, об огне, текущем в её крови, о сжимающих её добела раскалённых костлявых пальцах Смерти.

— Да, — печально кивнул Гаррисон, — именно так…

После этого… им было чем заняться, кроме разговоров, и заснули они ещё нескоро. Когда, наконец, они уснули, Гаррисон увидел сон…

Сон Гаррисона начался, как и другой сон, каких-то десять лет назад, с машины. Особенной машины. Эта Машина называлась Психомех.

Это был не автомобиль, мотоцикл или самолет, ни какой-либо другой вид транспорта, который можно легко себе представить, и всё же Гаррисон ехал на ней. Его путешествие, его странствие, было символическим, ибо символика является частью самой природы сновидения, но, как и всякий обыкновенный спящий, он не осознавал этого. Он не знал этого в том прошлом сне, не знал этого и сейчас — тем более, что этот новый сон будет одновременно пророческим и чем-то более чем просто предзнаменование.

Итак… он ехал на Машине.

Он ехал через странные, чуждые долины, на которые высокие, покрытые лишайником скалы отбрасывали зловещие красноватые тени, летел высоко над раскалёнными пустынями и топкими жёлтыми болотами тундры, пересекал странные серые океаны, где обитали гигантские кальмары, которые таращились на него глазами размером с блюдце, прокладывал пути через запутанные ущелья и перевалы, между крутыми пиками алых гор.

Он ехал без особых усилий, уверенно, к концу своих странствий… понятия не имея, что будет в конце путешествия. Но при всём его очевидном контроле над Машиной — Машиной, которая казалось, была сейчас почти всемогущей, он, тем не менее, мучительно сознавал, что медленно слабеет, постепенно утрачивает свою энергию и бессмысленно тратит её — зная при этом, что в пути будут препятствия. В этом мире, таком же реальном для Гаррисона, как мир снов для любого спящего, всегда были препятствия. Разве он не сталкивался с ними раньше?

Да, верно, он был здесь и раньше, несколько раз. По крайней мере, это он знал. Но он не мог вспомнить, когда и почему. Или то, какими были его испытания в тех предыдущих случаях. Ещё он знал, что был не одинок. Здесь были друзья.

Друзья, вот именно. Одним из них была Сюзи.

Сюзи. Это имя вызывало у Гаррисона ощущение тепла, успокаивало. Сюзи была собакой, черный сукой-доберманом. И, словно он был магом, стоило ему вспомнить о ней, он наколдовал физическую Сюзи из воздуха и сразу ощутил её присутствие. Она была здесь, сидела позади него на широком сиденье Машины, положив одну лапу ему плечо. Он чувствовал её тёплое дыхание спиной и шеей, слышал её редкое, приглушённое поскуливание, и это придавало ему уверенности. Сюзи, ангел-хранитель Гаррисона.

Как долго она была там, он не мог сказать. Пожалуй, он действительно сотворил её из воздуха, здесь он обладал почти неограниченными способностями. Теперь он вспомнил: он обладает способностями, совершенно выходящими за рамки понимания обычных людей. Волшебник? Гаррисон улыбнулся при этой мысли. Да, он маг, чудотворец, колдун; а Сюзи его фамильяр. Но какой колдун не может вспомнить цель своих поисков, или как он оказался здесь… или даже, откуда он пришёл?

Возможно, другой колдун, более мощный, лишил его памяти…

Гаррисон насторожился. Может, враги здесь, неподалёку?

В своем воображении он начал подсчёт очков в свою пользу. Он был сильным, и он обладал способностями. У него была Машина (хотя его беспокоило ослабление её мощности), и у него была Сюзи. И ещё…

Он нахмурился, заставив себя сосредоточиться. У него были и другие друзья?

Их имена возникли в его голове неожиданной, яркой вспышкой памяти.

Шредер и Кених.

Странные имена — и необычные друзья!

Теперь он вспомнил. Шредер был человек-бог, а Кених его близкий друг.

Но всё это было так давно, и где они сейчас, эти двое?

Гаррисон вздрогнул, когда словно внутри него прошептал чей-то нежный голосок: «Ближе, чем ты думаешь, Ричард. Гораздо ближе…»

Образы Шредера и Кениха ярко и отчётливо возникли перед внутренним взором Гаррисона. Шредер худой, бледный, маленький и лысеющий; старше Гаррисона и умудрённый годами мужчина, с блестящими проницательными глазами, которые казались огромными за толстыми стёклами очков. И Кених, высокий, массивный, с бычьей шеей и поросячьими глазками, с рыжеватыми волосами, подстриженными «ёжиком», с руками, ногами, телом и разумом, доведёнными до совершенства лезвия опасной бритвы в сеющем смерть мастерстве. Их образы ярко вспыхнули напоследок и погасли, будто свечи. Они исчезли, но их имена остались.

Шредер и Кених.

И снова тот нежный голосок зашептал в голове Гаррисона — или, возможно, он смеялся? Или, может быть, это был не один голос, а два…

Внезапный озноб вывел его из задумчивости, и он почувствовал, что Сьюзи большой лапой настойчиво скребёт его плечо. Пока он был погружён в свои мысли, его механический конь продолжал двигаться вперёд по собственной воле. Машина проехала через лабиринт острых горных вершин и остановилась на краю каньона, такого большого, что его стороны тонули в дымке тумана, а внизу царил мрак.

Это был каньон, чья глубина была неизмерима, чьи тайны были непостижимы, и чьё имя — Смерть!

Смерть имеет много форм, размеров, цветов кожи, вероисповеданий и обличий. Гаррисон знал это. Также, инстинктивно он знал, что этот каньон был одним из таких обличий. Он подался всем телом назад от зияющего ущелья, натягивая психические поводья — и Машина под ним вздыбилась, как испуганная лошадь. Холодея от страха, он всё же старался успокоить своего коня из металла и пластика, в то время как Сюзи на седле позади него захлёбывалась лаем и продолжала трогать его лапой, предупреждая, что его страх не был напрасным.

Гаррисон чувствовал, как ужас поворачивается в его внутренностях, словно ледяной клинок. Он боялся Смерти. Но почему? Он же чародей, бессмертный и…

Бессмертный? Его разум ухватился за это слово, за это понятие, разделил на части и изучил более подробно.

Бессмертный. Неспособный умереть. Почему тогда он должен бояться Смерти? Если только… если он не ошибся.

Возможно, он, в конечном итоге, не был бессмертным. Возможно, это и была суть его поисков: найти и соблазнить богиню Бессмертия? И чтобы это сделать, сначала он должен победить смерть, саму Смерть, под какой бы личиной ни встретил её! Очень хорошо, раз каньон был одним из обличий, он должен пересечь его. Но…

Что, если он упадёт?

Он кивнул и иронично улыбнулся. Упадёт? Он не может упасть. Достаточно простой команды, словесной или мысленной, и он станет легче пёрышка. Он вспомнил, как это называется: левитация. И он мастерски владеет этим искусством. Как же он может упасть?

Будучи в сознании, он не мог. А без сознания? Падение раздробило бы его тело и убило его. Большой камень мог свалиться ему на голову, пробить череп и убить его. Сам по себе, он может быть, и бессмертный, но если произойдёт несчастный случай — или некий противник неожиданно нападёт на него…

Получается, умный враг может убить его. Он может умереть.

Возможно, в этом и заключается его поиск: поиск истинного бессмертия. И только Смерть стоит между ним и целью странствия.

Смерть и её приспешники.

Машина неподвижно висела в воздухе, под небом, которое с одной стороны, у далёкого горизонта, окрасилось в тёмные вечерние оттенки, а с другой виднелось заходящее солнце, чей краешек выглядел как серп над вершинами пурпурных скал. И прямо перед Гаррисоном лежал каньон, чья зияющая в земле пасть была такой широкой, что противоположную сторону было трудно разглядеть.

Его невозможно объехать вокруг. Гаррисон это знал. Это было испытание.

Налетел завывающий ветер и поднял сухую пыль с краёв каньона, закрутил её вихрями, которые вращались как дервиши и хлестали по ногам Гаррисона в рваных брюках. Это был холодный ветер, напомнивший ему о ночи, которая приближалась с каждой минутой. Ничего хорошего не будет, если он застрянет здесь, без защиты, без укрытия, когда стемнеет.

Он окинул взглядом дальнюю сторону пропасти: широкая равнина с группами деревьев, тянущаяся до невысоких холмов, за которыми тёмный горизонт сливался с темнеющим небом. Он должен пересечь каньон. И поскорее.

Он почувствовал внезапное желание поехать впёред на бешеной скорости, сорваться с края прямо сейчас, не тратя ни секунды впустую — но Сюзи, словно прочитав его мысли, снова заскулила ему на ухо, ее лапа настойчиво царапала плечо. Он повернулся к ней:

— Они рядом, девочка, верно? Где они прячутся? Это солдаты Смерти?

Она лизнула ему ухо, её влажные глаза были тревожными, затем указала мордой вниз, в ущелье. Её губы приподнялись в оскале, обнажая острые клыки цвета слоновой кости, её уши прижались к голове. Она смотрела то направо, то налево, то вверх, в высокое небо, и её чёрная шерсть по всему телу вставала дыбом, миллионами коротких жёстких шипов.

Потом этот… припадок прекратился. Сюзи легла, тяжело дыша, издав напоследок серию коротких разочарованных повизгиваний.

Гаррисон угрюмо улыбнулся:

— Они везде? Ну, я так и предполагал.

Его мрачная улыбка сменилась гримасой, и он снова рассердился на собственную уязвимость, свою нерешительность, свою слабость. У него есть способности, и он может отдать приказ.

— Тупица! — отругал он себя. — Так бездарно тратить время!

Он быстро приказал Машине приземлиться на край каньона, слез с сиденья и потянулся. Сюзи тоже спрыгнула и встала рядом с ним, на этот раз спокойно, её язык вывалился, глаза смотрели вопросительно на него. Он похлопал её по большой черной голове:

— Давай посмотрим, что для нас тут припасли. Согласна, девочка?

И уперев руки в бёдра, он поднял голову и надменным тоном обратился к краю ущелья:

— Смерть, — его голос был звучным, сопровождаемым громким эхом, — я знаю, что ты стремишься меня заполучить.

Ну, это будет не так уж легко. Я не обычный человек, чтобы просто умереть по твоему повелению, будь уверена. А теперь я приказываю тебе! Покажи себя, Смерть. Покажи мне своих солдат, свои ловушки, подводные камни, чтобы я знал их и мог как следует сразиться с тобой. Или ты действительно такая трусиха и большая мастерица прятаться, как я подозреваю?

Он ждал с любопытством — пожалуй, немного нервничая, несмотря на свои смелые слова — но…

Ответа не было.

Ветер, дующий из ущелья, завыл громче и Гаррисон почувствовал, что стало ещё холоднее.

Он вздрогнул, затем задрожал сильнее, когда тени начали двигаться. И что теперь? Очевидно, первоначальное его предположение было правильным — вот только некий более могущественный колдун лишил его не только памяти, но и силы.

Кажется, когда-то он мог черпать силы из Машины, а сейчас?

Стоит попробовать.

Он положил ладони на гладкие металлические бока в поиске тех странных сил, которые поддерживали его в столь же странных приключениях, но не ощутил ничего. Машина была холодная и безжизненная, как старое бревно.

— Транспорт? — прорычал он, разочарованно отдёрнув руки от Машины. — Ты вроде коня? Вьючное животное? Скорее, лишняя обуза. Якорь! Ты везёшь меня? Наоборот, я несу тебя! Мало того, ты тянешь меня вниз.

Он повернулся спиной к Машине и бросил яростный вызов через полное теней ущелье: — Смерть, я не буду тебя отрицать. Но если ты не покажешь себя, то я не буду приходить к тебе. Почему я должен отвечать на вызов, которого не понимаю? Сражаться с противниками, которых не знаю и не вижу? Нет, я просто буду ждать здесь, или вернусь назад, тем же путём — и к чёрту все испытания!

— Ричард, — послышался слабый шёпот, раздающийся, похоже, в его собственной голове. — Ричард, я могу помочь тебе, если ты мне позволишь.

У Гаррисона волосы на голове встали дыбом, а кожа покрылась липким потом. Он знал этот голос, звучавший лишь в огромной пещере его собственного разума, вкрадчивым шёпотом изнутри. Это был голос исчезнувшего человека-бога Шредера, которого в другом мире он называл своим другом.

— Это ты, человек-Бог? — спросил он, ища подтверждения. — Или ты на самом деле Смерть, и пытаешься меня одурачить? Если ты Томас Шредер, тогда покажись.

Голос внутри него усмехнулся, но холодно.

— О-о, ты же знаешь меня достаточно хорошо, Ричард. И ты знаешь, что я не могу показать себя, не во плоти. Больше нет.

Но я всё еще могу помочь тебе, если ты позволишь.

Гаррисон был всё ещё недоверчивым:

— Помочь мне? Да, ты человек-бог, Томас, но не более того. Как ты поможешь мне, если ты призрак? Я из плоти и крови, а ты — всего лишь память, голос в моей голове.

— Вовсе нет, Ричард, — шёпот теперь стал громче, приобрёл уверенность. — И если бы твоя память не пострадала, ты бы это знал. Я и Вилли Кених — мы больше, чем просто голоса в твоей голове. И мы всё ещё можем помочь тебе, так же, как помогли раньше.

Гаррисон выслушал шепчущий голос и ещё мрачнее нахмурился. Сюзи рядом с ним скулила и дёргала зубами за брюки. Наконец, он ответил:

— Я что-то припоминаю. Ты помог мне, это верно, но полученное тобой вознаграждение было куда больше, чем твои усилия.

— Но ты, тем не менее, заплатил достаточно охотно, — возразил голос в его голове.

— Иначе твоя жизнь и твой рассудок были бы обречены, ты бы просто не выжил.

— Это ложь! — зарычал Гаррисон. — Я заплатил неохотно, несмотря на то, что купил свой разум, свою жизнь. Но ты обманул меня, а я не нарушил уговора…

Он постарался успокоиться, прежде чем продолжить.

— По крайней мере, это я помню: ты искал выгоды для себя, а не для меня, — он пожал плечами. — Я полагаю, это заложено во всех нас. Что касается Кениха — он был мне настоящим другом. А ты…

— Я тоже был твоим другом, Ричард. Я и сейчас твой друг. Я просто стараюсь помочь тебе. Ночь приближается…

Гаррисон поднял воротник своей драной куртки. Шредер был прав, потому что солнце уже почти село, и тени заметно удлинились. Но всё-таки он сомневался:

— Я однажды заплатил тебе за помощь, и мне не нравится плата, которую ты тогда потребовал. Ах, да, я не могу вспомнить, что ты получил от меня, но я знаю, что это имело большую ценность. Я знаю, что это стоило… слишком дорого. Какой гонорар ты запросишь на этот раз, а?

Шёпот стал громче, ответ был мгновенным и прозвучал почти страстно:

— Равенство!

— Равенство? Подожди-ка. Ты хочешь быть равным мне?

— Да.

Гаррисон задумался. Что это значило? Что означало это слово? Равенство? Разве камень может быть во всём равен другому камню? А человек? Человек — это человек, в конце концов.

— Но я, — раздался шёпот, словно читая его сокровенные мысли, — сейчас немного больше, чем твои воспоминания. Чем призрак, как ты выразился.

— Ты желаешь вновь обрести плоть и кровь, я полагаю?

— Я же сказал. Я хочу равенства. Больше ничего.

— А как насчёт Кениха?

В ответ Гаррисон получил что-то вроде мысленного пожатия плечами. Затем услышал как бы запоздалую мысль:

— Кених — это Кених. Я — это я. Или желание быть…

Шёпот рассыпался на невнятные отголоски и смолк, но Гаррисон подозревал, что его невидимый собеседник уже и так слишком много сказал.

Но… равенство. Что же имел в виду призрак Шредера, который был когда-то человеком-богом? Это было очень важно. Если бы только Гаррисон мог вспомнить. Но он не мог.

— Как я могу обещать дать то, что мне не принадлежит? — спросил он наконец.

— Просто пообещай, — нетерпеливо ответил шёпот.

— Так и быть (внутри него раздался вздох), но с одним условием.

— Назови его.

— Ты будешь помогать мне везде, где только можно, пройти испытания и достичь конца путешествия.

На этот раз внутри него раздался смех. Заливистый смех, постепенно перешедший в сдержанное хихиканье и, наконец, затихший.

— Друг мой, как можно тебе отказать? Согласен, и ты получишь также помощь Кениха.

— Договорились! — сказал Гаррисон. — А теперь покажи мне дорогу впереди. Покажи мне моих врагов, солдат Смерти. Покажи мне будущее!

— О! — шёпот теперь был тише, словно удалялся. — Не так давно ты не нуждался бы во мне. Это было бы очень маленькое волшебство. Но твои способности покидают тебя, Ричард. Ты пока ещё ими владеешь, но долго ли это продлится?

— Ты прав! — с яростью ответил Гаррисон. — Машина мертва или умирает, и мои способности слабеют вместе с Машиной. Но…

Его гнев вышел из него вместе с глубоким вздохом:

— Почему всё это происходит, Томас? Знаешь ли ты ответ? Если знаешь, и если ты действительно мой друг, ты мне расскажешь.

Шёпот был совсем неслышный, не более чем трепет в его голове:

— Разве ты не помнишь, Ричард? Ты остановил Машину. Ты убил зверя. Этот транспорт — лишь туша из холодного металла и пластика. Даже больше призрак, чем я. Психомех мёртв!

— Не уходи! — крикнул Гаррисон, снова испугавшись. — Будущее — ты же обещал!

— Действительно, — послышался вздох в ответ. — Очень хорошо, давай посмотрим, что мы можем выяснить…

И его невидимый собеседник исчез.

Гаррисон, не веря своим глазам, начал дико озираться вокруг. Машина была на прежнем месте, тяжёлая, безжизненная; Сюзи скулила и жалась к его ногам, поджав хвост; отбрасываемые скалами тени подкрались ещё ближе, солнце село, лишь несколько последних лучей поддерживали угасающее зарево на горизонте. Вскоре этот горизонт станет тёмным. Скоро ночь набросит свой чёрных плащ на землю. А каньон по-прежнему нужно преодолеть. И повесть о будущем пока не рассказана.

И вдруг, когда Гаррисон уже почти потерял надежду…

Искра в его голове. Светящаяся точка света, исходящая из той сокровенной области, которой теперь безраздельно владел призрак Шредера. Свет с каждой секундой становился всё ярче, ширился, расцветал, превращаясь в видение.

Видение настолько ослепительное, что земля, казалось, закачалась под ногами Гаррисона, заставляя его шататься, спотыкаться и падать на колени. Видение настолько реальное, что он не просто наблюдал, он в нём жил, был его частью. Сон во сне, кажущийся более важным, чем сон сам по себе. Сон о будущем. Его будущем.

Мечта… и кошмар!

Но, прежде всего, мечта. Прекрасная мечта…

Гаррисон видел во сне Богиню Бессмертия. И, хотя она стояла к нему спиной, он не сомневался, что это она. И он полагал, что знает, почему ему пока нельзя видеть её лицо. Как знать, какие последствия будут у неподготовленных от взгляда на такое лицо? Ну, конечно, это могла быть лишь сама Богиня.

Красота её форм была… нетленной. Её фигура, её осанка, невероятные одежды, что она носила, престол, на котором она сидела, высеченный из скалы Вечной Жизни — всё это являлось немыми свидетелями её бессмертия. Но её лицо было тем, что, на данный момент, и к счастью, Гаррисон не мог видеть.

Её кожа, там, где была видна — на бёдрах, плечах и шее — была из потускневшего мрамора вечности, мягкой и всё же невообразимо прочной. Всё существо Гаррисона дрогнуло и качнулось вперёд, словно притянутое магнитом бессмертной плоти. Её волосы были цвета глубокого космоса; ногти на руках и ногах были тёмно-красными, как кровь времени, а её одежда была соткана из тончайших мерцающих серебристых нитей нерушимой непрерывности. Но её голос — когда он зазвучал — безусловно, явился окончательным доказательством её личности.

Кто может описать подобный голос? В нём соединялись, если когда-нибудь Гаррисон сможет его вспомнить, все известные людям вещи и явления. Он был мягкий, как зимний снег, тёплый, как летнее солнце, чистый, как чистейшее золото и при этом земной, как непаханый суглинок:

— Кто-то пытается меня соблазнить. Миллион миллионов мужчин желали бы жить вечно…

Голос засмеялся. Медленно, величественно она поднялась со своего трона, повернулась и позволила Гаррисону взглянуть на её лицо. В обрамлении чёрных локонов космоса он увидел — пустоту!

Пустота. Великая Пустота, которая наполнена всеми вещами. Ревущий, стремительный, крутящийся, засасывающий пространственно-временной континуум — в который его тут же неудержимо потянуло! Затянуло и понесло, как соринку, сквозь вселенную, чтобы показать ему сверху ВСЁ!

Зрелище было ослепительное, невыносимое, и Гаррисон закрыл глаза. Не от страха или ужаса, но от чистой удивительной красоты. И подумалось ему: «Если и существует место, где я хотел бы быть, это и есть то самое место. Если есть вино, что я мог бы пить, это то самое вино. Если у каждого человека есть судьба, то пусть эта будет моей. И если я не стану бессмертным, если мне придётся умереть, то пусть это случится немедленно, здесь и сейчас…»

Но этого не произошло. В следующее мгновение его развернуло и выбросило в холодную и жестокую реальность, и он закричал от мучительной боли, тщетно пытаясь ухватиться за то, что было уже вне пределов его досягаемости. Он хватался, цеплялся…

Но его ногти сорвались с осклизлого от проливного дождя камня.

Гаррисон закричал снова — на этот раз от разочарования — лёжа на земле, дрожащей от ударов то ли гигантских молотков, то ли от работы двигателей, построенных богами, посреди ревущих водяных потоков, в то время как обезумевшие молнии били во всё вокруг. Он попытался подняться, обнаружил, что находится на крутом, скользком склоне, поскользнулся, покатился и упал лицом вниз на каменную осыпь у выступа скалы. Наконец он остановился и лежал в грязи, под ливнем, его хлестал ветер, тяжёлый от пропитанного влагой воздуха. Здесь, в частичном укрытии чёрных валунов, балансирующих на этом ненадёжном выступе, он, наконец, осмелился полностью открыть глаза и с трудом поднялся на ноги. Теперь он смотрел на мрачный одноцветный пейзаж — дикого запустения и нетронутой человеком природы — однообразный в своём могуществе и утомительной для глаз. С одним исключением.

Молния ударила снова, прорезав воздух мгновенной яркой вспышкой, заставив Гаррисона пригнуться и заслонить глаза. Но увиденное в это мгновение по-прежнему стояло в его глазах. Он находился на полпути вниз к небольшой долине, примерно с милю в поперечнике, огороженной с одной стороны, где рукотворное озеро несло бурлящую от порывов ветра воду в защищённую утёсами бухту с мрачным и пугающим входом. Вода падала с верха утёса шестью гигантскими струями, грохот этого водопада Гаррисон и принял за работу двигателя богов. Он пристально посмотрел на площадку почти прямо над гигантской стеной дамбы и понял, что сотрясение земли вызывала работа мощного генератора, а дождь, поливающий его, был брызгами, поднимающимися от выбрасываемой под давлением воды.

Прикрывая глаза рукой от брызг и холодного тумана, Гаррисон посмотрел через долину на штормовой горизонт, где разглядел ещё один несомненный признак обитаемости: группу огромных опор линий электропередачи, стоящих попарно по ту сторону холмов. Но в то время как дамба и столбы были, безусловно, делом рук человека, в самой долине, у дальней стены дамбы, укреплённой кирпичным поясом выше старого русла перегороженной плотиной древней реки, находилось единственное исключение из почти ужасающего своей серостью пейзажа: полушарие золотого света, подобное выпуклости маленького солнца, наполовину утонувшего в земле. Пульсирующий ослепительный купол был выше самых высоких сосен.

В разуме наблюдателя возникло воспоминание, порождённое ассоциацией с увиденным: в своё время Гаррисон распорядился построить величественный дворец в Ксанаду…

Но было ли то, что он сейчас видел, действительно дворцом? Разве это не может быть храмом? Храмом богини.

Богиня Бессмертия! Эта мысль не покидала его: был ли это действительно тот храм, в котором мгновение назад (или месяц, или год) он должен был встретиться лицом к вечности с богиней своего желания? Но почему он здесь, в этом пустынном месте, с таким количеством признаков работы простых смертных? И почему пульсация золотого свечения купола заставляет его напрягать память? Что она напоминает ему?

Много вопросов и нет времени, чтобы ответить на них; времени едва ли хватит их задать, прежде чем…

Пейзаж вдруг сжался, уменьшился, а Гаррисон был вынут из себя самого — его дух схватила гигантская невидимая рука и подняла на лишающей дыхания скорости в небо. Он оказался на обдуваемой ветрами воздушной площадке среди клубящихся облаков и увидел с головокружительной высоты долину, плотину, купол, себя и всё остальное. Но только…

Но только, пока он смотрел, пейзаж помрачнел, и прямо на глазах долина, плотина и купол исчезли. Их сменила выжженная равнина из горячего белого песка, усеянного костями и черепами — и посреди пустыни был он сам, оборванный и обезвоженный сейчас, измождённый, исхудавший от голода, с распухшими, потрескавшимися губами и красными, выпученными глазами. А позади себя, дюйм за дюймом, через бесконечные знойные пески, он тащил Машину, рыжую от ржавчины, покрытую пятнами коррозии, с тянущимися за ней потрёпанными кабелями.

Затем Гаррисон почувствовал, что его воздушный наблюдатель за собственной сущностью присел на пол, и увидел, что пустыня, кости, измождённый Гаррисон и покалеченная Машина были только изображениями, заключёнными в такую же, как и та, где был он, воздушную сферу. Он смотрел на сцену в магическом кристалле, в хрустальном шаре, а сам (или его дух) сидел, скрестив ноги, в кругу не то чародеев, не то демонов, которые внимательно следили за выбивающимся из сил Гаррисоном. Место, где они сидели, было похоже на дно огромной ямы с дымящими факелами, дающими мало света, атмосфера этого места была полна запаха смерти и удушливой от серы. Теперь, признав в этих существах своих врагов, Гаррисон смотрел на каждое из них по очереди и старался как следует их разглядеть и запомнить, чтобы узнать их, если увидит снова.

Он увидел, что они почти все были одеты в различные мантии магов и то, что они держали жезлы, подвески с амулетами и прочие зловещие предметы. Один из них был одет в чёрный безупречный вечерний костюм с галстуком-бабочкой, выражение его лица было мрачным и жадным. Он вращал между скрещенных ног небольшое колесо рулетки, изредка останавливаясь, чтобы бросить игральные карты с острыми краями на магический кристалл, как будто хотел пронзить его и ранить измученного Гаррисона внутри. Его массивный жезл был спрятан подмышкой, словно жаба-фамильяр, оттопыривая пиджак.

Другой был высокий, худощавый, седой, как лунь, затянутый в серый костюм на молнии, с патронташем на груди, с гранатами, крюками-кошками и прочими приспособлениями на поясе; его глаза были цвета стали, а лицо (хотя его было плохо видно) было бледным, холодным и бесчувственным. Он перебирал тёмные чётки (вот только их шнурок был стальным, а бусин на нём не было вовсе), иногда набрасывая их петлёй на хрустальный шар, словно хотел заарканить человека внутри.

Еще один был маленький и жёлтый, с раскосыми глазами и выражением лица, непроницаемым, как у Сфинкса, он сидел неподвижно, словно был вырезан из жёлтого камня, за исключением жестоких глаз, в косых прорезях которых зрачки следили за малейшими движениями миниатюрного Гаррисона в ловушке хрустального шара.

Были и другие, все в разных причудливых одеждах и с разными устройствами; но все они бормотали заклинания разрушения, так что страх Гаррисона возрос перед лицом их массированный враждебности.

Он начал слегка дрожать, когда заметил двух мужчин — сидящих близко друг к другу и немного в стороне от остальных, где их загораживали тени — выглядевших так же, как те двое, кого он знал в прежние годы. Похоже, Шредер и Кених!

Он не мог быть в этом уверен, поскольку их фигуры и лица казались бесформенными в смутно мерцающем свете факелов в яме. Тем не менее, их интерес к нему не казался враждебным — скорее наоборот, они сторонились остальных и не разделяли их увлечённости хрустальным шаром — но у него всё равно сложилось впечатление, что их присутствие здесь объяснялось их собственными хитроумными планами и личными интересами, в отличие от тех, кто смотрел на крошечного Гаррисона.

Он обратил особое внимание ещё на одного человека, скрывающегося во мраке. Тот стоял, скрестив руки на груди, довольно далеко от всех остальных, и возвышаясь над ними. Его контуры были дрожащими и размытыми, так что Гаррисон подумал, что, возможно, он смотрел на привидение. Призрак, завёрнутый в Одежды Тайны, чьё лицо и глаза, как только Гаррисон напряг зрение, чтобы увидеть их яснее, повернулись прямо к нему.

И под капюшоном Одежд Тайны…

…Он увидел горящие умом серые глаза на каменном лице! Либо очень плотный призрак, либо самый загадочный и скрытный человек. Но, конечно, не враг, Гаррисон смог это ясно почувствовать. Скорее скрытый наблюдатель: охранник, должно быть. И может быть, друг.

Этот человек из камня был Сама Тайна.

В тот же самый момент, как показалось Гаррисону, следуя примеру Тайны, все остальные обитатели ямы медленно начали поворачиваться лицом к нему. Казалось, они только теперь почувствовали, что он был здесь.

Это согласованное движение произвело на него настолько зловещее впечатление — ужасного осознания — что он в ужасе вскочил, и в тот же момент почувствовал, как его вытащили, будто на невидимых нитях, из ямы к свободе, через концентрические ярусы огромного амфитеатра богов к живительному свету.

Да, амфитеатр был полон богов, увлечённых своими занятиями — но то были ложные боги. Гаррисон сразу увидел, что они использовали свои силы исключительно в собственных интересах, а не ради пользы своих последователей. И время от времени один из этих ложных богов подходил к краю ямы, заглядывал в неё, затем удовлетворённо кивал либо хмурился от презрения или разочарования, так что Гаррисон понял, что ложные боги контролировали и одобряли гнусное колдовство чародеев в яме.

Эти боги были ещё хуже, чем колдуны и демоны, которыми они управляли, а их высокомерие и надменность были столь велики, что они облачились в одежды чести и мудрости, которых не имели права носить. На них были большие парики судей и шляпы-котелки политиков, они имели внешность лидеров и ученых, держались с важностью и манерами джентльменов — но за спинами они прятали остро отточенные ножи убийц, в их устах были слова предательства, и все они носили монокли ювелиров и поклонялись тому, кто незримо присутствовал в амфитеатре, и чьё имя было Жадность.

Гаррисон знал теперь, что они были ложными богами Крупных Финансов, иногда Справедливости и Власти, а иногда даже Правопорядка и Правительства. Так что, несмотря на то, что его снова схватил невидимый великан и потащил вверх во тьму, Гаррисон не сводил взгляда с амфитеатра ложных богов внизу, запоминая их, затем мрачно кивнул и поклялся никогда не поклоняться им.

Но всматриваясь в них с высоты, он вдруг почувствовал, что он здесь не один, что здесь был Другой, кто также наблюдал и запоминал. И паря в темноте над амфитеатром, над его центральной ямой чародеев, над хрустальным шаром и прочим, поднятый и поддерживаемый в воздухе некой силой — или силами — за пределами его знаний и превосходящей (как он подозревал) любые способности к левитации, которыми он когда-либо обладал, Гаррисон напрягал чувства, чтобы обнаружить местонахождение этого Другого, чьё присутствие было словно мрачное предзнаменование.

Затем он услышал… дыхание Другого, медленное, размеренное, неторопливое. Он почувствовал, как медленно пульсирует кровь в жилах Другого, так же как пульсация силы. И почувствовал обжигающий взгляд Другого, смотрящего сквозь него и даже не подозревающего о его духе, поскольку тот был слишком увлечён деятельностью существ внизу. И в этой поднебесной тишине признаки постороннего присутствия заставили волосы Гаррисона встать дыбом, когда он вновь оказался в собственном теле и испугался.

Он рассердился — отчасти из-за своего страха, отчасти от того, что видел, и что могло быть тем будущим, о котором он желал узнать, но которое не было показано ему более чётко. В этих недомолвках, в которых больше никто не мог быть виноват, вопреки здравому смыслу, он обвинял Другого. Поэтому он торопливо обратил взгляд наверх и стал искать этого Другого — и то, что он увидел, своей необычности превосходило любые странности.

Над ним корчившаяся темнота была заполнена до краев переполняющимся злом! Больным, коварным, как раковая опухоль злом, серым, как проказа и покорёженным как само безумие.

Необъятный осьминог зла, чьи бессчетные щупальца извивались и скручивались, с невероятным количеством присосок что разверзались и демонстрировали свои острые крючья, чья плоть яростно металась с враждебной силой, и чьи глаза…

Чьи глаза светились с такой звериной неукротимой похотью за гранью любого вожделения, какую Гаррисон не мог и вообразить существующей в сознании людей.

Человеческое сознание? Мысль была полна леденящего животного ужаса, замораживающего мозг.

Но ведь то, что он увидел, не было, и не могло быть человеческим? И все же у Гаррисона перехватило дыхание. Все его инстинкты подсказывали ему, что это злобное создание — какой-то человек. Человек, чья истинная форма скрывалась позади или была наполнена таким количеством зла, что Гаррисон видел только само зло. Но что это за человек такой, чья сущность может принять столь уродливое обличье?

Гаррисон призвал свои собственные силы, свою экстрасенсорную магию, которой владел (или владел когда-то в другом мире), пытаясь заглянуть за облик осьминога, что он увидел. Он закрыл глаза и сконцентрировал свою волю на разоблачении замаскированного дьявольского разума, и…

…И на один короткий миг — в короткой вспышке прозорливости — он посмотрел на поверхность собственного разума внутренним взором существа позади монстра. Он увидел его — и, в свою очередь, был замечен!

Два разума, Гаррисона и Другого, соприкоснулись, ощупывая и и изучая друг друга — пусть ненадолго — и отступили, испытав взаимный шок и потрясение! И оба осознали, что это был не первый раз, когда они встретились, и, несмотря на шок, оба были в равной степени заинтригованы.

Но, хотя Гаррисон попытался взглянуть еще раз, один взгляд оказался всем, что ему было разрешено; в следующий момент он почувствовал, что снова схвачен и… перенесён. Его дух соединился с телом…

…И его тело начало дрожать, пробуждаясь к жизни, там же, где он опустился на колени у края каньона… его лоб почувствовал холод, там где касался металлического бока Машины.

В быстро наступающих сумерках он увидел на этом боку потёки ржавчины, напоминающие только что засохшую кровь. Затем услышал, как Сюзи скулит, теребя его рваный рукав. И увидел, что ночь опустилась на Землю, и звёзды горят холодным светом.

Гаррисон вздохнул, подобрал ноги и поднялся, пошатываясь, и, пока видение ещё было свежо в памяти, он задумался о том, что узнал о Другом, этом дьявольском отродье, носящем личину раздутого, больного осьминога. Другой не был ни белым, ни чёрным, ни мужчиной, ни женщиной, ни нормальным, ни невменяемым, он был всем этим сразу. И главное — человеком!

Да, это был человек. Как же так? Гаррисон не мог ответить, лишь покачал головой в изумлении.

Наконец, он снова вздохнул, и устало взобрался на широкую спину Машины, крикнув Сюзи запрыгнуть и сесть позади него. Затем, подняв заржавевшую теперь Машину в воздух, он направил её на каньон, постепенно ускоряясь, выехал за его край и начал переправу. Он не чувствовал страха.

Ибо если то, что он видел в будущем, было реальным, тогда он знал, что каньон не сможет остановить его. Да, впереди был долгий, долгий путь, но перед его глазами был свет храма Бессмертия и…

Почему тогда он падает, опускается по дуге в горловину ущелья, как брошенный камешек в конце своего полёта?

Всё быстрее и быстрее, Машина проваливалась в черноту; Сюзи завывала как банши, прижимаясь к липкой от пота спине Гаррисона, прохладный воздух каньона свистел в его волосах и оборванной, развевающейся одежде; и Гаррисон напрягался, пытаясь превратить падение в снижение, напрягался, пытаясь использовать силы, благодаря которым когда-то он был чародеем, по-видимому, покинувшие его.

Затем он услышал собственный голос, кричащий с отчаянием и ненавистью:

— Это ложь! Шредер, ты солгал! Ты показал мне фальшивое будущее!

Но шепчущий голос Шредера в его голове возразил:

— Нет, Нет, Ричард, я не лгал тебе. Это будущее, наше общее будущее — но это всего лишь предупреждение…

Гортанный смешок стал постепенно стихать и сливаться с шумом разрезаемого воздуха.

А человек, собака и Машина падали, падали, падали…

Харону Губве тоже снился сон, но в момент контакта он в шоке проснулся. Минуту спустя — всего минута ему потребовалась, чтобы восстановить ориентацию — он по-прежнему лежал в своей огромной кровати, прислушиваясь к собственному колотящемуся сердцу. Да это был сон, но не просто сновидение. Психическая защита Губвы была пробита, нарушена. И он испытал такое смятение, когда барьеры были сломаны! Потенциальный враг, причём могущественный враг, нашёл его и проник в его разум в его «умном» замке.

Но как? Это никогда не случалось раньше, этого просто не могло произойти, но… вчерашний инцидент был еще свеж в памяти Губвы, а теперь приобрёл иное значение в свете этого нового вторжения.

Раньше он думал, что неудача с ракетой «Поларис» была случайной, но теперь… Нет, что бы тогда ни случилось, это вряд ли могло быть случайным. Однажды — может быть, но два раза?

Это означало, как теперь предположил Губва, что Гаррисон искал его, действительно стремился его найти.

— Ричард Аллан Гаррисон, — прошептал Губва сам себе, его мысли злобно бурлили, и он был изрядно испуган. — О-о, я нашёл твой разум случайно — или, скорее, разумы тех, кто тебе близок — но я не подозревал, что ты когда-либо отыщешь мой! Тем более дважды за двадцать четыре часа!

Ему помешал Гаррисон — это мог быть только он. Кто ещё мог создать такую турбулентность в Психосфере? Только два человека во всём мире обладали подобной силой.

Гаррисон был вторым.

Губва приподнял своё массивное тело и некоторое время отдыхал, тяжело дыша от напряжения, прежде чем обрёл контроль над своей огромной, тучной и жирной тушей. Затем, когда кровь начала более свободно циркулировать в его сосудах, а дыхание стало ровным, он обратил внимание на тусклое свечение маленькой красной лампочки на потолке.

В 8:20 утра Губва потянулся и зевнул.

Справа от него лежала спящая женщина с белой кожей, её вполне можно было назвать красивой. Черты её лица были почти идеальными, но слишком тонкими. Её грудь равномерно вздымалась от дыхания, гладкая и без шрамов, несмотря на удаление молочных желёз хирургическим путем.

Результат безупречной пластической хирургии, её грудь была почти мужской. Не считая отсутствия сосков, даже таких, как у мальчика. И все же она не была бесполой. Наоборот.

Она лежала на спине, широко раскинув стройные ноги, между которых виднелась огромная вульва, переходящая во влагалище, напоминающее туннель. Во сне её рот был широко раскрыт, и, пока Губва смотрел на неё, открылся ещё шире. Совершенно беззубый, это был вход во второй тоннель: ребристый свод её глотки. Её хозяин весьма глубоко знал эти входы — как и третий, в данный момент скрытый.

Слева лежал молодой мужчина, чернокожий и совершенно безволосый. У него были вывернутые губы, приплюснутый нос, покатый лоб и крайне непривлекательная внешность — но его грудь была женской, с крупными, цвета чёрного дерева, сосками. Его пенис был дряблым, а мошонка без яичек. Он был евнухом, но вовсе не при гареме. Скорее, любовником-фаворитом при дворе Губвы.

Да, они оба были Паствой. Оба, и «мужчина» и «женщина» (если эти термины еще могли быть к ним применены), «жены» Харона Губвы. Двое из многих.

Губва медленно, осторожно поднимался с кровати, пока не сел, свесив ноги и касаясь ступнями пола. Затем встал, его большой вялый член свисал до середины бедра, словно мёртвая кобра, в тени объёмистого живота. Складки плоти вздрагивали, когда он пересекал комнату, прилагая усилия в буквальном смысле скорее умственные, чем физические. Он уменьшал свой вес, пока шёл, почти приблизившись к настоящей левитации. Его коньком была, конечно, телепатия, на втором месте был гипноз, а прочие экстрасенсорные способности были слабыми. И хотя он значительно повысил свои силы за счёт тренировок, он по-прежнему знал свои пределы.

Что касается пределов способностей Гаррисона — Губва бы многое отдал за то, чтобы их знать. Экстрасенсорные способности делали этого человека опасным и для него, и для его замыслов. Слишком опасным. Но… Губва был рад, что контакт был слишком кратким, чтобы представлять собой угрозу его безопасности. Он ведь спал и, предположительно, видел сон. И не исключено, что он, Губва, сам, подсознательно искал Гаррисона. Это был не первый раз, когда он посещал умы других людей во сне.

О, это было маловероятно, но… этот человек мог побывать в его уме много раз за последнее время. Но даже это не могло объяснить вчерашнее происшествие, и это, конечно, не объясняло отказ системы мысле-стражи. Не на этот раз…

Губва надел туфли в восточном стиле и красный, широкий, длиной до колен, халат.

Двери открылись с пневматическим шипением, когда он подплыл к ним, выходя из спальни в главное жилое помещение. Эта комната была просторной, с высоким потолком, покрытым упругой резиновой плиткой полом, её тускло освещённая обстановка была выдержана в почти промышленных аспидно-серых и серебристых тонах. Возле одной из стен стоял большой, тяжёлый, металлический стол, над которым в слоистой породе стены был высечен барельеф, изображающий приземистую, нескладную фигуру обнажённого мужчины, который, уперев руки в бока, с холодным выражением лица разглядывал комнату.

Это было изображение Губвы, каким он был пятнадцать лет назад, когда он поселился здесь, и детальное изучение каменного портрета могло сказать, что он представлял собой не совсем мужчину. Или, возможно, нечто большее, чем мужчину, в зависимости от точки зрения. Как и у самого Губвы, и как у евнуха, по-прежнему спящего в своей постели, у фигуры на барельефе были отвислые груди; но на этом сходство между Губвой и евнухом заканчивалось. Между расставленных ног резной фигуры был увесистый член, преднамеренно изображённый эрегированным, с выпуклыми яичками, свисающими в одну сторону, так что были видны приоткрытые губы женского полового органа и выпуклый клитор, похожий на маленький пенис. На барельефе был высечен гермафродит — каковым являлось и живое существо, на нем изображённое. Его ноги попирали большой земной шар с резными очертаниями островов, материков и океанов.

Губва подошел к столу, ткнул в кнопку указательным пальцем массивной левой руки и произнес в решетку интеркома:

— Губва караульному помещению. Здесь было психическое вторжение. Проверьте мысле-стражу и доложите мне немедленно.

Он убрал палец с кнопки, передвинулся за круглый стол и уселся в мягком стальном кресле. Он ждал, он размышлял, обдумывал возможные варианты.

Мысле-стража была ответом Губвы бессоннице, возникшей из-за телепатических способностей, бессоннице, которой он периодически страдал в течение двадцати пяти лет, пока не нашёл лекарство. Бодрствуя, он мог контролировать, фильтровать и управлять своим контактом с умами других людей. Они были в его власти, он мог читать их, как книги, выбирая нужную информацию. Большинство из них, так или иначе. Но когда он спал, всё было по-другому. Спящие люди вторгались в его сны, наводняя их своими бесчисленными страхами и видениями. Пока он не начал использовать мысле-стражу.

Всегда было четыре мысле-стражника «при исполнении служебных обязанностей» в любой момент, мужчины и женщины, наркотическая зависимость которых была полной. Наркоманы надолго покидали реальный мир, пребывая в сумеречной зоне собственного бреда. Губва был счастлив позволить им жить таким образом, поставляя наркотики, которые удерживали их живыми.

Когда он бодрствовал их хаотическое кошмары не влияли на него, а когда он спал, то мысле-стража тоже спала, охраняя его разум. Это была их единственная функция.

Наркотик, к которому у них сформировалась потребность, фактически выключал их, создавая в них ментальную пустоту, что означало временное прекращение деятельности коры головного мозга и полное исчезновение мыслей.

В результате вокруг них возникал барьер, непроницаемый для случайных мысленных потоков из внешнего мира. Непроходимый также и для любого сканирования мозга.

По крайней мере, так Губва всегда считал.

И это было важно! Существовали люди, которые могли передавать мысли, так же как Губва, но без его опыта, часто даже не зная, что они это сделали. Их умы были словно радиовещательные станции, посылающие постоянный поток телепатических волн. И они, как правило, не замечали или не осознавали входящих сообщений. Опасными из них были те, кто действительно мог читать мысли других людей, и одним из таких был Гаррисон. Гаррисон, величайший в мире телепат, чьи мысли — специально направленные мысли? — по всей видимости, проникли сквозь барьеры Губвы и напугали его в момент пробуждения.

Гаррисон не узнал бы его при встрече (спящий разум — всего лишь карикатура бодрствующего сознания), но он наверняка заметил какие-то из способностей Губвы. И если его мозг был просканирован, то существовал по крайней мере один телепат, чьи способности могли превзойти его собственные! Если это было так… тогда худший страх Губвы сбылся.

Где сейчас находился Гаррисон? Взволнованный, встревоженный внезапно возникшим у него и ранее ненадёжным озарением, Губва ввёл имя Гаррисона в свой компьютер. На экране сразу же появились слова:

ЭГЕЙСКОЕ МОРЕ… ДОДЕКАНЕС… РОДОС… ЛИНДОС…

Губва ввёл в машину новый запрос. Та выдала дату, время, место назначения и номер самолётного рейса из Гатвика. Источником сведений был компьютер аэропорта.

Беспокойство Губвы переросло в бессильную ярость. Однажды щупальца его организации охватят весь мир, и тогда…

Он постарался успокоиться. На данный момент он не имел ничего на Родосе. Остров был одним из многих мест, до которого пока не дотянулись его постоянно расширяющиеся интересы в технической сфере, которые касались лучшего, что можно купить за деньги. Например, абсолютно незаконных систем, созданных с помощью высоких технологий.

Он нажал кнопку интеркома ещё раз.

— Караульное помещение, — его голос стал более суровым, слегка угрожающим. — Когда я говорю: «Немедленно», я имею в виду: «Сию секунду»!

Он отпустил кнопку, встал, взял удалённый компьютер и пошёл к своему глобусу в прозрачном стеклянном цилиндре. Усевшись перед ним, он набрал на клавиатуре слова ГЛОБУС, РОДОС и ЛИНДОС и стал наблюдать, как вращается миниатюрный мир, пока греческий остров не оказался прямо перед его глазами. Карандашный луч внутри земного шара указал на остров Родос, в центр деревни, где Гаррисон и Вики Малер остановились.

Губва начал потеть. Ему это было не по душе. Всегда существовала возможность, что проблему не решить дистанционно, придётся заниматься этим лично. Но он должен был сначала проверить.

Мышление Вики Малер было ему знакомо. Очень хорошо знакомо, с тех пор как он, не отважившись на прямое психо-наблюдение за Гаррисоном, вместо этого следил за девушкой. Он посмотрел еще раз на остров в Эгейском море, на точку света, обозначающую расположение крошечной деревушки. Он представил себе девушку и позволил её образу увеличиться перед его мысленным взором. Он медленно закрыл глаза, посылая телепатические зондирующие волны, исследуя эфир, сканируя…

Пока не нашёл её.

Он коснулся её разума…

Всего лишь дотронулся…

Она не осознавала его присутствия. Невинность. Невинные мысли…

Немного тревожные мысли… она переживала из-за Гаррисона…

Он вошёл в её сознание, незаметно, тише, чем призрак…

А в следующий миг Харон Губва посмотрел через глаза Вики Малер на спящего Гаррисона.

Да, он спал, но мучился от кошмаров… и прямо сейчас она собиралась разбудить его!

Губва немедленно отступил, взмыл обратно в Замок, в себя и открыл глаза. Гаррисон спал, по крайней мере, должен был спать в момент контакта несколькими минутами раньше. Они оба спали.

Губва вздохнул и тяжело опустился на свой стул. То, что он видел, давало лёгкое, приемлемое объяснение. Видимо, Гаррисон вовсе не искал Губву, в действительности имело место обратное. Поскольку Губва был обеспокоен Гаррисоном, во сне он бессознательно, невольно сам искал его!

И всё бы хорошо — но что, если в момент контакта Гаррисон не спал? Его телепатические способности были просто фантастическими! Губва не желал признаться в этом даже себе, но это было так. Этот человек легко мог бы проследить за ним досюда, до самого Замка. И что тогда? Губва не хотел убивать Гаррисона, пока ещё нет.

Сначала нужно побольше узнать об этом человеке, но тайно.

Что снова заставило его задуматься о мысле-стражниках. Точно так же, как их ментальная негативность не впускала ненужные мысли извне, когда Губва собирался спать, она должна была не выпускать наружу его собственные мысли, или, по крайней мере, подавлять их, когда он уже спал. Это так и было, если они работали с обычной эффективностью. И четырёх мысле-стражников всегда было достаточно, до последнего момента. Вчерашняя «встреча сознаний» произошла, на самом деле, за пределами Замка — но утреннее вторжение…?

Это было очень подозрительно.

Как будто подтверждая сомнения Губвы, его интерком внезапно рявкнул:

— Номер Три мысле-стражи не покидала поста, сэр. Она мертва.

Губва быстро подошел к столу и нажал кнопку.

— Оставайтесь там! — отрезал он. — Я иду.

Замок Губвы не был самым укрепленным населенным убежищем в мире, но он был одним из самых секретных. И действительно, его бастионы совершенно не были на виду.

Маленький, по меркам обычных замков, этот Замок состоял только из одного уровня. Это был квадрат, примерно тридцать на тридцать ярдов, с одним коридором по периметру и двумя диагональными, если смотреть сверху, квадрат с крестом в нем, образующим четыре треугольника равных по размеру и расположению. Один из них содержал личные покои Губвы, его командный центр (комплекс совершенно независимый и закрытый для всех, кроме Паствы и самого Губвы) и его «гарем»; другой содержал его обширную библиотеку, кабинет, мысле-лабораторию и бассейн, в третьем были «казармы», жилье для своих двух десятков «солдат», также тренажерный зал и другие развлекательные объекты; и в четвертом находились служебные помещения, система фильтрации воздуха Замка, отопление, электроснабжение и общая система жизнеобеспечения.

Четыре ячейки с мысле-стражниками находились в «башенках» Замка, вернее во всех четырех его углах, в которые можно было попасть только по коридору, идущему по периметру.

Коридоры были освещены лучше, чем личные комнаты Губвы, так что ему пришлось сощурить глаза, направляясь к ячейке Номера Три. Его глаза, как у всех альбиносов, не переносили яркого света, поэтому здесь, в Замке, всё освещение было приглушённым; лампы в коридорах были яркими по нормальным стандартам, а для Харона Губвы они были просто ослепительными.

За пределами Замка Губва носил тонированные контактные линзы, но случаи, когда ему требовалось совершать подобные путешествия, были чрезвычайно редкими и немногочисленными.

Будучи агорафобом (хотя и способным к ментальным путешествиям) он выходил наружу только тогда, когда это было необходимо, чего практически никогда не случалось. Не считая продуктов питания и различных необходимых вещей, которые «квартирмейстер» Губвы, разумеется, периодически закупал, Замок был, в сущности, автономным.

Перемещая свою тушу вдоль идущего по периметру коридора, внешняя стена которого была твёрдой скалой, а внутренняя стена состояла из покрытой пластиком стали, Губва достиг нужной ячейки. Там белый мужчина по имени Гарднер, один из пользующихся наибольшим доверием лейтенантов, ждал его, вытянувшись в струнку при его приближении.

— Почему так долго, мистер Гарднер? — голос Губвы был холодным.

Гарднер был одет в серую футболку и брюки — униформу Замка, левую сторону груди украшала серебряная «G.» Он ослабил стойку, прежде чем ответить.

— Дежурный мылся, сэр. Это его право, принять душ перед окончанием смены, как вы хорошо знаете, сэр. Я поторопил его, послал проверить мысле-стражников. Он проверил всех, от последней не мог получить данные. Он отпер ячейку, вошел, проверил, оказалось, что она мертва, связался со мной. Я сразу связался с вами.

Губва кивнул.

— Кто это охранник и где он сейчас?

Гарднер наклонил свою голову к металлической двери ячейки.

— Внутри с девушкой.

Губва оттолкнул его и вошёл в ячейку. Девушка лежала на постели одетая в наряд мысле-стражи: короткая, без рукавов ночная рубашка, длиной до середины бёдер. Она была — при жизни — вполне симпатичной. Её груди, выступающие под тканью рубашки, были небольшими, но упругими; ноги были длинными и стройными, а губы пухлыми; но юное лицо выглядело постаревшим от слишком сильных переживаний и переутомления, вызванных наркотической зависимостью. Губва посмотрел на неё, положил свою широкую ладонь ей на грудь, и его густые белые брови сошлись на переносице в мрачной гримасе. Затем он повернулся к охраннику.

Его взгляд на этот раз был беглым и, по-видимому, равнодушным, тут же вернувшимся от нервничающего молодого негра к бесстрастному лицу Гарднера.

— Гарднер, я хочу поговорить с вами наедине. А ты, — он снова взглянул на молодого негра, — иди и приведи одного из своих товарищей — для захоронения трупа. И захватите носилки.

— Я вызову его, сэр, — ответил охранник, отцепляя крошечную рацию от пояса. Его кадык дёрнулся.

— Я сказал: «приведи», — остановил его Губва, его низкий голос вдруг стал ледяным. — Сходи и приведи!

Молодой человек кивнул, нервно сглотнул, повернулся на каблуках и вышел. Его шаги эхом разносились по коридору.

— Закрой дверь, Гарднер, — велел Губва, на этот раз мягким голосом.

— А теперь помоги мне снять с неё рубашку.

Гарднер приподнял мёртвую девушку за бедра, пока Губва задирал её единственное одеяние.

Потом оба отступили назад.

— Ага! — сказал Губва, и в этом слове соединились все угрозы в мире.

Гарднер снова заглянул девушке между ног, после чего заявил:

— Это мог быть только он. Джексон.

— Или ты, — парировал Губва.

Гарднер пожал плечами, понимая, что лучше не спорить:

— Или я, вы правы, сэр.

Губва исследовал его разум, но не обнаружил никакого страха. По крайней мере, не в связи с этим.

— Но эту девушку изнасиловал не ты, нет — это был Джексон. Или… что насчёт остальных дежурных?

— Все семеро спали — но я не спал, конечно. И им пришлось бы пройти мимо меня. Они все отработали дежурство. Джексон был последним. Он уже собирался сдать смену, и принимал душ, когда вы позвонили. Он, как правило, не слишком чистоплотен, но теперь всё понятно. Это был Джексон, точно.

Совместными усилиями они поправили на девушке рубашку.

— Мои приказы достаточно ясные, не так ли? — голос Губвы стал ещё мягче, но при этом более угрожающим.

— Да, сэр.

— Я приказывал никоим образом не тревожить мысле-стражников?

— Да, сэр.

— И я плачу достаточно, чтобы моим приказам повиновались?

— Более чем щедро, сэр, — кивнул Гарднер.

— Верно, — размышлял вслух Губва, — а также обеспечиваю мужчин всем необходимым, включая возможность удовлетворять личные потребности. В таком случае — почему?

— Хочется запретного плода, — пожал плечами Гарднер. — Вы знаете, что они говорят, сэр: краденое яблоко всегда самое сладкое? Даже кислое..?

Губва мрачно усмехнулся, кивнув в знак согласия. Затем поджал дряблые губы:

— Я должен… уволить его, разумеется. Сегодня, лично. Ты сможешь найти замену?

— Конечно, сэр. В любое время. Столько, сколько захотите, в пределах разумного.

— Хорошо! — ответил Губва, в то время как в коридоре послышались шаги. — Тогда найми… двоих.

Он отвернулся от постели:

— Я собираюсь принять участие в э-э, процедуре захоронения. Что касается вас, Гарднер: как только сдадите смену, можете быть свободны. Нет необходимости ждать, пока эти двое…

— Я понимаю, сэр.

Клеть подъемника спустилась в черные недра скалы и земли.

В самом низу шахта заканчивалась на выступе над естественной пропастью. Единственная красная флуоресцентная лампа проявляла признаки жизни, освещая выступ и и клеть, поскольку та уже спустилась по шахте. Двери сложились и Губва вышел, сопровождаемый несущими носилки Джексоном и Смитом.

— Опустите её, — сказал Губва, его голос отзывался эхом в невидимом, но, судя по всему, необъятном подземелье, где тусклый свет красной флуоресцентной лампы окрашивал их целиком своим румяным светом. Он стоял лицом к краю выступа у стороны носилок, противоположной обрыву. — Встаньте там, — указал он, — и там.

Смит был белым, немного старше, чем его темнокожий коллега. Он ничем не запятнал свою совесть, чтобы бояться, и незамедлительно повиновался, Джексон двигался немного медленнее. Они встали, как было приказано, напротив Губвы и спинами к пропасти. Губва сцепил свои пальцы, предплечья расположились горизонтально перед ним. Он опустил голову, и копна его белых волос, закрыв лоб, легла на кончики пальцев. Джексон и Смит обменялись озадаченными и вопрошающими взглядами.

— Мы пришли, — произнёс Губва намеренно замогильным голосом, не поднимая головы, — чтобы проводить эту бедную девушку к месту её последнего упокоения. Она это заслужила. Она была верной слугой.

Он опустил руки, поднял голову, выпрямился и кивнул.

Затем приказал:

— Просуньте руки между её телом и носилками и поднимите её. Они сделали, как он велел, держа труп девушки перед собой, как некую страшную жертву. Она была на удивление лёгкой.

— Хорошо! — сказал Губва, возвышаясь над мужчинами и мёртвой девушкой. Затем снова склонил голову, потянулся через пустые носилки и положил одну большую ладонь на бедро девушки, другую на плечо. Это выглядело так, словно он собирался благословить её.

Возможно, в этот момент Джексон и Смит — особенно Джексон — почувствовали приближение гибели; но спасаться было уже поздно.

— Покойтесь с миром, дети мои, — замогильным голосом произнёс Губва, слегка подчеркнув последние слова. И с этими словами толкнул всей массой своего громадного тела.

Двое мужчин были вынуждены сделать шаг назад и, потеряв равновесие, испуганно вскрикнули. Они замахали руками, их крики превратились в вопли. Край пропасти рассыпался у них под ногами…

Вместе с телом девушки они полетели вниз. Осталось лишь постепенно замирающее эхо, повторяющее их крики.

Несколько секунд спустя раздался грохот осыпавшихся камней и обломков породы, за которым последовали три отдельных всплеска и звуки падения кусков скалы в глубокий водоём. Потом наступила тишина.

Губва некоторое время постоял минутку над обрывом, затем нагнулся и затащил носилки в подъёмник. На его лице не было никакого выражения. Двери клети закрылись за ним, и подъёмник пополз вверх по шахте. Красная флуоресцентная лампа внизу погасла…

В то время как Харон Губва поднимался сквозь вековые толщи осадочных пород, подъёмник в другой шахте тоже двигался, поднимая Гарднера и шесть оставшихся членов его команды. Вторая клеть двигалась медленно, ей требовалось пятнадцать минут, чтобы пройти двести семьдесят футов шахты — но вовсе не из-за слабого двигателя.

Наоборот, медленная работа подъёмника была необходима для работы организации Харона Губвы с полной отдачей. Эти пятнадцать минут были минимальной продолжительностью, нужной для «разбора полётов», который происходил всякий раз, когда его люди покидали Замок, а то, что «разбор полётов» был как раз в разгаре, прекрасно синхронизировалось с монотонно ползущей клетью.

В клети царил мрак, едва разгоняемый регулярной пульсацией единственного потолочного светильника цвета электрик.[10] И в этой странной, почти эфирной атмосфере, семь человек прислонились к стене и слушали глубокий, ровный, звучный гипнотический голос Губвы. Хотя это была всего лишь запись, всё равно, этот голос не был каким-либо образом игнорирован или отрицаем, Губва был гипнотизёром не имеющим себе равных, и его слова лишь подтверждали и усиливали предыдущие установки.

Семь человек слушали эти установки в третий и последний на сегодня раз, поскольку подъёмник, постепенно замедляясь, уже приближался к поверхности. «Ваша работа на сегодня закончена, — вновь повторял свой монолог голос Губвы, — и вы можете быть свободны. Вы явитесь на работу точно в то время, которое указано в графике дежурств. Этому может помешать только серьёзное заболевание, и в этом случае ваш непосредственный начальник должен быть оповещён заранее. О работе, которую вы здесь выполняли и о том, что вы здесь видели, вы ничего не вспомните. Вы ничего не вынесете из Замка, ни предметов, ни памяти о нём. Когда вы вернётесь в Замок, вы не будете иметь ни личных вещей при себе, ни собственных целей. Вашей единственной целью будет служить мне.

Вы будете знать только то, что я требую, чтобы вы знали. Вашими ответами на вопросы о себе, моей организации, устройстве Замка и обо всём, что касается работы, которую вы выполняете для меня, будут лишь те ответы, которые я приказал вам запомнить.

Вы постоянно будете держать свой разум открытым и восприимчивым для моего. Вы будете подчиняться без вопросов и колебаний любой моей команде, отданной устно или телепатически, кроме тех случаев, когда это может причинить мне вред. При возникновении описанной проблемы вы должны дать объяснение, и я буду искать решение.

Находясь вне Замка, вы не станете замышлять преступлений и будете подчиняться общим законам государства, не будете ни привлекать к себе нежелательного внимания, ни вести себя скрытно или каким-либо иным образом вызывать подозрения. Короче говоря, вы должны жить, как обычные люди, благодаря моему великодушию, и радоваться жизни.

В случае, если вы будете скомпрометированы и любой из моих врагов попытается завербовать вас или вытянуть из вас сведения, разглашение которых я запретил, и в дальнейшем вы окажетесь неспособными отказаться выдать эту информацию — вы просто перестанете функционировать. Вы умрёте.

Это слова Харона Губвы. Как я сказал, так и будет…»

Подъёмник мягко остановился и пульсирующий синий свет погас. Двери открылись и зомби Губвы вышли. Они были в темном подвальном помещении. Двери за ними закрылись, и лифт скрылся из виду.

Гарднер достал ключи, подошел к единственной металлической двери, открыл её сдвоенный замок. Он и другие перешагнули порог и заперли за собой дверь.

Теперь они очутились в месте похожем на подземную автостоянку, покрытую густым слоем пыли, без припаркованных машин. Откуда-то сверху доносился глухой гул транспорта. Шаги отдавались эхом, пока семеро шли по бетонному полу и входили в другой лифт, Гарднер нажал его единственную кнопку. Тремя уровнями выше они вышли на солнечный свет, в толпу на улице, полной интенсивного движения. Двери лифта за ними автоматически закрылись. Наружная дверь закрыла внутреннюю. Табличка над внешней дверью сообщала: НЕ ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ.

А под ногами, на глубине более трех сотен футов, затаился Замок, загадочный и… забытый. По крайней мере ими.

Притихшие до поры люди Губвы зевнули, заморгали глазами в свете дня, кивнули на прощание и пошли по своим делам. Как бы там ни было, они были обычными гражданами со своими делами, одетыми в обычную одежду и занятыми обычной повседневной жизнью.

Путь Гарднера пролегал через пару улиц, куда ему нужно было ехать на автобусе.

Ожидая на остановке он прикурил сигарету и заговорил с потной толстой дамой в шляпке с перьями. Прямо через дорогу, указатель на углу здания гласил:

Оксфорд-Стрит W1.

Девяноста минутами ранее, в Линдосе, Вики Малер проснулась, потянулась и посмотрела на часы: 10:30 утра.

Было 10:30 утра по местному времени, и солнце стояло высоко в небе, ярко сияя над крутой скалой Акрополя. Вики зевнула, снова потянулась. Она проспала сколько — шесть, шесть с половиной часов? То же самое и Ричард. Пожалуй, пора разбудить его. Хотя ему не особенно нравилось, когда его будят, как, впрочем, и позволять себе спать слишком долго. Он в последнее время начал жаловаться, что жизнь проходит мимо, когда он спит.

В любом случае, сейчас это будет разумным и полезным. Ему снова снились кошмары, и он начал стонать. Она слышала, как он упоминал Шредера и Кениха, и как один или два раза выругался. Его температура повысилась, капли пота поблёскивали на лбу и в ямке между ключиц; он мотал головой из стороны в сторону, как будто пытаясь найти выход из какой-то ужасной ситуации. Да, она должна разбудить его. В конце концов, это он разбудил её, когда метался во сне.

— Это ложь! — вдруг вырвалось у него сквозь зубы, словно бы он отрицал последнюю мысль Вики. Затем:

— Я падаю! Падаю!

Она быстро к нему подошла и положила руку на плечо. Но поскольку его безумные рывки и метания стали еще более выраженными, она закричала:

— Ричард! Ричард, проснись! Все хорошо!

Он моментально проснулся, его золотой глаз замигал, тело рывком поднялось, он сел вертикально на высокой деревянной кровати. Руки взлетели перед лицом и грудью, как в оборонительной стойке, поэтому Вики быстро отпрянула подальше от него. Потом… его расширенные, цвета расплавленного золота глаза моргнули, сфокусировались, и он увидел её.

Он облизал сухие как кость губы, лег на спину, дрожа.

— Боже, как плохо! — Он повернул голову, чтобы увидеть её, сдерживая судорожный смех. — Прекрасно!

— Не удивительно, — ответила она. — Ты кричал.

— Да? Что я кричал?

— Что-то о лжи — и падении? — Она сознательно умолчала о других ругательствах, о Шредере и Кенихе.

— Падение? Ну, да, — он нахмурился. — Я помню это. Или что-то такое. Но ложь? — Он покачал головой.

— Ещё что-то помнишь? — спросила она.

Он встал с постели, его всё ещё трясло. Он обвил её руками, затем отпустил, распахнул её халат и снова обнял. Она тоже крепко обняла его, чувствуя, как прежняя любовь к нему разливается по всем жилам её тела.

«Прежняя» любовь к нему? Разве что-то изменилось?

Прижавшись лицом к его плечу, она прикусила губы, контролируя свои мысли. Иногда (бессознательно, как она хотела верить) Ричард подслушивал её разум. Он не делал этого сейчас, но, тем не менее, почувствовал напряжение в её теле.

— Что-то не так, Вики?

— Просто я беспокоюсь о тебе. О том, что мы обсуждали вчера вечером, и эти твои сны…

Он отпустил её и начал одеваться.

— Знаю, — сказал он. — Но ты же знаешь, что они не исключительно мои собственные. Я имею в виду, что вижу сны за нас троих. Ты понимаешь?

Она кивнула:

— Да, я знаю. И, конечно, ты понимаешь, почему я беспокоюсь.

Он кивнул в ответ.

— Конечно, — он умолк, нахмурился, затем натянул футболку. — Только на этот раз сон был…

— Да?

Он пожал плечами:

— На этот раз, думаю, я видел свой личный сон. Я только хотел бы вспомнить его подробнее. Я чувствую, что в нём было нечто особенное, важное.

— Важное? Во сне?

— У меня были сны прежде, Вики, и некоторые из них были чертовски важными. Но… — Он снова пожал плечами. — Может быть, я вспомню его позже.

Но, несмотря на его пожимания плечами, она заметила, что сон продолжал занимать его, пока он одевался и совал ноги в сандалии. Она попыталась его отвлечь, спросив:

— А ты не собираешься пойти умыться?

— Что? — он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. — О-о! Нет, у меня есть идея получше. Искупаюсь в море, приму душ на пляже — мы ведь сегодня собирались посетить Акрополь?

— О, да! — восторженно воскликнула она. — Сейчас оттуда будет прекрасный вид. Только обещай не подходить слишком близко к краю…

Улыбка спала с его лица, и она снова закусила губу, поняв, что совершила ошибку.

— Мне просто снилось падение, Вики, — напомнил он ей. — Бодрствуя… это просто не сможет произойти. Ты это знаешь.

О, да, она это знала.

— Конечно. Я только…

— Уже оделась или еще нет? — Он отвернулся от нее, посмотрел в окно на затененный лозой черно-белый мощеный двор. — Нас ждет поздний завтрак в деревне, по пути вниз к пляжу.

Примерно девять часов спустя, как по заказу, толстый француз, за которым следил Пауло Палацци, покинул Линдос. Он и его любовница — нимфетка гораздо моложе его, с большой рыхлой грудью, которую она любила выставлять напоказ на меньшем из двух пляжей деревни — уехали из города в местном такси, их лица пылали краснотой от чрезмерного пребывания на солнце. Девушка надела свободное вечернее платье, предположительно, из-за болезненного загара. Палацци с удовлетворением отметил, что она, скорее всего, не будет носить слишком много украшений; несомненно, вес золота и камней будет вызывать сильное раздражение у быстро облезающей кожи. Как же тогда, подумал он с усмешкой, она будет справляться с гораздо большей тяжестью своего возлюбленного? Противный богатый жирный козел! Хотя, когда есть желание…

Затем, долгих и нервных двадцать минут спустя, он увидел компанию швейцарцев, появившуюся из дверей их просторной дорогой виллы и со смехом направившуюся в центр деревни, где таверна уже наполнялась шумными посетителями. К счастью, два левых верхних окна были приоткрыты. Погода действительно была не по сезону тёплой, даже для Эгейского моря, но… от этого вечера он ждал не только морского бриза, дующего в окно, да нескольких залетевших комаров! Палацци снова усмехнулся, на этот раз от собственной шутки и при мысли о комарах. Жужжащим маленьким вампирам сегодня придётся ждать своей очереди, чтобы попить крови богатеньких швейцарцев. Он, Пауло Палацци, будет первым — и его укусы будут гораздо более неприятными.

А потом наступит черёд Гаррисона. При мысли о так называемом «слепом» глаза Палацци сузились. С ним было больше проблем, чем с другими, из-за его эксцентричности, не похоже, чтобы он вообще придерживался какого-нибудь постоянного графика. Он мог даже не выйти из номера этим вечером, что стало бы плохой новостью, но не обязательно непреодолимой проблемой. Мужчина, вероятно, спал довольно крепко, конечно, должен был спать крепко, если количество потребляемого им местного бренди чего-то стоит. Хотя, возможно, он пил бренди, потому что плохо спал? Как бы то ни было, только время покажет. А время, в течение последующих нескольких часов, во всяком случае, было на стороне вора.

Вскоре начало смеркаться, и к 9:00 или 9:15 совсем стемнело. Палацци обещал ночному сторожу, что будет у скалы к этому времени. Это обещание было дано, когда он вернулся с обеда в Таверне Элли, принеся небольшую, дешёвую бутылку узо, чтобы укрепить их дружбу. Но тем не менее, Палацци не желал злоупотреблять его добродушием — или дать старикану какие-либо основания сомневаться в своих намерениях.

Он некоторое время поковырял ухоженные ногти, потом взял свой бинокль и взглянул напоследок на внутренний двор Гаррисона, освещённый затенёнными лампами над внутренней дверью. Не успел он посмотреть, как огни погасли один за другим, и, напрягая зрение, он увидел пару смутных фигур, движущихся среди теней во дворе. Затем…

Вот и они! Рука об руку, неторопливо, спустились в лабиринт улиц. И да, они одеты для танцев! Гаррисон в тонком, лёгком белом костюме и рубашке с распахнутым воротом, его спутница в блузке на бретельках и юбке-брюках.

Его спутница…

Нетерпеливая, волчья усмешка Палацци слегка сползла с лица. Ещё одна загадка: она тоже предположительно была слепой. По крайней мере, она, также, носила очки как у слепых. Ну, если о том, слепая она или нет, можно было только гадать — то красива она была без сомнений. И ее фигура…!

Палацци позволил своим мыслям вернуться к загорающей топлесс девушке, которую он видел на маленьком пляже. Забавно, как бинокль, приближая её обнажённые груди, так что кажется, что можно вытянуть губы и поцеловать их, в то же время каким-то образом словно переносит их в другое, чуждое царство. Гораздо интересней на самом деле быть в пределах досягаемости, даже если нельзя прикоснуться. Он подумал о хорошеньких английских девушках, которых видел два дня назад: они были совсем близко, особенно девушка с большой грудью. На ней не было бюстгальтера, её соски затвердели от волнения, ясно вырисовываясь под блузкой, когда она наклонилась над валами…

Палацци вдруг почувствовал эрекцию, его члену стало тесно в штанах. Ничего нового. Трепет предвкушения. Не сексуального (как он сказал себе), скорее вызванного обстановкой. Но в любом случае это было приятное предвкушение. Он погладил твёрдую выпуклость через брюки — затем обернулся с виноватым видом, услышав грохот камней, звон ключей и хриплый, пьяный, вопросительный голос старого грека.

— Иду! — крикнул он, по-гречески он говорил с грехом пополам. — Уже иду.

Он выбрался из-под стены, стряхнул с себя пыль и направился к огромной каменной арке, которая вела к крутому, извилистому спуску.

— Такая прекрасная ночь. Я совсем забыл о времени. Я, знаете ли, люблю такие уединённые места. Просто сижу здесь один. — Он не был уверен, что старик действительно понял его. — Вам понравилось узо? Отлично! И да, спасибо, закат действительно был великолепный.

Далеко внизу, музыка и приглушённые звуки веселья начали разноситься в темнеющем воздухе. Линдос пробуждался от вечерней спячки. Палацци чувствовал ароматы рецины[11] и ягнёнка с пряностями, манящие его присоединиться к пирующим…

Весь день настроение и моральное состояние Гаррисона постепенно ухудшались. Вики это чувствовала, видела, как он пытался обуздать чувства и эмоции, которые он и сам не до конца понимал, и тоже всё сильнее беспокоилась, переживала из-за его почти шизофренического состояния. Она знала (к счастью), что это была его собственная шизофрения, возможно, возникшая вследствие постоянной искусной борьбы с двумя «сожительствующими» сознаниями, которые были составными частями его личности, его психики, — ей было известно, что ни Шредер, ни Кених внешне не проявляются в течение дня, но сама мысль об усилиях воли, которые он должен прилагать, чтобы просто оставаться доминирующей личностью, приводила её в ужас. Она сомневалась, что когда-нибудь сможет привыкнуть к этому.

Она проследил источник его беспокойства до этого утреннего кошмара, возможно, до встречи с греческими юнцами. До тех пор всё, казалось, шло хорошо, их отпуск шёл на пользу им обоим. Но что будет дальше, сегодня вечером…

Этим вечером Гаррисон беспокойно ёрзал на стуле и часто хмурился. Он играл с едой, спорил по поводу счёта, затем, рассердившись, протопал прочь из таверны, где они ели. Он также выпил слишком много бренди, слишком легко позволил себе расстраиваться, когда музыка в выбранной таверне (они побывали в нескольких) была не совсем ему по душе, принялся горько жаловался на «шумных, пьяных туристов», хотя на самом деле отдыхающие были почти трезвыми и очень хорошо себя вели. Он был, короче говоря, готов взорваться, чтобы выплеснуть напряжение, бурлящее внутри. И это было последнее, чего хотелось Вики.

Разумеется, она знала, что прямо под поверхностью Гаррисона, которого она так любила (снова это сомнение, это употребление в мелочах прошедшего времени) таились другие личности, только и ждавшие возможности пробудиться. Вики знала, что она — и Линдос тоже, если на то пошло — могла бы вполне обойтись и без проявлений господина Вилли Кениха, бывшего эсэсовца и личного телохранителя его ненаглядного полковника Томаса Шредера. И её чувства, или их отсутствие, относились также и к самому полковнику. Да, они нравились ей в жизни, во плоти, но теперь, когда они жили в голове Гаррисона, являлись частью его сущности, она их боялась и ненавидела их. Ни один из них не должен быть допущен к поверхности сегодня вечером.

Именно поэтому, при первом же удобном случае, она позволила Гаррисону «случайно» заметить, как она хмурится и потирает лоб.

— Что? — поспешно спросил он, наклоняясь к ней через плетёный стол.

— Ничего. Просто голова начинает болеть.

Гаррисон тут же проявил сочувствие, протянув руку и коснувшись её лба, и лицо его помрачнело, поскольку он сразу понял, что она солгала.

— Если бы у тебя болела голова, — сказал он ей тихо, — я мог бы вылечить тебя в один момент. Ты же знаешь.

— Наверное, это переутомление, — она отчаянно пыталась придумать оправдание. — Возможно, я просто немного…

— Устала? — он покачал головой. — Нет, это тоже вряд ли. Мы сегодня поспали час или два после нашего восхождения.

Он поджал губы, глубоко вздохнул, начал выглядеть рассерженным — затем выпустил весь свой гнев в воздух одним глубоким вздохом:

— Какого чёрта — это из-за меня, да?

— О, нет, Ричард! — она взволнованно сжала его руку. — Просто ты, похоже, чем-то обеспокоен. И я не знаю, что… Её голос дрогнул, и фраза осталась незаконченной.

Он внимательно посмотрел на неё, и ей показалось, что она чувствует тепло его золотых глаз прямо сквозь тёмные, тяжёлые линзы его очков. Тепло, которое словно вытягивало из неё часть опасений.

— Я и сам не знаю, — признался он. — Это чувство, вот и всё. Словно я упустил что-то. Словно что-то не так. С миром, со мной. Чёрт возьми, происходит что-то плохое, Вики!

— Послушай, — она снова сжала его руку, — почему бы нам не продолжить этот вечер и не ложиться допоздна? Мы можем посидеть во дворе. Я сварю кофе — много. Кофе, бренди — и сигара для тебя. Тебе понравится. Мы будем просто сидеть, отдыхать и слушать, как птичка поёт свою единственную печальную песню.

Гаррисон кивнул и слабо улыбнулся:

— Да, он печальный, этот маленький пернатый певец. Со своим: «Пут!.. Пут!.. Пут!» Интересно, как он выглядит?

— Может быть, он некрасивый, — сказала Вики, поднимаясь и кладя деньги на стол. — Наверное, поэтому он прилетает только по ночам.

Чуть позже, когда они поднялись по узким улочкам и оказались над гомоном ярко освещённых, переполненных таверн, Гаррисон добавил:

— Может быть, поэтому он такой печальный? Потому, что некрасивый, и знает только одну песню.

— Но зато прекрасную песню, — ответила Вики, когда они дошли до двери, ведущей в их внутренний двор. — Похожую на жидкий лунный свет.

Гаррисон схватил её за талию, жадно поцеловал и стал нежно ласкать её грудь в темноте.

— Послушай, как ты смотришь на то, чтобы забыть о кофе и бренди, а? Почему бы нам не помочь маленькому певцу и не изобразить какую-нибудь музыку?

Обнявшись, они шагнули через порог, тихо закрыв дверь за собой…

Палацци решил начать со швейцарской пары. Остановившиеся только через одну узкую улочку — или крышу — от его собственного куда менее великолепного жилища, они представлялись очевидным выбором.

Уходя со скалы Акрополя, он задержался на несколько минут на пологом склоне, разговаривая с пожилыми греческими дамами, торгующими кружевом, пока они убирали подальше свои товары на ночь, наконец, пожелал им спокойной ночи и убедился, что они наблюдали за ним, когда он входил в свой снятый на лето дом у подножия скалы. Затем…

Ему потребовались пять минут, чтобы переодеться в свою «рабочую одежду» и выбраться через окно, расположенное высоко в задней стене комнаты, и ещё несколько минут, чтобы прошмыгнуть по плоским, тёмным крышам. Адреналин теперь так и бурлил в жилах Пауло Палацци.

Ночь была его стихией, в которой он был незаметнее, чем тень, а этот лёгкий ночной азарт придавал ему сил.

Но… его азарт быстро пошёл на спад. Швейцарская пара оказалась горьким разочарованием; найденное в их комнатах не покрывало даже затрат Палацци на пребывание на курорте. Горсть дешёвых ювелирных изделий, немного драхм и несколько швейцарских франков. Только и всего!

Недовольный, он покинул обчищенный номер чуть позже 10:15 вечера.

У него возник соблазн теперь сразу пойти к Гаррисону, к этому толстосуму — но он устоял. Он знал, что его нетерпение вызвано разочарованием и жадностью. Нет, лучше сначала заняться французами, а Гаррисоны пусть пока предаются вечерним развлечениям. Кроме того, съёмноё жильё лягушатников было ближе. А ещё… ещё у Палацци по-прежнему было скверное предчувствие насчёт Гаррисона и его женщины. Что-то в них заставляло его нервничать.

Воровской инстинкт его не подвёл, поскольку в 10:25, когда он вошёл в тёмный двор виллы французской пары и начал бесшумно открывать замок отмычкой, Гаррисон и Вики как раз вели разговор о музыке и о ночной певчей птичке у входа в свою резиденцию. Если бы Палацци сначала пошёл туда, он, конечно же, был бы потревожен в самый разгар своего занятия.

Конечно, он не узнал об этом до тех пор, пока каких-нибудь тридцать минут спустя, передвигаясь, пригнувшись, и крадучись, перебегая по крышам, не увидел, что лампа над их дверью светится жёлтым, и не услышал их приглушенные голоса изнутри. Палацци про себя разразился длинными и живописными проклятиями, прежде чем заняться серьёзным пересмотром своих планов. И в то время, как его ум напряжённо работал, он растянулся на крыше почти прямо над их высокой деревянной кроватью, прислушиваясь к звукам их занятий любовью.

Из их разговора он слышал очень мало: в основном, задыхающийся, хриплый шёпот, тяжёлое дыхание и стоны наслаждения. Но мягкие шлепки сплетающихся в любви потных тел были очень отчётливыми — и продолжительными! Гаррисоны явно знали в этом толк.

Несмотря на необходимость изменения своих планов, Палацци почувствовал возбуждение — на этот раз сексуальное, и его пенис набух и упёрся в молнию комбинезона. Он представлял прекрасное тело внизу, под крышей, тело спутницы Гаррисона, обнажённое, мягкое и розово-влажное, её бедра широко раздвинуты, приглашая; представлял, как Гаррисон входит в неё и выходит. Представлял её грудь, с затвердевшими сосками, скользкую от пота и слюны, и как рот слепого ласкает её.

Слепой. Иисусе! Бедняга даже не знает, насколько хорошо она выглядит! Какое у неё красивое, налитое и золотистое тело. Конечно, если он действительно слепой. Палацци облизнул губы, сглотнул комок, вставший в горле, заставил себя сосредоточиться на пересмотре плана и постепенно успокоился.

На самом деле менять было нужно не очень многое. Если он собирается выехать из Линдоса завтра, он должен закончить эту работу сегодня ночью. Ему не нравилась идея заниматься кражей, пока они спят — но ведь они должны быть, по крайней мере, почти слепыми. И, конечно, они будут уставшими, и спать, как мёртвые.

В любом случае, выбора у него не было, поскольку лягушатники слишком сильно его разочаровали. Менее чем десять тысяч драхм, почти никакой французской валюты, старые позолоченные часы Ролекс и кое-что из драгоценностей, на сумму, может быть, триста тысяч лир при удачной продаже. Ужасно!

Но Гаррисон… Он был совсем другое дело. Только драгоценности его женщины — даже не все, а половина — стоят целое состояние. Только бы они поскорее закончили заниматься любовью и легли спать. Уже 11:20, а они всё ещё трахаются.

Пять минут спустя звуки стали раздаваться чаще. На минуту или две они сделались бешеными, затем послышался короткий вскрик, пронзительный и сладостный, перешедший в стон, а хриплое, затруднённое дыхание Гаррисона постепенно успокоилось. И, наконец, воцарилась тишина.

Правда, всего на несколько минут. Затем раздались усталые шлепки босыми ногами по полу, и загорелись лампы. Во дворе стало светло, слишком светло, и снова наступила тишина. Шелест листвы. Вздох. А Палацци всё терпеливо ждал на крыше…

Ни Гаррисону, ни Вики не снилось ничего особенного этой ночью. Ни перед визитом Палацци, ни, конечно, позже.

Как вор и ожидал, занятия любовью утомили их. Когда он начал искать и присваивать их деньги и ценные личные вещи, они лежали неподвижно и тихо, за исключением звуков их глубокого, ровного дыхания. Ценностей у них было в изобилии. Более чем достаточно, чтобы компенсировать все его предыдущие разочарования.

Но не всё было так просто — в какой-то момент Палацци пришла в голову мысль, что, пожалуй, ему лучше повернуть назад. Произошло это, когда, проникнув через открытое окно, он обнаружил женщину Гаррисона, растянувшуюся прямо у него под ногами!

Ночное зрение у Палацци было натренировано до удивительной степени. В большой комнате был полумрак, поскольку луна была в последней четверти и ещё не взошла (что было удачно для вора), и только звёзды светили через маленькие окна, но он по-прежнему был способен достаточно чётко различать все предметы в комнате. Слабый луч тонкого, как карандаш фонарика давал ему тот дополнительный свет, который был необходим для поисков.

Но девушка, спутница Гаррисона разлеглась как раз у ног Палацции. Её лицо было повёрнуто в сторону, голова свободно повязана платком, прикрывающим глаза. Её грудь поднималась и опускалась, поднималась и опускалась.

Она лежала голая под простынёй, её груди торчали вверх, поднимая белое полотно двумя холмиками. Её руки были широко раскинуты, ноги под простынёй раздвинуты, а ступни выставлены наружу. Бессознательная непринуждённая поза…

Поперёк комнаты стояла большая кровать Гаррисона — на которой они занимались любовью. Это была типичная греческая высокая кровать, каких было полно по всей деревне; но кровать женщины была тоже высокой, даже выше. Лежащий на каком-то квадратном помосте или платформе широкий матрац располагался на выложенной керамической плиткой крыше крошечной ванной комнаты с душем и унитазом.

Распростёртое тело женщины почти перегородило пространство вокруг кровати, так что вору приходилось ступать осторожно, чтобы случайно не задеть и не потревожить её. А также стараться, чтобы его тень не упала на её лицо. Хотя её глаза были закрыты платком, она всё же могла заметить его присутствие.

И, кроме того, препятствием были прикроватные деревянные лестницы (нужно было ступать так, чтобы они не скрипели), и сброшенная одежда хозяев, валяющаяся в беспорядке на полу там, где они раздевались. Небольшая кучка женских ювелирных украшений лежала на миниатюрном легкомысленном столике, открытая сумочка свисала с балясины перил у подножия лестницы, а бумажник Гаррисона был во внутреннем кармане пиджака, небрежно перекинутого через спинку стула.

Вору повезло найти не половину, а все их драгоценности! Палацци едва не присвистнул — и вновь с трудом удержался от свиста, когда увидел содержимое бумажника Гаррисона. Толстая пачка, по крайней мере, тридцать, хрустящих английских купюр по двадцать фунтов стерлингов, и столько же драхм высокого достоинства. Кошелёк женщины также был пухлым от денег.

В этот момент некоторые из украшений в карманах Палацци сдвинулись и тихонько звякнули. Гаррисон пошевелился. Всего лишь лёгкое движение в сопровождении негромкого недовольного ворчания, но этого было достаточно, чтобы Палацци замер на месте, слово прирос к полу. Он ждал, наблюдая и прислушиваясь. Гаррисон, лёжа лицом вниз, начал слегка похрапывать, выдыхая воздух в подушку. Затем выбросил руку, автоматически поправил подушку и перестал храпеть. Палацци всё ждал.

Лунный свет посеребрил и сгладил углы комнаты.

Вновь воцарилась тишина…

Палацци больше не мог ждать. Пора было убираться. Время идёт. Когда они закончили заниматься любовью, он ждал на крыше больше часа, прежде чем сделать первый шаг, и с тех пор, как он проник в спальню, прошло целых пятнадцать минут. Сейчас было ровно 1:08 утра. Швейцарская пара наверняка ещё продолжает танцевать; лягушатники на обратном пути в Родос, если только не решили остаться и на ночь; Палацци по-прежнему был на сто процентов в безопасности, но всё же знал, что не может позволить себе терять время. Нечего ему тратить время понапрасну. Нельзя задерживаться…

Поднимаясь по прикроватной лестнице туда, где Вики Малер лежала, вытянувшись на спине, Палацци невольно взглянул через комнату на её спящего возлюбленного. Мужчина, должно быть, носил на запястье светящиеся в темноте часы, и их циферблат был возле его лица, потому что на подушке, где он лежал лицом вниз, виднелось отчётливое пятно жёлтого света. Нечто вроде золотистого свечения.

Внезапно желание Палацци поскорее убраться отсюда усилилось. Он на секунду утратил бдительность, и ступенька скрипнула, заставив его снова ненадолго замереть и задержать дыхание, прежде чем он осмелился продолжить осторожно подниматься. Он позволил себе испугаться. Но почему? Что его так встревожило?

Он вывинтил лампочки, пока ходил повсюду, осторожно убирая их подальше. Даже если Гаррисон и его женщина проснутся и нажмут выключатели, в комнате по-прежнему будет темно. Впрочем, какая им польза от яркого света, если их глаза всё равно не видят? Нет, ему беспокоиться не о чем. У них даже нет телефона! Во всей деревне телефонов было не больше дюжины.

Палацци перешагнул через спящую женщину и уселся на мраморный подоконник открытого окна. Когда он перекидывал одну ногу через подоконник на плоскую крышу снаружи, женщина пошевелилась. Её правое колено согнулось, затем выпрямилось; простыня, которую она зацепила ступнёй, соскользнула вниз по её совершенному телу. Обнажились её загорелые, красивые груди. Звёздный свет мерцал на полушариях плоти, увеличивая их привлекательность в десятки раз.

Руки Палацци были свободны, и его, что называется, бес попутал. Он медленно, осторожно расстегнул молнию комбинезона, достал моментально отвердевший член, погладил его туго натянутую кожу взад и вперёд; потом выпустил его и занёс ладонь над правой грудью девушки.

Другую ладонь он поднёс к её рту и… опустил обе руки одновременно.

Она тут же очнулась, почувствовав чужие руки на губах и груди. Одна ладонь зажимала рот, другая сжимала, лапала, тискала. Горячие руки. Как в лихорадке. Не руки Гаррисона.

Она хотела крикнуть: «Ричард!», и не могла.

Но Гаррисон всё равно «услышал» её.

Услышали все три его личности, просыпаясь и борясь за сознание, за командование телом. Но в ситуациях, подобных этой — хотя Гаррисон в своё время был солдатом и сохранил молниеносные рефлексы — Вилли Кених, бывший эсэсовский специалист, всегда был быстрее. И, безусловно, гораздо смертоноснее!

Тело Гаррисона перевернулось на спину и село, глаза распахнулись. Их свет пронизывал мрак золотыми копьями огня. Палацци отпустил Вики и невнятно пробормотал несколько слов, глядя через комнату в пылающие глаза самого ада.

— Засыпай, Вики, — произнёс ледяной голос обладателя этих глаз. — Забудь это — этого не происходит — всё в порядке. Schlafen Sie.[12]

И она просто рухнула обратно на подушки.

Палацци попытался вынырнуть в окно, но вместо этого обнаружил, что его схватили как игрушку, подняли в воздух и переместили к центру комнаты. Он хотел было закричать, но не смог. Молнии на карманах его одежды открылись, и вся его добыча закувыркалась вниз.

Обнаженный человек сел на кровати, улыбнулся, но не добро и приветливо, а какой-то кошмарной улыбкой ужасного, люминесцентного зомби — и указал негнущейся рукой зомби, двигая плечом и предплечьем вместе с пальцем.

— Лети, — сказал он.

Палацци почувствовал, что им выстрелили в окно, подняли в гигантской руке ввысь и быстро понесли над крышами, над таверной, где обслуживали своих последних клиентов. Он взмыл в ночь — рот широко открылся, раздутые щеки переполнялись воздухом, глаза, вылезающие из орбит, жгло текущими слезами в этом стремительном движении, его костюм вздымался и хлопал безумными чёрными крыльями. Он летел вверх и прочь от огромной скалы Акрополя, от огней Линдоса, светящихся далеко внизу, от фонарей небольших рыболовных судов, покачивавшихся на пологих волнах дремлющего Эгейского моря.

Над морем Палацци ускорился. Миля, другая, над головой натужно прогрохотал большой реактивный самолет, чьи окна напоминали ряды глаз. И вдруг…

Палацци остановился, поплыл, обдуваемый только ледяным ветром в небе, покачиваясь и вращаясь на высоте мили в воздухе над глубоким, очень глубоким морем внизу.

— Нет! — закричал он, надеясь, что кто нибудь, где нибудь, так или иначе его услышит. — Нет, я не намеревался вредить ей. Помилуйте! Пощадите!

Но никто не слышал. Конечно, кроме владельца большой невидимой руки, которая вдруг без предупреждения, бросила его вниз…

В 6:00 утра Гаррисон — теперь цельный Гаррисон, поскольку личность Кениха вновь ушла в тень — пил свою пятнадцатую чашку кофе, курил свою двадцатую сигарету и дрожал в свете нового дня. Ему не было холодно, но он дрожал. Он присел на край своей разворошенной постели и смотрел в окно, прислушиваясь к отчаянному утреннему кукареканью петуха и воплям ослов где-то вдалеке.

Его мысли были в замешательстве, в смятении. Линдос, Родос, Эгейское море… какого чёрта он здесь делает? И этой ночью — нет, рано утром — он убил человека. Нет — стиснул он зубы, снова поправляя себя, Вилли Кених убил человека. И он, Гаррисон, не смог (или не хотел?) остановить его или даже попытаться его остановить. И Шредер тоже приложил руку к убийству: Томас Шредер, защищавший не только Вики (опекуном которой когда-то был) и Гаррисона (в котором теперь обитал), но и себя самого.

Ах, да, и подобное происходило уже не в первый раз, насколько Гаррисон понял. Ему, Гаррисону, не было позволено жить своей собственной жизнью, потому что другие в это время жили вместо него. Что случилось с ним, также должно случиться и с ними, поэтому они стремились защищать его. И этот постоянный конфликт (Гаррисон вздохнул, его плечи опустились), эта борьба между личностями истощает его.

Он должен принять это как есть — он теряет силы и способности. Физические, экстрасенсорные, возможно, даже умственные. Но вампиров, которые высасывали из него энергию, нельзя убить колом; нет, они жили в нем. Иногда он чувствовал, что уже (он опять задрожал) почти совсем сошёл с ума. Он чувствовал это всего несколько часов назад, и даже знание, что это не безумие, а досада и разочарование — разочарование, которое вызвано потерей контроля над собой, что само по себе уже может считаться признаком сумасшествия — делало это не менее пугающим.

Он сам себе не принадлежал. Его тело было не только его. Он также делился своими силами и они иссякали. Слабенький аккумулятор в общественном карманном фонарике в непроходящую ночь. И никакой возможности подзарядить. Очень скоро свет померкнет. Из аккумулятора вытечет кислота. Всё слипнется в проржавевшую массу и станет совершенно бесполезным. И тьма будет царствовать над всем.

Его разум вцепился в часть той последней мысли и исследовал её. Никакой возможности подзарядить.

И в самой глубине его разума, казалось, снова зазвучал тихий шепчущий голос, который говорил: «Разве ты не помнишь, Ричард? Ты остановил Машину. Ты убил зверя…» Это был голос Шредера, он узнал его, но это могло быть только воспоминание, поскольку его альтер-личности не были способны к самостоятельному общению. Он не мог разговаривать с ними, и они не могли говорить с ним и друг с другом. Он был ими, они были частью его. Так где же он слышал эти слова? И что они означали?

Затем Гаррисон понял, что знает ответ, по крайней мере, на вторую половину вопроса, и побледнел.

Психомех!

Вот как называется зверь, которого он убил. Из ревности. Чтобы никто и никогда не мог последовать за ним… куда? В это отчаяние?

Отчаяние, порождённое страхом. Его силы иссякали, и он знал это. Сейчас он чувствовал себя совершенно измученным, опустошённым, высосанным (опять это слово), неспособным противостоять угрозе, что надвигается на него. Это была не просто усталость от недостатка сна, не просто осознание того, что он убил человека — этот ублюдок, вероятно, заслужил это в любом случае — даже не просто обида на то, как Вики иногда смотрела на него теперь, без своего прежнего, привычного обожания.

Это было ощущение, что его… узурпировали?

Узурпировали его способности. Инцидент с теми молодыми греками, например. Гнев, конечно, был его, но действовали Шредер и Кених. И сегодня утром, с убийством вора — то же самое. И Гаррисон расплачивается за это. Его сила утекает. Аккумулятор его жизненной энергии разряжается, вернее, эту энергию высасывают и используют по своему усмотрению вампиры-паразиты.

И никакой возможности подзарядить…

Но возможность, вероятно, была.

Он снова вздрогнул, встал и пересёк комнату. Затем взглядом заставил воду в чайнике, стоящем на незажжённой газовой конфорке, закипеть. Пока он поднимался по открытой деревянной лестнице, позади него из банки отсыпались две точно отмеренные чайные ложки растворимого кофе в пару кружек; пакет молока стал наклоняться сам собой, чайник тоже, до тех пор, пока кружки не были наполнены. Количество сахара в сахарнице Гаррисон уменьшил ровно на одну ложку и устроил в своей кружке миниатюрный водоворот.

Было время, когда ему захотелось бы совершить эти маленькие подвиги перед Вики, но то время прошло. Тем более, сейчас она спала, и поэтому всё равно не увидела бы их. Но когда-то…

Когда-то, увидев такое в первый раз, она была бы изумлена и радостно засмеялась. Потом… потом она стала бы смотреть с опаской. А теперь? Теперь такое волшебство могло лишь напугать её.

Он сел рядом с ней, на край постели, и коснулся её руки. Теплой, живой. А когда-то, и не так давно…

Он знал, что она не будет помнить ничего из происшествия с вором. Ничего, поскольку он сказал ей, чтобы она всё забыла, внушил, что ничего этого не было. С тех пор она не шевелилась. Даже не изменила позу. Её груди поднимались и опускались, поднимались и опускались. Гаррисон присмотрелся более внимательно, слушая её дыхание, и почувствовал, что его собственный пульс участился. Не было ли что-то в ней не так? Не было ли какого-то несовершенства? Некоторого… ухудшения?

Её лицо почему-то выглядело очень бледным, несмотря на загар, а её дыхание, казалось, стало слегка неровным. В уголках её глаз и возле рта появились тонкие линии, которых раньше он не замечал. Не возрастные морщины, нет. Не «гусиные лапки». Нечто более похожее на признаки незначительного нарушения обмена веществ, на признаки того…

Того, что он вовсе не хотел увидеть!

Его пальцы немного тряслись, когда он развязал узел на платке, прикрывающем её глаза, и, осторожно нажав, приподнял её веки. Она не проснулась, зато он в ужасе отшатнулся.

Слепые глазные яблоки под этими дрожащими веками казались гротескно огромными и бледными в рамках алых орбит. Золотое свечение пропало из глаз Вики!

Паника придала Гаррисону сил.

— Прозрей! — повелел он. — Наполнись светом, жизнью, теплом, энергией. Возьми мою энергию…

И постепенно — сначала слабый пульсирующий жёлтый свет загорелся под её бледными веками, затем стал ярче — золотое свечение вернулось. Линии на её коже исчезли, разгладились. Её пульс и дыхание нормализовались.

— Проснись! — И она начала просыпаться, открыла золотые глаза и улыбнулась ему.

Гаррисон прислонился к оконной раме и старался унять дрожь.

— С добрым утром, Вики, — наконец, сумел сказать он. — Я приготовил кофе.

Да, утро наступило, и Гаррисон решил, что это было их последнее утро в Линдосе. У него есть дела, которыми он должен заняться — и без промедления.

Пока ещё есть время…

Джо Блэк оставил небольшую сумму денег в руках различных ничего не подозревающих информаторов в Линдосе, в качестве предоплаты за наводки, которые были жизненно важны для удачи запланированного им и его братом Бертом покушения. Одним из этих осведомителей была не очень молодая, но симпатичная, одетая в шорты, местная представительница небольшой британской туристической компании, которая разбудила его с утра пораньше. Будучи только спросонья, когда отвечал на её стук, Блэк легко мог бы выболтать ей что-нибудь о своих подлинных занятиях. Однако, он не был настолько тупым, поэтому быстро переключил её интерес на дела Гаррисона.

— Да, — невнятно откликнулся он, зевая и протирая заспанные глаза, затем его лицо показалось из-за двери. — Я интересовался насчёт этой виллы, как её, Адонис. Всех трёх полулюксов. Там намного больше места. Но… — он пожал плечами. — Насколько я понимаю, тот парень, который их снял, пробудет там ещё четыре или пять дней.

— Вовсе нет, господин, э-э, Шварц, — она улыбнулась. — Он съехал сегодня утром — он и его леди. Отправятся самолётом обратно в Лондон, полагаю. Мне подсказал Костас Мекос, один из местных таксистов. Это было прямо перед тем, как он повёз Гаррисонов в Родос, около двадцати минут назад.

Теперь Блэк понял всё. Костас Мекос был одним из тех, в чьи жадные руки он положил немного денег. Но — двадцать минут! Сердце Блэка ёкнуло.

— Ясно. И поскольку вы являетесь представителем Скаймед Тур, а вилла Адонис арендована Скаймед, вы…

— Не заинтересована в том, чтобы такие хорошие номера пустовали! — кротко ответила она. — Видите ли, мистер Гаррисон заплатил за эти комнаты заранее, и деньги возврату не подлежат, поэтому…

— Поэтому вы можете сдать мне эти номера по сниженной цене?

— Ну, я…

— Может, с тридцатипроцентной скидкой?

— Сейчас я не могу сказать абсолютно конкретно…

— Конечно, я понимаю. Хорошо, мисс, э-э?

— Можете звать меня просто Линда. Линда из компании Скаймед на Линдосе, улавливаете? — она склонила голову набок и лучезарно улыбнулась.

— Конечно. Хорошо, Линда, я бы вас пригласил зайти, но за этой дверью я совсем голый. Я могу связаться с вами позже? Понимаете, мне сначала нужно договориться с моими друзьями в Родосе. И я действительно не могу давать любых поспешных обещаний. Они, возможно, предпочтут оставить всё, как ест.

— А, понятно, — она была немного разочарована. — Если что, мой кабинет находится в…

— Я знаю, где это, — Блэк улыбнулся, подумав: «Проваливай, ты, глупая сука!»

Он придумал, как ускорить её уход:

— Послушайте, я знаю, ещё рано, но я припас бутылку отличного вина, и как раз собирался устроить себе небольшой завтрак. Не желаете ли… присоединиться? — и открыл дверь пошире. Она мельком увидела мускулистое волосатое бедро.

Блэк являл собой не очень приятное зрелище. Он и в любое время красавчиком не был, а сейчас был небритым, помятым после сна и дышал перегаром виски. Уловка сработала, как он и рассчитывал.

Линда с Линдоса, увидев его плотоядный взгляд, отшатнулась, её улыбка сделалась натянутой, а дружелюбные манеры туроператора моментально испарились.

— Спасибо, но я уже поела. Ранняя пташка, знаете ли.

— Ах, так. Жаль, — он начал закрывать дверь.

— Но…

Господи, ну что ещё?

— Вы не немец. Я имею в виду, ваше имя не немецкое. Я видела вас в деревне, и подумала…

— Моя жена немка, — солгал он. — Я провёл много лет в Германии.

Он открыл дверь еще шире:

— Но моя жена сейчас не со мной, так что…

Но Линда с Линдоса уже улыбалась ему на прощание и пятилась на залитую солнечным светом мощёную улицу деревни.

Берт был «сама учтивость». Он сыграл свою роль с присущим ему умением, развлекал двух пилотов экипажа Гаррисона выпивкой и девками, втирался к ним в доверие, и по пути обольщал их длинноногую стюардессу. Это был один длинный спектакль, практически с тех пор, как он приехал, но он мог не слишком осторожничать, скрывая свою личность. После всего, они никому о нём не расскажут. Правда, это был дорогой маскарад, но братья могли себе это позволить, так как платил Карло Винсенти. Да и вообще, Берт всегда любил хорошую жизнь.

Это, кстати, тоже было частью его роли: удачливый игрок на отдыхе, ищущий приятную компанию, чтобы помочь ему промотать свой выигрыш — но не слишком быстро, ибо он ещё не вполне насладился богатством. Экипаж самолёта Гаррисона, мающийся бездельем и не желающий тратить слишком много из своего заработка на светские развлечения, оказался лёгкой добычей. Через день или два Берт упомянул о своём интересе к авиации, и они согласились взять его в аэропорт и показать ему свой самолёт. Он вёл себя, как ребёнок, радующийся новой игрушке. Как зловредный ребёнок, который норовит отломать колёса. Или, в данном случае, испортить детали мотора, ходовой части и всех основных кабелей системы управления полётом.

Смертоносное взрывное устройство было маленьким, так что он мог носить его в кармане. Приведённая в готовность, эта магнитная мина прилипала к металлу. Теперь она была прикреплена за переборкой в крошечном грузовом отсеке самолёта. Когда Берт даст сигнал с пульта дистанционного управления, пойдёт отсчёт времени. Это будет сделано, как только самолёт взлетит. Затем…

Затем бомба будет отсчитывать секунды до катастрофы. Она будет тикать в течение одного часа. И где-то над Эгейским морем, на полпути между Грецией и Турцией…

Море там пять или шесть сотен футов в глубину; ни самолёт, ни его груз — а главное, экипаж и пассажиры — вероятно, никогда не будут найдены. Тела будут разлагаться и превращаться в ил. Самолёт будет гнить и рассыпаться. Море будет катить свои волны над местом крушения, как и прежде. Карло Висенти будет очень рад, а Джо и Берт Блэк получат заслуженное вознаграждение.

«Взрыватель» Берт Блэк редко мечтал, и никогда не страдал от ночных кошмаров. Он был человеком без совести, что было только к лучшему с его родом занятий. Не обременённый нравственностью, его моральный дух был невероятно высок; в отличие от своего брата он в любой день мог проснуться счастливым и умиротворённым.

Даже в тот день, когда он, по чьему-то заказу, развеет в прах весь этот мир навсегда.

В это утро он проснулся от звонка своего телефона, но успел снять трубку, прежде чем звонок разбудил девушку, свернувшуюся рядом с ним. Звонил Джо, и его напряжённый шёпот сообщил Берту всё, что ему требовалось узнать:

— Они выехали. Я слышал, что они полетят сегодня.

— Конечно, — ответил Берт, не говоря ничего лишнего, на случай, если девушка на самом деле уже не спит.

— Ты справишься?

— Конечно, всё уже готово — осталось завершить!

— Ах, вот как? И ты всё ещё в отеле? Тащи свою задницу в аэропорт!

— Не дёргайся, — Берт усмехнулся в трубку. Он взглянул на девушку, и та словно в ответ захрапела. Крепко спит, что неудивительно после проведённой ими бурной ночи. — Они не улетят без меня. Не смогут!

— Что? Слушай, какого чёрта ты…

— Спокойно, не дёргайся! — перебил его Берт. — Я объясню позже. Просто поверь мне, всё улажено, вот и всё. Чёрт побери — я буду там, чтобы помахать им на прощание!

Он положил трубку на рычаг, оборвав возмущённую тираду Джо.

Потом он перевернулся, аккуратно повалил девушку на спину, мягко развел ей ноги и устроился на коленях между ними. Он разводил её колени, когда она проснулась и сонно заморгала глазами.

— Берт? Бог мой! Снова?

— Эй! — ответил он ей. — Сегодня прекрасный день. Если мы начнём его правильно, то и пройдёт он как надо. — Он разрядился в неё. — Наслаждайся, детка!

А про себя: «Пользуйся моментом, дорогая, пока можешь, ведь у следующего парня, который попробует твою сладкую маленькую киску, будут жабры, плавники и очень, очень скользкая чешуя!»

— Кому вы там махали? — спросил Гаррисон стюардессу, когда та после взлёта вошла в крошечный, но роскошный салон самолета. — Вы высунулись в люк, смеялись и махали рукой.

— О-о, — она улыбнулась, — это был всего лишь приятель, мы познакомились в Родосе. Хороший парень. Больше денег, чем здравого смысла — но он славный.

— А! — Вики улыбнулась. — Значит, закрутили роман на греческом острове?

Девушка сморщила нос:

— Ну, не совсем. Он был достаточно милый, но я не думаю, что увижу его снова. Во всяком случае, в нём было нечто такое… — Она пожала плечами. — Он славный, весёлый, но, на мой вкус, слишком расчётливый. Слишком холодный, чтобы продолжать с ним встречаться.

Она задумчиво нахмурилась на секунду, потом улыбнулась:

— Но это помогало скоротать время. А теперь, мистер Гаррисон, миссис Гаррисон, что будете пить, пока выбираете блюда?

Гаррисон и Вики выпили немного ледяного светлого пива, выбрали из ограниченного меню холодное мясо и салат, закончили мороженым, кофе и ликёром. Во время еды они разговаривали.

— Ты обещал рассказать мне, что происходит, — озабоченно напомнила Вики, когда они остались одни, и ей не нужно было изображать радостное и оживлённое поведение, как при членах экипажа. — Почему мы летим домой, Ричард? Почему теперь, прервав на середине наш отпуск?

Гаррисон некоторое время смотрел в иллюминатор, потягивал пиво и ковырял вилкой кусочек куриной грудки.

— Вики, ты помнишь наш разговор в тот вечер? Ну, теперь я готов признать, что что-то не в порядке. И я готов начать с этим разбираться — пока ещё есть время.

— А ты можешь с этим справиться? — спросила она.

— Если хоть немного повезёт, то да. Вот в чём причина неприятностей: я уничтожил Психомех. Проще некуда. Но это ещё не конец. Нет, я построю Машину снова. Вернее, заставлю её построить. Человек, преобразовавший оригинальный Психомех Гарета Вятта, теперь работает на меня. Если я протяну ему руку помощи — или приложу свой ум — не должно быть никаких проблем.

— Никаких проблем, — она кивнула и вздохнула. — Но ты считаешь, что это дело настолько срочное, что не может подождать. — Она снова вздохнула:

— Мне действительно очень нравилось на Линдосе, но…

— Никаких «но», Вики, — перебил он. — Это срочно. Я думал, ты это поняла из нашего разговора в тот вечер. Если бы я рассказал тебе, насколько срочным мне это кажется, я уверен, что это напугало бы тебя так же, как меня.

— Меня это пугает всё равно, — ответила она. — Пугает одна мысль об этой чудовищной расширяющей сознание машине — и о тебе в её власти!

Он усмехнулся, хотя и невесело.

— Психомех не чудовище, — сказал он ей. — Даже если люди, которые построили его, были монстрами, машина была… просто машиной. Я был в его власти, да, но только потому, что доверился недобросовестным рукам. В конечном итоге, это обернулось против людей, которые хотели причинить мне вред. Обернулось со страшной силой!

Он снова усмехнулся:

— Мой мульти-разум был результатом его воздействия, но это всё уже история. За исключением того… что я должен сделать это снова. Для себя — и для тебя.

Она знала, что он имел в виду, могла внезапно интуитивно это почувствовать. Она питалась энергией Гаррисона не меньше, чем Шредер и Кених, поддерживала свою жизнь за счёт него, и его батарея разряжалась. Она вздрогнула и съёжилась, вновь вспомнив о невыносимой боли, которую испытывала в те мучительные дни, прежде чем… прежде чем умерла.

Вспоминая, она с ужасом вцепилась в Гаррисона и стала что-то говорить. Возможно, она протестовала, возможно, нет; в любом случае её мысль осталась невысказанной. С тех пор, как самолёт покинул Родос, прошёл час. Они теперь летели над Эгейским морем, направляясь к югославско-болгарской границе.

Под их ногами, в багажном отсеке небольшого самолета, прикрепленное устройство «Взрывателя» Берта Блэка отсчитало последнюю секунду. Электрический контакт замкнулся. Пол подскочил как от удара какой-то гигантской кувалды, и самолет сильно задрожал в ответ на странно унылый, быстро развивающийся взрыв. Мусор летел мимо окон, пока маленькое судно покачивалось и тряслось. Потом…

…Потом самолет заревел в предсмертной агонии подобно смертельно раненому дракону, наклонил нос и, срываясь в штопор, полетел вниз…

Харон Губва сидел в своём кабинете. Несмотря на то, что комната с металлическими стенами была большой и в ней стояли два широких стола, а вдоль трёх высоких стен тянулись стальные полки, помещение казалось загромождённым. Этот хаотический беспорядок был, по мнению Губвы, признаком роскоши. Он считал свою жизнь очень упорядоченной, действительно настолько упорядоченной, что некоторая неряшливость или небрежность были ему необходимы. Книги громоздились повсюду в кажущемся беспорядке, и между ними на полках зияли пустые пространства.

Те книги, что были на своих местах, однако, демонстрировали увлечение Губвы так называемыми «пограничными» науками, его всепоглощающий интерес к тем паранормальным способностям, возникающим в результате врождённых отклонений, которыми извращённый Губва был чрезмерно наделён, подогреваемый столь же извращённой «Наукой о человеке». Но помимо них были десятки томов, являющихся немыми свидетелями и других наклонностей их владельца. Кроме книг по парапсихологии (главным образом касающихся телепатии, но так же затрагивающих левитацию, предвидение, телекинез и с полудюжины других сверхспособностей) были многочисленные тома, посвященные политике и политическим доктринам, мировым религиям и мифологии, войне: её причинам и последствиям, поражающим факторами и выживанию, множество биографий полевых командиров, вождей, царей, императоров, тиранов. Там было, также, большое количество книг, повествующих о жестокости человека к своему ближнему и громоздкие трактаты о воздействиях на организм человека наркотических веществ, канцерогенов и различных ядов, кислот, химического оружия и радиации.

Рабочее место было завалено фантастическим набором наполовину собранных или разобранных инструментов и приборов, некоторые из которых — впоследствии предназначенные для мысле-лаборатории Губвы — являлись или должны были стать устройствами для измерения силы и напряжения, за исключением тех, которые измеряли массу, расстояние и время; и посреди общего беспорядка стояли различные устройства для гипноза или «промывания мозгов», начиная от вращающихся зеркал, огранённых кристаллов и обычных стробоскопов и заканчивая небольшим импульсным лазером. Четвёртая стена была увешана большими фотографиями в рамках, изображающими секс во всех его многочисленных фазах и аспектах, от простых ласк и грубой непристойности до разнообразных непотребных извращений, садизма и скотоложства.

Короче говоря, кабинет был ничем иным как убежищем, или даже логовом, колдуна двадцатого века, чья магия была не белее сажи.

Среди царившего там беспорядка единственным содержавшимся с безупречной аккуратностью был высокий шкаф, в котором Губва хранил записи о своём персонале. Из этого шкафа он взял досье, на обложке которого значилось: Эдвин Чарльз Джексон. Дело было теперь закрыто, досье отправится в расход, как и тот, на кого оно было собрано. Губва не чувствовал ни печали, ни сожаления, ни вины. Такие чувства были для дураков. Он ещё раз перелистал страницы, нахмурился и бросил досье в мусорную корзину.

Мусор, вот именно, всё и все, в конце концов, становятся мусором. Если не являются бессмертными, конечно. Губва не стал развивать эту мысль; он уже посвятил ей достаточно своего времени, а время всегда было насущным вопросом.

Более суток прошло с тех пор, как он мысленно прощупывал Вики Малер, и они были насыщенными. Во внутренней безопасности Замка были обнаружены слабые места, и Губве требовалось их укрепить. Изнасилование одного из его мысле-стражей было тем, чего не должно было произойти, и это его беспокоило; это показало недостатки методов, которые Губва использовал, чтобы добиться от своих солдат подчинения и держать их в повиновении.

Все они были с наркотической зависимостью в большей или меньшей степени, рабами обычных, а иногда не очень распространённых наркотиков, по различным каналам, хотя не все солдаты попадали к нему по этой причине. Но… их полная зависимости от него была его самым мощным союзником. Собаки не склонны кусать руку, которая их кормит.

Джексон, по-видимому, был собакой другой масти! По крайней мере, так думал Губва, пока не почитал его досье более внимательно. Тогда он заметил детали, на которые ранее не обратил внимания.

Во-первых, Джексон обладал частичной устойчивостью к гипнозу. Но всё-таки устойчивостью, а не иммунитетом. Есть люди, которых нельзя загипнотизировать (Губва наткнулся на нескольких в своё время), но Джексон не был одним из них. Его устойчивость, вероятно, возникла вследствие постоянной войны интересов между ним и его родителями, когда он был в подростковом возрасте, что сделало его не только любителем поспорить, но также очень волевым и целеустремлённым. Поэтому его разум сопротивлялся вмешательству извне или «командам», которые противоречили его характеру или естественным желаниям. Это присутствует во всех людях, но ещё сильнее было в Джексоне, дополнительным проявлением чего была «закрытость» его разума, она выражалась в том, что Губва испытывал некоторые трудности, при чтении его мыслей Будучи вынужденным так долго скрывать свои чувства и мысли от родителей, Джексон выработал способность к сопротивлению телепатическому зондированию.

Во-вторых, его метаболизм был неустойчивым, поэтому наркотик, который он принимал, действовал на него по-разному. Обычно Губва мог более точно рассчитывать дозировки, требуемые его солдатам — чтобы они не могли утратить работоспособность из-за своего пристрастия — но опять же, в случае Джексона были затруднения. В течение последних суток работающие вне Замка сотрудники обнаружили, по крайней мере, одного зарубежного поставщика, который признался, что снабжал Джексона наркотиками. А сколько их было ещё? Очевидно, Джексон «бодяжил», мешал выдаваемый Губвой наркотик с покупаемым лично и зачастую имеющим низкое качество. Это означало, попросту говоря, что он сделался частично независимым от власти Губвы, стал мошенником в его организации.

Он не только почти не подчинялся гипнотическим командам Губвы, но вполне мог понимать или истолковывать их в свою пользу. Особенно учитывая, что жил и воспитывался он в гетто. Например, Губва приказывал своим солдатам «не совершать никаких правонарушений за пределами Замка», «жить нормально» и так далее. Джексон никогда не считал, что приём наркотиков является правонарушением; это был образ жизни в тех кругах, где он вращался. И его представления о «нормальной жизни» вряд ли соответствовали общепринятым. Гетто — это не нормальное место, и оно подчиняется своим собственным законам. В связи с этим Джексона с тем же успехом можно было назвать образцовым представителем современного общества, как и самого Харона Губву.

И, наконец, следовало учесть тот простой факт, что Джексон был насильником. Это не было доказано, а Губва не считал целесообразным проводить расследование, но в 1979 году полицейские дважды подозревали его в нападениях на женщин. Завербовав Джексона, Губва просто отметил это как дополнительный дефект его психологии, как дополнительную потребность, которая, наряду с наркоманией, должна была, в конечном счёте, усилить зависимость Джексона. Но, к сожалению, это усилило и его непредсказуемость. Там, где секс был бесплатным и доступным, извращённые психологические потребности насильника не находили удовлетворения!

Это послужило горьким уроком, и Харону Губве некого было обвинять, кроме себя самого. Более того, он, возможно, виноват в случившемся не меньше, чем Джексон. С помощью простой уловки, предоставив своим солдатам больше знаний о назначении и природе мысле-стражи, он вполне мог бы избежать всего этого происшествия. В этот раз принцип действительной необходимости ознакомления, которому он, как правило, следовал, подвёл его. Дело в том, что в состоянии ментальной негативности, в котором мысле-стражники защищали его, они были крайне восприимчивы даже к малейшему физическому движению или напряжению. Их состояние можно было сравнить со сном без сновидений, умственной спячкой, когда их мозг способен лишь контролировать основные функции физиологических систем жизнеобеспечения. Им нужно было позволить просто спать в этом «выключенном» состоянии и получать наркотик из своих капельниц. Существа, насильственно выведенные из спячки, часто умирают, и то же самое относилось к мысле-стражникам Губвы.

К счастью, в его гареме нашлась женщина, чья наркотическая зависимость быстро приближалась к критической. Она теперь была бесполезной, разве что в качестве секс-суррогата, поскольку заниматься любовью была уже неспособна. Ну, её судьба была определена: она закончит служить Губве в качестве мысле-стража, а затем… шахты под Замком Губвы были глубокими и безразличными. Уже целых пятнадцать лет эти шахты несут свою молчаливую, без единого возражения, службу и будет продолжать нести, пока будут нужны…

Хозяин Замка вывел себя из задумчивости. Время шло впустую, и это раздражало его. Больше суток потрачено на это расследование, а его ждут важные дела, которые не могут больше ждать. Губва уже заварил кашу по всему миру; если её иногда не помешивать, особенное варево может потерять вкус.

Он покинул свой кабинет, прошёл через мысле-лабораторию, миновал разветвление центрального коридора Замка и направился в командный Центр в своих личных покоях. Хотя весь маршрут длиной был не более чем тридцать шагов от начала до конца, Губва, пока шёл, строил планы на будущее, перебирая те уже возделанные умы, в которые собирался ещё раз проникнуть, и семена, которые должен посеять в них.

Каддафи, например. Оказав небольшое давление, Губва может обратить внимание Ливии на юг, на Нигерию, Чад и Судан. Давление не должно быть слишком большим, чтобы не нарушить хрупкий баланс. Этот разум был достаточно взрывоопасным и без внешних воздействий; слишком глубокое зондирование может вывести всё из равновесия. Лучше держать положение на грани, чтобы горшок просто продолжал кипеть.

Затем были генералы Чан Тан Масунг и Ли-Пан Данг на китайско-советской границе. Там не помешал бы инцидент или два. А ещё, чтобы Франция предложила Аргентине новые ракеты воздух-море Excism III с безотказной помехоустойчивой системой. Это заставило бы Фолклендские острова и британское правительство призадуматься; конечно, Губва позаботится, чтобы новость о продаже «просочилась» по всему миру.

Также он не должен забывать ООП: с тех пор как Израиль почти год[13] назад нанёс их войскам сокрушительный удар, они были слишком тихими. Стоит пару раз слегка надавить — внедряя убеждения — на сознания в настоящее время залёгших на дно лидеров организации, и молодой Али Зуфта может преуспеть, в одночасье получив известность и власть! Но там был и человек, разум которого следовало держать под наблюдением. Губва должен быть осторожным, чтобы не создать то, что может выйти из-под его контроля. Но в то же время с его стороны было бы упущением отказаться от небольшой телепатической агитации в определённых израильских правящих кругах…

Он добрался до Командного Центра и дал указание его не беспокоить, затем взял свой портативный терминал и уселся перед большим глобусом.

С чего бы начать?

Улыбнувшись, Губва набрал на клавиатуре: «ГЛОБУС» и «ВАШИНГТОН». И пока глобус вращался, постепенно останавливаясь, он устремил взгляд и мысли на север американской столицы. В своем воображении он сформировал образ Белого Дома, словно рассматривал издалека его внутренние покои. Человек, разум которого он искал, был в резиденции, он… дремал! Решил отдохнуть перед напряжённой вечерней работой. Что было к лучшему.

Губва начал зондирование…

Тот видел во сне зерно, пшеницу… бесконечные конвейерные ленты, нагруженные бесчисленными мешками с зерном… вёдра, бушели, тонны пшеницы… золотистое зерно для заполнения урчащих от голода желудков населения СССР…

…Мир и добрая воля… в стакане с коктейлем под названием «Холодная война» раскалывается и тает лёд…

…Лидеры стран улыбаются, пожимают друг другу руки через стол… их флаги рядом на стене позади них…

…Деньги для крестьян, бедняков… работа для всех… мир… процветание… голоса избирателей!

«НЕТ!» — Губва начал внедрять собственные мысли. — «НЕУЖЕЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ КОРМИТЬ ЭТИХ ЛЖИВЫХ УБЛЮДКОВ И СДЕЛАТЬ ИХ ДОСТАТОЧНО СИЛЬНЫМИ, ЧТОБЫ ВОЕВАТЬ С ТВОЕЙ СТРАНОЙ? НЕУЖЕЛИ ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БУДЕШЬ КЛАНЯТЬСЯ РАЗГРЕБАТЕЛЯМ ГРЯЗИ, ПОТАКАТЬ ТУНЕЯДЦАМ РАДИ НЕСКОЛЬКИХ ГОЛОСОВ? И В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, КТО, НАХОДЯСЬ В ЗДРАВОМ УМЕ, БУДЕТ ГОЛОСОВАТЬ ЗА ТАКОГО СЛАБАКА?»

…Хаос!.. Мечта, которая становится кошмаром… картины, следующие одна за другой в бесконечной процессии… зерно портится… пустые советские корабли поворачивают обратно… исхудавшие лица русских… голодные дети… зерно опять кучами лежит в доках, гниёт, кишит крысами… хаос и ужас!

«НЕТ!» — Губва представил огромную железную руку, крушащую, ломающую стоящие без дела ленточные конвейеры, расшвыривающую горы гниющего зерна влево и вправо. Он представил российские заводы, рабочих, собирающих ракеты; показал, как останавливается производство, когда заканчиваются запасы продовольствия. Ракеты ржавеют в своих пусковых установках. Танковые войска замирает на равнинах Европы, их скелетоподобные экипажи бросили машины и бродят, протягивая руки, выпрашивая еду. — «ГОЛОДНЫЙ ВРАГ СТАНОВИТСЯ СЛАБЫМ!»

… Слабый враг… казаки, падающие с лошадей… монгольские орды, бросающие оружие, их руки слишком слабы, чтобы нести его…

«МОРИ УБЛЮДКОВ ГОЛОДОМ!»

И снова: «МОРИ ИХ ГОЛОДОМ!»

И опять: «МОРИ ИХ ГОЛОДОМ!»

… Рельефная карта мира, Россия и прочие советские республики, заполненные морем голодающих беженцев; ввалившиеся глаза, измождённые лица…

«И НАКОРМИ ИХ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА ОНИ ПРИПОЛЗУТ К ТЕБЕ НА КОЛЕНЯХ!»

… Всемогущий Даритель, раздающий еду склонившейся перед ним молчаливой толпе… СССР, весь мир на коленях, прославляющий великую, могущественную, всемогущую Америку, скандирующий: «А-ме-ри-ка!»…

…Звёздно-полосатый флаг… Белый Дом…

… Удаляющийся теперь от мысленного взора Харона Губвы. Он открыл глаза, вздохнул, улыбнулся.

Хорошо! Очень хорошо!

Теперь на очереди Москва, где сейчас раннее утро. Что ж, это время ничем не хуже любого другого, чтобы увидеть то, что ему хотелось. Губва набрал «ГЛОБУС, МОСКВА» на своём портативном терминале, его разум искал Кремль, глаза сузились, пока подвешенная сфера поворачивалась, повинуясь его желанию…

Самолет, кружась, покидал небо, словно ленивый падающий осенний лист или огромная серебряная моль, подпаленная жаром свечи. С момента взрыва прошло секунд десять. Внутри, пол, наклоненный под сорок пять градусов и перегрузка, скрепили Гаррисона и Вики, расплющили друг о друга и о прогибающуюся стену, около их сидения и окна. Двигатели встали, их завывание сменилось негромким шипением рассекаемого воздуха. Давление в салоне так или иначе поддерживалось, но управление самолетом было нарушено полностью. Ситуация была безнадежна, вращение усиливалось, поскольку угол спуска становился все более отвесным.

Впереди, дверь в кабину пилотов распахнулась, провернувшись на петлях, и через мгновение стюардесса перевалилась через развевающееся шторы, буквально перетащила себя или, скорее, вскарабкалась по проходу небольшого салона. Кровь хлынула и ее носа. Глаза были широко раскрыты, раскрасневшееся лицо наполнено страхом.

— Падаем! — задыхаясь промолвила она очевидное.

Гаррисон приподнял и придвинул Вики назад в ее собственное место и спросил:

— Всё совсем плохо?

Прежде, чем она могла ответить, он прочитал ее мысли: «Всё очень плохо». Она была страшно испугана, разум наполнен хаосом и мыслями о неизбежной смерти. И все же ее обучение вернуло ее к реальности, четко командующее как по книге.

— Ваши ремни безопасности… — она задыхалась: — Спасательные жилеты…

Гаррисон устремил своё зондирование мимо стюардессы в кабину. Разум второго пилота молчал, должно быть он ударился головой и теперь был без сознания. Первый пилот боролся с управлением, зная, что всё бесполезно, но все еще отчаянно пытался хоть как-то управлять покалеченным самолетом. Испуганный человек, осознающий что он умрет, но очень храбрый.

Гаррисон прозондировал глубже:

«Бомбабомбавклочьябомбанасубилабомба», снова и снова. «Нетнадеждынетнадеждынетнетнетнадеждынет! Нетникакойнадежды!» И: «Нетбомбаникакойнадеждыбомбанетнадежды-нетнадежды!» И: «Tвоюматьвотдерьмо! Чтобтебя-дерьмогребаноедерьмо!»

Гаррисон сказал в голове пилота: «НАДЕЖДА ЕСТЬ», но сразу был отвергнут:

«Нетнетнетникакойнадеждынет!»

«ВЕРЬ!»

«Верить?» Это было, как будто мужчина внезапно понял, что это был не его собственный голос, тот, что он слышал в голове, а скорее чей-то чужой. Гаррисон ощутил что страх и даже ужас в нем затмился трепетом. Человек был католиком, очень религиозным, верующим.

«ВЕРЬ!» — он повторился. «ЛЕТИ С ЕЕ ПОМОЩЬЮ».

«Немогунемогунемогунемогу! Машинапокалеченапокалеченапокалечена!»

Гаррнисон знал, что он мог спасти себя. И он мог, вероятно, спасти и Вики. Телепортировать. Он мог переместить себя и её из самолета в любое место на суше, куда угодно. Но…

…Но как быть с этими людьми?

Знать бы, сколько силы он может собрать? Что, если он ошибется? К черту! Так или иначе, но он не мог просто взять и оставить их умирать. Но если они все должны были быть спасены, он нуждался в помощи пилота, нуждался в его вере.

«ТВОЁ ВРЕМЯ НЕ ПРИШЛО, СЫН МОЙ», сказал он пилоту.

«МойБогМилостивыйБожетысомной!» Руки пилота заработали на штурвале. Гаррисон поднялся с помощью своего разума. Левитация. Он зажмурился, плотно, сильно, захватил самолет, выравнивая его падение.

«Мой Бог!» Адреналин постепенно отпускал пилота. Его руки еще дрожали, но самолет, казалось, начал реагировать на управления! «Мой великий небесный милосердный… Бог!..»

«ИСПРАВЛЯЙ КУРС САМОЛЕТА,» сказал Гаррисон.

«Да, конечно, да! Да, да, да!»

Гаррисон не открывая глаз и не уменьшая мысленный контроль сказал стюардессе:

— Мы, кажется, выровнялись. Вы можете понадобиться пилоту, ну например сделать ему кофе.

Она прищурилась, глупо усмехнулась, истерично хихикнула и затем проронила:

— Кофе! — её внезапный смех был похож на кудахтанье. — Долбаный кофе! — она засмеялась. И снова: — Мать его… долбаный кофе!

Ужас почти парализовал её чувства. Слезы стояли в глазах, лицо было безумной белой маской, окрашенной кровью, продолжающей капать из её носа.

— Конечно, Кофе, — сказал Вики, встав и залепив стюардессе пощечину, почти сбившую ёё с ног.

Резкая пощечина вернула ёё к действительности. Она обхватила лицо, поскольку горячие слезы полились более свободно, прежде чем повернуться и броситься назад к кабине пилотов.

Вики застегнула ремень безопасности Гаррисона, почти упала на своё место и застегнула собственный. Она знала, что Гаррисон делал это — спасал все их жизни, знала и не смела делать что либо, вдруг оно могло бы помешать.

«ПОДНИМАЙСЯ ВЫШЕ. — Гаррисон скомандовал пилоту. — ВОЗВРАЩАЙСЯ К СВОЕЙ ОБЫЧНОЙ ВЫСОТЕ»

«Без энергии! Без двигателей! Не может быть!» — пилот плакал, слезы текли по его лицу. Он говорил с Богом!

«ВЕРЬ»

Самолет начал подниматься. С молчащими двигателями он поднимался выше, крылья рассекали воздух.

— Вики, — Гаррисон вздохнул сквозь зубы. — Помоги мне.

— Ричард, как?

— Нет, не касайся меня! — он отшатнулся, когда она наклонилась. — Просто… поднимай! Чтобы самолет летел, нужно удерживать его в воздухе. Повторяй снова и снова про себя эти слова: «Мы сделаем это, мы сделаем это, мы сделаем это.» Повторяй их и верь им.

Вики медленно и глубоко задышав, откинулась в кресле и закрыла глаза. Она сжала кулаки: «Мы сделаем это, мы сделаем это, мы сделаем это…»

Второй пилот начал приходить в себя. Гаррисон мысленно позвал его: «ПРОСЫПАЙСЯ НАМ НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ. МЫ ДОЛЖНЫ СПРАВИТЬСЯ. МЫ ДОЛЖНЫ СПРАВИТЬСЯ!»

Гаррисон оборвал телепатическую связь и застонал. Он чувствовал, что его разум не выдерживает. Он был недостаточно сильным. Он нуждался в помощи. В гораздо большей помощи. Ему показалось, что он начинает скользить, сползать, падать.

Это было так, словно он провалился в огромную яму в земле, в пропасть. Но в то время, как одна часть его разума неслась вниз, в непроницаемую темноту, две другие поднялись на поверхность, чтобы закончить то, что он начал. Его разум разделился. Личность Гаррисона отступила, но личности Шредера и Кениха пробудились, теперь они были свободны!

Тело Гаррисона осело в кресле, лицо было бледным как смерть, руки подёргивались. Его тело было теперь бесполезным, всего лишь оболочкой, домом для трёх разумов. Два из них теперь освободились, чтобы помочь самолету лететь, а сам Гаррисон…

…Он сражался в другой битве, управлял другой машиной. Это была Машина. Психомех. Только Психомех не летел, а падал навстречу своей гибели!

— Это ложь! — вопль Гаррисона заглушил завывания Сьюзи. — Ты лжец, Шредер, лжец!

Но Шредер исчез, а Машина продолжала падать.

Гаррисон, оскалив зубы, боролся изо всех сил — не на жизнь, а на смерть — с порывами холодного ветра из пропасти внизу, а позади него собака прижалась к его спине, её страх был не меньше, чем его собственный. И вдруг, откуда ни возьмись, словно холодный плащ, наброшенный на него чьей-то невидимой рукой, его окутало ледяное спокойствие, ясность ума и чувство, которое было сильнее страха. Желание узнать, кто это подстроил, чья рука довела его до такого конца.

Кто был там, внизу, в глубине и темноте, чей магнетический разум притягивал его, как гравитация притягивает метеорит, падающий с ночного неба? Да, кто-то это подстроил, он был в этом уверен! Это была работа какого-то его заклятого врага — должно быть, одного из тех врагов, виденных им в яме колдунов! Но кого из них? Гаррисон должен узнать. Его магия была слаба сейчас, но всё же не настолько слаба, чтобы он не чувствовал желания отомстить. Он должен хотя бы попытаться нанести ответный удар.

Гаррисон послал свой разум обратно, заставил вернуться в тот свой сон во сне. Он вновь увидел круг волшебников, снова разглядывал их, пока они бросали свои странные руны и творили свою тёмную магию. И лицо одного из них он сразу узнал: тёмное лицо алчного смуглого колдуна, чей безупречный наряд не мог скрыть зло, что таилось внутри.

Этот колдун тасовал карты и иногда вращал маленькое колесо рулетки, которое держал между скрещенными ногами, а его глаза горели ненавистью, пристально глядя на маленькую фигурку Гаррисона в хрустальном шаре.

И, само собой, Гаррисон в магическом кристалле ехал на крошечном Психомехе, причём человек, Машина и собака летели вниз навстречу своей гибели в тёмной пропасти. И теперь Гаррисон знал, кто этот колдун!

По-прежнему падая и зная, что падение скоро должно закончиться, Гаррисон прекратил бесполезные попытки левитации и направил свои силы в другое русло. Он обернул их вокруг себя, как человек, обматывающий себя тканью — или сворачивающий кнут. Затем потянулся к своему разуму в другом мире, в другом месте — в яме колдунов — и метнул свою энергию в одном последнем импульсе в лицо колдуна с картами и рулеткой…

Это было обычной частью бизнеса для Карло Висенти, и, как обычно, его бизнес был грязным. Действительно грязной игрой. Местом действия был его пентхаус в Найтсбридж, двое его парней исполняли роль статистов, а звездой шоу была сейчас одна из девушек-крупье Висенти, пойманная на том, что слишком часто делала обязательную ставку в покере слишком большой. Она заслужила урок, провинившись, подобно всем его работникам, по крайней мере, один раз за свою короткую трудовую жизнь, и Висенти просто собирался наказать её.

Теперь она сидела на стуле с прямой спинкой, Толстяк Фаселло удерживал её с одной стороны, а Тони Мурелли — с другой. Они разорвали её платье спереди и задрали вверх лифчик, так что её обычно великолепные груди оказались слегка придавлены чёрным материалом бюстгальтера и сделались похожими на два вымени. Висенти считал всех женщин коровами, которых следует доить до последней капли; и теперь, когда груди этой маленькой потаскушки болтались перед ним — припухшие и с кровоподтёками от грубого обращения его головорезов, которые по очереди развлеклись с ней на толстом ворсе ковра, для разминки — их вид только лишний раз подтвердил его убеждение.

— Мэри, — сказал Висенти почти ласково, размахивая тонкой сигарой в воздухе в экспансивной жестикуляции, после того как придвинул второй стул, сел верхом напротив неё и расслабленно перекинул руки через его спинку, — ты создала мне проблемы. Которые нужно обдумать. И это мне не нравится. Мне нравится, когда всё идёт гладко. Мне нравится, когда девочки делают, что им говорят. Мне нравится, когда шлюхи зарабатывают для меня деньги и получают свою долю. Но если они присваивают мою долю — или если даже не сообщают мне, какова их доля — это мне очень не нравится! — Его голос стал строгим. — И если кто-то сделал то, что мне не нравится…

Он протянул руку, крепко ухватил её бюстгальтер и сорвал его с неё. Эластичный материал оставил на её груди горизонтальные бороздки на два дюйма выше маленьких сосков, прямо над кружками больших, выпуклых ареол.

Напуганная до смерти, девушка тяжело дышала. Она была блондинка, молоденькая — не больше двадцати или двадцати одного года от роду. От паники и ужаса и капельки пота поблёскивали на её лице. Обычно она считалась бы хорошенькой, но сейчас её глаза были яркими и бегающими огоньками на бескровном лице загнанного зверя. Висенти подумал: почему это, когда они боятся, они всегда выглядят так безобразно?

Наконец она затараторила:

— Это было всего несколько маленьких уловок, мистер Висенти, честное слово! И в моё личное время…

Он разразился коротким, резким, лающим смехом, который был подхвачен довольным хрюканьем удерживающих её головорезов.

— Твоё личное время? Твоё время — это моё время, девочка. Разве тебе никто никогда об этом не говорил? И это моё время ты тратила впустую.

— Но я ничего не…

— Нет, ты сделала! — Он наклонился вперёд вместе со стулом. — А теперь слушай, и я расскажу тебе, что будет дальше. Ты, должно быть, слишком много работала и слегка запуталась, забыла о своей преданности. Так было дело? Что ж… видишь ли, я действительно добрый человек. Что я сделаю: я дам тебе пару недель отдыха. Отпуск. Никакой работы. Конечно, это также означает, что ты не будешь получать никаких денег, но ты можешь жить на то, что успела припрятать. И просто чтобы убедиться, что ты не будешь работать… — Он глубоко затянулся своей сигарой, стряхнул белую корку пепла с её светящегося кончика и приблизил его к её груди.

— Нет, мистер Висенти, нет! Пожалуйста, не надо метить меня! Пожалуйста! — Она вжалась в стул, а затем попыталась приподняться и отодвинуться. Фаселло и Мурелли крякнув напряглись, придавили её, жёстко удерживая неподвижно.

— Видишь ли, — снова сказал Висенти, почти доверительно, — мало кому из парней понравятся покрытые струпьями сиськи. Понимаешь, они будут задаваться вопросом, чем это вызвано. Они подумают: может, у неё нехорошая болезнь? — Он протянул свободную руку, ухватил её левый сосок, так, чтобы он торчал между его большим и указательным пальцами, и поднёс горячий кончик сигары ближе.

То, что произошло дальше, было слишком быстро и слишком фантастично для понимания Висенти, Фаселло или Мурелли. Девушка, которая была в полуобморочном состоянии, смертельно побледневшая и дрожащая, закрыла глаза от ужаса, поэтому ничего не увидела.

Висенти вдруг сжался и сгорбился, как будто кто-то взвалил тяжёлый невидимый груз на его плечи. Он с треском упал, ломая стул, и ударился о пол. Он не вскрикнул, ему просто не хватало воздуха; затем, когда его головорезы отпустили девушку и бросились помочь ему, его подняло в воздух, вырвав из их рук, и швырнуло в стену. К его счастью, стена была из мягкой древесноволокнистой плиты на тонких брусьях, скорее декоративная переборка, чем настоящая стена, с узкими полками для дорогих безделушек и всякой всячины. К счастью, потому что подалась под его весом, прогнулась, когда он пробил её. Затем…

…В течение нескольких секунд словно воющий ветер заполнил комнату. Шторы яростно развевались, журналы были разбросаны яростным напором воздуха, фотографии, висевшие на стенах, бешено раскачивались, окна и двери хлопали, а мелкие безделушки попадали с полок. Всё это длилось не дольше, чем три или четыре секунды. Затем ветер исчез, и вместо него пришла… тишина!

Висенти лежал, постанывая, почти без сознания, наполовину торчащий из стены и заваленный обломками. Его головорезы ползли к нему, вытаращив глаза, разинув рты, не в силах что-либо сделать.

Девушка, увидев свой шанс, сгребла обрывки платья на груди и выбежала из комнаты. Фаселло и Мурелли, возможно, слышали шаги, но и бровью не повели, чтобы её остановить.

— Босс? — прохрипел Мурелли, почти лишившийся дара речи от потрясения, стоя на коленях рядом со своим хозяином гангстером.

— Приведи мне… ох… доктора, — сказал ему Висенти. — А… потом… можешь наведаться к этим… ох… сукиным детям, братьям Блэк. Господи Иисусе, я хочу видеть… ох… этих ублюдков! Им заплатили, чтобы они… ох… убили этого парня, а не чтобы он убил меня!

— Парня? — Мурелли обернулся, растерянно глядя на изумлённого Фаселло и вопросительно пожал плечами. Очевидно, Висенти здорово ударился головой. Он явно не очень хорошо соображает. — Что за парень, босс?

Висенти кашлял и старался лежать неподвижно. Он не знал, в какой части тела ему больнее всего.

— Что за парень? — наконец, смог ответить он. — Ты, должно быть, шутишь! Вы что… ох… ослепли оба? Разве вы даже… ох… не заметили его?

— Кого, босс, о ком вы? — Фаселло встал на колени рядом с Мурелли и приблизил к хозяину свою жирную, испуганную свинячью физиономию. — Кого вы имеете в виду?

— Ох! Гаррисона, вот кого! Вы двое… ох… вы даже не видели его? Идиоты! Я не знаю… ох… как он попал сюда и чем он… ох… ударил меня. Но — о, Боже! Да приведёте вы наконец грёбаного доктора, или нет? — но это был… точно он.

И с этими словами он откинул голову назад, позволив боли скрутить его и стремительно унести далеко, на темно-красное облако бессознательного состояния.

Гаррисон метнул экстрасенсорный заряд и перед его мысленным взором колдуна ударило и вышвырнуло за пределы сатанинского круга. Нет времени, чтобы остановиться и насладиться сделанным. Нет времени ждать и не понятно, выжил колдун или нет. Есть время только на короткий взгляд в магический кристалл перед возвращением его разума к летящей в пропасть Машине. Один взгляд… но его хватила, чтобы увидеть все, что надо.

В кристалле падение игрушечной машинки было остановлено и крошечный, торжествующий Гаррисон, встав на багажник, победно ревел, потрясая кулаками и ударяя ими себя в грудь!

Гаррисон оттолкнул видение, возвратив свой разум к Настоящему, к Пропасти и Падению. И…

… И ветер больше не свистел рядом с его головой, Психомех больше не падал, Сюзи больше не выла от ужаса, но лизала его в ухо и встревоженно поскуливала. Машина остановилась в воздухе, удерживаемая там силами возвратившегося Гаррисона. И если бы он отступился от Машины, то тогда она, возможно, разбилась бы об усыпанное валунами дно пропасти.

Оно так близко!

Но он не отступился, он встал, выпрямился на широком багажнике Психомеха и победно заревел, потрясая кулаками и ударяя ими в грудь, совсем как крошечный Гаррисон в кристалле, а Сюзи сардонически залаяла, изо всех своих сил, пока пропасть не ответила своим эхом на их ликование.

Затем Гаррисон повел Машину вверх, к узкой расщелине, заполненной раскиданными по небу звездами, похожей на гигантскую пасть. Вверх и в сторону, и навстречу приключениям…

На заседании было десять человек, если не самых важных или влиятельных людей на Британских островах, то, конечно, их представителей. Она была созвана тайно, по государственным каналам, а его председателем стал глава мрачного отделения Секретной службы. Мрачного в том смысле, что он расправлялся с «мраком» — жаргонное название для задач, которые были слишком сложные, проблематичные, запутанные или кровавые в силу склонностей своих современников.

Председатель был чрезвычайно высоким, худым человеком, чья вытянутая, куполообразная голова и быстрый, проницательный взгляд голубых глаз говорили о изощренном интеллекте. Его руки были очень длинными, тонкими и хрупко выглядели, это была его особенность, но не было ничего хрупкого в его уме. Он был крепче стального капкана.

Остальные люди, собравшиеся вокруг длинного полированного стола, за исключением маленького и жилистого мужчины с жёлтой кожей, были белые, в основном британского или европейского происхождения. Полями их деятельности были финансы (преимущественно банковские), права на разработку месторождений и добычу полезных ископаемых (нефть, золото, алмазы и прочее), транспорт (морской и воздушный), телекоммуникации (включая компьютеры), оружие (производство, продажа и контроль оборота), шпионаж (более широкого или, по крайней мере, более заметного уровня, чем разведывательная служба, которой руководил Председатель, а именно МИ-6) Там был также официальный наблюдатель, правительственный, конечно, и, наконец, человек из Государственной налоговой службы.

Руководитель МИ-6 прибыл в сопровождении ещё одного человека, по-видимому, своего помощника: молчаливого, с серыми глазами, держащегося с каменным спокойствием мужчины, чьи движения, несмотря на их почти механическую точность, были на редкость ловкими, намекая на большую скорость, силу и координацию. Он сидел немного поодаль от стола, неторопливо читая документы (или делая в них записи) из папки, которая лежала открытой у него на коленях.

Некоторые из присутствующих за столом были знакомы, однако очень поверхностно, или просто знали о существовании друг друга, но в основном они были незнакомцами, и при других обстоятельствах с трудом могли бы доверять друг другу. Хотя их интерес и был общим, тем не менее они были странными компаньонами.

Объект встречи создал эту общую связь между ними, сдружив или сплотив, по крайней мере в настоящий момент, потенциальных противников. Местом встречи стал загородный дом Председателя, недалеко от Саттона, в Суррее, встреча была запланирована на один из дней начала июля, в 14:00. Опоздавших не было.

— Господа, — начал Председатель, поднявшись на ноги, когда все заняли свои места, — спасибо, что вы здесь, и благодарю за вашу пунктуальность. Я постараюсь не отнимать у вас время, но перейти прямо к делу. Хотя это, э-э, неофициальное собрание было запланировано несколько месяцев назад, оно задумывалось не как внеочередное заседание, а скорее совещание, в целях выяснения важных фактов, на основании которых нужно действовать, — он пожал плечами, — независимо от того, какой метод действий будет признан необходимым. Короче говоря, хотя проблема была ожидаема, хотя ещё не было известно, с чем именно мы имеем дело. И… мы всё ещё не уверены.

Он помолчал, посмотрел вокруг стола, оглядев каждого присутствующего, и, наконец, продолжил сдержанным тоном, своим хорошо модулированным голосом:

— С тех пор продолжающемуся изучению сущности проблемы присвоена категория большей срочности, так что теперь мы должны рассматривать данный вопрос как экстраординарный, причём с чётким упором на «экстра»! Все вы, за исключением… — он чуть не сказал «нашего восточного друга», но в последнюю секунду сдержался, лишь наклонив голову в сторону китайца, и получил лёгкий поклон в ответ, — который имеет свои собственные источники, были снабжены краткой информацией, на основании которой собрали дополнительные сведения. Результаты вашего предварительного или последующего изучения всего того, что сейчас заставило нас собраться вместе, чтобы обсудить — опять-таки, в плане совещания, но с расчётом на более продуктивные действия — носят очень серьёзный характер, возможно, э-э, катастрофический, — он снова сделал паузу.

Хотя в его выступлении содержались термины, которые должны были, конечно, озадачить любого несведущего слушателя, присутствующие не выразили никаких признаков непонимания или неверного толкования. Каждый из них знал, о чём он говорит.

— Чтобы быть более конкретным, — продолжил он после молчания, — проблема достаточно проста — это человек. Очень странный, очень талантливый, очень загадочный и невероятно богатый человек. Его имя, как вы уже знаете, Ричард Гаррисон.

Собравшиеся зашевелились. Некоторые откашлялись. Другие зашаркали ногами.

— Да, — кивнул Председатель, — вы все знаете его имя достаточно хорошо. Каждый в отдельности. Но, возможно, в качестве группы вы не в курсе воздействия друг на друга его… влияния. Его влияния, оказывающего воздействие на такое множество и таких разных сфер. Возможно, глава Банка Англии желает выступить первым?

Председатель сел, глава Банка Англии (или Представитель Финансов), коренастый мужчина средних лет, среднего роста, чьи очки с маленькими линзами и выдающаяся вперёд челюсть придавали ему сходство с хищной рыбой, вроде щуки, встал.

— Девять лет назад, гм, — начал он, — мистер Гаррисон стал нашим клиентом. Довольно важным, уважаемым клиентом, кхм. То есть мы держали на его счету — э-э, вы понимаете, я не вправе раскрывать реальные цифры — несколько, гм, миллионов фунтов стерлингов в виде наличных, ценных бумаг и различных инвестиций. Много денег для одного человека, да, но капля в общем финансовом океане. Однако в последнее время ситуация… несколько изменилась. На самом деле она очень изменилась.

Он сделал паузу, чтобы достать платок и вытереть внезапно вспотевший лоб.

— Чтобы проиллюстрировать мою точку зрения, я могу сказать, что если мистер Гаррисон захочет, гм, снять или перевести свои денежные средства — причём, только наличные — то у нас могут быть проблемы. «Капля в океане», так сказать, стала ведром, я бы даже сказал, озером! О-о, мы могли бы покрыть эти расходы, конечно, но даже Банк Англии будет вынужден привлечь дополнительные резервы…

Он снова сделал паузу, чтобы до присутствующих дошло, хотя никто за столом, казалось, не удивился.

— Чуть больше месяца назад, — продолжил глава Банка Англии, действуя в соответствии со специальными инструкциями, я связался с друзьями в Швейцарии, чтобы подтвердить их поддержку в случае именно такого массового снятия или перевода. Это стало необходимым, когда в течение нескольких недель мистер Гаррисон значительно, гм, пополнил свой счёт. Различные вклады составили в полтора раза большую сумму, чем его первоначальные активы.

Далее, в результате консультаций с Цюрихом, мне стало известно — и, конечно, это должно храниться в строжайшей тайне — что по сравнению со счетами Гаррисона за рубежом, его счёт в центральном банке Великобритании, гм, кажется мелочью!

Пот обильно выступил у него на лбу, и он вновь замолчал, вытирая лоб платком.

— В самом деле, господа, он способен ворочать миллионами так же легко, как вы и я могут двигать фигуры на шахматной доске, но гораздо более… гм, эффективно. И он никогда не упустит лакомый кусок!

До того как мы сели за этот стол, я имел возможность переговорить с одним моим знакомым, чьи интересы также являются финансовыми. Возможно, он пожелает подробнее остановиться на том, что я упомянул?

Он осторожно сел, пристально глядя на рыжего, очень толстого мужчину с красным лицом, который сидел напротив.

Когда друг Представителя Финансов, тяжело дыша, поднялся на ноги, у всех, сидящих вокруг стола, возникло единодушное мнение, что, если в ближайшее время его не прикончит ожирение, это сделает апоплексический удар. И, по крайней мере, половина присутствующих не возражала, чтобы это произошло. Друг Представителя Финансов был из Государственной налоговой службы, но не выглядел соответствующим этой должности. Его рубашка и пиджак облегали его слишком туго, а когда он заговорил, его голос оказался слишком высоким и визгливым:

— Господа, — говорил он, тяжело дыша, с присвистом, — мистер Гаррисон платит налоги, некоторые, во всяком случае. Он платит очень много. Он платил бы гораздо больше, если бы на него не работали лучшие бухгалтера в стране, а возможно, и в мире. Это не преувеличение: я подозреваю, что он платит им больше, чем нам! Сумма, которую он платит нам… — он покачал головой, часто моргая, с выражением изумления на лице, — это огромная цифра! По-моему, кто-то однажды сказал о «Битлз», что если бы в стране было ещё десять таких же успешных групп, то мы могли бы отменить подоходный налог для населения. Это было преувеличение, конечно, но применительно к нашему мистеру Гаррисону это будет гораздо ближе к буквальному смыслу! Эта сумма потрясает, но — как уже было сказано в связи с ним — это лишь капля в море. В денежном океане Гаррисона! Но получение с него даже этой капли напоминает выжимание крови из камня…

Я лишь надеюсь, что найдётся способ — и вы можете мне верить, когда я говорю, что мы будем работать в этом направлении — заставить его отдавать ту часть налогов, от уплаты которой, как мы уверены, он уклоняется. Вот и всё…

Он некоторое время продолжал хрипло, со свистом, дышать, потом плюхнулся на своё место.

Председатель тут же поднялся и, поскольку бразды правления были в его руках, вернул обсуждение в нужное русло:

— Конечно, господа, мы должны быть осторожны, чтобы не позволять себе слишком подробно обсуждать значительное — или, вернее сказать, невероятное — богатство мистера Гаррисона. Как и его привязанность к нему, это естественно. Некоторые могут даже сказать, похвально. Но то, как он разбогател, заслуживает более подробного освещения, поскольку, откровенно говоря, он из довольно бедной семьи. Более того, всего лишь чуть больше десяти лет назад он был капралом, служащим в Королевской Военной Полиции. И он всё ещё мог бы быть членом этого уважаемого корпуса, если бы не ослеп в результате взрыва заложенной террористом бомбы, будучи в Белфасте. После этого… — он вкратце описал не вполне ясные взаимоотношения, возникшие у Гаррисона с Томасом Шредером, и наследство, которые он получил после смерти немецкого промышленника. Его речь длилась примерно двенадцать минут, после чего он был рад снова сесть и передать слово руководителю МИ6.

Тот совсем не соответствовал типичному стереотипу разведчика. Маленький, неряшливый, с обгрызенными ногтями и неровно подстриженными рыжеватыми волосами, он куда больше был похож на страдающего бессонницей, разорившегося зеленщика. Только когда он заговорил, стало ясно, что его внешность была маской. Его произношение было чётким, голос резким, фразы короткими и лишёнными свойственного охранникам и полицейским жаргона. Создавалось впечатление, что он был бы рад избежать использования слова «якобы», но что в случае Гаррисона это было совершенно невозможно.

— Господа, смысл этого совещания заключается в том, что Гаррисон мошенник. Причём я имею в виду мошенничество как уголовное преступление, местное, международное или то и другое. Хотя, если он мошенник, то самый ловкий из всех. Образно говоря, может на ходу подмётки срезать! Он всегда настолько нас опережает, что у нас нет шанса поймать его. Пока нет. Но… если он мошенник, то он сделает ошибку. Все они ошибаются рано или поздно.

Ладно, допустим, он преступник. Прежде всего, я скажу вам, чем он не занимается — просто потому, что мы ещё не знаем, чем именно он занимается! Он не занимается организацией азартных игр, хотя владеет большой долей лондонского казино. Нельзя сказать, что он не играет в азартные игры, он это делает, и феноменально хорошо. Но нет закона, запрещающего человеку быть удачливым. Он не организует азартные игры, вот и всё. Он не связан с нелегальным оборотом наркотиков, он их не употребляет и не продаёт. Он не интересуется проституцией — организацией занятия проституцией другими лицами, то есть. Ну да, он иногда куролесит с парой высококлассных девиц, периодически ездит в город, где у него есть не то любовница, не то содержанка, но сердце его, судя по всему, принадлежит женщине, с которой он живёт, некой Вики Малер, якобы немкой по происхождению. На самом деле, мы не знаем, что и думать о ней. Её случай такой же странный, как и самого Гаррисона, может быть, ещё более странный, но я объясню это позже…

Продолжим; итак, мы можем отбросить наркотики, проституцию и азартные игры. Он не занимается рэкетом, контрабандой, незаконной торговлей оружием или мошенничеством. Не теми его видами, что мы можем обнаружить, во всяком случае. Он не заключает крупных сделок ни с одним известным преступным синдикатом, здесь или за границей. То есть мы можем также отбросить связь с мафией, вымогательство и тому подобное.

Он помолчал и вздохнул:

— Как мы видим, Гаррисон кажется честным и на редкость добропорядочным гражданином. Ну, может, и не слишком честным. Государственная налоговая служба его не любит, потому что он уклоняется от уплаты налогов, — он пожал плечами. — Но если это преступление, всё население Великобритании является нацией преступников! Так что же нам остаётся?

Он не грабит старушек, даже не плюёт на тротуар. Вор? Террорист? Это даже не в его характере! Он бывший полицейский, хотя и военный полицейский. Тогда, вдогонку вопросу, заданному Председателем, откуда он берёт столько денег?

Вы думаете, нам было трудно это выяснить, а? Хорошо, у нас были небольшие проблемы, но не очень много. В самом деле, как только мы перестали искать чёрную кошку в тёмной комнате и начали принимать факты как должное, всё было легко. Всё, что он делает, является законным! Всё! — Руководитель МИ-6 глянул краем глаза на представителя Государственной налоговой службы. — Возможно, за исключением того, что он якобы задолжал определённым сторонам в определённых кругах…

Так почему же потребовалось так много времени, чтобы обнаружить, что он добропорядочный гражданин? — он снова пожал плечами. — Элементарно. Как может кто-то с такими деньгами быть добропорядочным? Возможно ли это?

В общем, это казалось вполне возможным, но не обошлось и без нескольких устрашающих противоречий, неясностей и аномалий. Позвольте мне объяснить.

Я говорил: Гаррисон не рэкетир и не террорист. Представляется, что это так, но там, кажется, были некоторые обстоятельства, на первый взгляд не связанные между собой. Как вам известно, он ослеп от взрыва бомбы, заложенной террористом. ИРА, Белфаст 1972 год. Теперь позвольте мне это уточнить и сказать, что он по всем документам слепой. Я видел записи. Армейские, медицинские записи, все какие есть. Необратимая слепота.

Некоторое время он стоял, склонив голову и постукивая костяшками пальцев по столу.

— Слепой, да… но я вернусь к этому позже.

Два года назад ИРА нацелилась на него снова. По крайней мере, так это выглядело. В Лондоне ирландец со старыми связями с ИРА пытался убить его. Что-то пошло не так. Пэдди взорвал себя вместо него. Такие вещи случаются. Но давайте пока отложим это.

Существует организация гораздо более зловещего рода, именуемая нацизм. Томас Шредер был бывшим полковником СС. Это не удивительно — великое множество их высших чинов были освобождены, а многие из них до сих пор занимают руководящие посты. Вопреки распространённому мнению, они не все злодеи. Шредер, насколько мы знаем, не был злодеем. Или был, но не в обычном — военный преступник, убийца евреев — смысле. Во всяком случае, он не попался. Он никогда не был привлечен к суду. Он и молодой шарфюрер СС по имени Вильхем Клинке — позже взявший имя Вилли Кениг — угнали грузовик СС, перевозивший золото в слитках, и скрылись вместе с ним, вероятно, в Швейцарию, но мы не знаем этого наверняка. Мы не знаем достоверно, что они украли золото, но это кажется вполне вероятным. Это было в конце февраля 1945 года.

Когда Шредер умер десять лет назад, Кениг стал работать на Гаррисона. По какой-то причине, известной только ему самому, старый полковник позаботился, чтобы к Гаррисону перешли не только его деньги, но и его телохранитель. Итак, есть связь, хотя и слабая, с нацизмом.

И ещё есть ниточки к человеку по имени Гарет Вятт. Вятт был врачом, психиатром, по мнению многих, шарлатаном. Кто-то попытался связать его с вывозом в Великобританию тех нацистов, что были преступниками.

Так или иначе, когда террористы ИРА устроили второе покушение на Гаррисона, они также взялись за Вятта. Мы не знаем, почему, за исключением того, что Гаррисон тогда проходил лечение в доме Вятта. У психиатра был особняк в Суссексе. Я говорю, что у него был особняк, потому что, когда ИРА, или кто бы то ни был, закончили своё дело, дома больше не было. Они уничтожили его. Они также уничтожили Вятта и жену Гаррисона. Иными словами, эти двое погибли в результате взрыва — если это был взрыв…

Он замолчал и нахмурился.

— Далее, есть кое-что забавное. Забавное в смысле странное, а не ха-ха. Особняк Вятта был большой и старый, старинный загородный дом, с парком вокруг, как здесь. Что именно там произошло — что действительно случилось — так и не удалось выяснить. Но дома больше нет. Даже кирпичей не осталось. Над местом, где он стоял, растёт зелёная трава. Под этим местом… — он пожал плечами, — фундамент, спёкшийся, как доменный шлак!

Так или иначе, в то же самое время, нами зафиксировано исчезновение Вилли Кенига. Он не умер, нет, просто… скажем, «отошел от дел». Куда, да кто знает? Но определенно не умер. Кениг — очень богатый человек, и это не удивительно, вы ведь помните золото СС, и он все еще хорошо руководит своими активами. Многие из них связаны с Гаррисоном. Но «исчез», конечно, правильное слово, потому что никто, кажется, не знает, где он. Его просто больше никто не видел…

Давайте вернемся к слепоте Гаррисона. Хочу расставить все точки над «и», и не важно, что старые медицинские записи нам говорят, Гаррисон не слепой! Он им не был, по крайней мере последние два года, примерно с того времени, как его жена и Вятт погибли. По одной из версий его слепота была психосоматической, и Вятт лечил его и достаточно успешно. Это может также объяснить связь между ними. Во всяком случае он был слеп, но не сейчас, хотя и продолжает носить очки как у слепого. Так же как и его новая женщина, эта Вики Малер.

Так вот, в прошлом, судя по всему, Гаррисон уже имел дело с немецкой фирмой, производящей оптику, или не совсем оптику, но специализирующейся на вспомогательных средствах, заменяющих зрение. Эта фирма поставила ему много дорогостоящего оборудования, когда он действительно был слепым. Их последней работой для него было производство нескольких комплектов контактных линз, для него и Вики Малер. Но это очень специфические линзы. Контактные линзы, пропускающие свет снаружи, но не изнутри! Как стёкла в прозрачных только с одной стороны окнах. Он хочет видеть всё, но чтобы его глаза никто не видел. Допустим, но разве обычных контактных линз не было достаточно? Хотя, с другой стороны, этого, возможно, требует особое состояние его глаз.

Он замолчал, постоял с минуту, затем сказал:

— Думаю, нужно сделать перерыв, господа. Вы меня извините, но я хотел бы выкурить сигарету; кроме того, я хотел бы посидеть какое-то время. Вы не возражаете, если продолжу сидя и закурю?

Никто не стал возражать. Все они были заинтригованы. Руководитель МИ-6 сел, достал сигареты, закурил и немного расслабился в кресле, прежде чем продолжить:

— Итак, мы говорили об особом состоянии, аномалиях и тому подобном. Женщина Гаррисона, Вики Малер, является как раз одной из аномалий. Она в процессе получения британского гражданства, но имеет немецкий паспорт, согласно которому родилась в 1947 году. То есть сейчас ей должно быть тридцать шесть лет, но она выглядит на десять лет моложе. Рыжие волосы, черты лица, как у эльфа, прекрасная фигура — красавица!

Они много путешествуют, Гаррисон и его женщина, и часто проходят регистрацию в аэропортах. Её паспорт был проверен — незаметно. Он подлинный и был выдан в Гамбурге в 1960 году, когда ей было тринадцать лет. Единственная странность в том… — он сделал паузу, откашлялся и оглядел лица слушателей, — что Вики Малер, которой был выдан этот паспорт, умерла в 1974 году! Ах, да, ещё одна странность. Она тоже была слепа…

Итак, по какой-то неизвестной причине женщина Гаррисона выдаёт себя за другую… Или это она и есть? Вот вам несколько довольно жутких фактов.

Первый: в начале лета 1974 тело упомянутой Вики Малер было помещено в так называемое криогенное хранилище в Шлосс Зониген в швейцарских Альпах.

Второй: это было сделано согласно посмертному распоряжению Томаса Шредера, умершего в 1973…

И третий: два года назад те самые замороженные останки Вики Малер исчезли прямо из Шлосс Зониген!

Что касается швейцарских властей: они ловко спустили всё это дело на тормозах и закрыли — и я не могу сказать, что виню их. Одно обстоятельство, однако, является несомненным: имя Вики Малер было удалено из реестра. То есть в холодильнике не просто нет трупа, соответствующего её описанию, а, судя по записям, его там никогда и не было.

О Гаррисоне мы узнали намного больше, некоторые факты очень интересны, некоторые не очень. Я не собираюсь утомлять вас деталями, кроме того, здесь есть те из вас, кому ещё предстоит высказаться. Но есть ещё две вещи первостепенной важности. Одна из них — это деньги Гаррисона, их источник. Было нелегко вытащить все факты из разных щелей, и мы наверняка много пропустили, но большая часть его богатства — основная часть его имущества и денежных средств — досталась ему в то самое время два года назад. От Томаса Шредера. Шредер умер в 1973 году, но оставил своим душеприказчикам чёткие и несложные инструкции. Гаррисон получил целое состояние.

Далее, я говорил, что он не занимается игорным бизнесом. Это правда. Но он был — или до сих пор является — игроком. Сейчас не играет, или я всего не знаю, но он был очень азартным. Это было нечто, начавшееся два года назад. Фактически, в течение примерно четырёх месяцев, вскоре после лечения у Вятта, он, кажется, ещё только понемногу начинал играть. И очень успешно.

Он выиграл почти в каждом крупном футбольном почтовом тотализаторе в мире — всего в восемнадцати, выбрал лучшие, так сказать — и каждый раз срывал джек-пот! Но без всякой огласки. Нас вызвали в Литтлвуд, заподозрив, что он жульничал. Обмана не было. Но мы всё равно стали следить за ним, и обнаружили буквально невероятное. Господа, когда Гаррисон делает ставку, он не проигрывает. Никогда! Он даже ни разу не был близок к проигрышу!

Под различными псевдонимами он разорил почти каждую крупную букмекерскую контору и игорный синдикат в Великобритании — чуть ли не до банкротства. Так же он поступил и с крупнейшими в мире казино, некоторые из более мелких тоже разорил, и, наконец, взялся за Лас-Вегас. И он выиграл в Лас-Вегасе, как никто никогда не делал этого раньше. Был настолько удачлив, что за одну ночь сделался Номером Один в «расстрельном списке» мафии! Вот только, когда в него стали стрелять, не было ни одного попадания. Он просто скрылся вместе с деньгами и ценными бумагами на общую сумму около двадцати семи миллионов долларов!

И всё это было сделано более или менее открыто, только с минимумом усилий, чтобы замести следы, как будто ему было совершенно нечего бояться. А почему бы и нет? Он же честный, добропорядочный член общества, чего он должен был бояться?

Ну да, он отправился в Лас-Вегас, используя своего рода маскировку, со свитой из замаскировавшихся охранников, но можно ли его винить? Я думаю, он знал, что его захотят убрать, знал это наверняка, и когда всё кончилось, собирался просто пропасть из виду — что и сделал. С тех пор он не играл даже по мелочи. Словно это было то, что он хотел попробовать — система, может быть, или что-то в его крови — и, добившись желаемого, он потерял к игре всякий интерес. Безумие!

Некоторое время он сидел, качая головой, и курил вторую сигарету, наконец, поднял взгляд:

— Я заканчиваю. Моё подразделение по-прежнему наблюдает за Гаррисоном, конечно, но на расстоянии. Мы не намерены преследовать его, и я уверен, что мы не найдём ничего на него. Он чист…

И в заключение: я думаю, вы довольно скоро обнаружите, как только остальные желающие выступят, что каждый из нас недооценивал Гаррисона. У меня просто такое чувство, вот и всё.

— Мы его недооценивали? — Председатель снова поднялся. — Может быть, руководитель МИ-6 потрудится объяснить подробнее?

Тот кивнул:

— Хорошо. Я думаю, что если бы мы могли действительно изучить Гаррисона, узнать всё о нём — я имею в виду, если бы мы действительно могли проникнуть в самую его суть — мы бы узнали, что имеем дело с одним из самых могущественных людей в мире. С обладающим властью почти во всех сферах, какие здесь успели упомянуть. И если не случится какой-нибудь аварии, какого-либо ухудшения состояния его здоровья, скажем так, я думаю, что в ближайшее время ему суждено стать самым могущественным.

Никто не произнёс ни слова. Через минуту председатель сказал:

— Спасибо.

Он стоял и смотрел на сидящих вокруг стола, неулыбчивый, высокий, худой и необыкновенно холодный. Наконец предложил:

— Перерыв на кофе, господа? После чего мы продолжим. И я думаю, что теперь мы все только начинаем понимать, по какой причине созвано это заседание.

Сидящие мужчины хранили молчание. Затем один за другим они начали вставать и разминать ноги…

После кофе по очереди выступили представители ведомств: Права на разработку полезных ископаемых и их добыча, затем Транспорт, и, наконец, Телекоммуникации. Все они поведали схожие истории. В последние два года Гаррисон становился всё богаче и богаче, он и/или его компании были мажоритарными акционерами в почти каждой крупной фирме, которую они могут назвать; он стоял за руководителями. И никто за пределами этой комнаты не знал этого. Но…

— Вот только есть проблема, господа, — сказал Председатель, и ему пришлось приложить усилия, чтобы привлечь к себе внимание, когда он в очередной раз взял слово. — Если бы Гаррисон был Ага Ханом, или Махараджи Могадора, или каким-нибудь нефтяным шейхом, если бы его фамилия была Рокфеллер, или Гетти, или Онассис, если бы он был президентом США или главой «Коза Ностра», то мы бы знали, чего от него ожидать. И если бы за ним стоял кто-то из этих сфер, мы бы могли лучше его понять, и нам не нужно было бы его бояться. Но не тот и не другой. Он бывший капрал Военной Полиции, превратившийся в крупного бизнесмена — нет, Супер-Магната — которому, похоже, суждено стать самым богатым человеком в мире.

И никто этого не знает, кроме нас и немногих других. Неважно, как он делает то, что он делает — хотя мне очень хотелось бы знать. Важно то, что должно быть сделано в отношении него. Действительно, если мистер Гаррисон разозлится, он может выбить стулья из-под всех нас! Он может разрушить не только нашу экономику — мировую экономику! Он может вывести из строя авиакомпании, грузоперевозки, связь, промышленность… возможно, уже начал это делать, хотя бы только в качестве упражнения в манипулировании властью. Ах, да, есть и такая возможность: вероятно, он уже поигрывал своими мускулами, и может быть, больше, чем один или два раза!

— Это правда, — сказал Представитель Финансов, вскакивая на ноги. — Обратите внимание на недавние, гм, колебания — якобы необъяснимые колебания — цен на драгоценные металлы. Обратите внимание на крах отдельных авиакомпаний, на гораздо более разрушительное падение всей экономики, на шаткое состояние банков, Уолл-Стрит и Фондовой Биржи…

— Боже мой! — прохрипел Представитель Государственной налоговой службы, также поднявшись на ноги. — Я же не знаю и половины! Даже десятой части! — Он задрожал каждой унцией жира и взъерошил толстыми пальцами свои сальные волосы. — Он выставил нас круглыми идиотами, он должен нам миллионы. Он…

— Подождите! — Председатель постучал по столу. — Господа, я прошу вас оставаться на своих местах… Пожалуйста! — Они сели. — Очевидно, что вы увидели свет. Да, Гаррисон — это потенциальная бомба, и да, он, похоже, уже положил палец на собственное пусковое устройство. Но…

— Но вы бы посоветовали на этом остановиться! — перебил глава МИ-6, голос его звучал спокойно, сдержанно.

— Прошу прощения? — тон Председателя был резким, глаза внезапно сощурились.

— Прежде чем вы скажете что-нибудь ещё, — сказал глава МИ-6, — есть ещё одна мелочь, которую вы должны знать.

Он взглянул на правительственного наблюдателя, очень молодого человека, чьё молчание можно было ошибочно посчитать за недопонимание или недостаток опыта, затем вновь посмотрел на Председателя:

— Мне была дана возможность выбора, рассказать или скрыть. Теперь я думаю, что будет лучше, чтобы вы знали, каждый из вас, пока не началась истерия. Это просто ещё одна «аномалия», если угодно. А именно: Гаррисон британец и он патриот.

За исключением Председателя, услышавшие это заявление выглядели озадаченными. Председатель догадался, что будет дальше, и внутренне застонал. Он надеялся, что руководитель МИ-6 не располагает этой информацией… но теперь уже поздно. Жаль. Всё было так хорошо.

— Гаррисон составил завещание, — продолжил глава МИ-6, затем сделал паузу, чтобы жестами успокоить остальных, когда они все разом начали задавать вопросы:

— Пожалуйста! Его завещание простое — с учётом грандиозного размаха, конечно — и сформулировано таким образом, или составлено так, чтобы быть совершенно неопровержимым, неоспоримым. Оно было получено Правительством Её Величества всего несколько дней назад, перед тем, как Гаррисон отправился на отдых за границу. Он также оставил указания, что не хочет это обсуждать. Правительство названо душеприказчиком в случае, скажем так, внезапной кончины Гаррисона. И всё — то есть всё это богатство — должно перейти стране, Англии!

Воцарилась мёртвая тишина. Председатель закусил губу. Кто-то, должно быть, проговорился главе МИ-6, подобно тому, как эта информация просочилась к нему. Возможно, это сделал Наблюдатель, по указаниям сверху…

Наконец, руководитель МИ-6 продолжил:

— Итак, вы видите, что он не намерен выбивать стулья из-под нас, в конце концов. Не хочет стать Королём Мира. Не помешан на хаосе и разрушении. Что заставляет меня задаться вопросом: тогда что мы все делаем… здесь… — Он говорил всё медленнее, затем умолк и нахмурил брови. В последний раз осмотрелся вокруг, глядя на их лица, потом перевёл взгляд вниз и принялся покусывать свои и без того обгрызенные ногти.

Председатель решил рискнуть и узнать, какой будет их реакция.

— Ничего не изменилось, — сказал он. — Это… это его завещание может быть дымовой завесой, уловкой, защитой от более глубокого расследования. Факт остаётся фактом: пока он жив, Гаррисон — это потенциальная бомба. Но…

— Господа, — сказал маленький жёлтый человек, впервые поднявшись на ноги.

Сперва он всем улыбался и кланялся, затем выпрямился:

— Можно, теперь я буду говорить? — его голос был почти шепчущий, очень мягкий и успокаивающий, иллюстрирующий всеобщее представление об англоговорящем китайце. Почти карикатура. — Мой господин пришёл к этим же выводам некоторое время назад. По этой причине он проявил особый интерес к мистеру Гаррисону. Мне было велено сказать, что, какое бы решение не приняли все остальные, мистер Гаррисон не должен умереть. Что это не будет… выгодно.

Снова повисла мёртвая тишина, или, может быть, на этот раз не такая мёртвая. А ещё через секунду все в комнате вскочили на ноги.

— Что? — Председатель был начеку и руководствовался немедленной реакцией остальных, поэтому первым начал протестовать, заметая следы. — Я правильно расслышал? Вы что, действительно думаете, что я предлагал… что мы рассматривали даже возможность… — до тех пор, пока даже его громкие возражения не потонули в общем гомоне.

Впрочем, в то время, как он продолжал протестовать, его мысли были заняты другими вещами. Такими, как указания его начальника, согласно которым Гаррисон действительно должен умереть. Польза для страны в этом случае превысит самые смелые, самые оптимистические мечты любого экономиста — как и польза для их отделения! Потенциал для расширения шпионажа и контрразведки будет огромным. ЦРУ по сравнению с Секретной службой скоро станет мелкой сошкой.

Таковы были доводы, изложенные начальником Председателя, руководителя отделения — но Председатель знал, что существует, по крайней мере, ещё один. Его начальник был человеком состоятельным и алчным. Он признался, что больше, чем просто «играл» с акциями и облигациями; всё, чем он владел, участвовало в этой игре. И намекнул, что мог бы легко удвоить свой пакет акций в некоторых предприятиях, но ему мешают двое крупных акционеров, а именно Гаррисон и Кениг. Таким образом, смерть Гаррисона принесёт ему большую личную выгоду.

Пока эти мысли мелькали в голове Председателя, гвалт, поднятый собравшимися за большим столом, стал вдвое громче. Представитель Прав на разработку месторождений и добычу полезных ископаемых тоже кричал на маленького китайца:

— Да кто такой, чёрт бы его побрал, ваш хозяин? Он что, думает, что представители власти в этой стране являются хладнокровными убийцами? Господин Председатель, я требую, чтобы он дал объяснения… — до тех пор, пока его голос тоже не потонул в шуме негодования.

Но в глубине разума он тоже успел прикинуть перспективу превращения Великобритании в страну, имеющую главное решающее значение в ОПЕК, а также выгоду от получения больших кусков таких пирогов, как разработка южно-африканских и австралийских месторождений.

То же самое было с большинством из них — за исключением самого китайца, руководителя МИ-6 и его заместителя, а также Наблюдателя. Первый из них лишь выполнял инструкции Харона Губвы, и его не особенно занимало, какой фурор произвели его предостерегающие слова. Глава МИ-6 просто сидел на месте и что-то обдумывал; его прищуренные глаза смотрели на Председателя, а разум переполняли мрачные сомнения. Он всегда верил в Службу в целом, но не доверял её зловещему, независимому отделению, которым руководил Председатель. Честность среди воров, в самом деле! Что касается Наблюдателя: он сидел неподвижно, с невыразительным лицом, и наблюдал.

Через некоторое время гвалт немного утих. Всё это время китаец продолжал стоять, по-прежнему улыбаясь. Теперь он воспользовался возможностью, чтобы направиться к двери, которая в этот момент открылась, чтобы впустить одетого в униформу слугу Председателя. Тот пошёл прямо к своему работодателю и передал ему записку, затем повернулся на каблуках и вышел. Он закрыл бы двери за собой, но китаец стоял там, улыбаясь.

Без всякой видимой причины, внезапно всеобщее внимание словно было приковано к Председателю. Он, казалось, испытывал некоторые трудности с чтением записки, наконец, прочистил горло и поднял голову, уголки его рта слегка подёргивались.

— Господа, — сказал он, наконец, — похоже, что любые наши действия, которые мы, э-э, возможно, рассматривали — проведение дальнейшего расследования, то есть — уже опередили, — его голос стал слегка неуверенным. — Я имею в виду, — поспешно продолжил он, — что, по всей видимости, кто-то другой или другие сочли э-э, таланты мистера Гаррисона столь же тревожными — и даже более того.

Он снова откашлялся. Это не было сделано по его указанию. Иначе было бы сделано как следует. Ситуация складывалась неловкая, но с другой стороны, этот прецедент может послужить прикрытием в случае будущего, более успешного покушения.

— Самолёт мистера Гаррисона, — продолжал он, взглянув на записку, — недавно приземлился в Гатвике. Приземление было, как здесь написано, «чудесным спасением»! Самолет был повреждён. Бомба. Никто не пострадал, но мистер Гаррисон был помещён в частную клинику. Сильный удар, видимо…

Его дальнейшие слова потонули в поднявшемся шуме. Одна за другой головы собравшихся повернулись в сторону маленького китайца.

Тот стоял у двери, улыбаясь в ответ на их хмурые взгляды. Затем он поклонился, и его негромкий мягкий голос, казалось, заполнил комнату:

— Господа, я уверен, теперь у вас есть другие вопросы для обсуждения. Надеюсь, что один из них будет о принятии мер по защите мистера Гаррисона. Моё время, однако, ограничено. Желаю вам всего доброго.

Никто не возразил, когда он молча вышел из комнаты…

Заседание было закрыто вскоре после получения известия о попытке устроить крушение самолёта Гаррисона.

Руководитель МИ-6 и его друг приехали на поезде, отходящем с вокзала Ватерлоо, Наблюдатель от Правительства на своей машине. Теперь, проходя вместе с ними по подъездной дорожке Председателя, Наблюдатель пригласил двух других:

— Могу я подвезти вас обратно в город? Таким образом, я сэкономлю вам обоим некоторое время, и, возможно, мы могли бы немного поболтать?..

— Спасибо, — сразу же согласился глава МИ-6. Все трое сели в старый «Ровер» Наблюдателя и некоторое время дожидались, пока остальные отъезжающие делегаты заведут свои автомобили. Когда проезд освободился, Наблюдатель выехал из парка при особняке по подъездной дорожке и вырулил на шоссе, ведущее в центр города. Председатель смотрел им вслед из окна верхнего этажа дома.

Председатель был не в восторге. Более того, он был сердит. Сердит на руководителя МИ-6 (хотя тот, конечно, лишь выполнял свою работу); на тех, кто заминировал самолёт Гаррисона, за неудачу; но, в основном, на Харона Губву, который временами пытался откусить слишком большой кусок.

Председатель много лет использовал Губву в качестве источника разведывательной информации, прежде чем начал беспокоиться и думать, что Губва, в свою очередь, использовал его. Как и Гаррисон, Губва занимался бизнесом, кое-какими «финансовыми операциями» и так далее. Председателя «и так далее» не слишком заботило, но это сделало Губву богатым. Очень богатым, как подозревал Председатель, хотя и не по меркам Гаррисона. Но опять же, кто был богачом по меркам Гаррисона?

Ну, Губва был «с приветом», совершенно определённо, но он был также первоклассным стукачом. Председатель когда-то создал себе репутацию за счёт наводок Харона Губвы. То, чего он не мог понять, так это внезапную заинтересованность Губвы в Гаррисоне — а точнее в том, чтобы тот оставался в добром здравии.

Может быть, конечно, что Губва работал и на Гаррисона, но Председатель в этом сомневался. Губва на самом деле не работал ни на кого, кроме самого себя. Имея с ним дело — конечно, на протяжении последних лет — он всегда подозревал, что Губва получал от обмена разведывательной информацией гораздо больше пользы, чем он сам когда-либо! Ему пришло в голову, что, возможно, Губва был двойным агентом, работающим не только на Председателя и его отделение, но и на ряд зарубежных агентств. И к сожалению, вероятность этого была высокой.

Но… организация Губвы имела серьёзный недостаток: Председатель знал местонахождение его штаб-квартиры. И он уже давно сформулировал надёжный план действий. Он не позволял своим мыслям задерживаться на этом плане слишком часто: Губва обладал сверхъестественной способностью «предвидеть» или «предчувствовать» события, прежде чем они происходили. Председатель не хотел бы, чтобы Губва обнаружил топор, который он держал над ним. Во всяком случае, не раньше, чем он будет готов позволить топору упасть.

Что касается штаб-квартиры Губвы: в начале 1944 года, когда пошли слухи, что Адольф Гитлер может первым заполучить атомную бомбу, в Лондоне и в его окрестностях было построено несколько подземных командных пунктов — подземных убежищ, из которых военными действиями можно было руководить до последнего. Эти командные пункты поддерживались в рабочем состоянии до конца 60-х годов, когда затраты на их содержание стали слишком высоки. Наименее пригодное из этих убежищ, в центре Лондона, подлежало выводу из эксплуатации: неиспользуемое, пыльное, тёмное помещение глубоко под землёй, построенное в естественной пещере на полпути между поверхностью и огромным разломом в скале. Харон Губва выкупил помещение и превратил его в свой дом и штаб-квартиру. Местонахождение убежища всегда было засекреченным, и Губва эту секретность продолжал поддерживать; но Председатель знал о его существовании и даже был там однажды.

Это было десять лет назад, но Председатель хорошо помнил свой визит. Он вздрогнул, несмотря на то, что в особняке было довольно тепло. Мысль об огромном стальном гробе в недрах земли, о Замке Губвы, всегда заставляла его вздрагивать. Он не видел все помещения, но увидел достаточно. Достаточно, чтобы понять, что он мог бы устранить Губву там и тогда, и что ему следовало это сделать. Причина, по которой он этого не сделал, была простой: у этого человека было больше связей, чем у телефонной станции! Если Председателю хотелось узнать что-либо о ком-нибудь или чём-нибудь — буквально о ком угодно или чём угодно — Губва обычно мог добыть для него информацию. Все, что Председателю оставалось сделать в ответ, это держать своих людей подальше от Губвы, по крайней мере, до тех пор, пока тот будет полезен.

Ну, возможно, он сделал немного больше, чем это. Председатель поморщился при этой мысли. Нет, он сделал гораздо больше. Когда наступила эпоха компьютеров, он помог Губве расширить возможности его электронных глаз и ушей. То есть, он позаботился, чтобы персональный компьютер Губвы имел доступ к внешним источникам и системам. Он знал, конечно (хотя пытался оправдать свою ошибку), что имел право разорвать сделку с Губвой в любой раз, когда пожелает, как только тот станет бесполезен.

Но чего он не предвидел, так это быстрого развития компьютерных технологий, широкого использования проклятой машины почти в каждом аспекте жизни и во всех слоях общества. В результате благодаря его помощи Губва стал обладателем не имеющей аналогов информационной системы и окружил свой и без того огромный Тайный Замок напичканной разной аппаратурой защитной стеной. И эти устройства были оружием, которое в конечном итоге может обернуться как против самого Председателя, так и против его отделения. Оно пока не будет использоваться — пока он продолжает эту игру с Губвой; но в последнее время ему порой уже не хотелось играть в эту игру. Как и в этот самый момент…

И, конечно, в случае, если начальник Председателя когда-нибудь обнаружит его старые ошибки — те старые, давние ошибки, со всеми их возможными последствиями, включая тот факт, что они оставались не включёнными в официальные доклады и неисправленными все эти долгие годы — карьера Председателя будет закончена. А затем его голова окончательно (и в буквальном смысле) полетит с плеч! Но кто может на него донести? Ведь кроме Председателя об этом знал лишь сам Харон Губва.

Разумеется, сейчас для него единственным способом избавиться от Губвы было пойти туда с небольшим отрядом заслуживающих доверия хорошо вооружённых боевиков и в прямом смысле разнести Замок на куски — и заодно уничтожить любые доказательства своей сделки с Губвой. Да, именно так и придётся поступить, если окажется, что тот припас в рукаве ещё каких-нибудь тузов.

Председатель знал, конечно, что Губва отправит на собрание своего представителя. Он сам согласился на это. Но он никак не мог предположить, что этот идиот потребует, чтобы Гаррисона не убивали! Не там и не тогда, практически открытым текстом! То, как это было сделано, только подчеркнуло тот факт, что руководимое Председателем отделение действительно рассматривало физическое устранение Гаррисона как серьёзное предложение. И только своевременное прибытие записки, сообщающей, что кто-то уже пытался убить Гаррисона, предотвратило крайне неловкую ситуацию.

Председатель начал кипеть от негодования. Он заставил себя отойти от окна, налил себе выпить, пытаясь унять гнев, бурлящий внутри. Последние гости разошлись, день уже клонился к вечеру. Наверняка скоро начальник Председателя позвонит и станет требовать объяснений. Или, по крайней мере, задавать щекотливые вопросы.

Председатель отнёс стакан с выпивкой к себе в кабинет, запер дверь и поднял телефонную трубку…

Губва, можно сказать, ожидал звонка. Он почти чувствовал, что телефон скоро зазвонит. Если бы он принял участие в собрании — через разум Джонни Фонга — тогда он бы знал это точно. Но он не сделал этого. Слишком частое или длительное использование телепатических способностей неизменно утомляло Губву, так что везде, где возможно, он применял их экономно. В любом случае, ему и без того было чем заняться.

Поэтому, когда телефон в его кабинете зажужжал, экстрасенсорное покалывание подсказало Губве, что на линии был Председатель. Он улыбнулся и поднял телефонную трубку.

— Как поживаете, сэр Гарри? — спросил он елейным голосом.

— Слушай, Харон, ты чертовски хорошо знаешь, что я злюсь! — последовал ответ. — Ты хоть представляешь себе, в какое неловкое положение ты мог меня сегодня поставить?

Слово «мог» озадачило Губву; он был уверен, что собеседник оказался в неловком положении. Дело в том, что он ещё не знал о происшествии с Гаррисоном. Он решил изобразить искренность, но без лишней любознательности.

— Но именно этого я и добивался! — он засмеялся. — Я знал, что вы считаете, что Гаррисона следует… устранить — «ради блага страны», и всё такое, но меня его устранение не устраивает. Пока. Я просто сообщил об этом в открытую, вот и всё: показал, что его ликвидация может вызвать разные последствия. Это мой способ гарантировать, что с ним ничего не случится. Ибо если с ним что-нибудь произойдёт, то — вот поэтому — все они будут считать вас виновным. И тогда будет действительно неловкая ситуация!

Сэр Гарри слушал всё это с растущей тревогой и гневом. Губва слишком много о себе возомнил. Возможно, он строит какие-то свои далеко идущие планы.

— Теперь послушай, Харон, я…

— Нет, это вы послушайте! Гаррисон не должен пострадать! Сначала мне многое нужно узнать о нём. Вещи, которые могли бы быть очень полезны для нас обоих. После этого… — Он не закончил фразу, и та словно повисла в воздухе.

Губва почти слышал, как сэр Гарри стиснул зубы:

— Губва, ты… работаешь на кого-то ещё?

— О, что вы, сэр Гарри, — голос Губвы был угрожающе мягким. — Вы это прекрасно знаете. Никто ни на кого не работает, в самом деле! Ведь мы же партнеры, вы и я! И я только что объяснил, что для нашего общего блага нужно, чтобы Гаррисон был жив — какое-то время, во всяком случае.

— Харон, ты искушаешь судьбу. У меня есть приказы. Ты не можешь этому помешать. И в любом случае, если я не уберу его, то, вполне вероятно, это сделают другие. В следующий раз они сработают лучше, можешь не сомневаться.

Пульс Губвы участился. Другие? Какие ещё другие? И в какой следующий раз? Он не хотел спрашивать Председателя, о чем тот говорил, не прямо, поэтому…

— Подождите! — сказал он.

Он знал, где сейчас находится сэр Гарри. Он закрыл глаза, заставил свой разум воспарить, и вошёл в мысли собеседника. Они охранялись, как обычно, но Губва мог в них проникнуть. Он зондировал, изучал, извлекал информацию. Сэр Гарри даже не подозревал, что Губва роется в его мозгах, никогда не поверил бы в это, даже если бы тот сам ему рассказал.

— Следующего раза не будет, — заявил Губва, лихорадочно размышляя. Чёрт побери, кто пытался убить Гаррисона? И почему? Похоже, теперь он должен отложить всё остальное в сторону и сосредоточить все свои силы на одном проекте, на Ричарде Гаррисоне. — Пока я этого не захочу. Что касается искушения судьбы: если это угроза, сэр Гарри, забудьте об этом. Я останусь на плаву. А вот вам может и не повезти.

— Пытаешься угрожать, Харон?

Губве не понравился внезапный холод в голосе собеседника. Это был человек, на которого нельзя слишком сильно давить.

— Послушайте, — сказал он, — почему мы ссоримся?

— Чёрт побери, ты знаешь, почему! Это была подлость, Харон. Я бы никогда не впустил в свой дом твоего китаёзу, если бы знал, что ты затеял. Его присутствие на заседании и так было трудно объяснить, а теперь? Люди обязательно начнут спрашивать, кто, почему и для чего. Неужели ты не понимаешь? Мне приказали разобраться с Гаррисоном. Теперь я этого сделать не могу — не без проблем, в любом случае — потому что ты всё испортил!

— Тогда позвольте мне сделать всю работу за вас — но в своё время, когда я узнаю то, что хочу.

Это звучало уже лучше.

— Сколько тебе нужно времени? — осторожно спросил сэр Гарри.

Губва задумался, затем ответил:

— Месяц, самое большее шесть недель. Этого времени должно хватить.

— Хватить времени для чего, Харон? В чём заключается твой интерес к Гаррисону?

— Ну же, сэр Гарри! Разве у нас с вами не может быть своих собственных маленьких секретов? Удовольствуйтесь тем, что я его убью, и всё.

Но Председатель ещё не был вполне удовлетворён:

— Я не знаю…

— И я сделаю всё таким образом, чтобы вы и ваше отделение остались в стороне. Абсолютно непричастны.

Это звучало ещё лучше. Сэр Гарри задумался над предложением, позволив себе заколебаться. А почему бы и нет? В конце концов, никто не устанавливал лимит времени на убийство Гаррисона. Шесть недель должны быть вполне приемлемым сроком. А когда Губва сделает своё дело… у Председателя будет достаточно времени для того, чтобы покончить с ним! К счастью, сейчас Губва не зондировал мысли собеседника, к счастью для сэра Гарри.

— Договорились, — согласился он, наконец, — будь по-твоему.

— Хорошо! — сказал Губва, — только есть кое-что, что вы можете сделать для меня. Я могу и сам, но так будет быстрее.

— И что же? — осторожно поинтересовался сэр Гарри.

— Мне нужно имя телохранителя Гаррисона.

— Я даже не знаю, есть ли у него телохранитель.

Губва рассмеялся:

— О-о, я уверен, что он будет! Вероятно, кто-то из ваших друзей из МИ-6. Они заслуживают доверия, в основном. Вы сможете выяснить это для меня?

— Я сделаю всё возможное, — проворчал Председатель.

— Отлично! Тогда всё, я полагаю. Или есть ли что-нибудь ещё, что вы хотели бы упомянуть? Нет? Что ж. Было приятно с вами пообщаться, сэр Гарри, да храни…

— Оставьте это для истинно верующих! — перебил его Председатель. — Итак, шесть недель. И Харон… никаких ошибок, договорились? — И, не дожидаясь ответа, он положил трубку…

На обратном пути в город глава МИ-6 и Наблюдатель вели первый осторожный разговор. Человек в задней части автомобиля, «помощник» руководителя разведслужбы сидел молча, видимо, мало интересуясь происходящим.

— Э-э, то, что вы говорили о Гаррисоне, — начал Наблюдатель. — Вы именно это имели в виду? То, что он добропорядочный человек, я имею в виду?

— О, да. Добропорядочный, как вы или я — это вовсе не оскорбительный намёк — и, пожалуй, более честный, чем многие другие, присутствовавшие на этом неофициальном собрании.

Наблюдатель усмехнулся и немного расслабился:

— Я знаю, что вы имеете в виду. Мы оба оказались среди чужаков, не так ли?

Глава МИ-6 кивнул:

— Всё это было частью игры, я полагаю.

— Вы ведь немного знакомы с сэром Гарри? — закинул удочку Наблюдатель.

— С Председателем? Когда я начал работать в МИ-6 во время войны, его отделения даже не существовало. Оно появилось позже. Большинство из тёмных вещей появились позже. Я имею в виду, что это орден рыцарей плаща и кинжала — но, в основном, кинжала! Но я полагаю, что мы нуждаемся в них. Вы знаете поговорку: рыбак рыбака видит издалека? Да, они имеют дело с достаточно жуткими случаями, с неприятными людьми и угрожающими ситуациями. С так называемым «мраком», — он посмотрел на Наблюдателя краем глаза. — Но вы, конечно, и так это знаете.

— В некоторой степени. Они крайне немногословны, но кое-что я знаю. Они сами себе закон. Я не собираюсь вводить вас в заблуждение — многие из моих коллег хотели бы, чтобы это отделение закрыли!

Руководитель Ми-6 кивнул:

— Вы не удивили меня. По-моему, у них чересчур много власти. Что касается сэра Гарри… — он щёлкнул языком. — Он настоящая змея! Это моё личное мнение, конечно. Но общеизвестно, что среди его друзей и доносчиков есть несколько более чем тёмных личностей. И, вероятно, он их защищает. Тот китаец, например. Чьим же он был представителем, а?

— Хм, — сказал Наблюдатель. — Я сам задаюсь этим вопросом. Но, как я уже сказал, они весьма немногословны — и до сих пор у них было хорошее прикрытие, — он скосил глаза и бросил быстрый взгляд на своего пассажира. — «Она» довольна большей частью их работы. Скажу по секрету: к сожалению, то, что сэр Гарри — настоящая змея, не только ваше личное мнение, — он криво усмехнулся. — Вот почему я хочу, чтобы вы присмотрели за Гаррисоном. Потому, что действительно нежелательно, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— Да? — глава МИ-6 казалось, в самом деле был захвачен врасплох. — Вы имеете в виду меня лично?

— Вас — или вашего лучшего сотрудника. Мы доверяем вам, и это распространяется на всех, кого вы пожелаете рекомендовать. В самом деле, я особенно оценил то, как вы готовы были подставить себя под удар ради Гаррисона. Да, мне это понравилось…

Руководитель МИ-6 задумался:

— Разумеется, у меня будут необходимые полномочия и разрешения?

— Вы их получите. На самом деле, в данный момент они у вас уже есть. Документы придут позже.

— Ладно, я позабочусь об этом. Если честно, я ожидал подобного задания, и у меня есть подходящий человек. Он не очень известен здесь. Работал, в основном, за рубежом. Но он хороший сотрудник. Его зовут Стоун, Филип Стоун — но, конечно, это строго между нами…

Сидящий за его спиной, на заднем сиденье, Стоун не проронил ни слова. Он задавался вопросом, почему был вызван, чтобы присутствовать на этом сегодняшнем заседании — и теперь он это узнал.

— Хорошо! — сказал Наблюдатель. Тогда поручите ему эту работу. Только вот что: убедитесь, что он делает это с осторожностью. Этот Гаррисон — занятный тип тип. Если бы он заподозрит, что кто-то присматривает за ним, он почти наверняка начнёт волноваться попусту. Что только сделает работу гораздо сложнее.

— Он не заметит этого парня, это я могу вам с уверенностью обещать. Он один из лучших.

— Я верю вам на слово, — сказал Наблюдатель, ослабив давление на акселератор, поскольку они теперь двигались в более плотном потоке транспорта. — Кстати, вы хотя бы предполагаете, кто мог подложить бомбу в самолет Гаррисона?

Руководитель МИ-6 пожал плечами: — Может быть, ИРА до сих пор охотится на него. Или мафия.

— Мафия?

Руководитель Ми-6 кивнул:

— Из-за того дела в Вегасе, о котором я рассказывал. А поскольку он отдыхал на Родосе… это же захолустье, вы сами знаете. Почти, во всяком случае, — он пожал плечами. — Хотя, это мог быть кто угодно. Он, должно быть, многим перешёл дорогу, чтобы заполучить то, что у него есть.

Наблюдатель согласно хмыкнул, а затем сказал:

— Хорошо, давайте просто позаботимся, чтобы — в ближайшем будущем, во всяком случае — никто не перешёл дорогу ему самому…

Филиппу Стоуну очень подходило его имя. Он был словно каменный. Настоящая скала, рост сто восемьдесят пять сантиметров и везде твёрдые грани. Они были необходимы, чтобы стать сильнее. В качестве агента разведки (он ненавидел слово «шпион») Стоуну приходилось сталкиваться с разными вещами. Не верилось, что человек, который выглядел (и был) таким крутым и подготовленным, мог быть настолько умным. Или что человек, который действовал так безучастно и равнодушно, мог быть такой машиной для сбора данных, как Стоун. Его третьим активом была выносливость, накопленная им с годами подобно тому, как сталактит накапливает кальций. Слой за слоем. Учась на своём горьком опыте.

Ничто и никогда не было лёгким для Стоуна. Если ты большой и выглядишь крутым, всегда есть кто-то, кто только и ждёт, чтобы сбить тебя с ног, только чтобы доказать, что он больше и круче. Стоун был сбит с ног много раз, множеством способов, пока, наконец, не научился крепко стоять на ногах.

Жизнь, в которой нет места ни опасностям, ни острым ощущениям, была не для Филиппа Стоуна. В восемнадцать лет он вступил в Парашютно-десантный полк, чтобы просто прыгать с парашютом, а в двадцать три года он уже был уволен со службы из-за своего упорного неподчинения приказам своих старших офицеров, которое достигло своей кульминации в драке с одним из них, когда он сломал противнику челюсть. Стоун никогда не понимал, как он вообще смог стать офицером — он не хотел им быть — поэтому увольнение из армии не выбило его из колеи. Прыжки с самолетов, в конце концов, ему надоели, как и вся прочая бодяга типа делать то, что приказано.

Нет, он не был волком-одиночкой, но полк был слишком уж клановый. Он сохранил тёплые воспоминания, даже сейчас, но… на свете были и другие места, чтобы их посмотреть, и другие способы времяпрепровождения. Он получил немного денег в наследство от тётки, которую даже не знал, а служба в армии пробудила в нём жажду странствий, так что…

Его план заключался в том, чтобы совершить путешествие вокруг света, но кроме этого ничего не получилось, как было задумано. Он добрался до Кипра, затем присоединился к компании каких-то парней в Никосии и пьянствовал с ними всю ночь. Полагая, что это были солдаты из одного из местных британских гарнизонов, он уехал вместе с ними, даже позволил им уговорить его пройти через какой-то глупый ритуал посвящения. Он был пьян и не мог ничего толком вспомнить о нём. Но они вовсе не были солдатами — солдатами регулярной армии, во всяком случае — а ритуал не был глупым. Не в их глазах. Нет, это была их форма зачисления. И когда Стоун вышел из своего пьяного угара, он уже был где-то в Африке, и кто-то дал ему винтовку!

Снова подчиняясь приказам, на этот раз исходящим от полковника «Чокнутого» Дэйва Клегга, также уволенного из рядов Вооружённых сил Её Королевского Величества, Филипп Стоун оказался наёмником в самом диком подразделении, из которого любой человек постарался бы дезертировать. Но он не дезертировал; вместо этого он стал для Чокнутого Дэйва на вес золота. Бизнес, в котором они были замешаны, пришёл к быстрому и плодотворному (хотя и кровавому) завершению; Стоун вскоре оказался дома и вновь стал гражданским.

Двух недель спокойной жизни оказалось слишком много. Была девушка, с которой он познакомился в Миндене. Он решил разыскать её и сел на самолет до Германии.

Между тем… Чокнутый Дэйв Клегг его не забыл. Имя Стоуна вскоре было шёпотом произнесено под сводами Ми-6. Затем его завербовали…

Из воссоединения Стоуна с его девушкой ничего не вышло; он присоединился к паре немолодых, но бодрых американских туристов, бывших военных, вышедших в отставку во время войны; через несколько дней они уговорили его поехать с ними во Франкфурт. Вскоре после этого Стоун потерял свой паспорт, но звонок в британское консульство быстро разрешил эту проблему — со скоростью и эффективностью, о которых он впоследствии припомнил! Его новый паспорт, в отличие от старого, не содержал информации о том, что он бывший офицер Британской армии, но, поскольку он больше не был офицером, он не видел в этом ничего зловещего. Как и в следующем пункте назначения своих американских друзей, которым просто случайно оказался Берлин. Только после нескольких прыжков с парашютом он понял, что переправляет невинные на вид маленькие послания туда и обратно между Восточным и Западным Берлином (у бывших военнослужащих остались там подруги, которых они не забыли после войны, но ненавидели слезливые и бесплодные встречи, кроме того, они теперь женаты), а после очередного прыжка оказался в тюрьме — по ту сторону стены!

Он задумался о произошедших с ним приключениях — которые, как подсказывал его предшествующий опыт, случаются только в триллерах или шпионских романах — только когда был на пути в Москву. По-видимому, он попросил там политического убежища, или, по крайней мере, та красные сказали МИ-6. Его допросили, промыли мозги, сделали двойным агентом, хотя раньше он вовсе (в его глазах) не был ничьим агентом! Позже, вернувшись во Франкфурт, он был захвачен ЦРУ, «дезинформирован» и отправлен обратно в Англию, где был допрошен сотрудниками спецслужб и затем получил работу в Гонконге. Там он прошёл обучение, стал полноправным агентом, улучшил навыки рукопашного боя и методов наблюдения, после чего, наконец, был направлен в Китай в качестве студента, изучающего восточные обычаи, архитектуру и памятники старины.

В 1977 году китайские власти, наконец, раскололи его прикрытие; в Пекине его подвергли полной обработке, и только расцвет китайского романа с США и Великобританией спас его. Он был выдворен из страны с минимумом огласки и со свежепромытыми мозгами, репатриирован с помощью МИ-6, и, наконец, вернулся в Германию в качестве младшего советника контрразведки НАТО.

Ну (часто утешал он себя), ему же хотелось увидеть весь мир? Но мир ещё не совсем закончил с ним, как и он с приключениями.

Работа в Германии была ему не по душе — слишком тихо. Он стал беспокоен — возможно, в результате донёсшихся слухов, что некоторые партии пытались завербовать контрабандистов для доставки оружия в Афганистан, вооружая соплеменников Хаш-луна для борьбы с предстоящим вводом советских войск. И Стоун отправился туда, став членом афганского подполья. Когда ввод войск начался, Стоун по собственной инициативе создал хорошо организованную партизанскую группу. В Лондоне об этом пронюхали и задали ему взбучку. Это тебе не фильм «Лоуренс Аравийский», сказали ему, а настоящая война!

Он стал подумывать, не стоит ли продать себя израильтянам, или вернуться в Южную Африку, где поселились несколько его бывших друзей-солдат, или заняться промышленным шпионажем в Америке. Между тем МИ-5 и МИ-6 продолжали давать ему задания, правда, неинтересные, обычно слежка или работа в качестве телохранителя.

Теперь он должен будет присматривать за Ричардом Гаррисоном, и Стоун уже считал, что это слишком банально для него. Но… работа есть работа, и за неё, по крайней мере, платят. Хотя это будет последний раз, а после этого он, вероятно, махнёт в старые добрые Штаты. По ту сторону Северной Атлантики наверняка будут ещё происходить вооружённые столкновения.

Такими были его мысли, когда он покинул офис МИ-6 через Уайтхолл, который предпочитал в качестве прикрытия и где был «экипирован», затем направился на тянущемся через весь Лондон метро в свою квартиру в Ричмонде. Там он сел в свою машину и отправимся в Хаслемер, где Гаррисон находился на лечении в очень частной и привилегированной больнице. Он не заметил низкорослого, крепкого китайца в деловом костюме, который этим вечером следовал за ним от метро и в Ричмонде — Джонни Фонг был эксперт по незаметности — и не обратил особого внимания на толкающих друг друга двух здоровенных, пьяных хулиганов в дверях магазина, мимо которого проходил. И вдруг…

«Хулиганы» навалились на него, как мешки с углём, сразу прижав к стене. А в следующую секунду, прежде чем он смог задействовать разум или мышцы, маленький китаец оказался прямо перед ним, выдавливая содержимое большого шприц-тюбика прямо через рубашку в стенку желудка! Стоун сразу узнал китайца и немедленно отреагировал.

Он отшвырнул одного из нападавших, замахнулся свободной рукой по дуге и вмазал кулаком в физиономию другого. Но к тому времени он уже знал, что всё кончено. Подъехавший автомобиль, казалось, растягивался, улица таяла, как мягкая ириска; нападавшие, один из них с разбитым, обильно кровоточащим лицом, затолкали его на заднее сиденье большого чёрного «универсала». Он ещё мог немного двигать руками, но они ощущались, как резиновые, словно в них нет костей. Его ноги уже давно сдались, последним отказало мышление, или, может быть, зрение. Позднее он будет вспоминать, что, прежде чем окончательно вырубиться, он увидел крупным планом лицо китайца и его широкую кривую улыбку.

Потом зловещая улыбка желтолицего стала удаляться по длинному чёрному тоннелю, а мысли Стоуна плыли вслед за ней: «Вы просто подождите, Фу Манчу. Я ещё увижусь с вами снова… с вами снова… снова… снова-сновасноваснова снова…»

Но на самом деле, он никогда больше с ним не увидится.

Не только Ричард Гаррисон оказался на больничной койке: Карло Висенти тоже лежал в «джентльменской» палате в большой больнице в Центральном Лондоне. Он пробыл там весь день и вечер, пока врачи занимались его травмами, и теперь, получив лёгкое успокоительное, сидел на кровати, держась за петлю, и вёл неприятный разговор с тремя хорошо одетыми, недоброжелательно выглядящими и довольно смуглыми посетителями.

— Да, да, мы знаем, — гнусавый голос Марчелло Понтеллари был полон сарказма. — Три треснувших ребра, сломанная ключица, растянутое запястье и сломанный мизинец. Ах, да, и множество сильных ушибов — надо же! — Его усмешка была намеренно преувеличенной. — Разве это не ужасно? Девушек мы режем бритвой или прижигаем сигаретами, парней мы бросаем под колёса или сбрасываем в реку; а вы?.. Кто-то сломал вам одну-две косточки, и вы орёте как резаный!

— Не просто кто-то, — рявкнул Висенти, дёрнувшись, и сморщился от боли, которую его реакция вызвала в забинтованном плече. — Гаррисон! Это был он — точно он — или его брат-близнец!

— Ваши мальчики ничего не видели, — Марио «Карлик» Анжелли затянулся сигарой и выпустил дым кольцами. — Они говорят, что вы вели себя, как безумный, но никого постороннего там не было.

— Идиоты! — Висенти снова дёрнулся и застонал. — Что, чёрт побери, с вами, ребята? Думаете, я сам бросился на стену?

— Откровенно говоря, — сказал Рамон Наварро де Медичи — «Рамон Крыса», как он был известен среди рядовых членов лондонской Мафии, — да, так мы и думаем. По крайней мере, так нам ответили ваши ребята. Припадок, — сказали они. Он чокнулся, — сказали они.

— Чокнулся! — Висенти фыркнул. — Говорю вам, я его видел!

— Да, мы знаем — вот это мы и пришли проверить. Вот почему мы здесь. Нас послал Большой Парень, вы в курсе?

Висенти притих. Большой Парень? Первый успешный Босс Мафии в Англии? Он был заинтересован в этом? Почему?

— Видите ли, — продолжил де Медичи, — ваши мальчики, должно быть, правы. Абсолютно. Гаррисона там не было, и быть не могло. Он в это время был, как в ловушке, в повреждённом самолёте где-то между греческими островами и Англией.

Повреждённый самолёт? Братья Блэк!

— Бомба, — Висенти понимающе кивнул.

— Да, ваша бомба! — ответил де Медичи. — Это вы их наняли. Братьев Блэк. Мы узнали от Фаселло. Вы сделали это лично и тайно, что не совсем по правилам, но…

— Но… — Висенти покачал головой, — но он был там!

— Нет, — Медичи был категоричен, — он был в самолёте с подложенной Блэком бомбой. Но на этот раз Берт облажался. Самолёт не разбился. В любом случае, это ничего не изменит. Гаррисон находился в самолете, поэтому не мог быть где-то рядом с вами.

Мысли Висенти стали носиться постоянно сужающимися кругами.

— Я не понимаю, — сказал он. — Я просто не могу…

— Полтора часа спустя после того, как, по вашим словам, на вас напали, самолёт Гаррисона на одном крыле совершил посадку в аэропорту Гатвика. Шасси не выпускалось, приборы отказали, ничего не работало. Но посадка была аккуратной. Гаррисон в больнице: нервы. У пилота определённо поехала крыша — говорит, что они были спасены Богом.

Висенти откинулся на подушки, застонав от усилившейся боли в плече. Но его травмы теперь отошли на второй план, поскольку его больше донимало собственное замешательство и неверие.

— Какого чёрта… — прошептал он. Он плотно зажмурил глаза и снова покачал головой.

— Вот именно, — сказал Марчелло Понтеллари, его тон был саркастическим, как и всегда, — какого чёрта…

— Послушай, Карло, — сказал де Медичи, — не обращай внимания на Понтеллари и послушай меня. Большой Парень заинтересован во всём этом. Видишь ли, ты не единственный, кто ненавидит этого Гаррисона. Ребята в Лас-Вегасе тоже его терпеть не могут. Вот только они не хотят его смерти.

Глаза Висенти распахнулись:

— Что?

— А то, — продолжал де Медичи. — Помнишь, что было в Вегасе год-полтора назад? Кое-кто сорвал большой куш. Изрядно обчистил кучу игроков. Забрал миллионы и исчез. И всё законно, он просто выиграл эти грёбаные деньги! Можешь себе такое представить? Он их выиграл, мать его!

Глаза Висенти сузились. Он заскрежетал зубами:

— Иисусе! Да, я могу себе это представить. Боже мой! Разве он не сделал то же самое со мной, этот Гаррисон? Разве он не обчистил меня? — Он уставился на де Медичи, оскалив зубы. — Значит, Большой Парень и ребята в Вегасе думают, что?..

— Не думают, — перебил его де Медичи, — они знают. Он проделал в Вегасе точно то же самое, что с тобой. Они знают, что это был он, потому что они наконец-то выследили его. У него больше тузов в рукаве, чем у шулера! Но… ну, теперь понимаешь, почему Большой Парень хочет, чтобы ты отменил заказ на Гаррисона?

Висенти нахмурился:

— Поясни.

— Слушай, сейчас он стоит намного больше живой, чем мёртвый. Гангстеры Вегаса хотят знать, как он это делает. Да, и мы тоже. Мы хотим, чтобы никто другой не сделал этого ещё раз — никогда больше! Итак, как только его выпустят на прогулку, мы его схватим. Потом, когда мы с ним разберёмся, — он пожал плечами. — Он весь твой, если ещё будет нужен.

Висенти кивнул:

— Ладно. А что насчёт братьев Блэк? Можете ли вы найти их, отправить телеграмму, позвонить?

— Да, это уже сделано. Они возвращаются из Родоса через три дня, в понедельник, в 7:00 вечера прибудут в Гатвик. К этому времени ты должен пойти на поправку и покинуть больницу. В 8:30 в понедельник назначено общее собрание в кабинете Большого Парня. Братья Блэк будут там. Ты тоже. Все мы должны присутствовать. Эй, это важно, Карло!

Висенти поджал губы, закатил глаза и уставился в потолок. Затем вновь нахмурился:

— Да, важно, — буркнул он. — Но это еще не объясняет, как я мог решить, что видел его, когда его там не было. И ещё, вы знаете, у меня было такое чувство, что он был там не на самом деле, а как призрак.

Он сделал паузу и пристально посмотрел в глаза своих посетителей, затем с упрёком нахмурил брови:

— Эй, не смотрите на меня так! Мы говорим о человеке, выигравшем у меня «Туз треф», помните? Тузы в рукаве, говорите? Я полностью с вами согласен!

Филиппу Стоуну снился кошмар, а когда он проснулся, с трудом мог определить, где заканчивался страшный сон и начиналась реальность. Ему снилось КГБ, пекинские головорезы, бесчеловечное отношение человека к человеку. Но ему ещё никогда в жизни не снилось ничего подобного Харону Губве.

Этот человек был горой бледной плоти!

Стоя, он, вероятно, был на пару дюймов выше Стоуна, по крайней мере, в два раза толще его в обхвате, и должен был весить примерно четыреста тридцать или четыреста сорок фунтов, а его руки были похожи на большие узловатые дубины, так что Филипп по сравнению с ним казался хрупким. А его бледность, как понял Стоун, объяснялась не болезнью, это был альбинизм: у него были розовые глаза и белая с серыми пятнами кожа — негр-альбинос! И это было ещё не все. Глаза Стоуна до сих пор не могли полностью сфокусироваться, а мозг был, несомненно, одурманен наркотиком, но он знал, как называется такое чудовище — гермафродит. Кем бы ни был необъятный мужчина-женщина, прежде всего он был уродом.

Свет был очень тусклый, а чувства Стоуна были в конфликте друг с другом. Либо он висел вверх тормашками, либо гравитация не имела здесь никакого смысла — где бы это «здесь» ни находилось. Чувство ориентации в пространстве, основанное, прежде всего, на весе собственного тела и направлении, в котором свисала его одежда, подсказывало ему, что он сидел прямо и что «низ» находился там же, где его ступни, а ощущение в шее говорило, что его голова откинута назад, а это означало, что то, на что он смотрел, находилось на потолке!

Он на секунду закрыл глаза, думая, не помотать ли головой, чтобы в ней прояснилось (нет, даже думать об этом очень больно), затем очень медленно, осторожно снова открыл глаза. И на этот раз он всё понял.

Потолок был зеркальным, или, по крайней мере, большую площадь в центре потолка занимало зеркало. То, что казалось происходящим наверху, на самом деле находилось прямо перед Стоуном, но в эту минуту он был рад, что видит это не напрямую. Он не хотел привлекать ничьего внимания, по крайней мере, пока. Сначала он хотел бы выяснить, где находится, потому что уже знал, как оказался здесь. Более или менее.

Но… он также хотел бы знать, почему был привязан к креслу. Или, может быть, он это и так знал. Потому что, если бы он не был связан, то кто-то, или даже несколько человек, к этому времени уже испытали бы на себе действие некоторых из обширного списка известных Стоуну болевых приёмов.

Всё это, однако, может подождать — не стоит спешить. На данный момент он будет просто сидеть и наблюдать за происходящим. А зрелище было… то ещё!

Огромный пятнистый урод-альбинос лежал на том, что выглядело более широким, чем обычно, массажным столом, а три девушки трудились над его рыхлым, разжиревшим телом. Производимые их кулаками и ладонями удары и шлепки сопровождались вздохами, кряхтением и постаныванием чудовища, и все четверо — рабыни и их господин — были совершенно голые. Было время, когда Стоун первым делом стал бы разглядывать девушек, но сейчас его больше заинтересовало (мужское? женское?) существо на массажном столе.

У существа были белые волосы, образующие на голове огромные курчавые заросли, невероятные розовые глаза — уже являющихся аномалией на типично негроидной физиономии — и, самое главное, два половых органа, мужской и женский…

…У Стоуна закружилась голова!

Не только от созерцания этого самого ненормального из человеческих существ, но также от влияния препарата, который его одурманил и облегчил похищение. Чем бы ни была дрянь, которой его накачали, его голова теперь болела и кружилась так, как если бы по ней дважды пнули несколько человек. Опять же, вполне возможно, его действительно пинали по голове: он вспомнил, как разбил одному из нападавших — возможно, тот отомстил за себя, пока Стоун спал. Как бы то ни было, его самочувствие было похоже на самое страшное похмелье, какое ему только доводилось испытывать. Филипп сдержал подступающую тошноту и посмотрел на девушек, которые трудились над… этой тушей.

Ещё одно его заблуждение и ещё одна аномалия. Только двое из рабынь были девушками. А насчёт третьей — Стоун не был уверен. Груди были маленькие, но определённо женские, зато остальные половые признаки мужские — опять же маленькие, как у мальчика, но явно мужские. И парню нравилась его работа. Он испытывал эрекцию, чем бы она ни была вызвана. Так же как и гора мяса, которую он массировал.

Теперь Стоун понял, что это было больше, чем просто массаж. Это было обслуживание по полной программе. Завороженный, несмотря на тошноту, он наблюдал за процессом до конца. Одна из девушек одной рукой усердно массировала большой пенис гермафродита, одновременно лаская другой рукой его женские принадлежности. Вторая рабыня и девочка-мальчик втирали тёплое масло в его дряблое тело; причём последний ещё посасывал своими женственными губами большие набухшие соски хозяина.

Как долго это продолжалось, Стоун не мог сказать. Но финал был быстрым. Огромное тело задрожало и выгнулось; массивные руки упали по сторонам массажного стола, трепыхаясь, как раненые птицы; сперма гермафродита брызнула в лицо девушки, занимающейся его членом, и та улыбнулась от облегчения и радости… очевидно, было важно, чтобы её хозяин был полностью удовлетворён во всех смыслах.

Стоун отвернулся, пока разбухший комок мышц мышц опустошал себя длинными очередями, но не прежде чем взгляд розовых глаз гермафродита встретился с его собственным отражением в зеркале и не раньше, чем он увидел медленную улыбку — вызванную сексуальным удовольствием, но являющуюся также и приветствием в адрес проснувшегося, пришедшего в сознание Стоуна — от которой толстые, серо-крапчатые губы изогнулись, напоминая больной проказой лунный серп.

Розовые глаза были словно магниты: они приковали взгляд Стоуна, заставили его повернуть голову и посмотреть в них ещё раз, подобно тому, как змея гипнотизирует птицу, прежде чем атаковать. Затем…

— Вы проснулись, мистер Стоун. Славно! — Это был глубокий, звучный голос, негроидный, но с почти европейской манерой и ритмом. Возможно, голос был перенятый, фальшивый, но Стоун так не думал. А глубоко внизу, несмотря на всю мужественность, в нём слышались удивительно женственные оттенки, девичьи или женские нотки. Но мужская грань была, безусловно, доминирующей. Стоун хотел бы, чтобы он знал больше о гермафродитизме среди человеческих существ — любых существ, если на то пошло.

— О-о, это не принесло бы вам никакой пользы, мистер Стоун, — сказал голос, — поверьте мне. Я никоим образом не типичен. В действительности, я вообще ни на кого не похож. Я уникален!

Эффект этих слов — так небрежно, но плавно произнесённых, так непринуждённо высказанных — был подобен электрическому разряду в мозгу Стоуна. Он осознал, что его мысли были прочитаны так же точно, как если бы он высказался вслух, но эта концепция была слишком невероятной, чтобы принять её как факт.

— Уже точнее, — существо на массажном столе снова улыбнулось. — Невероятно, но факт! Мужчины не всегда ясно излагают свои мысли вслух, хотя думают верно.

Теперь Стоун поверил. Он был ошеломлён, но он верил.

— Всё приходит с опытом, — произнесло существо.

«Пока не попробуешь, не узнаешь», — подумал Стоун, вполне осознанно.

— Как с едой, мистер Стоун, я согласен!

«Впечатляет», — Стоуну было трудно остаться флегматичным, — «но зачем было демонстрировать это мне?»

— Важно, чтобы вы знали. Если бы я просто сказал вам, вы бы не поверили. Теперь я надеюсь, что вы не будете пытаться что-либо скрыть от меня. Использование способностей утомляет, вы понимаете? Это относится ко всем экстрасенсорным способностям, а мне не хотелось бы себя излишне утомлять. С другой стороны, я не желаю быть жертвой обмана. Поэтому я буду время от времени читать ваши мысли. Надеюсь, мы друг друга поняли?

«В некоторой степени», — подумал Стоун.

— Ну? Я жду.

— Да, — сказал Стоун, — мы поняли друг друга. — И осознал, что показанный ему трюк не дал ему никаких новых знаний — за исключением того, что, возможно, урод говорил чистую правду. Да и зачем ему лгать? В конце концов, все карты у него.

Стоун знал, что МИ-6 использует телепатов, но он никогда бы не поверил, что кто-то может достичь таких высот совершенства в этом искусстве. На самом деле, он всегда считал это пустой тратой времени и денег. Но теперь?.. Реальный телепато-шпионаж!

— Хорошо, — собеседник кивнул. Он протянул руки, и его любовники — рабы? — помогли ему подняться и сесть на массажном столе, свесив ноги. Он встал, полотенце висело на его плечах. Он обвязал им необъятную талию, затем сделал двум девушкам и мальчику-девочке знак удалиться. Стоун услышал, как дверь открылась и вновь закрылась с помощью пневматики.

— Должно быть, это дезориентирует, — сказало существо, приближаясь, увеличиваясь в зеркальном потолке. — Вы можете двигать головой, мистер Стоун. Почему бы вам не взглянуть на меня прямо? Я не Горгона, знаете ли.

Стоун поднял голову в вертикальное положение, и это было больно. Огни заплясали перед его глазами и внутри его черепа, заставив его сморщиться.

— Господи! — простонал он.

— Это пройдёт, — сказал собеседник.

Стоун снова сморщился, зажмурил глаза, затем быстро заморгал. Он был рад, что освещение было приглушенным:

— Ладно, мистер как вас там, что всё это значит?

— Губва, — представился тот, — Харон Губва. Я сомневаюсь, что вы когда-нибудь слышали обо мне.

— Можете не сомневаться, — ответил Стоун, стараясь казаться легкомысленным, — я никогда о вас не слышал. Но я весь во внимании, если вы хотите мне что-то сказать.

Теперь он удостоверился в том, что был надёжно привязан к креслу, а его руки, а также ноги связаны. Не считая головы, он мог сдвинуться разве что на дюйм. Он абсолютно ничего не мог сделать, не мог предпринять никаких физических действий, поэтому казалось, ему лучше просто сидеть и слушать. По крайней мере, так он может что-то выяснить — прежде, чем собеседник решит, что он узнал достаточно.

— Вообще-то я хочу, чтобы вы узнали всё, мистер Стоун, — сказал Губва, демонстрируя своё преимущество ещё раз, и не обращая внимания попытку Стоуна схитрить. — Всё — по причинам, которые я сейчас объясню.

Во-первых, когда вы узнаете обо мне всё, вы перестанете мной интересоваться. Это оставит ваш разум свободным, чтобы мыслить более ясно о том, что мне от вас нужно. Во-вторых, вы умный человек — более того, член разведывательной организации — а хитрые, коварные умы всегда привлекали меня. В-третьих, ваше естественное любопытство радует меня, подобно тому, как любознательность ребёнка радует его преподавателя. И наконец…

— И наконец, ничего из того, что вы мне скажете, не принесёт мне никакой пользы, потому что я никогда об этом не расскажу?

— Верно! — согласился Губва, снова улыбаясь. — В самом деле, когда я закончу с вами, вы не только не сможете об этом рассказать, вы не сможете даже думать об этом.

Стоун кивнул, в последний раз напряг мускулы под путами, пожал плечами и сдался:

— Я очень сердит, Губва, но я уверен, что вы это уже и так знаете. Вы, вероятно, также знаете, что, если мне удастся выбраться из этого кресла, я вас до смерти изобью, поэтому, полагаю, не будет большого вреда от того, что я вам это скажу! Что же касается остального: думаю, вы вполне можете назвать меня слушателем поневоле.

— Что тоже верно! — Губва рассмеялся, но для Стоуна его смех был подобен звуку трещотки гремучей змеи. Губва изводил его, злорадствовал над его беспомощностью. И знал, что это заставляет агента проявить низменные черты характера.

— Послушайте, Ваша Уникальность, — прорычал он. — Вы когда-нибудь задумывались, что, может быть, вы не так уж уникальны? Что, может быть, вы просто урод?

Губва оказался позади него, удивительно быстро для человека его размеров и веса. У Стоуна зазвенело в ушах, но ничего не произошло. Затем кресло быстро и бесшумно покатилось на резиновых колёсах. Губва направил его в сторону металлической двери, которая с шипением открылась.

— Дело в том, что я знаю, что я урод, — ответил он. — Вот, что делает меня уникальным. Я родился раньше времени. Как Иисус, да Винчи, Эйнштейн. И я имею не меньшее значение, чем они. В действительности я более значим, чем им. Я — будущее человеческой расы, мистер Стоун. И я собираюсь переделать человечество по своему образу и подобию. Homo Sapiens? Бах! Hermaphro Sapiens![14]

Они оказались в командном центре Губвы, и Стоун заметил, что кресло ехало по кругу до тех пор, пока он не оказался прямо перед массивной резной фигурой альбиноса, попирающего ногами земной шар. И, наконец, агент начал испытывать что-то вроде благоговения и страха. Вот что Губва имел в виду. Его целью было завоевание всего мира, создание мировой империи — с самим собой в роли императора Земли! Он был таким же безумным, как Шляпник.

— С одной стороны, верно, а с другой нет! — со злостью произнёс Губва. — Да, я мечтаю об империи, но я не безумен. Напротив, я полностью в своём уме.

— Большинство сумасшедших думают, что они в здравом уме, — проворчал Стоун.

— Я не собираюсь спорить с вами, просто проинформирую. Затем вы будете работать на меня — по крайней мере, короткое время, и несколько дольше, если будете благоразумны, и, наконец… ну, я позволю вам самому решить. Вы, как я уже говорил, умный человек. Я мог бы найти для вас место в своей организации. Но, пожалуйста, помните, мистер Стоун, что ваша работа связана с повышенной опасностью, поэтому никто не будет слишком беспокоиться, если вы просто исчезнете. Вот почему вам так хорошо платят, в конце концов. «Секретные материалы: плата за риск!»

Стоун промолчал.

— Очень хорошо. А теперь послушайте, что я скажу. Я должен буду начать с самого начала…

Мой прадед был сыном южноафриканского вождя, из рода Шаки и Кечвайо.[15] В отличие от этих двоих, он добывал жёлтый металл и синие камни для своих белых хозяев. Земля там была также богата уранитом, урановой смоляной рудой. Это было первое поколение. В детстве и юности мой дед работал в той же шахте, до тех пор, пока драгоценные металлы и камни не кончились. В то же самое время возник интерес к ранее считавшемуся бесполезным металлу. Наконец, мои отец и мать тоже работали на белых, и мой отец закончил свои дни, очищая цистерны на нефтеперегонном заводе. Он облысел в восемнадцать лет, а его зубы выпали, прежде чем ему исполнилось двадцать пять. Но не думайте, что я виню во всём этом белых. Нет, я в некотором роде перед ними в долгу.

Возможно, изначально я должен был развиваться как два разнополых близнеца, не знаю, это невозможно определить. Выходит, я на самом деле являюсь плодом трёх родителей. Тем, что в середине, была радиация!

Я уродился не чёрным, не белым, а серым — я даже не настоящий альбинос, вы понимаете? Уникальный! У меня имеются и мужские, и женские половые органы, одинаково хорошо развитые. Правда, у меня нет матки, но всё остальное имеется и обладает нормальной чувствительностью. Мои груди настоящие, а не просто для вида, и я питаю страсть как к мужчинам, так и к женщинам…

У меня розовые глаза и плохое зрение, но в темноте постапокалипсического мира они бы идеально подошли. Мой рост богоподобен, я возвышаюсь над другими людьми, моя фигура обладает большой солидностью. Моё телосложение, уродливое, по-вашему, является телосложением вождя, великого императора. А мои способности…

Что вы знаете об экстрасенсорных способностях, мистер Стоун? Нет, не отвечайте; позвольте мне сначала сказать вам, что я умею. Я телепат, как вы сами обнаружили. Я могу читать мысли. Но это только одна из моих способностей. Я всё ещё не могу левитировать, пока не могу, но я действительно имею большой потенциал. Вот, позвольте мне показать вам… — Он пошёл к весам и встал на платформу. Стрелка повернулась и закачалась, остановившись на отметке чуть более четырехсот тридцати фунтов.

— Теперь смотрите! — приказал Губва. Он закрыл глаза. В считанные мгновения мелкие бусинки пота выступили у него на лбу. Стрелка на циферблате поползла вниз, ещё ниже. Триста фунтов. Двести десять. Сто семьдесят.

Губва открыл глаза, вздохнул — и стрелка снова скакнула вверх. Он сошёл с платформы:

— И эту часть способностей я должен использовать постоянно, мистер Стоун, иначе мне было бы слишком тяжело передвигаться самостоятельно. Гипноз — это ещё одно искусство, в котором я добился превосходных успехов. Это вы обнаружите достаточно скоро. Я также являюсь тем, что вы называете провидец: я могу прогнозировать. К сожалению, не очень точно — но я могу увидеть, что произойдёт в будущем. То, что случится в ближайшем будущем — вполне отчётливо, в далёком будущем — смутно. Достаточно сказать, что, когда я ставлю на лошадь, она, как правило, выигрывает. Во всём, что касается азартных игр, я практически непобедим.

Стоун нахмурился. Во всём, что касается… азартных игр! Его челюсть отвисла. Гаррисон! Так вот, как он это делает!

Губва выбрал этот момент, чтобы прочитать его мысли. Его розовые глаза превратились в щёлочки на пухлом, пятнистом, как у прокажённого, лице: его версия понимающей улыбки:

— Действительно, — его голос был очень низким, очень зловещим. — Ричард Гаррисон — и вам было дано задание защищать его.

Мысли Стоуна вернулись было к досье Гаррисона — всему, что он читал и запомнил об этом человеке — но в следующую секунду он затаил дыхание, стиснул зубы и до боли прикусил губу, заставив себя перестать думать о нём.

Губва рассмеялся, глубоким, почти радушным смехом:

— О, не беспокойтесь! Я знаю о Гаррисоне намного больше, чем вы могли бы рассказать мне. Гораздо больше, хотя ещё недостаточно. Скажу честно, мистер Стоун, я не хочу от вас никакой информации. Я ничего не хочу от вас. Вместо этого, позвольте мне рассказать вам кое-что о нём.

Он быстро изложил соответствующие факты, даже зашёл так далеко, чтобы упомянуть некоторые вещи, пока не известные Стоуну, до тех пор, пока агент снова не расслабился в своём кресле. Губва был прав: всё, что было известно Стоуну, он уже и так знал.

— Так что же вы от меня хотите?

Губва поджал губы, затем пожал плечами:

— Опять таки, никакого вреда не будет, если я вам скажу. У меня есть — скажем так, «друг» — в конкурирующем отделении вашей так называемой «секретной» службы. Ему очень, очень хотелось бы увидеть Гаррисона мёртвым, а заодно дискредитировать МИ-6, ваше отделение…

— Сэр Гарри, — Стоун нахмурился.

— Достаточно близко, — Губва кивнул. — На самом деле начальник сэра Гарри, действующий через него, — он снова улыбнулся. — Но вы догадались, вы умны! И раз вы настолько умны, возможно, мне не нужно объяснять дальше?

— Я имею общее представление, — ответил Стоун, — но всё равно буду рад услышать это от вас. Я имею в виду, вы же телепат, а не я.

Губва поднял брови:

— Вы разочаровали меня. Но, раз вам угодно, я объясню.

Используя вас для достижения моих целей, я убью Гаррисона — в конечном итоге — и в то же время окажу обещанную услугу сэру Гарри. Бремя вины ляжет на МИ-6. Теперь это неважно для меня, но эту «услугу» я намереваюсь оказать. Да, в конечном итоге, я буду вынужден разобраться и с сэром Гарри тоже. Точнее говоря, убить его. Но так называемое «заключение союза» с ним даст мне некоторые гарантии безопасности в случае, если мои планы не принесут немедленного успеха. Это просто вопрос осторожности.

— Давайте говорить прямо, — сказал Стоун. — Вы видите себя в качестве будущего императора Земли, верно?

Губва кивнул:

— Да.

— Ясно. И вы собираетесь достичь этого, устроив нечто вроде, э-э, геноцида?

— Не «нечто вроде геноцида» мистер Стоун, а глобальный геноцид. С помощью нейтронной бомбы, главным образом, хотя будут задействованы и другие ядерные устройства.

Стоун кивнул, очень медленно:

— И после этого, как вы предполагаете, человеческая раса — то, что осталось от неё — должна будет превратиться в расу уродов, Hermaphro Sapiens, как вы?

— Я позабочусь, чтобы несколько специалистов в области генной инженерии, технологии клонирования и тому подобное, выжили. Они будут отцами Новой Земли — фигурально, конечно. Фактически, это я буду настоящим отцом. Мои собственные сперматозоиды должны стать основой будущих поколений.

Стоун вздохнул, кивнул и попытался удобнее устроиться в кресле. Через пару секунд он поднял голову:

— Ну, знаете, вы и в самом деле совсем сошли с ума. Я имею в виду, что ваш замысел прямо из фильма про Джеймса Бонда. Просто давайте представим на минуту, что вы можете сделать всё, что, по вашим словам, вы собираетесь сделать: с помощью мысленных манипуляций привести мир к катастрофе, убить нас всех и начать заселять Землю заново, избранными людьми — и даже вывести расу супер-уродов, кото…

— Нет! — перебил его Губва. — Нет, я ничего не говорил об этом. Я бы никогда не допустил возможности появления другого, подобного мне, чьи способности будут также велики или превосходить мои собственные. Всё будет строго контролироваться.

— Понятно…

— Что твам понятно? — спросил Губва, заглянув в разум агента. Его широкое серое лицо теперь стало сердитым. Он подошёл, возвышаясь над креслом Стоуна, посмотрел на него сверху вниз. — Вы ошибаетесь, Стоун, я никого не боюсь!

— За исключением Гаррисона?

— Я сказал, что никого не боюсь, мистер Стоун! Ни-ко-го. — Губва произнёс это по слогам. — Вы принадлежите к виду Homo Sapiens; мир, который я предполагаю создать, будет миром Hermaphro Sapiens; но если я прав в том, что подозреваю о Гаррисоне…

— Он не человек?

— Человек — в некотором роде. Homo Superior,[16] как я подозреваю.

— И вы хотите знать, как он приобрёл то, что делает его Homo Superior, так?

— Правильно. И когда у меня будет ответ — он умрёт.

— Это сводится к тому, что, человек он или сверхчеловек, вы боитесь его.

— Вы так считаете? — зашипел Губва, нависая над ним. — Действительно очень умный! Разве я был не прав насчёт вас, мистер Стоун? — Он сжал пальцы одной руки в увесистый кулак и поднял его, так что Стоун на мгновение решил, что он собирается его ударить. Затем…

Он быстро отвернулся и указал, резко выкидывая выпрямленные пальцы из кулака в сторону попирающей земной шар фигуры на барельефе:

— Ничто не должно вмешиваться в этот план, мистер Стоун — ничто!

— А Гаррисон, значит, способен вмешаться?

Губва повернулся и пристально посмотрел на него.

— Возможно, — кивнул он. — Да, возможно, он мог бы. Но это не является самостоятельной проблемой. Нет, вы были правы. Я хочу знать, что делает его особенным. Видите ли, я знаю, откуда взялись мои способности: их породил атом, так же как тело и разум, где они обитают. Поэтому я признаю, что являюсь, как вы говорите, «уродом», мутантом. Но Гаррисон не мутант. Тогда как же он стал тем, кто есть?

— Телепатом? — Стоун, казалось, удивился. — Конечно, многие люди заявляют, что они…

— «Заявляют»! — взорвался Губва. Он запрокинул голову и рассмеялся. — «Телепатом»! Как же мало вы знаете! Вы даже понятия не имеете, что такое Гаррисон, и на что он способен. Телепат, надо же! Он может гораздо больше. Намного, намного больше. Он… — Губва широко раскинул руки, образуя большой крест, — нечто невероятное! Позвольте мне рассказать вам о Гаррисоне. Позвольте мне заполнить несколько пробелов в ваших знаниях. С чего бы начать… Ах, да!

Я всегда знал, что умы некоторых людей отличаются от большинства. Мой, например, и несколько других, которые я встречал на протяжении многих лет. Существует великое множество мужчин и женщин, чьи экстрасенсорные способности развиты так, что выходят за пределы нормальных или средних показателей. Более того, по этим показателям их можно сортировать, как нумизматы сортируют свои монеты в зависимости от степени сохранности.

Самое плохое состояние называется «не идентифицируется», «почти не идентифицируется» и «посредственное», к этому сорту относятся обычные люди, каких миллиарды, которые об экстрасенсорных способностях знают лишь то, что это некая сила, позволяющая как-то управлять энергией. Затем идёт «хорошее состояние», это те, кто время от времени ловит себя на том, что насвистывает какую-то незнакомую мелодию именно в то время, когда другой начинает свистеть, как если бы выхватил её из чужого разума. Дальше «очень хорошее» — те, кто «инстинктивно» узнаёт, что отец умирает — хотя они находятся за мили друг от друга, или кто может «чувствовать», что вот-вот что-то случится. Таких многие тысячи. Улавливаете систему?

Стоун кивнул:

— Я вас понимаю. Продолжайте.

— Очень хорошо. Сортом выше «очень хорошее» идёт «отличное» — люди, которые могут достаточно точно читать мысли супруга и детей, и которые, как правило, имеет склонность к так называемому оккультизму. То есть, эти люди знают, что отличаются от других. Увы, они лишь немного отличаются. Поднявшись ещё выше по классификации, мы дошли до «совсем отличное» — к ним относятся азартные игроки, чьи шансы на выигрыш гораздо выше средних; может быть, полицейские или детективы, чья «интуиция» всегда срабатывает. Таких людей мало, они попадаются редко, их способности выходит далеко за рамки чтения мыслей кровных родственников или близких друзей. Тем не менее, ещё более необычными являются экстрасенсы сорта «превосходное состояние», те, кто могут читать мысли большинства людей без особого труда и владеют намного более обширными способностями, чем просто телепатия.

Недавно в Тибете я обнаружил целый склад талантов этого сорта — действительно редкая находка. Я стал ревновать, заставил китайские коммунистические власти подозревать их в шпионаже — чем они действительно занимались — и непосредственно отвечал за их истребление. Всех, кроме одного, нашедшего пристанище у меня.

— Просто очаровательно с вашей стороны, — сказал Стоун.

— Монеты, — продолжал Губва, не обращая внимания на его сарказм, — и их классификация. Я слегка отклонился от темы. Наконец, я должен оценить себя…

Ну, как я уже сказал, я уникален. Я полагаю, что вы могли бы сказать, что я был отчеканен со смещением — редкая монета, являющаяся ещё более ценной благодаря тому, что удар по диску был нанесён дважды… или, может быть, монета, получившая по ошибке чрезвычайно высокий процент содержания драгоценного металла в сплаве. Примерно так — хотя это далеко от той категории, которую я использовал, чтобы применить к себе самому, до того как узнал о Гаррисоне.

Да, были времена, когда я считал себя Fleur de Coin — так у нумизматов называется монета в идеальном состоянии, не бывшая в обращении. Но… я оценивал себя слишком высоко. Это было гигантское самолюбие. Только Гаррисон действительно является Fleur de Coin, и только он является поистине уникальным. Нет другого, подобного ему.

Телепатия? Это является самым скромным из его талантов. Нет, неправильно, это просто один из них. Подумайте: он был ослеплён. Теперь он видит. Подумайте: его женщина также была слепой. Она видит. Но и это ещё не все: она была мертва!

В ответ на это Стоун презрительно фыркнул:

— Тело некой Вики Малер было помещено в криогенное хранилище в…

— Не «некой Вики Малер», мистер Стоун, а той самой Вики Малер. Гаррисон воскресил её. Я знаю. Я был внутри ее разума. Она была заморожена ради шанса — одного шанса на миллион — что наука в один прекрасный день сможет найти средство оживить ее. Гаррисон уже владеет этой наукой. И подумайте: она вся была пронизана метастазами рака, который убил её. Теперь она совершенно здорова. Что ж, это тоже работа Гаррисона…

И, наконец, его недавние — будем продолжать это так называть — работы. Произошедшие в течение последних двадцати четырех часов, они являются прекрасными примерами его способностей. Только вчера — пока вы были без сознания этой ночью, мистер Стоун — в его самолет была заложена бомба. Она сработала над Эгейским морем. Гаррисон заставил покалеченный самолёт долететь до Англии, до аэропорта в Гатвике, а затем благополучно приземлиться. Без двигателя, без каких-либо средств аэродинамического управления, без колёс! И самолет приземлился, словно пёрышко, совершив самую лучшую из безупречно выполненных вынужденных посадок.

— Я знаю об этом, — сказал Стоун. — Чудесное спасение, как…

— Чушь! — оборвал его Губва. — Вы ничего не знаете. Чудо — в глазах смотрящего. Чудесными, как правило, называют события, вероятность которых крайне мала. Невозможное, с другой стороны, не может произойти, потому что это невозможно. Интересно, как власти объяснили произошедшее, когда обнаружили, что самолёт Гаррисона прибыл на девяносто минут раньше расчётного времени? С момента, когда взорвалась бомба и он был повреждён, самолёт должен был лететь со скоростью, намного превышающей максимально возможную!

У Стоуна снова закружилась голова.

— Вот что я называю левитацией! — продолжал Губва. — Пилот по-прежнему убеждён, что это было божественное вмешательство. Разумеется, такие усилия утомили Гаррисона, из-за чего он теперь отдыхает — разве это так трудно понять? Подумайте об этом! Задумайтесь о том, что он сделал! Кроме того, он обнаружил, кто заказал покушение, и нанёс ответный удар. За исключением того, что этот удар был гораздо более мягким, чем я ожидал.

— Теперь вы действительно меня запутали, — сказал Стоун.

— А! Конечно, ведь вы ещё не знаете, кто пытался убить его. Хорошо, я скажу вам. Это была мафия, или, вернее, мелкий представитель этой грубой и неповоротливой организации. Его зовут Висенти.

— Карло Висенти? Мы некоторое время интересовались им и его приятелями. Вы уверены, что это был он? Как вы на него так быстро вышли?

— Да, я уверен, — ответил Губва. — Бомба могла быть заложена только в Родосе; там как раз болтались два мерзких типа, братья Блэк; я прощупал разум «Бомбиста» Берта Блэка. Это были они. Берт собственноручно установил эту бомбу.

— Подождите, — сказал Стоун, его скрипучий голос вдруг сделался усталым. — Слишком быстро. Если они всё ещё находятся в Родосе, как вы могли проникнуть в разум «Бомбиста»? И как вы вообще узнали, что они там?

Губва повернул кресло Стоуна так, что тот оказался лицом к огромному письменному столу:

— Вы видите мой компьютер? Я знаю, что Блэки в Родосе, потому что это сообщил мне мой компьютер. Он связался с компьютером в Гатвике. Также как может связаться с компьютерами в Нью-Скотленд-Ярд и многими другими. Даже с вашим собственным, в штаб-квартире МИ-6. — Его улыбка теперь была шире, чем Стоун видел за всё время. — Наконец-то вы начинаете понимать, мистер Стоун! Возможно, я не настолько сумасшедший, в конце концов, а?

— Но как же Гаррисон узнал, что заказчиком был Висенти? И как он смог отомстить?

Губва вздохнул, теряя терпение:

— Когда произошёл взрыв, ему стало известно, что он был мишенью. Он искал людей, которые испытывают к нему неприязнь. Висенти был одним из таких. Быстрый взгляд внутрь его разума… — Он пожал плечами.

— Вы имеете в виду, что он взялся за Висенти после того, как его самолет приземлился, и до того, как он лёг в больницу?

— В то время, как его самолёт был в воздухе, мистер Стоун. Расстояние — ничто для настоящего телепата, если он знает о своей цели. Он посетил разум Висенти в то же самое время, когда я исследовал Берта Блэка По крайней мере, я предполагаю, что так и было. И тогда он нанёс Висенти психический удар, достаточно сильный, но не смертельный. Висенти тоже госпитализирован. Он может считать себя счастливчиком; на месте Гаррисона я бы его убил.

Стоун теперь выглядел до смерти уставшим:

— Но вы не можете быть уверены, что именно Гаррисон сделал это с Висенти. Может, это был просто несчастный случай.

— Я побывал и в разуме Карло Висенти тоже. Он знает, что это был Гаррисон. Он не знает, как, но он знает, что это был он.

— Это выше моего понимания, — Стоун, казалось, совсем запутался. — Может быть, я не так умён, как вы думаете.

— Ну, уж нет, — Губва рассмеялся. — У вас очень живой ум. Вы впитали каждое произнесённое мной слово, как губка впитывает в себя воду. Ваша усталость — притворная. Вы не должны принимать меня за дурака, мистер Стоун. Не пытайтесь меня обмануть. Я расскажу вам лишь то, что хочу, чтобы вы знали.

Стоун не любил проигрывать.

— Дерьмо! — процедил он сквозь зубы и выпрямился. — Ладно, я перестану притворяться. И, допустим, я верю всему, что вы говорите. Или, по крайней мере, допустим, я открыт для любых предположений. Есть ещё некоторые вещи, которые я хотел бы знать. Например, как вы впервые вышли на Гаррисона? То есть, как вы поняли, что он… выдающийся экстрасенс?

— Два года назад, — ответил Губва, произошло много странных вещей, и все они были сосредоточены вокруг него. До тех пор я не интересовался Гаррисоном, не знал, что он существует. Мир полон умов; я посещаю только те, какие желаю посетить. Гаррисон не был мне интересен. Но после этого я выяснил все, что я теперь знаю о нём. Пока не достаточно. Но это будет… скоро.

Это было тогда, два года назад, когда он прозрел; когда он вернул Вики Малер к жизни, избавил её от болезни, вернул ей зрение. Другими словами, это было, когда Гаррисон впервые осознал свою силу или получил полный контроль над ней. Как я об этом узнал… — он снова пожал плечами:

— Я телепат. И каждый телепат в мире, должно быть, тогда тоже что-то почувствовал!

Голос Губвы упал до шёпота и наполнился страхом:

— Если бы я верил в Бога, мистер Стоун, то я бы знал, что это Бог спустился с небес в облике человека. Вы знаете, что такое биосфера?

Стоун кивнул:

— Это то, что вы загрязните взрывом нейтронной бомбы.

Губва снова предпочёл проигнорировать его иронию:

— Теперь представьте большой метеорит, несущийся сквозь земную атмосферу и вызывающий самый сильный шторм, какой вы когда-либо могли себе вообразить. Представьте воздух и океан, взбаламученные, пришедшие в ярость, в полное неистовство. Сумели? Хорошо! Теперь сделайте ещё один шаг вперёд. Представьте психическую биосферу — Психосферу, если хотите — в которой экстрасенсорный талант и потенциал занимает место жизни в биосфере. И представьте, что Психосферу пробил некий психический метеор! Это и было появление Гаррисона, его пробуждение, мистер Стоун. И это объясняет парадокс: почему, с одной стороны, я хочу его смерти, а с другой — он не должен умереть.

Стоун выглядел озадаченным.

— Нумизматика, друг мой, — сказал Губва. — Он Fleur de Coin, причём монета, выпущенная в единственном экземпляре. Где она была отчеканена, и кем? Если бы вы были коллекционером, и в ваши руки попала такая монета, неужели бы вы не задали себе эти вопросы? Конечно, задали бы. А если бы вы проверили металл обнаружили, что она была переплавлена из старой и перечеканена?

— Фальшивка! — сказал Стоун.

— Вот именно, — взволнованно согласился Губва, — но сделанная лучше, чем любая подлинная, работа гения! Какой вопрос вы бы тогда задали себе?

— Кто сделал это?

— Верно! — Губва сжал плечи агента своими железными руками. — И, конечно, — как это было сделано?

Он опустил взгляд, заглянув глубоко в бесстрашные глаза Стоуна:

— Что же с ним случилось два года назад, что дало ему силы, сопоставимые с божественными?

Стоун прищурился, решив на мгновение, что смог разговорить Губву:

— Почему бы вам не спросить у него? — сказал он. — Почему бы вам просто не проникнуть в его разум и не… — И тут он понял свою ошибку.

Глаза Губва широко распахнулись, сделались розовыми и выпуклыми.

— Что? — прошипел он. — Вы так ничему и не научились? Так ничему и не поверили? Да я бы даже не рискнул приблизиться к разуму Гаррисона! Скорее я бы согласился поплавать в бассейне с пираньями — да ещё предварительно вскрыв себе вены на запястьях!

Конечно, я старался обнаружить источник этого огромного возмущения в Психосфере. Я попытался; поток был бурный, он привлёк меня. И я последовал за ним — всё, что мне оставалось сделать, это закрыть глаза и послать свой разум вслепую, наугад… и мощная аура Гаррисона сделала всё остальное! Меня швыряло, как сучок в водовороте, кружащемся в более широком водовороте. Проникнуть в его разум?..

— Я был на краю. Его разум бурлил, кипел, грохотал от энергии. Сунувшись туда, я был бы как муха, затянутая высокоскоростным вентилятором. И если бы я выжил — если, вы только подумайте — он бы узнал обо мне, проследил бы за мной до дома. И узнав меня, он бы меня уничтожил.

— Он не уничтожил Висенти, — заметил Стоун.

— Но причинил ему боль! — парировал Губва. — Что же тогда он сделает со мной, кто стоит за всем этим? С Хароном Губвой, великим инженером всех его испытаний?

— С вами? Почему?

— Почему? Разве не я подтолкнул к действию умы, которые сейчас работают против него? Это было испытание, разве вы не поняли? Только оно вышло из-под контроля! Я не посмел пойти против Гаррисона лично, не осмелился сам испытать его, поэтому я заставил других делать это за меня. Кто ещё, как вы думаете, внедрил мысли о Гаррисоне в сознание всех этих сильно заинтересованных сторон, если не я? Я могу влиять на умы других людей, мистер Стоун, не забывайте об этом. Более того, я в этом эксперт. Разве я не говорил вам, что уничтожил тех самых монахов в Тибете? Да, но всё это не заставило Гаррисона проявить себя в полную силу!

— Колёса, которые я привёл в движение, в конечном счете, должны раздавить его, так или иначе. Или я раздавлю его, открыв его тайну. Но до тех пор, пока я её не узнаю, он не должен быть раздавлен.

Стоун медленно кивнул головой:

— И для этого вам понадобился я.

— Правильно. У Гаррисона есть слабое место, щель в его броне. Его женщина, Вики Малер. Я уверен, что она знает его секрет. Или, если она по сути дела его не знает, тогда, по крайней мере, у неё есть ключи к нему, похороненные в её сознании. Я должен откопать их.

— Тогда почему вы до сих пор не сделали этого? Если всё, что вы говорите о ваших телепатических способностях — правда, вы…

— НЕТ, НЕТ, НЕТ! — выкрикнул Губва в уме Стоуна, снова пронизывая его электрическим разрядом. — Вы всё ещё не понимаете, не так ли? Гаррисон привязан к этой женщине. Она для него как ребёнок. Воскресил её? — скорее следует сказать, что он сотворил её! Он никогда не бывает очень далеко от её разума. И если бы он застал меня там…

— Поэтому вы не можете как следует заняться ею, — сказал Стоун.

— Да, но я старался, я старался. Казалось, что совсем недавно, в течение последних шести месяцев, силы Гаррисона были уже на исходе. Когда предоставлялась возможность, я отыскивал разум Вики Малер и проникал в него. Было несколько таких случаев, и мне всегда везло. Или, возможно, это была не просто удача. Возможно, мои экстрасенсорные способности подсказывали мне подходящее время. Но в любом случае контакт всегда был кратким — недостаточно долгим, чтобы многое узнать, зато не было достаточно времени, чтобы меня обнаружить. Прошлый раз был всего несколько дней назад, пока она и Гаррисон ещё были в Родосе — до того, как он совершил эти «чудеса», о которых мы говорили, доказав тем самым, что он силён, как никогда. Или, по крайней мере, достаточно силён, чтобы представлять реальную угрозу.

Стоун нахмурился:

— Тогда как вы это сделаете? Если вы не можете добраться до неё, как…

— Я не могу «добраться до неё», как вы выразились, пока она там, за этими стенами. Но здесь у меня есть способы! Здесь я хозяин, и у меня есть защита.

Стоун понял, к чему тот клонит:

— Я должен доставить её сюда?

Губва улыбнулся и кивнул:

— Совершенно верно.

— В таком случае вы действительно сумасшедший! Если то, что вы мне рассказали о Гаррисоне, хотя бы наполовину правда — он из меня фарш сделает!

— Это вполне вероятно, — мягким тоном согласился Губва. — Но этого можно избежать. — Он снова улыбнулся.

— И через меня он найдёт вас, и…

— Нет, — перебил тот, и его улыбка тут же исчезла. — Он меня не найдёт. Если вы будете раскрыты, ваш разум просто самоуничтожится. Он выгорит прежде, чем сообщит что-нибудь обо мне. О, да, мистер секретный агент Стоун — вы умрёте раньше, чем заговорите, или до того, как из вас извлекут информацию.

— …и в любом случае, я не стану этого делать.

Улыбка Губвы вернулась и становилась шире с каждой минутой. Он покачал своей большой, с белыми волосами, головой:

— Нет, вы станете, — он взялся за кресло Стоуна и покатил его через комнату. Двери зашипели, открывшись при их приближении. — Я сейчас покажу вам мою мысле-лабораторию, мистер Стоун. Будучи секретным агентом, вы наверняка знакомы с термином «промывание мозгов». Я уверен, что знакомы. Так вот, моя мысле-лаборатория — настоящая прачечная для мозгов. И, конечно, я уже упоминал о моём опыте и знаниях в сфере гипноза. Да…

Двигаясь вдоль коридора, огромный альбинос ненадолго замолчал, затем продолжил:

— Ох, дорогой мистер Стоун! Вы меня удивляете! Где же ваши не очень лестные мысли по этому поводу?

В то время, как Харон Губва занимался Стоуном в своей мысле-лаборатории, Вики Малер сидела у постели Гаррисона в небольшой белой палате больницы в Хаслемере, в графстве Суррей.

Обстановка в палате была спартанской по любым меркам, но личный врач Гаррисона — очень уважаемый человек, чьи пациенты были чрезвычайно богатыми и/или очень важными персонами — предпочитал простоту. Для него минимализм был синонимом чистоты и гигиены, а чистота является первейшей необходимостью для успешного лечения. На короткое время Вики осталась наедине с Гаррисоном, который в настоящее время был единственным стационарным пациентом, но доктор Джеймисон был где-то поблизости.

Окно палаты смотрело из-под ветвей ивы на подстриженный, огороженный сад. За забором в утренних солнечных лучах сверкал ручей, или речка. Фактически, это место было не больницей в общепринятом смысле этого слова, а домом Джемисона. Эта частная клиника была очень дорогой, зато её не так-то легко найти, и Вики была довольна тем, что Гаррисон был здесь в безопасности. От чего именно в безопасности, она не могла сказать. Может быть, от его собственных мешающих спать страхов. От убийц — вроде потенциальных убийц, подстроивших аварию самолета — которые могли объявиться.

До сих пор их личная безопасность не была касающейся её проблемой. Безопасность обычно шла рука об руку с Гаррисоном; находиться рядом с ним было безопасно. Или так было прежде.

Она посмотрела на него; он спал под действием успокоительного. И он нуждался в ней. Его лицо было искажено, лоб изборождён морщинами. Руки, лежащие поверх одеяла, время от времени слегка подёргивались…

Вики приехала час назад. Она поздоровалась с доктором и его медсестрой-ассистентом, вероятно, его женой. Они сказали ей, что Ричард не просыпался и должен проспать до утра понедельника. Поскольку сегодня была пятница, у него впереди было ещё три полных дня и три ночи для отдыха, и доктор Джеймисон был готов поручиться, что это действительно будет полных трое суток.

Из полиции дважды звонили по телефону, запрашивая показания Гаррисона в отношении подорванного самолёта, но врач велел отложить это на будущее. Его пациента нельзя тревожить, заявил он им. Гаррисон был физически и умственно истощён, балансировал на грани нервного срыва, и единственным надёжным способом поправиться для него был отдых.

Также возник вопрос с контактными линзами, которые прибыли в то время, как Гаррисон и Вики были на острове Родос. Она не знала, что Ричард сделал для доктора Джеймисона, но для него забота о глазах Гаррисона и её самой, казалось, вовсе не была проблематичной. Он уже подогнал линзы Гаррисона (в соответствии с предыдущим заказом, видимо), а к прибытию Вики надел затемнённые очки, чтобы примерить ей линзы. Через несколько минут ношения она уже привыкла к ним. Затем её проводили к палате Ричарда и оставили с ним наедине, где она до сих пор просто сидела у его постели.

Теперь она очень осторожно взяла его за руку. Его кожа была прохладной, кисть казалась тонкой, почти хрупкой. Пластиковая рука. Она сжала её, просто чтобы убедиться. Но в чём? В том, что Гаррисон был настоящим? Что она была реальной? Вики обнаружила, что дрожит. Была ли она реальной?

Тот факт, что она больше не любила Гаррисона, вдруг расцвёл в её голове, как некая странная орхидея. Минуту назад этот цветок не заявлял о себе, а сейчас уже раскрылся, гибридный и без запаха. Он не был красивым, но, как ни странно, не был и уродливым. Он просто был: факт, как ни трудно его принять. Ибо как можно любить постоянную угрозу? Топор, подвешенный над головой… истёртую верёвку, на которой висишь над обрывом, держась одной рукой… часы, неумолимо отсчитывающие секунды последнего часа.

Нельзя любить то, чего не знаешь. Она когда-то знала Гаррисона, недолго, и во время её длительной болезни память о его красоте оставалась с ней, укрепляя её дух; память о наслаждении, испытанном вместе с ним, поддерживала её до конца. И она думала, что сможет любить его. И она любила — обожала его — в начале новой жизни. Затем… верёвка начала истираться. Топор, висящий над ней, казался таким тяжёлым. Тиканье часов становилось всё громче, превратившись в чудовищный грохот, звучащий в её ушах.

Если Гаррисон умрёт, она умрёт тоже — и на этот раз останется мёртвой. Вики была там один раз. Это было ужасное место. Она не могла помнить криогенное хранилище, да и не хотела, но она ненавидела его. Она ненавидела мысль об этом, эту угрозу. Этой угрозой был Гаррисон. Его она пока не ненавидела, но она была более чем уверена, что она его не любит. Сколько пройдёт времени до того, как она начнёт его ненавидеть, и как вскоре после этого он об этом узнает?

Будучи тем, кто он есть, Гаррисон, возможно, уже видел, как это приближается…

Она осталась с Гаррисоном ещё на полчаса. Сюзи, чёрная сука-доберман Гаррисона, которую Вики оставила ждать в машине, сидела неподвижно до тех пор, пока дверца не открылась наполовину, затем навалилась на неё и выскочила наружу. Собака виляла хозяйке хвостом, свесив язык, но никакие убеждения, уговоры или угрозы не могли заставить её забраться обратно в автомобиль. Рассерженная Вики последовала за Сюзи обратно к двери дома доктора. Доктор Джеймисон стоял на ступеньке, улыбаясь немного неловко, ожидая её отъезда.

Это был коренастый, круглолицый мужчина в очень старом твидовом костюме.

— Всё в порядке, моя дорогая, она может остаться, — успокоил он Вики. — Ричард говорил, что она, наверное, захочет к нему.

— О, да, — сказала Вики, — она очень не любит находиться слишком далеко от него.

Сюзи вильнула хвостом, подошла к Вики и лизнула ей руку. Она уже поняла, что ей разрешили остаться. Но её голова то и дело поворачивалась в сторону дома; она хотела быть с Гаррисоном.

Когда Вики, наконец, уехала, Джеймисон и Сюзи спустились к воротам в конце подъездной дороги, чтобы проводить её; но как только машина повернула и выехала за пределы тенистой аллеи, Сюзи отошла от доктора и побежала к дому. Она направилась прямо к палате Гаррисона, где стала ждать, пока Джемисон откроет для неё дверь. Потом она вошла и вскочила на стул рядом с кроватью хозяина.

Она сидела с прямой спиной, слегка вытянув голову вперёд, навострив уши, и не сводила глаз с постели, где он лежал. Она внимательно следила за ним и, подёргивая ушами, прислушивалась к его ровному дыханию. Затем она чуть опустила голову, издала один короткий скулящий звук, прижала уши и устроилась немного комфортнее.

Джеймисон оставил дверь открытой, чтобы она могла прийти к нему, когда проголодается…

Гаррисон достиг развилки русла обмелевшей реки, вдоль которого ехал. Здесь, где ущелье разделялось надвое, его стены, которые несколько миль назад были не более чем берегами, сменились крутыми красными скалами, отвесно вздымающимися на сотни футов. Вроде бы, легче всего было продолжать двигаться по руслу, но Гаррисон покачал головой от отвращения. Казалось немыслимым, чтобы характер местности мог измениться так быстро.

Прежде с обеих сторон были зелёные берега, внизу журчала вода, слегка извивающийся ручей подсказывал, в какую сторону двигаться. Затем трава сменилась кустарником, берега становились всё более каменистыми и крутыми, и, наконец, вода исчезла. Гаррисон мог бы давно покинуть пересохшую речку и взять курс на возвышенность, но он очень устал, или ему было лень, или то и другое, ему не удавалось сделать усилие, поэтому он просто позволил себе двигаться по течению. Берега становились всё круче, скалы поднимались всё выше над сужающимся ущельем, пока, наконец, оно не разделилось на две расщелины в тени высоких утёсов.

А теперь в какую сторону ему ехать? Вправо или влево?

Чародею, конечно, полагалось повернуть налево, выбрав «путь левой руки». Это представлялось Гаррисону естественным выбором, но…

Проход слева казался уже. Ему не хотелось бы обнаружить, что путь внезапно сужается, превратившись в равнодушную трещину в сплошной скале, чтобы затем возвращаться обратно к развилке. «Путь правой руки», казался достаточно широким, сумеречную завесу мрака в нём пронизывали тут и там лучи света сверху; там не должно было быть никакой злой магии, сбивающей его с курса.

Сюзи пригнулась ближе к его спине и зловеще заскулила. Гаррисон нахмурился, направил Машину направо, затем налево, потом остановился, чертыхнулся и посадил Психомех на потрескавшееся ложе ручья. Он слез с широкой, теперь покрытой ржавчиной спины Машины, Сюзи тоже спрыгнула и встала рядом с ним. Там, где днище Машины стояло на твёрдой земле, металл был весь изъеден ржавчиной, которая местами уже начала осыпаться, а в твёрдом пластиковом корпусе появились трещины. Внутри за покрывшимися пузырями трубками и почерневшими трубопроводами виднелись изношенные кабели.

Гаррисон хмыкнул. Лучше всего оставить Психомех здесь и идти вперёд пешком. За исключением того, что это было, как пристрелить старую лошадь просто потому, что она потеряла подкову. Гаррисон снова хмыкнул и покачал головой. Нет, дела обстояли гораздо хуже, и он это знал. У него лошадь со сломанной ногой… или даже сломанным позвоночником!

Но в любом случае он не мог просто оставить Машину позади. Нет, она была с ним в его видении будущего, в том мучительном видении с выжженной солнцем пустыней, показанном в магическом кристалле в круге волшебников. Поэтому Машина должна двигаться вместе с ним, но по какой дороге? Если бы только он мог снова заглянуть в будущее, ясно увидеть лежащий впереди путь…

— Ричард… о, Ричард! — раздался едва уловимый призыв, тихий, нежный женский голос, словно откликнувшийся на его мимолетную мысль.

— Что?.. — Гаррисон присел на корточки, огляделся вокруг, сначала налево, потом направо. — Где? Кто это?

В отличие от него, Сюзи, вся ощетинившаяся, не знала, что такое нерешительность. Она смотрела прямо в тот колодец тени, который был «путём левой руки», и её рычание дало Гаррисону все необходимые — пока — ответы.

— Значит, мне туда, девочка? — спросил он, сузив глаза. — Ты ведь тоже это слышала?

Сюзи в ответ заскулила, прижавшись к его колену.

— Ричард, прошу тебя! — снова донёсся тот же тихий женский голос. — Пожалуйста, помоги мне! Прошу тебя, пожалуйста, отпусти меня!

«Помочь ей? Отпустить её? Что это значило?» — У Гаррисона мурашки поползли по телу. — «Волшебство? Колдовство? Очень чёрная магия, без сомнения». И всё же он узнал — или когда-то знал — этот голос. В другом месте и в другое время. Он ухватился за эту последнюю мысль: в другое время. «Могло ли быть такое?» — спросил он себя. — «Голос из будущего, предвещающий некие события, которые ещё впереди?» Он сам, в конце концов, выразил желание заглянуть ещё раз за завесу настоящего, увидеть будущее. Был ли это данный ему ответ?

Он напрягся, наклонившись вперёд, ноги дрожали, глаза уже жгло от осознания глубины, или попыток измерить глубину покрова теней, которые лежали у входа в «путь левой руки». Не двигалось ли там что-то? Не было ли там фигуры девушки, промелькнувшей, подобно привидению, среди теней? Девушки, которая пряталась, перебегая от одного участка тени к другому? Пряталась от кого? От Гаррисона? Возможно, поскольку она умоляла её отпустить. Почему тогда она призывала его на помощь? И если она не от него бежит, тогда от чего она спасается?

Там двигалось что-то ещё! Кожа Гаррисона снова покрылась мурашками, сильная дрожь пробегала волнами по конечностям и телу, как рябь на воде бассейна. На лбу выступил холодный пот. Что-то вновь двинулось, свисающее сверху, колышущееся, покачивающееся, повторяя зигзагообразный маршрут, по которому перепархивала девушка. Это что-то было не одно, а несколько чего-то тянущегося — как щупальца.

Это Другой! То самое больное зло, коварное, как раковая опухоль, серое, как проказа и покорёженное, как само безумие. Тот самый огромный осьминог зла из сна во сне Гаррисона! Главный его враг!

Он больше не стал ждать и вскарабкался обратно на Машину. Сьюзи не стала на неё запрыгивать, но помчалась рядом, как только Гаррисон направил Психомех в ущелье «пути левой руки». Мрак там был гуще, чем ожидалось, он был холодный, липкий, словно туман, но Гаррисон понял, что это объяснялось действием психики. У него была депрессия, а падение духа создавало ощущение чего-то гнетущего вокруг.

Но вскоре он обнаружил, что ему всё же следует двигаться осторожно, поскольку там, где нависающие сверху утёсы местами фактически соприкасались вершинами — или, вернее, там, где верхние пласты пород сохранились, но были подточены когда-то текущей в ущелье водой — свисали огромные сталактиты, преграждая путь неясно вырисовывающейся во тьме массой, образуя колонны в тех местах, где с ними вечность назад соединились вздымающиеся шпили сталагмитов. И между и вокруг этих древних отложений известняка ему приходилось вести Машину, не зная, что таится по ту сторону или когда оно нанесёт удар, но чётко понимая, что ужас был здесь, жил и дышал среди вековых камней.

Затем далеко в глубине расселины, которая становилась всё уже — какое-то движение! — словно чернильное пятно мелькнуло среди теней, низко припав к земле.

— Сюзи! — крикнул Гаррисон. — Подожди, девочка!

Ему ответили её лай и эхо, повторяющее его собственный голос и замирающее в холодной тишине. Нет, он не должен звать её и требовать вернуться. Хорошо, что она разведает для него путь.

Он выжал из Машины немного больше скорости (по сути дела, он просто ещё больше напряг собственные силы, ведь Психомех теперь был более чем бесполезен), продолжая двигаться вдоль старого речного русла. Его глаза постепенно привыкли к вечным сумеркам, царившим в ущелье, и стало видно, что стены впереди продолжают сближаться и становятся всё ниже. А вдруг этот проход из царства клаустрофобии ведёт в обширную, бескрайнюю страну эльфов! Или, возможно, в логово огров…

Пока Гаррисон себе это воображал, он выбрался из ущелья, окончательно превратившегося в туннель, затем, проехав под аркой, оказался в огромной пещере неправильной формы, обладающей странной красотой и наполненной ещё более странным ужасом; и вот тогда он резко остановил Машину. Возможно, это взгляд съежившейся Сюзи заставил его нажать на психологический тормоз; возможно, уверенность в том, что это было подземное логово самого Зла. Да, мерцающая красота пещеры тоже сыграла роль, но такой же эффект могла бы создать и паутина.

У пещеры был куполообразный потолок, украшенный фестонами острых, как кинжалы, сталактитов, по периметру её с нерегулярными промежутками окружали колонны сталагмитов, пол был достаточно ровным, хотя на нём тут и там были наплывы, напоминающие причудливые грибы, и это давно укрытое от дневного света место освещала призрачная люминесценция, похожая на блеск светлячков, без которой помещение казалось бы тёмной норой. Гаррисон обогнул толстенную колонну, преграждающую путь и затрудняющую обзор, и подъехал туда, где Сюзи присела, тяжело дыша, и скулила. Она тут же вскарабкалась на сидение за ним, прижалась его спине и задрожала, словно только что побывала в ледяной воде.

Теперь Гаррисон увидел причину страха Сюзи и понял, почему боится сам. Без сомнения, существо, которое восседало на троне из сталагмитов — или зависло над ним — в дальнем конце пещеры, было тем самым Другим из его сокровенного сна: богопротивное создание с множеством щупалец, которое не было ни мужчиной, ни женщиной, ни чёрным, ни белым, ни по-настоящему в здравом уме, ни невменяемым, ни гуманным, ни бесчеловечным, а ДРУГИМ, чем все эти вещи.

Этот ужас своими красными глазами вглядывался пристально, испытующе — но не в сторону Гаррисона. Нет, существо смотрело туда, где подножия трона лежал призрак девушки, чьи рыдания были слышны только как далёкие вздохи, чьи черты и фигура прятались в неземном свечении или потусторонней дымке. И хотя Гаррисон мог поклясться, что он знает или раньше знал её, теперь он видел, что она действительно было привидением, призраком; и зная это, он понял, что Другой — некромант, чародей, который поднимает мёртвых и задаёт им вопросы! Но с какой целью и как он это делает, и почему это беспокоит Гаррисона? Какую информацию мёртвые могут сообщать живым, и каким образом эта информация может представлять угрозу для Гаррисона?

Его кожа вновь покрылась мурашками, и всё-таки он заставил Машину двигаться вперёд через открытое пространство пещеры. Но, выйдя из тени окружающих колонн, она… была остановлена. Сила Гаррисона оказалась заблокирована после определённой точки, примерно на полпути, Машина больше не двигалась, словно наткнулась на невидимую стену или непроницаемый барьер. Гаррисон встречался с такими барьерами раньше и знал, что сломать их было невозможно или, по крайней мере, очень сложно. Усталый и обессиленный, каким он был из-за своего страха, он не мог набраться сил даже на попытку прорыва. Как же тогда он сможет помочь девушке-призраку или каким-то образом помешать чародею-некроманту?

Казалось, что он не мог; кроме того, до него постепенно стало доходить, что то, что он видел, было не настоящим, или, в лучшем случае, неким символическим видением из ещё не предопределённого будущего. Иначе почему Другой не смог обнаружить его? Ответ оказался прост: он пожелал заглянуть в будущее, а Другой в этом будущем не желал заглядывать в прошлое. Гаррисон мог наблюдать, но не мог вмешиваться.

Его разочарованию не было предела. Он должен помочь несчастному, светящемуся всё слабее призраку девушки, ни одной черты которой нельзя было разглядеть под её неземным свечением, и чьи произнесённые шёпотом мольбы были адресованы тоже призраку, призраку памяти Гаррисона. Но как он может помочь? Он слишком устал, чтобы сейчас даже думать ясно, он мог только смотреть, как на картину, на которой были изображены он сам, Машина и Сюзи, но в следующее же мгновение он затаил дыхание, потому что увидел ещё кое-что.

Внутри непроницаемой области находились не две фигуры, а три; третья, едва заметная, появилась из-за ряда тонких сталактитов, которые свешивались с изогнутой дальней стены наподобие занавеса, — и Гаррисон узнал этого незримого наблюдателя. Это был Сама Тайна, тоже из его сна во сне, облачённый в Одежды Тайны. Прислужник? Возможно. Но это не объясняло, как он сюда проскользнул, молчаливый и незаметный, и почему теперь бросился между девушкой-призраком и чудовищем и потащил её вверх, вырвав из щупалец ужасного существа.

Они побежали к выходу из пещеры, затем Сама Тайна подхватил светящуюся фигуру, которая обвисла на его руках, почти потеряв сознание. А разъярённый Другой, явно собираясь их уничтожить, вытянул им вслед многочисленные щупальца, со всеми их окружёнными крючками присосками, открывающимися и сжимающимися в неистовстве отвратительного предчувствия. На мгновение Гаррисону показалось, что всё будет хорошо, что этим двоим, возможно, удастся сбежать — но потом они упёрлись в ту же стену, которая не пропускала его самого, а позади них было чудовище, серое, как проказа, и пульсирующее от ярости!

— Нет! — воскликнул Гаррисон от досады и тоски. — Нет, этого не должно быть!

И независимо от того, какая часть его в тот момент была доминирующей, когда он выпустил импульс, чтобы ослабить стену — независимо от того, какие экстрасенсорные способности он нечаянно высвободил, пытаясь выйти за пределы самого времени и защитить будущее — казалось, что этим он совершенно истощил свои силы. На данный момент, по крайней мере.

Машина осела на пол, закачалась, потом замерла; Гаррисон упал, почти потеряв сознание, распластавшись на её широкой спине. И всё же он цеплялся за сознание достаточно долго, чтобы увидеть, как Сама Тайна пробился сквозь ослабленную преграду с девушкой-призраком на руках и унёс её прочь, теперь никем не преследуемую.

Потом темнота сгустилась над ним, и только с величайшим усилием воли он был в состоянии держать глаза открытыми и увидеть под конец нечто удивительное: как Другой, со всей его чудовищностью, корчится, беснуется и расплывается, возвращаясь назад в то будущее, откуда Гаррисон вытащил это странное и необъяснимое видение…

Состояние, охватившее Гаррисона, было не потерей сознания, а психическим онемением, духовным истощением или вызванной усталостью апатией, от которой, трогая его лапой и скуля, Сюзи в конце концов умудрилась пробудить его. Она знала, умница, что это место было не подходящим для сна, что они должны встать и продолжить странствие.

К своему удивлению, хотя у него ныли от усталости тело, голова и конечности, Гаррисон обнаружил, что теперь он мог сидеть, кроме того, что он мог поднять Психомех с пола и, пусть медленно, вывести Машину из большой пещеры. Там, где Другой корчился на своём сталагмитовом троне (или над ним), теперь открылся окутанный мраком туннель, и далеко-далеко впереди, в конце его длинного извилистого отрезка виднелся проблеск, который мог быть дневным светом.

Медленно, один мучительный ярд за другим, человек, собака и Машина приближались к этому проблеску, к свету жизни, который рос и расширялся с каждой минутой. Из них троих Сюзи, казалось, пострадала меньше всего и просто хотела поскорее покинуть это место. Гаррисон вышел за пределы усталости и мог только кивать и стонать, покачиваясь на сиденье. А что же Машина?..

Из днища Психомеха свисали истёртые, изношенные кабели, позади оставался след из частых пятен осыпающейся красной ржавчины…

В следующий понедельник, в 11:00 утра, Карло Висенти выписался из больницы. Его лечащий врач не стал спорить с ним, как и медсёстры из его отделения. Телохранители Висенти помогли ему одеться и поддерживали, пока он хромал к выходу. Но гораздо лучше всё это время его поддерживала одна мысль: что, когда Большой Парень закончит с Гаррисоном, настанет его очередь. Висенти точно знал, какая судьба должна ждать Гаррисона: бетонные башмаки и глубокая, очень сырая могила. И чтобы Гаррисон медленно погружался с кляпом во рту, с ужасом в глазах, выпуская пузыри воздуха из ноздрей.

Что касается объекта планов Винсенти: так совпало, что Гаррисон покинул дом доктора Джеймисона в Хаслемере примерно в то же самое время. Вики Малер взяла его большой серебристый «Мерседес», чтобы отвезти его домой, но с момента, когда она припарковала машину и вышла через водительскую дверцу, почувствовала что-то неладное. Это был сигнал, который она сразу распознала, поскольку слишком хорошо была с ним знакома. Сюзи сидела перед открытой входной двери дома с выражением полнейшего собачьего уныния. Большая чёрная сука-доберман не была побита, её даже не ругали, Вики это знала. Это было вызвано тем, что она ощутила перемену в своём хозяине; так она реагировала, когда одна из дополнительных личностей Гаррисона брала верх.

В данном случае доминирующей личностью был Томас Шредер, и Вики узнала его, как только он появился в дверном проеме вместе с Джеймисоном. Разумеется, у него были тело и черты лица Ричарда Гаррисона — хотя даже они, казалось, странным образом изменились, так что его лучший костюм на нём плохо сидел — но чужие жесты, осанка и голос, особенно голос, который его сразу выдавал. В то время как голосовые связки были Гаррисона, акцент и интонация могли принадлежать только Шредеру.

— Вики, моя дорогая! — приветствовал он её. — Ты пунктуальна, как всегда. Спасибо, что приехала за мной.

Он взял её за руку, как старый друг, которым он, конечно, являлся, или раньше был, но его кожа была холодной, и от его прикосновения Вики почувствовала тошноту. Его поцелуй, несмотря на то, что был просто символическим, показался ей почти невыносимым. Она точно знала, что чувствовала Сюзи, и была рада, когда, наконец, Гаррисон/Шредер отпустил её и повернулся к доктору Джеймисону.

— Просто сообщите мне, сколько я вам должен, — сказал он, улыбаясь. — Вы получите чек обратной почтой.

— Конечно, мистер, э-э, Гаррисон. — Врач взял его протянутую руку и пожал, потом повернулся к Вики:

— Теперь вам придётся заботиться о нём, юная леди. Он пока не так силен, как прежде, и…

— Вы слишком много суетитесь, мой друг! — Гаррисон/Шредер по-прежнему улыбался, но его тон стал жёстче, а немецкий акцент сильнее. — Я чувствую себя просто замечательно. Мне нужно было немного отдохнуть, вот и всё. Побыть немного в атмосфере мира и спокойствия — с чем вы и ваш дом превосходно справились. И за что вам будет заплачено.

— Конечно, конечно, — поспешил успокоить его Джемисон. — Это просто естественное беспокойство врача за своего пациента, вот и всё.

— Безусловно, — кивнул головой Гаррисон/Шредер. — Что ж, спасибо вам ещё раз, но теперь нам пора ехать. Хотя и говорится, что время — деньги, его ошибочно приравнивают к товару — на самом деле никто из нас никогда не имеет его достаточно, и его нельзя купить.

Он проводил Вики к машине, помог ей сесть на переднее сиденье и открыл заднюю дверь для Сюзи. Черная сука-доберман заскулила, запрыгнула на заднее сиденье и села, с любопытством глядя на него, но Гаррисон/Шредер в ответ лишь улыбнулся, затем завёл машину и кивнул на прощанье доктору.

Джеймисон всё ещё стоял возле двери, когда автомобиль выехал с подъездной дорожки на просёлочную дорогу, скрывшись за садами…

— Вики, — спросил Гаррисон/Шредер, когда они выехали на автомагистраль и мчались домой, — ты ведь, конечно, знаешь, кто я такой?

— О да, Томас, — со вздохом ответила она, — я знаю.

Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги:

— Очень хорошо, тогда знай же: я сейчас являюсь не обычным проявлением воскресшей личности. В будущем я буду являться чаще. Вилли тоже. Ему нужно собственное жильё. Это не запоздалое утверждение статуса, скорее, признание равенства. Хотя мы обитаем в теле Ричарда, в его разуме, но не так, как я планировал… прежде.

— Мы, до известной степени, совершенно разные люди. Но Ричард был сильнейшей личностью — да, я сказал «был» — и он не желал потерять контроль. Несмотря на мою прежнюю щедрость, он быстро начал ревностно защищать своё право сдачи в аренду.

— Ваша щедрость? — переспросила она, как только он сделал паузу. — Вы говорите о деньгах, которые оставили ему? Его право сдачи в аренду? Но вы же сами сказали: это его тело!

— Но наш разум! Мы все здесь, Вики. Мы делимся знаниями. Даже будучи подавленными, подчинёнными личностями, Кених и я знаем, когда Ричарду хорошо, а когда он чувствует себя плохо. Доволен он или несчастен. Когда ему грозит опасность. Или больно! И мы знаем, что когда — или если — он умрёт, мы должны будем умереть вместе с ним. Не только мы, все трое, но и ты тоже. Ох, Вики, Вики, дитя моё! Ты обижена на нас, Вилли и меня, но разве ты не понимаешь? Мы защищаем тебя!

— Это… побочный эффект, незапланированный результат, — слабо запротестовала Вики. — Томас, вы были другом моего отца, а мне как добрый — очень добрый — дядя. Я ценю это, но теперь я…

— Теперь, теперь, теперь! — перебил её Гаррисон/Шредер. — Нравится нам это или нет, но теперь ты и я, все мы, в одной лодке! — Его голос стал выше и сделался неприятным, как скрип мелом по доске. — Mein Gott! — was ist los mit dir?[17]

— Mit mir? Nichts![18] — ответила она, тоже почувствовав гнев. — А что с вами?.. Это и есть то бессмертие, которого вы хотели, Томас? Что нам теперь с нашего «бессмертия»?

Он вдруг побледнел, Вики это заметила, но изо всех сил постарался сохранить или восстановить своё душевное равновесие, прежде чем ответить:

— Вики, моя дорогая, в бочке мёда «моего» бессмертия есть две ложки дёгтя, — выдохнул он. — Ты и сам Ричард. Ты — потому, что вмешиваешься, Ричард — потому что он является доминирующей личностью: он чаще владеет этим телом. Ирония в том, что из нас троих — меня, Вилли и Ричарда — Ричард хуже всех вооружён, чтобы суметь защитить себя!

— Так вот почему вы проявились? Сейчас, я имею в виду? Чтобы защитить Ричарда?

— Чтобы защитить нас всех! — ответил Гаррисон/Шредер уже спокойнее. — Ты знаешь, что эта сила истощается, Вики. Когда она будет исчерпана, ты первая пострадаешь. Разве ты не понимаешь, как будешь страдать? Сначала слепота, а затем — смерть. Ты будешь… угасать, Вики! И очень быстро. Подобно мне, ты уже умирала однажды. Ты знаешь, на что похожа смерть…

Она содрогнулась:

— Пожалуйста, не надо! — и резко повернулась к нему. — Томас, я…

Он снял руку с руля, успокоенный её словами, ещё прежде, чем она смогла их сформулировать.

— Позволь мне закончить, — сказал он. — Потеря силы — это ещё не всё. Самолёт был подорван, и ты это знаешь. И поэтому ты также должна знать, что против нас работает некий невидимый, неизвестный исполнитель. Чей? Почему? О, у меня было достаточно врагов в своё время, но прежнего Томаса Шредера больше нет. Как и Кениха. Но кто хотел устранить Ричарда, по какой причине?

— Я… я не знаю, — нахмурившись, ответила она. — Он многим перешёл дорогу, я полагаю, но…

— Но убийство? Нет, я думаю, причина гораздо глубже, чем просто вражда. Это всего лишь предлог. Нам недавно стало известно о другой силе в Психосфере, Вики. О невероятной, враждебной силе. Это ещё одна причина, почему я здесь, почему я всё ещё могу привлечь Кениха к нашей обороне. Для Вилли это своего рода работа, и я в ней тоже разбираюсь гораздо лучше, чем Ричард. Итак, как видишь, проблем хватает и без того, чтобы добавлять к ним обычные бытовые, вызванные твоей личной и эмоциональной неприязнью… — Он проницательно посмотрел на неё, безотчётно поднимающую руку ко рту.

— Вы… знаете? — её глаза были широко распахнутые, недоверчивые. И испуганные.

— О том, что ты начала сомневаться в своей любви к Ричарду? Да.

Она зарыдала, не сдерживаясь, устав прятать боль, терзающую тело и душу. Наконец, она заговорила:

— Я пыталась это скрыть… — Она яростно смахнула слёзы. — Но я знала, что рано или поздно, он — все три личности — должен прочитать это в моём разуме. Нет, я его больше не люблю!

Она, наконец, сказала это вслух и, придя в ужас от того, что сказала, вцепилась в руку Гаррисона/Шредера и зарыдала ещё сильнее. Она уткнулась лицом в его грудь, он свернул с дороги и, когда он остановил машину на полосе газона, она продолжила:

— Ох, Томас, Томас, я ничего не могу поделать! Он моя жизнь, но я его не люблю. Да, вы правы, я была… там. Я была мертва. О Боже! Я боюсь, боюсь, боюсь умирать! Как я могу любить того, кто в конце концов убьёт меня?

— Вики, Вики! — Он похлопал её по плечу, прижал её к себе и крепко обнял. — Не надо, не плачь. Ты считаешь себя грешницей? Ты не совершила никакого греха. Ты была неверна? Нет, просто боишься. Ты разлюбила Ричарда. Это что, преступление? Не в моих глазах — даже не в глазах Ричарда, я уверен. Неужели, по-твоему, он захочет тебя уничтожить? Разве он — когда-нибудь — был жесток? Ричард не отнимает жизни, он спасает их! Он спас меня, хотя ему это дорого обошлось…

Она подняла голову, утёрла слёзы, и впервые ей показалось, что Шредер действительно был рядом с ней, что это и правда был тот старый добрый дядя, которого она знала давным-давно:

— Он простит меня?

— Ему будет больно, без сомнения, — ответил Гаррисон/Шредер. — Он может не простить, не сразу. Но разве он убийца? Разве он хладнокровный убийца? Вики, я, Томас Шредер, убивал людей. Я никогда не оправдывал убийство, хотя те, кого я убил или стал причиной их смерти, заслужили это. Вилли Кених также убивал людей, но я не могу ответить за него. Всё же я скажу тебе, что ничто не заставит нас причинить тебе вред. Да и зачем это нам? И Ричард — как он может навредить тебе? Нет, на этот счёт ты напрасно себя казнишь.

— О Томас, если только…

— Послушай меня, дитя моё. Мы оба боимся смерти, ты и я. Очень боимся, поскольку только мы из всего человечества — и ещё Христос, если ты верующая — уже были мертвы и воскресли. Можешь ли ты поверить, что, пока в моих силах продолжать жить, я буду желать своей смерти? Ты знаешь, я не хочу умереть. Но… кто-то хочет убить Ричарда. И тем самым невольно он убьёт всех нас вместе с Ричардом. Это является страшной угрозой, и моя первая задача состоит в том, чтобы устранить её. После этого… — Он пожал плечами и завёл машину.

— Что? — напомнила она ему, когда он вывел «Мерседес» на дорогу.

— После этого я должен обратить внимание на гораздо более сложную проблему. Сняв угрозу немедленной смерти, я надеюсь разгадать тайну вечной жизни. Ибо я — мы — не бессмертны, Вики, пока нет. Мы лишились бессмертия, когда Ричард уничтожил «Психомех». Но машина может быть восстановлена, или может быть обнаружен источник ещё большей силы. Ричард видел сон, видит его даже теперь, и его сон — это поиск. Он ищет то, что даст ему больше силы.

— А как насчёт меня? — спросила она. — Я буду навсегда привязана к нему без любви?

— Я не могу говорить за Ричарда, Вики, — ответил Гаррисон/Шредер. — Возможно, он захочет удержать тебя, даже без твоей любви, но я в этом сомневаюсь. Но, что бы ни случилось, есть одна вещь, которую я могу обещать тебе: пока я жив, ты тоже будешь жить. И, Вики — ты можешь мне поверить, что я всё ещё очень дорожу своей жизнью…

В доме в Суссексе Гаррисон/Шредер не стал тратить время понапрасну, нагрузил поднос едой и заперся в кабинете. Он не хотел, чтобы его беспокоили. В полдень к нему явились констебль и инспектор полиции, приехавшие из Чичестера, чтобы записать показания. Им это поручила сделать столичная полиция. Гаррисон/Шредер вышел из кабинета на двадцать минут, чтобы предложить им еду и напитки и дать показания, которые они требовали. Вики отказалась, заявив, что пережила в самолёте более или менее то же самое, что и он.

Гаррисон/Шредер, в свою очередь, спросил у полиции имена и адреса членов экипажа и стюардессы. Во время полёта на остров Родос экипаж использовал только укороченные имена и прозвища, поэтому ни Гаррисону, ни Вики не было известно ничего из их личных данных.

Когда полицейские вышли, Гаррисон/Шредер вернулся в кабинет. До того, как он запер дверь, Вики увидела, что он снял со стены карту улиц Лондона. Некоторое время спустя она услышала разговор по телефону, но не расслышала ничего из того, что он сказал.

Он пробыл там ещё час, затем наконец-то вышел, бледный и уставший. Его поднос был пуст, но он всё ещё был голоден. Пока кухарка готовила ему «что-нибудь посущественнее», он сидел, курил и ни с кем не разговаривал.

Он наелся досыта — не наслаждаясь пищей, а просто бросая её в топку, как подумалось Вики — затем отдохнул в кабинете, непринуждённо развалившись в большом мягком кресле. В 4:00 вечера он вышел из дома, но перед отъездом сказал Вики:

— Дорогая моя, я не уверен, сколько времени это займёт. Не делай ничего необычного. Просто оставайся здесь и живи так обычно, как можешь. Один из нас вернётся. Я, Ричард или Вилли.

Затем он уехал в большом «Мерседесе», с Сюзи (которая, казалось, преодолела свою нерешительность насчёт него), сидевшей рядом с ним. Вики помахала им на прощание с подъездной дорожки.

Она никогда больше не увидит никого из них…

В аэропорту Гатвика Джонни Фонг использовал телефон-автомат, чтобы связаться с Губвой:

— Харон, я в Гатвике. Я следовал за Гаррисоном от его дома.

— Что он делает? — немедленно поинтересовался Губва.

— Он, кажется, ждёт, — Фонг вздохнул. — Он сидит в зале прибытия с журналом, взятым в аэропорту, но я не думаю, что он читает.

— Это интересно, — ответил Губва, его волнение усилилось. — Возможно, мы узнаем что-то новое о нашем мистере Гаррисоне. Он поджидает братьев Блэк, пару простых головорезов. Они должны прилететь в семь часов. Теперь, Джонни, я хочу, чтобы ты следил самым тщательным образом за тем, что происходит, и… — он сделал паузу. — Нет, ещё лучше, я сам буду наблюдать — твоими глазами. Дай мне знать, когда самолет приземлится, и встань так, чтобы всё видеть. После этого — не делай ничего, пока я не скажу. Понял?

— Да, — прошептал Фонг. — Но…

— Что?

— Есть кое-что… странное.

— Продолжай.

— Гаррисон, — сказал Фонг. — Я знаю, конечно, что это Гаррисон, и всё же…

— Он кажется совсем другим человеком?

— Да. Это… странно, Харон.

Возникла задумчивая пауза, затем Губва ответил:

— Это ещё одна из загадочных сторон мистера Гаррисона, Джонни. Ты отнюдь не первый заметил его способность изменяться. Я буду ждать твоего звонка. И напоследок: не светись, не привлекай внимания. Не подходи слишком близко.

— Разумеется.

— Я доверяю тебе больше всех остальных, Джонни. Твоя награда будет велика.

— Моя награда и так велика, Харон. Я люблю тебя.

— Давай позже, пока.

Китаец дождался металлического щелчка на другой стороне, прежде чем повесить трубку…

Губва, как и говорил, наблюдал через глаза Фонга, как Джо и Берт Блэк прошли таможню и вышли через ворота для прибывших. Они были загорелые, выглядели достаточно здоровыми, но мысли были явно озабоченными. Они попытались выполнить заказанное мафией убийство, и это им не удалось, им «предложили» явиться сегодня вечером в особняк Большого Парня — этого было более чем достаточно, чтобы занять или озаботить кого угодно.

Разговаривая друг с другом приглушёнными голосами, они нашли тележки для багажа и двинулись по проходу к поездам. Но вдруг, когда они достигли центра зала прилёта, их шаги замедлились.

Гаррисон сдвинулся со своего места и стоял теперь спиной к столбу, держа журнал перед лицом. Братья Блэк никак не могли узнать, что это был он, не было никаких причин, почему они должны были заподозрить, что он или кто-то другой ждёт их — но они, тем не менее, развернулись на девяносто градусов, оказавшись к нему лицом, и подошли к нему. И Губва заметил, что все их движения сделались механическими, как у зомби.

Гаррисон опустил журнал. Губва ожидал, что братья вздрогнут, нападут на него, сделают хоть что-нибудь — но они только смотрели, их лица были странно пустыми. Ничего не было сказано, не было ни одного заметного движения. Эта странная застывшая живая картина сохранялась тридцать секунд, может быть, даже целую минуту. Затем…

Словно бы и не останавливались при выходе из зала, братья покатили свои тележки дальше и скрылись за углом. Гаррисон посмотрел им вслед, затем повернулся и двинулся по направлению к автостоянке. Остановился, согнулся, оперевшись на секунду на выложенную плиткой стену, выпрямился — но покачиваясь — и, наконец, продолжил свой путь.

«ИДИ ЗА НИМ, — произнёс Губва в разуме Фонга. — СЛЕДУЙ ЗА НИМ, КУДА БЫ ОН НИ ШЁЛ. ДОКЛАДЫВАЙ, КОГДА СМОЖЕШЬ, ДНЁМ ИЛИ НОЧЬЮ, НО НЕ ТЕРЯЙ ЕГО».

— Как прикажешь, Харон, — прошептал китаец себе под нос, быстро идя за Гаррисоном, но сохраняя достаточную дистанцию между ним и собой.

«И ДЖОННИ, ТЕБЕ, ВОЗМОЖНО, ПРИДЁТСЯ ЗАЩИЩАТЬ ЕГО. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН ОСТАВАЛСЯ В ЖИВЫХ — ПОКА, ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ».

— Да, Харон.

Губва вышел из разума Фонга и открыл глаза. Он сидел за своим столом в Командном Центре Замка, с разложенной перед ним военно-топографической картой окрестностей Гатвика. Он задумчиво уставился на карту, нахмурился, аккуратно сложил её и повернулся в кресле, чтобы положить её на место на полке.

Попытавшись проанализировать, что он только что видел, он нахмурился ещё сильнее. Если это было то, что он подозревал, то сила Гаррисона была поистине невероятной. Он, конечно, мог бы это проверить, мог бы исследовать умы братьев Блэк и узнать, что с ними было проделано — но это может быть опасно. Гаррисон, возможно, поддерживает с ними мысленную связь. Что может объяснить его минутную слабость, когда он выходил из зоны прилёта: это могло быть результатом дальнейшего использования экстрасенсорных способностей после первоначального импульса, когда он сделал с ними то, что сделал.

Нет, Губва не мог так рисковать. С одной стороны, он не хотел перенапрягать свои собственные силы, кроме того, у него были и другие дела, другие умы, которые нужно контролировать. Филиппа Стоуна, например…

Автомобиль Стоуна был припаркован на бетонированной площадке при магистрали для стоянки машин, там, где дорога взбиралась на небольшой холм в полумиле к западу от дома Гаррисона. Стоун, с висящим на шее биноклем, сидел на водительском сиденье. Он видел, как Гаррисон выехал по направлению к Лондону, видел серый «Ягуар», пристроившийся за ним хвостом, как только он приблизился к автостраде A27, но больше ни на что не обращал внимания. Он просто следовал инструкциям. Всё остальное было для него совершенно недоступно.

Разумеется, он мог выполнять свои обычные функции, мог говорить, есть, пить, курить, отвечать на зов природы и так далее — при условии, что не отклонялся от психического курса, указанного Хароном Губвой. Самое ужасное, он знал, что делает — или чего он не делает. К примеру, он не защищал Гаррисона. Нет, он ждал приказа Губвы похитить его жену, или любовницу, кем бы она ни была.

Должно быть, уже в пятидесятый раз, Стоун посмотрел на автомобильный телефон. Всё, что ему было нужно сделать, это поднять трубку, позвонить своему шефу и ввести его в курс дела. Или попытаться прорыть туннель в Австралию. И то, и другое одинаково невозможно. Он мог думать об этом, отчаянно хотел сделать это, но мог ли он сделать это на самом деле? Ни в коем случае. Губва предусмотрел и это. Он очень тщательно промыл Стоуну мозги (с такой эффективностью и скоростью, что КГБ нервно курит в сторонке), поставил мысленный блок и для закрепления эффекта добавил полный список пост-гипнотических команд. Это заставило Стоуна быть верным Губве: в его мозгу появился ограничитель, как на автомобильном карбюраторе или акселераторе, контролирующий его поведение. И до тех пор, пока цель Губвы не будет достигнута — пока альбинос не сделает с Вики Малер в своём Замке то, что собирался — Стоун будет просто повиноваться.

«СОВЕРШЕННО ВЕРНО, МИСТЕР СТОУН», — произнёс голос в его мозгу, такой чёткий и близкий, что он завертел головой, ни на секунду не сомневаясь, что увидит гермафродита, стоящего за дверцей автомобиля.

«НЕТ, НЕТ, — весело сказал голос, — ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ВИДЕТЬ МЕНЯ, ТОЛЬКО СЛЫШАТЬ — И ПОВИНОВАТЬСЯ МНЕ, КОНЕЧНО».

Стоун почувствовал комок, вставший в горле, сделал глоток кофе из пластиковой крышки своего термоса и подумал: «Вам что-то нужно, Губва?»

«ПРОСТО ПРОВЕРКА. КОГДА СТЕМНЕЕТ, Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ПОШЛИ К ДОМУ. ТАМ ВЫ БУДЕТЕ ДЕРЖАТЬСЯ ВНЕ ПОЛЯ ЗРЕНИЯ И ОЖИДАТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ. ЕСТЬ ВЕРОЯТНОСТЬ, ЧТО ВАМ ПРИДЁТСЯ ЗАЩИЩАТЬ ЖИЛЬЦОВ ДОМА. ЕСТЬ И ДРУГИЕ, КОТОРЫЕ СТРЕМЯТСЯ УНИЧТОЖИТЬ ГАРРИСОНА. Я НЕ МОГУ СЛЕДИТЬ ЗА ВСЕМИ, И Я НЕ ЗНАЮ ВСЕГО, НО…»

«Но похоже, что всё-таки можете?» — с сарказмом подумал Стоун.

«ВЫ МНЕ ЛЬСТИТЕ, — Губва не обратил внимания на сарказм. — НО Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ВИКИ МАЛЕР И ЕЁ СЛУЖАНКЕ БЫЛ ПРИЧИНЁН КАКОЙ-ЛИБО ВРЕД. Я БУДУ НА СВЯЗИ».

И Губва вышел из его разума.

Вновь оставшись предоставленным самому себе, Стоун неожиданно почувствовал холод. Солнце ещё не село, вечер был тёплый, и всё же он казался себе холодным, как… (он невесело усмехнулся) холодный камень. Его, наконец, осенило, что Губва может осуществить свой план. Безумен он или нет, он действительно может это сделать. Он может покорить мир. Он может стать императором Земли. Он может переделать людей по своему образу и подобию. И против него Филипп Стоун — секретный агент, со своей каменной твёрдостью и стальными кулаками, даже с поддержкой МИ-5 и МИ-6 — беспомощен, как новорожденный.

Он допил кофе, закурил сигарету и стал ждать. Как только совсем стемнело, он запер дверцу своей машины и направился в сторону дома…

Лондонская мафия собралась на внеочередное заседание. «Обычный офис» Большого Парня находился в расположенном в центре города офисном здании, занимая верхний, десятый этаж. Местом встречи служил самый большой зал, с видом на оживленную улицу Лондона. Там, вокруг стола, аналогичного тому, за которым другая группа недавно обсуждала Ричарда Гаррисона, собрались члены Клана, тринадцать главных лондонских представителей Коза Ностры.

Во главе стола сидел Большой Парень, Джозеф Маэстро — с бычьей шеей, со шрамом на носу, неповоротливый головорез, чьё уродливое, смуглое лицо и массивная фигура казались очень неподходящими к его безупречно скроенному костюму — а по обе стороны от него сидели его подручные в порядке убывания важности. У противоположного конца стола сидел Карло Висенти, до сих пор выглядящий сильно помятым. Один рукав его пиджака висел, рука под ним была прибинтована к груди, другая рука перевязана бинтами, на лице красовались сильные кровоподтёки.

Заседание было открыто чуть более получаса назад, время только что перевалило за 9:00 вечера. Несколько мелких пунктов уже были рассмотрены, подготавливая почву для самого главного, и теперь настала очередь проблемы с Гаррисоном. Слово взял Большой Парень, и к этому времени почти закончил свою речь:

— …Итак, действительно может показаться, что у этого парня имеется непревзойдённая система выигрышей. Причём не одна система, а система для каждой игры. Не мне вам говорить, ребята, что это значит… но я всё же поясню, потому что знаю, что многие из вас не видят дальше своего носа. Если методы Гаррисона получат распространение — если он выпустит этого большого кота из мешка — то вскоре по меньшей мере десять тысяч таких гаррисонов будут обирать наши игровые столы, автоматы и клубы. А эти клубы обеспечивают значительную часть нашего финансирования…

С другой стороны, если он расскажет нам, как он это делает… ну, ведь есть много клубов, которые по-прежнему принадлежат другим людям. Именно поэтому мы собираемся как следует с ним пообщаться. Эй! Если кто-нибудь сомневается, насколько он хорош, пусть попросит мистера Висенти рассказать, как он потерял свою личную долю в клубе «Туз треф», и я уверен, что Карло сделает такое одолжение. И Карло потерял не только деньги, но и лицо. Никому из нас это не нравится.

Всё сводится к тому, что этот Гаррисон — опасный человек, но когда мы закончим с ним и вытряхнем из его мозгов всю информацию, он будет сильно страдать от жажды — что будет просто отлично, потому что мы можем снабдить его очень большим количеством питья. Эй! Как думаете, он сможет выпить всю реку? Ха!

— Когда? — спросил его Висенти неприветливым тоном. — Когда мы собираемся с ним пообщаться, Джо? (Никто не звал Большого Парня Джозефом.) — Видите ли, у меня большой интерес к этому ублюдку!

— Да, да, мы знаем. Успокойся, Карло. Как я уже говорил, он будет твой, когда мы с ним закончим. Но, поскольку мы являемся демократической организацией — и поскольку технически это, в конечном счёте, будет убийство — нам нужно голосовать. Разве не для этого мы все здесь сегодня собрались? Точно! Итак, поднимите руку, кто за то, чтобы притащить этого Гаррисона, заставить его рассказать нам свою историю, а уж затем примерить ему цементные ботинки.

Помимо руки Маэстро, были быстро подняты ещё одиннадцать. Висенти поднял руку более медленно и явно с большими усилиями. Руки были ещё в воздухе, когда двери с грохотом распахнулись, впуская Джо и Берта Блэков. Джо держал наперевес автомат, в руках Берта был пистолет-пулемёт «Стерлинг» со сложенным прикладом.

— А теперь все поднимите и вторую руку! — совершенно спокойным голосом произнёс Джо.

— Руки вверх! — приказал Берт, водя стволом пулемёта так, чтобы охватить весь конференц-зал. Все взоры были устремлены на оружие, и всем присутствующим была известна репутация Берта. Дуло «Стерлинга», казалось, раздувалось, как одна отвратительного вида ноздря на морде мифического зверя. Прежде чем этот зверь начал огрызаться, все подняли вторую руку.

Все, кроме Карло Висенти. Он отодвинул свой стул назад, собираясь встать.

— Вы, ребята, с ума сошли! — крикнул он. Он ошибочно полагал, что они явились, чтобы перехватить право на расправу. — Врываетесь сюда, как… чёрт, вас же приглашали! Вы провалили убийство, ну и что? Всё улажено. Гаррисон нам нужен живым. К вам у нас нет никаких претензий, ребята.

Пока он говорил, Джо и Берт подошли к нему с боков и толкнули обратно в кресло, когда он попытался подняться. Затем, не произнеся ни слова — в то время как Висенти продолжал бушевать — Джо Блэк убрал автомат, достал опасную бритву, запрокинул вскрикнувшему от неожиданности Карло голову и перерезал ему горло от уха до уха.

Висенти кашлянул, поперхнулся, издал какие-то звуки. Звуки выходили не из разинутого рта, а из зияющей раны; мгновением позже, вместе со звуками, тёмно-красным потоком хлынула кровь. Берт и Джо отступили от него. Он барахтался в кресле, поднимался, снова падал на сиденье, разбрызгивая кровь, хватаясь за горло. Он весь пропитался красным. Потом он плюхнулся лицом вниз на стол, размахивая руками, и соскользнул вниз, оставив растекающуюся лужу крови.

В то время как Висенти умирал, братья Блэк подошли к большим створчатым окнам. Теперь каждый живой человек в зале таращил на них глаза, отвернувшись от трупа Висенти. Большой Парень и его коллеги стояли, высоко подняв руки. Маэстро попытался заговорить, но поперхнулся словами.

— Привет от Ричарда Гаррисона, — сказал Джо, и впервые все остальные, находящиеся в зале, заметили, какими бессмысленными казались лица наёмных убийц. — И предупреждение, на случай, если кто-нибудь ещё хочет попробовать. А чтобы показать вам, что он может сделать… — Братья повернулись на каблуках и головой вперёд выбросились через закрытые окна, не выпуская оружия, и полетели вниз вместе с осколками стекла.

Секунду никто не шевелился, потом все разом бросились к дверям.

— Подождите! — Маэстро обнаружил, что кричит от ужаса, как и люди с улицы внизу. — Оставайтесь на месте. Здесь все заполнится «легавыми» прежде чем мы успеем слинять. Да и смысл нам убегать, а? Мы невинные свидетели, ведь так? Если Блэкам вздумалось пришить Карло, а потом выпрыгнуть из окна, это их дело. Что касается нас, то мы все будем рассказывать эту же историю, ясно?

Все одновременно начали что-то лепетать, но Маэстро успокаивающе поднял руки. Быстрое мышление было его коньком:

— Послушайте меня, чёрт возьми! Мы же не дотрагивались до пушек. На них только отпечатки братьев Блэк! Всё, что мы сделаем — это забудем упомянуть имя Гаррисона. Остальное мы расскажем так, как видели. Дерьмо, откуда нам знать, что произошло между Карло и братьями, так ведь?

Все остальные переглянулись, кивнули, начали расслабляться.

— Ладно, — продолжил Маэстро, — теперь нам следует собраться с мыслями. Чёрт, мы попадали в переделки и похуже.

Когда они стали собираться в небольшие группы и размышлять над тем, что видели, Большой Парень подозвал Рамона де Медичи и быстро отвёл его в сторону.

— Рамон, — спросил он, понизив голос, — то, что ты мне говорил раньше — насчёт того, что Карло был уверен, что это Гаррисон избил его — это правда?

— Конечно, Джо — вот только теперь это не кажется таким уж нелепым, а?

Лицо Маэстро начало подёргиваться:

— Этот Гаррисон, я больше не хочу с ним говорить. Я не хочу ничего о нём знать. Я просто хочу его смерти. Я думаю, что мёртвым он будет безопаснее.

Де Медичи кивнул:

— Это мы можем устроить. Мы установили «жучок» в его машину, большой серебристый «Мерседес», пока он находился за пределами страны. Наши техники могут сказать нам, где она находится, в любой раз, когда мы хотим это знать. А Гаррисон, как правило, находится там же, где и машина.

— Ладно, как только покончим с этой неразберихой, пошли кого-нибудь. Кого-то надёжного.

— Будет сделано.

— И вообще, тебе лучше убраться отсюда прямо сейчас. Выйди через чёрный ход и через крышу. Не попадайся никому на глаза. Я скажу ребятам, чтобы они забыли, что ты был здесь. Всё понял?

— Да, — Медичи кивнул и пошёл к выходу.

Снаружи воздух начинало заполнять механическое завывание полицейских сирен. Кулаки уже стучали в наружные ворота офисного здания, и властные голоса требовали открыть дверь.

Отбрасывая похожую на паука тень, Рамон де Медичи поспешно ушёл по тёмным крышам…

Гаррисон/Шредер съехал с автострады М1, не доезжая Лестера, и нашёл приличный отель. Он собирался дотянуть до города, но было уже 11:00 вечера, и он устал до смерти. Было уже поздно для ужина, но он дал взятку администратору и попросил уладить вопрос с едой; когда тот согласился, он заказал ещё один стейк, сырой, для Сюзи. Он отнёс ей мясо в машину, и она с благодарностью и с волчьим аппетитом его уплела. Затем, оставив одно из окон «Мерседеса» приоткрытым, он велел Сюзи ложиться спать и вернулся в отель. Бар был ещё открыт для постояльцев.

Он выпил половину четвертой порции виски, когда перед ним появилось подхалимское лицо администратора, спросившего, не передумал ли он ужинать в своём номере; некоторые, мол, уже не хотят есть в столь поздний час. Гаррисон/Шредер не передумал. Проглотив остаток выпивки, он отправился в свой номер и наелся до отвала. Затем, сделав себе кофе, растянулся на постели и открыл журнал, прихваченный в аэропорту Гатвика.

Этот журнал — одноразовый буклет авиакомпании, полный рекламы, предложений беспошлинных товаров и тому подобного, плюс пара статей, чтобы занять пассажира во время полёта — был основной причиной, почему он находился здесь. Он взял его со столика в аэропорту, чтобы загораживать лицо, пока ждал Джо и Берта Блэков; но ещё перед этим он праздно пролистал страницы…

Знаниям Гаррисона/Шредера о паранормальных явлениях — не беря в расчёт личный опыт, который был совсем другое дело — не было равных. Томас Шредер всегда интересовался парапсихологией, особенно туманной областью пророческих сновидений. Каким образом работали такие сны, он не знал, но знал, что был сейчас Гаррисоном/Шредером потому, что они работали. Это был результат такого же вещего сна, который помог убедить Ричарда Гаррисона принять его предложение, заключить с ним договор, и, наконец, предоставить свои тело и мозг для его разума. Да, его реинкарнация может быть прослежена до того момента, когда была просто сном.

А теперь… теперь вот это. Обычная фотография в журнале. Монохромная, не особо интересная, даже скучная. Сопровождающий её текст тоже был скучным — хвастливое произведение Британской Энергетической Комиссии — но когда этот разворот впервые промелькнул перед глазами Гаррисона/Шредера, бумага казалась освещённой каким-то волшебным внутренним светом.

На фотографии была долина, плотина, а на заднем плане ряд высоких мрачных холмов. Текст ниже утверждал, что строительство этой гидроэлектростанции будет самым мощным толчком в развитии энергетической системы с момента открытия атомной электростанции в Дунрее. В нём также говорилось, что плотина, неподалёку от Глен О'Данкилли, должна вступить в эксплуатацию в среду, то есть послезавтра, и что на церемонии открытия будет присутствовать министр энергетики. Но Гаррисон/Шредер уже решил поехать туда как можно скорее, самое позднее завтра. Причина была простой:

Это были те самые долина и плотина, те же самые крутые холмы, что Гаррисон видел в своём сне. Личность Шредера спроектировала этот сон, она «бодрствовала», пока личность Гаррисона «спала», и побуждала спящую личность прозондировать будущее — он даже одолжил ей свои врождённые, не такие уж слабые экстрасенсорные способности для облегчения этого зондирования — и, конечно, он разделил с ней сон, он тоже видел часть их совместного будущего.

Элементы этого сна вновь промелькнули, словно кадры из старого немого кино, в дальних уголках разума Гаррисона/Шредера. Он видел грозу и молнии, шесть вырастающих сияющих арок, воду, превращающуюся в пар, чувствовал сырость в воздухе и брызги в лицо — и всё это накладывалось поверх фотографии на печатной странице. А в правом нижнем её углу, среди сосен, виднелся невзрачный фронтон крыши старого дома, где когда-то… где однажды вырастет золотой купол!

Купол Дворца удовольствий, как тот, что Гаррисон распорядился возвести в долине Занаду.[19]

Дворца Удовольствий? Вряд ли, разве что слово «удовольствие» означает исполнение заветной мечты, только на этот раз не Гаррисона, а самого Шредера: его мечты о бессмертии. И разве не это было целью Гаррисона в его сне-путешествии? Разве он не стремился найти и соблазнить Богиню Бессмертия? В таком случае, его поискам, возможно, скоро придёт конец. Гаррисон/Шредер мог спокойно спать в эту ночь, зная, что утром, неважно, какая личность станет господствующей, проснувшись — Шредер, Гаррисон/Кених, или просто Гаррисон — его путешествие будет закончено. И что где-то впереди, в долине, недалеко от Глен О'Данкилли, его ждала судьба.

Сейчас он мог просто заснуть и видеть свои собственные сны, за исключением того, что он каким-то образом знал, что они больше не будут наполнены ужасами. Или, скорее, Одним Большим Ужасом: смерть Ричарда Гаррисона в результате естественных причин или чьего-то умысла, которая должна, конечно, стать сигналом скорой смерти его самого, Вилли Кениха, Вики Малер, да и Сюзи тоже.

Вики… Бедный ребёнок; ему захотелось связаться с ней перед сном, найти и коснуться её разума, просто чтобы проверить, всё ли с ней хорошо, но…

Батарея разряжается, рассеивая его энергию по великой и бескрайней Психосфере. Энергию, которую сейчас нельзя было возместить. Еще одна хорошая причина, чтобы поспать.

Гаррисон/Шредер разделся, выключил свет и лёг в постель…

Тем временем путешествие Гаррисона во сне продолжалось. Он тоже искал долину и купол, но подсознательно, в мире, который сделался теперь более реальным для него, чем мир наяву.

После того страшного эпизода в пещере Другого — с допросом девушки-призрака и её побегом, с помощью того, кто носил Одежды Тайны — Гаррисон успел уехать далеко. Он обогнул большие зелёные океаны, спокойные, как мельничные запруды, потому что не решился пересечь их. Не на Машине, тянущей его вниз. Усталость не покидала его, и каждый фарлонг[20] пути казался целой милей. Даже Сюзи устала — Сюзи, энергия которой казалась безграничной — и большую часть времени ехала позади, добавляя свой вес к общему бремени; но он не бросит ни собаку, ни Машину. Он должен двигаться дальше, и они должны быть вместе с ним.

Что касается Машины: корпус Психомеха был теперь ободранный и ржавый, натирая бёдра Гаррисона через рваные штаны. Кабели тянулись сзади, их пластиковая изоляция облезла, обнажая потускневшие жилы. В пластиковых боках зияли трещины, пятна коррозии лишили блеска даже хромированные части.

— Старый хлам! — Гаррисон нашёл в себе силы для слабого проклятия. — И всё-таки я тебя тащу. Ещё одна глупость идиота в дурацком путешествии! — Но по-прежнему продолжал двигаться вперёд.

Там, где когда-то он взлетел бы выше самых высоких гор, теперь он искал проход между ними, становясь всё более вспыльчивым из-за того, что путь удлинялся. Леса из гигантских, искривлённых деревьев он огибал, боясь того, что может таиться внутри; и, помня о круге колдунов, злорадствующих, глядя в магический кристалл, в то время как он поджаривался на горячем песке, он избегал всех пустынь.

А ещё ему не давали покоя воспоминания о тех колдунах. Особенно ему запомнился один из них, желтокожий с раскосыми глазами. Он почти не переставал думать о нем, ибо теперь ему казалось, что восточный колдун следовал за ним в его путешествии, что, куда бы он ни повернул голову, маленький жёлтый человек будет там, мелькая вдалеке и сливаясь с деревьями, или камнями, или линией горизонта, едва был замечен. Кроме того, возможно, остальные тоже шли по следу Гаррисона, смутными, крадущимися призраками, который исчезали сразу, как только он пытался получше сфокусировать на них глаза.

Гаррисон совсем не спал, он не желал больше видеть снов во сне; но ему казалось, что его усталость была такой, что выходила за границы сна, так что он не уснёт, даже если захочет. И в этом состоянии он, наконец, достиг ряда невысоких холмов и увидел раскинувшуюся под ним Долину Туманов.

Независимо от того, «видел» ли он этот пейзаж действительно или нет (он не мог быть уверен, поскольку его чувства были не надёжны; его физическое состояние было таково, что это могло быть просто галлюцинацией, миражом), тем не менее, во всей долине было что-то очень странное и неземное. Она раскинулась между холмами, параллельно оставшимся позади него, и была расположена даже ниже подножий холмов впереди, а оконечности долины, или низменности, справа и слева между этими рядами хребтов, терялись вдали. Вдоль всей её длины туман клубился и закручивался, как над озером, или как пар над кружкой горячего молока. И тишина вокруг стояла подобная той, которая, может быть, настанет однажды в конце времён.

На этот раз Гаррисон не колебался. Это было препятствие, которого нельзя избежать, которое должно быть преодолено. Для этого были, по крайней мере, три веские причины. Первая: эта Долина Туманов может оказаться бесконечной, так что обойти её вообще нельзя. Вторая: время поджимало, а Гаррисон становился всё слабее. И третья: похоже, надвигалась гроза — в атмосфере чувствовалась тяжесть, в небе вокруг клубились тёмные тучи, которые с минуты на минуту затянут и тот клочок ясного неба прямо над его головой. Кроме того, искушение просто пересечь долину было сильным; в ширину она выглядела не очень большой; предгорья за ней, казалось, манили Гаррисона.

И пока эти мысли проносились в его тупо ноющей голове, он ехал верхом на изувеченной Машине вниз, в море тумана, и какие бы ужасы не скрывались в нём, продолжал двигаться вперёд до тех пор, пока молочная пелена не сомкнулась над ним, а внешний мир не остался за пределами устрашающе дрейфующей стены белизны.

Убаюканный тишиной и действительно ползущим движением Психомеха сквозь туман, а также медленным, шумным дыханием Сюзи, сидящей за его спиной, Гаррисон постепенно сбросил охватившую его вначале настороженность, закрыл глаза, уже уставшие от недостатка сна и попыток разглядеть что-либо впереди в этой молочно-белой глубине — и в этот момент разразилась гроза.

Гром ударял, словно молоты титанов, молнии сверкали, их огненные стрелы с шипением пронизывали туман и вонзались в размокшую землю, чтобы тут же исчезнуть, ненадолго освещая похожие на призраки в свете голубых вспышек скальные выходы и груды сланца. И в любое мгновение одна из таких стрел могла угодить в Гаррисона или металл Машины. Но нет, они били мимо. Затем, в свете особенно страшного грозового разряда, Гаррисон увидел, или думал, что увидел…

Нет, должно быть, среди беспорядочного грохота грома, в калейдоскопическом мерцании меньших молний, ослеплённые яркой вспышкой этой гигантской молнии, глаза обманули его — конечно, обманули. Он снова двинулся вперёд, его кожу покалывало, и не только от статического электричества, заставлявшего шевелиться волосы и клочья одежды. И вот оно показалось снова, но уже ближе и на этот раз не озаряемое молнией. Это было, могло быть, только Машиной, подобной Психомеху… но такой Психомех Гаррисон не смог бы даже вообразить!

Огромный, гигантский, он был таким высоким, что его верхняя часть терялась в плывущем наверху тумане. Громадный, приземистый, он стоял там, трубы, панели и перегородки тянулись с обеих сторон, далеко, пока их очертания не становились размытыми, пропадая в тумане. Он был размером как пятьдесят, а может, сто, нет, как тысяча таких Психомехов, как Машина Гаррисона! Глубоко внутри него вспыхивали индикаторы и бушевала энергия, но тихо, без малейшего шума; а там, где Машина должна бы иметь острые углы, они были размытыми и нечёткими, так что Гаррисон понял, что на самом деле это было видение, но видение какого странного места или события — он не мог сказать.

Да, это было видение, мираж вроде тех, что люди видят в пустыне — отражение отдалённого места или события. За исключением того, что Гаррисон знал, что оригинал того, что показывал этот мираж, было отдалено не только в пространстве, но и во времени. Видение было послано — или он пожелал его увидеть — как знак того, что он следовал правильной дорогой, не отклонился от курса, который ещё может привести его к цели путешествия…

Он подъехал ещё ближе, но осторожно, не желая вызвать даже перемешивание воздуха или молочно-белого тумана, чтобы видение не рассеялось. Немного спустя он снова остановился, на этот раз открыв рот от изумления. У невероятной МАШИНЫ имелась платформа — поднятое центральное возвышение, или ложе, под парой огромных медных стержней, заканчивающихся выростами, напоминающими гигантские электроды — но изумление Гаррисона вызвали не они, а существо, лежащее на платформе.

Он инстинктивно понял, что это за существо, даже вспомнил его название, жуткие слова, всплывшие из глубин его сознания. Слова из другого места, другого мира. Чудовище Франкенштейна! Существо на помосте было монстром, составленным из трупов, противоестественным гибридом, созданным сумасшедшим учёным. И, когда вновь сверкнула молния, Гаррисон подъехал ещё ближе к тому, что он должен был узнать, должен был увидеть сам. Что-то касающееся этого искусственного, составного существа.

Он слез со своей Машины, подошёл к МАШИНЕ, оказавшись в тени фантастически огромного корпуса, и потянулся вверх на цыпочках, чтобы лучше разглядеть монстра, распростёртого на платформе. Оно имело облик человека, огромного, сильного мужчины. Гаррисон всматривался вдоль всей его длины между огромными, голыми, мозолистыми ступнями, пока его взгляд не упёрся в образованный плотью горизонт. Он сделал несколько шагов в сторону, переместив взгляд на бедро существа повыше колена, туда, где лежал неплотно сжатый большой кулак. Кисть была расслаблена — во сне или после смерти, Гаррисон не мог бы сказать — но в ней было то, что безмолвно говорило о смертельной сноровке. Рука убийцы.

Гаррисон удивился размерам и очевидной крепости конечностей существа, которые были огромными даже по сравнению с его телом. Проснувшись и поднявшись, с такими руками и ногами, кулаками и ступнями, этот монстр превратился бы в ходячую смерть для любого обычного противника.

И ещё в нём чувствовалось лукавство, намёк на коварный разум, как у хитрой лисы. Откуда эта мысль пришла в разум Гаррисона, было загадкой, но она была настойчивой. Это составное существо было сделано из обладающего умом гения, но при этом аморального или даже бессовестного человека; из более честного, но определенно более чем жестокого человека — и из ещё одного.

Гром и молнии, казалось, немного отдалились, введя Гаррисона в заблуждение, что буря уже миновала, но в следующий момент он понял, что ошибся. С рёвом и грохотом, временно оглушившими его, четыре большие молнии сверкнули почти одновременно, разнеся молочно-белый туман в клочья, чтобы нанести удар по МАШИНЕ, словно молоты Тора. В какой-то момент вся МАШИНА окуталась голубым электрическим мерцанием — у Гаррисона тоже появился собственный жуткий огненный нимб — а потом индикаторы во внутренностях гигантского двигателя стали светиться всё ярче, и грандиозная конструкция стала трястись от могучего ритма энергии.

Затем наступила кульминация — столб пламени и чудовищный взрыв, швырнувший Гаррисона на землю и заставивший лететь кубарем, пока его спина и плечи не упёрлись в ржавый корпус Психомеха. Он остался лежать, голова у него кружилась, кости болели.

Но до этого колоссального взрыва… он не был до конца уверен в том, что увидел.

Его чувства, казалось, больше не могли надёжно служить ему, он был не в силах шевельнуться от усталости, и заторможен из-за череды потрясений. Сначала ему показалось, что огромные медные стержни с их гигантскими электродами вдруг раздулись, словно от непомерной силы, накопленной в них; затем он увидел разряд, светящийся поток энергии, проскочивший между их концами и обрушившийся на обнажённого монстра. И, наконец, перед заключительным взрывом, он увидел, как всё тело существа задрожало и задёргалось, и учуял запах поджариваемой плоти. И тогда с криком абсолютной агонии монстр согнулся, так что тело выше талии приняло вертикальное положение, глядя на него безумными золотыми глазами на лице, которое он сразу узнал…

Как своё собственное!

Позже (он понятия не имел, сколько прошло времени), Гаррисон очнулся и обнаружил, что стоит на четвереньках, беспомощно цепляясь за покрытый ржавчиной корпус Машины, Психомеха. Сюзи была рядом с ним, тыкаясь в его шею носом, который был, в основном, сухой, отрывисто лаяла и скулила, заставляя его прийти в себя.

От МАШИНЫ не осталось и следа. Ни от МАШИНЫ, ни от монстра. Никаких следов, за исключением памяти Гаррисона. Он помнил лицо монстра, своё собственное лицо, и знал, что в этом должен быть смысл. Несомненно, он обнаружил то, что предвещало конец путешествия.

Конец путешествия. Ха-ха! Как бы Гаррисон хотел, чтобы его путешествие закончилось прямо здесь и сейчас. Но…

Он упрямо стиснул зубы.

— Сюзи! Запрыгивай, девочка, — его голос был хриплый, в горле пересохло. — Ты не такая уж тяжёлая.

Она опрометью бросилась к Машине. Затем он расправил плечи, схватился за висящий кабель, и приказал Машине плыть над землёй. Она чуть поднялась: один дюйм, два. Но этого было достаточно. Идя впереди, он повёл Машину прочь из долины, словно человек, ведущий на поводке какое-то странное хромое доисторическое животное.

В ночном небе над ним ярко светили звёзды. Впереди темнели пологие склоны предгорий…

Джонни Фонг сидел в своём сером «Ягуаре» на автостоянке возле отеля и наблюдал до тех пор, пока в расположенной на втором этаже спальне Гаррисона не погас свет. Человек в номере на самом деле был Гаррисоном/Шредером, но Фонг этого не знал. Для китайца он был просто Гаррисоном.

Фонг подождал ещё несколько минут, вышел из машины и нашёл телефон-автомат. Спустя несколько секунд Харон Губва в своём Замке поднял трубку личного телефона и был введён в курс дела. Было поздно, но Губва уже успел поспать. Предвидение подсказало ему, что в следующие несколько часов он будет очень занят.

Быстро впитав всю переданную Фонгом информацию, альбинос тут же послал мысленный приказ в разум Филиппа Стоуна, который наблюдал за домом Гаррисона: «МИСТЕР СТОУН. ИДИТЕ И ПОДГОНИТЕ СВОЙ АВТОМОБИЛЬ. ЗАТЕМ ДОСТАВЬТЕ ВИКИ МАЛЕР КО МНЕ».

Стоун, с повисшей на нижней губе сигаретой, стоявший в темноте под деревьями неподалёку от дома, вздрогнул от неожиданности и выставил перед собой руку, словно его толкнули. Или, скорее, толкнули его мозг. Он раздавил сигарету каблуком и внимательно огляделся вокруг, в темноте и тишине.

«ВЫ ВСЁ ЕЩЁ СОМНЕВАЕТЕСЬ, МИСТЕР СТОУН. ВОЗМОЖНО, ВЫ НЕ ТАК УЖ УМНЫ, В КОНЦЕ КОНЦОВ».

— Как мне её заставить пойти со мной? — шёпотом спросил Стоун, считая слишком непривычным просто думать, задавая вопрос. — И куда?

Ему показалось, что он услышал смешок: «ВЫ УЖЕ ЗНАЕТЕ ВСЁ ЭТО. ВЫ ВСПОМНИТЕ, КАК ТОЛЬКО НАЧНЁТЕ ДЕЙСТВОВАТЬ, ИМПРОВИЗИРУЯ СОГЛАСНО ОБСТАНОВКЕ. ПРОСТО ПОВИНУЙТЕСЬ».

— Вот дерьмо! — выругался Стоун, но сам уже двигался к месту, где был припаркован его жёлтый «Форд Гранада»

В доме никаких затруднений у него не возникло. Стоун обнаружил, что в голове у него всё смешалось, в то время как его рот произносил слова, словно по собственной воле — или по воле Губвы — подтверждая простой факт, что он действовал согласно запущенным постгипнотическим командам, которым не мог не повиноваться. Он сказал Вики Малер, что он Филипп Стоун из МИ-6; что Ричард Гаррисон находится сейчас под защитой Секретной Службы; что там полагают, что второе покушение на его жизнь может произойти в самом ближайшем будущем; что Гаррисон попросил, чтобы Вики Малер привезли к нему, в целях её безопасности. В то время как в уме Стоуна царил хаос, его слова и действия подчинялись жесткой дисциплине гораздо лучше, чем когда-либо он сам; и, конечно, он показал удостоверение. У женщины не было иного выбора, кроме как довериться ему.

Она уже готовилась ко сну, но теперь оделась, быстро собрала небольшой чемодан, дала слугам одно или два беглых распоряжения и позволила Стоуну отвезти её на своей машине. Всё это время он не хотел ничего больше делать, только сказать ей, чтобы убегала, спряталась, позвонила в полицию — что угодно, только не ехала с ним. Вместо этого он вежливо улыбнулся, сказал ей, чтобы не волновалась, уложил её чемодан в багажник и придержал дверцу, пока она садилась в его машину.

И через очень короткое время они уже были на пути в Лондон…

Между тем Губва осмелился ничего не делать. До него уже донеслись вести об убийстве Висенти и двойном самоубийстве братьев Блэк, и он знал, кто несёт за это ответственность, хотя и не знал всех деталей. Но очевидно, что Гаррисон ещё был силой, с которой следует считаться. Страшной силой.

Губва сильно рисковал, когда приказал Стоуну привезти девушку; учитывая способности Гаррисона, события могли пойти не так, как он планировал. И они по-прежнему могут пойти не так, поэтому Губва не будет спокоен, пока девушка не окажется здесь, в Замке, защищённая ментальной блокадой его мысле-стражников. Их сейчас «на дежурстве» было восемь. Губва не мог больше рисковать.

В то время, пока Гаррисон спал и находился на большом расстоянии (хотя расстояние, как альбинос объяснял Стоуну, не имело никакой — или почти никакой — разницы) Губва был не в состоянии противостоять возможной атаке с его стороны. Но теперь ему было вполне по силам справиться с ним. Девушка должна знать источник или секрет силы Гаррисона, и она также должна знать его слабые стороны.

Стоун как раз в это время должен был припарковать свой «Форд Гранада» на находящейся не очень далеко неосвещённой автостоянке. После этого он должен был опустить боковое стекло, и по его сигналу один из помощников Губвы должен был шагнуть вперёд, отломить верхушку маленькой ампулы и выплеснуть её содержимое в машину. Газ должен мгновенно парализовать Стоуна и девушку, а затем погрузить их в сон. Сейчас они наверняка уже на пути к Замку, и никакая сила в мире не сможет отследить их путь до него… как надеялся Губва. Потому что знал, или сильно подозревал, что силы Гаррисона исходят не из этого мира, а из Психосферы. Но, по крайней мере, все человеческие меры предосторожности им были приняты.

И теперь ему оставалось только ждать…

Звонок Рамона де Медичи пробудил Джозефа Маэстро от беспокойного сна. Большой Парень заворчал, включил прикроватную лампу, схватил телефонную трубку и посмотрел на номер на определителе:

— Рамон? Ладно, погоди, — Маэстро повернулся к девушке в постели и потряс её:

— Эй, ты, вылезай!

— Что? — она сонно заморгала и обвила его вялыми руками. Он заворчал и отпихнул её. Она была очень молодая и очень красивая — впрочем, для Джозефа Маэстро это не имело никакой ценности.

— Просыпайся, куколка! — рявкнул он. — Иди чистить зубы.

— Но Джо, — невнятно запротестовала она, — я уже чистила…

— Тогда прими душ. Просто убирайся отсюда. Я должен поговорить кое с кем. Я позову тебя, когда закончу.

Она с недовольным видом встала с кровати и направилась в ванную.

— Ну, — сказал Маэстро в телефонную трубку, — в чём дело? Вы нашли Гаррисона?

— Ага, — последовал ответ. — Его автомобиль, во всяком случае. Дома его нет, поэтому мы полагаем, он поехал на своей машине.

— Где он?

— В Лестере.

Маэстро нахмурился:

— Лестер? Какого чёрта он делает в Лестере? Где именно?

— Мы не знаем. Чтобы определить точное местонахождение, надо ехать туда.

— Так поезжайте.

— Прямо ночью?

— Прямо сейчас! — рявкнул Маэстро. — Эй! У нас должок к этому парню. И не только насчёт Висенти. Или ты скажешь, что вчера вечером удовольствие получил? Когда мы целых три часа провели в прекрасной компании легавых — пока им не надоело нас мурыжить? Разберись с этим. Я хочу, чтобы Гаррисон был мёртв!

— Ладно, Джо, мы всё сделаем. Его автомобиль не движется, так что мы считаем, он где-то остановился на ночь. Я поеду сам и прихвачу мальчиков Карло. Им должно понравиться.

— Да уж, — усмехнулся Маэстро. — Отлично. Легавые не знают, что ты был там, когда братья Блэк прикончили Карло и выпрыгнули. Даже если они каким-то образом выяснят, что Гаррисон был в этом замешан, они всё равно не смогут связать с этим тебя. Ты чист. Так что эту работу выполнять тебе.

— Ага.

— Не облажайся.

— Постараюсь.

— Ты хороший парень, Рамон.

— Спасибо, Джо.

Маэстро положил трубку. Стеклянная дверь в ванную теперь была запотевшей, и он слышал шипение душа. Жарко сегодня. Он отбросил простыни, потянулся и зевнул:

— Эй, детка? Теперь можешь вернуться в постель.

Она вышла из ванной, с полотенцем вокруг бёдер. Он молча любовался её грудью, твёрдыми выпуклостями её ягодиц.

— Когда вытрешься, — сказал он ей, — можешь сделать нам обоим одолжение и занять свой рот вот этим.

Она подошла к кровати, сморщила нос, многозначительно посмотрела на него сверху вниз.

— Вот этим? — спросила она без всякой злобы.

Маэстро усмехнулся.

— Поработай, — сказал он. — Или, по-твоему, заведя собаку, я буду лаять вместо неё?

Какие бы силы или токи ни циркулировали в Психосфере, или проходили сквозь неё, возможно, так никогда и не будет известно, только во вторник утром на рассвете они пробудили от сна не Ричарда Гаррисона и не Гаррисона/Шредера, а Гаррисона/Кениха; и именно эта третья личность мульти-мозга Гаррисона вела большой «Мерседес» по примыкающей к автостраде дороге, двигаясь в северном направлении. По воле судьбы, хорошо это было или плохо, Де Медичи и его «мальчики» прибыли с небольшим опозданием, но как раз вовремя, чтобы увидеть удаляющийся серебристый автомобиль. Затем он повернул, выезжая на автострду, и через некоторое время их детектор указал, что «Мерседес» снова направился на север.

Что касается Джонни Фонга: он держался довольно близко позади Гаррисона/Кениха, пока не удостоверился в его маршруте, затем вновь отстал на почтительное расстояние и далее придерживался максимальной разрешённой на автостраде скорости в семидесят миль в час, как и преследуемый им человек в «Мерседесе». Гаррисон/Кених уважал некоторые законы — когда это было для него полезным.

Но, следуя так близко за своим объектом наблюдения по дороге от отеля к автомагистрали, Фонг выдал себя. Ричард Гаррисон никогда бы не заметил его, как и Томас Шредер, но Вилли Кениг был — всё равно был, даже в качестве одной из частей составной личности Гаррисона — совсем другое дело. Как часто говорил его драгоценный полковник Шредер, Вилли обладал необыкновенной способностью думать плохие мысли раньше, чем их подумают окружающие.

Какими бы ни были обстоятельства, он неизменно подозревал самое худшее и готовился к нему. Поэтому, когда неприятности всё же случались, он был одним из самых подготовленных людей. Кроме того, он был чрезвычайно преданным. Благодаря этим качествам он заслужил безграничное доверие и дружбу Шредера; да, и Ричарда Гаррисона тоже. Благодаря им он заслужил место в обобщённом разуме Гаррисона. И сейчас они были качествами, которые сделали его самым подходящим из личностей Гаррисона, чтобы быть за рулем большого серебристого «Мерседеса».

Увидев «Ягуар» Фонга в зеркале заднего вида, хотя он никогда не видел его раньше (за исключением, пожалуй, ментального «эха» одного из снов Гаррисона) Гаррисон/Кених, как ему было свойственно, сразу почувствовал неприязнь и недоверие, а также начать размышлять о том, какие шаги могут быть им предприняты, чтобы вынудить китайца — возможно, навсегда — отказаться от его преследования. С этой целью он остановился на полосе для стоянки грузовых автомобилей и пошёл к багажнику своей машины. Там было кое-какое оружие, спрятанное им некоторое время назад, пока был доминирующей личностью. Теперь он достал этот стратегический запас и закрыл багажник. Пока он этим занимался, серый «Ягуар» проехал мимо, водитель смотрел прямо перед собой. Возможно, Гаррисон/Кених волновался напрасно.

Но спустя пятнадцать минут большой «Мерседес» проехал мимо череды грузовиков на такой же стоянке, и вскоре после этого китаец снова пристроился ему в хвост; он, должно быть, ждал позади грузовиков, пока машина Гаррисона/Кениха проедет. Очень хорошо, теперь было ясно: китаец в сером «Ягуаре» был преследователем, врагом. Гаррисон/Кених собирался заставить его забыть о преследовании — на время. Но он не сомневался, что это будет надолго.

При этом ни Гаррисон/Кених, ни Джонни Фонг пока ещё не заметили большущий чёрный седан, внешне напоминающий катафалк, едущий далеко позади них обоих, но постепенно приближающийся.

Довольно скоро они его заметят…

8:15 утра, и Харон Губва был утомлен. Он уже принял пару стимуляторов (хотя обычно был против того, чтобы самому использовать таблетки любого вида, за исключением, возможно, помогающих сексу), но теперь достал ещё. Сегодняшний день будет иметь решающее значение, и он знал это. В Психосфере чувствовались вибрации, означающие, что её бурление приближается к высшей точке. Он не сомневаться, что сам будет вовлечён в этот процесс, и конечно, Гаррисон будет его частью. Гаррисон… или смерть Гаррисона.

Разумеется, этот человек должен умереть. Если в этом когда-либо были какие-то сомнения, то теперь их больше не существовало: он должен умереть! И эта мысль приводила Губву в возбуждение, какого он давно не испытывал, и в то же время пугала его до ужаса. Ибо теперь он знал, что Гаррисон был не один, а три человека, и он также знал, что он, Харон Губва, никогда не будет в безопасности до тех пор, пока мульти-разум Гаррисона не будет полностью стёрт.

Филипп Стоун и Вики Малер всё ещё были живы. Губва узнал достаточно на данный момент, и они не представляли ни физической, ни психической опасности. Конечно, одно только присутствие здесь Вики Малер уже было источником угрозы; но мысле-стражники были на месте, по двое в камере, и Замок никогда не был более психически недоступным от вмешательства извне. Между умом Губвы и внешним миром лежал большой психической ров, вакуум в Психосфере, непроницаемый для любого, даже самого мощного разума. Это никоим образом не было палкой о двух концах, поскольку знание свойств мысле-стражи позволяло Губве направить собственные зонды наружу так же легко, как если бы стражников не было вовсе.

Но стоит позволить Гаррисону обнаружить Губву — позволить ему найти ниточку, ведущую сюда, малейшее подозрительное эхо в Психосфере — и огромный альбинос не сомневался в этом, что тогда он сможет направить свой разум в Замок, и всё будет кончено. Это даже заставило его отказаться от связи с Джонни Фонгом, и бояться, что Фонг войдёт в контакт с ним, пока он сидел один в своём Командном Центре и обдумывал план действий.

Губва знал теперь о Психомехе почти всё. Что это была машина, придуманная Гитлером, или его научными консультантами для создания бесстрашных суперменов; что её сконструировал в Англии тридцать с лишним лет спустя сумасшедший нацист Отто Криппнер, испытав затем на Ричарде Гаррисоне, чтобы избавить его разум от элементарных страхов и повысить его экстрасенсорные способности до невероятной степени. Этот эксперимент едва не разрушил саму Психосферу! Губва знал всё о Шредере и Кенихе; о том, что в результате суть их личностей оказалась втянута в Психосферу; о том, как её оборонительные и разрушительной способности направляли и охраняли Гаррисона до того времени, когда все три разума смогли соединиться в одно целое.

Но машина, Психомех! Эта замечательная машина!

Вот почему Гаррисон уничтожил её. Ну, конечно — чтобы никто не мог последовать за ним в удивительный поток Психосферы. Он ревниво относился к своей силе. В те дни он был для экстасенсорного эфира тем же, что чёрная дыра для пространства и времени: полное разрушение психического закона и порядка, ненасытный едок, тёмная звезда с бесконечной гравитацией.

И что потом? Что привело к сбою, отказу, нарушению подачи энергии? Губва поразмышлял и пришёл к тому же выводу, что и сам Гаррисон. Человек — это ведь всего лишь человек. Ему отпущен свой срок, чтобы совершить то, что велено судьбой. Даже возможности супермена ограничены, хотя бы только потому, что ему может просто не хватить времени, чтобы сделать всё, на что он способен. Нельзя пережить само время. Даже бессмертный не может это сделать.

А что, если три человека — три «грани», три ярко горящих фитиля — потребляют энергию одинаково жадно? Насколько быстрее будет убывать свеча? Гаррисон, да и Шредер и Кениг тоже, просто сжигают себя! Ошибка Гаррисона была в уничтожении Психомеха, с помощью которого он мог бы себя обновлять. Но Харон Губва не повторит этой ошибки.

Если у него — когда у него — будет Психомех, он сделает из машины божество! Он будет стоять у него внутри храма, и Губва будет его первосвященником. И когда он «проголодается», это божество «накормит» его, и Психосфера будет ему подчиняться, и всё будет возможно, и он будет жить в силе и славе вечно! И…

И казалось невероятным, немыслимым, что это предполагаемое будущее Губвы — эта его мечта о бесконечной, вечной силе — должно зависеть от рук и ума одного ничтожного, совершенно нормального во всех смыслах человека. Но это так. Не от Гаррисона, не от Шредера, или Кениха, или Вики Малер. От человека по имени Джимми Крейг — Джеймс Кристофер Крейг — инженера-микроэлектронщика, чьи навыки подготовили Психомех для Гаррисона. В настоящее время Д. К. Крейг был работником одной из компаний Гаррисона, но вскоре он будет работать на Губву. И он не сможет ни в чём ему отказать. Под двойным давлением — непреодолимым давлением — гипно-телепатического и наркотического управления Губвы Крейг скоро станет не более чем куклой, пляшущей под дудку альбиноса.

Казалось совершенно невозможным, чтобы любой человек, даже величайший в мире гений электроники (и сомнительно, что Крейг им был) мог помнить титанический объём технической информации, необходимой для реконструкции Психомеха. Казалось — но это было не так. Под воздействием гипноза Харона Губвы он вспомнит всё. Вспомнит самые мельчайшие детали, и вскоре Психомех-2 станет реальностью.

Но теперь — на этот раз — будет не просто человек, чей разум раскрыла машина. Это будет человек, чьи способности уже были развиты до невероятности. На кушетку Психомеха ляжет своим разжиревшим и противоестественным телом Харон Губва, а встанет с него сам Бог!

И эта мысль тоже пугала Губву — не мысль о том, чтобы стать Богом, ибо он уже считал себя разновидностью божества, а мысль, что все его мечты, которые теперь настолько близки к тому, чтобы стать реальностью, могут быть уничтожены в один миг. Что, если Д. К. Крейг умрёт? Это одним махом положит конец мечте Губвы. Что, если он уже умер?

Ну, конечно, он не был мёртв — Губва проверил его, как только узнал его имя. Нет, Крейг был жив и здоров. Он работал на Гаррисона в качестве директора ММЭ (Миллер Микро-Электроникс), до должности которого Гаррисон повысил его после успешного создания Психомеха. Кроме того Губва уже отдал приказ доставить Крейга к нему, под его непосредственный контроль. Через день, два, или чуть больше, этот человек будет на пути сюда, похищенный и накачанный снотворным, чтобы проснуться в Замке и сразу начать работу над Психомехом-2. И солдаты Губвы, назначенные для выполнения этой задачи, были его лучшие, и слишком хорошо знали цену неудачи.

И это были не единственные приготовления, сделанные Губвой. Он уже дважды «посетил» Крейга, и в обоих случаях, хотя визиты были краткими, заронил в его разум определённые пост-гипнотические семена. И он нашёл ум Крейга очень открытым для подрывной деятельности; он талантливый, но ему не хватает личной убеждённости, поэтому он может быть направлен или перенаправлен с помощью очень незначительного давления. Поэтому Губва просто посеял семена, которые теперь должны стать цветами.

Он возбудил у Крейга необходимость задаваться вопросом о правах Гаррисона касательно Психомеха. Так что это был за автомат, который сделал Гаррисона настолько могущественным? Почему только Гаррисон получил пользу от Психомеха, если Крейг был столь необходимым для модернизации машины? Действительно, почему бы ему теперь не создать улучшенную модель, над которой Великий и Ужасный Гаррисон не будет иметь власти или какой бы то ни было возможности управления? Эти вопросы Крейг сейчас должен начать задавать себе — или полагать, что уже задавал — и таким образом, медленно, но верно, уже происходит превращение его собственных интересов в интересы Губвы.

Но, конечно, Крейг был только одной проблемой; есть и другие, гораздо боле важные. Гаррисон, например. Как быть с ним? Как организовать его убийство без прямой связи исполнителей с Хароном Губвой?

И тут же, словно сама мысль была этому причиной, телефон Губвы замурлыкал; на другом конце линии был Джонни Фонг, с тем, что могло быть решением проблемы его хозяина-альбиноса:

— Харон, на Гаррисона ведут охоту и другие!

— Кто? Сколько?

— Выглядят, как киллеры — Мафия, я полагаю. Трое, в чёрном седане.

— Они видели тебя? — розовые глаза Губвы широко раскрылись, в то время как его сердце билось всё чаще.

— Нет, Харон. Их интересует только Гаррисон.

Губва вздохнул, немного расслабился и сказал:

— Не суйся в это, Джонни. Следуй за ними, наблюдай, но не вмешивайся. Где ты сейчас?

— По-прежнему направляюсь на север, примерно в часе езды от Ньюкасла. Гаррисон остановился перекусить. Я вижу его отсюда, через стекло будки. Он ест на открытом воздухе, на солнышке, за деревянным столиком. Вокруг него много людей. Он, кажется, очень устал и проголодался. Он не завтракал в Лестере. И ещё, Харон…

— Да?

— Он снова изменился. Это Гаррисон, но не тот же самый Гаррисон. Этот не знает страха. В нём чувствуются высокомерие, сила и уверенность большой хищной кошки. Даже измученный, он выглядит опасным. Я — мастер боевых искусств, как ты хорошо знаешь, Харон, но даже я был бы осторожен с этим Гаррисоном.

— И правильно, — ответил Губва. — Да, это Гаррисон, Джонни, но это также человек по имени Вилли Кених. Когда всё будет сделано, я объясню — возможно. Но теперь тебе лучше пожелать этим собакам Коза Ностры большой удачи. Они преследуют оленя, чьи рога покрыты чистейшим ядом! Где сейчас люди Мафии?

— Стоят возле выезда с автозаправочной станции, тут же и закусочная. Они без пиджаков, облокотились на свою машину. Пьют пиво.

— Гаррисон знает, что они преследуют его?

— Он кажется озабоченным. Но не похоже, что о чём-то догадывается.

— И всё же заставляет тебя проявлять осторожность?

— Да… да, ты прав, Харон. В нём чувствуется напряжение. Он устал, но не может расслабиться. Даже ест быстро. Он желает скорее продолжить путь.

«Но куда?» — спросил себя Губва. — «В какое место Гаррисон собирается ехать? С какой целью?»

— Следуй за ними, — повторил он. — Куда они, туда и ты. Я не буду тебе звонить. Свяжись со мной, когда сможешь, — и положил трубку…

Филипп Стоун не присутствовал на телепатическом и гипнотическом допросе Вики Малер. Когда он проснулся, на этот раз без головной боли, он оказался один в комнате с двумя односпальными кроватями, креслом — и запертой стальной дверью. Помещение больше напоминало палату психбольницы, обитую войлоком, с крепкими стенами (металлическими, как он предполагал) под мягкой обивкой. В двери было маленькое зарешеченное окошко для наблюдения. Он колотил по этой решётке, пока ему не принесли завтрак; а вскоре после этого, когда он ещё не закончил есть, дверь отперли снова и втолкнули Вики Малер. Заодно принесли еду для неё.

Затем Стоун объяснил ей всё, и, после первоначального сомнения, она поверила ему и его заверениям в том, что теперь он сделает всё, что было в его силах, чтобы защитить её; хотя это может оказаться ему не по силам. Наконец, измученная морально и физически, она легла спать на свободную кровать. Стоун сел ближе к двери и стал прикидывать свои шансы за и против, всё больше распаляя свой гнев. В гневе Стоун имел репутацию очень опасного человека.

С тех пор время тянулось очень медленно. В полдень Вики проснулась, немного посвежевшая после сна, попросила у охранника за дверью воду для умывания, и тот выполнил просьбу. Им снова приносили еду, а в остальном предоставили самим себе. И, поскольку время им больше нечем было занять, медленно, но верно они оба изучили друг друга почти так же хорошо, как проштудированную книгу. И, поскольку их будущее представлялось настолько мрачным, что фактически у них не было будущего, они не скрывали друг от друга правду и говорили с удивительной откровенностью, какой не позволили бы себе при иных обстоятельствах.

Они говорили и говорили. Стоун поведал ей кое-что о своей жизни, любви и приключениях; она в ответ рассказала ему собственную такую непохожую биографию. Она сняла контактные линзы, чтобы показать ему золотое сияние своих глаз, теперь ослабевшее и меняющее яркость, напоминая лампочку накаливания, которая скоро перегорит. И, глядя на неё — её красивое лицо с эльфийскими чертами и идеальную фигуру, которую даже простая одежда не могла полностью скрыть, Стоун вдруг почувствовал волнение, какого не испытывал никогда прежде.

— Знаешь, — сказал он импульсивно, — это может показаться непочтительным — я имею в виду, что, возможно, я чувствую себя так потому, что ты, может быть, самая последняя женщина, с которой я когда-либо получу возможность поговорить — но…

— Да?

— О, чёрт, это не имеет значения, — он сердито пожал плечами. — Да, это не имеет значения. Проклятье, я втянул тебя во всё это. Я имею в виду, я… — он умолк.

— Что ты пытаешься сказать, Филипп?

Он вздохнул:

— Просто, что это едва ли кажется справедливым, вот и всё.

— Что не кажется справедливым?

— Твоя жизнь, моя. Твоя, потому что была… — он снова пожал плечами, — сурова с тобой. Моя, потому что…

— Да? — она снова подтолкнула его.

— … Потому что мне пришлось ждать её конца, чтобы встретиться с тобой.

Ей удалось слабая улыбка:

— Это не непочтительно. Я думаю, это очень мило с твоей стороны. И я знаю, что ты имеешь в виду. Я тоже чувствую себя совсем… совсем маленькой, я чувствую, что всё это слишком велико для меня, и что меня отбрасывает в сторону стремительным движением.

Гнев Стоуна — на самого себя — перехлёстывал через край. Он ударил кулаком по обивке стальной двери:

Я чувствую себя таким чертовски… бесполезным! Таким слабым!

— Ты, слабым? — она покачала головой. — Нет, в тебе есть большая сила. Это положение бессильного заставляет тебя чувствовать себя слабым. Вот я — слабая, и становлюсь всё слабее. Ты можешь сделать мне одолжение?

— Это в моих силах?

— О, да. Просто сядь рядом со мной и обними меня. В конце концов, у нас обоих есть только мы. Но это уже много. В течение долгого времени у меня не было и этого…

К полудню Гаррисон/Кених прибыл в Эдинбург, где «свита» его потеряла. Это было проделано умышленно, и ни один человек не справился бы с этой задачей лучше, чем бывший фельдфебель (шарфюрер СС) Вильгельм Клинке. Все, что ему нужно было сделать, это проехать пару раз на красный свет (светофоры на Принцесс Стрит, кажется, почему-то оставались переключёнными на красный дольше обычного), несколько раз резко свернуть и промчаться сломя голову через многоэтажную автостоянку. Гаррисон/Кених всё это проделал, припарковал автомобиль так, чтобы можно было немедленно уехать, вышел на открытый бетонный балкон и посмотрел вниз, на город.

Было много пробок. Никаких признаков серого «Ягуара» и чёрного седана. Было бы проще, если бы они были поблизости. Тогда всё бы закончилось — так или иначе — гораздо раньше. Он мельком видел седан последние несколько километров на автостраде и знал, почему его преследуют. Месть за Висенти. Его это не беспокоило; Кениг, как грань личности, был невозмутимым.

Он подождал, пока среднего возраста, упитанный парковщик поднимется по спирали пандуса, краснолицый и злой.

— Ты что творишь, что за хрень, придурок, чёрт тебя дери? — окликнул он. — А если бы сбил ограждение и оно бы грохнулось вниз? Разбил бы стекло какой нибудь долбанной машине и платил — здесь нельзя носиться как на гонках!

— Я приезжий, — сказал Гаррисон/Кених, позволяя своему немецкому акценту пробиваться как можно сильнее. — Мои извинения. Пожалуйста, примите это за ваши неудобства, — он достал хрустящую бумажку в десять фунтов.

— О! Гляди-ка! Ну и ну! Здорово! Какой добрый…

— Пожалуйста, не упоминайте о произошедшем. И послушайте, я не обижу вас, если попрошу оказать еще одну услугу? — и зашуршал второй десяткой между большим и указательным пальцами.

— О, да, конечно. Какую именно, сэр? — лицо толстого шотландца теперь расплылось в приветливой улыбке.

— Сначала вы могли бы послать кого-нибудь за несколькими бутербродами — с ветчиной, пожалуй — и, возможно, полным термосом кофе? Ах, да — ещё за сырым мясом, стейком, для собаки. Я собираюсь посидеть здесь час или два, может быть, вздремнуть в машине. Кроме того (он вынул третью десятку), я был бы очень признателен, если бы вы могли внимательно смотреть, не подъедут ли серый «Ягуар» и большой черный седан. В «Ягуаре» водителем китайский джентльмен. В седане трое мужчин, по-моему, итальянцы или что-то подобное. Средиземноморцы, в любом случае.

— О, вы правы, сэр — они все похожи. Э-э, они ваши друзья, эти господа?

— Нет, — Гаррисон/Кених улыбнулся, качая головой. — Нет, не друзья. Я хотел бы, чтобы вы мне сообщили, прежде чем впустить их сюда. Я был бы вам очень признателен. Я бы вам хорошо заплатил за беспокойство.

— Считайте, всё сделано, сэр! — воскликнул дежурный. — Вам не будут мешать, я прослежу.

— Danke Schön, — улыбнулся Гаррисон/Кених. — Я уверен, что вы сделаете всё от вас зависящее.

Прицепленный под приборную панель «Мерседеса» маячок Мафии продолжал посылать свои безмолвные сигналы, а находящийся менее чем в километре чёрный седан медленно пробирался по улицам города, возвращаясь по своему собственному пути, сокращая расстояние…

— Харон! — Голос сэра Гарри был более резким, чем альбинос когда-либо слышал. — Что происходит?

— Происходит? — Губва выругался про себя, что собеседник не выбрал более подходящее время, чтобы позвонить. Он и сам не знал точно, «что происходит» прямо сейчас. — Что вы имеете в виду, сэр Гарри?

— Ты отлично знаешь, что я имею в виду! Гаррисон пропал, Вики Малер тоже. Его слуги связались с местной полицией. Я узнал это от шефа. Он хочет получить ответ. Что я ему скажу?

Губва немного расслабился. Это было то, с чем он может разобраться.

— Ему ничего не надо говорить, — ответил он. — Или, если необходимо, скажите, что Гаррисон уже всё равно что мёртв.

— Объясни.

— Мафия ведёт охоту на него.

— Да?

— Чтобы отомстить за Висенти, помимо всего прочего.

— Висенти? Это Гаррисон виноват?

— Да, это он устроил.

Минута молчания, затем:

— А Стоун? Что с ним? Он забрал Малер и исчез.

— Да, и они останутся исчезнувшими — навсегда, — Губва подождал, улыбаясь во внезапно замолчавшую телефонную трубку. Он ясно понял по неспособности сэра Гарри сформулировать очередной вопрос, что тот был поставлен в тупик. — Вы же хотели, чтобы МИ-6 оказалась замарана, не так ли?

— Да, но…

— Ну, теперь вы это получите. Должно быть, Стоун получал деньги от Cosa Nostra. Вот что подумают. Он похитил эту женщину по приказу Мафии, как приманку для Гаррисона. Всё объяснят враждой между Гаррисоном и Мафией. Для доказательства у нас есть и братья Блэк, и заложенная ими в самолёт Гаррисона бомба. И Висенти, конечно, — и «самоубийство» Блэков, которое будет теперь выглядеть как попытка Мафии замести следы.

— Да, да, я согласен с большей частью. Но Стоун, работающий на Мафию — пожалуй, это немного чересчур.

— Неужели вы думаете, что МИ-6 честнее, чем ваша собственная команда? — Губва рассмеялся. — Ну, может быть, так и есть, но у них тоже найдётся грязное бельё, уверяю вас. Послушайте, как это звучит: тело Стоуна будет найдено в реке, с цементным грузом, и там будет достаточно улик, указывающих на попытку Мафии окончательно спрятать концы в воду. Поскольку вы будете заранее всё знать, ваше отделение окажется на высоте. Вы сами будете руководить расследованием. Самые основы МИ-6 пошатнутся. Ну, как это звучит?

Снова молчание, затем:

— Это звучит… здорово. И когда же всё это произойдёт?

— Это уже происходит.

— Сейчас? Но ты же говорил, что потребуется шесть недель!

— Я сказал, что не более шести недель. Я недооценил себя, вот и всё. Всё получилось само собой, быстро — и без осложнений. Вечером Гаррисон должен быть уже мертв, а завтра, как только рассветёт, вы будете знать, где начать искать тело Стоуна.

— Иисусе! — голос сэра Гарри перешёл в шипение. — Значит, у меня полно дел, а времени мало.

— Тогда давайте перестанем тратить время зря, — парировал Губва. — Я тоже очень занят, знаете ли.

— Согласен, только давай уладим кое-что. Важно, чтобы я узнал о смерти Гаррисона в ту же минуту. Я не могу начать действовать раньше, чем узнаю точно, но мне нужно будет выехать как можно быстрее. С этим будут какие-то проблемы?

— Никаких. Вы будете знать, что Гаррисон мёртв, через минуту после того, как я сам это узнаю. Это вас устроит?

— Да, вполне. Но, Харон?

— Да?

— Я отдал бы свою правую руку, чтобы знать, как тебе удалось всё это провернуть.

— О, я уверен, вы бы отдали, — Губва снова засмеялся. — Но это секрет!

Кладя телефонную трубку на место, Губва испытал соблазн прочитать разум сэра Гарри. Он решил этого не делать. Сейчас его мысли, должно быть, в хаосе; он мало что получит. Искушение появилось просто потому, что он почувствовал какое-то смутное подозрение в глубинах собственного разума, словно плохой вкус на задней стенке глотки. Сэр Гарри был, всегда был, наблюдательным человеком. Но Губва устал, и было ещё много дел. Лучше поберечь свои способности, держать их в резерве на случай в самом ближайшем будущем, когда их использование может оказаться важным.

Это было третьей ошибкой Харона Губвы и, наверное, самой большой. Первая была, когда он вообще заинтересовался Гаррисоном. Второй было причинение вреда, в любой форме, Вики Малер. Но эта? Небрежность к своему инстинктивному предчувствию в отношении ближайших намерений сэра Гарри… была началом конца.

На другом конце уже разорванной линии мысли сэра Гарри были отнюдь не хаотичными. Они были кристально ясными, какими бывали редко уже долгие годы. Губва предложил ему убить двух зайцев, но он целился ещё и в третьего.

Первым был Гаррисон, потому что на него уже был заключён контракт. Вторым — Лондонская Мафия, потому что, раздавив её, он прославится, и его положение ещё больше укрепится. А третьим был сам Харон Губва. Отчасти потому, что был заряженным пистолетом возле головы сэра Гарри — но в основном ради забавы…

Джонни Фонг выследил чёрный седан примерно в то же время, когда Рамон де Медичи, Толстяк Фаселло и Тони Мурелли пришли к выводу, что Гаррисон действительно прячется на многоэтажной парковке. Их маячок показывал, что его автомобиль неподвижен и находится поблизости, поэтому автостоянка казалась единственным вероятным местом.

Китаец припарковался в переулке неподалёку, вышел из машины и наблюдал за происходящим с безопасного расстояния. Впрочем, он постоянно держался вне поля зрения, как приказал Губва, поэтому истинную суть дела уловил несколько расплывчато. Вот, что произошло на самом деле.

Медичи подъехал и остановился на дороге напротив входа на автостоянку, но фактически не заезжая на въезд. В результате он заблокировал и въездную, и выездную полосы. Затем Мурелли и Фаселло выбрались из машины, нырнули под шлагбаум и пошли к будке. Де Медичи наблюдал с водительского сиденья автомобиля. Фаселло и упитанный парковщик, сидящий своей будке, обменялись несколькими словами. Некоторое время последний, судя по всему, возмущался, он размахивал руками и немного покраснел, но сразу утихомирился, когда Фаселло зашёл к нему в кабинку. После чего Мурелли обернулся, показал Медичи поднятый большой палец, и зашёл на пандус с пистолетом наготове. Гаррисон словно сделал им одолжение — они и сами не смогли бы выбрать лучшего места для нападения!

Машина Гаррисона/Кениха была припаркована четырьмя этажами выше, почти прямо над входом. Он допил кофе и съел бутерброды почти час назад. Пора было двигаться дальше. Вот только… что-то было неладно.

Слишком уж тихо, и Сюзи странно нервничает на своём месте в задней части автомобиля.

Звуки транспорта внизу были по-прежнему слышны, но стали какими-то приглушёнными. Чайки кружили над круглым Эдинбургским замком, морской бриз доносил их жалобные крики. Прекрасный день — но часть его личности, Кених, думал свои плохие мысли, и беспокойство Сюзи тоже должно было иметь смысл.

На крепостном валу замка выстрелили из Часовой Пушки.

Гаррисон/Кених закрутил головой, внимательно осматриваясь, его ум омывала психическая осведомлённость. В зеркале заднего вида «Мерседеса» что-то промелькнуло. Тони Мурелли появился на въездной рампе, пригнувшись, водя перед собой пистолетом, вглядываясь в пыльную дымку парковки. Яркий солнечный свет снаружи и сумрак внутри. Глаза Мурелли ещё не совсем привыкли.

Затем он увидел «Мерседес»; передние дверцы были открыты, напоминая смешные оттопыренные уши. Подбежав ближе, Мурелли обнаружил на переднем пассажирском сиденье термос, ещё горячий. Рядом с ним лежали пустые обёртки от сэндвичей. Мурелли усмехнулся. «Отлично, Гаррисон, детка, — подумал он. Расслабься. Сделай перерыв».

Мурелли был уже практически позади автомобиля, подкрадываясь слева. Теперь он видел, что водитель откинулся на спинку сиденья, полулёжа. Его улыбка становилась шире и шире. Он выпрямился, быстро, в три шага, покрыл оставшееся расстояние, обхватил запястье руки с пистолетом свободной рукой и сунул обе руки в машину. Его палец начал было нажимать на спусковой крючок, но в следующую секунду улыбка сползла с его лица.

Гаррисон/Кених вышел из-за массивной квадратной бетонной опоры и пнул дверцу машины, прищемив Мурелли оба запястья. В то же самое время Сюзи зарычала, бросилась вперёд из задней части автомобиля и вцепилась в держащие пистолет руки. Её беспощадные клыки сомкнулись, прокусив кости правого запястья.

Вопль Мурелли и негромкий хлопок его пистолета с глушителем раздались одновременно. Гаррисон/Кених налёг всем весом на дверцу и пнул Мурелли в пах, так что тот ударился о капот. У киллера вышел остаток воздуха из лёгких. Пистолет выпал из вялых, покусанных рук, оставшись внутри автомобиля. Сюзи отгрызла киллеру два пальца и принялась за остальные. Гаррисон/Кених распахнул дверцу, схватил Мурелли и выволок наружу, толкая и поддерживая. Толкал он по направлению к бетонному балкону. Мурелли, одуревший от боли и страха, увидел, что балкон приближается, и предпринял последнюю отчаянную попытку спастись. Он замахнулся окровавленным, изорванным кулаком, целясь Гаррисону/Кениху в голову. Тот спокойно нагнулся, захватил киллера под колени, приподнял его и толкнул.

На мгновение Мурелли, казалось, повис в воздухе. Его побелевшее лицо со щёками, которые надувались и опадали от дыхания, напоминало какую-то странную рыбу, медленно уходящую на глубину в прозрачной воде. Он упал, даже не попытавшись закричать. Его тело грохнулось возле переднего капота чёрного седана, словно сто семьдесят пять фунтов свинца.

Несколько долгих секунд Де Медичи просто сидел за рулём своего автомобиля, словно парализованный, глядя в одну точку. Стекло со стороны водителя было опущено, и он услышал тошнотворный хруст, когда Мурелли упал. Наконец он запустил двигатель и стал отъезжать от трупа Мурелли — и в то же время услышал рёв мощного мотора «Мерседеса», когда автомобиль Гаррисона/Кениха помчался вниз по пандусу, подобно огромному серебряному зверю. Искры летели, когда металлические бока задевали низкие бетонные стены пандуса.

Гаррисон/Кених видел капот сдающего назад седана. Он видел также и Толстяка Фаселло, который стоял, мертвенно-бледный, в будке парковщика. Упитанного шотланца нигде не было видно, но, вероятно, ему уже не будет никакой разницы. Граната болталась на кольце, зажатом в оскаленных в усмешке зубах Гаррисона/Кениха, её корпус слега перекатывался по подбородку. Раздалось металлическое «щёлк!», когда он выдернул кольцо и бросил гранату в будку. Затем передний бампер «Мерседеса» врезался в переднюю часть седана, промяв его на пару дюймов, и оттолкнул в сторону. В то же время Гаррисон/Кених снова крутанул руль, так что комбинированное действие придало «Мерседесу» эффект разворота на месте, и выскочил на улицу. Колеса пробуксовали на крови Мурелли, затем, взвизгнув шинами и плюясь дымом, большой автомобиль рванулся прочь по улице, покачиваясь на рессорах.

В зеркало заднего вида Гаррисон/Кених увидел, как Фаселло выскочил из будки, руки и ноги толстяка казались размытыми от быстрого движения. Затем…

Будку поглотила вспышка белого огня с клубами дыма с оглушительным взрывом. Фаселло подбросило вверх, все его восемнадцать стоунов, и швырнуло на крышу седана. От взрыва на ближней стороне седана вылетели стёкла. Это было всё, что Гаррисон/Кених успел разглядеть, потому что в следующий момент он завернул за угол и нажал на тормоза, сбавляя скорость, чтобы влиться в поток уличного движения и стал следовать указателям, направляющим его к мосту через Форт.

Он убил одного из них, возможно, двоих, и, вполне возможно, их седан выведен из строя. По крайней мере, он на это надеялся. Так что теперь ему остаётся беспокоиться только о маленьком китайце, а Гаррисон/Кених был не из тех, кто сильно беспокоится…

На секунду он задался вопросом, что сталось с упитанным парковщиком; он не мог знать, что тот уже был мёртв, заколот ножом в сердце, и лежал на полу будки, когда граната взорвалась, и что десятифунтовая банкнота, перепачканная кровью и с приставшим кусочком хряща, теперь трепыхается от восходящих потоков воздуха, прилипнув к бетонному покрытию на первом этаже парковки.

Только позже, на широкой подъездной дороге к мосту, когда Гаррисон/Кених остановился, чтобы осмотреть удивительно небольшие повреждения «Мерседеса», он задумался о своих способностях, которые даже не пытался применить в противостоянии с мафией. Он знал, конечно, что обладает ими, но мысль об их использовании едва мелькнула в голове. Зачем брать пулемёт, чтобы прихлопнуть муху? И, конечно, его сила не безгранична, её источник быстро иссякает. Возможно, он просто экономил то немногое, что осталось.

Не использовать по пустякам и экономить… это две большие разницы.

Незадолго до 3:00 Джонни Фонг позвонил Харону Губве, рассказав ему всё, что произошло со времени его последнего доклада, особенно подробно об инциденте на парковке. Звонил он из автомастерской, расположенной у извилистой дороги, с видом на лежащую внизу деревню Грампиан. Там, в такой же автомастерской на противоположной стороне деревни, «Мерседес» Гаррисона проходил беглый осмотр. На обочине дороги, с ближней стороны от лоскутного одеяла улочек, полей, церквей и домов, стоял седан мафии, никаких движений возле него заметно не было. Всё это Фонг видел в бинокль.

— Я не знаю, Харон, — сказал он, — как они его выследили, но они его опять преследуют. И я, конечно, просто следовал за ними. Теперь, однако, мне надо держаться подальше, потому что даже если Гаррисон не знает, что я еду за ним, очень вероятно, что знают они.

— Тогда держись подальше, — сразу приказал Губва, — до тех пор, пока они с ним не разберутся. Он, должно быть, быстро слабеет, Джонни, ведь зная, что они его преследуют, он должен был уже ликвидировать их. У него есть силы, у этого Гаррисона, но они покидают его, как крысы покидают тонущий корабль. И всё-таки я предпочитаю не рисковать. Что касается того, как мафиози снова взяли его след: в его машине стоит «жучок», а у них имеется устройство слежения… но скажи мне, почему, по-твоему, он едет на север?

— Я думаю, что он дурак, Харон. Смелый, но дурак. Местность становится все более дикой, день клонится к вечеру. У его автомобиля уже давно барахлит двигатель. Возможно, это вызвали взрыв и столкновение, я не знаю. Но я думаю, что с наступлением ночи они, безусловно, должны догнать и убить его. Если бы у меня была винтовка, я сам мог бы перестрелять их всех, и никто бы меня не увидел.

— Нет! — рявкнул Губва. — Через тебя он ещё может найти способ напасть на меня. Ты должен просто наблюдать за всем, что происходит. Наблюдать и докладывать.

— Как скажешь, Харон. Но сейчас я думаю, что сумел обогнать их. Они находятся в стороне от главной дороги. Я могу проехать прямо через деревню и дальше, в горы. Может быть, я смогу найти подходящее место, чтобы поджидать их.

— Хорошо, — согласился Губва. — Я дам тебе один час. Только не попадись им на глаза. Ровно через час я приду к тебе, мысленно. Я пойду на риск, ты это понимаешь?

— Ты будешь в безопасности, Харон, я клянусь.

— Надеюсь! Ты преданный слуга, Джонни.

— Я люблю только тебя, Харон…

Когда трое солдат Губвы пришли за Вики и Стоуном, они оба почувствовали, что теперь им действительно пришёл конец. Стоун сейчас для альбиноса мало полезен, а Вики под гипнозом уже выложила всю информацию, что могла дать. Стоун мог бы завязать с ними драку (влияние Губвы на него длилось только до момента завершения его задания), но не имел даже малейших шансов. Трое мужчин, одетых в мундиры Замка, были вооружёнными и хорошо подготовленными. Они быстро привязали пленников к креслам-каталкам, и в то время как двое из них толкали кресла, третий шёл сзади с автоматом наперевес.

Они были доставлены в Командный центр, где согласно соображениям Губвы они должны были находиться в течение ближайших часов. И в соответствии с его натурой, соображения Губвы не сулили ничего хорошего.

Огромный альбинос был одет в махровый халат и тапочки, признаки того, что комфорт настолько важен для любого использования его способностей, что стал необходимым. Лицо его было покрыто морщинами, но всё же не выглядело измождённым, несмотря на недостаток сна. Пленники заметили, что теперь в нём появилась какая-то дикость: то выражение напряжённого, едва контролируемого предвкушения, возбуждения разума и духа, которое неизменно появляется у самовлюбленных, а также маниакальных личностей в стрессовой ситуации или во время кризиса.

— Дорогая мисс Малер, — начал он, дав знак своим солдатам отойти, — и мистер Стоун, конечно, — кивнув при этом с преувеличенным радушием. — Безусловно, вам обоим интересно, почему я попросил вас сюда привезти.

— Не так чтобы очень, — сухо ответил Стоун. — Поскольку мы — единственные люди в этом месте, естественно, вы хотите поговорить с кем-нибудь. Должно быть, вам чертовски одиноко среди уродов, которых вы называете своими слугами, и зомби, которых вы используете в качестве охранников!

Губва снисходительно улыбнулся.

— Вовсе нет, мистер Стоун, наоборот. Я ведь тоже являюсь уродом, помните? А что касается моих «зомби»: ни один генерал не знал такого послушания, как отданным мной приказам. Разве вы не испытали это на себе?

Он подождал, пока Стоун переваривает услышанное.

— Но… я приказал доставить вас сюда не ради пустой болтовни или забавы.

— Поэтому давайте не будем болтать, мистер Губва, — сказала Вики, найдя в себе немного металла, чтобы придать жёсткость голосу. — Итак, почему мы здесь?

Он уставился на нее, и фальшивое радушие медленно, плавно соскользнуло с его серо-крапчатого лица. Глаза его сделались розовыми огоньками.

— Огонь во взгляде, мисс Малер. Огонь в сердце. Восхитительные эмоции. Насладитесь их жаром, поскольку скоро вы будете столь же холодны, как эти стальные стены.

— Мы ничего другого и не ожидали, — проворчал Стоун. — Нам просто было интересно, произойдёт это скоро или позднее, вот и всё.

— Что касается молодой леди, скоро, — ответил альбинос. — Если то, что она уже сказала мне, и то, во что она верит, правда.

— Ричард! — ахнула Вики.

— Да, ваш любовник Гаррисон, — кивнул Губва. — Вы сказали мне, что когда он умрёт, вы тоже умрёте. Недавно мне пришло в голову, что это будет замечательный тест: чтобы вы были здесь, на виду, в тот момент, когда он умрёт. А он умрёт, будьте уверены, в самом ближайшем будущем. Я это видел.

Вики опустила голову и всхлипнула.

— Ты ублюдок, Губва, ты это знаешь? — Стоун цедил слова, его лицо перекосилось от ненависти. — Серый, слизнеподобный, кровожадный, жирный уродливый ублюдок!

— Но завтра я буду жив! — выкрикнул Губва, и глаза его вдруг сверкнули. — И очень скоро я стану богом!

— Ты? — Стоун насмешливо фыркнул. — Бог? Уродливый бог радиоактивного пепелища?

— Что? — Губва теперь говорил несвязно, покачиваясь из стороны в сторону. — Разве ты так ничего и не понял? При чём тут пепелище? Разве она не рассказала тебе всё то, что сказала мне?

— Я не могу тебя понять, Губва, — Стоун с отвращением сплюнул. — Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду?

Вики Малер сообразила быстрее. Она видела больше, понимала больше, чем Стоун, при всём его кратком знакомстве с вопросами паранормального.

— Психомех! — выдохнула она.

— Ага! Девушка поняла! — крикнул Губва. — Объясните же ему, пожалуйста, мисс Малер. Расскажите ему, что я имею в виду.

Она покачала головой, не зная, с чего начать.

Губва прочитал её смятённые мысли.

— Начните с Гаррисона, — рассмеялся он. — До Психомеха.

— Он был… просто человек, — всхлипнула она. — О-о, он был странным — он видел то, знал то, чего другие не могли видеть или знать, но он был человеком. В некотором смысле он был почти мальчик, к тому же слепой мальчик! Потом… потом была машина, — она замолчала.

— Да, да! — закричал Губва. — Продолжайте, мисс Малер — у вас так хорошо получается.

— Его способности увеличились в тысячу раз — став почти беспредельными. Сначала он был как… как Бог! В течение года или больше. Затем…

— Затем его силы начали подводить его, и не было возможности пополнить их, — закончил вместо неё Губва. — Он уничтожил Психомех, глупец, не знал, что это было ошибкой! Только теперь, слишком поздно, он осознал истину. Сейчас, когда его экстрасенсорные способности слабеют, и он сам теряет силы, он бежит от врагов, которых раньше мог бы уничтожить взглядом, мыслью! Он умрет — все вы трое умрёте, и альтернативные личности Гаррисона тоже, сегодня вечером — но Психомех будет жить. У меня уже есть договорённость. Человек, который построил машину для Гаррисона будет здесь завтра, и…

— Джимми Крейг? — выпалила Вики. — Его вы тоже заполучили?

Губва улыбнулся, сияя от радости.

— Конечно! Мистер Джеймс Кристофер Крэг собственной персоной. Я его заполучил — или заполучу. Я уже побывали в его сне и сделал ему определённые… предложения? Ах! Как он восприимчив, наш мистер Крейг.

— Но Джимми не был создателем, — отчаянно заговорила Вики. — Психомех был построен человеком, который теперь мёртв или исчез. Джимми только улучшил то, что уже было создано. Он убрал устаревшие детали и заменил их новыми. Он…

— Я всё это знаю, мисс Малер, — перебил её Губва. — Вы мне сами рассказали, помните? Ну, возможно, вы не помните, — он пожал плечами. — В любом случае, я был в уме Крейга. Я сказал ему, что у него есть миссия, великая миссия — построение нового Психомеха, более сильного, мощного Психомеха — и на этот раз он должен построить его для меня. Я сказал ему, что с завершением создания этого чуда, этой святыни, он сам станет чудесной силой в мире. Я сказал ему, что он допускает ошибку, работая на Гаррисона, и что Гаррисон является великим грешником! Но я также сказал, что я могу победить Гаррисона, и что Крейг — через его работу для меня — будет искуплён. И я сказал ему, что, благодаря Психомеху, однажды он сможет общаться с самим истинным Богом. Да, и я стану этим Богом!

Губва хихикнул, и его жировые складки заколыхались.

— Понимаете, мисс Малер, вы меня понимаете?

— Да, — она склонила голову. — Да, понимаю. То, что Психомех дал Ричарду, новая машина даст вам в сотни раз больше.

— Вот именно! — Губва торжествующе повернулся к Стоуну. — А ты теперь понял?

— Ты сумасшедший! — Стоун попытался разорвать путы.

— А ты дурак! — ответил Губва. — Или совсем тупой. Ты же видел что я могу сделать без Психомеха. Только подумай, что я сделаю с ним! Нейтронная бомба? Поголовное истребление? Незачем, мистер Стоун. Генная инженерия? Не нужна. Получив Психомех, я буду просто говорить, чего желаю — и это будет происходить!

Взгляд Губвы сделался расфокусированным. Он теперь совсем сошёл с ума, действительно сошёл с ума.

— Homo Sapiens? О да, мистер Стоун — но через месяц или, может быть, меньше, когда Психомех сделает меня Богом — человечество будет состоять из вида Hermaphro Sapiens! Каждый мужчина, женщина и ребёнок изменится, в мгновение ока, по моему велению, по моему образу и подобию, когда я просто пожелаю этого! Император Земли? Этой жалкой планеты? Нет, нет! Больше нет, мистер Стоун, мисс Малер. Мой новый план грандиознее. Зачем править земным шаром, когда вся вселенная может стать и будет моей? Мои титулы? Я назову вам мои титулы:

— Бог Земли и всех звёзд, владыка Вселенной и Господь Психосферы! Вот какими будут мои титулы!

В то время как Губва становился всё более и более оживленным, бормоча, расхаживая по Командному Центру и размахивая руками, словно некая кошмарная, прокажённая ветряная мельница, Стоун повернулся к Вики и прошептал:

— Он окончательно спятил. Только посмотри на него.

— Ты не прав, Филипп, — она покачала головой и быстро продолжила: — Да, он психически больной, но его аргументы звучат достаточно разумно.

У Стоуна отпала челюсть:

— Звучат разумно? Он считает, что эта машина, этот Психомех, может сделать его божеством!

— Богом, — уточнила Вики. — Да, может.

— Вики, я неверующий, но это настоящее богохульство!

— Так оно и есть, — она кивнула.

— Вон! — вдруг закричал Губва. — Вон, вон! Психически больной? Богохульство? Увидим, увидим.

Он нажал кнопку на своём интеркоме:

— Охрана, сюда. — Двери зашипели и открылись, впуская двоих солдат Губвы. — Уберите их вон. Пусть ждут в коридоре. Я должен кое-чем заняться. Я позову, когда захочу вернуть их обратно. Живо, живо! У меня много дел.

Вики и Стоуна вывезли в коридор, и двери зашипели, закрываясь за ними…

Джонни ФОНГ проехал через город и стал подниматься по дороге в Грампианские горы. Дорога была узкой, неровной и не такой уж лёгкой для вождения. С одной стороны были крутые склоны, с другой ущелья, с тёмными стремительными речками на дне. В конце года, когда выпадет снег, эти речки будут здесь одними из основных дорог; такие деревни, как эта, могут оказаться отрезанными от внешнего мира на несколько недель. Вот такие здесь были места: дикие и прекрасные. И опасные. Фонг знал, что эта местность была идеальной для засады.

Китаец остановил машину на обочине дороги, превратившейся в узкую дорожку, в месте, где мог спрятать автомобиль среди густо растущих сосен. Затем взобрался на седловину между двух голых холмов и сел на плоский камень. Устроившись на этом наблюдательном пункте, он снова достал бинокль, чтобы осмотреть деревню и увидеть всё, что там происходит. Расчёт времени оказался идеальным: не успел он навести бинокль на гараж и серебристый «мерседес», как отощавший Гаррисон сел в машину и развернул её в сторону гор. Вскоре автомобиль должен был достичь ущелья, скрывшись из его поля зрения, и тогда ему придётся подождать, пока он не обогнёт гору и не выедет на дорогу прямо под ним, рядом с местом, где он припарковал свой серый «ягуар».

Харон Губва тоже идеально рассчитал время. Обещал связаться с ним через час — так и сделал.

«Джонни, — послышался тихий шёпот в голове Фонга, — опасности нет?»

— Ох, нет, всё в порядке, Харон! — телепатические способности хозяина всегда внушали китайцу страх.

«ХОРОШО! ТЕПЕРЬ МОЛЧИ, ПУСТЬ ТВОЙ УМ ПОДРОБНО ВОСПРОИЗВЕДЁТ ВСЁ, ЧТО ПРОИЗОШЛО С МОМЕНТА НАШЕГО ПОСЛЕДНЕГО РАЗГОВОРА. ДАЙ МНЕ ЭТО УВИДЕТЬ. ОТЛИЧНО! А ТЕПЕРЬ ДАЙ МНЕ УВИДЕТЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ В ДАННЫЙ МОМЕНТ, ПРЯМО СЕЙЧАС — ЧЕРЕЗ ТВОИ ГЛАЗА».

Фонг приставил бинокль к глазам и обнаружил, что «мерседес» уже взбирается по извилистой дороге в предгорьях. Затем он повёл биноклем вдоль узкой ленты дороги позади автомобиля Гаррисона, и наконец, засёк чёрный седан примерно в миле позади. Ехать быстро в том месте было опасно, Фонг мог это подтвердить, но седан оставлял за собой облако пыли, вздымающейся в летнем воздухе. «Мерседес» двигался гораздо медленнее — пройдёт не так уж много времени, прежде чем седан его настигнет. Ещё через несколько минут серебристый автомобиль скрылся; вскоре после пропал из виду и седан.

«ГДЕ ОНИ СНОВА ПОКАЖУТСЯ?»

— Здесь, Харон, — Фонг навёл бинокль на нужное место.

«ХОРОШО. МНЕ КАЖЕТСЯ, ЭТА ГОНКА ПРАКТИЧЕСКИ ЗАКОНЧЕНА. НАМ ОСТАЁТСЯ ЖДАТЬ И НАБЛЮДАТЬ».

Дорога вокруг горы и через перевал была крутой. Других машин на этом участке почти не было видно. Прошло почти двадцать пять минут, прежде чем «мерседес» появился в поле зрения, и вскоре вслед за ним должен был появиться преследующий его седан. Но его не было. Прошло ещё пять минут, прежде чем блестящий, чёрный, напоминающий катафалк автомобиль наконец показался, и этого времени Гаррисону/Кениху хватило.

Там, где дорога делала резкий поворот, огибая зубчатый скальный выступ, скрытый за аспидно-серой глыбой, стоял серебристый «мерседес», повёрнутый передней частью к дороге, с работающим двигателем и Гаррисоном/Кенихом за рулём. Выехав из ущелья на прямой участок дороги, пассажиры в седане не могли заметить «мерседес» до тех пор, пока не поравняются с ним.

Но Фонг и Губва его видели.

«ГЛУПЦЫ! — мысленно закричал альбинос в последний момент. — ОНИ НЕ ЗНАЮТ, С КЕМ СВЯЗАЛИСЬ!»

Серебряный «мерседес» ударил седан в бок, так что тот занесло, столкнув его с узкой дороги в неглубокое ущелье. Чёрная машина полетела вниз, ударилась о камни и воспламенилась. Через секунду автомобиль превратился в пылающий ад. Гаррисон/Кених вышел из «мерседеса» и подошёл к краю ущелья. Он посмотрел вниз.

Затем…

«ЧТО?» — мысленный крик Губвы был полон изумления.

Гаррисон/Кених вскинул руки и, шатаясь, двинулся вперёд, словно его толкала какая-то невидимая сила. Затем он шагнул за край ущелья и пропал из виду.

И в тот же миг до ошарашенного Джонни Фонга, стоящего в лощине между двумя округлыми вершинами, эхом донёсся громкий выстрел винтовки.

Китаец повёл биноклем вправо, проверяя дорогу, и нашёл то, что искал. Это был Рамон де Медичи, выходящий из-за скопления валунов. Он нёс винтовку. Впервые в жизни Гаррисон/Кених натолкнулся на кого-то с такой же, как у него, способностью думать плохие мысли.

Пока Фонг и Губва наблюдали, де Медичи перешёл на бег. Спустя мгновение он стоял, глядя вниз, на краю ущелья. Там ещё полыхал огонь. Увидев достаточно, де Медичи повернул обратно.

Губва тоже увидел достаточно. Его мысленный голос, полный восторга, звенел в голове Фонга: «ДЖОННИ, ВСЁ КОНЧЕНО! ОСТАВАЙСЯ НА МЕСТЕ. КОГДА ЭТОТ УЙДЁТ, СПУСТИСЬ ВНИЗ И БЫСТРО ВСЁ ОСМОТРИ, НО НИЧЕГО НЕ ТРОГАЙ. СВЯЖИСЬ СО МНОЙ ПОЗЖЕ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ И ЕСЛИ ОБНАРУЖИШЬ ЧТО-ТО, ЧТО Я, ПО-ТВОЕМУ, ДОЛЖЕН ЗНАТЬ».

— Подождите, — сказала Фонг. — Смотрите…

Но Губва это уже заметил. Де Медичи отошёл от края ущелья и теперь осматривал «мерседес». Через несколько секунд он как будто успокоился, открыл дверь и полез внутрь. Затем с некоторым усилием вытащил что-то чёрное, обмякшее…

«СОБАКА ГАРРИСОНА, — сказал Губва. — МЁРТВАЯ! КОНЕЧНО, ТАК И ДОЛЖНО БЫТЬ. ОНА ТОЖЕ ЖИЛА ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ ЛЮБЕЗНОСТИ ГАРРИСОНА, — он вспомнил о Вики Малер. — А ТЕПЕРЬ Я ДОЛЖЕН ИДТИ. ТЫ ХОРОШИЙ И ВЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ДЖОННИ ФОНГ, И ТЫ СТАНЕШЬ ЖРЕЦОМ ХРАМА».

— Благодарю тебя, Харон, — сказал Фонг, узнав, что собеседник скоро уйдёт. Затем, осторожно, чтобы не привлечь внимание человека внизу, он начал пробираться вниз по крутому склону холма.

Губва тревожно дернулся в своём кресле перед подвешенным глобусом.

— Сэр! — настойчиво повторял голос. — Сэр, сэр?

Губва встал, глубоко, надувая огромную грудь, вздохнул. Из интеркома снова раздался взволнованный голос охранника:

— Сэр, сэр!

Губва шагнул к столу и приказал:

— Привези их сюда.

Двери зашипели и открылись, впуская Стоуна и Вики на креслах-каталках. Стоун был в слезах и безудержно рыдал. Причиной была Вики. Лица охранников были бледные, искажённые. Что-то, казалось, состарило их. Что бы это ни было, оно состарило и Вики Малер, но воздействие на неё было гораздо более длительным.

Она сидела в своём кресле, похожая на морщинистую мумию, её волосы стали белыми, а жёлтая кожа висела на костях. Она бормотала и кашляла, как древняя старуха; пока Губва смотрел на неё, она пошевелила языком, и почерневший зуб выпал из её рта вместе с нитью жёлтой слюны. Стоун продолжал всхлипывать. Она вытащила старческую руку из-под ремней, которые были теперь слишком свободными для увядшей плоти, и схватилась за лицо. Контактные линзы упали на пол. Глаза были белые, как рыбье брюхо, совершенно слепые. Она издала жалобный звук, словно котёнок, и начала пускать слюни. От неё исходил запах старости и немощи…

— Нужно увидеть это, чтобы поверить, мистер Стоун, — сказал Губва, не шелохнувшись. — Гаррисон мёртв, и она тоже умирает, но постепенно. Дальше будет ещё хуже. Скоро она начнёт разлагаться! Поскольку вы двое так сблизились, я не хочу лишать вас её компании в эти последние минуты её жизни. — Он посмотрел на охранников: — Отвезите их обратно в камеру.

Когда они покинули комнату, он поднял телефонную трубку и набрал номер сэра Гарри…

Джонни Фонг спустился по склону, не будучи замеченным. Когда он полез вниз, Рамон де Медичи как раз приподнял передний капот «мерседеса» домкратом и с помощью лома стал выправлять погнутые бампер и правое переднее крыло, мешающие вращаться колёсам. Теперь он закончил работу и забрался в кресло водителя. Секунду спустя раздался рёв мощного двигателя.

Фонг стоял среди сосен, выглядывая между ветвей. Когда Медичи дал задний ход, отъезжая от края ущелья и разворачивая большой автомобиль в обратный путь на юг, колёса переехали тело собаки. Фонг увидел, как кровь полилась из её пасти. Но когда автомобиль отъехал, он увидел ещё кое-что.

Это была рука, цепляющаяся за край неглубокого ущелья…

Фонг ахнул от удивления и приставил бинокль к глазам. Расстояние было невелико, но он должен был убедиться в этом. Рука вытянулась, шаря по пыли и мелким камням, кисть и пальцы были покрыты кровью и ссадинами. Наконец, рука нашла опору, и над краем ущелья показалось сначала плечо, затем голова и лицо. Это было лицо Гаррисона, бледное как полотно, с ярким контрастом в виде красной отметины на виске от касательного пулевого ранения.

Фонг, не веря своим глазам, быстро протёр окуляры бинокля и посмотрел ещё раз. Теперь была видна верхняя половина тела Гаррисона, лежащего лицом вниз, и пока Фонг наблюдал, ему каким-то образом удалось вытащить туловище и ноги на край ущелья. Но в основном внимание Фонга привлекло его лицо, бледное с красной отметиной… и глаза.

С этими глазами что-то было не так.

Тут Гаррисон поднял голову и посмотрел вдоль дороги на облако пыли, которое наполовину скрыло удаляющийся «мерседес», и Фонг снова увидел это необычное явление, которое заставило его усомниться в собственном зрении: мерцающее золотистое свечение, напоминающее поток некой странной энергии, вытекающей из глаз Гаррисона.

Гаррисон поднял руку, указав вслед машине. Его губы безмолвно прошептали какие-то слова, и золотое сияние мгновенно охватило всё его лицо.

Затем свечение стало ярче, и белая вспышка превратила «мерседес» в раскалённый огненный шар! Даже на таком расстоянии вспышка обожгла Фонгу лицо. Он опустил бинокль и ахнул от полнейшего неверия. Он много лет общался с Хароном Губвой, но за все эти годы никогда не видел ничего подобного. Потом до него дошла ударная волна.

На том месте, где раньше был автомобиль, вырос дымно-красный гриб, а китайца сильным порывом ветра сбило с ног и швырнуло на ветки резко наклонившихся сосен. Несколько долгих секунд дул ветер, горячий, словно дыхание дракона, затем стих так же быстро, как начался. Эхо взрыва грохотом прокатилось вниз по холмам, постепенно замирая. И, наконец, Фонг свалился на землю вместе с дождём из хвои и скрученных, сломанных ветвей. Земля под ним, где он лежал, наполовину оглушённый, постепенно перестала дрожать.

Фонг, шатаясь, поднялся на ноги. Его «ягуар» лежал вверх колёсами. Несколько сосен были сломаны близко к земле и лежали верхушками наружу от эпицентра взрыва. Гриб поднялся выше, белый и клубящийся, словно облако, которое формируется над центром атомного взрыва. Склон горы обвалился, и большие куски породы заполнили огромный кратер на дороге. Машинально, поскольку все его чувства онемели, Фонг нашёл свой бинокль и повесил за ремешок на шею. Если бы не сосны, его вполне могло отбросить дальше и убить.

Теперь он понял, почему его хозяин-альбинос с такой необыкновенной осторожностью выяснял, куда Ричард Гаррисон направился. Его способности были… Фонг покачал головой. У Губвы они были удивительными, но у Ричарда Гаррисона просто пугающими!

Когда Гаррисон/Кених упал после того, как его зацепило пулей, его бессознательное тело свалилось на каменистый уступ где-то на девять или десять футов ниже уровня дороги. Небольшая лавина пыли и камешков, осыпавшихся на него, скрыла его от взгляда сверху, а карниз защитил от жара автомобиля, пылающего внизу. Он был без чувств только минуту или две, после чего сознание медленно, невыносимо болезненно вернулось. Другой на его месте, возможно, пришёл бы в себя через несколько часов — или не очнулся бы вовсе — но у Гаррисона было то, что гнало его вперёд.

Это была та самая сила, которая вела его через все испытания в его сне-странствии, даже в последнем этапе через знойную пустыню. Он переживал свой сон — в котором шёл по горячему песку и тащил за собой Психомех, один мучительный дюйм за другим, а Сюзи умирала от обезвоживания — и как раз в то время, когда во сне он увидел тот титанический взрыв, оглушающая физическая боль от оставившей ожог и ссадину пули лишила разум Кениха господства, погрузив в бессознательное небытие, и пробудила разум Гаррисона от кошмара.

Это Гаррисон очнулся и вскарабкался обратно на дорогу над ущельем; не одна из его альтернативных личностей, а сам Ричард Гаррисон. Это Гаррисон, спотыкаясь, побрёл туда, где лежало тело Сюзи, и приподнял ладонью голову своей преданной собаки. Жизнь ещё теплилась в её чёрных глазах, но они быстро затуманивались.

Гаррисон заплакал. Горячие слёзы капали из глаз, которые уже потускнели и лишились большей части золотого сияния. Гнев ограбил его — из-за гнева он израсходовал на этот большой взрыв мести очень много энергии Психосферы — и поплатился потерей силы. Теперь попытки воскресить Сюзи были тщетны. Когда-то это было бы очень простым делом, но не теперь. Оставшихся у него экстрасенсорных способностей было недостаточно. Даже в Психосфере намного легче разрушать, чем создавать. Но он должен был что-то сделать.

Гаррисона вдруг осенило, и он улыбнулся сквозь слёзы. Он и Сюзи были близки, ближе, чем любое другое животное и его хозяин. Она была почти его частью. Почему бы не сделать её частью себя? Он взмолился, чтобы на это у него хватило силы и способностей.

Он осторожно проник в её разум, обнаружив в нём огромную любовь и сильную боль. Её язык слабо шевельнулся между окровавленными челюстями, лизнув ему руку. «СЮЗИ, — сказал он. ПЕРЕСТАНЬ СТРАДАТЬ. ХОРОШО! ТЕПЕРЬ, ДЕВОЧКА… ВОЙДИ В МЕНЯ. ВОЙДИ В МЕНЯ, СЮЗИ…»

Её глаза посмотрели на него, затем помутнели, голова безжизненно откинулась назад. Гаррисон устало поднялся на ноги, слёзы высыхали на его бледных щеках. Нужно пройти ещё много миль, а день уже катится к закату. И куда идти?

Он узнал ответ инстинктивно, благодаря инстинкту собаки: по дороге милю или две, потом через холм и… вон туда!

Он улыбнулся, пусть и слабо, и медленно потащился вдоль дороги. А в глубине его разума что-то подпрыгнуло и весело залаяло, так что он был не одинок.

Позади него, на том месте, где раньше лежала большая чёрная собака, теперь было пусто. Только светлые пылинки кружились и блестели в жёлтом солнечном свете…

Фонг следовал за ним на безопасном расстоянии (а было ли любое расстояние безопасным?), едва держа Гаррисона в поле зрения — вдоль дороги, через холмы, затем милю за милей через местность более пересечённую, чем китайцу встречалась когда-либо прежде. Человек впереди был слабым, и его темп постепенно замедлялся, но он упрямо шёл вперёд и ни разу не оглянулся. Фонгу пришлось идти по его следам через торфяное болото, взбираться на крутые склоны, где куски сланца осыпались и скользили под ногами, спускаться, цепляясь каблуками, с почти отвесных склонов и брести по несколько миль через мрачные болотистые низины, поросшие осокой. Изредка Гаррисон спотыкался, но неизменно собирался с силами и шёл дальше.

Он должен был идти, ибо знал теперь, что приближается конец странствий. Где-то на западе лежал живописный посёлок Глен О'Данкилли, а не так далеко впереди его ждала реальность из сна во сне. Он начал своё путешествие в странном мире подсознания, но хотел бы закончить его здесь — если оно само не покончит с ним.

На секунду Гаррисона охватила паника. Ночь действительно приближалась, но всё-таки ему казалось, что вокруг темнее, или сумрачнее, чем положено по времени. Он знал ответ, но не смел даже вникать в него, не смел признать его существование. И всё-таки он всегда это знал: его глаза начнут сдавать первыми.

Гаррисону страшно хотелось лечь и уснуть (он подозревал, что это скорее умственная, чем физическая усталость, несмотря на пройденные мили и измученное тело), но об этом не могло быть и речи. Нет, он не устал, не мог позволить себе быть уставшим. Сейчас многое — слишком многое — зависело от него. Но достигнув гребня сланцевой возвышенности посреди плоскогорья, он внезапно понял, что ему надо готовиться к худшему. Даже тучи готовой вот-вот разразиться летней грозы не могли объяснить темноту, постепенно застилающую его зрение. Энергия уже почти иссякла.

В этот самое время в пятидесяти ярдах позади него Джонни Фонг решился действовать независимо от Харона Губвы. Альбинос хотел смерти Гаррисона, Фонг это знал, а ещё он знал, что Гаррисон мог умереть, он уже почти умер. В таком случае, пусть это произойдёт быстрее. Человек впереди был вымотан почти до предела. Он пошатывался, его силуэт выделялся на фоне серого, неспокойного неба. Идеальная мишень. Фонг поднял пистолет, тщательно прицелился и нажал курок.

Гаррисон, должно быть, в тот же самый момент споткнулся. Его силуэт пропал из поля зрения одновременно с пистолетным выстрелом. Фонг надеялся, что попал, но…

Он затаил дыхание и замер, почти ожидая, что его уничтожит огненный шар. В этом случае от него ничего бы не осталось, и ничто бы не указывало, что он как-то связан со своим любимым Хароном; но этого не произошло. Воздух стал не по сезону холодным, в небе клубились тучи, но это было всё. Китаец снова начал дышать, но подождал две минуты, перед тем как взобраться на гребень.

На камнях, выступающих из неглубокой почвы, покрытой вереском и лишайником, была кровь. Свежая, не начавшая сворачиваться. А Гаррисон, словно призрак, двигался вперёд по плато, спотыкаясь и размахивая руками.

Невероятно, но он бежал!

Было девять вечера по подсчётам Стоуна, когда Вики снова стало хуже. В течение часа или двух он смел надеяться, что… но в системе мировоззрений Стоуна надежда встречалась ещё реже, чем вечная весна. Он был реалистом. Сам он собирался использовать любой шанс, что представится. Он определённо не был намерен сдаваться без боя. Но Вики? Она теперь была женщиной со всевозможными физическими и умственными недостатками; её жизнь вот-вот оборвётся. Ричард Гаррисон был мёртв, и Вики Малер скоро должна будет последовать за ним.

Стоун почти не был с ней знаком, но чувствовал, что знает её лучше, чем большинство других людей. Она открыла ему душу, а он слушал. Он держал её в своих объятиях, только и всего, ничего более — но у них было что-то общее. А теперь?

Существо на соседней кровати не было Вики Малер. На час или два она снова стала похожа на себя, но разве не говорят, что у людей незадолго до смерти бывает улучшение самочувствия? Пламя свечи ярко вспыхивает, прежде чем угаснет. Вот и пламя Вики тоже вспыхнуло. Хотя золотое свечение не вполне вернулось в её глаза, но некоторые краски вернулись её лицу, а плоть её, казалось, стала немного более упругой. Она даже произнесла несколько слов, уговаривая Стоуна не плакать из-за неё. Да, она правильно предположила. Но он плакал также из-за себя, от ненависти и безысходности. Как страстно он хотел поквитаться с Губвой, и как мало у него было шансов хоть что-то ему сделать.

Стоило помянуть чёрта — или в случае Губвы подумать о нём — и в ту же минуту лицо альбиноса появилось в зарешеченном окошке в двери.

— О, мистер Стоун, вы в таком горе! Вы меня удивляете. Я думал, вы сильнее. — Взгляд розовых глаз перешёл от сидящего на стуле Стоуна на постель, где лежала Вики Малер, больше похожая на живой скелет, завернутый в ставшую слишком широкой одежду. Её грудь поднималась и опускалась слабыми, судорожными движениями поверхностного дыхания.

Губва кивнул и улыбнулся Стоуну.

— Она угасает. Может быть, вы увидите её конец, а может, и нет. Это зависит от того, как скоро она умрёт. Дело в том, что у вас есть только сорок минут. Когда ночная смена заступит на дежурство, Филиппу Стоуну тоже наступит конец! Я обещал сэру Гарри, что ваше тело утром будет в Темзе, так оно и будет.

Стоун встал и двинулся к зарешеченному окошку. Его прижатые к бокам кулаки с побелевшими костяшками напоминали огромные узлы.

— Какое же ты божество, Губва, если обязан держать обещания, данные подонкам вроде этого ублюдка!

— Я буду делать все, что нужно, мистер Стоун, чтобы поддерживать… баланс, — он пожал плечами, — до тех пор, пока Психомех не будет моим. После этого…

Неужели вы действительно думаете, что мне понравились взаимоотношения с сэром Гарри? Конечно, нет. Он должен быть уничтожен в числе первых.

Стоун выдавил из себя смех.

— Расстрельный список Бога? — ехидно произнёс он. — Ты с каждой минутой становишься всё забавнее!

Губва сохранял невозмутимость.

— Но вы не станете отрицать, — сказал он медленно, — что боги имеют власть над жизнью и смертью, мистер Стоун. Зачем, по-вашему, им даётся такая сила, если они ею не пользуются?

— В твоём случае, — ответил Стоун, — я бы сказал, по той же причине, что собаке дано бешенство! Даже занятно — ведь если слово «God» написать задом наперёд, получится «dog»! Но как же сильно бешеная собака отличается от Христа, а, Губва? Вот и ты, по-моему, не Бог, а Антихрист.

Губва нахмурился. Стоун ему уже надоел, но всё же он хотел оставить последнее слово за собой.

— Я не просто бросаюсь словами, когда говорю о жизни и смерти, мистер Стоун, но признаю, что иногда придаю им скрытый смысл — сознательно. Но то, что сделал Гаррисон, я, когда получу силу, смогу сделать сотню раз. И есть одно конкретное дело, которое он сделал, и которое меня весьма интригует, — его улыбка была просто жуткой.

— Мисс Малер была довольно красивой, — продолжал альбинос. — Гаррисон выбрал её для себя, и я считаю его вкус безупречным. Поэтому утешьте себя этой мыслью: я буду милосерден к ней. Сейчас она умирает, но когда она снова воскреснет, она будет сидеть по правую руку Бога! Будет новый вид человека, Hermaphro Sapiens, и она должна стать матерью этой новой расы, матерью моих детей. Это сделает её богиней, разве вы не согласны, мистер Стоун? Ведь даже Иисус воскрес только один раз!

— Ты сумасшедший, безумный ублюдок! — прошипел Стоун сквозь зубы. Но Губва уже шагал прочь. Его раскатистый смех эхом отдавался по коридору…

Гаррисон бежал. Он бежал и бежал, бесконечно долго, как ему казалось. Он уже потерял много крови, а сейчас терял даже больше, но больше не заботился, или не задумывался, об этом. Его правое плечо, которое было пробито навылет пулей Джонни Фонга, полностью потеряло чувствительность, зрение было утрачено на три четверти, наряду с физической силой, но он всё равно бежал. Это была гонка против времени, и он должен бежать до конца, даже зная, что держится только благодаря силе воли — и даже она слабеет.

Где-то позади него был убийца, а Гаррисон был не в силах нанести ответный удар. Он бежал до тех пор, пока земля не ушла у него из-под ног, и он не полетел кубарем вниз по крутому склону. Когда голова перестала кружиться, он понял, что край долины заканчивался крутыми спусками, и он оказался на одном из них. Он устало сидел, привалившись спиной к груде щебня и гравия, поросшей жёсткой травой. Вспышка молнии вдалеке на долю секунды прояснила его зрение. Гаррисон резко втянул в себя воздух и взмолился. В ответ где-то далеко снова блеснула молния.

Каким бы плохим ни было сейчас его зрение, он не мог ошибиться в том, что разглядел огромную насыпь плотины, возвышающуюся справа от него, и тёмную массу одиночного дома, стоящего у основания насыпи. Теперь он узнал это место. Вот она, долина из его сна во сне. Только одной вещи не хватало, и на мгновение это поставило его в тупик. Затем он вспомнил.

Плотина была тихой, потому что вода перекрыта, лишь тонкие струйки сочились из шести огромных выпускных отверстий на фасаде. Она будет оставаться такой до официального открытия, которое состоится завтра. Но всё остальное совпадало; а позади него, наверху, вырисовывались тёмные, смутные очертания опор линий электропередачи. Да, это было то самое место.

И одновременно с этим осознанием, когда первый проблеск надежды укрепил его силу воли и усилил восприятие, Гаррисон также стал чувствовать боль и слабость. Прежде его толкал вперёд слепой инстинкт, воля к жизни, стремление уцелеть. Теперь у него не было времени, не должно быть места для боли или усталости. Ничто не должно его задерживать, не теперь, когда он так близко к цели, и когда убийца идёт по его следу.

Так или иначе, он продолжал двигаться, и каким-то образом, после бесконечных веков боли и усталости, очутился у подножия тропы, ведущей к двери одинокого дома. Заброшенный дом выглядел мрачным, как и его окрестности, и таким же зловещим, как возвышавшаяся над ним огромная плотина. Крыша его частично обвалилась, большинство окон были разбиты, дымовая труба раскрошилась. Всё это Гаррисон ещё мог разглядеть, но, пока он смотрел, картина становилась всё более размытой, силуэт дома сливался с тёмной долиной и ещё более тёмным горизонтом вдали.

Страх погнал его вперёд, заставив сделать рывок, на который он считал себя неспособным. Он дошёл до двери и обнаружил, что та заперта. Он уже почти ничего не видел, хотя не мог сказать, до какой степени это было обусловлено ночной темнотой и надвигавшейся грозой. Он всхлипнул и ударил кулаками по крепкой древесине двери. Затем прислонился к ней, прижавшись лбом, и почувствовал контуры металлических букв. У дома было название.

Он провёл по контурам букв пальцами левой руки, которая ещё сохранила чувствительность: «З-А-Н-А…»

Занаду!

Никто не опоздал. Губва запрограммировал своих солдат так, чтобы они никогда не опаздывали. На этот раз на службу их явилось шестнадцать, вдвое больше обычного. Начальником стражи был Гарднер, и он был ответственным за смену. Шестнадцать человек — это максимум, что лифт мог принять, иначе Гарднер был бы уверен, что их было бы ещё больше. Происходило нечто значительное, и хозяин Замка не хотел рисковать.

Шестнадцать человек приехали более или менее порознь, но в назначенный час они пришли все вместе, как один, на подземную парковку к входной двери лифта. По пути сюда, пешком или в городском транспорте, они вели себя спокойно, непринуждённо, как совершенно нормальные граждане, но теперь они были толпой зомби. Они выполняли заданную программу, поэтому сейчас, оказавшись вне поля зрения множества людей на улицах, они быстро вернулись к состоянию автоматов, которыми Губва заставлял их быть. И это состояние сделало их особенно уязвимыми перед начатой сэром Гарри атакой.

Он приехал не менее чем на час раньше, вместе с шестью высококвалифицированными специалистами своего отделения из Группы по Особым Поручениям. Они все были наёмными убийцами, абсолютно преданными ему; у него было достаточно компромата на каждого из них, чтобы гарантировать их лояльность. Теперь, в то самое время, как Гарднер пересчитал своих солдат, кивнул и подошёл к двери лифта, бренча ключами, сэр Гарри подал условленный сигнал. Это было просто его голос, выкрикнувший: «Вперёд!», и луч его фонарика, внезапно осветивший ничего не подозревающих шестнадцать «зомби», стоявших кучкой в отбрасываемой бетонными стенами мрачной тени у двери. Его агенты сделали всё остальное.

Солдаты Губвы даже не поняли, что на них напали. Они были обучены и натренированы для возможного принятия мер в Замке, а не за его пределами. Они полегли, как чертополох под косой, когда люди из отделения вышли из-за укрытия, и полили их коротким шквалом интенсивного огня. Чуть более пяти секунд автоматы трещали без умолку, в этом безумном шуме потонуло эхо крика сэра Гарри, а с бетонного потолка посыпались ручейки накопившейся пыли. Потом всё закончилось, и в гробовой тишине сэр Гарри шагнул вперёд и забрал ключи из ещё подергивающихся пальцев Гарднера. Секунду спустя он открыл дверь, его люди затащили тела шестнадцати солдат в лифт. Кто-то из оставшихся снаружи сгрёб окровавленный песок в кучу, еще кто-то смёл его подальше в темноту. Потом они тоже вошли в лифт, и сэр Гарри запер за ними дверь.

Затем шагнул вперёд и нажал на кнопку. Там, далеко внизу, пустая клеть второго лифта дёрнулась и начала медленно подниматься. Ничего не подозревающие солдаты предыдущей смены сдали дежурство и стали собираться вместе, двигаясь в сторону шахты лифта. Двоим из них было поручено особое задание — касательно Филипа Стоуна…

Гаррисон забрался в дом через разбитое окно. Он сильно порезался, но сейчас боль или потеря крови его мало заботили. Более того, именно боль и кровопотеря были причиной его полубредового состояния, так что он даже не осознавал, насколько близок был к смерти. Но всё равно он упорно продолжал действовать.

Его самой большой и срочной проблемой была темнота. Внутри дома он чувствовал себя буквально утопающим в темноте, а почти полная слепота усиливала дезориентацию. Он нашёл открытый камин с уже лежащими на колосниковой решётке мятыми газетами, достал зажигалку и чиркнул, высекая пламя. Бумага, на его счастье, не была старой и отсыревшей, и вспыхнула. Гаррисон подложил в огонь куски старого, сломанного плетёного кресла — и снова всхлипнул, на этот раз от облегчения, потому что всё ещё мог видеть, хотя и смутно, пляшущее пламя.

Огонь согревал его продрогшую плоть, с одной стороны принося комфорт, а с другой — заставляя признать своё плохое состояние, тот факт, что жизненная сила в нём была на исходе. И всё же здесь было что-то — прямо здесь, в доме с названием Занаду, что ещё могло спасти положение. Всё остальное было бессмысленно. Но что это было?

Бродя по комнате, одной из трёх на первом этаже, Гаррисон споткнулся, на мгновение опёрся на тяжёлую деревянную столешницу и плюхнулся в кресло. Его руки нащупали настольную лампу. На месте вилки торчали оголённые концы провода. Когда жильцы, кто бы они ни были, ушли из дома, они забрали штепсель. Жаль, немного больше света ему бы не помешало…

Почему бы и нет?

Эта мысль подстегнула его. Вряд ли в доме было электричество, но он мог бы, по крайней мере, попробовать.

Он почти упал с кресла, держа в руке кусок провода с ободранной изоляцией, нашёл на стенной панели электрическую розетку, сунул в неё оголённые концы провода, но его пальцы так сильно дрожали, что, казалось, вибрировали. Затем они действительно завибрировали. Он держался за провод под напряжением!

Не успел его мозг осознать этот факт, как ударом тока Гаррисона швырнуло через комнату, но в момент его контакта с электросетью произошло несколько вещей. Чудесных вещей!

Во-первых, зрение вернулось, полностью восстановилось, хотя и ненадолго. Во-вторых, сила, казалось, влилась, пусть на короткое время, в его сосуды, мышцы и кости, словно в пустой сосуд. И, наконец… наконец Гаррисон вспомнил свой сон. Тот самый сон, в котором монстр — Гаррисон/Шредер/Кених — был оживлён на ложе призрачной Машины.

Словно чудовище Франкенштейна в фильмах ужасов, что он смотрел в юности, монстр-Гаррисон был пробуждён к жизни чистой энергией самой природы. Ударом молнии. Электричеством!

Вновь ослепший, он пополз по полу обратно к розетке. Контакт был слишком кратким, длился всего мгновение, прежде чем его тело отреагировало на удар тока. На этот раз он должен быть более длительным. Он должен длиться… так долго, как потребуется.

Теперь он стал слабее, чем когда-либо, и буквально карабкался по полу. Кровь по-прежнему текла из его пальцев, израненных рук, ссадины на голове, простреленного плеча. Потрескавшимися ногтями он содрал крошащуюся от времени пластиковую изоляцию с медных проводов, обмотал их вокруг запястий, сжал в кулаках, нашёл розетку и воткнул в неё провода, сначала один, потом другой.

Он забрался в промежуток между тяжёлым столом и стеной, и теперь его тело дёргалось, дрожало и тряслось, конечности выворачивались, волосы на голове встали дыбом, глаза вылезали из орбит, пальцы дымились и чернели, а провода в руках раскалились докрасна.

Пять, десять, пятнадцать секунд он высасывал энергию из розетки. Он бы продолжал и дальше, до тех пор, пока где-нибудь не замкнуло, но не получилось. Его тело трясло всё сильнее, пока, двигая перед собой массивный деревянный стол, он снова не отлетел на другой конец комнаты, выдернув провода.

Теперь его аккумулятор был заряжен снова. Не полностью, пока ещё нет. Но конец его странствий был уже совсем близок, и Гаррисон знал, что он должен делать. Он поднял голову с голых половиц, и вся комната озарилась золотым светом его глаз. Светом, который не знал никаких преград. Светом, который охватил весь дом. Светом, который однажды, во сне, Гаррисон принял на сияющую полусферу купола величественного Дворца удовольствий — или храма богини бессмертия!

Джонни Фонг остановился как вкопанный у подножия садовой дорожки, отшатнулся назад и наконец, не выдержав, убежал, когда край этого золотого купола, казалось, стал надвигаться на него…

Двое солдат, которых Губва послал позаботиться о Стоуне, подошли к его камере и открыли дверь. Внутри металлической комнаты Вики Малер — или то, во что она сейчас превратилась — лежала, спящая, а может, мёртвая, полностью скрытая под одеялом, которое Стоун набросил на неё. Впрочем, вошедших она не интересовала, только он. Довольно молодые, они уже были не в униформе Замка, а в своей обычной уличной одежде.

Стоун окинул их взглядом. Энергичные и достаточно ухоженные, они больше всего походили на молодых руководителей одной из городских фирм или компаний. Казалось каким-то неразумным, что они являлись обученными киллерами, работающими на такое существо, как Харон Губва. Также казалось неразумным, что ему придётся убить их — что он сделает довольно охотно, если представится такая возможность.

Угрожая оружием, они приказали ему выйти из камеры и сесть в инвалидное кресло. Затем, пока один из них держал пистолет у его виска, второй начал привязывать его ремнями к креслу.

— Давай быстрее, — резким тоном сказал тот, что с пистолетом. — Клеть едет вниз. Они будут нас ждать.

Другой поднял глаза, видимо, собираясь ответить — но в этот момент раздался громкий треск автоматной очереди и визг рикошетивших пуль вперемешку с криками и воплями. Это был именно тот шанс, на который надеялся Стоун. Он не мог понять, что происходит, но как бы там ни было, он хотел быть частью происходящего.

Двое охранников на секунду опешили; Стоун не стал дожидаться, когда они придут в себя. Его руки взметнулись, как поршни, и он обеими руками ухватился за запястье с пистолетом, отклоняя. В то же время он вскочил на ноги, распрямившись как сжатая пружина, и головой ударил по лицу нагнувшегося над ним мужчины. Вдобавок нанёс ему сокрушительный пинок в пах, всё ещё не отпуская руки с пистолетом.

Тот, что с пистолетом, тем временем завопил и несколько раз двинул свободным кулаком сбоку Стоуна по голове. Стоун, проигнорировал ощущение липкого куска мяса от порванного уха и резким движением поднял согнутую в колене ногу, одновременно потянув запястье солдата вниз. Запястье ударилось о колено… мужчина закричал… пистолет пролетел через коридор и отскочил от стены. Прежде чем пистолет звякнул об пол, Стоун дёрнул руку одуревшего от боли охранника так, что тот описал полукруг, грохнув его головой о стальную стену.

В следующую секунду Стоун присел на корточки и подобрал пистолет. И тут из дальнего угла коридора появились двое одетых по-военному и вооружённых до зубов мужчин в шерстяных шлемах. Они могли бы быть из МИ-5 или МИ-6, а могли оказаться и солдатами Губвы — он никак не мог определить. Но когда они побежали к нему, а их оружие стало плеваться огнём, ему уже стало неважно, кто они такие.

Стоун ответил выстрелом и увидел, как один человек остановился как вкопанный, крутанулся, как волчок, и упал. Другой немного сбавил скорость, затем принялся перезаряжать оружие. Стоун укрылся за креслом-каталкой, тщательно прицелился и выстрелил. Когда кресло под напором пуль вырвалось у него из рук, Стоун увидел дуло автомата, плывущее к его лицу. Именно плывущее, движущееся в каком-то замедленном темпе. Оружие было в состоянии свободного падения, а его владелец уже проплывал мимо с аккуратной красно-чёрной дыркой промеж широко раскрытых мёртвых глаз. Затем всё снова ускорилось.

Стоун поймал автомат в воздухе, сунул пистолет в карман, шагнул к мёртвому телу и взглянул на него. Он видел его раньше, он был уверен. Отделение сэра Гарри. Вот же коварный, паршивый, удивительный ублюдок! Стоун снял с пояса убитого запасную обойму и пару гранат, затем повернулся к двери камеры и выстрелом сбил замок. Вошёл, рывком поднял Вики Малер с постели и с удивлением почувствовал увеличившийся вес. Отбросив одеяло, он взглянул на неё, и его челюсть отвисла. Она снова стала походить на себя. Не совсем та юная, красивая девушка, которую он так недолго знал, но уже не ведьма.

Он хотел было попытаться разбудить её, передумал и просто завернул её в одеяло. Потом перекинул через плечо, вошёл в пожарный лифт и вскоре снова вышел в коридор (уровнем ниже?). В Замке всё ещё царил хаос, но в основном команда сэра Гарри застала людей Губвы врасплох. Захватчики начали методически разрушать подземное здание, и где-то стали взрываться гранаты, а кое-где ещё раздавались редкие автоматные очереди и крики агонии и смерти.

Сам ещё не зная, куда направляется, Стоун просто бежал, с Вики, подпрыгивающей на плече.

Где-то кто-то кричал: «Мне нужен Губва, большой жирный альбинос! Я хочу, чтобы он умер! Я хочу, чтобы все эти уроды были мертвы! Когда выйдете, разрушьте это место, только сначала убедитесь, что там никого в живых не осталось!» Стоун узнал голос сэра Гарри. Этот поросёнок давным-давно не принимал участия в боевых действиях. Губва, должно быть, здорово его разозлил!

Он дошёл до места, где коридор поворачивал направо, в то же самое время, как из-за поворота, пошатываясь, вышел раб из гарема Губвы. Лицо транссексуала было залито кровью, капавшей с подбородка, тяжёлые женские груди были алые от крови. Он был безоружен.

— Не стреляйте! — закричал он фальцетом. — Не стреляйте… — Но тут его колени подкосились, и он упал лицом вниз на пол с резиновым покрытием.

Опять выстрелы и крики, совсем рядом. Стоун сделал глубокий вдох и бросился за поворот, стреляя из автомата. По-военному одетый мужчина в середине коридора был скошен автоматной очередью и упал. До этого он стоял на страже возле клети лифта. Вокруг повсюду валялись тела, все одетые для улицы. Люди Губвы, сменившиеся с дежурства. Стоун не испытывал сожалений по поводу их смерти.

Он рывком открыл решётчатые двери лифта, шагнул внутрь — и в тот же миг услышал шипение открывающейся двери позади него. Он развернулся… поперёк коридора стоял Губва. Альбинос увидел Стоуна, заметил оружие, и встал как вкопанный. Волосы у него были растрёпаны, розовые глаза выпучены.

— Заходи! — рявкнул Стоун. — Живо, пока я не передумал!

— Да, да, я иду. Пожалуйста, не стреляйте, мистер Стоун.

— Стрелять? Убить тебя? Шуточки шутишь?! Если я тебя прикончу, кто будет за все это отдуваться? И поверь мне, тебе придётся кое-что объяснить, а я буду сидеть, смотреть и довольно улыбаться. А также подброшу им парочку правильных вопросов, которые стоит тебе задать!

Клеть была большая, и Губва отодвинулся как можно дальше от дула автомата Стоуна. Его поднятые руки неудержимо дрожали, а тело колыхалось из стороны в сторону, словно желе.

— Кнопку, мистер Стоун, — пролепетал он. — Пожалуйста, нажмите на неё. Мы должны выбраться отсюда, сейчас же!

Стоун подозрительно отнёсся к такой настойчивости. Желание срочно покинуть здание, конечно, было объяснимо, но… Поддерживая Вики, он занёс палец над кнопкой лифта.

— Что ты сделал, Губва?

— Нажмите на неё, ради Бога! — затараторил гермафродит, размахивая руками. — Замок заминирован! Я запустил последовательную детонацию!

— Ради Бога, значит? — насмешливо сказал Стоун, но нажал кнопку. Клеть дёрнулась и начала подниматься, и тотчас же прогремел колоссальный взрыв, раскидавший части тел по коридору за решётчатой дверью. Затем они поднялись выше, но под ногами по-прежнему чувствовали толчки продолжающихся взрывов. Когда грохот утих, Губва немного расслабился и начал поглаживать себя по бокам.

— Не опускай руки, жирный ублюдок! — зарычал Стоун. Он сделал два шага вперёд и ткнул стволом Губве в живот, выпирающий под махровым халатом альбиноса. — Кроме того, можешь закрыть глаза — закрой! И держи их закрытыми. И я тебе вот что скажу: стоит мне почувствовать малейшее щекотание чужой мысли у себя в голове, только одно, и через секунду ты будешь весить на фунт тяжелее. И я это сделаю с удовольствием!

Всё это время из динамика в потолке лился монотонный, записанный на плёнку, голос Губвы, произносящий гипнотические приказы, в сопровождении пульсирующих голубых вспышек стробоскопа. Только Стоун не был приучен получать такие приказы. Скривив губы в безрадостной улыбке, он отошёл от альбиноса, поднял ствол автомата и выстрелил в репродуктор и стробоскоп.

— Вот так, — сказал он, когда записанный голос Губвы резко оборвался, а свет погас, оставив их в полутьме. Затем ещё раз ткнул Губве в живот дымящимся дулом автомата. — Теперь это дерьмо заткнулось! Это касается и вас, мистер. Касается и тебя. И если у тебя достаточно здравого смысла, ты просто будешь стоять совершенно неподвижно и абсолютно ничего не делать…

Гаррисон несколько минут лежал совсем неподвижно, но пока его истерзанное тело отдыхало, разум был необычайно активен. Сначала он заставил утихнуть невыносимую боль в груди, конечностях, туловище и голове; для чего потребовалось лишь незначительное усилие воли, простая команда, чтобы боль прекратилась. Затем он впитал себя сущность дома, долины, плотины и окружающей местности, над которой непредсказуемая летняя гроза была уже готова разразиться с невиданной яростью. Таким образом — этим систематическим проведением ментального исследования своего местонахождения — он ещё раз вызвал у себя воспоминания о своих пророческих снах, убирая их мистицизм, в итоге всё, что осталось от них, было то, что они были пророческими. Сквозь них он видел будущее, будущее столь же незыблемое и неизменное, как и прошлое.

Прошлое ушло, а его будущее, каким бы оно ни было, началось здесь и сейчас. И, пусть смутно, но его судьба в будущем была намечена. Гаррисон теперь был сильным, но ещё не достаточно мощным, чтобы идти к этой судьбе, пока нет. Но насколько близкой была аналогия, когда он сравнил себя с разряженным аккумулятором. И каким простым и ужасным решение. Во сне он видел огромную МАШИНУ, и знал теперь, что эта МАШИНА была здесь, в этом месте, в этой долине. Как и её источник питания.

Гаррисон мысленно потянулся к плотине и стал изучать её устройство…

Джонни Фонг остановился на трети пути вверх по склону долины, сел и уставился на золотое свечение купола. Тот перестал расти, был теперь выше сосен и захватывал весь участок вокруг дома. Фонг не знал, состоял ли купол из какого-то вещества, и не был готов это выяснять. Но это определённо было проявлением способностей Гаррисона. Насчёт этого у китайца не было никаких сомнений. Если бы только Харон смог связаться с ним сейчас, возможно, альбинос мог подсказать ему, что делать с этой штукой. У его любимого Харона всегда находился ответ на такие…

Фонг вскочил на ноги. Начали падать первые тёплые капли дождя, тучи яростно клубились над головой, но даже вой ветра не мог заглушить новый звук — внезапный, стремительно нарастающий гул запущенной гидротурбины. Взгляд Фонга остановился на фасаде плотины, прикованный зрелищем шести серебристых струек, которые бежали вниз по бетону, становясь шире и перерастая в водопады; затем его ушей достиг грохот низвергающейся воды.

Он попятился, повернулся и пополз выше, не оглядываясь до тех пор, пока больше не смог игнорировать то, что происходило позади и ниже его. Целых пятнадцать минут Фонг карабкался вверх, и его конечности дрожали от усилий, когда он наконец остановился и обернулся. Теперь он знал, почему побежал прочь — это был инстинкт, который погнал его подальше от дома и от плотины. Инстинкт и страх.

Не страх перед стремительно несущейся водой, нет, он уже был на такой высоте, что она не могла достать его. А страх перед силой, которая заставила эту воду обрушиться вниз, перед Гигантской Непреодолимой Силой, чьё сердце билось в центре золотого купола!

Билось, да, потому что купол сейчас был нестабилен. Он пульсировал с неравномерным расширением и сжатием, словно огромный инопланетный маяк. Он боролся с самим собой, или с тем, что внутри него, подобно расплавленной лаве в конусе вулкана, выбрасываемой бурлением внизу. И в конце концов он прорвался.

Из разрыва вышла фигура — вертикальная, человекоподобная, золотая и сияющая, как какой-нибудь антропоморфный фрагмент самого купола — постояла минуту, обдуваемая ночным ветром, затем стала подниматься по склону долины прямо к дрожащему и задыхающемуся китайцу.

Никакая часть этой фигуры из золотого огня не касалась склона. Полностью висящая в воздухе, она левитировала двумя футами выше жёсткой травы и низкорослого кустарника; и когда она проплыла рядом с Фонгом, её природа, о которой он, конечно, догадывался, стала очевидной. А именно, что это был Ричард Гаррисон, но сморщенный, усохший, почти высохший. Это был Гаррисон, но лишённый жизни — вернее, жизни в понимании Фонга. Гаррисон, но всё же нечто меньшее, чем просто Гаррисон, и при этом большее, гораздо большее.

Когда фигура миновала его, Фонг поднял пистолет и стал стрелять — выстрел за выстрелом, зная, что каждый раз попадает в цель; но фигура не замедлила движения, не проявила никакого интереса, вообще не обратила внимания. И когда магазин опустел, когда оружие выпало из обмякших пальцев китайца, похожая на мумию фигура Гаррисона продолжала плыть вперёд. Его глаза пылали, кожа была вся в золотых морщинах, а руки ниже локтей напоминали обгоревшие деревья с жалкими остатками ветвей.

А позади него, внизу, в долине, мучительные колебания психической плазмы вокруг заброшенного дома внезапно подошли к концу, сияние погасло, и в следующий момент дом обратился в пыль и обломки, унесённые бешеным пенящимся потоком, который с рёвом устремился по старому руслу реки.

Затем, как автомат, почти не осознавая, что его руки и ноги несли его вверх, Джонни Фонг вскарабкался на гребень склона долины, следуя за плывущей фигурой Гаррисона подобно мотыльку, летящему на яркий свет. Он должен был знать, должен был увидеть, даже если тот сожжёт его…

Ещё не достигнув гребня, Фонг услышал проводов высокого напряжения, натянутых между опорами линии электропередачи. По ним шла электроэнергия от плотины, энергия, которая требовалась Гаррисону. И когда обессилевший Фонг оставил позади последние несколько ярдов склона, поднявшись над краем долины, ему открылось поистине фантастическое зрелище.

Это был Гаррисон, живой крест из золотого огня, с почерневшими остатками рук, вытянутыми в стороны, плавающий в воздухе между и под двумя опорами. Это был Гаррисон, который, секунду спустя, стал получать энергию от линии электропередачи — огромный разряд, притянутый им от светящихся проводов, с треском устремился вниз, окутал его и швырнул на землю. Но это было ещё не всё. Воздух наполнили запахи озона и горелого мяса, а электричество живым, хлещущим потоком чистой энергии с жутким рёвом и треском изливалось на Гаррисона… который сейчас, что казалось невероятным, встал и держался прямо, приветствуя яростный огонь, что сжигал его!

А гроза, как будто узнав о странной жажде Гаррисона, тоже добавила свою энергию в этот фантастический, страшный погребальный костёр, посылая из бешено клубящихся туч одну молнию за другой, и каждая молния сразу впитывалась распадающейся скелетоподобной фигурой, которая была Гаррисоном.

Ничего не понимающий, ощущающий во всём теле покалывание, светящийся от избытка энергии, которой был наполнен воздух и от которой волосы на его лице и голове встали дыбом, Джонни Фонг упал на колени, разинув рот, а дождь струился по его подбородку. Стихии природы теперь, казалось, обезумели, на нижней стороне туч плясали огни Святого Эльма, а молнии продолжали обрушиваться вниз. И вся эта первозданная энергия была направлена на Гаррисона или то, что прежде было Гаррисоном — и его мегамозг жаждал ещё больше!

Больше, ещё больше энергии для достижения цели странствия, больше физического топлива для психического огня.

Мегамозг потянулся, стал искать и нашёл…

Более чем в ста милях отсюда, в Дунрее, ядерный реактор словно сошёл с ума. Стержни урана, которые неделями могли освещать целые города, были израсходованы за секунды… и не видно, на что потрачены. По всей длине и ширине Шотландии погас свет, потому что электричество было выкачано.

Великолепные сполохи, подобные северному сиянию, заполнили небо. Огненный луч расколол небеса и устремился вниз, вниз, вниз, к Гаррисону, стирая все до единого следы его физического существования. А заодно стирая Джонни Фонга.

Но в то время как физический Гаррисон умер, психический Гаррисон родился и стал проникать в Психосферу, становясь с ней единым целым…

Когда лифт замедлился и почти незаметно остановился, Харон Губва напрягся. Стоун, в сущности, сделал ему большое одолжение, приказав держать гипнотизирующие глаза закрытыми. Несмотря на очевидный провал стольких его планов, всё-таки был шанс, что он ещё может добиться окончательной победы. Поскольку Замок разрушен — теперь уже точно и без возможности восстановления, с помощью пластиковой взрывчатки и зажигательных бомб, превративших все внутренние помещения в бушующий ад — то если (или когда) кому-то понадобится его осматривать, Губву сочтут погибшим. Но были и другие места, готовые и ждущие принять его, а также машина в подземном гараже, чтобы отвезти его в одно из них. Всегда найдутся люди, которых он может купить или подчинить своей воле, и Психомех всё еще может стать реальностью.

Кроме того, Губва знал кое-что, чего не знал Стоун: а именно, что ещё осталась одна последняя мина, заложенная в нижней части шахты лифта, и что детонация произойдёт, когда двери клети полностью откроются. Вот почему альбинос проигнорировал предупреждение Стоуна не влезать в его разум, бывшее, в лучшем случае, пустой угрозой, поскольку Губва был мастером тайной телепатии. Другой телепат, возможно, почувствовал бы его, но он был в разуме Стоуна уже пять минут без малейшего опасения обнаружения. И он всё ещё был там, когда клеть лифта остановилась, и Стоун раздвинул двери. Держа свои огромные руки поднятыми над головой, как и велено, и с автоматом Стоуна, упёртым в спину, Губва первым вышел из лифта — за доли секунды до того, как мина внизу сдетонировала, и взрыв, направленный вверх по шахте, встряхнул клеть, как терьер крысу.

Разум Стоуна был вынужден переключиться, и он, с завёрнутой в одеяло Вики Малер, по-прежнему перекинутой через плечо, споткнулся и упал на одно колено. Прежде чем он успел встать, правая рука Губвы с молниеносной скоростью опустилась, и огромные серые пальцы сжались, как тиски, на прикладе автомата, выворачивая его из рук Стоуна.

Безумный, но торжествующий в своём безумии, альбинос засмеялся, направил оружие на Стоуна и приказал ему выйти из клети.

— Судя по всему, мистер Стоун, — сказал он, — даже Бог может ошибаться. Я считал вас умным, но даже идиот застрелил бы меня, когда у него был шанс! — Он повёл стволом. — Опустите её, — приказал он, указывая на пустое место среди окоченевших тел своих бывших солдат. — Положите её вместе с остальными трупами. А теперь мы сыграем в маленькую игру. Я закрою глаза и буду стоять совершенно неподвижно, а вы должны будете подготовиться. Затем, когда вы будете готовы, вы должны попытаться отнять у меня автомат — или, возможно, достать пистолет из кармана и застрелить меня.

— Губва, ты злобный ублюдок, я же…

— Конечно, вы не сможете выиграть, — перебил его Губва, — потому что я узнаю о любом вашем движении раньше, чем вы его сделаете. Но разве не стоит попробовать? И, чтобы сделать игру более интересной, мы ограничим её продолжительность пятнадцатью секундами, после чего я действительно должен буду уйти.

— Торопишься, Губва? — выдавил Стоун.

— Да, конечно! Психосфера бурлит, мистер Стоун. Она готовится к встрече нового Мессии. Я чувствую её волнение, её психическую концентрацию. Она манит, и я должен идти.

Он крайне демонстративно закрыл глаза и начал считать:

— Один… два… три… четыре…

В нематериальном потоке Психосферы беседовали три нематериальных сущности.

— Ну как? — спросил Гаррисон. — Теперь вы удовлетворены?

— Не уверен, — ответил Томас Шредер. — Это, я полагаю, своего рода равенство. Не совсем то, что я имел в виду.

— Вы вряд ли могли стать равным мне, пока были частью меня, — сказал Гаррисон. — Поэтому я вас отделил. И Вилли тоже. Как насчёт вас, Вилли? Удовлетворены ли вы?

Кених ответил, пожав плечами:

— Я мыслю, следовательно, я мысль! — и засмеялся. — Я привыкну к этому.

— Но что нам теперь делать? — спросил Шредер. — Теперь, когда мы стали бестелесными, всемогущими и… бессмертными?

— Делать всё, что захотите, — ответил Гаррисон. — Хотите вернуться на тот сгусток грязи, что породил нас? Тогда идите, создайте себе тело, сделайте себя смертным! Вы можете сделать это. Вы способны сделать почти всё, что можете себе представить.

— Да, ты прав, — сказал Шредер. — Так почему бы нам это не сделать?

— Нам? — Гаррисон усмехнулся. — Вам, может быть, но не мне. Я всегда могу сделать это позже, если мне станет скучно. Но я сомневаюсь в этом.

— В том, что может стать скучно? — уточнил Кених.

— Позвольте мне вам кое-что показать, — ответил Гаррисон.

Он показал им ВСЁ — или, вернее, показал им кое-что из ВСЕГО. Чтобы посмотреть действительно ВСЁ, потребовалась бы вечность.

— Видите? — сказал он. — Пусть вы бестелесные, всемогущие и бессмертные, но не всеведущие. Как вы можете познать всё пространство, которое всегда расширяется как внутрь, так и наружу? Или всё время, которое бесконечно позади и неумолимо идёт вперёд? Взгляните ещё раз.

И они увидели зрелище, чья красота была бы невыносимой, ослепительной, губительной для простого смертного. Зрелище, которое прежде только Гаррисон видел во сне.

— На что мне эта пылинка в космосе, Земля? — он засмеялся. — Ну уж нет! Если существует место, где я хотел бы быть, так не там. Кто станет пить воду Земли, если может пить вино Вселенной? Главная цель моих странствий, друзья — и моё главное предназначение! Скорее принимайте решение, ибо Сюзи и я не можем ждать.

— Один раз твоя энергия уже иссякла, — предостерёг Шредер. — Помнишь?

Гаррисон снова засмеялся, всколыхнув Психосферу.

— А как может не хватать энергии среди бескрайнего моря солнц?

Долю секунды Шредер молчал.

— Хорошо, — наконец уступил он, — пусть решает большинство.

И они все трое закричали в унисон:

— Я за!

Потом, спохватившись, Гаррисон сказал:

— Один момент.

— Сначала… нужно кое-что исправить. — Он позволил Психосфере омывать его и струиться сквозь него, внося небольшие коррективы в её нематериальную структуру. — Готово, — сказал он наконец.

— …Одиннадцать… двенадцать… тринадцать, — продолжал считать Губва, с плотно закрытыми глазами и кошмарной улыбкой. Стоун потянулся за своим пистолетом, и альбинос это знал.

— Ох! — застонала лежащая на полу Вики, очнувшись и откидывая одеяло.

— Четырнадцать! — воскликнул Губва, резко открыл глаза и повернулся, чтобы посмотреть на неё. Когда девушка села, молодая, красивая, зеленоглазая и полная жизни, глаза на пятнисто-сером лице расширились, а рот раскрылся от удивления.

Затем лицо Губвы перекосило от невыносимого ужаса. Кто-то проник в его разум. Кто-то страшный.

— Гаррисон! — закричал он.

Автомат в его руках раскалился добела, даже начал плавиться, когда он выронил его из обожжённых до пузырей пальцев. С пеной у рта, с розовыми глазами, казалось, почти вылезшими из орбит, альбинос взмыл над полом и полетел вперёд, к стальной двери, которая открылась перед ним. Он пролетел через них и скрылся из виду, лишь его последний крик эхом донёсся до Стоуна и Вики, обнимавших друг друга в подземном помещении, живых среди мертвых:

— Г-а-р-р-и-с-о-н!

А Харон Губва летел вверх, следуя бетонной спирали пандуса, при его приближении двери с грохотом открылись, а шлагбаум поднялся. Он полетел вверх и наружу, в ночь. Поднялся над городом. И поднимался всё выше, выше, ещё выше. Скорость его подъёма росла, халат от трения загорелся, как и волосы — чтобы спустя мгновение погаснуть в безвоздушном пространстве, где его обожжённый череп лопнул, как жареная виноградина.

А затем, поскольку Гаррисон считал его мерзостью, Психосфера просто стерла все следы его существования.

Многое было стёрто, изменено и переделано. Потому что Гаррисон был и прав, и неправ, говоря о времени. Да, время бесконечно — но в бесконечности нет ничего невозможного.

Джозефа Маэстро и его бандитов больше не было, их вообще никогда не было.

Так же как и малоприятных членов некого отделения Секретной Службы. Они просто никогда не существовали.

Как и некоторые другие вещи.

Несколько миллионов вещей.

И когда они исчезли, Земля стала лучшим местом для жизни.

Филипп и Вики Стоуны наверняка думали именно так, хотя и не могли припомнить, что когда-то было иначе.

Вики взглянула из окна своего дома в Суссексе на звёздное ночное небо и вдруг выдохнула:

— Ричард, — что было странно, потому что она не знала, совсем не знала, никакого Ричарда.

— Что? — её богатый, любящий муж поднял глаза от книги. — Ты что-то сказала, дорогая?

Но она уже забыла.

— Я… Я видела падающую звезду, — ответила она, чувствуя себя глупо.

— Тогда загадай желание! — улыбнулся он.

Она шагнула к креслу, наклонилась и поцеловала его.

— Думаю, моё желание уже исполнилось, — сказала она…

Месяц спустя…

Джеймс Кристофер Крэйг ворочался с боку на бок во сне. Он снова видел этот странный сон, беспокоивший его подсознание, как всегда. Сон о человеке, которого он никогда не знал — о человеке по имени Ричард Гаррисон — и о невозможной, безумной машине. Сон омрачал командный голос, голос человека, мёртвого уже тридцать дней, все следы существования которого были стёрты, за единственным исключением этого экстрасенсорного эха. Голос, похожий на голос какого-то странного, зловещего Бога, требующий, чтобы Крейг вспомнил, а затем создал машину из своего сна.

Беспокойство Крейга возросло. Сон не был страшным сам по себе; источник его мучений лежал глубоко-глубоко внизу, в забытых глубинах его психики. Он лежал в тёмных подземельях его подсознания, которое должно было оставаться навсегда заблокированным — в подземельях, которые сейчас, подчиняясь пост-гипнотическому внушению мёртвого человека, медленно, но верно заново открывали свои двери.

И, наконец, Крейг оказался перед последней дверью, дверью в Святая святых, комнату самой Сокровенной Тайны. И пока он стоял там массивные двери беззвучно открылись. Внутри…

Крейг увидел машину. Машину…

Он увидел её — и вспомнил её имя!

— Джимми! — его жена, Марион, потрясла его за плечо, чтобы разбудить. — С тобой всё в порядке? Что такое? Снова снится кошмар?

Крейг сел в постели и смахнул холодный пот со лба, дрожа и вглядываясь темноту спальни. Светящиеся стрелки часов на руке сказали ему, что было два часа ночи. Всё в доме было погружено в тихую ночную прохладу. Сон стал отступать, тускнеть, уполз обратно вниз и исчез в глубоких пещерах разума.

— Ты кричал, — сказала ему Марион, увлекая его обратно в постель рядом с собой. — Повторял одно слово, снова и снова.

— Разве? — сонно пробормотал он, ощущая во рту налёт и противный вкус. — Что за слово? Не помнишь?

Она повторила то, что слышала, затем прижалась и обняла его.

Он лежал в темноте спальни и размышлял. Он размышлял об этом долгое время, прежде чем наконец снова заснул. Странное слово, и, однако, оно, казалось, заставляло что-то в нём отозваться колокольным звоном…

Погружаясь обратно в сон, Джимми Крейг вздрогнул. Зловещий, надтреснутый, нестройный звон колоколов раздавался в глубине его разума. Они отбивали набат ужаса и безумия.

Странное, странное слово.

Слово, которое будет преследовать его вечно.

Название машины, способной всколыхнуть весь мир.

Психомех.

В названии своеобразная игра слов: Ace of Clubs можно перевести и как «Лучший из клубов».

способ совершения преступления. (юр.)

греческий анисовый ликёр

подводные лодки типа «Резолюшн» (англ. Resolution class) — британские подводные стратегические ракетоносцы, оснащённые баллистическими ракетами «Поларис» с ядерным оружием, составляющие одноимённую британскую программу — «Поларис». Эксплуатировались с 1967 по 1996 год.

город в Шотландии

USAD (United States Airborne Deterrent) — Силы Сдерживания Воздушного Базирования США

Обычно идиома «very tight ship» — «корабль без течи» означает надёжно руководимое предприятие. Но здесь речь действительно о корабле. Игра слов, поэтому пока оставлю вот так, с пояснением.

Спарки, или Спаркс — прозвище радистов, сейчас уже устаревшее. У меня тут, ребята, 1984 год.

Нет, Ричард! Пожалуйста, не ослепляй его! (нем.)

электрик (фр. électrique — «электрический») — цвет, определяемый как голубовато-синий или синий с серым отливом.

греческое вино

Спи (нем.)

Ливанская война (1982)

человек разумный — гермафродит разумный.

Шака и Кечвайо были вождями (инкоси) племени зусулов в 19 веке.

Сверхчеловек, Superior(лат) — более высокий, превосходящий.

Господи! Да что с тобой? (нем.)

Со мной? Ничего! (нем.)

Занаду (райская долина, англ. Xanadu) — традиционное англоязычное название Шанду — летней резиденции монгольского императора Хубилая. Первоисточник этого написания — книга Марко Поло, однако в англоязычной традиции увековечено оно было сладкозвучным стихотворением британского романтика С. Т. Кольриджа «Кубла Хан» (1797 год).

1 фарлонг = 201,168 м.

1 уставная миля = 8 фарлонгам = 1609,344 м.