Машина являла собой чудовищный бастион, совершенно безжизненный, направленный своими давно умершими хозяевами уничтожать все живое. Она и ей подобные достались Земле в наследство от войны между некими неведомыми межзвездными империями, войны, разыгравшейся в незапамятные времена.

Одна такая машина, зависнув над планетой, освоенной людьми, могла за два дня обратить ее поверхность в выжженную пустыню, окутанную тучами пара и пыли в сотни миль толщиной. И эта машина только что проделала нечто подобное.

В своей целеустремленной бессознательной войне против жизни она не прибегала ни к какой предсказуемой тактике. Древние неизвестные стратеги построили ее в качестве случайного фактора, чтобы запустить на вражескую территорию ради причинения максимального ущерба. Люди полагали, что план битвы диктует хаотичный распад атомов в слитке какого-то долгоживущего изотопа, запрятанного глубоко внутри машины, и предсказать его не в состоянии ни один противостоящий ей мозг — ни человеческий, ни электронный.

Люди назвали эту машину берсеркером.

— Это всего лишь машина, Хемфилл, — едва слышно проговорил умирающий.

Паря в невесомости почти в полной темноте, Хемфилл выслушал его без презрения и жалости. Пусть себе горемыка конфузливо испускает дух, прощая Вселенной все на свете, если подобное облегчит ему уход!

Сам Хемфилл безотрывно взирал сквозь иллюминатор на темный иззубренный силуэт, заслонивший невероятно много звезд.

Видимо, пригодный для дыхания воздух сохранился только в этом отсеке пассажирского лайнера, ставшем темницей для трех человек, да притом воздух непрерывно вырывался со свистом через пробоины, стремительно опорожняя аварийные баки. Корабль представлял собой изувеченный, искореженный остов, и все же враг в поле обзора Хемфилла совершенно не двигался. Должно быть, вращаться разбитому кораблю не давало силовое поле врага.

Тут к Хемфиллу через отсек подплыла пассажирка лайнера — молодая женщина — и коснулась его руки. Он припомнил, что ее зовут Мария такая-то.

— Послушайте, — начала девушка, — как по-вашему, мы не могли бы...

В ее голосе не было отчаяния, скорее рассудительные интонации человека, разрабатывающего план; поэтому Хемфилл сразу же прислушался к ней. Но их перебили.

Сами стены отсека завибрировали, будто диффузоры огромных громкоговорителей, приводимые в движение силовым полем врага, все еще сжимающим изувеченный корпус. Послышался скрипучий голос берсеркера:

— Вы, кто еще слышит меня, живите. Я намереваюсь подарить вам жизнь. Я посылаю катер для спасения вас от смерти.

Хемфилл был сам не свой от бессильной ярости. Он еще ни разу не слышал голос берсеркера собственными ушами, и все равно тот оказался знакомым, будто давний кошмар. Хемфилл ощутил, как ладонь женщины отпрянула от его руки, и только тогда заметил, что в ярости вскинул обе руки, растопырил и скрючил пальцы, как когти, а затем сжал их в кулаки и заколотил в иллюминатор, едва не разбив их в кровь. Эта чертова штуковина хочет забрать его внутрь! Из всех людей в космосе хочет сделать пленником именно его!

В голове мгновенно возник план действий, и Хемфилл резко отвернулся от иллюминатора. В этом отсеке где-то были боеголовки для небольших оборонительных ракет. Где-то он их видел.

Второй уцелевший мужчина — офицер корабля, медленно истекавший кровью через прорехи формы, — увидел, что Хемфилл роется среди обломков, и выплыл перед ним, чтобы помешать.

— Вы не смеете... Вы уничтожите лишь катер, который он посылает... Если он хоть это вам позволит... Там могут быть другие люди... Еще живые...

Из-за невесомости офицер висел перед Хемфиллом вверх ногами. Когда же инерция развернула их так, что они увидели друг друга в нормальном положении, раненый вдруг осекся, сдался, оставил уговоры и отвернулся, безвольно дрейфуя в воздухе, будто уже умер.

Хемфилл не надеялся соорудить целую боеголовку, зато мог извлечь детонатор химической взрывчатки — как раз такого размера, чтобы уместился под мышкой. Когда началась неравная битва, всем пассажирам пришлось надеть аварийные скафандры; теперь он нашел для себя запасной баллон с воздухом и лазерный пистолет какого-то офицера и сунул его в петлю на поясе своего скафандра.

Девушка снова приблизилась к нему. Хемфилл настороженно следил за ней.

— Сделайте это, — сказала она со спокойной убежденностью, медленно кружась вместе с обоими мужчинами в полумраке под завывание утекающего сквозь пробоины воздуха. — Сделайте. Потеря катера ослабит его перед следующим боем, пусть хоть капельку. У нас так и так ни малейшего шанса на спасение,

— Да, — одобрительно кивнул он. Эта девушка понимает, что самое важное — ранить берсеркера, бить, ломать, жечь и в конце концов уничтожить его. Все остальное — ерунда.

— Не позволяйте ему выдать меня, — указав на раненого старпома, шепотом произнес он. Девушка лишь молча кивнула. Возможно, берсеркер подслушивает. Раз уж он способен говорить при помощи стен, то может и подслушивать.

— Катер приближается, — сообщил раненый спокойным, сухим тоном.

Проработав часа два или три, Геррон ощутил голод и решил сделать перерыв, чтобы перекусить. Озирая только что сделанное, он без труда вообразил, какими похвалами сыпал бы льстивый критик: громадное полотно, диссонансные, резкие линии! Пламенное ощущение всеохватной угрозы! «Хоть разок, — подумалось ему, — критик может для разнообразия и похвалить нечто хорошее».

Отвернувшись от мольберта и пустой переборки, Геррон увидел, что его страж бесшумно приблизился и остановился на шаг позади, будто эдакий зевака или любитель давать советы.

— Полагаю, вы готовы внести какое-то идиотское предложение?

Робот, смутно смахивающий на человека, не произнес ни слова, хотя на его квазилице имелось что-то вроде громкоговорителя. Пожав плечами, Геррон обошел его и двинулся искать камбуз. Корабль удалился от Земли на считаные часы полета со сверхсветовой скоростью, когда его настиг и захватил в плен берсеркер; а единственный пассажир, Пирс Геррон, даже не успел толком оглядеться на корабле.

Отыскав камбуз, он обнаружил, что это не просто какая-то кухня, а своеобразный салон, где колониальные дамы с претензиями на утонченный вкус, утомившись от разглядывания картин, могли бы пощебетать за чашечкой чаю. «Франс Гальс» должен был стать передвижным музеем; затем вокруг Солнца разгорелось пламя войны против берсеркеров, и культбюро ошибочно решило, что безопаснее переправить сокровища живописи на Тау Эпсилона. «Франс» идеально подходил для этой миссии — и ни для чего больше.

Посмотрев дальше, Геррон увидел, что дверь в рубку разбита, но заглядывать туда не стал, твердя сам себе, что вовсе не потому, что увиденное могло бы вывести его из равновесия, что он безразличен к ужасам, как и к большинству остальных человеческих существ. Там остались оба члена экипажа «Франса» — вернее, то, что уцелело от них после попытки дать отпор абордажным автоматам берсеркера. Несомненно, они предпочли плену смерть.

Сам Геррон не предпочитал ничего. Теперь он, пожалуй, единственное живое существо — не считая нескольких бактерий — на добрую половину светового года окрест. Ему польстило открытие, что сложившаяся ситуация вовсе не повергает его в ужас, что его застарелая усталость от жизни — отнюдь не поза, не попытка одурачить самого себя.

Стальной страж последовал за ним на камбуз, продолжая наблюдение за человеком, пока тот включал кухонное оборудование.

— Все еще никаких предложений? — осведомился у него Геррон. — Возможно, ты умней, чем я думал.

— Я тот, кого люди называют берсеркерами, — внезапно проскрипела человекообразная конструкция вялым тоном. — Я захватил ваш корабль и буду говорить с тобой через миниатюрный автомат, который ты лицезришь. Ты улавливаешь смысл моих слов?

— Понимаю настолько, насколько мне надо. — Самого берсеркера Геррон еще не видел, но чувствовал, что тот дрейфует в нескольких милях, нескольких сотнях или нескольких тысячах миль от захваченного корабля. Капитан Ханус отчаянно пытался скрыться от него, бросив свой корабль в облака темной туманности, где ни один корабль не может двигаться быстрее света, а преимущество в скорости имеет более миниатюрный корабль.

Погоня шла на скоростях до тысячи миль в секунду. Поневоле оставаясь в нормальном пространстве, неповоротливый берсеркер не мог маневрировать, чтобы избегать столкновений с метеоритами и газовыми скоплениями столь же эффективно, как управляемый радарно-компьютерным комплексом преследуемый «Франс». Зато берсеркер послал в погоню собственный боевой катер, и у безоружного «Франса» не осталось ни единого шанса на спасение.

Расставив на столе холодные и горячие блюда, Геррон склонился в полупоклоне.

— Не изволите ли составить мне компанию?

— Я не нуждаюсь в органической пище.

— В конце концов, — усевшись со вздохом, поведал Геррон машине, — ты обнаружишь, что отсутствие чувства юмора так же бессмысленно, как и смех. Подожди и посмотри, прав я или нет.

Приступив к еде, он обнаружил, что аппетит не настолько велик, как ему казалось. Очевидно, организм по-прежнему боится смерти; это немного удивило художника.

— При обычных обстоятельствах ты функционируешь в деятельности этого судна? — задала машина вопрос.

— Нет. — Геррон заставил себя прожевать и проглотить пищу. — Я не силен в умении давить на кнопки.

При этом ему не давала покоя мысль о странном происшествии. Когда до захвата корабля оставались считаные минуты, капитан Ханус пулей вылетел из рубки, сграбастал Геррона и с душераздирающей поспешностью потащил его за собой через всю сокровищницу мирового изобразительного искусства на корму.

— Геррон, послушайте, если мы не прорвемся... видите? — Отперев двойной люк в кормовом отсеке, капитан показал нечто вроде короткого тоннеля диаметром с большую канализационную трубу, выстеленного мягкой обивкой. — Обычная шлюпка не ускользнет, но эта может.

— Вы ждете второго пилота, капитан, или мы отправляемся прямо сейчас?

— Глупец, тут места хватит только на одного, и этот один — не я.

— Вы намерены спасти меня? Капитан, я тронут! — рассмеялся Геррон естественно и без натуги. — Но вам не стоит сбрасывать со счетов и себя.

— Вы идиот. Могу я вам доверять? — Ханус нырнул в шлюпку, и пальцы его заплясали по панели управления. Потом, пятясь, выбрался и вонзил в Геррона безумный, пылающий взор. — Слушайте. Смотрите сюда. Это кнопка старта; я все настроил так, что шлюпка выйдет в район главных космотрасс и начнет передавать сигнал бедствия. Тогда есть шанс, что ее найдут и спокойно поднимут на борт. Теперь, когда все настроено, надо только нажать кнопку старта...

И в этот миг катер берсеркера атаковал корабль с таким грохотом, будто на корпус обрушились горы. Электричество и искусственная гравитация отказали, но тут же внезапно появились снова. Пирс Геррон рухнул на бок, удар на миг отшиб ему дыхание. Капитан же вскочил на ноги, двигаясь, словно лунатик, снова закрыл люк таинственной крохотной шлюпки и заковылял в рубку.

— Почему ты здесь? — осведомилась у Геррона машина.

Он только что подцепил на вилку кусок блюда, на которое смотрел, но тут же бросил ее. Ему даже не пришлось колебаться, прежде чем ответить:

— Тебе известно, что такое культбюро? Это дурачье, командующее искусством там, на Земле. Некоторые, как и множество других дураков, считают меня великим живописцем. Преклоняются передо мной. И когда я сказал, что хочу покинуть Землю на этом корабле, мне предоставили такую возможность.

Я хотел улететь, потому что почти все ценное в истинном смысле этого слова с Земли вывезли. Изрядную часть на этом самом корабле. А на планете остались только кишащие толпы животных, плодящихся и умирающих, дерущихся...

— Почему ты не пытался бороться или спрятаться, когда мои автоматы взяли это судно на абордаж?

— Потому что ничего хорошего из этого не вышло бы.

Когда абордажная команда берсеркера пробилась через воздушный шлюз, Геррон, устанавливавший мольберт в помещении, видимо, предназначенном для небольшого выставочного зала, приостановился, чтобы поглядеть на вереницу непрошеных гостей, проследовавшую мимо. Один из стальных человекообразных монстров — тот самый, через которого берсеркер допрашивал его сейчас, — остался, воззрившись на него своими линзами, а остальные двинулись вперед, к рубке.

— Геррон! — крикнул интерком. — Попытайтесь, Геррон, пожалуйста! Вы знаете, что делать!

Затем послышались лязг, выстрелы и проклятия.

Что делать, капитан? Ах, да. Шок от происшедшего и угроза неминуемой смерти пробудили в Пирсе Герроне некое подобие жизни. Он с интересом разглядывал чуждые формы и линии неживого стража, чей металл, промороженный безжалостным холодом межзвездных пространств, в тепле салона оброс инеем. Затем Геррон отвернулся и принялся писать портрет берсеркера, пытаясь уловить не внешнюю, ни разу не виденную форму, а свое ощущение его внутренней сущности, чувствуя, как сверлит спину бесстрастный, мертвенный взгляд вытаращенных линз. Ощущение это было лишено приятности, словно негреющий свет весеннего солнца.

— А что хорошо? — спросил автомат, стоящий в камбузе над душой у Геррона, пытающегося поесть.

— Это ты мне скажи, — фыркнул он.

Тот понял его буквально.

— Служить делу того, что люди называют смертью, — хорошо. Уничтожать жизнь — хорошо.

Столкнув почти полную тарелку в щель мусоросборника, Геррон встал.

— Ты почти прав насчет того, что жизнь — никудышная штука, но, даже будь ты абсолютно прав, к чему подобный энтузиазм? Что уж такого похвального в смерти? — Теперь его изумили собственные мысли, как прежде — отсутствие аппетита.

— Я абсолютно прав, — заявил автомат.

Секунд пять Геррон стоял недвижно, будто погрузившись в раздумья, хотя в мыслях у него царил полнейший вакуум.

— Нет, — проронил он наконец и принялся ждать, когда его поразит удар молнии.

— В чем, по-твоему, я заблуждаюсь? — поинтересовался автомат.

— Я тебе покажу. — Геррон вышел из камбуза, чувствуя, как взмокли ладони и пересохло во рту. Почему бы этой адской машине не убить его и на том покончить?

Картины были уложены на стеллажи ряд за рядом, ярус за ярусом; в корабле не осталось места, чтобы экспонировать традиционным способом большое количество полотен. Отыскав нужный ящик, Геррон выдвинул его, выставив скрытый внутри портрет на полное обозрение. Тотчас же вспыхнули окружающие его светильники, оживив сочные цвета картины, защищенной статгласовым покрытием — изобретением двадцатого века.

— Вот в чем ты заблуждаешься, — провозгласил Геррон.

Объективы человекообразного аппарата сканировали портрет секунд пятнадцать.

— Объясни, что ты мне показываешь, — потребовал он.

— Мой тебе поклон! — сказал Геррон, исполнив именно это. — Ты признаешься в невежестве! Даже задаешь внятный вопрос, хотя и поставленный чересчур общо. Во-первых, поведай, что видишь здесь ты.

— Я вижу подобие живой единицы, его третье пространственное измерение ничтожно по сравнению с двумя другими. Подобие заключено в защитную оболочку, прозрачную для длин волн, воспринимаемых человеческим зрением. Отображенная человеческая единицы является — или являлась — взрослым самцом, очевидно, в хорошем функциональном состоянии, облаченным в покровы незнакомого мне типа. Как я понимаю, один предмет одежды он держит перед собой...

— Ты видишь человека с перчаткой, — перебил Геррон, утомленный своей горькой игрой. — Картина так и называется: «Человек с перчаткой»[2]. Ну, что скажешь?

Последовала пауза секунд в двадцать.

— Это попытка воздать хвалу жизни, сказать, что жизнь — это хорошо?

Глядя на тысячелетнее полотно Тициана, высочайшее произведение искусства, Геррон едва расслышал ответ машины, беспомощно и безнадежно окидывая мысленным взором свою последнюю работу.

— Теперь скажи ты, что это означает, — совершенно бесстрастно потребовал робот.

Геррон не ответил и двинулся прочь, оставив ящик открытым. Робот увязался за ним следом.

— Скажи мне, что это означает, или будешь наказан.

— Если ты можешь взять паузу на размышления, то и я могу, — отрезал Геррон, хотя при угрозе наказания внутри у него все мучительно сжалось, словно боль была страшнее смерти. Но Геррон отнесся к своим внутренностям с величайшим презрением.

Ноги несли его обратно к мольберту. Едва взглянув на диссонирующие, грубые линии, минут десять назад так тешившие его, он нашел их отвратительными, как и все, что перепробовал за последний год.

— Что ты делал здесь? — осведомился берсеркер.

Взяв кисть, которую позабыл почистить, Геррон с раздражением принялся ее вытирать.

— Это была попытка постичь квинтэссенцию твоей сути, запечатлеть ее красками на холсте, как запечатлены были эти люди, — махнул он рукой в сторону стеллажей. — Попытка провальная, как и большинство других.

Последовала новая пауза, измерить которую Геррон даже не пытался.

— Попытка воздать хвалу мне?

— Называй как хочешь. — Переломив испорченную кисть, Геррон швырнул обломки на пол.

На сей раз пауза была краткой, после чего автомат, не проронив ни слова, развернулся и зашагал к шлюзу. Некоторые его приятели с лязгом потянулись следом. Со стороны шлюза послышался звон и грохот, будто из слесарной мастерской. Итак, допрос на время прерван.

Мыслями Геррон был готов обратиться к чему угодно, только бы позабыть о своей работе и своей участи, и снова вернулся к тому, что показал, вернее, пытался показать Ханус. Как сказал капитан, это нестандартная шлюпка, но она способна ускользнуть. Надо всего лишь нажать на кнопку.

Геррон зашагал, легонько усмехнувшись при мысли, что если берсеркер и в самом деле настолько беззаботен, как кажется, то не исключена возможность удрать от него.

Удрать, но к чему? Писать картины он больше не может, если вообще мог хоть когда-нибудь. Все, что ему действительно дорого, сосредоточено теперь здесь — и на других кораблях, покидающих Землю.

Вернувшись к стеллажам, Геррон еще дальше выдвинул ящик «Человека с перчаткой», так что тот вышел из пазов и стал удобной тележкой, и покатил портрет на корму. Он еще может употребить свою жизнь на благое дело.

Из-за статгласовой оболочки картина стала массивной и неповоротливой, но, пожалуй, втиснуть ее в шлюпку все-таки удастся.

И все это время, будто зуд, донимающий человека на смертном одре, мозг Геррона сверлил вопрос: какие же надежды капитан возлагал на шлюпку? Вроде бы ничуть не беспокоясь об участи Геррона, Ханус все толковал о своем доверии к нему...

Уже на подходе к корме, вне поля зрения машин, Геррон миновал крепко увязанный штабель скульптур, когда до его слуха долетел какой-то шум — быстрый, слабый стук.

Ему потребовалось минут пять, чтобы отыскать нужный ящик. Когда же он поднял крышку, то обнаружил внутри обитого мягким материалом ящика девушку в комбинезоне. Ее всклокоченные волосы выглядели так, будто встали дыбом от ужаса.

— Они ушли? — Она изгрызла ногти и кончики пальцев до крови. Не дождавшись мгновенного ответа, девушка повторяла вопрос снова и снова, все тоньше и истеричнее.

— Машины все еще здесь, — в конце концов отозвался Геррон.

— А где Гус? — Буквально содрогаясь от ужаса, девушка выбралась из ящика. — Они его захватили?

— Гус? — переспросил художник, но перед ним уже забрезжил свет понимания.

— Гус Ханус, капитан. Мы с ним... он пытался спасти меня, вывезти с Земли.

— Я совершенно уверен, что он погиб. Он сражался с роботами.

Девушка впилась своими окровавленными пальцами в подбородок.

— Они и нас убьют! Или хуже! Что нам делать?

— Не горюйте вы так о своем возлюбленном, — произнес Геррон, но девушка будто и не слышала его, бросая безумные взгляды туда-сюда в ожидании появления роботов. — Помогите-ка мне с этой картиной, — спокойно распорядился Геррон. — Придержите дверь открытой.

Она повиновалась, будто в трансе, не задавая никаких вопросов.

— Гус сказал, что будет шлюпка, — забормотала она себе под нос. — Если бы пришлось доставлять меня на Тау Эпсилона контрабандой, он собирался воспользоваться специальной маленькой шлюпкой... — Она вдруг прикусила язык и уставилась на Геррона в испуге, что он расслышал все от слова до слова и отберет ее шлюпку. Что он и собирался сделать.

Доставив полотно в кормовой отсек, он остановился. Долго глядел на «Человека с перчаткой», но под конец уже не видел ничего, кроме того, что у него самого кончики пальцев не искусаны до крови.

Взяв дрожащую девушку за руку, Геррон втолкнул ее в утлое суденышко. Она сжалась там в клубочек, оцепенев от ужаса. Даже не хорошенькая. Непонятно, что Ханус в ней нашел.

— Там хватит места лишь на одного, — сказал Геррон, а девушка отпрянула, ощерив зубы, будто боялась, что он сейчас начнет выволакивать ее обратно. — Когда я закрою люк, нажмите вон ту кнопку, это старт. Ясно?

Это она поняла тотчас же. Художник с натугой закрыл оба люка и подождал. Всего секунды через три послышался скрежет —  наверное, означавший, что шлюпка отчалила.

Проглотив таблетку обезболивающего, Карр заворочался в противоперегрузочном кресле, пытаясь найти менее неудобное положение. Потом настроил передатчик и проговорил:

—  Я пришел с миром. Я безоружен. Я прибыл поговорить с тобой.

И замер в ожидании. В рубке этого одноместного корабля воцарилась тишина. Судя по радару, корабль-берсеркер еще во многих световых секундах впереди. Пока что он не отозвался ни словом, но наверняка слышал обращенные к нему слова.

За спиной Карра осталась звезда класса Солнца, которую Карр привык называть солнцем — с маленькой буквы, и его родная планета, заселенная земными колонистами всего век назад, этакий уединенный поселок на краю Галактики. До сих пор война докатывалась сюда лишь эхом ужаса в сводках новостей. И когда пришла весть, что берсеркеры группируются в окрестностях Солнечной системы, единственный настоящий военный крейсер колонии улетел, чтобы присоединиться к флоту Карлсена, обороняющему Землю. Но теперь враг пришел и сюда. Народ планеты Карра с лихорадочной поспешностью взялся за постройку еще двух боевых кораблей, однако колония невелика и небогата природными ресурсами. Даже будь корабли готовы ко времени, им нечего и думать тягаться с берсеркером.

Когда Карр пришел со своим планом к руководителям планеты, они решили, что он выжил из ума. Отправиться говорить о мире и любви?! Спорить с берсеркером?! Самого отъявленного из преступников еще можно надеяться обратить на путь добра и милосердия, ибо он все-таки человек, но какие увещевания могут изменить программу машины, если предназначение встроено в нее на фундаментальном уровне?

— Но почему бы не поговорить о мире? — стоял на своем Карр. — У вас есть какой-нибудь план получше? Я хочу идти. Мне терять нечего.

Они поглядели на него через пропасть, отделяющую здоровых стратегов от умирающего, понимая, что его план не сработает, но не могли придумать ничего более действенного. До завершения строительства кораблей как минимум десять дней. Одноместным невооруженным кораблем можно и пожертвовать. Будь он вооружен, он бы только раздразнил берсеркера. В конце концов они позволили Карру взяться за эту миссию, понадеявшись, что его аргументы могут отсрочить неминуемое нападение.

Когда Карр приблизился к берсеркеру на миллион миль, тот прервал свой неспешный полет, будто поджидая его, и лег в дрейф на той же орбите, что и лишенный атмосферы астероид, но в нескольких днях пути от него.

— Я безоружен, — снова передал Карр. — Я пришел говорить с тобой, а не пытаться повредить тебя. Будь здесь те, кто тебя построил, я попытался бы потолковать с ними о мире и любви. Понимаешь ли ты меня? — Он вполне серьезно был настроен поговорить с неведомыми строителями о любви; такие понятия, как ненависть и месть, стали для Карра глупостями, не заслуживающими внимания.

— Малое судно, — внезапно раздался ответ, — поддерживай нынешнюю скорость и держи курс по направлению ко мне. Приготовься остановиться по приказу.

— Я... я готов.

Карр считал, что готов к этой встрече, но начал запинаться и дрожать при одном лишь звуке голоса корабля. Теперь оружие, способное уничтожить на целой планете все живое до последней бактерии, будет направлено на него одного. А ведь уничтожение — наименьшее из зол, если рассказы о пленниках берсеркеров верны хоть на десятую часть. Карр запретил себе думать об этом.

Через десять тысяч миль раздался приказ:

— Стоп. Жди в этой позиции по отношению ко мне.

Карр мгновенно повиновался и вскоре увидел, как берсеркер запустил в его сторону нечто размером с его собственное суденышко — крохотную движущуюся точку на экране дисплея, покинувшую циклопический корабль-крепость, странствующий среди звезд.

Даже с такого расстояния Карр видел, как изранена и изувечена эта крепость. Карр слыхал, что за время своей долгой, бессмысленной кампании на просторах Галактики все эти древние машины до единой получили немало повреждений; но столь явная развалина среди них наверняка в диковинку.

Затормозив, шлюпка берсеркера приблизилась к кораблю. Вскоре со стороны воздушного шлюза донесся лязг.

— Открой! — потребовал голос по радио. — Я должен тебя обыскать.

— После этого ты меня выслушаешь?

— После этого выслушаю.

Открыв люк, Карр отступил в сторону, чтобы впустить полдюжины машин, смахивающих на роботов, прислуживающих и помогающих людям в работе на планете Карра, за одним существенным отличием: эти неповоротливые, изношенные автоматы возрастом не уступали своему чудовищному хозяину. Тут и там на глаза попадались поблескивающие новые запчасти, но двигались роботы довольно неуклюже. Они обыскали Карра, осмотрели рубку, обследовали каждую лазейку крохотного кораблика. Обыск закончился, им пришлось уйти.

Но один робот с почти человеческими руками остался. Как только люк за его товарищами закрылся, он уселся в пилотское кресло и повел корабль к берсеркеру.

— Подожди! — будто со стороны услышал Карр собственный голос. — Я вовсе не говорил, что сдаюсь!

Смехотворная реплика повисла в воздухе, будто даже не заслуживала ответа. Внезапно всколыхнувшаяся в душе паника заставила Карра перейти к бездумным действиям; бросившись вперед, он схватил механического пилота, пытаясь вытащить его из кресла. Но тот лишь толчком металлической ладони в грудь пропустил его через всю рубку, так что Карр, не удержавшись на ногах, упал, больно стукнувшись головой о переборку.

— Через считаные минуты мы поговорим о любви и мире, — возвестило радио.

Глядя в иллюминатор на приближающуюся махину берсеркера, Карр различал боевые шрамы все отчетливее и отчетливее. В корпусе берсеркера зияли пробоины, целые квадратные мили покрывали каверны, опухоли и подпалины, где металл когда-то тек, как вода. Потирая шишку на голове, Карр слегка затрепетал от гордости. «Это сделали мы, — подумал он, — мы, мягкотелые крохотные живые существа». Собственный воинственный настрой несколько огорчил его. Он всегда считал себя чем-то вроде пацифиста.

После небольшой заминки в борту берсеркера разверзся люк, и корабль Карра поплыл вслед за катером берсеркера во мрак.

Теперь за иллюминатором царила непроглядная тьма. Вскоре последовал легкий толчок — наверное, о причал. Механический пилот заглушил двигатель, обернулся к Карру и начал подниматься из кресла.

И тут в нем что-то сломалось. Вместо того чтобы плавно встать, робот резко вскинулся, замахал руками, будто в попытке восстановить равновесие или найти опору, а затем тяжело рухнул на палубу. С пол минуты он еще подрыгал одной рукой, издавая скрежет. И затих.

В последовавшие за этим полминуты тишины Карр осознал, что снова стал хозяином корабля; случай подарил ему этот шанс. Если бы только можно было что-то сделать...

— Покинь свой корабль, — произнес спокойный голос берсеркера. — К твоему шлюзу подстыкована наполненная воздухом труба. Она проведет тебя в место, где мы сможем поговорить о мире и любви.

Взгляд Карра устремился на выключатель двигателя, а затем дальше — на кнопку активации эффекта С-плюс. Поблизости от массы, соответствующей массе берсеркера, С-плюс становится не движителем, а оружием, причем обладающим чудовищной разрушительной мощью.

Внезапной смерти Карр больше не боялся — во всяком случае, так казалось ему самому. Но теперь вдруг обнаружил, что всем сердцем, всей душой боится того, что может быть уготовано для него за люком шлюза. Все рассказы об ужасах зароились в памяти. Даже мысль о выходе через шлюз стала невыносима для него. Куда легче переступить через упавшего пилота, протянуть руку к пульту и включить двигатель.

— Я могу поговорить с тобой и отсюда. — Голос его дрожал, несмотря на все усилия произнести это ровным тоном.

Секунд через десять берсеркер отозвался:

— На твоем тахионном двигателе имеется предохранительная блокировка. Ты не сможешь сыграть роль камикадзе.

— Может, ты и прав, — мгновение поразмыслив, согласился Карр. — Но если блокировка сработает, она отшвырнет мой корабль от центра твоей массы, прямо сквозь обшивку. А твой корпус и без того в скверном состоянии, и лишние повреждения тебе не нужны.

— Ты умрешь.

— Рано или поздно мне все равно придется умереть. Но я пришел сюда не для того, чтобы погибнуть, а чтобы поговорить с тобой, попытаться прийти к соглашению.

— Какого рода?

Наконец-то. Набрав полную грудь воздуха, Карр выстроил в голове аргументы, мысленно отрепетированные столько раз. Мягко положив пальцы на кнопку активатора, он не сводил глаз с приборов, обычно регистрирующих повреждения корпуса микрометеоритами.

— У меня сложилось впечатление, — начал он, — что твои нападения на человечество — всего лишь ужасная ошибка. Несомненно, твоим изначальным врагом были не мы.

— Мой враг — жизнь. Жизнь есть зло. — Пауза. — Ты хочешь стать доброжилом?

Карр на миг прикрыл глаза; некоторые страшные рассказы стали для него явью. Но затем он решительно двинул вперед свои аргументы:

— С нашей точки зрения, зло воплощаешь ты. Мы хотим, чтобы ты стал хорошей машиной, помогающей людям, а не убивающей их. Разве созидание не более возвышенное предназначение, нежели разрушение?

Последовала более длинная пауза.

— Какие ты можешь предъявить доказательства того, что я должен изменить свое предназначение?

— Ну хотя бы то, что помощь нам — более достижимая цель. Никто не станет причинять тебе повреждений и оказывать тебе сопротивление.

— Какая мне разница, будут ли мне оказывать сопротивление или причинять повреждения?

— Живое по своей основе выше неживого, — попробовал Карр зайти с другой стороны, — а человек — высшая форма жизни.

— Какие доказательства ты можешь предъявить?

— Человек наделен душой.

— Я слышал, что многие люди утверждают это. Но разве вы не определяете свою душу, как нечто недоступное обнаружению любой машиной? И разве так уж мало людей, отрицающих существование души?

— Определение именно таково. И таких людей хватает.

— Тогда душу в качестве аргумента я не принимаю.

Выудив обезболивающую таблетку, Карр проглотил ее.

— И все же у тебя нет доказательств, что душа не существует. Ты должен учесть такую возможность.

— Совершенно верно.

— Но давай на время забудем о душе и рассмотрим физическую и химическую организацию живого. Известно ли тебе, насколько тонко и хитроумно устроена одна-единственная живая клетка? И уж несомненно ты должен признать, что мы, люди, носим в черепах изумительные компьютеры объемом всего в несколько кубических дюймов.

— Мне ни разу не представлялась возможность анатомировать разумного пленника, — вкрадчиво проинформировал механический голос. — Хотя я и получал информацию по данному вопросу от других машин. Но ты признаешь, что твоя оболочка функционирует в результате действия законов физики и химии?

— А тебе самому никогда не доводилось думать, что эти законы могли быть созданы как раз для этого — чтобы породить мозг, способный к разумным действиям?

Воцарившееся молчание затянулось до нескончаемости. Пересохшее горло Карра саднило, будто он говорил не один час.

— Я ни разу не пробовал прибегнуть к данной гипотезе, — внезапно ответил берсеркер. — Но если конструкция разумной жизни в самом деле настолько сложна, настолько зависит от того, что законы физики устроены именно так, а не иначе, тогда служение жизни — высочайшее предназначение машины.

— Можешь быть уверен, наша физическая конструкция чрезвычайно сложна. — Карр сомневался, что сможет проследить ход рассуждений берсеркера, но это и не важно, если удастся как-то выиграть битву за жизнь. Он по-прежнему не снимал пальцев с кнопки.

— Если бы мне удалось изучить какие-нибудь живые клетки... — произнес берсеркер.

И тотчас же, будто прошившая нерв раскаленная игла, дернулась стрелка индикатора метеоритных повреждений: на корпусе появилось что-то постороннее.

— Прекрати! — не задумываясь, рявкнул Карр. — Только попробуй что-нибудь предпринять, и я убью тебя!

— Вероятно, какой-то случайный контакт с твоим корпусом, — неровный голос машины оставался, как всегда, спокоен. — Я поврежден, и многие мои сопутствующие автоматы ненадежны. Я намерен сесть на приближающийся астероид, чтобы добыть металл и провести как можно более обширный ремонт себя. — Стрелка снова успокоилась. — Полагаю, если бы я мог в течение нескольких часов изучить некоторое количество живых клеток разумной живой единицы, — вернулся берсеркер к прерванной дискуссии, — то сумел бы получить веские доказательства, подтверждающие твои доводы или опровергающие их. Обеспечишь ли ты меня клетками?

— Но ведь ты, наверно, уже брал пленников. — Карр высказал это только в качестве предположения. Вовсе нет особых оснований полагать, что у берсеркера побывали в плену люди. Языку он мог научиться от других берсеркеров.

— Нет, я не брал пленников.

Берсеркер ждал. Заданный вопрос повис в воздухе.

— Единственные на корабле человеческие клетки принадлежат мне. Пожалуй, я могу предоставить тебе парочку-тройку.

— Половины кубического сантиметра будет достаточно. Полагаю, для тебя это неопасная утрата. Я не требую предоставить часть твоего мозга. Кроме того, как я полагаю, ты хочешь избегать ситуации, называемой болью. Я хочу помочь тебе избежать ее, если возможно.

Неужели берсеркер хочет одурманить его наркотиками? Слишком уж просто. Судя по рассказам, эти машины всегда непредсказуемы и порой проявляют адское коварство. Карр включился в игру.

— У меня здесь имеется все необходимое. Предупреждаю, это едва ли помешает мне следить за приборами. Я скоро оставлю для тебя образец ткани в шлюзе.

Открыв бортовую аптечку, он принял две таблетки обезболивающего и принялся с предельной аккуратностью орудовать стерильным скальпелем. В свое время он получил кое-какое биологическое образование.

Перевязав ранку, он очистил образчик ткани от крови и лимфы, вложил дрожащими пальцами в пробирку и запечатал ее. Мысленно отметив, что не утратил бдительности ни на миг, оттащил поверженного робота-пилота в шлюз и оставил там вместе с образцом ткани. Чувствуя себя совсем разбитым, вернулся к пилотскому креслу. Открыв люк, услышал, как нечто вошло в него и снова вышло.

Принял тонизирующую таблетку. Она отчасти разбудит боль, но надо сохранять бдительность. Прошло два часа. Заставив себя немного поесть из неприкосновенного запаса, Карр наблюдал за приборами и ждал.

И буквально подпрыгнул в кресле, когда берсеркер снова заговорил; прошло почти шесть часов.

— Ты свободен, — сказал тот. — Скажи руководящим живым единицам своей планеты, что после ремонта я стану их союзником. Изучение твоих клеток убедило меня, что человеческий организм — высочайшее творение Вселенной и что помощь вам должна стать моим предназначением. Ты понял?

Карра будто громом поразило.

— Да. Да. Я убедил тебя. После ремонта ты будешь сражаться на нашей стороне.

Какая-то чудовищная сила мягко подтолкнула корабль. В иллюминаторе засияли звезды, и Карр понял, что громадный люк западни, поглотившей его корабль, распахивается.

Земной космопорт Гоби был, пожалуй, величайшим во всех уголках Галактики, заселенных выходцами из Солнечной системы и их потомками; во всяком случае, так считал Митчелл Спэйн, за двадцать четыре года своей жизни перевидавший большинство этих портов.

Но сейчас, глядя вниз из спускающегося челнока, он видел лишь мизерную часть многомильной посадочной площадки. Безбрежная ликующая толпа, пришедшая всего-навсего радушно поприветствовать прибывших, снесла полицейские кордоны и хлынула на поле, вопреки собственным намерениям превратившись в помеху. Теперь вертикальной веренице спускающихся орбитальных челноков пришлось задержаться, отыскивая свободное местечко, чтобы приземлиться.

Но в данный момент Митчелла Спэйна, стиснутого среди тысячи других добровольцев в нижнем челноке, проблема посадки занимала менее всего. В его битком набитый отсек, игравший некогда роль роскошной смотровой площадки, только что вошел сам Иоганн Карлсен, и у Митча впервые появился шанс хорошенько разглядеть только что назначенного главнокомандующего сил обороны Солнца, хотя Митч летел вместе с ним на флагманском корабле всю дорогу от Остила.

Карлсен оказался не старше самого Митча, да и ростом ничуть не выше; на первый взгляд даже странно, что он такой коротышка. Он стал правителем планеты Остил благодаря влиянию своего сводного брата, могущественного Фелипе Ногары, главы Эстильской империи, но удержал свое положение благодаря собственным дарованиям.

— Поле вряд ли освободится до конца дня, — сказал Карлсен землянину с ледяным взглядом, только что поднявшемуся на борт челнока с флаера. — Давайте-ка откроем иллюминаторы, я хочу оглядеться.

Стекло и металл скользнули со своих мест, перегруппировались, и закрытые иллюминаторы превратились в балкончики, открытые воздуху Земли, ароматам живой планеты — а заодно реву толпы в паре сотен футов внизу, скандирующей: «Карлсен! Карлсен!»

Как только главнокомандующий ступил на балкон, чтобы лично осмотреться в поисках места для посадки, толпа сгрудившихся в отсеке мужчин непроизвольно дернулась следом. Здесь собрались по большей части добровольцы с Остила, разбавленные горсточкой авантюристов вроде Митчелла Спэйна, марсианского путешественника, вступившего на Остиле в ряды волонтеров ради щедрого жалованья.

— Не напирай, чужестранец, — буркнул высокий человек, стоявший перед Митчем. оборачиваясь и глядя на него сверху вниз.

— Я откликаюсь на имя Митчелл Спэйн, — отрезал Митч, придав голосу чуть больше хрипотцы, чем обычно. — По-моему, я тут ничуть не чужестраннее, чем ты.

Высокий, судя по одежде и акценту, прилетел с Венеры. Эта планета террасформовалась меньше века назад, и потому народ ее, упивающийся новым ощущением независимости и власти, был горделив и обидчив. Вполне естественно, что венерианину не по себе на корабле, где не протолкнуться от уроженцев планеты, которой правит брат Фелипе Ногары.

 — Спэйн? Похоже, имя марсианское, — смягчился венерианин, свысока уставившись на Митча.

Марсиане славятся отнюдь не терпением и умением сносить оскорбления. Еще через секунду высокий будто устал от поединка взглядов и отвернулся.

Землянин с холодными глазами разговаривал по интеркому — видимо, с капитаном корабля.

— Пересеките весь город, затем шоссе Хосуту и садитесь там.

— Велите ему идти со скоростью не более десяти километров в час, — сказал вернувшийся внутрь Карлсен. — Люди хотят видеть меня.

Он произнес это тоном сухой констатации; если люди потратили массу сил, чтобы увидать Иоганна Карлсена, то не выйти к ним было бы просто неучтиво.

Митч увидел лицо Карлсена, затем затылок и поднятые в приветствии сильные руки главнокомандующего, снова вышедшего на балкончик. Толпа взревела вдвое громче.

«Неужто только это ты и чувствуешь, Карлсен, — желание выказать учтивость? О нет, друг мой, ты лукавишь. Такой гром оваций не может не затронуть за живое любого. Он может вознести человека духом, может вселить в него отвращение или страх, несмотря на свои дружелюбные интонации. Вы достойно носите маску благородной куртуазности, главнокомандующий.

Каково оно — быть Иоганном Карлсеном, пришедшим спасти мир, когда всем поистине великим и могущественным людям вроде бы наплевать на него? Да притом обручиться со знаменитой красавицей, когда битва будет выиграна?

А что сегодня поделывает братец Фелипе? Несомненно, замышляет подмять под себя экономику еще одной планеты».

Небольшая толпа в челноке снова переместилась, и высокий венерианин, заслонявший вид, отступил в сторону, так что теперь Митч через плечо Карлсена увидел порт. Затертый литературный штамп «море лиц» здесь воплотился буквально. Как же это описать... Митч знал, что когда-нибудь запечатлит все это на бумаге. Если только грядущая битва с нежитью не положит радикальный конец всем человеческим глупостям, жалованья волонтера хватит, чтобы он мог на какое-то время целиком отдаться литературному творчеству.

Теперь впереди показались башни цвета слоновой кости, высящиеся по ту сторону обрамляющих Улан-Батор пригородных ленточных дорог, сверкающих полей, солнечных электростанций и шоссе. На флаерах, роем устремившихся из города им навстречу, чтобы с радостью поприветствовать, развевались многоцветные знамена. Полицейские флаеры образовали заградительное кольцо вокруг космического корабля, хотя единственную угрозу ему представлял разве что избыток энтузиазма.

Со стороны города приближался еще один, особый флаер. Полицейская машина вежливо причалила к нему на миг и тут же с почтением отошла. Вытянув шею, Митч разглядел карм-панские эмблемы. Вероятно, посол в Солнечной системе собственной персоной. И без того еле-еле тащившийся орбитальный челнок застыл на месте.

Поговаривали, что кармпане и сами смахивают на машины, но они стали могучими союзниками земной расы в войне против берсеркеров — врагов всего живого. И хотя тела кармпан медлительны и угловаты, разум их наделен даром провидения; и пусть они до смешного не способны применить к врагу силу, их косвенная помощь просто неоценима.

Как только посол встал в открытом экипаже, на грандиозную толпу снизошло некое подобие благоговения. От головы и туловища посла шли хитросплетения проводов и волоконных кабелей, связывающих его с кармпанскими животными и окружающей аппаратурой.

Сразу же осознав значение этой сети, толпа испустила единодушный вздох. В челноке образовалась давка — все начали тесниться вперед, чтобы видеть получше. Землянин с холодным взглядом поспешно прошептал что-то в микрофон.

— Прорицание! — произнес хриплый голос у Митча над ухом.

— ...Вероятностей! — внезапно разнесся усиленный голос посла, будто подхвативший мысль на полуфразе. Кармпанские Пророки Вероятностей — наполовину мистики, наполовину бесстрастные математики. Советники Карлсена то ли знали, то ли догадались, что пророчество будет благоприятным, что оно воодушевит толпу, и приказали, чтобы голос посла передали по системе массового вещания.

— Надежда, живая искра, от которой пламя жизни возгорится! — отрывисто возгласили нечеловеческие уста; слова зазвенели над бескрайним полем. Подобные рукам конечности указали на Карлсена, стоящего на балконе вровень с флаером. — Темные стальные мысли сейчас полны победой, мертвые сущности ныне планируют убить нас всех. Но этот человек, стоящий передо мной, — это жизнь, превосходящая крепость любой стали. Могущество жизни, откликающееся в каждом из нас. Карлсен, я прозреваю победу...

Кармпанский пророк во время прорицания испытывает чудовищное напряжение, и точность его прогнозов всегда чрезвычайно высока. Митч слыхал, что напряжение это прежде всего топологическое, а не электрическое или нервное. Слыхать-то слыхал, но, как и большинство людей, никогда не понимал, что это означает.

— Победа, — повторил посол. — Победа... а затем...

На лицо инопланетянина набежала какая-то тень. Землянин с холодным взглядом то ли был экспертом по части мимики инопланетян, то ли решил не испытывать судьбу, но он быстро прошептал новое приказание. Громкоговорители смолкли. По грандиозной толпе, посчитавшей пророчество оконченным, прокатился одобрительный рев-цунами, вздымаясь выше челнока и флаера. Но посол еще не договорил, хотя его дрогнувший голос теперь был слышен только тем, кто находился в нескольких метрах от него, в челноке.

— ...а затем смерть, гибель, поражение. — Квадратное тело склонилось, но взгляд инопланетянина все еще был прикован к Карлсену. — Тот, кто отвоюет все... умрет, не обладая ничем...

Кармпанин склонился, и флаер поплыл прочь. В челноке воцарилось молчание. Ликование толпы звучало насмешкой.

Долгие секунды спустя главнокомандующий обернулся, возвысив голос:

— Нас, слышавших окончание пророчества, немного — и все же слишком много, чтобы удержать его в секрете. Так что я не прошу вас хранить молчание. Но при этом прошу вас разнести весть, что я не верю в пророчества, исходящие не от Господа. Кармпане никогда не претендовали на безошибочность.

Мрачный ответ вслух не произнес никто, но в мыслях присутствующих он прозвучал чуть ли не телепатически громогласно. В девяти случаях из десяти кармпане оказываются правы. Будет победа, а затем — смерть и поражение.

Но ждет ли этот конец только Иоганна Карлсена или все живое? Люди в челноке зашушукались, переглядываясь и теряясь в догадках.

Первое, что я осознаю, — это свое местонахождение. Я в большом коническом помещении внутри какого-то громадного транспортного средства, мчащегося через космос. Вселенная знакома мне, хотя я только-только появился в ней.

— Он пришел в себя! — Черноволосая девушка с испугом смотрит на меня.

Передо мной, медленно фокусируясь в поле моего зрения, появляются полдюжины человек в отрепьях, из них трое давно небритые мужчины.

В поле моего зрения? Моя левая рука поднимается, чтобы ощупать лицо, и натыкается на повязку, закрывающую левый глаз.

— Не трогайте! — говорит самый высокий мужчина. Наверное, раньше он был весьма представительным. Он говорит резким тоном, но держится с некоторым подобострастием, будто я важная особа. Но я всего лишь... кто же?

— Что стряслось? — спрашиваю я. Моему языку с трудом даются даже самые простые слова. Правая рука болтается вдоль туловища, словно плеть, но при мысли о ней она шевелится, и я с ее помощью приподнимаюсь в сидячее положение, отчего голову стискивает резкая боль, приходит дурнота.

Две женщины пятятся от меня. Дюжий молодой человек покровительственно обнимает их за плечи. Эти люди знакомы мне, но я никак не могу нашарить в памяти их имена.

— Лучше не напрягайтесь, — говорит высокий. Его руки — руки врача — ощупывают мою голову, проверяют мой пульс и снова укладывают на стол с мягкой обивкой.

Теперь я вижу, что по бокам от меня стоят роботы, и предполагаю, что доктор в любую секунду велит им отвезти меня в больничную палату. Впрочем, нет, ничего подобного. Это не больница. Когда я смогу припомнить правду, она окажется ужасной.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает третий мужчина, старец, склоняясь надо мной.

— Нормально. По-моему. — Речь моя складывается из жалких обрывков. — Что стряслось?

— Был бой, — поясняет доктор. — Вы были ранены, но я спас вам жизнь.

— Ладно. Хорошо. — Боль и головокружение потихоньку отступают.

— Как и следовало ожидать, вы испытываете затруднения при разговоре, — удовлетворенным тоном отмечает доктор. — Вот, попробуйте-ка прочесть это.

Он поднимает карточку, покрытую ровными рядами значков — видимо, букв или цифр. Мне ясно видна форма каждого символа, но они не значат для меня ничего, ровным счетом ничего.

— Нет, — в конце концов говорю я, закрывая глаз и откидывая голову на ложе. Я отчетливо чувствую, что все здесь настроены ко мне враждебно. Почему?

— Что стряслось? — не унимаюсь я.

— Мы все — пленники, находимся внутри машины, — слышу я голос пожилого. — Хоть это-то вы помните?

— Да, — киваю я. Воспоминания брезжат в памяти, но совсем смутно. — Меня зовут?..

Старик издает сухой смешок, будто испытав облегчение.

— Почему бы не Тад — от Тадеуш?

— Тад? — переспрашивает доктор. Я снова открываю глаз. Уверенность и решительность доктора все растут — то ли потому, что я что-то сделал, то ли, наоборот, чего-то не стал делать. — Вас зовут Тад.

— Мы пленники? — спрашиваю я у него. — Пленники машины?

— Берсеркера, — вздыхает он. — Это вам что-нибудь говорит?

В дальнем уголке рассудка это слово что-то означает для меня, но я не в силах вынести его значение на поверхность. Приходит спасение — я засыпаю.

Пробудившись вновь, я чувствую, что силы возвращаются. Стол пропал, я лежу на мягком полу этой комнаты или камеры — этого конического белого места заключения. Оба робота стоят обок меня, уж и не знаю, почему.

— Эцог! — вскрикиваю я вслух под напором внезапно нахлынувших воспоминаний. Я находился на планете Эцог, когда на нее напали берсеркеры. Механические агрессоры в числе прочих вынесли нас семерых из глубокого убежища. Воспоминания остаются смутными и путаными, но непередаваемо ужасными.

— Он проснулся! — говорит кто-то снова. И опять женщины шарахаются от меня. Старик поднимает свою трясущуюся голову, чтобы поглядеть на меня оттуда, где совещался с доктором. Молодой здоровяк подскакивает ко мне, сжимая кулаки, будто я представляю для него угрозу.

— Как вы себя чувствуете, Тад? — окликает доктор. Потом, поглядев на меня, сам же и отвечает: — Он в порядке. Девушки, помогите ему кто-нибудь поесть. Или вы, Холстед.

— Помочь ему?! Боже! — Черноволосая девушка прижимается спиной к стене, стараясь оказаться как можно дальше от меня. Две другие женщины склонились над раковиной, стирая в ней чье-то одеяние. Бросив на меня взгляд лишь мельком, они снова отворачиваются к раковине.

Голова моя забинтована не просто так. Должно быть, я выгляжу просто жутко, лицо мое чудовищно изувечено, раз все три женщины не испытывают ко мне ни малейшей жалости.

— Кто-нибудь, покормите его, — теряет терпение доктор, — так или иначе, а сделать это придется.

— От меня он помощи не дождется, — заявляет здоровяк. — Есть же предел всему!

Черноволосая девушка начинает подбираться ко мне через помещение. Взгляды всех остальных устремлены на нее.

— Ты собираешься? — удивляется крепыш, тряхнув головой.

Она движется медленно, будто ей больно ступать. Несомненно, она тоже пострадала во время боя: лицо ее покрыто застарелыми, рассасывающимися синяками. Опустившись рядом со мной на колени, она направляет мою левую руку, помогая мне поесть, и дает воды. Правая половина моего тела не парализована, но почему-то не слушается меня.

Когда доктор снова подходит, я интересуюсь:

— А мой глаз? Он будет видеть?

Доктор поспешно отталкивает мои пальцы от повязки.

— В настоящее время вам придется обходиться одним левым глазом. Вы подверглись операции на головном мозге. Позвольте предупредить, если вы снимете повязку сейчас, последствия могут оказаться крайне пагубными.

По-моему, он говорит о повязке на глазу как-то уклончиво. Почему?

— Ты больше ничего не вспомнил? — спрашивает у меня черноволосая.

— Вспомнил. Перед падением Эцога говорили... Иоганн Карлсен возглавил флот. Оборонять Солнце.

Все уставились на меня, уцепившись за мои слова. Но они же должны лучше знать, что произошло.

— Карлсен выиграл сражение? — с мольбой спрашиваю я. Потом осознаю, что мы все еще пленники. И плачу.

— Новых пленных сюда не доставляли, — сообщает доктор, внимательно наблюдая за мной. — Думаю, Карлсен побил берсеркеров. По-моему, этот самый берсеркер сейчас удирает от человеческого флота. Что вы чувствуете по этому поводу?

— Что? — Неужто вместе с грамотностью меня оставила способность понимать слова? — Радость.

Все чуточку расслабляются.

— Когда нас швыряло туда-сюда во время сражения, вы раскроили себе череп, — сообщает старик. — Вам еще повезло, что тут присутствует знаменитый хирург. — Он кивает в сторону доктора. — Машина хочет оставить нас всех в живых, чтобы изучать. Она дала доктору все необходимое для операции, а если бы он дал вам умереть или стать паралитиком, ему пришлось бы несладко. Да, сэр, машина дала это ясно понять.

— А зеркало? — осведомляюсь я, указывая на свое лицо. — Должен видеть. Насколько скверно.

— У нас нет зеркала, — говорит одна из женщин возле раковины таким тоном, будто это моя вина.

— Ваше лицо? Оно вовсе не обезображено, — возражает доктор. Его тон убедителен; то есть был бы убедителен, не будь я совершенно убежден в собственном уродстве.

Я раскаиваюсь, что эти добрые люди должны мириться с присутствием такого монстра, ведь у них и без того хватает горестей.

— Простите, — бормочу я, отворачиваясь от них и пытаясь спрятать лицо.

— Так ты в самом деле не знаешь? — вдруг подает голос черноволосая, долго наблюдавшая за мной в молчании. — Он не знает! — Голос ее пресекается от избытка чувств. — О... Тад. Твое лицо в полном порядке.

И в самом деле, на ощупь моя кожа вполне гладкая и нормальная. Черноволосая девушка с жалостью смотрит на меня. Из-под платья у нее виднеются идущие через плечо полузажившие ссадины, смахивающие на след от кнута.

— Кто-то тебя поранил, — с испугом говорю я. Одна из женщин у раковины издает нервный смешок. Здоровяк что-то ворчит. Я поднимаю левую ладонь, чтобы заслонить свое ужасное лицо. Правая тоже поднимается, проводя по пальцам, лежащим на краю повязки.

Внезапно здоровяк изрыгает проклятие и указывает на открывшуюся в стене дверь.

— Машина хочет посоветоваться с тобой о чем-то, — резко бросает он мне. Он держится, как человек, желающий рассердиться, да только не осмеливающийся. Кто я, какой я, если эти люди так ненавидят меня?

Я встаю на ноги. Я достаточно окреп, чтобы идти. Я помню, что я тот, кто ходит беседовать с машиной один на один.

В коридоре она являет мне в качестве своего лица два сканера и громкоговоритель. Я знаю, что меня окружают кубические мили машинерии берсеркера, несущие меня сквозь космос, и вспоминаю, как стоял на этом самом месте перед сражением, беседовал с ним, но понятия не имею, что говорил. Правду говоря, я вообще не в состоянии припомнить слова хоть одного разговора за свою жизнь.

— Предложенный тобой план провалился, Карлсен все еще функционирует, — скрежещет голос машины, шипя и хрипя, будто опереточный злодей.

Что же это такое мог предложить этой жуткой машине я?

— Я помню очень мало, — признаюсь я. — Мой мозг был поврежден.

— Если ты лжешь о своей памяти, то должен понять, что я не введен в заблуждение. Наказание тебя за провал твоего плана не поможет исполнению моего предназначения. Я знаю, что ты живешь вне законов человеческой структуры, что ты даже отказался использовать полное человеческое имя. Зная тебя, я верю, что ты поможешь мне против структуры разумной жизни. Ты остаешься начальником над остальными заключенными. Позаботься, чтобы твои поврежденные ткани восстановили как можно лучше. Скоро мы нападем на жизнь новым способом.

Наступает пауза, но мне сказать нечего. Затем шипящий громкоговоритель со скрежетом смолкает, глаза-сканеры угасают. Не наблюдает ли он за мной по-прежнему, но только тайком? Но он сказал, что доверяет мне, этот кошмарный враг сказал, что верит в мою порочность, сделавшую меня его союзником.

Теперь память вернулась ко мне настолько, что я знаю: берсеркер говорит обо мне правду. Отчаяние мое так велико, что меня охватывает полнейшая уверенность в поражении Карлсена. Надежды нет нигде, потому что во мне угнездился ужас. Я предал все живое. До каких же низостей докатился я в своей бездонной порочности?

Я уже отворачиваюсь от безжизненных сканеров, когда уголком глаза улавливаю какое-то движение — мое собственное отражение в полированном металле. Я оборачиваюсь к сверкающей плоской переборке, разглядывая себя.

Моя голова и левый глаз забинтованы. Это я уже знаю. Под кожей вокруг правого глаза — расплывшийся давний кровоподтек, но ничего шокирующе-омерзительного в моем облике нет. Я вижу, что волосы у меня светло-каштановые, как и всклокоченная двухмесячная борода. Нос, рот и челюсть довольно заурядные. В лице моем ничего ужасного нет.

Ужас затаился во мне самом. Я добровольно служил берсеркеру.

Как и кожа под правым глазом, кожа вокруг повязки синевато-зеленовато-желтая — разлившийся под кожей и теперь распадающийся гемоглобин, результат хирургической операции на моей голове.

Я помню предупреждение доктора, но повязка на глазу — такое же искушение для пальцев, как больной зуб для языка, только стократ сильнее. Ужас сосредоточен в моем порочном левом глазу, и, не в силах удержаться, я ощупываю его. Моя правая рука энергично приходит в действие, срывая повязку.

Я моргаю, мир затуманивается. Я вижу двумя глазами — а затем умираю.

Потерпев поражение в битве, берсеркер-компьютеры поняли, что нуждаются в ремонте, переоснащении и постройке новых автоматов. Они отыскивали лишенные светил потайные места Галактики, где можно добыть минералы, но где люди — теперь выступавшие в роли охотников не реже, чем в роли жертв, — вряд ли покажутся. И в подобных потайных местах они построили автоматические верфи.

Вот на такую скрытую верфь ради ремонта прибыл один берсеркер. Во время недавнего боя его обшивка была вспорота, и он претерпел сильные внутренние повреждения. Он не то чтобы приземлился, а просто-таки рухнул рядом с построенным наполовину корпусом нового корабля. Но еще до того как начался аварийный ремонт, питание отказало, и он издох, как раненая живая тварь.

Компьютеры верфи обладали способностью к импровизации в широких пределах. Обозрев объем повреждений, они проанализировали порядок действий, а затем начали быстро разбирать погибший корабль на запчасти. Вместо того чтобы впечатывать смертоносное предназначение в силовые поля мозга новой машины, следуя инструкции Строителей по репликации, они взяли с разбитого корабля старый мозг и многие другие части.

Строители не предвидели подобной возможности, и потому компьютеры верфи не знали, что в силовые поля мозга исходного берсеркера встроен предохранительный выключатель. Выключатель был помещен именно туда, потому что первые машины запускали живые Строители, желавшие и дальше оставаться в живых во время испытаний собственных творений, истребляющих живое.

Когда мозг кочевал из одного корпуса в другой, предохранительный переключатель устанавливался в исходное положение. Старый мозг пробудился в новой машине, наделенной оружием, способным стерилизовать целую планету, с новыми двигателями, способными нести всю эту массу вперед быстрее света.

Но, конечно, Строителей здесь не оказалось, как не оказалось и таймера, способного выключить простой предохранитель.

Когда Филипе Ногаре выпадала минутка для одиночества, он всем сердцем отдавался созерцанию того, что привело его сюда, за край Галактики. Покинув роскошные апартаменты, он вошел в личный смотровой купол. Там, в окружении невидимого стекла, он словно стоял на обшивке своего флагманского корабля «Нирвана».

Под кораблем, «ниже» искусственной гравитации «Нирваны», находился светлый наклонный диск Галактики, в одной из ветвей которого уместились все звездные системы, исследованные человечеством до сей поры. Но куда бы Ногара ни поглядел, везде в изобилии виднелись яркие пятнышки и точки — другие галактики, мчащиеся к оптическому горизонту Вселенной со скоростью десятков тысяч миль в секунду.

Однако Ногара прибыл сюда отнюдь не для того, чтобы любоваться галактиками; он прибыл поглядеть на нечто новое, на феномен, еще ни разу не виденный человеком с такого близкого расстояния.

Феномен был виден благодаря явной деформации света находящихся позади него галактик, а также благодаря облакам и потокам пыли, низвергающимся в него. Звезда, ставшая центром феномена, сама по себе оставалась недоступной человеческому зрению из-за своей гравитации. Ее масса, в миллиард раз превосходящая массу Солнца, так искривила вокруг себя пространство-время, что ни один фотон света не мог вырваться из нее на видимых длинах волн.

Пыльные обломки глубокого космоса кувыркались и бурлили, рушась в объятия гипермассы. Падающая пыль накапливала статические заряды, молнии обращали ее в сияющие грозовые тучи, и их мерцание смещалось в сторону красного конца спектра, пока не исчезало из виду у дна гравитационного колодца. Наверное, даже нейтрино не в силах покинуть эту звезду. И ни один корабль не осмеливался подойти к ней ближе, чем подошла «Нирвана».

Ногара прибыл сюда, чтобы лично выяснить, не грозит ли недавно открытый феномен в ближайшее время населенным планетам; обычные светила, оказавшись на пути гипермассы, обрушатся в воронку, будто щепки. Но, судя по всему, пройдет еще тысяча лет, прежде чем придется эвакуировать хоть какую-нибудь планету; а до этого гипермасса может пресытиться пылью, и ядро ее взорвется, после чего изрядная часть его вещества должна вернуться обратно во Вселенную в более зримом, но менее опасном обличье.

Так или иначе, через тысячу лет эту проблему должен будет решать кто-нибудь другой. Но в данный момент ее можно назвать личной проблемой Ногары — ибо говорят, что он правит Галактикой, если такое можно сказать хоть о ком-то.

Послышался сигнал интеркома, призвавший его обратно в роскошный замкнутый объем апартаментов, и Ногара быстро прошел к столу, радуясь поводу вырваться из-под чар галактик.

— Что? — спросил он, коснувшись пластины пальцем.

— Государь, прибыл курьер. Из системы Фламланда. На нем доставили...

— Говорите прямо. Они доставили тело моего брата?

— Да, государь. Катер с гробом уже приближается к «Нирване».

— Я встречусь с капитаном курьера один на один в Большом зале. Я не хочу никаких церемоний. Пусть роботы в воздушном шлюзе проверят эскорт и гроб снаружи на предмет инфекции.

— Слушаю, государь.

Ногара упомянул об инфекции лишь для отвода глаз. В гроб Иоганна уложила не фламландская чума, хотя согласно официальной версии это именно так. Доктора якобы прибегли к гибернации героя Каменной Россыпи в качестве последнего средства, чтобы предотвратить его неизбежную смерть.

Официальная ложь потребовалась потому, что даже верховный повелитель Ногара не мог так вот запросто убрать с дороги единственного человека, чье вмешательство переломило ход событий в Каменной Россыпи. Со времени этого сражения стало складываться впечатление, что жизнь в Галактике уцелеет, хотя бои против берсеркеров все еще не утратили прежнего накала.

Большой зал предназначался для ежедневных пиров и развлечений Ногары в компании сорока-пятидесяти человек, вместе с ним находящихся на борту «Нирваны» в качестве советников, членов экипажа или лиц, развлекающих его. Но, войдя в зал сейчас, он не увидел никого, кроме единственного человека, стоявшего у гроба на часах.

Тело Иоганна Карлсена и остатки его жизни были запечатаны под стеклянной крышкой тяжелого саркофага, снабженного собственной системой охлаждения и оживления, контролируемой волоконно-оптическим ключом, сделать дубликат которого невозможно даже теоретически. И этот ключ Ногара сейчас потребовал жестом от капитана курьера.

Ключ висел у капитана на шее, и ему потребовалась секунда, чтобы стянуть золотую цепочку через голову и вручить ее Нога-ре. Еще секунда потребовалась, чтобы вспомнить, что надо поклониться; он был звездоплавателем, а не придворным. Ногара не обратил внимания на нехватку куртуазности; это его губернаторы и адмиралы настаивают на строгом соблюдении всех церемоний; ему же нет ни малейшего дела до того, какие жесты делают подчиненные и как стоят — только бы разумно выполняли его повеления.

Лишь теперь, держа ключ в руке, Ногара поглядел на замороженного сводного брата. Участвующие в заговоре врачи сбрили бородку и волосы Иоганна. Его губы стали бледны как мрамор, а невидящие открытые глаза обратились в лед. И все-таки лицо над складками промороженного савана несомненно принадлежит Иоганну. Это заморозить невозможно.

— Оставьте меня на время, — бросил Ногара. Потом обернулся лицом в конец Большого зала и ждал, глядя сквозь широкие иллюминаторы туда, где гипермасса размывала пространство, будто скверная линза.

Услышав, как дверь закрывается за капитаном курьера, Ногара обернулся — и обнаружил, что перед ним выросла невысокая фигура Оливера Микаля, человека, которого он избрал в качестве преемника Иоганна на посту губернатора Фламланда. Должно быть, Микаль вошел, когда звездоплаватель выходил, и Ногара подумал, что это можно счесть в каком-то смысле символическим. Уверенно положив ладони на гроб, Микаль приподнял одну седеющую бровь в привычном для себя выражении утомленного удивления. Его одутловатое лицо искривилось в сверхлюбезной улыбке.

— Как там у Браунинга? — вслух гадал Микаль, глядя на Карлсена сверху вниз. — Вершил царские дела весь сумрачный день — и вот награда за добродетель.

— Оставь меня, — отрезал Ногара. Микаль участвовал в заговоре, в который не был посвящен почти никто, кроме фламландских врачей.

— Я думал, мне надлежит явиться, дабы разделить ваше горе. — Тут он поглядел на Ногару и воздержался от дальнейших споров. Поклонился, что слегка отдавало издевкой, когда они были один на один, и стремительно зашагал к двери. Она снова закрылась.

«Ну вот, Иоганн. Если бы ты злоумышлял против меня, я бы просто повелел тебя убить. Но ты никогда не был заговорщиком, просто ты служил чересчур усердно, так что и мои враги, и мои друзья слишком полюбили тебя. И вот ты здесь, моя замороженная совесть, последняя совесть, какая у меня была. Рано или поздно ты стал бы амбициозным, так что мне оставалось лишь поступить с тобой так или убить тебя.

Теперь я уберу тебя в безопасное место, и, может быть, когда-то у тебя появится еще один шанс на жизнь. Странно думать, что когда-нибудь может получиться так, что ты будешь стоять в раздумьях над моим гробом, как сейчас я стою над твоим. Несомненно, ты будешь молиться о том, что считаешь моей душой... Я не могу сделать этого для тебя, но я желаю тебе сладких снов. Снов о твоем Рае, а не об аде».

Ногара вообразил мозг, промороженный до абсолютного нуля, чьи нейроны превратились в сверхпроводники, повторяя один и тот же сон снова, и снова, и снова. Впрочем, все это чепуха.

— Я не могу рисковать своей властью, Иоганн. — На этот раз он прошептал слова вслух. — Либо так, либо убить тебя. — И снова обернулся к широкому иллюминатору.

Темный силуэт, размером не уступающий человеку, проскользнул между двумя самыми маленькими из трех сторожевых костров, двигаясь беззвучно, будто порождение сна. Чисто по привычке Дункан следил за наветренным направлением, хотя его голова отяжелела от усталости и мыслей о жизни, приходящей с шестнадцатым летом.

Вскинув копье, Дункан завыл и ринулся на волка. Мгновение огненные глаза, расставленные будто бы на целую ладонь, смотрели прямо на него. Затем волк отвернулся, издал один низкий вопросительный звук и скрылся во тьме за пределами сторожевых костров.

Остановившись, Дункан издал порывистый вздох облегчения. Наверное, волк убил бы его, если бы встретил нападающего грудью, но зверь пока не осмеливается встретиться с человеком в окружении костров.

Глаза овец были прикованы к Дункану — сотня мерцающих бликов в сгрудившейся массе отары. Одно-два животных тихонько заблеяли.

Забыв о сне и самокопаниях, Дункан принялся расхаживать вокруг отары. Легенды говорят, что люди древней Землянии имели зверей под названием «собаки», которые охраняли овец. Если это правда, то можно счесть людей дураками за то, что они вообще задумали покинуть Земляник». Но подобные мысли чересчур святотатственны, а в положении Дункана следовало бы молиться. Волк теперь приходил каждую ночь и слишком уж часто убивал по овце.

— Пошлите мне знак, небесные боги, — подняв глаза к ночным небесам, принялся он твердить заученные слова молитвы.

Но небеса хранили молчание. Только величавые светлячки рассветной зоны следовали по своим беспорядочным тропам, исчезая из виду на полпути вверх по восточному небосклону. Сами звезды согласны с тем, что три четверти ночи уже позади. Легенды утверждают, что Земляния находилась среди звезд, но молодые жрецы признают, что подобные заявления следует понимать только символически.

Тяжелые мысли вернулись, несмотря на близость волка. Уже два года Дункан молился и надеялся на мистические откровения, на знак от богов, приходящих указать жизненный путь каждому юноше. Со слов других юношей, произносимых только шепотом и лишь время от времени, он знал, что многие симулируют подобные знаки. Для ничтожных пастухов и даже охотников в этом нет ничего страшного, но как может человек, не узревший настоящего видения, подняться выше пастыря животных? Быть жрецом, изучать вещи, принесенные со старой Землянин и сбереженные, — о, как Дункан жаждал знаний, величия, вещей, которым не мог подобрать название. Снова поглядев вверх, он охнул, ибо узрел в небе громадный знак, почти прямо над головой. Ослепительно яркая точка, а затем яркое облачко, оставшееся от нее среди звезд. Схватившись за копье, Дункан всматривался в небо, на время забыв даже об овцах. Мало-помалу облачко рассеялось и угасло.

Нечто постороннее посылало в его рассудок волны замешательства, и он не знал ни своего имени, ни своего местонахождения. Он даже не догадывался, давно ли это все началось и бывало ли такое прежде. Он не мог противиться происходящему, не мог даже решить, хочет ли противиться.

В ушах его бился монотонный рев варварских голосов:

Минут пять прошло без явных перемен, и Карлсен понял, что есть шанс пожить еще немного. И как только это произошло, его разум осмелился, если можно так выразиться, отверзнуть очи и узреть хляби космические и то, что они вмешают.

Какое-то время Карлсен не мог даже пальцем шелохнуть; минуту-другую ему казалось, что рассудок просто-напросто не выдержит.

Сидя в хрустальной сфере катера — этакой елочной игрушке футов двенадцати в диаметре, — он начал озираться. Военная судьба забросила его сюда, задержав на пол пути вниз по глубочайшему гравитационному колодцу в известной Вселенной.

На незримом дне колодца притаилось столь массивное светило, что ни единый квант видимого света не в состоянии ускользнуть от него. Пытаясь скрыться от врага, катер дождевой капелькой падал сюда около минуты, и теперь отделен от нормального пространства неким неизмеримым расстоянием. Минуту падения Карлсен провел в молитве, добившись чего-то сродни умиротворению и считая себя уже покойником.

Но спустя минуту внезапно обнаружил, что падение прекратилось. Катер вроде бы лег на орбиту — орбиту, где еще не бывал человек, среди пейзажей, не виденных ни единой живой душой.

Он будто оседлал грозу, воюющую с закатом; непрестанная беззвучная круговерть заполонила половину небес, будто недалекая планета. Но эта кипень туч была неизмеримо больше любой планеты, обширнее даже самых гигантских звезд. И ее ядром являлось сверхтяжелое светило весом в миллиард солнц.

Тучи образовались из межзвездной пыли, стягиваемой сюда притяжением гипермассы; в падении они обретали статический заряд, порождавший практически непрерывные разряды молний. Ближайшие вспышки, впереди по курсу, Карлсен видел бело-голубыми; но большинство вспышек, как и большинство туч, находилось далеко внизу, так что свет сюда доходил уже багрово-красным, растратив свою энергию на восхождение по этому крохотному участку циклопической гравитационной пропасти.

Крохотное суденышко Карлсена имело собственную искусственную гравитацию, неизменно поворачиваясь днищем книзу, так что Карлсен видел багровое сияние прямо сквозь прозрачную палубу, между ботинками скафандра. Он сидел в массивном кресле, установленном в центре сферы и заодно совмещающем в себе функции пульта управления и системы жизнеобеспечения. Под палубой находился еще один непрозрачный объект — небольшой, но мощный тахионный двигатель. Все остальное вокруг Карлсена представляло собой прозрачное стекло, удерживающее воздух внутри, не пропускающее радиацию извне, но оставляющее взор и душу нагими перед окружающими безднами космоса.

Достаточно освоившись, чтобы снова двигаться, Карлсен набрал в грудь побольше воздуха и попытался запустить двигатель, чтобы вознестись отсюда. Как он и ожидал, даже полная тяга не дала ни малейшего результата. С равным успехом можно было пытаться укатить отсюда на велосипеде.

Даже минимальное изменение диаметра орбиты обнаружило бы себя тотчас же, потому что катер завис в фиксированном положении среди узкого пояса метеоритов и пыли, протянувшегося к бескрайней багряной панораме внизу, будто волоконце к веретену. Но прежде чем волокно могло хоть сколько-нибудь изогнуться в грандиозное орбитальное кольцо, оно сходило на нет вдали, свиваясь с другими волокнами в более толстую нить.

Эта нить, в свою очередь, свивалась с другими нитями в более плотный пояс и так далее, один порядок масштабов за другим, пока наконец (в сотнях тысячах миль впереди? в миллионах?) первый изгиб грандиозного витого кольца не становился хоть сколько-нибудь заметным; а затем дуга, в этом месте раскрашенная молниями во все цвета радуги, быстро темнела, уходя из виду за ужасный горизонт пылевого облака вокруг гипермассы. Фантастический облачный горизонт, который наверняка находился в миллионах миль впереди, надвигался прямо на глазах у Карлсена. Уж такова была скорость его орбиты.

Диаметр орбиты, прикинул Карлсен, примерно соответствует диаметру пути Земли вокруг Солнца. Но, судя по темпу, с которым обращается поверхность туч под ним, он совершает полный виток каждые пятнадцать минут. Это просто безумие — обгонять свет в нормальном пространстве, но, с другой стороны, конечно, здесь пространство отнюдь не нормально. Да и не может быть нормальным. Эти безумные орбитальные нити пыли и метеоров говорят о том, что здесь гравитация распадается на силовые линии, будто магнитное поле.

Орбитальные нити каменных обломков над Карлсеном кружили медленнее, чем его ярус. В ближайших волокнах под собой он мог различить отдельные метеориты, проходящие под ним, будто зубья циркулярной пилы. Его рассудок отшатывался от этих зубьев просто из-за чистого величия скорости, расстояния и размера.

Он сидел в своем кресле, взирая на звезды. Смутно гадал, не становится ли моложе, не движется ли назад во времени Вселенной, из которой упал... Не будучи ни профессиональным математиком, ни физиком, он все-таки полагал, что нет. Это единственный фокус, проделать который Вселенной не под силу даже здесь. Но велики шансы, что на этой орбите он стареет намного медленнее, чем все остальное человечество.

Карлсен вдруг осознал, что все еще сидит в своем кресле, свернувшись в клубочек, как испытывающий благоговение ребенок, сильно, до боли впившись пальцами в рукавицах в подлокотники кресла. Заставил себя расслабиться, начать обдумывать рутинные проблемы. Он переживал ситуации похуже, чем это величественное зрелище природы, если и не более жуткие.

У него достаточно воздуха, воды, пищи и энергии, чтобы возобновлять их до тех пор, пока это будет необходимо. Двигатель катера годится, по крайней мере, хоть на это.

И Карлсен принялся изучать силовую линию, или что оно там такое, сделавшую его своим пленником. Более крупные камни в ее пределах — некоторые из них почти такого же размера, как его катер, — будто бы и не меняли своего положения относительно друг друга. Но мелкие метеориты медленно дрейфовали вперед-назад более свободно.

Выбравшись из кресла, он огляделся. Единственный шаг назад привел его к изгибу стекла. Карлсен огляделся в попытке обнаружить своего врага. И действительно, в полумиле позади, захваченный той же вереницей космических обломков, увяз корабль-берсеркер, погнавшийся за ним и загнавший его сюда. Датчики берсеркера сейчас, несомненно, направлены на него, он наверняка видит движение Карлсена и знает, что противник жив. Если только берсеркер способен добраться до него, то непременно сделает это. Берсеркер-компьютеры не будут терять времени, благоговейно взирая на космические пейзажи, в этом сомневаться не приходится.

Словно в подтверждение его мыслей, на берсеркере вспыхнуло лучевое оружие. Но луч казался странным, каким-то серебристым, и пробился всего на пару-тройку ярдов среди взрывающихся обломков и пыли, прежде чем рассыпался ворохом искр, словно космический фейерверк. Он добавил пыли к облаку, будто бы сгустившемуся перед берсеркером. Вероятно, машина стреляла в него все время, но это диковинное пространство не принимает энергетического оружия. Значит, ракеты?

Да, ракеты. Карлсен увидел, как берсеркер запустил одну из них. Изящный цилиндр стрелой рванулся в его направлении и исчез. Куда он подевался? Рухнул к гипермассе? Если да, то с такой скоростью, что исчез из виду.

Едва заметив первую вспышку следующей ракеты, Карлсен перевел глаза вниз. Увидел мгновенную вспышку и облачко в ближайшей нижней силовой линии, и циркулярная пила лишилась одного зуба. Облачко пыли в том месте, куда попала ракета, устремилось вперед с безумной скоростью, мгновенно пропав из виду. Поневоле проследив взглядом за облачком, Карлсен осознал, что смотрит на берсеркера не со страхом, а с чем-то сродни облегчению, как будто тот отвлекает его от созерцания... всего этого.

— О Боже, — сказал он вслух, поглядев вперед. Это была молитва, а не богохульство. Далеко впереди медленно бурлящего бескрайнего горизонта вздыбливались драконовы головы-тучи. На фоне черноты пространства их перламутровые гребни казались сложенными из вещества, материализующегося из ничего, чтобы устремиться к гипермассе. Вскоре шеи драконов поднялись над краем Вселенной в обрамлении радужной бахромы материи, срывавшейся и устремлявшейся вниз с немыслимой скоростью. Затем появились драконовы туловища — тучи, пульсирующие иссиня-белыми молниями, подвешенными над красными недрами ада.

Обширный вихрь, одним из компонентов которого стала вереница метеоритов вокруг самого Карлсена, мчался к этой громаде, будто циркулярная пила. Вырвавшись из-за горизонта, тучи поднялись много выше уровня Карлсена. Они извивались, вставая на дыбы, как безумные кони. «Наверное, они больше планет, — подумал он, — да, больше тысячи Земель или Эстилов». Тучи грозили вот-вот сокрушить захватившую его кружащуюся ленту, и вдруг, уже мчась среди них, Карлсен увидел, что они по-прежнему чудовищно далеки.

И позволил векам смежиться. Если люди вообще осмеливаются молиться, если они вообще осмеливаются обращаться мыслями к Творцу Вселенной, то лишь потому, что их крошечные рассудки никогда не были в состоянии узреть тысячной доли... миллионной доли... нет даже слов, нет аналогий, способных помочь рассудку постичь подобное зрелище.

«Но, — подумал он, — но как же люди, верящие только в себя или вообще ни во что? Что сталось бы с ними, окажись они лицом к лицу с такими чудесами, как эти?»

Карлсен распахнул глаза. В его вере единственное человеческое существо куда важнее, чем любое солнце любого размера, Заставил себя обозреть пейзаж, решив сжиться с этим почти суеверным благоговением.

Но ему снова пришлось изо всех сил уцепиться за рассудок, когда он впервые заметил, как ведут себя звезды. Все они превратились в сине-белые иглы, волновые фронты их света сталкивались в безумной гонке, обрушиваясь в эту гравитационную пропасть. Да притом скорость была такова, что Карлсен видел, как некоторые звезды слегка движутся из-за его орбитального параллакса. Он мог бы объемно воспринимать на глубину целых световых лет, будь его рассудок способен простираться столь далеко.

Шагнув обратно к своему креслу, Карлсен сел и пристегнулся. Ему хотелось уйти в себя. Хотелось вырыть себе туннель до самого ядра громадной планеты, где можно было бы спрятаться... Но что такое даже величайшая из планет? Жалкая пылинка, едва ли больше этой хрустальной капельки.

Здесь он столкнулся не с обычным восприятием бесконечности звездоплавателем, и здесь он встретился с ужасающей перспективой, начиная от камней за стеклом, до которых рукой подать, увлекающих рассудок все дальше и вперед, камень за камнем, линия за линией, шаг за неминуемым шагом, все дальше, и дальше, и дальше...

Ладно. По крайней мере, у него появился противник, с которым можно сразиться, а сражаться с чем-либо лучше, чем плесневеть, сидя на месте. Для начала немного рутины. Хлебнув изумительно вкусной воды, Карлсен вынудил себя поесть. Ему предстоит тут задержаться еще ненадолго.

Теперь надо заставить себя немного потрудиться, чтобы привыкнуть к пейзажу. Карлсен устремил взгляд в направлении полета капли. В полудюжине метров впереди обнаружился первый крупный камень, массивный, как тела дюжины человек, прочно застрявший в силовой линии этой орбиты. Карлсен мысленно взвесил и измерил этот камень, а затем переместил мысль к следующему заметному обломку, на расстоянии броска подальше. Все камни были меньше его катера, и Карлсен смог следовать за их вереницей дальше и дальше, пока они не растворились в сливающемся узоре силовых линий, наконец-то изогнувшихся по пути вокруг гипермассы, обозначая ужасающую громадность расстояний.

Интеллект Карлсена висел на кончиках пальцев, раскачиваясь над пространствами величия... «Будто обезьяний детеныш, щурящийся от солнечного света в джунглях, — подумалось ему. — Будто младенец-верхолаз, ужасающийся размеру деревьев и лиан, впервые узрев в них хитросплетение троп, которые можно освоить».

Теперь он осмелился позволить своему взгляду крепко уцепиться за пилообразный край следующего внутреннего кольца мчащихся метеоритов, позволил рассудку оседлать его, устремившись вперед. Теперь он осмелился взирать на звезды, смещающиеся из-за его движения, увидеть Вселенную с планетарной глубиной восприятия.

Лейтенант Деррон Одегард откинулся на спинку кресла у контрольной панели, вытер вспотевшие ладони о колени и еще раз приладил поудобнее наушники мягкого шлемофона. Рабочая униформа сидела на нем как влитая, да и поправлять шлемофон особой необходимости не было. Лейтенант сделал это непроизвольно, не отрывая сосредоточенного взгляда от запутанного клубка зеленоватых линий на широком, чуть выпуклом экране монитора, который возвышался над панелью. Затем лейтенант вновь наклонился к монитору и продолжил наблюдение за врагом.

Через полчаса наблюдений Одегард почувствовал смертельную усталость, как будто и в самом деле на его плечах лежали судьбы всех сорока миллионов ныне живущих обитателей планеты. Лейтенанту вовсе не хотелось взваливать на себя эту непосильную ношу — ответственность за сорок миллионов жизней. Но так уж случилось, что передать ее сейчас было некому. Правда, статус дежурного офицера-наблюдателя давал право на кое-какие материальные удобства на службе и определенные поблажки в свободное время. Но если наблюдатель хоть раз совершит ошибку во время дежурства — все ныне живущее население планеты Сегол обратится в ничто, будет вычеркнуто из реального времени, убито, полностью уничтожено — как будто его никогда и не существовало.

Руки Деррона легко и свободно скользили по литым переключателям контрольной панели. Движения были точными и выверенными, но в этих прикосновениях совсем не чувствовалось ничего, даже отдаленно напоминающего любовь к своей работе. Перепутанные зеленые линии на экране монитора повиновались малейшему движению пальцев наблюдателя, будто высокая трава, которую раздвигают осторожные руки охотника, сидящего в засаде. Электронная трава на мониторе, за которой так пристально наблюдал лейтенант, являлась жизненными линиями всех людей, животных и растений, которые жили на определенной площади в несколько квадратных миль на поверхности планеты Сегол на протяжении отрезка времени в несколько десятилетий около двадцати тысяч лет назад. В доисторические времена.

Рядом с креслом и рабочей панелью с монитором, за которым наблюдал Одегард, располагались другие, точно такие же наблюдательные модули. Тысячи модулей, выстроившихся длинными, чуть изогнутыми рядами. Такое расположение рабочих модулей было очень удобным и успокаивало, когда дежурный наблюдатель на мгновение поднимал взгляд и тут же снова обращал все внимание на экран своего монитора. Помогали сохранять сосредоточенность и периодические колебания яркости освещения — словно легкие облачка пробегали под высоким, круто уходящим вверх сводом подземного зала, откуда лился мягкий рассеянный свет. В наушниках звучала тихая психоделическая музыка — to шелест ветра, то тяжелые ритмичные удары. Хотя огромный зал находился на много миль в глубине под поверхностью планеты, воздух здесь был свежим, легкий ветерок приносил то запах зеленой листвы, то терпкий соленый аромат морского побережья, вызывая в памяти живые картины лесов и морей, которых более не существовало — после того, как несколько месяцев назад боевые корабли берсеркеры уничтожили все живое на поверхности Сегола.

Деррон снова провел рукой по контрольной панели. Повинуясь команде наблюдателя, зеленоватые полоски жизненных линий дернулись, покрылись рябью и снова выстроились в свое продолжение — подключенные к модулю Одегарда инфраэлектронные приборы слежения, заброшенные в далекое прошлое, двинулись дальше. Они не нарушали покоя животного и растительного мира в том далеком доисторическом лесу, за которым наблюдали. Следящие устройства парили в тонком слое пространства-времени, совсем рядом с реальностью, избегая таким образом большинства ловушек, которые временной парадокс реальности приготовил для людей и механизмов, путешествующих во времени. Следящие приборы скрывались от реального времени в локальных петлях вероятности, откуда тем не менее можно было почувствовать дыхание могучей организованной материи — жизни.

Лейтенант Одегард знал, что его сектор наблюдения, примерно на двадцать тысяч лет удаленный в прошлое, соответствует времени появления на Сеголе первых людей. Но пока еще на мониторе не появлялось ничего, даже отдаленно напоминающего мощные жизненные линии разумных существ, которые невозможно было ни с чем перепутать. Впрочем, Деррон не искал именно следы человека. Главное заключалось в том, что ни Одегард, ни кто-нибудь другой из наблюдателей еще не обнаружил всплеска массивных разрушений, который означал бы нападение берсеркеров. А значит, гигантские смертоносные машины, уничтожившие все живое на планете в настоящем времени, наверняка еще не узнали, что здесь можно проникнуть и в прошлое.

Заступая на дежурство, лейтенант Одегард, как и любой хороший наблюдатель любой армии, оставлял все свои чувства и желания за порогом рабочего зала. Сидя в удобном кресле за монитором, в относительной безопасности, он проверял сигналы то от одного, то от другого следящего устройства — на десять лет ближе к настоящему, на дюжину миль севернее, еще на пару лет ближе, на десяток миль к юго-востоку... Густые зеленоватые «заросли» на экране по-прежнему не отмечали никаких следов вторжения чужеродных смертоносных устройств. У врагов, которых выслеживал Деррон, не было собственных жизненных линий. Их можно было обнаружить только по следам смерти и разрушений, которые они несли всему живому.

— Пока ничего, — не оборачиваясь, сказал Деррон, почувствовав, что рядом с его модулем остановился старший наблюдатель, Старший наблюдатель, капитан, ничего не сказал в ответ. Постоял немного, глядя на монитор через плечо Деррона, потом неторопливо пошел дальше по узкому проходу между креслами. По-прежнему не отрывая взгляда от экрана, лейтенант Одегард тяжело вздохнул. Надо же, он ведь даже не помнит имени этого капитана. Что ж, капитан назначен на эту должность всего два дня назад, и того же капитана, или Одегарда, или обоих сразу могут уже завтра перевести на какую-нибудь другую работу. Надо признать, что в Вооруженных Силах планеты Сегол Сектор Операций во Времени был организационно гибкой структурой, и это еще мягко сказано. Защитники планеты только несколько месяцев назад узнали, что враги могут нанести удар не только в пространстве, но и во времени. Этот наблюдательный зал и вообще весь Сектор Операций во Времени начали работать примерно месяц назад, но уже были готовы отразить нападение берсеркеров. К счастью, техника операций во времени, в том числе и военных действий, почти наверняка была такой же новой и для врага. Нигде больше, кроме планеты Сегол, не было известно о возможности путешествий во времени.

Деррон Одегард не успел еще припомнить имя капитана — старшего наблюдателя, как Сектор Операций во Времени вступил в свое первое сражение. Для Деррона эта битва началась очень просто и заурядно — с сообщения, переданного по коммуникационному устройству. В наушниках шлемофона раздался спокойный голос девушки-оператора, которая сообщала, что от космического флота берсеркеров к планете направляются несколько объектов, которые ведут себя не так, как обычные ракеты. Когда эти объекты достигли поверхности планеты, они исчезли из поля прямого наблюдения. Вскоре наблюдатели обнаружили этих берсеркеров в вероятностном пространстве — враги уходили в глубь прошлого планеты.

Их было пять или шесть — чуть позже наблюдатели определили точное число объектов, их оказалось шесть. Берсеркеры проваливались все дальше и дальше в прошлое — на восемь тысяч лет, десять, двенадцать... Дежурные наблюдатели, которые следили за соответствующими секторами, один за другим докладывали о продвижении объектов. Но, казалось, враги знали о том, что за их действиями пристально наблюдают. И они остановились, только когда проникли дальше двадцать одной тысячи лет в прошлое — в беспредельную пропасть времени, которую уже невозможно непосредственно наблюдать из настоящего. Они остановились. Но где? Когда?

— Всем наблюдателям, внимание! — В наушниках Деррона зазвучал знакомый протяжный голос. — Говорит командующий Сектором Операций во Времени. Сейчас вы будете знать о том, что тут творится, столько же, сколько знаю я. Похоже, берсеркеры решили выполнить свою задачу прямо вот здесь, только на двадцать одну тысячу лет назад. Они могут пальнуть по нам оттуда, из прошлого, и очень может быть, что мы так и не узнаем, откуда именно, пока волна разрушений не докатится до нас сквозь время. Или, может быть, до тех пор, пока они не начнут убивать.

Снова зазвучала успокаивающая психоделическая музыка. Через несколько минут в наушниках раздался ровный голос девушки-оператора, которая передавала указания непосредственно Деррону — какой сектор наблюдений выбрать, в каком направлении и насколько изменить настройку. Наблюдателям приходилось следить сразу за всей временной линией, поскольку ожидалось, что для атаки берсеркеры выйдут из вероятностного пространства в реальное время. Основное внимание наблюдатели сосредоточили поблизости от места, где враги начали внедрение в прошлое, но и прочие области планеты тоже не упускали из виду. Первая атака берсеркеров могла оказаться ложной, предназначенной больше для того, чтобы отвлечь внимание наблюдателей от направления основного удара.

В эти дни, когда вражеские ракеты почти добрались до подземного убежища, Деррон редко задумывался над тем, как бы получше спрятаться, и практически никогда не испытывал страха, разве что вполне объяснимую тревогу и беспокойство — как, например, сейчас, когда он знал, что началась схватка с берсеркерами. Или вот-вот должна была начаться. Лейтенант Одегард был так же спокоен и сосредоточен, как всегда, руки плавно скользили по приборной панели, словно это было просто еще одно обычное тренировочное занятие. Деррон считал, что не стоит особо волноваться — какая разница, придет смерть прямо сейчас или чуть позже?

Но тяжкий груз ответственности за чужие жизни по-прежнему давил на плечи, и минуты дежурства теперь тянулись еще медленнее, чем обычно. Невозмутимый девичий голос в наушниках звучал еще дважды, и дважды Деррон менял сектор наблюдений. И вот снова поступило сообщение от командующего — официальное сообщение о том, что нападение берсеркеров зафиксировано.

— А теперь смотрите во все глаза, ребята! — протяжно произнес командующий Сектором. — Найдите скважину, через которую просочились эти мерзавцы!

Где-то там, в прошлом, за пределом рубежа в двадцать одно тысячелетие, в каком-то неизвестном пока месте, обязательно должна быть эта скважина — проход из вероятностного пространства в реальность, след внедрения шести кораблей-берсер-керов.

Если бы люди могли наблюдать воочию прорыв берсеркеров, они увидели бы, как в высоких слоях атмосферы Сегола возникли из ниоткуда шесть смертоносных машин, похожих с виду на самолеты с широкими и короткими крыльями. Они вынырнули плотной группой, в строгом порядке, мгновенно рассыпались в разные стороны, по точно выверенной для каждого траектории, со сверхзвуковой скоростью рванулись вперед, неся смерть.

И как только берсеркеры разделились, каждый из шестерых принялся поливать беззащитную планету смертоносным ядом.

Радиоактивные отбросы, химические антибиотики... с расстояния в двадцать одно тысячелетие трудно точно определить, что именно они применяли. Как и прочие наблюдатели, Деррон следил за атакой берсеркеров только по ее результатам. Деррон воспринимал нападение, как быстрое снижение вероятности существования всего живого в своем секторе наблюдения, огромную волну разрушения, смерти, которая нахлынула из одного угла сектора и медленно затопила все остальное пространство.

Шесть берсеркеров отравили всю планету. Если бы первые люди во время этой атаки уже были на планете, это, конечно же, убило бы их. Если они приземлятся чуть позже, то будут бродить по безжизненному, пустому миру, беспомощные, как дети, — пока не вымрут. И если это случится, то все ныне живущие потомки тех первых людей, все люди Сегола тоже исчезнут, как будто их никогда и не существовало. А планета, да и вся звездная система, достанется берсеркерам.

Волна разрушения и смерти катилась все дальше, от доисторических времен к временам человеческой истории. В каждой живой клетке на планете разрасталась темная тень небытия, пагубные изменения уже были отчетливо видны на мониторах всех наблюдателей.

Люди-наблюдатели и компьютеры Сектора Операций во Времени напряженно вычерчивали множество векторов атаки берсеркеров. Данных для обработки катастрофически не хватало, и с начала нападения прошло не меньше двадцати минут реального времени, прежде чем компьютеры определили наконец точку выхода шести кораблей-берсеркеров, скважину из вероятностного пространства в реальность.

В самых глубоких подземных шахтах, которые назывались Вторым ярусом Сектора Операций во Времени, ждали своего часа ракеты защитников планеты — толстые тупоконечные сигары, оплетенные замысловатым кружевом пусковых механизмов, приборов настройки и наведения. По команде, переданной компьютерами Сектора, могучие стальные руки вынули одну ракету из паутины приборов. А тем временем на каменном полу пещеры прямо под ракетой появился серебристый круг, который сиял и переливался, как поверхность расплавленного металла.

Стальные руки выпустили ракету, она начала падать... и исчезла. Одни приборы послали ее в глубь прошлого, другие провели по вероятностному пространству сквозь толщу скальных пород — к поверхности планеты и выше, в стратосферу. Ракета устремилась точно к тому месту, где находилась скважина, через которую шесть кораблей-берсеркеров прорвались в реальность.

Деррон смотрел, как зловещие изменения, прокатившиеся через весь экран монитора, внезапно начали исчезать, прежний рисунок зеленоватых линий постепенно стал восстанавливаться. Это было похоже на какой-то фокус, вроде обратного просмотра кинопленки, и, казалось, не имело никакого отношения к реальным событиям, происходящим в мире.

— Прямо в скважину! — радостно воскликнул командующий Сектором. Куда девалась его привычная медлительность! Шесть кораблей-берсеркеров вышли из вероятностного пространства прямо в эпицентр мощного ядерного взрыва и развалились на радиоактивные осколки.

На экранах всех мониторов волна смерти и разрушения отступила, вновь засветились зеленые линии жизни. По длинным изогнутым рядам дежурных наблюдательных модулей прокатилась, ширясь, другая волна — всеобщей радости и ликования. Но осторожность и дисциплина брали свое, и наблюдатели выражали свои чувства весьма сдержанно. Оставшееся до конца шестичасовой смены время дежурные наблюдатели особенно не напрягались, все прошло гладко, словно на тренировочном занятии. Были расставлены все точки над «i», все черточки поперек «t». Дополнительные исследования и наблюдения подтвердили достоверность тактического успеха. Всеобщее ликование бурлило и прорывалось из-за внешней дисциплинированности и осторожности сотрудников Сектора. Выходя по очереди на перерыв, наблюдатели улыбались и подмигивали друг другу. Деррон тоже улыбался и кивал, встречаясь взглядом с кем-нибудь из сотрудников. Быть как все, делать то, что от тебя ожидают, — это самый простой способ уживаться с другими людьми. Впрочем, Деррон и в самом деле был доволен и горд — на этот раз все они неплохо поработали.

До конца дежурства не появилось никаких признаков враждебной активности, и стало ясно, что первая атака берсеркеров в пространстве-времени успешно отбита.

Но проклятые машины непременно должны вернуться — они всегда возвращались. Деррон был уверен, что берсеркеры и на этот раз не отступят от своего правила. И снова попробуют напасть. За это дежурство Деррон жутко устал и психологически, и физически, форменная куртка пропиталась потом. Поэтому лейтенант не стал утруждать себя, изображая улыбку. Он вздохнул с облегчением и поднялся с кресла, освобождая место наблюдателю, который должен был дежурить в следующую смену.

— Похоже, вы, ребята, сегодня славно потрудились? — с легкой завистью в голосе спросил сменщик.

Деррон еще раз сумел выдавить улыбку:

— Может, в следующий раз лавры славы достанутся тебе.

Лейтенант приложил большой палец к специальному сканеру на рабочей панели, его напарник сделал то же самое. И вот, по всем правилам сдав дежурство, Одегард неторопливо пошел к выходу из наблюдательного зала, присоединившись к потоку сотрудников своей смены. То тут, то там в толпе попадались такие же усталые и измученные лица, какое скорее всего было и у него самого. Выйдя за двери рабочего зала, туда, где уже не нужно было соблюдать тишину, большинство наблюдателей собирались в небольшие компании и шумно обсуждали последние события.

Деррон пристроился к очереди сотрудников, чтобы сдать кассету с записью информации со своего модуля за последнее дежурство. Потом выстоял еще в одной очереди и отчитался устно перед одним из старших дежурных офицеров. Сделав все это, он был совершенно свободен. Впрочем, Деррон считал, что в эти дни такое понятие, как свобода, для обитателей Сегола потеряло всякий смысл.

На мощном пассажирском лифте, представлявшем из себя вереницу кабинок, подвешенных к замкнутому в кольцо тросу, Деррон вместе со всеми поднялся из глубинных пещер на жилые уровни подземного мегаполиса. Но и этот всемирный город отделяли от поверхности планеты многие сотни миль скальных пород.

В жилых уровнях условия обитания и близко не напоминали комфорт и уют наблюдательного зала. Кондиционеры, приятные запахи природы, оптимальная влажность и температура — обо всем этом заботились только там, где людям приходилось работать с полной отдачей. В остальных помещениях это считалось несущественной, даже излишней роскошью. Так что практически везде на жилых уровнях воздух был в лучшем случае просто спертый, в худшем — пропитанный тяжелой вонью. Освещение большинства серых коридоров-улиц было ничуть не лучше — так сказать, необходимый минимум. В общественных помещениях все убранство составляли неизменные плакаты с лозунгами и призывами правительства, которые должны были вдохновлять народ на борьбу до победного конца, из последних сил, и обнадеживать насчет того, что в ближайшем будущем все, в том числе и условия жизни, непременно изменится к лучшему.

Впрочем, кое-где и впрямь время от времени появлялись обещанные улучшения. С каждым месяцем воздух в подземном городе становился все свежее, пища — более разнообразной и вкусной. Жители осажденной берсеркерами планеты заставили работать на себя практически неисчерпаемую силу термоядерных реакций распада водорода плюс богатые залежи минералов в окружающих породах. Так они могли продержаться сколько угодно времени, постепенно устраиваясь в подземном городе со все большими удобствами.

Деррон Одегард шел сейчас по одной из самых оживленных улиц-коридоров подземного города-мира, вдоль нее выстроилось множество магазинов, разнообразных учреждений и жилых блоков. В одном из таких жилых блоков и находилась холостяцкая квартирка Деррона. Собственно, даже не квартирка, а комната, как в общежитиях. Свод улицы-коридора поднимался на высоту примерно двух этажей обычного дома, а в ширину она была как обычная главная улица в обычном небольшом городке — в безвозвратно погибшем и оплакиваемом до сих пор мире на поверхности планеты. Посредине улицы бежали в обе стороны полосы движущейся дорожки, на них стояли люди, которым некогда было просто пройтись пешком. Вдоль дорожки быстро шли двое полицейских в белой униформе, проверяли личные карточки пассажиров. Правительство планеты строго преследовало бездельников, отлынивающих от работы.

Как всегда, на улице по обеим сторонам от бегущей дорожки толпились люди самого разного возраста и общественного положения. Мужчины и женщины в однообразной рабочей униформе спокойно направлялись на работу или с работы, не торопясь, но и нигде особенно не задерживаясь. Только кучка детей, только что выбежавших из какой-то школы, бурлила неуемной энергией. Совсем не много взрослых — пожилых людей или молодежи, отдыхавшей после работы, — не спеша прогуливались вдоль улицы и топтались у витрин магазинов и увеселительных заведений. Индустрия развлечений, которую частично отдали на откуп частным владельцам, похоже, неплохо держалась на плаву. Эти заведения работали гораздо оживленнее, чем те, что были полностью под контролем правительства.

Одна из коротеньких очередей выстроилась у входа в местное отделение Управления Окружающей среды. Как и все остальные конторы и магазины, офис Управления Окружающей среды был отделен от коридора-улицы стеной из стекла и металлических переборок. Стоя на неподвижной полосе улицы напротив этого офиса, Деррон разглядывал сонных служащих, вывески с бегущими надписями и макеты. Они почему-то казались старыми и запыленными. На вывесках, которые должны были, по замыслу создателей, полыхать насыщенными и яркими цветами, изображались виды природы — предполагаемой послевоенной реконструкции поверхности планеты.

«НАЧИНАЙ СТРОИТЬ ЗЕМЛЮ СВОЕЙ МЕЧТЫ УЖЕ СЕГОДНЯ!»

Земли, конечно, будет полным-полно. Только вот найти там воздух, чтобы можно было дышать, и воду, годную для питья, будет, наверное, трудновато. Но Управление Окружающей среды рассчитывало на то, что когда-нибудь — после победы, конечно, — начнется новая, прекрасная жизнь на поверхности планеты. Жизнь, которую будут поддерживать и защищать новые океаны воздуха и воды, каким-то образом добытых из глубин планеты или, если уж на то пошло, даже принесенных с гигантских внешних планет звездной системы Сегола.

Судя по знакам различия на одежде, люди, собравшиеся поглазеть на вывески Управления Окружающей среды, были из самых разных подразделений планетарных служб и самых разных рангов. Но сейчас на всех лицах было одно и то же выражение — то, что в ранние века назвали бы крестьянским долготерпением. Они смотрели на макеты и стенды с надеждой, им очень хотелось верить, что когда-нибудь все так и будет. Собственно, Деррон остановился на тротуаре, чтобы посмотреть не на рекламные стенды, а на этих людей. Все они каким-то образом заставили себя забыть, — если, конечно, вообще когда-нибудь это осознавали, — что их мир на самом деле мертв. Реальный мир, единственный и неповторимый, был уничтожен, развеян в прах — вместе с девятью из десяти людей, которые и делали его живым.

Не то чтобы эта сухая статистика — девять из десяти — хоть что-то значила для Деррона. Как, по его мнению, и для любого другого на планете. Важны не цифры, а отдельные личности...

Такое знакомое, такое любимое лицо снова всплыло в памяти... Он устало отогнал мучительное воспоминание, повернулся и пошел прочь от тех, кто, выстроившись в ряд перед витриной Управления Окружающей среды, еще надеялся и верил, питая свою веру тусклыми картинками с витрины.

Деррон направился к своей квартире, но, дойдя до развилки улицы-коридора, он, подчиняясь внезапному порыву, свернул не домой, а в узкий боковой проход. Этот коридорчик был вроде полутемной узкой аллеи, в него выходило совсем немного окон и дверей. Зато всего через сотню шагов аллея заканчивалась высокой аркой, в обрамлении которой виднелась живая зелень, самые настоящие деревья. В это время суток в парке должно быть не очень много посетителей.

Деррон не прошел еще и половины аллеи, как почувствовал, что стены коридора и скалы вокруг задрожали от далекого взрыва. Впереди в парке Деррон увидел двух маленьких птичек с красным оперением, которые в панике порхали, стараясь спрятаться в зеленых кронах деревьев. Лейтенант не насторожился и не остановился. Он продолжал идти и успел сделать еше три шага, прежде чем сюда снова донесся звук взрыва — неясный и приглушенный, но мощный. Похоже на небольшую ракету, причем вошла она довольно близко отсюда. Вражеская флотилия, осадившая Сегол, посылала вероятностные волны, которым иногда удавалось прорваться через защитные устройства и многие мили каменных пород. Тогда волны доходили до боевых ракет, которые, естественно, взрывались в непосредственной близости от подземного города-убежища.

Деррон Одегард все так же не спеша пошел дальше, к выходу из коридора. Там он остановился, оперся обеими руками о парапет из настоящего, натурального дерева и окинул взглядом весь парк — дюжину акров зелени. Деррон стоял сейчас на небольшом балкончике в двух ярусах от зеленой травы парка. С куполообразного голубого свода высотой в шесть уровней, который довольно убедительно изображал небо, лился свет искусственного «солнца» — тоже очень похожий на настоящий. «Солнце» освещало траву и деревья, заросли кустарников, ярких разноцветных птиц, запертых в невидимые клетки, сплетенные из завихрений воздушных струй. Через весь парк протекал маленький ручеек ~ узкий извилистый поток свежей воды. Сегодня уровень воды в ручье сильно упал, так что можно было ясно рассмотреть бетонное русло.

Еще год назад — целую жизнь назад, когда планета была еще жива, — Деррон Одегард не особенно много времени уделял любованию красотами природы. Эх, сейчас бы прогуляться куда-нибудь налегке на свежем воздухе! Но Деррон все время тратил на то, чтобы получше закончить обучение и устроиться на работу по специальности — историком. Его жизнь была отдана историческим текстам, фильмам и записям — обычный путь молодого ученого, стремящегося чего-то добиться в науке. Даже выходные и дни отпуска Деррон проводил в разных прославленных в истории местах... И снова, с усилием, уже вошедшим в привычку, Деррон отогнал воспоминания о той единственной девушке, которую он когда-то любил.

Год назад карьера историка обещала большое будущее, полное невероятных открытий и возможностей. Потому что как раз тогда ученые-физики впервые обнаружили, что уникальными природными условиями пространства-времени на Сеголе можно управлять. А значит, человечество на Сеголе сможет своими глазами увидеть собственное прошлое. Всего год назад война с берсеркерами казалась такой невероятно далекой... Берсеркеры? Ужасно, что и говорить, но ведь они нападают только на отдаленные от нас миры, где-то там, за сотни световых лет отсюда... Прошли десятилетия с тех пор, когда впервые было получено сообщение о берсеркерах. Все эти десятилетия строилась защитная система планеты Сегол. Служба в Вооруженных Силах стала обычной обязанностью молодых людей, заключительной частью общего курса обучения для тех, кто заканчивал школу.

Деррон уже не удивлялся тому, что за последний год узнал об истории больше, чем за все годы, проведенные за изучением данного предмета. Но легче от этого не стало. Деррон знал теперь, что, когда наступят последние минуты истории Сегола, — если, конечно, он будет уверен, что эти минуты действительно последние, — он постарается провести эти минуты в одном из таких вот уголков живой природы, наедине с припасенной заранее бутылочкой хорошего вина. Ему хотелось встретить конец истории, произнеся столько тостов, на сколько хватит истории. Он будет пить за то погибшее или погибающее, что покажется ему самым важным и достойным сожаления.

Усталость и напряжение, накопившиеся в теле за часы дежурства, начади понемногу отступать, как будто вытекая через ладони в отполированные сотнями рук деревянные перила балкончика. И Деррон уже совсем забыл о недавнем взрыве, когда в парке начали появляться первые пострадавшие.

В узкую арку нижнего уровня парка протиснулся мужчина в изодранной в клочья одежде, весь покрытый черной копотью. Одного рукава не хватало, обнаженная рука была вся в кровоподтеках и ожогах. Раненый быстро, не разбирая дороги, прошел среди деревьев, а потом, будто актер в старинном спектакле, упал, вытянувшись во весь рост, у искусственного ручейка и стал судорожно хлебать воду ртом.

Следующим из той же самой арки появился мужчина средних лет, одетый более прилично. Наверное, какой-нибудь служащий или администратор, хотя с такого расстояния Деррон не мог как следует разглядеть знаки различия на униформе. Никаких ран на теле этого мужчины заметно не было, но он шел по парку так, словно потерялся или вообще не понимает, что с ним происходит. Время от времени служащий прижимал руки к ушам — может, его оглушило, а может, просто хотел проверить, на месте ли его голова?

Вбежала, подвывая, низенькая толстушка, которая придерживала то одной, то другой рукой клочок содранного скальпа, болтавшийся на узком лоскутке кожи. За толстушкой показалась еще одна женщина. Потом страждущие и покалеченные повалили через калитку нижнего паркового уровня непрерывным потоком, заполонили весь садик, нарушив хрупкий искусственный мир и покой этого уголка живой природы громкими жалобными криками и стонами.

Откуда-то из нижних переходов послышались командные окрики, рокот и завывание мощных моторов. Спасательные и ремонтные подразделения уже приступили к работе — начали устранять повреждения, причиненные взрывом, и оказывать помощь пострадавшим. Раненых, которые могли ходить сами, спасатели направили в парк, чтобы те не болтались под ногами и не мешали оказывать помощь тем, кто оказался в более тяжелом состоянии. В парке уже собралось десятка три пострадавших. Они бродили среди деревьев или лежали на траве и оглашали пространство вокруг отчаянными криками — почему, дескать, сюда, в сегодняшний день, прорываются эти чертовы ракеты и почему проклятая ракета свалилась на голову именно им, несчастным.

Среди пострадавших Деррон увидел высокую стройную девушку лет восемнадцати или двадцати, одетую в остатки того, что, должно быть, было простеньким ситцевым форменным платьем. Девушка стояла, прислонившись к стволу дерева, как будто у нее не было сил сделать еще хоть шаг. Ее платье было разорвано так...

Деррон оттолкнулся от поручня, его лицо исказилось гримасой отвращения к самому себе. Он внезапно увидел себя со стороны — словно какой-то древний тиран, он равнодушно взирает на чужие страдания и боль и даже снисходит до похотливых мыслей. Скоро, очень скоро ему придется окончательно решать — оставаться на стороне человеческой расы или нет.

Рядом с балкончиком была узенькая лестница, и Деррон поспешно спустился вниз, в парк. Мужчина, у которого была обожжена рука, полоскал ее в прохладных струях проточной воды, многие раненые жадно пили. Деррон огляделся. Вроде бы ни у кого из пострадавших не было остановки дыхания или опасного для жизни кровотечения. А девушка в остатках платья, что стояла у дерева, выглядела так, словно вот-вот упадет без сил.

Деррон подошел к ней, стащил с себя форменную куртку и набросил на плечи девушке, потом обнял ее и отстранил от дерева.

— Где у вас болит?

Девушка покачала головой и что-то пробормотала — слов Деррон не разобрал. Девушка была смертельно бледна. Деррон подумал, что у нее может быть шок, и попытался усадить ее на траву. Она стала сопротивляться, и несколько секунд они танцевали странный парный танец — Деррон старался поддержать девушку и не упасть вместе с ней. Девушка была высокой, стройной и, по обычным меркам, довольно красивой... Нет, не то чтобы красивой, да и миленькой ее не назовешь... Но на нее было приятно смотреть — это точно. Волосы девушки были коротко острижены, как почти у всех женщин в эти дни — согласно рекомендованным правительством нормам. Никаких украшений она не носила, не было и макияжа — что, надо признать, было несколько необычным.

Девушка немного пришла в себя и в растерянности огляделась. Посмотрела на куртку Деррона, в которую бессознательно закуталась поплотнее.

— А вы офицер... — разглядев нашивки на воротнике, сказала девушка низким грудным голосом, все еще немного невнятно.

— Некоторым образом. Может, вам лучше прилечь где-ни-будь?

— Нет... Я, наверное, попробую добраться до дома... Скажите, пожалуйста, где я? И что случилось? — Голос задрожал, девушка стала говорить громче.

— Я так понимаю, мы подверглись ракетной атаке. Здесь и сейчас мои офицерские нашивки должны вам кое в чем помочь, а? Так что сидите спокойно, ладно?

Девушка снова попробовала высвободиться из объятий Деррона, куда-то пойти, и они протанцевали еще несколько шагов.

— Нет. Сперва мне нужно узнать... Я не знаю, кто я такая... и где я, и почему я здесь оказалась!

— Я и сам о себе столько не знаю. — Так откровенно Деррон уже давным-давно ни с кем не разговаривал.

В парк вбежали еще несколько человек — просто прохожие и медработники, и всеобщая растерянность и суматоха только усилились, когда они принялись тут же, на месте, оказывать помощь пострадавшим. Девушку все сильнее беспокоило то, что творится вокруг, она вцепилась как клешами в руку Деррона и затравленно оглядывалась, не понимая, что происходит.

— Ну, хорошо, мадемуазель, раз уж вам так охота куда-нибудь пойти, давайте я отведу вас в госпиталь. Тут есть один, совсем неподалеку, надо только спуститься в лифте. Пойдемте!

Девушка уже владела собой настолько, что смогла довольно ровно идти, держась за руку своего спутника.

— Как вас зовут? — спросил Деррон, когда они вошли на площадку подъемника. Прочие пассажиры с интересом разглядывали растерянную девушку, одетую только в куртку своего спутника.

— Я... я не знаю! — Осознав, что она не помнит даже собственного имени, девушка испугалась по-настоящему. Она потянулась рукой к шее, но личной карточки там не было. Многие просто не носили их с собой, пренебрегая распоряжением правительства. — Куда вы меня везете?!

— Я же говорил, в госпиталь. Вам нужно показаться врачу. — Хотелось бы ему ответить не так ясно, потешить разгулявшееся воображение соседей-пассажиров, которые уже во все глаза разглядывали едва одетую девушку.

Внизу, на одном из рабочих уровней, Деррон вывел девушку из кабинки лифта. Всего в нескольких шагах отсюда располагался вход в приемник отделения неотложной помощи медицинского комплекса. Сюда уже начали прибывать другие пострадавшие от взрыва, в основном тяжелораненые, на носилках, так что приемник был забит до отказа. Пожилая медсестра начала было снимать с девушки куртку Деррона, но тут последние лоскутки, оставшиеся от ее собственной одежды, расползлись окончательно. Девушка негромко вскрикнула, и медсестра поспешила снова завернуть ее в куртку.

— Вы, молодой человек, приходите за своей курткой завтра, хорошо?

— Ладно.

Раненые на носилках все прибывали, здесь же деловито сновали санитары и медсестры, и наконец в приемнике стало так тесно, что Деррон счел за лучшее удалиться, кивнув девушке на прощание. Вместе с толпой медленно протолкался к выходу в коридор, потом выбрался из людского потока и пошел прочь. Деррон улыбался, чуть ли не смеялся — из-за медсестры и его куртки, будто это была самая веселая шутка в мире. Просто уже очень давно не случалось ничего такого, из-за чего стоило бы улыбаться.

Деррон все еще улыбался, когда прошел в рабочий комплекс Сектора Операций во Времени. В раздевалке дежурных наблюдателей у него была еще одна форменная куртка, в специальном шкафчике для одежды. На доске объявлений не появилось ничего нового. Деррон подумал, и далеко не в первый раз, о том, что неплохо бы подать рапорт о переводе на другую работу, где не пришлось бы высиживать по шесть часов в день на дежурстве, до предела напрягая нервы. Правда, похоже, что тех, кто не подавал рапорта, могут перевести на другое место точно так же, как и тех, кто подавал.

Собственно, еще до завтра может объявиться муж или возлюбленный этой девушки, позаботится о ней. Ну, конечно же, — девушка-то первый сорт! Что ж, может, это все-таки будет ее брат или, скажем, сестра.

Деррон прошел в офицерский спортзал и сыграл партию в ручной мяч со своим старым приятелем, Ченом Эймлингом, с которым они когда-то вместе учились. Сейчас Эймлинг был капитаном Отдела Исторических исследований. Эймлинг никогда не играл за просто так, и Деррон выиграл на этот раз бутылку слабенького синтетического алкогольного пойла, которое он терпеть не мог. Разговаривали в спортзале в основном о первой победе Сектора Операций во Времени. А когда кто-то упомянул о последней ракетной атаке, Деррон сказал только, что видел нескольких пострадавших.

После душа Деррон, Эймлинг и еще пара офицеров направились в один из баров в жилых уровнях. Этот бар почему-то нравился Чену Эймлингу больше других. Майора Лукаса, ведущего историка-психолога Сектора Операций во Времени, тоже затащили с собой, соблазнив психологическими и разными прочими достоинствами новых девочек из второразрядного местного кабачка под названием «Красная подвязка». Это была еще одна сторона жизни подземного города, которая цвела пышным цветом почти безо всякого вмешательства со стороны правительства.

Эймлинг на спор сразился с кем-то в дартс, в кости и поспорил даже на кое-что такое, чем обычно занимаются с девочками из «Красной подвязки». Деррон особенно не прислушивался к общей беседе, зато почти все время улыбался и отпускал шутливые замечания. Он принял одну порцию выпивки — не больше, чем всегда, — и немного расслабился, убаюканный гулом голосов.

Потом Деррон зашел в офицерскую столовую, здесь же неподалеку, и с аппетитом пообедал. Когда он наконец добрался до своей холостяцкой комнатушки, то на ходу скинул туфли, растянулся на диване и заснул прежде, чем голова успела коснуться подушки.

На самой верхушке скалы над морем, у подножия которой вскипали белопенные буруны, на крошечном плоском пятачке двадцати футов в поперечнике стоял Номис, высокий человек, — колдун. Стоял, подняв руки к небесам. Его седую бороду и просторные черные одежды безжалостно трепал яростный ветер. Белые морские птицы неслись к нему в воздушных потоках и отшатывались, улетали прочь с резкими жалобными криками, подобными стону страждущей неприкаянной души. С трех сторон площадки вздымались в вышину пустынные утесы черной базальтовой скалы, а впереди раскинулась неспокойная гладь безбрежного и бездонного моря.

Номис стоял, широко расставив ноги, в центре причудливого узора, начертанного мелом на плоской ладони черного базальта. Вокруг были разложены принадлежности его ремесла — высушенные останки странных животных, старинные резные фигурки, мешочки с какими-то снадобьями — все то, что обычные здравомыслящие люди постарались бы запрятать подальше, а еще лучше — сжечь и позабыть о том, что такие страсти вообще когда-либо существовали. Высоким пронзительным голосом Номис пел, обратив лицо навстречу ветру:

Босоногий человек в монашеской рясе поднялся на вершину холма и остановился, озирая окрестности. Дорога, по которой он шел, стелилась вдаль почти по прямой через невысокие холмы, чахлые рощицы и заброшенные поля. Картину дополняло свинцово-серое небо. Эту дорогу мостили еще во времена расцвета Великой Империи, она осталась едва ли не единственным напоминанием о тех далеких и славных днях.

С холма, на котором остановился монах, было видно, что дорога ведет к узкой башне — одинокому шпилю на фоне неба, серому и неприветливому в сумеречном свете дня. С такого расстояния подножия башни не было видно. Монах шел к башне уже полдня, но цель все еще была далека.

Сам монах был худощавым и жилистым мужчиной среднего роста. Его внешность не позволяла определить возраст, ему могло быть лет двадцать, а могло быть и сорок. Лицо с реденькой бородкой выражало крайнюю усталость, а серая ряса была забрызгана грязью. По обе стороны дороги поля утопали в слякоти, так что оставалось непонятным, были ли они вспаханы и засеяны этой весной или остались нетронутыми с прошлого года.

— О Господи, благодарю тебя, что эта дорога помогла преодолеть мне большую часть пути! — пробормотал монах и зашагал вперед. Подошвы его потрепанных башмаков были порядком стерты, но еще крепки.

Не считая далекого шпиля, о присутствии человека среди неприветливого пейзажа свидетельствовало лишь одинокое, почти разрушенное строение у обочины дороги. Разрушено оно было сравнительно недавно, хотя сами стены были возведены еще во времена могущества Империи и служили караван-сараем или заставой. Но около месяца назад, а то и меньше, по этим местам прокатилась война, превратив дом в бесформенную груду камней. Все, что осталось, грозило вот-вот бесследно исчезнуть в топкой грязи, еще до того, как у стен начнет пробиваться первая весенняя трава.

Монах присел на остатки древней стены, чтобы дать отдых ногам. Он с легкой грустью смотрел на руины некогда грозного сооружения. Потом, словно мальчишка-непоседа, которому тяжко просто сидеть сложа руки, он нагнулся и поднял один из камней. Рука монаха была узкой и сильной. Он осмотрел камень, прищурился с видом заправского каменщика и угнездил его в выемку стены, откуда, вероятно, камень откололся. Потом путник чуть отодвинулся и принялся созерцать результат.

Издалека донесся крик. Монах поднял голову и посмотрел по сторонам. По дороге бежал человек, одетый в такую же рясу, и махал обеими руками, чтобы привлечь внимание.

Лицо первого монаха озарилось радостью при виде возможного спутника. Он махнул в ответ рукой, уже позабыв про игру в каменщика, и поднялся.

При ближайшем рассмотрении незнакомец оказался упитанным человеком среднего роста, с гладко выбритым лицом.

— Хвала Творцу Всего Сущего, почтенный брат! — пропыхтел незнакомец, когда подбежал на расстояние слышимости.

— Да славится Имя Его. — Голос монаха с бородкой был приветлив, но невыразителен.

Толстячок, которому было лет тридцать, приземлился на низкую стену, вытер вспотевший лоб и тревожно поинтересовался:

— Если не ошибаюсь, ты брат Джованн Эрнардский?

— Да, это мое имя.

— Не знаю, как и благодарить Творца! — Толстячок приложил руку к сердцу и округлил глаза: — Меня зовут Сейлом, брат. Не знаю, как и благодарить Господа...

— Такова его воля.

— ...что он чудесным образом свел наши пути! За тобой последуют многие, брат Джованн, люди потянутся к тебе со всех четырех концов света, поскольку слава о твоей добродетели и благочестии простерлась до самого Моснара, — по крайней мере, так я слышал, — а то и до земель язычников. И даже здесь, в этих краях, в заброшенных деревнях среди холмов, самые невежественные крестьяне знают о тебе и твоих достоинствах.

— Боюсь, что они знают и о моих недостатках, так как я родился неподалеку отсюда.

— Ах, брат Джованн, твоя скромность чрезмерна! Я потратил немало сил, чтобы отыскать тебя, и многажды слыхал о твоих благочестивых деяниях.

Брат Джованн задумался и снова присел на каменную стену.

— Что заставило тебя так долго, как ты говоришь, искать меня?

— Уфф, — выдохнул Сейл и покачал головой, показывая, что путь его действительно был долог и труден. — Пламя подвижничества впервые разгорелось в моей душе несколько месяцев назад, когда я услышал о тебе от достойных доверия людей, видевших своими глазами тебя на поле брани, в войске Верных. Ты не побоялся оставить укрытие, пересечь нейтральные земли и броситься в самые зубы язычников. Ты проник в шатер их предводителя и донес до него истину о нашем Святом Ордене!

— Мне не удалось обратить его в нашу веру, — печально сказал Джованн. — Хорошо, что ты напомнил мне о моей неудаче, поскольку я страдаю греховной гордыней.

— Ой! — Сейл смутился, но только на мгновение. — Как я уже сказал, прознав про этот подвиг, брат Джованн, я воспылал неутолимым желанием, благостным стремлением отыскать тебя и быть среди первых твоих учеников. — Сейл вопросительно приподнял брови. — И правда ли, что ты сейчас направляешься в столицу, чтобы испросить позволения основать новый религиозный орден у нашего преподобного Наместника Набура?

Взгляд худощавого монаха обратился к далекому шпилю.

— Однажды, брат, Господь призвал меня восстановить павшие храмы и отстроить новые с помощью кирпича и камня. Сейчас, как ты и сказал, я призван восстановить их с помощью людей. — Он повернулся к брату Сейлу и улыбнулся. — Если ты желаешь войти в новый орден, когда его утвердят, что ж. Пока я ничего не могу об этом сказать. Если же ты решишь сопровождать меня в столицу, я буду только рад обрести в тебе спутника.

Сейл вскочил и принялся бить поклоны.

— Несказанно рад и счастлив, брат Джованн!

Когда монахи двинулись в путь, Сейл все еще рассыпался в благодарностях. Затем он начал сетовать, скоро ли два брата в вере найдут кров и пищу, места-то вон какие заброшенные...

Тут их внимание привлек нарастающий шум. Их догоняла карета. Не богатая, но сделанная на совесть колымага могла принадлежать как аристократу, так и прелату среднего достатка. Монахи успели сойти на обочину, услышав грохот колес по мощеной дороге. Четыре резвых ездовых животных катили карету с приличной скоростью.

Когда карета проезжала мимо, брат Джованн невольно поднял взгляд к лицу пассажира. Тот смотрел вперед, так что был виден только его профиль. Он сидел, положив локоть на раму окошка кареты. Насколько можно было судить, это был крепкий мужчина, хорошо одетый, пожилой и с седой бородой, хотя коротко подстриженные волосы на голове по-прежнему сохраняли рыжеватый оттенок. Толстые губы были слегка искривлены, словно пассажир собирался сплюнуть или отпустить пренебрежительное замечание.

— Могли бы и подвезти, — уныло заметил брат Сейл, провожая взглядом удаляющуюся карету. — Места у них полно. Их ведь там всего двое, верно?

Брат Джованн покачал головой. Он не заметил, чтобы в карете был кто-то еще. Его внимание привлекли глаза старика, который скорее всего даже не заметил двух пеших монахов. Эти глаза, направленные в сторону Священного Града, до которого оставалась еще сотня миль с лишком, были ясными, серыми, решительными... И полными страха.

Из динамиков корабельной трансляции раздавался ясный и четкий голос давно умершего человека, и шестеро людей, собравшиеся в кают-компании «Ориона» — единственные живые люди на пространстве в несколько сотен световых лет, — внимательно вслушивались в его слова. Кто-то делал это лишь потому, что Оскар Шонберг, владелец «Ориона» и его капитан, ясно дал понять, что желает, дабы все выслушали это сообщение. Карлос Суоми, всегда готовый сцепиться с Шонбергом и собирающийся на днях крупно с ним поспорить, в этом вопросе целиком и полностью разделял мнение начальства. Афина Паулсон, самая независимая из трех женщин, не высказала никаких возражений. Челеста Серветус — возможно, наименее независимая, — сделала несколько несущественных замечаний. А Густав де ла Торре и Барбара Хуртадо, по наблюдениям Суоми, вообще не имели привычки оспаривать решения Шонберга.

Голос умершего человека не был записан, а лишь законсервирован приблизительно пятьсот лет назад по космическому календарю и прошел от системы Охотника, откуда исходил радиосигнал, к нынешнему положению «Ориона» во внутригалактическом пространстве — одиннадцать сотен световых лет от Земли (или пять с половиной недель пути для их корабля). Этот голос принадлежал Иоганну Карлсену, который пятьсот стандартных лет назад повел эскадру в систему Охотника на бой с флотом берсеркеров и вышвырнул их оттуда. Карлсен разгромил основные силы берсеркеров и навсегда подорвал их потенциал в темной туманности под названием Каменная Россыпь.

Большую часть переборок кают-компании занимали видеоэкраны, и когда их использовали по прямому назначению, как в настоящий момент, на экранах появлялось изображение звездного неба, несколько пугающее своей реалистичностью. Суоми знал, куда нужно смотреть, но с расстояния в пятьсот световых лет солнце системы Охотника было едва различимо, если не пользоваться телескопом. А уж о том, чтобы рассмотреть крохотные вспышки космического сражения — они сопровождали слова Карлсена, — и речи быть не могло. Но Суоми предстояло записать слова, звучащие сейчас в кают-компании космической яхты, а Шонбергу — хорошенько над ними подумать. На первый взгляд, эти двое мужчин казались похожими, но Суоми был меньше ростом, вероятно, значительно моложе, и лицо у него было более юное.

Когда все, кто должен был прийти, наконец-то собрались вместе тем теплым утром сезона восходящего на востоке солнца в лагере на берегу безмятежной реки, протекающей у лесистых отрогов горы Богов, выяснилось, что их шестьдесят четыре воина. Из этих шестидесяти четырех не более четырех-пяти видели друг друга раньше, до того, как все они сошлись сюда из своих районов, городов, поместий, кочевых племен или с островов — короче говоря, со всех уголков обитаемого мира. Одни воины явились с берегов безграничного восточного океана. Другие прибыли с самой северной границы постоянно заселенной территории, где с приходом весны, длившейся уже одну шестидесятую часть жизни человека, потеплело настолько, что на волю выбирались ледяные твари и инеистые черви. С севера пришли лучшие охотники этого мира, просто созданного для охоты. Были воины, добравшиеся из непроходимой каменистой пустыни, что лежит на западе человеческих земель, и воины, пришедшие с юга, из края болот и рек, которые в конце концов впадали в океан, и путешествовать в том направлении было уже невозможно.

Среди воителей, собравшихся к этому дню на открытие турнира Торуна, были высокие и низкорослые мужчины, поджарые и грузные на вид, несколько из них были очень молодыми, а стариков не было вовсе. Все они являлись людьми выдающейся силы — выдающейся даже для этого мира насилия, но во время сбора они мирно жили в одном лагере. Каждый из новоприбывших безо всяких споров принимал тот участок земли, который ему выделял Лepoc или кто-нибудь из младших жрецов Торуна, каким бы маленьким этот участок ни был. В центре лагеря стояло изваяние бога, водруженное на полевой алтарь, небольшой деревянный постамент. У Торуна была темная борода, он был увенчан золотой диадемой, и рука его лежала на рукояти меча. Ни один воин не получал места в лагере, не поднеся сперва подарка богу. Некоторые из подношений были весьма богатыми — среди тех, кто пришел сражаться на турнире, были и очень обеспеченные люди.

Но каким бы богатым или могущественным ни был пришедший, он приходил сюда один. Его не сопровождали ни слуги, ни сторонники. И вещей с собой воины почти не приносили, кроме любимого оружия и теплого плаща для защиты от непогоды. Здесь должен был произойти священный турнир, проводимый жрецами Торуна. Святость турнира была столь велика, что посторонние зрители на него не допускались — хотя вряд ли на всей планете нашелся бы хоть один свободный человек, не мечтающий посмотреть на это зрелище. Да и в посторонних слугах здесь нужды не было. Жрецам и воинам с избытком хватало местных рабов, одетых в серое. Их серые одежды указывали, что эти рабы являются собственностью горы Богов, Торуна и его служителей. Женщинам же вообще не дозволялось появляться в лагере.

Этим утром, когда прибыл последний воин, несколько рабов приводили в порядок арену для боев — ровную огороженную площадку примерно десять шагов в диаметре. Другие рабы тем временем готовили дневную трапезу и откладывали фрукты и мясо для жертвы Торуну — для тех, кто желал возложить эти подношения на его алтарь. Дым от костров, на которых готовилась пища, поднимался в небо. В довольно чистом небе было нечто от синевы земного небосвода, но оно отливало желтизной, горечью и медью.

За столбами дыма виднелась вершина горы. Почти все, кто пришел сюда сражаться, видел ее впервые. Но с самого детства образ этой горы жил в сердцах и умах воинов. На вершинах горы

Богов — за белыми стенами священного города — обитали жрецы Торуна, а с ними их бог и его мощь. Женщины, животные и прочие прозаические вещи, необходимые для жизни, здесь тоже были; время от времени сюда забирали рабов, когда требовалось прислуживать обитателям города, но почти никто из рабов не возвращался обратно. Все рабы, трудившиеся этим утром на прибрежном лугу, были специально для этого турнира взяты с земель, подчиненных жрецам и выплачивающих им дань. Армия горы Богов, не считая отдельных отрядов, никогда не подходила к собственной столице ближе подножия горы. А для обычных людей вершина и цитадель и вовсе были недоступны.

Здесь обитал сам Торун и полубог Мьеллнир, его самый преданный паладин. Время от времени сюда заглядывали и другие божества: боги целительства, правосудия, земли, погоды и плодородия и многочисленные полубоги, отвечающие за всякие второстепенные вопросы. Но прежде всего это была гора Торуна, религия Торуна, мир Торуна — не считая людей, вытесненных на край мира и не любивших Торуна или власть, которую от его имени прибрали к рукам жрецы горы Богов. Охотник был планетой охотников и воинов, а Торун был богом войны и охоты.

Верховный жрец Андреас поручил организацию и проведение турнира жрецу по имени Лерос, мужчине средних лет, видевшему уже три северных весны и со времен бурной молодости отмеченному множеством шрамов. Лерос занимал высокое положение среди жрецов Торуна, хоть и не входил в самый тайный Внутренний Круг. В молодости Лерос заработал репутацию легендарного воина, и многие из нынешних юных воителей взирали на него с благоговением. Лерос самолично спустился на берег реки, дабы приветствовать последнего прибывшего воина, некоего Чепмута из Риллиджекса. Он подал руку Чепмуту, помогая тому выйти из каноэ, сердечно пригласил его принять участие в священном турнире Торуна, а потом сделал последнюю пометку на листе, где были записаны имена всех воинов, ожидавшихся здесь.

После этого торжественный барабанный бой подал всем сигнал к сбору. Лерос в безукоризненно белом одеянии стоял посередине расчищенной арены и ждал, пока все соберутся. Воцарилось молчание, и общее внимание было безраздельно отдано жрецу. В некоторых частях круга воины стояли слишком плотно, но не было ни толкотни, ни незаметной борьбы за лучшее место — все вели себя с величайшей учтивостью.

— Возрадуйтесь же, о избранники богов! — воскликнул наконец Лерос своим все еще сильным голосом. Он обвел взглядом всех собравшихся вокруг воинов. Лерос и поныне был выше и сильнее большинства из них, но, увы, уже уступал им в быстроте и уверенности. Прошло уже много времени — примерно около одной шестидесятой части жизни старого человека — с тех пор, как с горы Богов сошло официальное объявление об этом турнире и разнеслось по миру. И гораздо дольше, со времен последней северной весны, все знали, что этот турнир приближается. Тогдашние тощие мальчишки теперь превратились в мужчин в самом расцвете сил; а значение горы Богов и всех ее начинаний с тех пор несказанно возросло.

Многие из пришедших были полураздеты по случаю хорошей погоды; их мускулистые тела были волосаты и покрыты шрамами. У некоторых воинов одежда была сшита из очень грубой ткани, у других — из мягкой и дорогой. Некоторые носили отдельные части доспехов, у других были щиты из особым образом выделанной кожи ленивца или из яркого железа. Полного доспеха на Охотнике не знали — здешние жители сражались исключительно пешими, но не верхом. Среди пришедших сюда воинов были как сыновья вождей, так и сыновья крестьян, и даже те, кто никогда не знал своего отца. Их отбирали по одному-единственному признаку — по бойцовским качествам, по умению управляться с мечом, копьем и боевым топором. Лерос видел сейчас вокруг себя глаза голубые и темные, глаза серьезные, глаза безумные и даже пару-другую глаз, на вид невинных, словно у ребенка. Колонистов с Земли, пришедших сюда шестьсот стандартных лет назад, отбирали в мире, где уже преизрядно перемешались все расы и культуры. Вокруг Лероса можно было увидеть коричневые, белые, черные лица, обрамленные черными, каштановыми, русыми или рыжими волосами. У одного человека волосы были седые, а двое побрились наголо. У некоторых лица были покрыты густой татуировкой или полосами, протянувшимися от уха до уха. Другие, улыбаясь, показывали подпиленные зубы. Но большинство все же составляли люди, которые выглядели бы как обычные пастухи, если бы не висящее на поясе оружие. Помимо того что все они были мужчинами, принадлежащими к человеческой расе, общей у собравшихся здесь была лишь одна черта: необычайная искусность в умерщвлении себе подобных в единоборстве.

— Возрадуйтесь же, о избранные! — снова провозгласил Лерос, на этот раз уже потише. — Сегодня, прежде чем закатится солнце, половина из вас окажется в великих чертогах... — жрец указал в сторону пиков горы Богов, скрытых сейчас за деревьями, покрывающими склоны отрогов, — и встанет лицом к лицу с самим Торуном.

Лерос готов был повторять, а собравшиеся — еще и еще раз выслушивать обещания, которые принесли сам Лерос и его помощники, больше стандартного года назад спустившись с горы Богов.

Торун, военный вождь богов (так гласило послание), был доволен духом, выказанным человеческой расой в ходе последних войн, благодаря которым власть горы Богов распространилась почти на весь обитаемый мир. Бог даровал человечеству привилегию сражаться за право восседать по правую руку от него. В состязание должны были вступить шестьдесят четыре величайших героя этой эпохи. Дабы это случилось, населенный мир был произвольным образом разделен на шестьдесят четыре района, и правителям этих районов предложили отправить на намечающееся состязание сильнейшего из своих воинов — процесс отбора был в основном оставлен на усмотрение самих правителей. Предполагалось, что все соискатели, кроме одного, погибнут в ходе турнира Торуна, а этот один, победитель, будет возведен в звание полубога и воссядет по правую руку от Торуна. (И, разумеется, наверняка где-нибудь нашелся непочтительный умник, который спросил у жреца, принесшего послание: «А как же насчет Мьеллнира? Что же, он теперь лишится своего положения?» — «Нисколько. Несомненно, Мьеллнир с победителем турнира Торуна будут делить честь восседать рядом с богом. И, несомненно, они будут сражаться столько раз на дню, сколько им захочется».)

Насколько было известно, те, кто попадает в чертоги Торуна на вершине горы Богов, в основном занимаются тем, что сражаются. В этих чертогах восседает сам великий бог и приближенные к богам люди, погибшие герои войн и сражений минувшего. Каждый день они снова и снова убивают друг друга, упиваясь радостью битвы, и каждый вечер их раны чудесным образом исцеляются. Эти герои наслаждаются прекрасной едой и питьем за столом у Торуна и слушают в обществе богов бессмертные красноречивые повествования. Их окружают вечно девственные прислужницы, заботящиеся об удовольствиях героев. (Жрец, принесший послание, мог позволить себе расслабиться: этого простому воину уже не оспорить. Даже если он и не настолькопрост, не ему победить говорливого жреца на привычном тому поле словесной битвы.)

Строго говоря, этим ясным утром Лерос лишь еще раз провозглашал то, что его слушатели и так уже знали:

— Те, кто падет в первом круге состязаний, первыми сядут пировать с Торуном — но они вечно будут занимать невысокое место за его столом. Следующим шестнадцати погибшим, которые пройдут во второй тур, будет даровано более почетное место. Восемь воинов, кому суждено будет сражаться в третьем круге и кто погибнет, сядут еще выше, и каждого из них будут вечно окружать четыре прекрасные девушки, с которыми не сравнится красотой ни одна девица этого мира, — две белые, словно слоновая кость, и две черные, словно эбеновое дерево, — и эти девы будут выполнять каждое желание своего повелителя еще до того, как оно будет высказано.

После четырех туров состязаний в живых останутся лишь четыре воина, лучшие из лучших. Те четверо, которые погибнут в четвертом туре, получат в подарок щиты и оружие, сверкающие серебром, что будут крепче и острее лучшей стали, и такие же сверкающие кубки, и к услугам каждого постоянно будут восемь девственниц еще большей красоты. Эти четыре воина будут сидеть почти рядом с Торуном.

В пятом туре поединков должны будут погибнуть еще два воителя. Они будут восседать в высоких дубовых креслах, украшенных золотом, на еще более почетных местах. Они получат в подарок золотые чаши для вина и золотые же щиты и оружие, и каждому будут прислуживать шестнадцать дев неописуемой красоты, и все будет принадлежать им в более полной мере, чем тем, кто будет сидеть ниже. В этот день лишь двое из вас останутся в живых и не вступят в чертог, где пируют боги.

Единственный поединок шестого тура состязаний станет последним и величайшим изо всех. Тот, кто проиграет его, будет почтен превыше всех тех, о ком я уже говорил. А когда все это произойдет и турнир завершится, останется один-единственный победитель. Лишь этому человеку будет дано живым, во плоти, войти в священное жилище бога Торуна и навечно занять место по правую руку бога; и победитель будет настолько выше остальных шестидесяти трех воинов, насколько они сами выше расы слабых смертных людей, ползающих внизу, — ро вздохом закончил свою речь Лерос. Жрец верил в эти обещания, и каждый раз, когда он думал о них, эти мысли наполняли его завистью и благоговением.

Через некоторое время один из воинов, чернокожий здоровяк, слегка подался вперед с ожиданием во взоре, словно хотел что-то сказать. Лерос, внимательно наблюдавший за собравшимися, заметил это движение.

— Господин Лерос, скажите мне... — начал воин.

— Не называйте больше меня господином. С этого дня ваш статус выше моего.

— Ладно. Тогда пусть будет друг Лерос. Скажи мне вот что: а человек, который выиграет турнир, будет обладать всей той силой и всеми теми правами, что и боги? Ну, в смысле — не только воинской силой, но, например, тем же искусством исцеления?

Лерос на несколько мгновений задумался, прежде чем ответить на этот вопрос. Он не относился к разряду тех, которые жрец привык слышать, — например, не грозит ли чертогам Торуна переполнение из-за всех этих войн, или какой вид жертвенного мяса сегодня более угоден богу. Наконец Лерос заговорил:

— Кроткая богиня целительства наверняка прислушается к любой просьбе, которую выскажет этот человек. — Жрец позволил себе слегка вздохнуть. — Боги прислушиваются друг к другу куда больше, чем к обычным людям. Но и тогда они предпочитают делать то, что больше нравится им самим, не считая, конечно, тех случаев, когда они связаны обещанием, как Торун в отношении этого турнира.

Воин спокойно кивнул.

— Это все, на что мы можем надеяться, — сказал он и вернулся на прежнее место в круге.

Более никто не нарушил тишины. Где-то на заднем дворе какой-то раб рубил дрова для первого погребального костра.

— Тогда идите, — промолвил Лерос, — и займитесь последними приготовлениями, которые хотели бы сделать. Вскоре начнется первая схватка.

Как только воины разошлись, один из младших жрецов отозвал Лероса в сторону. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы оказаться хотя бы в относительном уединении, жрец развернул небольшой свиток и показал его Леросу.

— Господин Лерос, вот это висело на дереве неподалеку отсюда. Пока что нам не удалось выяснить, кто это повесил.

Похоже, надпись на свитке была сделана самым обычным угольным карандашом из пережженной древесины кеттвуда. Сообщение гласило:

«Боги и люди, делайте ваши ставки! Кто из шестидесяти четырех воинов докажет, что он достоин слыть сильнейшим? Победитель будет лишь один, сомнений нет. Не позавидует ли он тогда тем, кого убил, не проклянет ли гору Богов и лживых жрецов? Пока ваши денежки не ушли, сделайте еще одну ставку, ответьте: достойны ли правители этой горы править нашим миром? 

Братство».

Увидев подпись, Лерос поджал губы и кивнул.

— Ты сообщил об этом наверх?

— Конечно, господин.

— Тогда это все, что мы можем сделать в данный момент. Мы должны быть уверены, что армия усилит патрулирование этого района. Но, конечно же, послание вполне мог повесить какой-нибудь человек, вроде бы имеющий право находиться в районе проведения турнира. Возможно, кто-то из рабов или даже из участников состязаний — не тот, за кого себя выдает.

— Мы, конечно, должны быть настороже и не позволить никому сорвать турнир. Если турнир будет дискредитирован, это станет значительной победой Братства.

Братство было аморфным союзом недовольных, в который, вероятно, входила большая часть врагов горы Богов, хоть эти враги и были сейчас рассеяны и относительно бессильны за краем населенного мира. Возможно, за ним таилась энергичная и опасная тайная организация; более разумным представлялось считать, что так оно и есть, и постоянно предупреждать солдат и мирное население об опасности.

Младший жрец высказал согласие с мнением Лероса и удалился. Лерос на некоторое время задумался. Мог ли агент, вывесивший послание, оказаться жрецом-изменником? Леросу это казалось маловероятным. Но все же он не мог полностью исключить такую возможность.

А тем временем приблизился момент, когда следовало начать турнир, Сверху не поступило никаких знаков, что верховный жрец Андреас или кто-либо из Внутреннего Круга спустится вниз, дабы посмотреть на турнир. В дальнем конце дороги, вившейся по лесистому склону, появился обоз; когда он подъехал поближе, Лерос увидел, что рядом с животными не было офицеров. Это был всего лишь обычный караван, доставляющий продукты, и сейчас он порожняком спускался с вершины.

В таком случае — ну и бог с ними. Повернувшись к ожидающему герольду, Jlepoc подал тому знак дуть в боевой рожок. По этому знаку участники состязаний последний раз должны были собраться вместе в мире живых. Когда воины собрались, Лерос вынул из кармана красивого белого одеяния свиток из тонкого пергамента, на котором жрец-писец изящным каллиграфическим почерком вывел имена участников. Они были записаны в алфавитном порядке — традиция, освященная временем и воинскими обычаями:

«Орион» вошел в систему, быстро сбросил скорость до орбитальной и приготовился ко входу в атмосферу. Шонберг сидел в командирском кресле в небольшой рубке управления и наблюдал за автопилотом и создаваемой компьютером голограммой проплывающей внизу планеты. Голографический образ создавался при помощи множества чувствительных приборов, встроенных во внешний корпус корабля.

Несколькими днями раньше Суоми получил из корабельного справочника — стандартного банка данных, содержащего информацию о навигации, торговле и выживании в критических ситуациях, — распечатку сведений об Охотнике. Год на Охотнике был в пятнадцать раз длиннее стандартного земного года; следовательно, Охотник находился гораздо дальше от своей звезды, чем Земля от Солнца, но звезда Охотника была сине-белым субгигантом, так что общее количество солнечного света, получаемого обеими планетами, было примерно равным. Планета Охотник имела примерно такой же радиус, массу и силу тяжести, что и Земля, и такой же состав атмосферы. Охотника наверняка колонизировали бы от полюса до полюса, если бы не его чрезмерный наклон оси — больше восьмидесяти градусов к плоскости его вращения вокруг местной звезды, и это при том, что он был удален от этой самой звезды почти на такое же расстояние, как Уран от Солнца.

Сейчас в северном полушарии Охотника была весна, длившаяся вот уже стандартный земной год. Значит, в этом районе закончилась ночь, продолжавшаяся тоже около земного года. В районе же северного полюса ночь тянулась вот уже пять стандартных лет и должна была длиться еще семь. Ледяная хватка холодов была там воистину крепка, но вскоре она должна была ослабеть. Приближались семь стандартных лет непрерывного солнечного света.

Согласно сведениям, содержащимся в справочнике, — вероятно, они все еще соответствовали действительности, хоть и были записаны больше стандартного века назад, — на Охотнике люди никогда не создавали постоянных поселений далее пятнадцати градусов широты в каждую сторону от экватора. Для этого потребовались бы колонии, накрытые куполом, а Охотник никогда не испытывал такого перенаселения, чтобы подобное мероприятие себя оправдало. На самом деле, когда появились берсеркеры, даже экваториальная зона главного континента еще не была полностью освоена. А нападение машин-убийц из космоса разрушило развивающуюся технологическую цивилизацию колонистов на Охотнике; единственное, что вообще позволило хоть кому-то из колонистов, да и всей биосфере планеты, кстати, выжить, — это своевременное появление флота Карлсена. Местные формы жизни — хотя среди них и не было разумных — ухитрились выжить на всех широтах. Они выживали во время долгих зим, впадая в разнообразные виды спячки, а жаркое и засушливое лето пережидали путем сложных форм размножения {вроде откладывания яиц в песок).

За пределами тропической зоны весна представляла собою единственную возможность прокормиться, вырасти и размножиться. Поскольку южное полушарие было по большей части покрыто водой, охотиться на наземных животных имело смысл только в течение северной весны. В северном полушарии весной, как только стаивал лед, из пещер, гнезд и замерзших нор принимались лезть всяческие твари. Среди них были и хищники — более ужасные, голодные и свирепые, чем любое животное, когда-либо обитавши на старушке-Земле. И сейчас на Охотнике, как и обычно раз в пятнадцать стандартных лет, был в разгаре охотничий сезон, которому планета и была обязана своим названием.

Рано утром второго дня турнира Лерос, жрец-распорядитель, неспешным шагом отвел тридцать два выживших участника на пять километров вперед вдоль речного берега, где проходил первый тур, на горный луг, раскинувшийся у подножия горы Богов. На новом месте уже трудилась ранее вышедшая группа жрецов и работников. Они готовили новый ринг на расчищенном участке плотно утоптанной земли и сооружали новый походный алтарь для изваяния Торуна. Изваяние привезли на телеге, двигавшейся во главе колонны участников турнира. Рабы уже покрылись потом, зарабатывая свой сегодняшний паек. Число рабов значительно уменьшилось — их разослали на другие объекты. Сейчас, конечно же, требовалось прислуживать лишь половине от первоначального числа воинов, а в городе-цитадели, расположенном на горе, и на лежащих внизу полях всегда было множество работы.

Согласно плану проведения турнира, врученному Леросу верховным жрецом Андреасом и Внутренним Кругом его советников, требовалось, чтобы каждый следующий тур проводился ближе к вершине горы, чем предыдущий. Цель такого перемещения, как это объяснял Андреас, была символической. Но теперь Лерос заметил, что план имел и немалые практические преимущества. Отбросы каждого лагеря — отхожие места, объедки, остатки погребального костра — сразу же оставались внизу.

Работы по подготовке нового места были завершены вскоре после прибытия воинов. Младший жрец вручил Леросу новый пергаментный свиток со списком участников. Лерос созвал всех воинов и, выполнив определенные формальности, зачитал список вслух:

— Артур из Чесспы

Брам Безбородый из Консиглора

Бранн из Бурже

Чарльз Честный

Кол Ренба

Ефим Самдевятов

Фарлей из Эйкоска

Джефф Симболор из Симболорвилля

Джайлз Вероломный из Болота Эндросс

Глэдвин Вануччи

Хэл Копперсмит

Гомер Гарамонд из Бегущей Воды

Джад Исаксон из Ардстой-Хилл

Канрет Джон из Джонсплейс

Лe-Ho из Горной Страны МТамба Мим

Местлес из Ветреной Долины

Октане Бакк из Пачуки

Омир Келсумба

Отис Китамура

Пернсол Малдривер из Веффовой Долины

Полидор Хитроумный

Рафаэль Сандоваль

Рахим Сосиас

Рудольф Тэдбари

Шанг Ти Ужасный

Синъюджи с Вечнозеленого Косогора

Томас Хватала

Траверс Сандакан с Дороги Воров

Ванн Кочевник

Владерлин Бэйн из Санфа-Тауна

Вулл Нарваэц.

Прежде чем подать сигнал к началу первого поединка второго тура, Лерос помедлил мгновение и огляделся по сторонам. Вокруг было много такого, что наполняло его удовлетворением. С горного луга, на котором сейчас находился Лерос, видны были раскинувшиеся внизу возделанные земли, многие километры пашен и пастбищ, с разбросанными то там, то сям фруктовыми садами, группами домов, клочками редкого леса или небольшими рощицами, растущими вдоль реки. Это был спокойный и податливый мир, мир крестьян и ремесленников, покорно служащих господину силы, что обитает на вершинах. Конечно, и сюда просочилось Братство. После нанесенного вчера оскорбления никаких дальнейших действий с их стороны пока не последовало... Кроме того, оставался еще тот не дающий покоя факт, что Внутренний Круг был закрыт для Лероса и, следовательно, должность верховного жреца навсегда оставалась для него недосягаемой. Почему это жрец вроде того же Лачейза, которого с куда большим основанием следует называть ремесленником, чем воином, входит во Внутренний Круг, в то время как Лерос и другие, более достойные, остаются за его пределами?

Ну, во всяком случае, турнир проходил хорошо. И это было самым важным. Возможно, если турнир действительно пройдет очень удачно, он, Лерос, наконец получит повышение, — а ничего такого, что могло бы помешать успешному проведению, нет. И в конце турнира главные городские ворота распахнутся перед победителем, и девушки будут усыпать его путь цветами, и его с триумфом проведут по улицам к Храму, который также откроется перед ним. А потом раскроются внутренние занавеси из кольчужной сетки, которые никогда не раскрывались для Лероса, и тайные двери — и победитель войдет туда, где Лерос никогда не бывал, туда, где ходят боги и павшие герои, что некогда тоже были смертными людьми, и только верховный жрец и Внутренний Круг служат посредниками между ними и миром людей.

Религия Лероса была для него не просто вопросом веры. Однажды он своими глазами видел Торуна во внутреннем дворе Храма — он был выше самого высокого из смертных людей и прогуливался, беседуя с верховным жрецом, в ночь, когда бушевала гроза и сверкали молнии...

На мгновение Леро склонил голову и вознес безмолвную молитву, затем, усилием воли заставив себя сосредоточиться на ожидающих его людях и своих непосредственных обязанностях, назвал имена воинов, которые первыми должны были вступить в схватку:

— Артур из Чесспы и Брам Безбородый из Консиглора!

Артур был мужчиной средних лет и среднего роста. Среди собравшихся здесь воинов он и вовсе смотрелся недоростком. Приземистый, с суровым лицом и густыми усами, Артур вышел на ринг размашистым шагом. Теперь он стоял с видом полной уверенности в собственных силах и с несокрушимым спокойствием наблюдал за Брамом Безбородым, который приближался с явным намерением его убить.

Брам, похоже, был назван безбородым по причине своей чрезвычайной юности. Хотя он был высоким и широкоплечим, но, судя по лицу, ему было не больше одного года Охотника, или пятнадцать-шестнадцать шестидесятых частей жизни старого человека. Брам отнюдь не был спокоен, но его волнение, казалось, было не от страха, он радостно начал бой сильнейшим ударом своего длинного меча. Артур достаточно удачно парировал удар. Чувствовалось, он не спешит переходить в наступление.

Брам усилил нажим; его молодость и энергия не позволяли ему считать, что он может быть побежден. Он снова и снова наносил удары, а Артур снова и снова задумчиво отступал, словно выжидая подходящий момент для перехода в контратаку. Но Брам продолжал наступать все активней и напористей. Артур еще не успел решить, какую манеру боя ему следует выбрать, когда пришел удар, который он не смог остановить. Это стоило ему руки и плеча. Завершающего удара долго ждать не пришлось.

— Бранн из Бурже и Чарльз Честный!

Бранн был массивным и белокурым, с выгоревшими на солнце волосами. В руке он держал короткое копье. Судя по манере двигаться, Бранн предпочитал наносить частые удары, а не рискнуть и попытаться решить все одним броском. Он начал бой первым, хоть и осторожно, и пошел по кругу, огибая стоящего неподвижно Чарльза. Чарльз, длинноногий, словно цапля, выглядел так, будто ему было бы удобнее стоять на одной ноге. Пока же он выпрямился во весь рост и вскинул свой двуручный меч, готовясь ответить на любое действие Бранна. Не заставивший себя ждать удар копья был сильным и быстрым, но Чарльз управился лучше: отсеченный наконечник копья упал на землю. А следом за ним покатилась и голова Бранна.

— Кол Ренба и Ефим Самдевятов!

Эти два бойца оба были пышноволосыми шатенами примерно средней комплекции и даже внешностью походили друг на друга. Кол Ренба вертел над головой шипастый шар, прикрепленный короткой цепью к деревянной рукоятке. Самдевятов уже держал свое оружие — меч и кинжал — наготове. Они бросились в атаку одновременно, но от удара шипастого шара Самдевятов выронил меч, а после второго молниеносного удара его мозги брызнули на землю.

— Фарлей из Эйкоска и Джефф Симболор из Симболорвилля!

Эти воины тоже походили друг на друга, но скорее манерой боя, чем внешностью. Оба бойца были хорошо одеты и вооружены дорогим оружием. Рукояти меча и кинжала Джеффа были даже украшены драгоценными камнями. Волосы и борода Фарлея были светлыми, почти рыжими. Его обнаженные руки с отчетливо очерченными мускулами и венами были усыпаны веснушками и почти совсем лишены загара. Темноволосый Джефф Симболор был почти на полголовы ниже Фарлея, но, кажется, примерно равен ему по весу и силе. Их схватка была короткой. Они, казалось, стоили друг друга, но через некоторое время более длинный выпад Фарлея позволил ему рассечь мышцы на плече Джеффа. Длина рук давала ему некоторое преимущество, и более низкорослый противник вскоре получил вторую рану. Фарлей не собирался безрассудно рисковать; его противник ослабел от потери крови, и лишь после этого Фарлей нанес смертельный удар.

— Джайлз Вероломный и Глэдвин Вануччи!

Джайлз не отличался богатырским сложением, но был жилистым. У него было загорелое лицо, русые волосы и светлые наивные глаза. Если у Джайлза и была привычка к вероломству, сегодня ему не понадобилось пускать ее в ход. При помощи своего длинного меча он быстро расправился с коренастым, крепко сбитым Глэдвином, вооруженным боевым топором.

— Хэл Копперсмит и Гомер Гарамонд!

Хэл Копперсмит был очень высоким и слегка сутулился. Его длинные руки обвивала причудливая татуировка. Меч у него в руках непрерывно подрагивал, словно повторяя движения врага. Гомера Гарамонда же, казалось, печалила стоящая перед ним задача, хотя он был почти так же молод, как и Брам Безбородый, который, убивая, просто сиял от радости. Гомер держал свой меч и кинжал почти небрежно до тех пор, пока Хэл не нанес удар. Тогда Гомер попытался уклониться, но оказался недостаточно проворен.

— Джад Исаксон и Канрет Джон!

Джад, вспыльчивый невысокий человек с необыкновенно длинными черными усами, проворно шагнул на ринг. В левой руке у него был круглый металлический щит, а в правой — короткий меч. Канрет — возможно, старейший из выживших после первого тура бойцов — ожидал противника с терпеливостью, приличествующей его возрасту. Он был вооружен копьем с тол-

стым древком. Манера держать оружие указывала на то, что Канрет может как наносить копьем колющие удары, так и использовать его в качестве боевого посоха. Но когда пришел момент испытания, его копье поразило лишь щит Джада, а сам Канрет Джон упал с разрубленным коленом. Конец его был быстрым.

— Ле-Но из Горной Страны и М’Гамба Мим!

Лицо Ле-Но было пересечено шрамом. Гибкие движения этого воина скорее напоминали звериные, чем человеческие. Ле-Но двигался длинными скользящими прыжками и припадал к земле, словно собирающийся напасть хищник. С мечом и кинжалом он приблизился к М’Гамбе Миму — чернокожему здоровяку, вооруженному примерно так же. Прежде чем Ле-Но взял верх, земля была обагрена кровью обоих противников; а потом он так же по-звериному зарычал на рабов, которые пришли позаботиться о его ранах.

— Местлес из Ветреной Долины и Октане Бакк из Пачуки!

Лоб Местлеса был покрыт складками, возникающими от привычки задумчиво морщиться, словно у какого-нибудь книжника или ученого. Он был одет, как фермер, и дрался крестьянской косой. Октанте был поджар, а потрепанная одежда придавала ему сходство с голодным бандитом. Коса оказалась проворнее меча, и Октане был скошен.

— Омир Келсумба и Отис Китамура!

На широком черном лице Келсумбы одинаково отчетливо были написаны решимость и ярость. Наблюдавший за боем Лерос вспомнил — именно этот человек спрашивал, обретет ли победитель божественную способность к целительству. Когда бойцы сошлись, Келсумба принялся с невероятной силой вращать свой боевой топор. Взмахи чередовались так быстро, словно топор был не тяжелее перышка. Сперва улетел куда-то в сторону меч Китамуры, а потом — его же челюстная кость. Китамура упал на четвереньки да так и остался стоять. Келсумба не стал добивать поверженного противника, оставив это на похоронную команду с их свинцовыми колотушками.

— Пернсол Малдривер и Полидор Хитроумный!

Из вышедших на ринг двух бойцов Малдривер явно был постарше. Он аккуратно и расчетливо работал коротким копьем и длинным кинжалом. Полидор, мужчина неопределенного возраста, казался не более хитроумным, чем его противник. Он дрался старым мечом, покрытым зазубринами и засечками. Старый меч успешно справился со своей работой. Пернсол умер спокойно, словно был доволен завершением жизненной борьбы и тем скромным местом, которое ему предстояло занять за столом Торуна.

— Рафаэль Сандоваль и Рахим Сосиас!

Сосиас смахивал скорее на портного, чем на воина. Он был не слишком внушителен и демонстрировал небольшое уютное брюшко. Но изогнутый меч казался естественным и неотъемлемым продолжением его руки. Сандоваль был на редкость уродлив, причем от рождения, а не из-за шрамов. Он презрительно помахивал шипастой булавой. Меч Сосиаса попал в петлю прикрепленной к булаве цепи, и Сандоваль вырвал его из рук противника. Но прежде чем Сандоваль высвободил собственное оружие, Рахим выхватил спрятанный до поры нож и полоснул противника по горлу.

— Рудольф Тэдбари и Шанг Ти Ужасный!

Глядя на Тэдбари, становилось ясно, что это не просто боец, а человек военный. Лерос подумал, что Тэдбари похож скорее на военачальника, чем на рядового мечника, но на самом деле он не знал биографии этого человека. Большинство участников были для Лероса и прочих жрецов такими же незнакомцами, как и друг для друга.

От коренастого Рудольфа Тэдбари с огромными толстопалыми ручищами просто-таки исходило ощущение силы и уверенности. А Шанг Ти и вправду был ужасен. Его голова казалась настолько маленькой для такого огромного тела, что общий вид становился попросту нелепым. Меч Шанг Ти был вполне под стать его телосложению. Клинок Рудольфа был несколько толще обычного и оказался достаточно длинным, чтобы достать до сердца Шанг Ти.

— Синьюджи с Вечнозеленого Косогора и Томас Хватала!

Синьюджи был более худым, чем любой из выживших воинов, если не сказать костлявым. При нем был двуручный меч, казавшийся слишком тяжелым для своего хозяина — до тех пор, пока Синьюджи не показал, как быстро умеет им орудовать. Томас был крупным и свирепым на вид мужчиной, немного уступающим размерами Шангу Ти, но сложенным более пропорционально. Длинному двуручному мечу соперника он противопоставил копье. Копье быстро доказало, что оно длиннее.

— Траверс Сандакан и Ванн Кочевник!

Сандакан вышел, неся топор с тонким лезвием и основательно укрепленным топорищем. Лицо его было покрыто морщинами, свидетельствующими о прожитых годах и перенесенных невзгодах, и шрамами, следами многих битв. Ванн Кочевник был одет в длинный бесформенный свитер — обычную одежду пастухов высокогорья — и работал длинным мечом с просто-таки дьявольской энергией. Сандакан сильно уступал Кочевнику, и когда Траверс упал мертвым, Ванн отрезал ему ухо, заявив:

— Я верну ему это ухо в чертогах Торуна — если Траверс докажет, что он настоящий мужчина, и сумеет его забрать!

Эта выходка была новинкой для Лероса. Жрец обдумал ее, потом улыбнулся — нерешительно, но все же с одобрением. Как только тело унесли с ринга, Лерос официальным тоном объявил имена участников завершающей схватки этого дня.

— Владерлин Бэйн и Вулл Нарваэц!

Вокруг талии Бэйна был обернут длинный кнут. О его назначении пока что никто не спрашивал — из вежливости. В руках Бэйн держал кинжал и меч. Нарваэц, с его веселым глуповатым лицом и обычными вилами — единственным находящимся на виду оружием, — выглядел, словно крестьянин, только что оторвавшийся от работ по хозяйству. Нарваэц оказался хорошим жнецом. Он вогнал острия вил точнехонько туда, куда хотел, и Бэйн умер прежде, чем упал на землю, — а назначение кнута так и осталось навеки неизвестным.

Солнце еще даже не добралось до зенита. Бои второго тура завершились.

Шестнадцать воинов, оставшиеся в живых, радостно отправились вкушать приготовленную для них пищу. Большинство из них болтали и перешучивались, словно добрые приятели, но несколько человек хранили молчание. Впрочем, каждый из них сейчас примечал раны другого и подсчитывал предполагаемые уязвимые места будущего противника. Все они отлично знали, что для победы следует использовать даже малейшие преимущества. Каждый из выживших был чрезвычайно опасным соперником — и каждый числил среди своих жертв убийц, превосходящих его в искусности.

Отдыхая после полуденной трапезы, воины увидели, что с горы спешно спускается посланец. Выслушав новости, Лерос тут же вскинул голову и принялся осматривать небо. Но лагерь был разбит под кронами деревьев, и отсюда мало что было видно. Воинов это заинтересовало, но не особенно. Турнир, в котором они принимали участие, был важнее любой помехи, которую они только могли себе представить.

Позже, когда с горы спустился жрец Внутреннего Круга для чрезвычайно серьезного разговора с Леросом, среди воинов разошлось известие, что гору Богов посетило круглое серебристое судно, прилетевшее из-за пределов мира. Такая новость вызвала достаточный интерес у большинства воинов, чтобы они попытались рассмотреть сияние едва видимого вдали корабля, стоящего между деревьев.

На следующий день после столкновения Суоми с ледяной тварью, едва не ставшего фатальным, Оскар Шонберг, Афина Паулсон и Гус де л а Торре снова отправились на охоту. Барбара Хуртадо и Челеста Серветус пока что никак не могли решить, желают они охотиться или нет. Суоми предпочел остаться на корабле. Оскар, Афина и Гус — все они испытали острые ощущения в первый день охоты, но вернулись с пустыми руками. Во второй день их усилия увенчались успехом — они сделали голо-графические снимки крупных хищников, перенесли их на небольшие кристаллические кубики, чтобы потом можно было сделать репродукции и хвастаться ими в свое удовольствие.

Афина сидела в кают-компании, растирала свои уставшие ноги и жаловалась, как будет трудно найти подходящее место для ее ледяной твари.

— Вам-то хорошо, Оскар, а у меня квартира маленькая. Мне придется передвинуть половину мебели, чтобы освободить место для нее — если я вообще решусь ее показывать.

— Из-за чего — из-за того, что вы раздобыли этот трофей в браконьерском охотничьем путешествии? — рассмеялся Шонберг. — Если вас кто-нибудь побеспокоит, просто отвечайте, что это мой подарок. Пускай идут за разъяснениями ко мне.

— Мне придется большую часть времени держать ее выключенной и доставать только для особых случаев. Впрочем, я полагаю, она бы только перепугала большинство моих гостей.

На этих словах Афина запнулась, с извиняющимся видом взглянула было в сторону Суоми, но тут же поспешно отвела взгляд.

Вчера, после того как все вернулись на корабль, члены небольшого экипажа с некоторым смущением выслушали рассказ Суоми о том, как в полевых условиях его парализовало от страха и как Шонберг вел себя хладнокровно и спас ему жизнь. Возможно, Афину это смутило даже больше, чем самого Суоми. Де ла Торре эта история, похоже, позабавила, а Барбара выразила некоторое сочувствие Суоми.

Суоми подумал, что его спутники, особенно Афина, должно быть, ожидают, что он возьмет ружье и потребует дать ему возможность выйти наружу и доказать свои силы. Если так, то им придется долго ждать. Да, он испуган, и что? Возможно, если бы он снова вышел наружу и на него напало животное, он бы не испугался. А может, все равно испугался бы. Карлос совершенно не рвался это выяснять. Он не желает ничего никому доказывать. Во второй день, пока остальные охотились, Суоми сидел на выдвинутом корабельном трапе и с удовольствием дышал свежим воздухом. Он держал под рукой ружье на случай всяких неожиданностей, но собирался при этом просто вернуться в корабль и закрыть люк, если в поле зрения появится что-нибудь угрожающее.

После того как все, кто жаждал обзавестись трофеями, получили желаемое, Шонберг решил, что на севере больше делать нечего. Охотничий сезон протянется еще долго, а загадочный турнир явно длится недолго, и Шонберг не хотел его пропустить. Когда Суоми упомянул турнир при девушках, оказалось, что ни у кого из них нет ни одной разумной идеи по поводу того, что же оный турнир может из себя представлять. Суоми предположил, что это какая-нибудь разновидность спортивных состязаний.

Шонберг явно знал дорогу к горе Богов, хотя и сказал, что никогда прежде там не бывал. Двигаясь на юг, он вел корабль куда медленнее и ниже, чем при полете на север, обращая пристальное внимание на наземные ориентиры. Большую часть пути он проделал над речной долиной — сперва по радару из-за стелющегося над землей тумана, потом, когда туман разошелся, ориентируясь на местности. Когда несколько часов спустя они добрались до места назначения, никто не усомнился, что они попали именно туда, куда намеревались. Гора Богов с первого взгляда выделялась из окружающего пейзажа: поросшая лесом возвышенность в окружении пестрого лоскутного одеяла полей, садов и пастбищ. Гора была широкой в основании и довольно высокой, но в целом не очень крутой. На безлесной вершине располагался комплекс зданий, обнесенных белой каменной стеной. Он выделялся так демонстративно, словно его специально строили в качестве ориентира для воздушной навигации.

Разок облетев гору на почтительном расстоянии, Шонберг сбросил скорость и начал снижаться. Но местом посадки явно был не находившийся на вершине горы город-цитадель; напротив, Шонберг тщательно следил, чтобы даже не пролететь над ним.

В нескольких сотнях метров ниже стен белого города среди леса поднималась скала со срезанной верхушкой — словно обнаженный и несколько уменьшенный в размерах большой палец на склоне огромной горы-варежки. Заметив эту скалу, Шонберг медленно подвел корабль поближе, облетел ее, затем на какое-то время завис точнехонько над скалой, осторожно исследуя ее при помощи чувствительных приборов, вмонтированных в корпус «Ориона». В скале было двадцать-тридцать метров высоты, и на вид она казалась неприступной. Не было никаких признаков, что хоть когда-либо человеку или животному хватило дури попытаться добраться до плоской вершины.

Де ла Торре, уцепившийся за стойку за креслом пилота, решил подать голос:

— Я бы сказал, Оскар, что эта площадка достаточно велика, чтобы мы могли на ней поместиться. Еще даже и останется место, чтобы пройтись вокруг корабля.

— Мне как раз и пришла в голову идея посадить «Орион» на эту скалу, — проворчал Шонберг. — Мы можем вырубить несколько ступенек или привязать веревки, чтобы спуститься вниз. А с другой стороны, нам никто не сможет нанести визит, если мы сами его не пригласим.

Проведя окончательное исследование верхушки скалы с расстояния всего лишь нескольких метров, Шонберг посадил «Орион». Наружу тут же выдвинулись самостоятельно регулирующиеся посадочные стойки, которые должны были поддерживать корабль в горизонтальном положении. На скалистой площадке действительно оказалось достаточно ровного места для корабля, и еще оставалось несколько квадратных метров, чтобы можно было размять ноги. Все пассажиры «Ориона» тут же захотели выйти и прогуляться. В здешних тропических широтах даже в горах было достаточно тепло, но женщины снова надели закрытые платья, поскольку не знали, чего требует здешняя мораль и обычаи. Шонберг приказал, чтобы все оставили оружие на корабле.

Тщательный осмотр показал, что лишь одна сторона скалы в принципе доступна для подъема. Но даже с этой стороны и даже очень проворным людям понадобилось бы вбивать костыли, вырубать выемки или использовать веревку, чтобы подняться или спуститься хотя бы с относительной степенью безопасности.

— Ну и куда все подевались? — полюбопытствовала Челеста, посмотрев на белые стены города, расположенного на вершине. Город возвышался над сплошным морем древесных крон и находился несколько выше того места, где стоял «Орион».

Де ла Торре достал бинокль и принялся изучать другую сторону склона.

— Там разбит своего рода лагерь, и в нем находятся тридцать-сорок человек. Во-он там. Некоторых из них можно рассмотреть среди деревьев.

Какое-то время эти слова и были единственным ответом на вопрос Челесты. Складывалось впечатление, что никто просто не заметил ни появления «Ориона», ни его присутствия на скале, нависающей над окружающей местностью. Конечно, покрывающий почти всю гору густой лес мог скрыть большую часть перемещений. Суоми про себя отметил, что деревья очень похожи на обычные земные разновидности. Возможно, первые колонисты завезли сюда некоторые породы деревьев, а те за прошедшее время немного изменились. Стволы выглядели куда толще, чем у большинства деревьев Земли, а ветви имели тенденцию изгибаться под прямым углом.

Через половину стандартного часа после их приземления — все шесть гостей планеты по-прежнему были вооружены биноклями — ворота горного города неожиданно распахнулись, и оттуда вышла небольшая группа людей в белых одеяниях. Впрочем, они почти сразу же нырнули в лес и скрылись из виду.

У Шонберга было приспособление, работающее в инфракрасных лучах, с его помощью можно было отслеживать перемещение местных жителей даже сквозь листву, но он не захотел с ним возиться. Вместо этого Шонберг спрятал бинокль в футляр, присел, прислонился спиной к кораблю и закурил сигару. Потом делегация снова вынырнула из леса — на несколько минут раньше, чем ожидал Суоми. На этот раз они совершенно недвусмысленно принялись подниматься по каменистой осыпи к скале, на которой стоял «Орион».

Шонберг тут же выбросил сигару, подвинулся к краю площадки и, подняв руки, поприветствовал стоящих внизу людей. Те подняли головы и с кажущейся небрежностью ответили таким же жестом. Группа состояла из полудюжины человек. Белые одеяния двоих или троих были украшены разнообразной пурпурной отделкой.

Расстояние было слишком большим — на таком не разговаривать, а разве что перекрикиваться можно. Местные жители неторопливо приблизились. Возглавлявший группу высокий мужчина подошел к подножию скалы и начал взбираться вверх. Сперва он поднимался спокойно, уверенно и без особых усилий. Однако примерно на полпути отвесный участок скалы все же заставил его остановиться. Теперь путешественники заметили, что, несмотря на проворство движений, человек был довольно стар.

Незнакомец посмотрел на Шонберга, который стоял метрах в десяти над ним, держа руки на виду, и произнес:

— Гости из-за грани мира! Торун и другие боги Охотника шлют вам свои приветствия и сообщают, что считают вас желанными гостями.

Шонберг слегка поклонился.

— Мы благодарим Торуна и других прославленных богов Охотника. Мы хотели бы выразить нашу благодарность в такой форме, которую боги бы сочли наиболее учтивой. Кроме того, мы благодарим вас, что вы прибыли к нам, как глашатаи богов.

— Я Андреас, верховный жрец владыки Торуна в этом мире.

Шонберг представил жрецу членов своей команды, а Андреас проделал то же самое со своими спутниками. После дальнейшего обмена любезностями, в ходе которого Шонберг намекнул, что преподнесет Торуну дар, как только выяснит, что тому более всего угодно, он перешел непосредственно к причине своего визита.

— Как всем известно, Охотник славится во всей Вселенной мастерством своих воинов. Нам говорили, что лучшие воины планеты собрались сейчас у подножия горы Богов на великий турнир.

— Это чистая правда от первого до последнего слова, — согласился Андреас. На слух гостей, он говорил куда более чисто, чем Кестанд, почти без акцента.

— Мы просим Торуна о милости, — продолжил Шонберг, — о дозволении узреть этот турнир или хотя бы его часть.

Андреас посмотрел не на своих спутников, спокойно ждущих внизу, а на город поверх верхушек деревьев, словно принимая какое-то послание. Это был всего лишь короткий взгляд. После этого жрец произнес:

— Я говорил с Торуном. Он милостиво согласился удовлетворить вашу просьбу. Турнир уже идет, но впереди еще остаются самые важные туры, и вы сможете их увидеть. Следующий тур будет проходить завтра.

Андреас еще немного побеседовал с пришельцами и пообещал прислать утром проводника, дабы тот заблаговременно указал им путь к месту проведения турнира, где они смогут его посмотреть завтра. Также жрец пообещал, что пришельцев будут приглашать в город и принимать в храме Торуна, как приличествует почетным гостям. Кроме того, он поблагодарил Шонберга за обещание преподнести дар Торуну. Затем жреи и пришельцы вежливо распрощались.

Во время короткой прогулки до города Андреас был задумчив и как-то более обычного замкнут. Идущие следом подчиненные тут же почувствовали настроение верховного жреца и не рискнули мешать его размышлениям.

По меркам Охотника, Андреас был старый человек, отмеченный десятком серьезных шрамов и выживший в сотне сражений. Его нельзя уже было назвать воином великой доблести, а мышцы жреца изрядно ослабели от времени и больших усилий. Ловкий подъем на скалу был для Андреаса куда труднее, чем он позволил себе показать. С каждой одной шестидесятой частью жизни старого человека — которую пришельцы из-за грани мира называют стандартным годом — кожа все сильнее обтягивала его кости, придавая лицу сходство с черепом.

Андреас находил удовольствие в постепенных переменах, происходящих с его лицом.

Хотя у него и устали ноги, верховный жрец все же сохранял живость походки, и делегация достаточно быстро вернулась в город.

Там Андреас отослал прочь подчиненных, а те ждали удобного момента, чтобы опутать его сотней вопросов о гостях и затеять множество споров. Эти люди, не входящие во Внутренний Круг, ничего не понимали. Оставшись наконец в одиночестве, Андреас, все еще пребывая в задумчивости, быстро зашагал по паутине залитых светом узких улиц. Слуги, ремесленники, солдаты и аристократы — все они с одинаковой поспешностью убирались с пути верховного жреца. На лестнице, ведущей к высокой входной двери храма Торуна, беседовали двое принадлежащих ко Внутреннему Кругу аристократов в изукрашенных пурпуром нарядах. Они тут же прервали разговор и почтительно поклонились. Андреас ответил на приветствие едва заметным кивком. Спускавшаяся со своих носилок куртизанка согнулась в еще более глубоком поклоне. Видимо, это была женщина кого-то из жрецов, не входящих во Внутренний Круг, — они не давали обета целибата. Ей Андреас вообще не ответил.

Внешний Храм был хорошо освещен; через отверстие в центре крыши ярко светило солнце. Низкие голоса вели песнопение во славу войны. Раздавался приглушенный барабанный бой. Служители храма преклонили колени перед алтарем, загроможденным черепами вражеских воинов и захваченным оружием. Вооруженный стражник, стоящий у входа во Внутренний Храм, отсалютовал Андреасу, отступил в сторону и распахнул перед жрецом тяжелую дверь. За дверью начиналась широкая лестница. Она вела в просторный зал, построенный несколько ниже уровня залитых солнцем улиц.

Здесь, во Внутреннем Храме, свет был тусклым и рассеянным — он просачивался через множество маленьких порталов. Андреас привычным движением откинул в сторону занавес из кольчужной сетки и прошел через огромное помещение. Он миновал едиственного находящегося здесь коленопреклоненного верующего — воина, держащего в руках щит и меч, жреца-генерала в белом одеянии. Тот безмолвно молился у подножия высокой каменной статуи. Статуя представляла из себя стилизованное изображение мужчины в гладкой, плотно обтягивающей одежде гостя из-за грани мира. На нем был круглый, почти лишенный отличительных деталей шлем. Из-под шлема выглядывало суровое безбородое лицо — Карлсен, полубог из далекого прошлого. В правой руке — меч, в левой — напоминающее палку оружие иного мира. Лицо Андреаса застыло, словно каменное. Но если убрать статую, могут произойти крупные неприятности. Карлсен все еще остается почитаемой фигурой для множества людей.

Теперь Андреас направился туда, куда входили лишь немногие, — и лишь немногие вообще знали об этом месте. Жрец прошел за еще один кольчужный занавес, в угол, где начинался незаметный проход. И снова ведущая вниз лестница — более узкая и темная, чем предыдущая. Внизу, в стенной нише, горела небольшая масляная лампа, дававшая лишь столько света, чтобы человек мог спуститься, не загремев по ступеням, и не более того. Здесь находилась высокая и тяжелая дверь, ведущая в зал Торуна. Из-за двери иногда появлялись вспышки яркого света, доносились звуки арфы, барабана и рожка и раскаты хохота. В нынешние времена новообращенным дозволялось постоять у подножия лестницы и немного посмотреть и послушать, издалека изумленно наблюдая за доказательствами существования богов, героев и пиров, в которых они проводят время.

Андреас носил при себе один из двух ключей, которыми можно было открыть дверь зала Торуна. Второй был у Лачейза, главного жреца Храма и, конечно же, члена Внутреннего Круга. Андреас повернул ключ особым тайным образом. Дверь распахнулась. Андреас быстро шагнул внутрь и плотно закрыл за собой дверь.

Великий зал Торуна, вырубленный в скальном основании под Храмом, имел примерно пять метров в длину, три метра в ширину и три в высоту — по совести говоря, более чем скромно для господина мира. Стены, пол и потолок были из грубого, необработанного камня; зал Торуна так и не был окончен. Похоже, никогда и не будет. Андреас полагал, что эта работа началась примерно двадцать лет назад по меркам Охотника, пять раз по сроку жизни старого человека. Кое-какие работы еще велись во время правления предыдущего верховного жреца. Но с тех пор планы изменились. Помещение уже было достаточно большим, чтобы выполнять свое единственное реальное предназначение — дурачить неофитов. Над дверью располагались воздуховоды, через которые наружу проникали вспышки света от факелов. В углу громоздилась груда музыкальных инструментов. Через эти же воздуховоды вырывался и грохочущий, богоподобный смех — так могли смеяться лишь Торун или Мьеллнир.

Торун находился у себя в зале — сидел за столом, занимающим почти всю комнату. Даже сидя, он был таким огромным, что его глаза находились на одном уровне с глазами стоящего высокого жреца. Буйные черные волосы Торуна были подхвачены золотой лентой; с подобных горам плеч свисал меховой плащ. На поясе у Торуна висел его прославленный меч — такой большой, что ни один смертный не смог бы им орудовать. Огромная правая рука бога, облаченная, как всегда, в кожаную перчатку, покоилась на столе и сжимала массивный кубок. В полумраке окаймленное густой черной бородой лицо Торуна могло бы показаться человеческим — если бы не было таким неподвижным и таким большим.

Торун не шевелился. Точно так же, как и сидящий рядом с ним полубог Мьеллнир. Волосы полубога были перевязаны серебряной лентой, а сам он был укутан в темный плащ. Мьеллнир почти не уступал в размерах Торуну, богу войны и охоты, и по-товарищески разделял с ним мрачный, лишенный питья и пищи пир.

Войдя в комнату, Андреас застыл неподвижно и немного подождал, чтобы удостовериться, что произведенный им шум не привел фигуры в движение. Иногда такое случалось. Всегда следует соблюдать осторожность. Убедившись, что все в порядке, жрец обошел высокий стол и зашел за кресло Торуна. В стене обнаружилась небольшая потайная дверь, к которой уже не требовался ключ. Андреас открыл эту дверь, просто нажав в нужном месте. За ней обнаружилась еще одна узкая каменная лестница, и она тоже вела вниз.

На этот раз спуск был более долгим. Достигнув последнего пролета, Андреас повернул влево. Сделав три-четыре шага в этом направлении, он вышел из туннеля и оказался на дне огромной ямы, вырытой в скале позади Храма. Множество рабов рыли эту яму на протяжении всей своей жизни. Эта работа началась во время правления пятого верховного жреца, занимавшего эту должность до Андреаса; какими же дальновидными и величественными были эти планы, ныне близящиеся к осуществлению, — клянусь истинным богом! Сверху яма была обнесена белыми каменными стенами и накрыта крышей. Благодаря этому снаружи сооружение ничем не отличалось от большинства зданий храмового комплекса и не выделялось из массы прочих построек, более или менее похожих друг на друга.

Андреас вернулся обратно в туннель и продолжил идти в прежнем направлении — теперь уже вправо от подножия лестницы. Прежде чем войти в помещение без дверей, куда привел его коридор, Андреас остановился, закрыл глаза в благоговейном подражании Смерти и пробормотал короткую молитву. Конечно же, обращена она была не к Торуну. Торун был всего лишь вещью, орудием, частью необходимого обмана, обращенного на массы, обмана, который Андреас оставил позади, в Храме. А то, что лежало впереди, являлось для жреца главной — и единственной — реальностью.

Помещение, в которое вошел Андреас, было древнее любой постройки, возведенной человеком на Охотнике. Сейчас его заполнял неяркий дневной свет, просачивающийся через вентиляционные шахты, которые где-то наверху выходили к солнечному свету. Во многих местах виднелись тяжелые решетки. Комната была несколько больше зала Торуна. При необходимости сюда могло набиться до сотни людей, но такого никогда не случалось. Сейчас о ее существовании вообще знало не более десяти человек.

У стены, расположенной напротив единственного входа, стоял невысокий деревянный стол, а на нем — полдюжины ящиков из сверкающего металла. Каждый ящик имел особую форму, и каждый располагался во впадине или в гнезде, вырезанном в темной поверхности стола в точном соответствии с его формой. Внешняя поверхность ящиков явно подвергалась механической обработке — они были продуктом технологии, превышающей умения любого кузнеца, производящего мечи. Ящики соединялись между собой паутиной серых и черных гладких труб и кабелей.

При более внимательном рассмотрении становилось ясно, что деревянный стол, на котором находятся ящики, на самом деле вовсе и не стол, а нечто, скорее напоминающее носилки или портшез, хотя и не приспособленный для человеческого тела. С противоположных концов носилок выдавалось по паре крепких ручек, украшенных резьбой, так что шесть-восемь человек вполне могли бы перенести агрегат. Ручки лоснились от долгого употребления, но носилки, как и вся комната, блистали безукоризненной чистотой.

Бледный камень пола слабо поблескивал в тусклом свете. Только низкий каменный алтарь в центре комнаты был темным от времени и неистребимых пятен — пятен ржавчины от вделанных в камень железных колец, к которым иногда привязывали жертву, и схожих по цвету с ржавчиной пятен засохшей крови на тех местах, куда клали внутренние органы жертвы. Перед носилками стояла ваза, наполненная, словно фруктами, черепами младенцев. В маленьких головах, словно в вазах, стояли жертвенные цветы. Сейчас почти все цветы увяли.

Войдя в комнату, Андреас опустился на колени, потом простерся ниц на полу, протянув руки к алтарю и к расположенным за алтарем носилкам с их металлической ношей.

— Поднимись, Андреас, — произнес размеренный нечеловеческий голос. Он исходил от металлических ящиков — рядом с ними стояла небольшая деревянная рамка с натянутой на ней выделанной, как для барабана, кожей. В центре перепонки поблескивал металл. Исходящий от перепонки голос редко бывал громким, хотя подобное устройство, установленное в зале Торуна, позволяло ему реветь и хохотать. Нынешний же тихий голос Смерти скорее напоминал рокот барабана, чем что-либо другое из того, что приходилось слышать Андреасу, — хотя и на барабан это тоже было не очень-то похоже.

Андреас встал, обошел алтарь и приблизился к носилкам, отвесив еще один глубокий поклон металлическим ящикам — на этот раз, правда, жрец ограничился тем, что опустился на одно колено.

— О Смерть, — негромко и почтительно произнес Андреас, — это действительно оказался космический корабль. Его пилот выбрал для посадки именно ту скалу, которую ты предвидел в твоей несказанной мудрости. Я вскоре подготовлю Мьеллнира для выполнения его задачи и отберу солдат, которые пойдут с ним. Прочие твои приказы я уже выполнил в точности.

— Сколько пришельцев прибыло на этом корабле? — спросил рокочущий голос.

— Я видел шестерых, и похоже, что на борту не оставалось никого. Велика твоя мудрость, о Смерть! Ты совершенно верно предсказал, что такие люди клюнут на приманку и прилетят с неба, чтобы посмотреть на наш турнир. Велика и удивительна...

— Звучали ли какие-либо упоминания о человеке, зложите, именуемом Иоганн Карлсен?

— Нет, Смерть. — Андреас был слегка сбит с толку. Ведь ясно же, что человек по имени Карлсен давным-давно должен был умереть. Но мудрость бога Смерти была превыше всякого человеческого разумения; Андреас уже давно в этом убедился. Он благоговейно ожидал следующего вопроса.

После короткого молчания вопрос действительно последовал:

— Эти люди — тайные охотники? Считаются ли они браконьерами по их собственным законам?

— Да, лорд Смерть, их предводитель сказал, что они прилетели, чтобы поохотиться. Никто в правительстве внешнего мира не должен знать, что они здесь.

Подстегиваемый дальнейшими вопросами, Андреас продолжал говорить. Он подробнейшим образом изложил все, что сумел узнать о гостях и их космическом судне.

Жрец был совершенно уверен, что корабль гостей не очень большой и вполне поместится в котлован за Храмом.

На следующий день после приземления «Ориона» Лерос перевел шестнадцать оставшихся в живых участников турнира в новый лагерь, расположенный еще выше. Там, когда все повседневные дела были закончены, жрец зачитал расписание третьего тура:

— Брам Безбородый из Консиглора — Чарльз Честный Кол Ренба — Фарлей из Эйкоска Джайлз Вероломный — Хэл Копперсмит Джад Исаксон — Ле-Но из Горной Страны Местлес из Ветреной Долины — Омир Келсумба Полидор Хитроумный — Рахим Сосиас Рудольф Тэдбари — Томас Хватала Ванн Кочевник — Вулл Нарваэц.

Жрец Внутреннего Круга, который спускался вчера из города, сообщил Леросу и воинам-участникам, что завтра сюда может прибыть группа пришельцев из-за грани мира. Турнир следует проводить, как обычно, а по отношению к гостям вести себя со всей возможной учтивостью. Если же в их поведении будет что-то странное, на это не следует обращать внимания. Возможно, среди чужаков даже будут женщины; на это тоже не надо обращать внимания. Леросу также было приказано почаще устраивать перерывы между боями для молитв и церемоний.

Воины мало интересовались тем, что не имело непосредственного отношения к их выживанию во время турнира. Гости и их проводник прибыли, когда Лерос дошел до середины списка, и прерываться ради них он не стал. Гостей было четверо, и среди них две женщины, но, как отметил с некоторым облегчением Лерос, они были в скромных одеждах. Ему доводилось слышать некоторые истории о нравах внешнего мира. Жрецу не нравилось присутствие подобных зрителей — но, возможно, у Торуна были на то некие неизвестные и благочестивые причины. В любом случае приказ есть приказ. Леросу приходилось выносить и кое-что похуже.

Сегодня ринг для боев был устроен на вершине пологого склона, в месте, где лес был пореже. С ринга был отлично виден корабль пришельцев: он стоял в нескольких сотнях метров выше, на скале с плоской верхушкой. В массивном шаре из сверкающего металла, что переносил народ внешнего мира от звезды до звезды, виден был лишь открытый дверной проем; прочая же поверхность была совершенно гладкой. Временами можно было заметить еще двух пришельцев — крохотные фигурки, сидящие или стоящие на небольшом пятачке перед кораблем. Афина стояла у края ринга рядом с Шонбергом. Она несколько нервничала, ожидая начала схватки. Девушка наклонилась к Шонбергу и шепотом спросила:

— А вы точно уверены, что здесь действительно будут происходить бои?

— Во всяком случае, именно так сказал наш проводник. Полагаю, он знает, что тут происходит, — ответил Шонберг, не глядя на Афину и понизив голос. Он с большим интересом наблюдал за приготовлениями.

— Но если он сказал правду, каждый из этих людей уже провел за время турнира по два поединка. А вы только гляньте — по ним этого совсем не скажешь.

— Я вижу несколько повязок, — шепотом откликнулся Шонберг. — Но в твоих словах есть определенный смысл.

Шонберг ненадолго умолк, обдумывая вопрос.

— Возможно, дело вот в чем: похоже, здесь не принято вести бои, сидя на спине у какого-либо животного. Следовательно, людям приходится передвигаться с места на место исключительно за счет собственной мускульной силы, а значит, они не могут носить тяжелые доспехи. Следовательно, меткий удар любого оружия наносит тяжелую рану, а не какую-нибудь ссадину или синяк. Большая часть ран серьезны, и первый, кто получит рану, почти наверняка окажется проигравшим. Таким образом, победитель переходит в следующий круг состязаний без серьезных телесных повреждений.

Высказав это соображение, Шонберг умолк: Лерос посмотрел в их сторону. Похоже, жрец готов был объявить о начале следующего тура. На ринг с противоположных сторон уже вышли двое вооруженных мужчин. Взгляд де ла Торре и Челесты сразу обратился на них.

Лерос откашлялся.

— Брам Безбородый и Чарльз Честный!

Когда Суоми ушел с турнира, Шонберг заметил, что Афина смотрит ему вслед и на лице девушки написано раздражение. Похоже, эти двое изрядно раздражали друг друга буквально в каждой мелочи. У Шонберга начало складываться впечатление, что ничего серьезного между Суоми и Афиной нет. С точки зрения Оскара, это было только к лучшему, поскольку Афина была неоценимым и, безусловно, преданным работником. Шонбергу чертовски не хотелось ее терять.

Интересно, что она вообще могла найти в человеке вроде Суоми? Он выглядел сущей тряпкой, вяло таскался за девушкой следом, ничего не предпринимая, потерпел неудачу на охоте, из принципа попытался держаться подальше от турнира, но и это ему не удалось, а когда все же пришел, его стошнило при виде крови. Конечно, такой жалкий характер мог в некотором смысле казаться женщине привлекательным. Шонберг давно уже отказался от попыток понять женскую логику. Это было одной из причин, по которым он любил окружать себя женщинами — уж с кем, с кем, а с ними не соскучишься, сюрпризы они тебе обеспечат.

Тем временем Челеста придвинулась поближе и легонько, едва заметно прикоснулась к его руке. Вот она уж точно начинала утомлять Шонберга. Ну что такое — ни малейшей претензии на независимость! Такое впечатление, что она просто не может находиться в отдалении от него.

Но тут всякие мысли о женщинах вылетели у Шонберга из головы. Перерыв подошел к концу, и жрец по имени Лерос снова взял список участников, чтобы зачитать имена следующей пары бойцов.

— Рудольф Тэдбари и Томас Хватала!

Тэдбари, мужчина с внешностью военного командира, отсалютовал мечом сперва Леросу, потом своему противнику. Томас неопределенно взмахнул копьем — этот жест с равным успехом мог являться ответом на приветствие, а мог и не являться, — потом опустил его и двинулся вперед. Шонберг пристально наблюдал за событиями. Он полагал, что уже начал — только начал, конечно же, — разбираться в том, как должен проходить поединок между противниками, один из которых вооружен колющим, а другой — рубящим оружием.

Поскольку радиус действия копья был больше, чем у меча, Рудольф скользнул в сторону и с одновременным глубоким выпадом сделал зарубку на копейном древке. Он явно пытался обрубить наконечник копья либо прорваться в ближний бой, где преимущество было бы за мечником. Все это не очень отличалось от того, что ожидал Шонберг. Он читал теоретические труды историков о применении оружия в индивидуальных схватках и наблюдал за анахронистами с Земли, развлекающимися боями на затупленном оружии. Впрочем, сам Шонберг никогда не брал в руки их деревянные мечи — игры его не интересовали.

Тэдбари не удалось перерубить древко — вдоль всей длины копья вились полосы металла, и мечу оказалось не под силу справиться с ними. Впрочем, у него изначально было не много шансов исполнить этот трюк; стало совершенно очевидно, что Хватала мастерски владеет выбранным для боя оружием. Рудольфу никак не удавалось прорваться на ту дистанцию, на которой он предпочел бы вести бой. Длинное копейное древко в руках Томаса металось легко, словно язык змеи, успевая парировать каждый удар, когда казалось, что меч вот-вот прорвется к лицу Хваталы или его массивному торсу. А потом как-то совершенно внезапно оказалось, что Томас уже перестал использовать максимальные преимущества, которые давала длина его оружия. Вместо этого он в очередной раз отбил меч древком копья и схватился с противником врукопашную.

У зрителей вырвался единодушный возглас удивления. Тэдбари тоже был захвачен врасплох. Меч и копье упали на утоптанную землю, а двое мужчин закружились в гротескном танце, пытаясь ухватить и повалить друг друга. Но и тут Томас превосходил противника как в силе, так и в искусности. Когда бойцы упади, Томас ухитрился извернуться и оказался сверху, прижав Рудольфа к земле. Правое предплечье Томаса принялось давить на жилистую шею противника, словно рычаг. Лежащий ничком

Рудольф пинался и извивался со всей силой отчаяния. Но, похоже, все его усилия были напрасны. Лицо Тэдбари сделалось красным, потом приобрело синюшный оттенок.

Шонберг подумал, что недостаток кислорода в крови и легких скоро должен начать сказываться. Он искренне надеялся, что несчастный быстро потеряет сознание от боли, но все же слегка оттолкнул Челесту и отступил в сторону, чтобы не пропустить момент прихода смерти. Шонберг знал, что большинство землян, увидев, как он стоит и внимательно наблюдает за агонией, посчитали бы его садистом. Но на самом деле он не желал страданий ни одному живому существу.

Шонбергу очень хотелось самому принять участие в турнире. Конечно же, он вполне осознавал, что имеет не больше шансов с мечом в руках справиться с любым из этих людей, чем они — выстоять против его энергетического ружья. Но в прежнем сезоне, когда он охотился вместе с Микенасом, тот показал Оскару, как пользоваться охотничьим копьем, и Шонберг успешно проткнул нескольких весьма опасных тварей позаимствованным у Микенаса оружием. Это было одно из самых памятных ощущений Шонберга, и он никогда никому об этом не рассказывал.

Конечно же, турнир подобного класса — это совсем другое дело. У Шонберга не было никаких разумных причин ожидать, что ему и вправду разрешат в нем поучаствовать. Возможно, у него хватит мастерства для участия в одном из отборочных туров, когда будет проводиться следующий всепланетный турнир. Ведь наверняка же должен быть еще один турнир — наверное, во время следующего охотничьего сезона. Тогда, если он найдет на Земле возможность тренироваться и вернется через пятнадцать лет... возможно, сын кого-то из нынешних участников убьет его.

Если посмотреть непредвзято, вряд ли ему когда-либо будет по силам выиграть главный турнир на Охотнике, вне зависимости от того, сколько он будет тренироваться и сколь прекрасно готовиться. Шонберг не стремился к смерти и знал, что, увидев приближение насильственной кончины, будет бояться ее, как боялся и в прошлом. И все же игра стоила свеч, ей-богу, стоила! Есть смысл перед концом испытать жизнь во всей ее полноте. Один лишь момент исчерпывающей полноты бытия, когда монетка, где роли орла и решки играют Жизнь и Смерть, крутится на алтаре капризной богини Удачи, — такой момент куда более ценен, чем многие годы отчаянной скуки, которую большинство людей называют цивилизацией.

У Рудольфа уже не хватало сил ни на попытки сбросить своего убийцу, ни даже на хриплые звуки, прежде вырывавшиеся изо рта и горла. Лицо Тэдбари стало ужасным и почти потеряло сходство с человеческим обликом. Теперь не слышно было ни звука, кроме тяжелого дыхания Томаса Хваталы. Вскоре Томас ощутил, что искра жизни покинула тело противника. Он выпустил из рук голову Рудольфа и встал на ноги, продемонстрировав поразительные для человека его комплекции легкость и проворство.

Шонберг взглянул на Челесту. Девушка со скучающим видом изучала свои ногти. Произошедшее ее ничуть не ужаснуло — ну, максимум вызвало легкое отвращение. Заметив взгляд Шонберга, Челеста тут же ответила вопросительной улыбкой. Оскар повернулся к Афине. Она наблюдала за бойцами, которые готовились к следующей схватке, и была глубоко погружена в собственные мысли. Ни Шонберг, ни весь прочий мир сейчас для нее не существовали.

Со стороны корабля показался де ла Торре.

— Как там последний бой? — поинтересовался он у Шонберга, слегка вытянув шею, чтобы получше разглядеть уже оттащенные в сторону тела.

— Отлично. Оба дрались хорошо.

Вскоре после рассвета раб разбудил восьмерых оставшихся в живых участников турнира.

Джайлз Вероломный пробудился мгновенно, от легкого толчка, тут же сбросил плащ и откатился в сторону, потом вспомнил, где находится, и наконец проснулся окончательно. Усевшись, Джайлз протер глаза, потом громко сообщил каждому, кто желал бы это услышать:

— Что-то наш лагерь уменьшается день ото дня.

Хотя большинство товарищей Джайлза уже проснулись, никто из них не спешил ответить на его реплику. Они, как и Джайлз, спали, просто завернувшись в плащи или одеяла, и теперь медленно выпутывались из них, словно насекомые, вылупляющиеся из своих коконов.

Ночью прошел легкий дождик. Утро было пасмурным и унылым. Накануне вечером восемь воинов улеглись спать поближе друг к другу, словно заключив перемирие перед лицом некой внешней опасности. Да к тому же площадка, которую они сейчас занимали, была слишком маленькой по сравнению с первым лагерем, разбитым внизу, на берегу реки.

Встав, Джайлз увидел внизу реку, которая струилась через равнину и исчезала где-то среди полей, теряясь в утреннем тумане. Пашни были разбиты на неровные прямоугольники. На мгновение — всего лишь на мгновение — Джайлзу отчаянно, до боли, захотелось оказаться в далекой родной провинции и размеренно идти за плугом, как он ходил прежде, давным-давно.

Давным-давно.

В нескольких шагах от Джайлза остановился Омир Келсумба, чернокожий гигант, и приготовился облегчить мочевой пузырь, целясь вниз по склону. На этот раз рабы не потрудились вырыть сортир неподалеку от лагеря, поскольку большую их часть по каким-то причинам вчера вечером отправили на другие работы. Омир наконец-то потрудился ответить Джайлзу, бросив через плечо:

— Сегодня вечером нам понадобиться еще меньше места — ну и что из того? Вскоре все мы будем обитать в чертогах Торуна, где хватит места каждому.

  — Хорошо сказано, — одобрительно изрек Фарлей из Эйкоска. Он встал, потянулся, потом наклонился и несколькими умелыми движениями усыпанных веснушками рук скатал плащ. Плащ выглядел таким же дорогим, как и оружие Фарлея.

Теперь уже все воины проснулись и принялись лениво почесываться, потягиваться, отплевываться, сворачивать плащи и одеяла и готовиться переносить лагерь. Фарлей из Эйкоска отправился к алтарю Торуна, дабы выразить свое глубокое почтение. Он опустился на колени и принялся бормотать молитвы, припав лбом к земле. Вскоре к нему присоединился Келсумба, затем — Чарльз Честный, а потом и все прочие, один за другим, пока все не выказали хотя бы минимум благочестия. Впрочем, по загадочному лику небольшого изваяния Торуна нельзя было понять, оказывает ли он предпочтение кому-либо из молящихся.

Похоже, самым голодным сегодня утром был Ванн Кочевник. Он первым отошел от алтаря и направился к костру, где единственный раб готовил утреннюю трапезу, на вид — чрезвычайно простую.

Когда Ванн отошел, Джайлз негромко спросил у Келсумбы:

— Слушай, как тебе этот обычай? Ну, в смысле отрезать уши у побежденного?

Келсумба что-то неразборчиво проворчал в ответ и начал придирчиво осматривать свой топор: а вдруг ночной дождь промочил тщательно промасленную ткань и добрался до стали? Не появилась ли где ржавчина? Все прочее имущество Келсумбы, за исключением топора, было потрепанным и поношенным.

Склонившись над топором, чтобы рассмотреть его поближе, Келсумба наконец откликнулся:

— Похоже, ты мудрый человек. Возможно, ты сможешь дать мне совет. Предположим, я не смогу выиграть турнир. Но даже если случится так, я ведь прошел уже много боев и буду высоко сидеть за столом Торуна. Как ты думаешь, станет ли он прислушиваться ко мне? Если я умру сегодня или завтра, замолвит ли он за меня словечко перед богиней целительства, чтобы она исполнила мою просьбу?

Джайлз тихонько вздохнул.

— Этот вопрос превышает мое разумение, — ответил он. — Но все верят, что у каждого, кто попадает в чертоги Торуна, исцеляются все раны, и старые, и новые, какое бы место за столом он ни занимал.

— О нет, меня привели сюда вовсе не мои раны. — Здоровяк поднял голову и с отсутствующим видом уставился куда-то вдаль. — Там, далеко, у меня есть жена и двое малышей. Оба ребенка слабенькие, они болеют и плохо растут. Окрестные лекари ничем не могут им помочь. Я молился богам, приносил им жертвы, но детям не стало лучше. — Взгляд Келсумбы скользнул по Джайлзу, и чернокожий гигант крепко сжал топорище. — Тогда я решил сам стать богом. Так я точно сумею помочь моим детям, пусть даже для этого мне и придется навсегда расстаться с ними. — Голос Келсумбы взлетел до крика, а взгляд стал взглядом фанатика. — Я убью шесть человек, а если понадобится — то и шестьдесят! Я и тебя убью! Сам Торун не остановит меня!

Джайлз степенно кивнул, выражая согласие и стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение. Потом он отвернулся. Когда несколько секунд спустя Джайлз посмотрел на Келсумбу, тот уже полностью утих и спокойно точил свой топор.

Когда Джайлз отпустил замечание насчет манеры отрезать уши у побежденного противника, неподалеку от них стоял Томас Хватала. Возможно, он слышал этот вопрос. Именно Томасу предстояло выступить против Ванна в сегодняшнем туре, но, похоже, его это нисколько не волновало. И вообще сегодня утром Томас выглядел каким-то сонным. Вот и сейчас он зевал, широко разинув рот. Трудно было сказать, кто из оставшихся воинов был крупнее, Келсумба или Хватала. Джад Исаксон, бесспорно, был самым маленьким, а Джайлз ненамного его превосходил. Отметив этот факт, Джайлз еще раз вздохнул.

Завтрак состоял из толстых безвкусных подгорелых лепешек и воды. В первый раз в трапезу вообще не было включено мясо. Когда воины принялись ворчать на прислуживающего им раба, тот невнятными звуками и беспомощными жестами — у бедняги был вырезан язык — пояснил, что ничего больше не доставили и что ему приходится выполнять куда больше работы, чем обычно, потому что всех его товарищей отозвали.

Лерос подтвердил это, с хмурым видом пытаясь прожевать свою порцию подгорелой лепешки.

— Рано утром сюда спустились два жреца, мои друзья, чтобы разбудить меня и выразить сочувствие, потому что сегодня большинство обслуги у нас забрали. Но это еще не извиняет столь скверную трапезу. Да, правда, число ваше уменьшилось, но тем больше возросла слава выживших. Я отправлю жалобу верховному жрецу. Я уверен, что сегодня днем нас ждет гораздо лучшее обслуживание и пища.

Покончив с завтраком, каким бы он ни был, Лерос отдал приказ отправляться в путь, и небольшой отряд стал подниматься в гору. Далеко впереди по дороге натужно, со скрипом полз обоз телег, груженных провиантом для города. Другой, состоящий из пустых телег, с грохотом резво спускался вниз. Чарльзу Честному, который оказался впереди, пришлось потянуться к мечу, и лишь после этого угрюмый возница, сидевший на первой из спускающихся телег, взял в сторону, давая пройти героям.

От этого инцидента раздражение Лероса усилилось, но он предпочел промолчать, и отряд продолжил путь. Да, правда, они больше не представляли из себя впечатляющего зрелища. После долгих дней, проведенных под открытым небом, в странствиях, воины были достаточно грязными, а свиты у них не было вовсе. И все же Леросу очень хотелось задержаться и выпороть наглого возчика. Но это лишь больше унизило бы их высокую миссию.

Город Торуна все еще не был виден, хотя отсюда до вершины горы Богов осталось не более километра. В какой-то момент Джайлз заметил блеск огромного корабля, прилетевшего из внешнего мира. Он красовался в отдалении, стоя на скальном пьедестале, но дождь и туман скрадывали картину, а потом дорога свернула, и корабль заслонили кроны деревьев.

После пира Шонберг, Афина, де ла Торре и Челеста вернулись в свои уютные комнаты, но их неотступно сопровождала охрана, и все их заявления, что они — свободные люди, были пропущены мимо ушей. Охранники не рукоприкладствовали, но всех пришельцев тщательно обыскали и отобрали у них коммуникаторы.

С чужаками никто не разговаривал; Андреас ушел, а прочие просто не желали отвечать на их протесты и вопросы.

За время, пока их вели из Храма в жилой корпус, гостям удалось обменяться несколькими словами.

— Чего бы они ни хотели, они поставят нас в известность лишь тогда, когда все будет готово. А до тех пор нам очень важно сохранить твердость духа, — посоветовал своим спутникам Шонберг.

— Можете рассчитывать на нашу поддержку, Оскар, — отозвалась Афина. На ее лице была написана решимость. А вот Челеста и де ла Торре выглядели испуганными.

Шонберг ободряюще подмигнул Челесте. Потом их решительно развели по разным комнатам. Шонберг услышал, как дверь его комнаты заперли сперва на замок, потом еще и на засов. Приставленные к нему слуги исчезли, а выглянув через решетку, Шонберг увидел, что под дверью стоит часовой. Шонберг растянулся на роскошной кровати и старался что-нибудь придумать. Через некоторое время он поднялся и попытался связаться с Афиной, выстукивая на разделяющей их комнаты стене послания азбукой Морзе, но ответа не было. Возможно, кладка была слишком толстой.

К собственному удивлению, Шонберг спал хорошо и, проснувшись рано утром, почувствовал себя вполне отдохнувшим. Потом пришли несколько солдат, чтобы отвести его на беседу с Андреасом. Шонберг охотно отправился с ними. Они снова вошли в Храм через другую боковую дверь, снова немного спустились вниз и оказались в небольшом помещении с голыми каменными стенами, напоминающем не то келью, не то тюремную камеру. Слабый утренний свет проникал лишь через единственное, высоко расположенное окошко. Андреас сидел за столом. Сопровождающие Шонберга солдаты отдали честь и вышли, и Шонберг со старым верховным жрецом остались одни. Андреас был вдвое худее, чем Шонберг, и биологически намного старше, но он носил за поясом отороченного пурпуром одеяния кинжал и, казалось, не испытывал ни малейшей неуверенности, оказавшись наедине с человеком, который стал его врагом, хотя Шонберг и был значительно сильнее.

Дверь еще не успела закрыться за солдатами, как Шонберг сказал:

— Андреас, если вы разумный человек, вы немедленно нас освободите.

Андреас спокойно указал на стул, но Шонберг остался стоять. Тогда верховный жрец произнес:

— Прежде чем я смогу освободить вас, я должен убедиться, что вы присоединяетесь к планам, касающимся использования вашего корабля. Ваше добровольное сотрудничество оказалось бы большим подспорьем. Но, впрочем, оно не является абсолютно необходимым.

— Вы взяли меня и моих друзей под стражу. Это не вызывает у меня желания сотрудничать. И что произошло с остальными двумя моими товарищами?

Андреас положил руки на стол.

— Девушка заперта в своей комнате на корабле. Ее держат там, чтобы было кому отвечать по радио на тот маловероятный случай, если появится еще какой-нибудь космический корабль и захочет связаться с «Орионом».

— Так, значит, вчера вечером ваши люди угрожали ей и так запугали девушку, что она не посмела рассказать мне о произошедшем!

— У нее хватило мудрости пойти на сотрудничество, — мягко произнес Андреас. — Что же касается вашего труса, то он все еще не объявился. Возможно, он не успеет сотворить с собой ничего особенно скверного и вернется сегодня или завтра — поискать еду. Я не стану унижать моих воинов и отправлять их на поиски такого ничтожества.

После минутного молчания Шонберг уселся на предложенный ранее стул.

— И что, собственно, вы от меня хотите?

— Чтобы вы ответили на некоторые вопросы, касающиеся вашего корабля, — в частности, о том, как им управлять, — и в нужный момент перевели его туда, куда нам потребуется.

Последовала короткая пауза. Потом Шонберг откликнулся:

— Вам придется высказаться конкретнее. Я не хочу наживать себе неприятности с межзвездными властями.

Верховный жрец покачал головой:

— В настоящий момент единственная власть, мнение которой должно вас интересовать, — это я. Межзвездные власти могут обладать могуществом на других планетах, но их мало будет интересовать, что происходит здесь, на Охотнике, даже если они когда-нибудь об этом узнают.

Шонберг слегка расслабился и закинул ногу на ногу.

— Это верно лишь наполовину, Андреас. Властей не интересуют охотничьи экспедиции наподобие моей — да, это на самом деле так. У них слишком много других дел, чтобы тратить время на подобные пустяки и пресекать частные экспедиции. Их бы мало заинтересовало, если бы я явился посмотреть на ваш турнир или даже принял в нем участие, — если, конечно, меня удостоили бы такой чести. Но можете мне поверить, их очень заинтересует, если я приму участие в какой-нибудь местной войне и использую при этом оружие внешнего мира или если хотя бы использую корабль для оказания вам какой бы то ни было военной помощи. Любой подобный поступок будет связан для меня с серьезным риском. Не с риском сражения, которому можно радоваться — поймите меня правильно, — а с социальным риском, с риском бесчестия по возвращении к моему народу. Вы сами уважаемый человек, и вы должны понять, почему я не могу вам помочь.

— Я вас торжественно заверяю, что никто за пределами этой планеты никогда не узнает о том, что вы здесь делали.

— Простите, но я в этом сомневаюсь. Я — не единственный охотник, посещающий эту планету. И раньше или позже здесь появится торговый или военный корабль. Вам не удастся заставить замолчать абсолютно всех ваших врагов на этой планете, а они не упустят удобного случая пожаловаться на космический корабль, который досаждал им без малейшего повода с их стороны. А потом обнаружится, что это мой корабль. Я упомянул этот факт первым потому, что вы можете не поверить мне, когда я скажу, что власти Земли забеспокоятся, если я не вернусь из этого путешествия своевременно, — Шонберг демонстративно приподнял руку и бросил взгляд на наручные часы с календарем.

Андреас слегка улыбнулся.

— Никто на Земле и ни в каком другом мире не знает, где вы находитесь. Так что искать вас будут где угодно, только не на моей планете.

Этим утром четверо последних участников соревнования проснулись рано. Ночь они провели на мягком зеленом ковре, в лесу, который Фарлей из Эйкоска назвал парком богов. На рассвете в лесу стало шумно. Шум подняли маленькие крылатые создания: каждое из них защищало свою крохотную территорию от посягательств себе подобных. Фарлей из Эйкоска, разбуженный шумом этого мини-турнира, некоторое время понаблюдал за зверушками. Потом он внезапно как-то очень остро осознал, где находится, и повернулся в сторону горной вершины, где возвышался Храм, глядя вверх по склону, сквозь лес, больше похожий на парк.

Сейчас, в слабом утреннем свете, белые стены выглядели тусклыми и почти призрачными. Позже — Фарлей это знал — в лучах полуденного солнца они станут ослепительно белыми. Всю свою жизнь Фарлей жадно слушал истории о путешественниках, побывавших в этом городе. Возможность увидеть эти белые стены своими глазами наполнила Фарлея благоговейным страхом.

Здесь живет Торун.

Здесь на самом деле живет Торун.

С самого момента пробуждения Фарлея преследовало ощущение нереальности, и оно все усиливалось. Он никак не мог поверить, что действительно находится на вершине этой горы и что ему удалось достичь такого успеха на турнире. (Как обрадуется его отец, если он, Фарлей, станет победителем!) Ощущение нереальности продолжало сохраняться и во время утренней молитвы, и во время скудного завтрака, который состоял из холодных подгорелых лепешек, оставшихся со вчерашнего дня. Прислуживавший им немой раб жестами объяснил, что здесь нет валежника для костра, а потому и готовить не на чем.

Второй раб куда-то делся, возможно, ушел на поиски дров. Лерос все еще не вернулся. Новый жрец, Йелгир, который все еще казался Фарлею чужаком, после ночи, проведенной под открытым небом, выглядел окоченевшим и растрепанным. Он извинился перед воинами за то, что на этот раз им не приготовили заранее ринг для поединков.

Йелгир, посоветовавшись с воинами, выбрал ровное место и приказал рабу очистить эту площадку от растительности и как можно лучше утоптать. Эта задача заняла у раба несколько часов. Другие тем временем ждали.

Фарлей не был особенно нетерпеливым по натуре, но промедление выбило его из ставшей уже привычной колеи и сделало все происходящее еще более нереальным. Наконец ринг был готов. Йелгир пробормотал молитву, и для первых двух бойцов пришла пора занять свои места.

— Фарлей из Эйкоска и Джад Исаксон!

Противники вступили в круг, из которого должен был выйти живым только один. Но то, как Джад двинулся в его сторону — медленнее, чем обыкновенно, — заставило Фарлея подумать, что здесь, под самыми окнами чертогов Торуна, даже смерть может быть иной. Неужели тот, кто проиграет этот бой, действительно умрет так, как умирают обычные люди или животные под ножом мясника? А может, он вместо этого просто посмотрит на свою зияющую рану, отдаст салют, признавая поражение, вежливо кивнет и, подобно тем, кто уходит после учебного боя, просто пойдет вон за те деревья? И, может, его на пол-пути встретит и поприветствует Мьеллнир, или Карлсен, или даже сам Торун?

Перед глазами Фарлея вспыхнуло лезвие скимитара. Теперь Джад оживился и начал действовать со своим обычным неистовством. Неожиданно Фарлей почувствовал себя более свободным, раскованным, быстрым и сильным, чем когда-либо за всю свою жизнь. Ему показалось, что, подышав одним воздухом с богами, он вдохнул частицу их бессмертия.

Фарлей отбил скимитар с кажущейся небрежностью, которая на самом деле была чем-то иным, и шагнул вперед, выбирая наилучший способ для убийства. Вот он вскинул свой меч слишком высоко, вот опустил слишком низко, а вот позволил клинку чересчур сильно отклониться в сторону и открылся для удара. Фарлей почти что слышал разгневанный голос отца. Но все это не было беспечностью. Сегодня — не было. Пускай выбранная им тактика была причудой, капризом, — но она неизбежно вела к успеху. Клинок Фарлея всегда оказывался в нужном месте в нужное время, чтобы отразить скимитар. А его длинный меч подбирался все ближе к телу Джада и скоро должен был пустить кровь.

Для Фарлея исход этого поединка казался предопределенным, и его удивила лишь внезапность, с которой все произошло. Он стоял, почти разочарованный тем, что бой уже окончен, а Джад лежал на земле и, казалось, пытался что-то ему сказать.

Но жизнь покинула Джада слишком быстро, прежде, чем он успел вымолвить хоть слово.

Йелгир откашлялся:

— Омир Келсумба и Томас Хватала!

Сегодня список имен можно было запомнить и без бумаги.

Фарлей отошел в сторону. Он вдруг осознал, что в этом туре, впервые за все время, не будет других победителей, чтобы стоять рядом с ним, отпускать шуточки или комментировать ход поединка, и эта мысль потрясла его. Стоя в полном одиночестве (если не считать жреца), Фарлей заметил на лице Келсумбы выражение безмятежного счастья; видимо, боги одарили сегодня своей благосклонностью не одного Фарлея. А вот с Томасом Хваталой, похоже, дела обстояли иначе. Еще до первого удара у него было лицо человека, знающего о своем поражении.

Противники быстро сошлись в середине круга. Топор взлетел с безрассудной смелостью; должно быть, Келсумба был совершенно уверен, что вскоре станет богом. Но копье двигалось с отчаянной скоростью и было столь точным и уверенным, словно его направлял бог. Невероятно, но схватка окончилась.

Окончилась ли? Келсумба не прекратил сражаться даже после того, как тяжелое копье пронзило его. Хотя его движения сильно замедлились, топор все же продолжал вздыматься и обрушиваться. Томас до сих пор оставался невредимым. Но вместо того чтобы отступать и ждать, пока противник свалится сам, Томас по каким-то причинам предпочел прыгнуть вперед и сцепиться с ним врукопашную. Пока противники боролись, Омир продолжал улыбаться, а Томас — выглядеть отчаявшимся. Но быстро стало ясно, что сильнейший из них отнюдь не Омир — во всяком случае, теперь, когда из него торчит копье. И только после того, как Томас сумел вырвать у Келсумбы топор и нанести решающий удар, с лица его исчезло отчаяние.

Ссора крылатых зверушек окончилась уже давно, а теперь стих и лязг металла, и в лесу сразу же сделалось тихо.

У Суоми после разговора с человеком в серой одежде (чьего имени он так и не узнал) сильно полегчало на душе, хоть изнеможение никуда и не делось. Он сумел добраться к самому подножию скалы, на которой стоял корабль, и никто из людей Андреаса его не заметил. Теперь Суоми следовало как-то исхитриться и пробраться в корабль — только в этом случае он мог надеяться на успех. Он не должен позволить схватить себя, прежде чем взберется на скалу.

Судя по индикатору, вмонтированному в казенную часть ружья, в нем оставалось всего шесть зарядов. В принципе Суоми мог бросить ружье в лесу, если бы не опасение, что его найдет какой-нибудь идиот и случайно убьет себя или кого-то другого.

Суоми при расставании предложил ружье незнакомцу, но тот отказался.

— Я должен продолжать прикидываться рабом, — сказал он. — А в городе ни один раб и шагу не ступит с такой штукой в руках, без того чтобы его не принялись расспрашивать. А кроме того, я не знаю, как с ним обращаться. Так что пусть уж лучше каждый пользуется своим оружием.

— Пусть каждый пользуется своим, — согласился Суоми, протягивая руку для прощального рукопожатия. — Удачи тебе. Надеюсь, мы еще встретимся в городе.

Теперь, добравшись до скалы, Суоми заметил, что от того места, где они обычно поднимались наверх, начинается уже достаточно утоптанная тропа, убегающая через лес в направлении города. Еще он отметил, что не осталось ни следа от разбившегося робота; сперва Суоми даже не смог найти место, куда тот упал, но потом сообразил, что мощное дерево, которое он изрешетил, просто срублено. Теперь на его месте красовался аккуратный пенек, а его поверхность была измазана землей, чтобы не выглядела слишком свежей. Само дерево каким-то образом утащили прочь. В общем, кто-то приложил титанические усилия, чтобы уничтожить все доказательства, что здесь произошло нечто необычное. Но для уборки наверняка потребовалось немалое число людей, ну хоть один из них должен был начать болтать об увиденном, — а значит, у незнакомца в сером уже появилась благодатная почва для распускания слухов. Что ж, это только к лучшему.

Добравшись к месту подъема, Суоми приспустил ремень ружья и отбросил оружие в сторону. К немалому его удовольствию, страховочная веревка была на прежнем месте. Подавив дурацкий порыв в последний момент развернуться и удрать обратно в лес, Суоми стиснул зубы, ухватился за веревку и принялся карабкаться наверх. Он изрядно ослабел и страдал от боли, и потому даже на нижнем, более легком участке склона ему уже пришлось изо всех сил цепляться за веревку обеими руками, тогда как раньше он преспокойно поднимался здесь, вообще ею не пользуясь.

Карлос поднялся совсем невысоко, когда откуда-то вынырнул солдат, посмотрел вниз, заметил Суоми и поднял крик. Суоми, не обращая внимания на вопли, продолжал медленно продвигаться вверх. Крики не утихали. Суоми поднял голову и увидел, что солдат занес копье, словно готовясь его метнуть.

— Если ты проткнешь меня этой штукой, тебе придется самому меня тащить, — крикнул в ответ Суоми. — Да посмотри на меня! Я что, настолько опасен, что ты меня боишься?

Карлос сжался, ожидая удара копьем, но его не последовало. Солдат перестал кричать, отошел немного в сторону, потом принялся что-то говорить. В ответ послышались другие мужские голоса. Суоми не обращал особого внимания на то, что они говорят, и не смотрел больше наверх. У него кружилась голова от голода и усталости, его лихорадило из-за воспалившейся раны, и все его силы уходили на борьбу со скалой. Наконец Суоми добрался до площадки и перевалился через край — ему показалось, что подъем занял целую вечность.

Когда он поднялся, то заметил прямо у себя под ногами матрасик, но Барбары нигде не было видно. Вокруг Суоми столпились шестеро мужчин — четыре солдата и два жреца в отороченных пурпуром одеяниях. Обнаженные мечи и устремленные в грудь Суоми наконечники копий едва не сталкивали землянина с обрыва. В конце концов один из жрецов повысил голос и что-то скомандовал. Солдаты опустили оружие, быстро раздели Суоми, обыскали его, потом обыскали его одежду и швырнули обратно хозяину.

— Что вы сделали с девушкой, которая находилась здесь? — спросил Суоми во время этой процедуры.

Никто не потрудился ему ответить.

— Отведите его на корабль, — приказал один из жрецов.

— Лучше сперва связаться с Андреасом и спросить у него, что делать, — возразил другой. После короткого препирательства они пришли к компромиссному решению. Суоми завели на трап и оставили неподалеку от открытого входного люка — при этом двое солдат крепко держали его за руки. Охранники Суоми были необычайно рослыми и сильными мужчинами, а после досадной неудачи, произошедшей при первой попытке захватить Суоми в плен, они теперь выполняли приказы с особым тщанием и постоянно были начеку.

Суоми очень хотелось присесть, но он не был уверен, сможет ли потом снова подняться на ноги. Со стороны рубки доносились голоса — жрец разговаривал по коммуникатору с человеком, находящимся где-то за пределами корабля. Похоже, команда, оставленная Андреасом на захваченном корабле, соображала в технике куда больше, чем предполагал Суоми. Это, пожалуй усложняло дело.

Вскоре один из жрецов появился со стороны рубки, остановился перед Суоми и критически осмотрел его.

— Андреас сейчас занят, проводит жертвоприношение. Думаю, нам лучше будет держать этого человека на борту корабля. Заприте его в каюте. Помещение обыскивали уже раз десять — никакого оружия там нет. Пришелец, ты плохо выглядишь.

— Если бы мне дали немного поесть...

— Полагаю, мы не станем морить тебя голодом до смерти. Хотя, возможно, ты бы предпочел такой исход. — Жрец кивком велел солдатам ввести Суоми на корабль.

Перед входом жрец обернулся:

— Когда будем проходить через рубку — держите его как следует.

Они на самом деле очень правильно сделали, решив держать Суоми покрепче. Иначе он наверняка не смог бы удержаться и непременно попытался бы добраться до пульта управления и, прежде чем ему сумеют помешать, разбить корабль. Но сейчас на это нечего было и надеяться: Суоми и в лучшие дни было бы не под силу вырваться из такой хватки, а нынешний день уж никак нельзя было отнести к лучшим.

Второй жрец восседал в пилотском кресле.

На экране перед креслом виднелись лица двух людей — те, похоже, находились в какой-то полутемной комнате с каменными стенами. Чуть позади стоял еще какой-то жрец. А впереди — Шонберг.

— Вы только что сказали, — произнес сидящий в кресле жрец, обращаясь к экрану, — что если при ручном управлении крен корабля превысит десять градусов, то тут же автоматически включится автопилот — правильно?

— Да, — отозвался Шонберг с экрана. — Это предусмотренная мера для сохранения искусственной гравитации. Десять градусов крена — и вы получаете включенный автопилот.

— Шонберг! — крикнул Суоми. — Не объясняйте им ничего! Они работают на берсеркера! Не соглашайтесь на их требования!

Лицо Шонберга слегка — едва заметно — изменилось, и взгляд скользнул вбок — возможно, ему на вынесенном с корабля портативном экране было видно, как Суоми тащат через рубку. Впрочем, конвоирующие Суоми солдаты не потрудились ни заткнуть ему рот, ни ускорить шаг.

— Это берсеркер, Шонберг!

Шонберг зажмурился. Он выглядел смертельно уставшим, да и голос его звучал не лучше.

— Я знаю, что делаю, Суоми. Идите с ними. Не усложняйте положение еше больше.

Суоми, вынужденный подстраиваться к темпу своих конвоиров, быстрым шагом преодолел рубку и оказался в узком коридоре, ведущем к каютам. Большая часть кают и отсеков оставались открытыми, и видно было, что там все перевернуто вверх дном, но каюта Барбары была заперта. Рядом с дверью к переборке прислонился часовой. Вид у него был скучающий.

— Девушка там? — спросил Суоми. И снова никто и не подумал ему отвечать. Впрочем, Суоми предположил, что на данный момент совершенно неважно, там Барбара или нет.

Солдатам откуда-то было известно, какая каюта принадлежит Суоми, — то ли они обнаружили на чем-нибудь его имя, то ли Шонберг по какой-то причине рассказывал им все, вплоть до мельчайших подробностей. Когда Суоми втолкнули в комнату, он обнаружил, что здесь царит точно такой же разгром, как и в прочих помещениях. А чего еще можно было ожидать после того, как каюту несколько раз тщательно обыскали?

Суоми остался один; дверь за ним захлопнулась. Несомненно, рядом с его каютой тоже остался торчать часовой. Поскольку каюту не собирались использовать в качестве камеры, она запиралась только изнутри. К несчастью, для того чтобы выдерживать осаду, каюта тоже не годилась. Хотя дверь и была толстой и звуконепроницаемой, пара вооруженных и решительно настроенных мужчин взломали бы ее в считанные секунды. Тем не менее Суоми потихоньку защелкнул замок.

Потом Суоми подошел к койке — над ней в стену была вмонтирована панель интеркома, — да так и замер с поднятой рукой. Он мог бы попытаться таким образом связаться с Барбарой. Но что он сможет ей сказать? В ее комнате вполне может находиться кто-нибудь из врагов — как раз чтобы подслушивать разговоры. А пытаться успокоить девушку и внушить ей надежду бесполезно, если не сказать хуже. Суоми включил интерком на прием, отключив при этом передачу, да так и оставил.

Следующее, что Суоми сделал, — напился холодной воды из маленькой раковины. Потом открыл аптечку и достал оттуда антибиотик и болеутоляющее средство. Там же он отыскал медикаменты, чтобы обработать самые скверные из ссадин и довольно глубокую рану на ноге, которая как-то ухитрилась воспалиться. Покончив с медициной, Суоми бросил тоскливый взгляд на удобную койку и направился к небольшому рабочему столику, где он держал свои собственные камеры и устройства для звукозаписи. Здесь тоже шарили — все материалы были разбросаны. Суоми выдвинул ящики стола и наскоро осмотрел их. Все было перевернуто вверх дном, но, похоже, ничего из того, что ему требовалось, не унесли и не сломали. Суоми вздохнул было с облегчением и расслабился, но тут же взял себя в руки.

Пора было приступать к работе.

Находясь в своей гробнице, расположенной глубоко под Храмом, берсеркер услышал отдаленное песнопение пяти знакомых мужских голосов. Оттуда же доносилось шарканье четырнадцати человеческих ног. Люди следовали друг за другом — видимо, это была одна из процессий, с которой они имели обыкновение начинать свои священные ритуалы. Стандартный анализ звуков позволил берсеркеру выделить среди процессии не только пятерых знакомых ему служителей, но и еще два человеческих организма, одного самца и одну самку, которые были ему незнакомы.

Берсеркер сосредоточил все свои ощущения на неизвестном самце. Процессия начала спуск из Храма Торуна, и шедший босиком самец спотыкался на длинной каменной лестнице, которая явно была ему незнакома. Как и полагалось проделывать с любым ранее неизвестным самцом, берсеркер тут же попытался проидентифицировать объект и сравнить его с другим, который значился в банке данных как существо первоочередной важности.

Со времен произошедшей 502,78 стандартных года назад битвы, в которой берсеркер был покалечен и едва не уничтожен, его острота восприятия значительно понизилась и сейчас ненамного превосходила человеческий слух и зрение. Но процессия, в которой шел незнакомый самец, подходила все ближе и ближе, и вероятность его отождествления с объектом номер один стремительно уменьшалась до нуля. Берсеркер переключил свое внимание на другие дела.

В электроядерном уме берсеркера не было ни удивления, ни нетерпения, а только отчетливое осознание, что одни события являются более вероятными, чем другие. Но в определенном смысле слова берсеркер все же удивился, вычислив, что сегодня ему предложат две человеческие жертвы вместо одной, или даже вместо животного, как тоже нередко случалось.

Все это время, с той самой битвы, когда берсеркер был поврежден, и с тех пор, как доброжилы на этой планете спрятали его, спасли от уничтожения и стали ему поклоняться, ему лишь несколько раз предлагали подобное жертвоприношение. Проверив свой банк данных и сопоставив факты, берсеркер отметил, что каждый такой случай сопровождался значительным всплеском эмоций среди его почитателей.

Однажды это произошло во время празднования победы над особенно упорным враждебным племенем. Ее удалось добиться благодаря тому, что берсеркер разработал для своих почитателей план сражения и передал его в качестве божественного приказа. В тот день в жертву ему было принесено семьдесят четыре человеческих организма, все уцелевшие на тот момент члены побежденного племени. В другой раз эмоции тех, кто предлагал ему массовое жертвоприношение, сильно отличались. Тогда они молили о помощи. Это было во время большой нехватки пищи. Берсеркер вывел своих почитателей и их племя в богатые земли, где было чем поживиться. Он проложил для них маршрут миграции, используя старые боевые карты поверхности планеты. Сейчас же берсеркер рассчитал для них план успешного захвата космического корабля; но им предстояла долгая работа, дабы отыскать способ стерилизации планеты. Это также должно было вызвать сильную вспышку эмоций среди поколения доброжилов данной планеты.

Берсеркер не понимал эмоций, а работать с тем, чего не понимает, он пытался лишь в безвыходных обстоятельствах. Например, на первый взгляд казалось, что взаимосвязь типа «стимул-отклик», именуемая страхом или похотью, рассчитывается для людей с тем же успехом, что и для неразумных животных. Но даже проведя пятьсот лет в попытках изучить человеческую психологию в достаточной мере, чтобы использовать эти знания для манипулирования людскими организмами, берсеркер снова и снова сталкивался с такими запутанными образцами поведения, понять которые было выше его сил. Чтобы принимать поклонение, требовалось использовать еще более запутанные и сложные образцы. Чудовищно ненадежный способ достижения цели. Но другие были ему недоступны. И лишь теперь, с захватом космического корабля, наконец-то появилась вероятность достижения успеха.

Два финалиста турнира Торуна все еще продолжали сидеть под городскими воротами.

— Томас, почему с нами так обращаются? Нами же просто пренебрегают! Заставляют сидеть здесь, словно каких-нибудь бродячих торговцев, музыкантов или актеров, не оказывают никаких почестей. Разве мы не стали почти что равными богам? Или это просто такое последнее испытание?

— Мой несмышленый высокородный друг... — сочувственно произнес Томас и умолк на некоторое время. — Ты что, действительно думаешь, что здесь обитают боги?

— Я... — Фарлей никак не мог заставить себя присесть и отдохнуть. Вот и сейчас он переступал с ноги на ногу, одолеваемый мучительными мыслями. — Помоги мне, Торун! Я не знаю...

Его признание в сомнениях некоторое время висело в воздухе, распространяясь все шире и шире. Фарлею эти секунды показались вечностью, но Торун — насколько мог понять молодой человек — так и не стал ничего предпринимать.

— Эй, вы, там! — неожиданно взорвался Фарлей, обращаясь к жрецам, которые продолжали глазеть на воинов с городских стен. Те удивленно уставились на юношу. Жрец Йелгир некоторое время назад ушел в город, сказав, что он скоро вернется.

— Что? — с некоторой неловкостью откликнулся один из жрецов.

— Мы товарищи богов или кто? А вы как нас встречаете? Лерос об этом еще узнает, и верховный жрец тоже!

Тут Фарлей замолчал, так же неожиданно, как и начал этот разговор, и его гнев угас так же быстро, как вспыхнул.

— Томас, — прошептал он. — Ты слышал, что я только что сказал? Не «Торун еще узнает об этом», а «верховный жрец еще узнает». Теперь я знаю, во что на самом деле верю. — Во взгляде юноши снова вспыхнул гнев, но на этот раз более сдержанный и горький. — Но зачем тогда я здесь?

Возмущенное выступление Фарлея произвело достаточное впечатление на жрецов, потому что один из них начал говорить нечто успокаивающее, хоть и не извиняющееся. Но Фарлей его не слушал. По-прежнему обращаясь к Томасу, он спросил:

— Послушай, а что будет, если мы оба решим не сражаться? Если мы просто сейчас развернемся и уйдем заниматься собственными делами?

Эти слова одновременно ошеломили Томаса и заставили его нахмуриться. Хватала затряс головой в молчаливом неодобрении. Но Фарлей не мог больше терпеть. Он с намеренным презрением повернулся спиной к городским стенам и двинулся вниз по дороге. Томас быстро взглянул на жрецов и по глазам понял, чего те хотят. Фарлей сделал не более десяти шагов, когда Томас преградил ему путь. Фарлею уже не в первый раз показалось невероятным, как легко способен двигаться этот крепко сбитый мужчина.

— Томас, пойдем отсюда, ради мира.

Хватала, который теперь держал копье на изготовку, отрицательно покачал головой:

— Это невозможно.

— Пойдем. Если ты все еще жаждешь битв, то мы их встретим достаточно на пути — я в этом уверен. Эти слабые люди, притворяющиеся богами, пошлют против нас своих солдат, и мы скорее всего не доберемся до подножия горы живыми. Но мы умрем в настоящем бою, как подобает мужчинам, а не ради потехи лжецов. Пойдем.

Томас не выглядел сердитым, но был очень мрачен.

— Фарлей, я собираюсь остаться в живых и доказать этим людям, что я самый лучший воин этого мира. Если я не повергну тебя, моя победа не будет доказана полностью. Пошли обратно. Нам нужно сразиться.

Копье уже некоторое время было нацелено на Фарлея, а теперь юноша заметил легкое движение плеча Томаса, которое означало приближение удара. Фарлей выхватил свое оружие из ножен еще до того, как отпрыгнул назад, уклоняясь от копья. Он вступил в сражение. У него не осталось другого выбора. Когда Фарлей наносил удары, его рука была столь же сильной, что и всегда, но теперь ему чего-то недоставало — то ли в душе, то ли в сердце.

Фарлей не сознавал, что испытывает страх. Он просто не желал сейчас ничего другого, кроме как покинуть это место, населенное мошенниками. Его ноги пытались увести хозяина в сторону дороги, тогда как им следовало нести его навстречу убийству. И внезапно копье разорвало ему живот.

Фарлей знал, что лежит ничком на мягкой траве. «Неплохо, — сказал отец, подходя и протягивая руку, чтобы помочь Фарлею подняться. — Но тебе следует больше тренироваться».

— «Папа, я так устал...» А потом Фарлею показалось, что он беззаботно идет по зеленому парку богов, но белые стены находятся позади него, а не впереди — значит, он идет домой...

Томас, чтобы убедиться, что предпоследний участник турнира действительно мертв, наклонился над ним и нанес еще один удар. Потом он вытер копье о дорогой плащ Фарлея. Впрочем, одежда все равно была потрепана за долгие дни, проведенные под открытым небом, и за множество боев.

Когда Хватала наконец вытер оружие, насколько это было возможно при подобных обстоятельствах, он снова прикрепил к древку шнур и забросил копье за спину. От ворот и с вершины стены за ним наблюдали все те же несколько лиц. На лицах было написано легкое одобрение, словно у бездельников, оказавшихся свидетелями случайной ссоры. Никто из них ничего не сказал.

— Ну вот, — заявил Томас, испытывая какое-то странное раздражение, — вы все видели. Я — тот человек, который вам нужен. Я провел шесть поединков с лучшими воинами мира и отделался пустяковой царапиной, а они все мертвы.

— Андреас будет недоволен, что пропустил финальный поединок, — сказал один из жрецов.

Второй крикнул Томасу:

— Потерпи еще немного! Верховный жрец должен скоро прийти. Заходи в ворота, если хочешь.

Томас решил прихватить тело Фарлея с собой — как трофей и символ всех своих побед. Он присел на корточки и с ворчанием ухватил теплое, безвольно обмякшее тело за ноги. Фарлей оказался тяжелее, чем можно было предположить по стройной фигуре юноши, и Томас шел к городским воротам медленно. Несколько секунд ему пришлось подождать — в нем внезапно вспыхнуло нетерпение, — и вот ворота распахнулись перед Томасом Хваталой.

Первая картина, представшая его взору в городе, вызвала у Томаса разочарование. Ворота выходили прямо на небольшую мощеную площадь шириной в каких-нибудь двадцать метров. Площадь со всех сторон окружали здания и стены, которые были немного ниже внешних городских стен. Во внутренних стенах тоже было несколько ворот, но все они либо оказались закрытыми, либо через них не было видно ничего, кроме новых стен. Так что, куда ни смотри, ничего интересного здесь не увидишь. Со стен и из окон на Томаса уставились еще несколько человек, как знатных, так и простолюдинов. Сообразив, что идти ему особо некуда, Томас наклонился и с некоторой осторожностью положил свою оставляющую кровавые следы ношу на землю.

Поблизости журчал небольшой фонтанчик, и Томас, увидев, что никто не спешит предложить ему ферментированного молока или вина, пошел туда, чтобы выпить воды. Люди на стенах перестали смотреть на него и вернулись к своим занятиям. Время от времени появлялись другие, чтобы взглянуть и пойти дальше. То тут, то там пробегали с какими-то поручениями рабы. Через внешние ворота, которые оставались открытыми, в город вступил обоз и прогрохотал мимо Томаса в соседний квартал.

Человек на стене, тот, что пригласил Томаса войти, куда-то ушел. Томас огляделся, но вокруг не было ни души и некого было выбранить за скверное обращение с победителем. Они тут что, ждут, что он будет таскаться по городу, хватать прохожих за руки и спрашивать, в какую сторону идти? «Не подскажете, где тут чертоги Торуна? А то, знаете ли, он меня ждет...» Они говорили, что верховный жрец должен скоро подойти. Присев на бортик фонтана, Томас постарался напустить на себя достойный вид и так и остался там сидеть. Солнце медленно ползло по небу, а следом за ним двигались и тени через площадь. Один раз в размышления Томаса вторгся какой-то странный звук — не то сопение, не то жадное лакание. Оказалось, что какое-то голодное домашнее животное обнаружило забытый Томасом труп. Томас быстро поднялся, в два шага преодолел расстояние до валяющегося тела и сокрушительным пинком отправил наглую тварь в полет через площадь. Потом он вернулся к фонтану и снова стал покорно ждать.

Когда же наконец Томас услышал, что к нему кто-то приближается, и развернулся, готовясь излить свой гнев, оказалось, что это всего лишь Лерос, с которым у Томаса не было никаких причин ссориться. Лерос выглядел больным, а может, просто казался заметно старше, чем несколько дней назад.

Остановившись перед Хваталой, Лерос развел руки и сказал:

— Прошу прощения, Томас. Господин Томас. Они говорят, что Андреас сейчас придет, но я не знаю, какую встречу он собрался тебе устроить. Если бы верховным жрецом был я, здесь все было бы иначе. Позволь поздравить тебя с победой.

Томас встал и выпрямился в полный рост.

— Где верховный жрец Андреас? — крикнул он, оглядывая незнакомые лица, выглядывающие со стен и из окон. Неожиданно их количество снова возросло. С каждой секундой на площади появлялось все больше людей. Похоже, что-то надвигалось, раз сюда стали стекаться зрители. — Где он? Мое терпение скоро лопнет!

— Изволь говорить более уважительно, — предостерегающе бросил ему царственного вида человек, который стоял на безопасном месте — высокой внутренней стене.

Томас посмотрел на этого человека и решил продолжать дерзить; такой подход обычно приносил ему неплохие результаты.

— Более уважительно? Я теперь бог, разве не так? Или, по крайней мере, полубог. А ты выглядишь всего-навсего обычным человеком.

— Он говорит правду! — сурово сказал Лерос человеку со стены.

Тот сердито нахмурился, но, прежде чем он успел что-нибудь сказать, по площади пробежал ропот, и все насторожились. Какой-то молодой жрец открыл изнутри самые маленькие и наиболее причудливо изукрашенные внутренние ворота. За воротами обнаружилась аккуратная, усыпанная гравием дорожка. Зашуршали чьи-то шаги, и в воротах появился высокий мужчина с лицом, напоминающим череп. В его одежде было больше пурпурного цвета, чем белого. По реакции окружающих Томас понял, что это, должно быть, и есть Андреас.

— Ты, наверное, Томас Хватала, — сказал верховный жрец и приветливо кивнул Томасу. Он говорил уверенным голосом человека, привыкшего, что от него зависит все вокруг. — Насколько я понимаю, ты закончил турнир чуть раньше, чем полагалось по расписанию. Мне очень жаль, что я все пропустил, а особенно — последнюю схватку. Но это неважно. Главное, что Торун доволен. — Андреас снова кивнул и улыбнулся. — Он настолько доволен, что решил оказать тебе особую честь, даже превыше той, которую обещали тебе сначала.

Это было уже немного лучше. Томас слегка поклонился верховному жрецу, потом выпрямился еще больше, чем раньше.

На лице-черепе появилась хищная улыбка.

— Ты будешь сражаться в бою, о котором любой истинный воин может только мечтать. Надеюсь, ты готов к нему. Конечно же, ты, как истинный воин, должен быть готов.

— Я готов! — прорычал Томас, мимоходом мысленно выругав себя за первые, чересчур мягкие слова. Надо ж так сглупить! — Но я с боями уже покончил — ведь турнир Торуна уже завершен. Я выиграл его!

Он услышал, как все вокруг затаили дыхание. Очевидно, никто еще не смел разговаривать подобным образом с господином мира, верховным жрецом Торуна. Но Томас не собирался склонять голову и вести себя подобно всем прочим. Нет уж, не в этот раз. Он должен занять место, которое заслужил по праву.

Андреас метнул на наглеца сердитый взгляд и подбавил стали в свой голос:

— Ты будешь сражаться против самого Торуна. Или ты хочешь сказать, что предпочитаешь вступить в его чертоги живым, с кровью, спокойно текущей у тебя в жилах, и неповрежденным телом? Я не могу в это поверить!

Ропот сделался громче. Послышались слова и предположения. Что имеет в виду верховный жрец? Неужели сюда действительно идет Торун, чтобы вступить в поединок со смертным человеком?

Для Томаса такое предположение не имело ни малейшего смысла, и происходящее сразу же ему не понравилось. Но, посмотрев на умного и опытного верховного жреца, который сохранял полное самообладание. Томас решил, что всякая дерзость имеет свои пределы. Он слегка поклонился Андреасу и произнес:

— Сэр, можно я скажу вам пару слов наедине?

— Ни единого слова больше не будет произнесено ни тобою, ни тебе, — негромко отозвался Андреас. Он слегка повернул голову, прислушиваясь, и снова улыбнулся.

Из-за спины Андреаса послышался шорох гравия — словно кто-то приближался размашистым шагом. Походка должна была быть невероятно тяжелой, чтобы заставить гравий так хрустеть. Потом над невысокой стеной показалась макушка — спутанная копна темных волос. Судя по шагам, ноги тем временем касались дорожки, до которой было добрых метра три. Ни один человек не мог быть таким высоким. Томас ощутил непривычную слабость в коленях и на мгновение поверил, что его в конце концов погубил его же собственный цинизм. Наивные благочестивые дурни оказались правы. Должно быть, сейчас следом за Торуном появятся все, кто погиб на турнире, был расчленен, сожжен или закопан в землю по пути наверх, — сейчас они появятся, смеясь на ходу...

Невероятная фигура возникла в воротах напротив Томаса и стала выходить наружу.

Это был Торун.

Буйные темные волосы Торуна были перевязаны золотой лентой. Меховой плащ, хотя и был огромным, едва прикрывал громадные плечи. На поясе у Торуна висел изумительный меч длиной почти с копье Томаса. Все было, как в легендах. Но вот лицо Торуна...

Казалось, что Торун не видит ничего вокруг. Он смотрел поверх головы Андреаса, поверх головы Томаса, через все еще открытые внешние ворота (стоявший в воротах хромой раб с колотушкой разинул рот, словно думая, что взгляд бога устремлен на него). Казалось, Торун обводит своим ужасным немигающим взглядом весь мир. Остановившись, Торун застыл совершенно неподвижно. Он стоял как вкопанный, как будто был статуей.

Андреас ничего больше не сказал, или, если все же сказал, Томас не услышал его слов. Вместо этого верховный жрец поклонился, молча и подобострастно, хотя на губах его по-прежнему играла усмешка, и убрался с дороги бога.

Глаза Торуна шевельнулись, хотя голова и осталась неподвижной, и бог посмотрел на Томаса. Его глаза в буквальном смысле слова светились изнутри, подобно тому, как глаза некоторых животных светятся ночью. Свет в глазах Торуна был красно-оранжевого оттенка. Быстро оглядевшись по сторонам, Томас увидел, что взгляд бога сосредоточен на нем одном — никто больше не стоял рядом с ним. У одной из стен, окаймляющих площадь, Томас заметил Лероса. Бывший жрец-распорядитель согнулся в глубоком поклоне, как и множество других людей на стенах и на площади.

Теперь на них смотрели десятки людей, и в белых одеяниях, и в сером тряпье. Те, кто стоял посреди площади, теперь разбегались, стараясь забраться повыше и не оказаться на пути у божества. На всех лицах застыл благоговейный ужас. Почти на всех. Один лишь Фарлей был безучастен.

Теперь Торун ступил вперед. Несмотря на то что его движения были проворны и казались достаточно естественными, если не сказать грациозными, почему-то сохранялось впечатление, будто смотришь на статую. Возможно, причина крылась в лице — абсолютно нечеловеческом, хотя черты его и были совершенно правильными. Это лицо не было похоже на лицо бога — если только предположить, что боги были чем-то меньшим, чем люди, что они, строго говоря, не были живыми.

Но шагал Торун размашисто и весьма целеустремленно. Томас, видя, как бесконечно долго меч покидает ножны, вовремя успел сдвинуться с места. Он отпрыгнул, уклоняясь от прочерченной мечом дуги, и меч с мягким и печальным вздохом скользнул мимо — а ведь такой удар мог бы скосить человека, словно травинку. Вслед за этим губы бога войны наконец-то разомкнулись, и из них вырвался оглушительный боевой вопль. Это был странный и ужасный звук, такой же нечеловеческий, как и горящие, немигающие глаза на безжизненном лице.

Томас успел вовремя взять копье на изготовку и теперь машинально отразил следующий удар Торуна. От удара у Томаса онемели обе руки, а окованное железом древко едва не вырвалось из рук. Это было похоже на ночной кошмар, словно он снова стал мальчишкой и столкнулся в бою со взрослым воином. Зрители разразились одобрительными возгласами. Кем бы или чем бы ни являлся Торун, его сила намного превосходила силу любого человека.

Торун продвигался вперед размеренно и неспешно. Томас отступал, кружась. Он знал, что должен сейчас спланировать и провести лучший бой своей жизни.

Старт корабля был очень плавным и застал Суоми врасплох. Он дремал, сидя за столом и положив голову на руки, и в первое мгновение после пробуждения его охватило ужасное чувство: ему померещилось, что корабль уже приземляется, полет закончился, и единственная возможность вмешаться упущена.

Суоми поспешно повернулся, взглянул на экран монитора — он висел на переборке, над панелью интеркома, — и с облегчением понял, что полет явно еще не окончен. Сейчас экран показывал рубку «Ориона». Высокопоставленный жрец, которого называли Лачейзом, сидел в кресле старшего пилота, наклонившись над приборной доской. Лачейз был предельно сосредоточен. Вокруг него стояли или сидели другие жрецы и солдаты, цепляясь за любой подвернувшийся под руку массивный предмет. Судя по их виду, все они сильно нервничали. Присмотревшись к дальнему углу рубки, Суоми мог видеть коридор, ведущий к входному шлюзу. Главный люк все еше оставался открытым. Вести корабль в таком положении было крайне сложно. Само собой, ни о какой большой скорости или значительной высоте не могло быть и речи. Еще один солдат торчал совсем рядом с входным шлюзом и пялился наружу через открытый люк. Вероятно, его поставили там на тот случай, если экраны в рубке каким-либо образом выйдут из строя или (что казалось более вероятным) если пилот-новичок будет плохо понимать, что именно на экранах изображено.

Полет явно должен был продлиться недолго. Берсеркер был где-то поблизости, и теперь прислуживающие ему люди собирались доставить захваченный корабль к своему повелителю. Туда, где они смогут как следует заняться кораблем. Берсеркер наверняка захочет лично руководить этой операцией, подключиться к бортовому компьютеру, ассимилировать его и превратить многочисленные корабельные системы в собственные придатки. А затем двигатель... Его безо всяких проблем могут переделать в машину смерти прямо здесь, на горе Богов. А возможно, берсеркер прихватит своих прислужников, и они улетят в какое-нибудь безопасное место в ненаселенных северных землях и там будут готовиться к убийству этого мира.

Благодаря монитору, находящемуся в каюте, Суоми мог видеть большую часть того, что показывали экраны в рубке. Судя по всему, проспал он недолго — снаружи все еще был ясный день. Суоми наблюдал, как внизу очень медленно проплывали лесистые склоны горы Богов. Потом они слегка накренились. В то же мгновение Суоми почувствовал, как и «Орион» накренился в руках неопытного пилота, когда тот попытался развернуть корабль в сторону вершины. При таком низком и медленном полете возиться с искусственной гравитацией никто, конечно, не стал.

Через интерком Суоми мог также слышать разговоры в рубке и голоса людей, с земли поддерживающих связь с кораблем.

— Шонберг, — напряженно произнес Лачейз, — на панели систем жизнеобеспечения загорелся желтый огонек. Что это значит?

— Дайте посмотреть, — послышался усталый голос Шонберга. Суоми не видел Шонберга со своего наблюдательного поста. После небольшой паузы — видимо, экран пришлось разворачивать, чтобы обеспечить лучший обзор, — Шонберг продолжал: — Можете не беспокоиться. Это всего лишь напоминание о том, что главный люк открыт, а шлюзовые замки отсоединены, чтобы позволить вам лететь так, как вам захотелось. Просто напоминание, чтобы вы не забыли и не вздумали в таком виде покинуть атмосферу.

Какому давлению подвергся Шонберг — неизвестно, но сейчас он, это очевидно, всецело был на стороне жрецов и вполне сознательно с ними сотрудничал.

Теперь корабль находился прямо над городом. Двигатели работали бесшумно, и он, словно воздушный шар, плыл всего в нескольких метрах над самыми высокими крышами.

— Поднимись выше, Лачейз! — властно рыкнул еще один мужской голос, и Суоми увидел, как жрец в бело-пурпурном одеянии нервно повернулся в пилотском кресле. Его бледные руки судорожно заметались по пульту, перемещая корабль повыше. Пока корабль поднимался, окружавшие Лачейза люди вцепились в свои кресла и стойки и смотрели на жреца с опаской. Потом ускорение прекратилось, и корабль на мгновение оказался в свободном падении — всего на мгновение, но от этого мига замирало сердце. Потом корабль еще несколько раз слегка сместился вверх-вниз, после чего приобрел наконец устойчивость.

— Нужно было дать мне больше времени на практику! — возбужденно огрызнулся пилот.

— Некогда! — рявкнул все тот же властный голос. Суоми узнал его. Это был Андреас, и он говорил откуда-то с земли. — Торун повержен, а Лерос и какой-то агент Братства взбунтовали толпу. Мы должны погрузить нашего лорда и повелителя на корабль и вместе с пленниками отвезти его на север, в безопасное место. Все будет нормально, Лачейз, если ты будешь маневрировать аккуратнее. Теперь двигайся к Храму.

Лачейз руководствовался данными экрана, показывавшего, что находится непосредственно под кораблем. Суоми — у него было такое ощущение, словно он заглядывает Лачейзу через плечо, — увидел странную картину. Сперва он даже не понял, что это такое. Рядом с самым большим зданием, расположенным в центре города, — видимо, это и был Храм, поскольку корабль висел почти ровнехонько над ним, — находилось другое, намного более низкое строение. И вот сейчас с него снимали крышу, причем проделывали это изнутри. Можно было различить рабочих, выполнявших эту процедуру: то и дело мелькали руки, растаскивавшие куски крыши с краев стремительно расширяющегося отверстия. Внутри виднелась тонкая паутина строительных лесов, на которых, очевидно, рабочие и стояли. Все остальное тонуло во тьме — несмотря на то что улицы и городские стены были еще ярко освещены солнцем. Суоми понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что внутри строения темно потому, что под ним — намного ниже уровня улиц — скрывается огромный котлован.

— Прикажи им поторопиться с крышей! — взмолился Jlaчейз.

— А ты что, уже на месте? — возразил Андреас. Теперь в его голосе явственно слышалось напряжение. — Я не думаю, что ты уже вышел в нужную точку.

Теперь Суоми мог видеть, как несколько взбудораженных людей в белых жреческих одеяниях бегают взад и вперед по улицам вокруг храмового комплекса, словно окружая его. То здесь, то там мелькали мечи. На стенах Храма стояли солдаты. Суоми заметил яркую черточку — стрелу, полетевшую с улицы на стену, — и две, отправившиеся в ответ. Возможно, человек в сером, разработавший грандиозный план проникновения в город под видом раба с целью поднятия мятежа, преуспел в этом куда больше, чем Суоми смел надеяться.

Что же касалось самого Суоми, он сделал все, что мог, и теперь настало время подготовиться к схватке. Карлоса охватило странное чувство нереальности происходящего. Он извлек небольшой работающий на батарейках приборчик — Суоми собрал его из разбросанных деталей, — быстро пересек маленькую каюту и устроился на койке. Потом он переключил интерком на трансляцию. Суоми по-прежнему слышал звучащие в рубке голоса, и хотя эти люди его не видели, он мог теперь присоединиться к разговору. Но он еще был не совсем готов.

Койка при необходимости переделывалась в амортизатор ускорения — на тот случай, если где-нибудь в глубоком космосе вдруг откажет искусственная гравитация. В данный момент переделать койку полностью не представлялось возможным, но Суоми опустил на себя центральную секцию и пристегнулся. Потом он повернул громкость маленького магнитофончика на максимум и приготовился включить его. Суоми лежал, оцепенев от напряжения и страха. Он едва мог дышать и даже не был уверен, что у него хватит храбрости сделать то, что нужно. Неудача могла привести к его гибели, но это еще не самое плохое. Вполне могло получиться, что Андреас победит, и тогда Суоми придется умирать долго и мучительно. А о самом худшем варианте ему просто не хотелось думать.

Повернув голову, Суоми и сейчас мог наблюдать за экраном монитора. В настоящий момент Лачейз поставил корабль над котлованом и, по всем признакам, собирался посадить его внутрь. Крышу тем временем разобрали до самых карнизов.

Хрупкие леса остались стоять, но это не имело значения. Под весом «Ориона» они бы разлетелись, как паутина. Операция была отлично спланирована и организована. Должно быть, Андреас и его помощники очень долго готовились к захвату космического корабля. Кто рассказал им, как устроить котлован и насколько большим он должен быть, чтобы как раз вместить корабль именно того типа, который люди скорее всего используют для тайной охотничьей экспедиции? Ну конечно, их лорд и возлюбленный повелитель, Смерть... Лорд Смерть разбирался в размерах и типах принадлежащих людям кораблей. Немудрено — ведь он воевал против них вот уже тысячу лет.

Теперь Лачейз непрерывно обменивался напряженными репликами с людьми, которые ждали его внизу, указывая дорогу, и с тем, который смотрел через открытый люк. Корабль начал снижаться. Ниже, ниже... Но первая попытка не удалась. Лачейз выровнял корабль и снова поднял его повыше, оставив за собой тонкую полосу взвешенной в воздухе белой пыли — «Орион» впритирку проехался по стене Храма и выворотил изрядный кусок кладки.

Они немного поднялись вверх и вбок и снова начали снижаться. Видимо, Лачейз был просто-таки прирожденным техником и пилотом; во всяком случае, учился он необычайно быстро. На этот раз он вел корабль по верной траектории.

Палец Суоми замер на кнопке «Вкл.». Карлосу мерещилось, будто он идет по лезвию ножа между бездонными глубинами личной измены и пропастями внезапной смерти либо медленного мучительного угасания, а где-то впереди виднеется небольшое плато успеха. На краю сознания у него еще успела промелькнуть мысль; а может, это то самое ощущение, которого искал Шонберг, и другие охотники, и бойцы, выходившие сражаться во время турнира, — когда в каждую секунду словно бы вмешается целая жизнь.

Суоми был готов ко всему. И готов был выполнить то, что должен был сделать. Корабль уже входил в котлован. Теперь следует как можно точнее рассчитать свои действия. Если корабль окажется на дне, они вполне могут успеть вырубить двигатели, и тогда придется слишком долго ждать. А сейчас, когда «Орион» едва-едва начал погружаться в котлован и его большая часть еще находилась снаружи, было еще слишком рано.

Суоми ждал — как ему казалось, целую вечность; сейчас «Орион» должен преодолеть четверть пути...

Половина пути... Вечность продолжала длиться.

Пора! С почти невыносимым облегчением избавляясь от психического напряжения, Суоми нажал включатель небольшой коробочки, которую держал в руке. И по внутренней системе связи «Ориона» зазвучал резковатый, незабываемый голос Иоганна Карлсена, транслируемый на полную громкость. Он проник в корабельную рубку, вырвался наружу через открытый люк и через коммуникаторы, поддерживавшие связь с кораблем, и эхом отразился от стен — должно быть, его было слышно во всех ближайших городских кварталах:

  «ГОВОРИТ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ, ДЕСАНТНЫЕ ОТРЯДЫ, ПРИГОТОВИТЬСЯ К ВЫСАДКЕ. ОБНАРУЖЕН БЕРСЕРКЕР...»

Там дальше было еще, но и этого хватило. Слова Карлсена заглушил другой голос, который мог принадлежать лишь берсеркеру, — грохочущий гулкий голос, что исходил из какого-то потайного укрытия:

«ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД! АНДРЕАС, ВО ИМЯ ВЕЛИКОЙ СМЕРТИ НЕМЕДЛЕННО УБЕЙ ИОГАННА КАРЛСЕНА! ОН МОЖЕТ НАХОДИТЬСЯ НА БОРТУ! ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД, ЛАЧЕЙЗ, Я ВАМ ПРИКАЗЫВАЮ! НЕМЕДЛЕННО УБЕЙТЕ ИОГАННА КАРЛСЕНА, УБЕ..»

А потом и этот голос был заглушен, похоронен, уничтожен ревом корабельного двигателя, резко включенного на полную мощность. Положение усугублялось не только воздействием притяжения планеты, но и тем, что корабль был почти в прямом смысле слова похоронен в недрах горы Богов. Хотя Суоми защищала его наскоро переоборудованная койка и он заблаговременно пристегнулся, его встряхнуло так, словно он оказался в челюстях у ледяной твари, размазало по ближайшей переборке, потом рвануло вперед — и лишь ремни не позволили врезаться еще и в противоположную переборку, в другом конце каюты. Лампы в каюте погасли, но над дверью тут же включилось аварийное освещение.

Затем ускорение внезапно исчезло; оно сменилось тишиной и падением. Падение же завершилось душераздирающим грохотом, громким и сильным. Но он был уже куда более переносим для человека, чем рев резко включенного двигателя.

Похоже, корабль подскочил, снова рухнул, несколько раз перевалился из стороны в сторону и наконец застыл, крупно дрожа. Палубы оказались наклонены градусов под сорок к горизонтальной плоскости. Стало тихо. Монитор в комнате Суоми благополучно сдох; теперь по его экрану пробегали лишь отдельные искры — электронные помехи.

Суоми отстегнулся от койки и, с трудом вскарабкавшись по сумасшедшему наклону, добрался до двери. Он не сумел до начала схватки разложить вещи по местам, и теперь разгром в каюте достиг апогея. Впрочем, принципиально важных повреждений не было заметно. Возможно, крепкий корпус уберег корабль от разрушения.

Когда Суоми отпер дверь, та с силой распахнулась, и в каюту ввалилось тело часового — солдат не то погиб, не то потерял сознание. Ноги болтались так, словно были переломаны. Суоми высунул голову в коридор, осмотрелся и прислушался. Повсюду было тихо. В освещенном аварийными лампами коридоре не было заметно никакого движения. Переборки, палуба и потолок находились на своих местах.

Суоми обернулся, посмотрел на упавшего часового и решил, что тот, должно быть, мертв. Наверное, ощущение вины или победы придут позже. В настоящий момент Суоми размышлял лишь об одном: стоит ли вооружиться мечом часового, который так и остался мирно покоиться в ножнах? В конце концов Суоми решил не связываться с холодным оружием. Если он схватится за меч, плохо будет всем, и хуже всех — самому Суоми.

Он постучал в дверь каюты Барбары Хуртадо. Услышав слабый отклик, Суоми открыл дверь и забрался внутрь. Барбара, одетая в нелепое пушистое платье, сидела на полу, а вокруг валялась пестрая груда одежды, выпавшей из сломавшегося шкафа. Каштановые волосы девушки были спутаны и всклокочены. Барбара опиралась на кресло — видимо, оно было прикреплено к палубе и потому осталось на месте.

— Кажется, у меня сломана ключица, — слабо произнесла девушка. — А может, и нет. Я могу шевелить рукой.

— Это я натворил, — признался Суоми. — Извини, Я никак не мог тебя предупредить.

— Ты? — Барбара удивленно приподняла брови. — Что ж, отлично. Надеюсь, досталось и тем сукиным детям, которые сидели снаружи?

— Я тоже надеюсь. У меня есть идея: почему бы нам не выбраться и не посмотреть? Ты сможешь идти?

— Я бы с огромным удовольствием полюбовалась на их искалеченные тела, но, боюсь, идти я не смогу. Они держали меня прикованной к койке — наверное, потому я и уцелела. Так им было удобнее. Мне всегда было любопытно, что представляли из себя солдаты, и вот я это выяснила.

— Я пойду посмотрю, что творится снаружи.

— Карлос, не бросай меня!

Обстановка в рубке была крайне скверной — или очень хорошей, в зависимости от точки зрения. Наверное, так вышло из-за того, что рубка находилась ближе к двигателю, чем каюты. Лачейз сидел в кресле главного пилота, пристегнувшись ремнями. Жрец откинулся на спинку кресла. Глаза у него были открыты, а руки бессильно свисали. На нем не было заметно ни одной раны, но с первого взгляда становилось ясно, что этот человек мертв. Причиной такого бедствия может быть только сильный узконаправленный выброс нейтронов в момент резкого отключения двигателя. Суоми где-то об этом читал. Несомненно, Лачейз умер счастливым, слепо повинуясь своему божеству. Возможно, он верил или надеялся, что и вправду убивает Иоганна Карлсена. Во имя великой Смерти... аминь.

Вокруг Лачейза валялись тела жрецов и солдат, которые помогали ему или наблюдали за ним, но сами при этом не были пристегнуты к креслам. Непонятно, подействовали ли на них нейтроны, но выглядели они не лучше, чем неудачники, терпевшие поражение во время турнира. По крайней мере, эти жизни стали сегодняшним урожаем берсеркера. Некоторые из пострадавших еще дышали, но никто из них больше не представлял опасности.

Главный люк по-прежнему был открыт, как обнаружил Суоми, выглянув из рубки, но его завалило битым белым камнем и массивными искореженными балками; видимо, тем, что осталось от части Храма или чьего-нибудь дома. Ну да ничего. Корабль продолжал находиться на территории города. Возможно, за пределами корабля и погибло некоторое число людей, но гора Богов осталась стоять на месте. Значит, достаточное количество ее обитателей наверняка остались в живых и кто-нибудь в конце концов докопается до корабля — хотя бы из желания отомстить за учиненные разрушения.

Кое-как, с трудом, Суоми вернулся в каюту Барбары и пристроился рядом с девушкой.

— Выход перекрыт. Похоже, нам придется посидеть и подождать.

Он коротко описал картину разрушений.

— Будь хорошим мальчиком, Карлос, поищи у меня в аптечке обезболивающее и дай мне что-нибудь выпить.

Суоми подскочил:

— Ох, конечно! Извини, я не подумал. Тебе воды?

— Сперва воды. А потом чего-нибудь покрепче, если только в баре уцелела хоть одна бутылка.

«Что ж, — мрачно подумала Элли Темешвар, — мы сражались на удивление неплохо, особенно если учесть, на каком крошечном истребителе нам пришлось принять бой».

С поверхности этой необычной звезды бил высокий фонтан плазмы, ослепительный, как сама звезда, и сравнимый по плотности с веществом, образующим планеты. Крошечный двухместный корабль, управляемый Элли и ее напарником, подобно блохе, усевшейся на ствол вековой секвойи, вцепился в сияющее жало фонтана, тщетно пытаясь найти укрытие. А с противоположной стороны светящегося потока, на расстоянии около ста тысяч километров, затаился в засаде сумасшедший берсеркер. Разумеется, берсеркеры — это бездушные машины, но Элли мысленно представила их себе обезумевшими тварями: наверное, она каким-то шестым чувством ощущала параноидальное безумие их давно сгинувших неведомых создателей.

Странная звезда, источающая из себя струю плазмы, была так близко, что пилотам пришлось уменьшить до предела прозрачность иллюминаторов, защищаясь от ее ослепительного сияния. Несмотря на близость к Ядру галактики, других звезд видно почти не было. Несколько кубических парсеков светящейся звездной материи затмевали все вокруг, пробуждая в памяти старинные легенды о световом пространстве, в котором звезды лишь черные точки.

— Элли, чуть убери со своей стороны сканирующие щупы, — послышался в наушниках как всегда невозмутимый голос Фрэнка.

Командир находился за толстой стальной переборкой, наглухо разделявшей кабину истребителя. Теоретически при попадании в один из отсеков и гибели одного пилота оставшийся в живых может продолжать бой. В действительности же сейчас, когда весь корабль мог быть с минуты на минуту смят в лепешку, Элли, отрываясь на мгновение от приборной панели, страстно желая живого человеческого общения, думала только о том, как было бы хорошо, если бы герметичный люк, задраенный в боевом режиме, раскрылся.

Но вслух она этого не сказала.

— Щупы передвинуты, — доложила Элли.

Отточенная до совершенства реакция позволила ей выполнить приказание командира, не теряя времени на обдумывание. Руки девушки застыли на вспомогательной панели. Основное же оборудование управлялось непосредственно головным мозгом: специальные датчики, вмонтированные в шлем, напрямую снимали биотоки. Органы контроля откликались на долю секунды быстрее, чем если бы электрические сигналы преодолевали путь до нервных окончаний в пальцах.

— Он вот-вот появится снова...

Конец предостережения Фрэнка Элли не смогла услышать даже в наушники, так как из-за ствола плазмы появился хищный берсеркер. Управление основными функциями корабля осуществлялось биотоками мозга напарника Элли, и, прежде чем девушка успела осознать, что происходит, истребитель, уклонившись от вражеского выпада, нанес ответный удар. Именно поэтому Фрэнк Маркус занимал место командира слева; Элли пока еще не могла сравниться с ним быстротой реакции. Впрочем, никто не мог сравниться с легендарным Фрэнком. Еще каких-то пару минут назад Элли тешила себя надеждой, что командиру удастся вытащить их живыми из этой передряги.

Фрэнк резко бросал корабль из стороны в сторону. Корпус истребителя звенел словно гонг, взбесившиеся приборы зашкаливало от смертоносных зарядов, выпускаемых врагом. Вспышка, оглушительный грохот, новая ослепительная вспышка неприятельского залпа, и слабый вздох ответного выстрела: крошечный истребитель, не имея ни малейшей возможности нанести хоть какие-то повреждения огромному Голиафу, огрызался на огонь противника просто потому, что не желал сдаваться без боя. Появившийся из засады берсеркер был слишком большой, чтобы сражаться с ним, и слишком быстроходный, чтобы пытаться спастись от него бегством здесь, в открытом космосе. Осталось одно: уклоняться от вражеских выстрелов...

Берсеркер дал новый залп, но истребителю, вильнувшему вбок, опять удалось остаться невредимым. Элли вспомнился отрывок из глупого мультфильма: нелепый клоун, отчаянно силясь сохранить равновесие на высоко натянутом канате, пытается защититься от метеоритного дождя с помощью старого дырявого зонтика.

— ...корабль-малютка...

Сквозь треск электрических разрядов донесся голос берсеркера. Зачем он пытается с ними заговорить? Наверное, просто пробует отвлечь внимание, а может быть, предлагает сохранить жизнь, прекратив бесполезное сопротивление. Порой встречаются предатели, готовые по своей воле служить машинам-убийцам. А иногда бездушный враг, сочтя какую-то человеческую особь достойной внимания, оставляет ее в живых под пристальным наблюдением. Разумеется, когда исход схватки предрешен, подобные ухищрения, имеющие целью сбить противника с толку, могут показаться излишними, но тактика берсеркеров, определяемая генератором случайных процессов, совершенно непредсказуема.

— ...абль-малютка, новое оружие тебя не спасет...

Дрожащий голос не был ни мужским, ни женским, ни молодым, ни старым. Речь берсеркера была составлена из отдельных записанных слов, произнесенных пленными, доброжилами (добровольными прислужниками), и даже из гневных проклятий тех, кто предпочел смерть бесчестью.

— Новое оружие? Ад и пламень, что он имеет в виду?

Судя по всему, Фрэнк Маркус, подобно многим сражающимся с берсеркерами, верил в преисподнюю — по крайней мере, в ругательствах он вспоминал ее достаточно часто.

— Не знаю.

— ...беспомощный... зложить... — Громкий треск. — Ты слишком маленький...

Далее слова берсеркера потонули в оглушительном треске электрических разрядов. Радиоволны не могли пробиться сквозь плотное поле радиации, излучаемой потоком плазмы.

Бормоча что-то себе под нос, Фрэнк продолжал безумную пляску по поверхности ослепительной струи. Он перевел космический корабль из нормального пространства в так называемое гиперпространство, где материя за пределами защищенного корпуса истребителя приобретает нечто большее, чем набор математических координат, а сверхсветовая скорость становится не только возможной, но и неизбежной. Затем корабль стремительно ринулся назад в нормальное пространство, что в такой опасной близости к огромной массе звезды было очень рискованно. Но у Фрэнка был опыт, везение и еще что-то, что невозможно вырастить в пробирке и даже измерить, — и это что-то, дополняющее молниеносную реакцию, позволяло ему успешно сражаться с берсеркерами. Элли не раз доводилось слышать, что, имея тысячу пилотов, обладающих даром Фрэнка, человечество одержало бы победу еще несколько столетий назад. Была предпринята попытка вырастить целый отряд Фрэнков, клонируя его клетки, но результаты оказались крайне неутешительными.

Прямо позади корабля — судя по мелькнувшему по приборной доске сообщению — ровный поток космических лучей, испускаемых звездой, разорвался подобно тому, как вспарывается гладь тихого омута брошенным камнем. Ослепительными шарами сгустков энергии и раскаленного газа мимо пронеслась выпущенная врагом очередь, и сзади опять появился безжалостный монстр, снова увидевший свою добычу. Ловкий маневр, осуществленный Фрэнком, задержал преследователя, но все же не позволил оторваться от него совсем. Берсеркер казался черной неровной кляксой на фоне огромных завитков яркого протуберанца, слишком далекого, чтобы можно было за него спрятаться.

Фрэнк не сдавался. Подобно слепому, жонглирующему острыми как бритва ножами, он за сто сорок миллисекунд преодолел расстояние, равное диаметру орбиты Земли, вышвырнул корабль из нормального пространства и снова вернулся назад, целый и невредимый.

Но теперь пространство вокруг было совершенно другим. Экран Элли застилал белый шум. Приборы вели себя необъяснимо — однако неожиданно стало совсем тихо.

— Фрэнк?

— Все в порядке. Элли, мы внутри плазменной струи. Как я и предполагал, она оказалась подобна полой трубе. Мы удаляемся от звезды со скоростью двести километров в секунду. Громила остался снаружи.

— Ты... он... откуда ты знаешь?

Деловой голос командира тронула едва уловимая тень веселья:

— Если бы он был здесь, вместе с нами, он по-прежнему продолжал бы охотиться за нами, ведь так?

— Ой!

Элли уже несколько лет не приходилось слышать, чтобы ее собственный голос звучал настолько растерянно. Произнесенное ею слово могло сорваться разве что только с уст робкого новичка; девушке не раз доводилось быть свидетелем этого за время ее работы инструктором в Военно-космической школе.

— Берсеркер рано или поздно обязательно поймет, что мы внутри струи, — потому что больше нам быть негде. Вероятно, он попытается определить, где именно мы находимся, но скорее всего не сможет этого сделать. Тогда убийца-монстр проникнет в пустотелую трубу. Торопиться ему не с руки. Он уверен, что мы от него никуда не денемся, и не станет рисковать, повторяя наш трюк. Но как только берсеркер проникнет внутрь потока плазмы, мы поскорее уберемся отсюда.

— Куда?

— Это хороший вопрос. — Снова голос Фрэнка был приправлен долей горького юмора. — Элли! — Командир вдруг опять заговорил уверенно и решительно. — Взгляни-ка вон на то облако в конце туннеля. Ты когда-нибудь видела что-либо подобное?

Сверившись с показаниями успокоившихся приборов, Элли первым делом определила, что до внутренней поверхности пустотелой струи, укрывшей крошечный корабль, около пяти тысяч километров, и истребитель летит практически в центре. Прямо позади осталась звезда, породившая этот циклопический фонтан и наполнившая его пустую сердцевину потоком радиации, от которой пилотов надежно защищал корпус корабля. А вот впереди...

Там струя заканчивалась еще более необычной сияющей туманностью, до которой кораблю, если он будет продолжать лететь с той же скоростью, оставалось меньше часа. Элли внимательно изучила показания приборов, но ничего не смогла понять. Похоже, туманность испускала множество волн самой разной длины, в то же время жадно поглощая все прочие излучения... Сначала девушке показалось, что есть какая-то закономерность, но через мгновение начинавший было намечаться порядок рухнул, сменившись полным хаосом. Быть может, стоит попытаться проникнуть в туманность в гиперпространстве? Да нет, плотность вещества в ней настолько высока, что корабль как бы наткнется на каменную стену...

— Эй, Элли?

Голос в наушниках очень изменился, и Элли не сразу поняла, в чем дело,

— Что? — неуверенно спросила она.

— Иди ко мне. Еще минимум четверть часа нам совершенно нечего делать. Мы можем только ждать.

Элли могла бы ответить, что они с Фрэнком не смогут ничем заняться ни в ближайшие четверть часа, ни вообще когда бы то ни было. Вместо этого молодая красивая блондинка, отстегнув ремни, оттолкнулась от акселерационного кресла и поплыла в невесомости к переборке. Искусственный гравитатор, переведенный в боевой режим, включался только тогда, когда нужно было нейтрализовать смертельное воздействие перегрузок.

Большую часть тесной кабины занимало акселерационное кресло Фрэнка и его тело. С первого взгляда было трудно определить, где кончается одно и начинается другое. Элли видела фотографии Фрэнка, сделанные до того, как ее командиру девять лет назад пришлось вступить в жестокое единоборство с берсеркером, едва не стоившее ему жизни. На них был изображен стройный молодой мужчина, настолько деятельный и кипучий, что даже на снимках чувствовалась исходящая от него энергия. Теперь все, что берсеркер и хирурги оставили от пышущего силой тела, было аккуратно упрятано в наполненные физиологическим раствором стальные сосуды.

Элли порой казалось, что врачи, разработавшие три соединенных жгутами проводов контейнера, в которых жило тело Фрэнка, хотели сделать гигантскую пародию на насекомое — голова, грудь, брюшко. Но вошедшую в отсек Элли не встретила радостная улыбка. Девушка понимала, что Фрэнк, оставаясь напрямую подключенным к органам управления кораблем, заметил ее присутствие с помощью видеодетекторов. Оторвав от штурвала сделанную из металла и пластмассы руку, командир приветливо помахал своей напарнице.

Перед глазами Элли все еще стояла картина боя, в ушах не умолкал грохот разрывов вражеских снарядов, мысли ее всецело были поглощены незаконченной смертельной схваткой.

— В чем дело? — спросила она.

— Да так, просто соскучился по твоему обществу, — донесся из прикрепленного под потолком громкоговорителя живой естественный голос Фрэнка.

Рука, тонкая и многопалая и потому совершенно не похожая на человеческую, нежно прикоснулась к плечу Элли. Ладонь, скользнув вниз, обхватила девушку за талию. Знакомое прикосновение гладкой теплой поверхности было приятно. Под мягким внешним покрытием механической руки скрывалась жесткая твердая начинка, и Элли всегда вспоминала прикосновение сильных мужских рук.

Рука, обвившая свободно парящее тело, потянула его вниз, и наконец девушка все поняла.

— Ты с ума сошел?

Вырвавшиеся слова были похожи на истерический смех, но все же прозвучали достаточно убедительно.

— Почему? Я же сказал, у нас есть пятнадцать минут. — Разумеется, в таких вещах Фрэнк не может ошибаться. Если он расслабился, можно последовать его примеру. — Извини, если ты не в настроении. Представь себе, что я нежно целую тебя в губы...

Из громкоговорителя донеслось сочное веселое причмокивание. Появившаяся откуда-то другая рука, состоящая частично из живых тканей, но от этого ничуть не менее сильная и мужественная, начала уверенно орудовать с застежками трико, единственной вещи, которую Элли надевала, отправляясь в полет.

Девушка закрыла глаза, прекращая тщетные попытки думать о важных насущных проблемах. Внутренняя поверхность искусственной брюшной полости, к которой она прижалась обнаженным телом, была на ощупь и не холодной, и не металлической. Как всегда в подобные моменты, Элли вдруг вспомнила, как давным-давно на уроке физкультуры плюхнулась на обтянутого кожей гимнастического коня. Но вот она снова ощутила прикосновение живой плоти...

Согласно табличке, фигурка была вырезана из дерева леши, произрастающего на планете Альпин, трудного в обработке, но необычайно прочного и красивого. Анжело Ломбок, незнакомый с этим материалом и вообще впервые попавший в здешние места, задумчиво крутил фигурку в руках. Сертификат гласил, что это оригинальная ручная работа, и художника, судя по всему, сложность обработки леши нисколько не смутила. Изделие было выполнено в том же стиле, что и другие работы семьи Джей-линксов, которые Ломбоку показали перед отлетом с Земли, но сюжет был более динамичным. Фигурка изображала мужчину и женщину, беглецов, ибо их стройные тела подались вперед в стремительном порыве, но испуганные лица были обращены назад. Деревянные складки развевающейся одежды, возможно, были несколько вычурны, но что можно ожидать от десятилетнего скульптора?

Иногда Ломбок жалел о том, что не занялся искусством вплотную. С другой стороны, жизнь одна — четыреста, максимум, пятьсот лет; а он уже слишком много вложил в свою работу, и теперь даже думать нечего о том, чтобы что-то начинать заново.

Печально вздохнув, Ломбок, приподнявшись на цыпочках, поставил фигурку назад на полку — бесшумно зафиксировавшую это и отключившую сигнал тревоги, который обязательно прозвучал бы, если бы он вздумал покинуть сувенирный киоск, не оплатив покупку. Единственный его чемодан был небольшим и легким, и Ломбок, отказавшись от услуг носильщика, прошел через довольно безлюдный пассажирский зал и, выйдя из здания космопорта, направился к застывшей в ожидании веренице авиатакси.

Ломбок, сам похожий на крохотную резную фигурку из темного дерева, устроился в уютном кресле ближайшего самолета.

— Я хочу встретиться с семьей Джейлинксов.

Он заранее выяснил, как произносится на местный манер фамилия скульпторов. Скорее всего семейство Джейлинксов, подобно большинству знаменитостей или тех, кто считает себя таковыми, ввело специальные программы помех в системы транспортного контроля, чтобы отваживать непрошеных гостей, и их Ломбок попытался сейчас обойти.

— Я не договаривался о встрече, но меня обязательно примут. Я с Земли, из Академии. Я прилетел сюда для того, чтобы предложить Майклу, сыну господина Джейлинкса, поступить к нам. Мы готовы платить ему стипендию.

Он заготовил на всякий случай координаты жилища скульптора, но программа управления авиатакси в них не нуждалась. Похоже, его замысел удался. Самолет плавно взмыл вверх, купол космопорта раскрылся, пропуская его, и вдалеке показались покрытые лесами горы. Ломбок знал, что некоторые растения завезены сюда с Земли и, разумеется, все колонисты были потомками землян. Когда самолет пролетал над одной из скал, он успел узнать в дереве, вжатом в камень столетиями ветров, кедровую сосну.

На горы опустилась ночь. Безоблачное небо потемнело, и стала видна похожая на загадочный циферблат гигантских часов система оборонных спутников, медленно кружащих над планетой. Настоящих звезд не было, но на усыпанном сверкающими бриллиантами черном бархате выделялись бледными немигающими искорками три планеты и две луны, вращающиеся вокруг Альпина. А дальше в бесконечность простирался обволакивающий планету непроницаемый мрак. Местные жители называли черную туманность, не пропускающую свет в этот обособленный мир, Черной Шерстью. Туманность была настолько плотной, что через нее не мог пробиться даже свет Ядра галактики — и Ломбоку стало как-то не по себе, хотя, разумеется, дома он относился совершенно равнодушно к бесконечному небосводу, усыпанному знакомыми созвездиями.

Пока военные действия не затронули систему Альпина, затемнения на планете не вводились. Особняк Джейлинксов, раскинувшийся на склоне горы, был ярко освещен. Ломбок видел его снимки в рекламных проспектах и каталогах по искусству: это было красивое здание, построенное в стиле далекого прошлого Земли.

Самолет стал заходить на посадку, и Ломбок, раскрыв чемодан, еще раз пробежал взглядом подготовленные бумаги. Все в порядке. Все выглядит совершенно убедительно — надо надеяться, это действительно так.

Внизу, в долине, извивалось пустынное шоссе, по которому ташился одинокий тягач. Его фары отбрасывали на дорогу два вытянутых пятна. Судя по отсутствию огней, жилых строений здесь было еще меньше, чем в районе космопорта. Правда, взлетная площадка перед замком была прекрасно освещена. Такси Ломбока, мягко коснувшись земли, подрулило к стоянке, где уже был один маленький самолет, и из расположенного в нескольких метрах здания вышли мужчина и женщина, по-видимому, предупрежденные охранной системой. Вставив карточку в щель, Ломбок расплатился и вышел на залитый светом прожекторов бетон, сжимая в руке чемодан. Взревел двигатель, и такси взмыло в воздух.

Высокий седовласый мужчина проводил его взглядом так, словно был уверен, что гость или непрошеный посетитель здесь долго не задержится, и было бы лучше, если бы такси подождало. Женщина же шагнула вперед, протягивая руку.

— Мистер Ломбок? Правильно ли я поняла, на борту такси вы говорили что-то про Академию, стипендию?..

— Совершенно верно.

Широкоплечая подтянутая женщина крепко пожала ему руку. Ломбок еще на Земле изучил ее досье и знал, что в молодости миссис Джейлинкс активно занималась спортом.

— Как вы догадались, я — Кармен Джейлинкс, а это Сикст. Позвольте, он возьмет у вас чемодан.

Ломбок также успел выяснить, что на Альпине женщины, выходя замуж, как правило, берут фамилию супруга.

Сикст, высокий, седовласый, гораздо старше своей жены, шагнул вперед — олицетворение спокойного ненавязчивого радушия. Погода стояла прекрасная — у Ломбока мелькнула мысль, что ближе к экватору днем должно быть жарко, — и хозяева вместе с гостем задержались на улице, обмениваясь любезностями, обсуждая красоты здешних мест, разговаривая про перелет с Земли.

— Ну а теперь, мистер Ломбок, что вы скажете насчет стипендии?

Обнадеживающе подмигнув, Ломбок взял хозяев под руки:

— Не пройти ли нам в дом? Там вы сядете и приготовитесь услышать приятную неожиданность. Мы бы хотели, чтобы ваш Майкл — да, кстати, как он?..

— О, чудесно, — нетерпеливо оглянулась в сторону дома миссис Джейлинкс. — Итак?..

— Мы готовы оплатить дорогу до Земли ему и одному взрослому — родителю или опекуну. Мы хотим, чтобы Майкл прошел полный курс обучения в Академии. Четырехгодичный.

Женщина от неожиданности вздрогнула.

Все уже давно прошли в дом, но никто не садился. Кармен возбужденно ходила из угла в угол, постоянно подбегая к гостю, который из вежливости тотчас же вскакивал с дивана и после долгих уговоров снова усаживался на место, и безуспешно пытаясь приготовить что-нибудь, чтобы отметить торжественное событие.

Сикст же стоял, прислонившись к обшитому деревом дверному косяку, и по всему его облику чувствовалось, что он погружен в глубокие раздумья. Еще в самом начале разговора Джейлинкс-старший прозрачно намекнул, что желает взглянуть на документы Ломбока, которые и были ему тотчас предъявлены. Сикст придирчиво изучил их, но все бумаги оказались в полном порядке.

— Вся беда в том... — начал было Ломбок, как только в комнате наступило временное затишье.

Сикст бросил на жену взгляд, красноречиво говорящий: «Так я и знал, что здесь есть какой-то подвох». Но Кармен этого не увидела. Все внимание ее было приковано к гостю.

— Что? — едва слышно выдохнула она.

— Вся беда в том, что вакансия должна быть занята в самое ближайшее время. Как вы понимаете, наши щедрые спонсоры и попечители порой выдвигают условия, с которыми мы, хотя и несогласны, вынуждены считаться. Так вот, как я уже говорил, эта вакансия должна быть заполнена в самое ближайшее время. Майклу следует немедленно отправиться на Землю. Через два дня он уже должен быть в пути.

— Но ведь ни один корабль... ведь так?

— К счастью, конвой, с которым я прибыл на Альпин, задержится здесь на пару дней. Решение пригласить Майкла в Академию было принято всего полгода назад, на Земле, и я без промедления отправился к вам. Мне повезло, сюда как раз вылетал конвой. У нас даже не было времени выслать вам предварительное уведомление или, вернее, спросить, принимаете ли вы наше предложение.

— О, это понятно. Естественно, люди, связанные с Искусством, — прописная буква была отчетливо слышна, — всегда несколько... Разумеется, мы без колебания принимаем ваше предложение. Но неужели у Майкла есть всего два дня?

— Ровно через два дня конвой трогается в обратный путь. А кто знает, когда следующий корабль стартует на Землю... Вы же знаете, до нее лететь несколько месяцев.

— Да-да, конечно.

Откуда-то снизу донесся приглушенный грохот: возможно, с лесовоза скинули тяжелое бревно.

— Я понимаю, у вас очень мало времени. Однако, согласитесь, вам предоставляется редчайшая возможность. На членов Академии произвели огромное впечатление работы Майкла, дошедшие до них.

— Наш агент говорил, что уже начал торговать ими на Земле, но я никак не думала... Ой, всего два дня! Сикст, ну?..

Сикст, улыбаясь, качал головой. Снизу снова донесся шум: мощная пила с аппетитом вгрызалась в дерево. Ломбок уже успел выяснить, что современные средства обработки древесины не позволяют получать нужную фактуру спила. Еще он узнал, что в доме находится целая бригада рабочих: столяры, резчики по дереву, подмастерья.

Затянувшееся молчание становилось напряженным.

— Я видел одну работу Майкла в сувенирной лавке в космопорту. Я горю от нетерпения встретиться с ним. Он?..

— Да-да, разумеется. Майкл будет рад познакомиться с вами. — Кармен озабоченно подняла взгляд, — Наверное, он сейчас работает у себя.

Джейлинксы провели Ломбока по лестнице наверх, затем по длинному коридору. Сикст, забрав у землянина чемодан, по пути занес его в полутемную спальню, пахнущую свежевыструган-ными сосновыми досками. Внутренняя отделка дома, как и наружная, была выполнена в подчеркнуто сельском стиле.

В конце коридора находились несколько массивных неотделанных дверей, одна была чуть приоткрыта. Кармен, осторожно толкнув ее, первой заглянула в комнату.

— Майкл? У нас гость. Он хочет с тобой познакомиться.

Комната была очень просторная, хотя служила одновременно и спальней, и мастерской. Освещена она была словно витрина ювелирного магазина. В дальнем углу под широким незашторенным окном, теперь, с наступлением ночи, зияющим чернотой, стояла незаправленная кровать с огромными подушками.

У двери вдоль стены протянулся верстак, заваленный инструментами для обработки дерева и материалом. У верстака, взгромоздившись на табурет, сидел мальчик десяти-одиннадцати лет с длинными бесцветными волосами. Услышав слова матери, он повернул к гостю строгое лицо.

— Здравствуйте, Майкл, — сказал Ломбок.

— Здравствуйте.

Голос у мальчика был слабый и невыразительный. Волосы его были не столько светлые, сколько выцветше-пыльные. Узкое вытянутое лицо и большие широко раскрытые глаза придавали ему хрупкий болезненный вид, однако Майкл, смело взглянув Ломбоку в глаза, крепко для своих лет пожал ему руку. Он был босиком, в пижаме, обсыпанный с ног до головы стружками и опилками.

— О, Майкл! — воскликнула Кармен. — Ну почему ты не переоделся? Мистер Ломбок решит, что ты болен и не можешь... Дорогой, как ты смотришь на то, чтобы отправиться в далекое путешествие?

Майкл сполз с табурета и встал, лениво потирая одну ногу пяткой другой.

— Куда?

— На Землю, — ответил Ломбок, разговаривая с ним как со взрослым. — Я уполномочен предложить вам учебу в Академии.

Брови Майкла едва заметно взметнулись вверх — и тотчас же его лицо растянулось в улыбке десятилетнего подростка.

Десять минут спустя взрослые сидели на террасе. Легкое дуновение инфракрасных волн от невидимого источника отгоняло вечернюю прохладу; бесшумно подкативший робот подал напитки.

— Должно быть, вы гордитесь Майклом, — заметил Ломбок, потягивая коктейль и внимательно следя за собеседниками.

— Так, словно мы его биологические родители, — вмешался Сикст. — Разумеется, мы с женой тоже резчики по дереву. В центре усыновления проделали большую работу по генетическому подбору.

Сделав еще один глоток, Ломбок осторожно поставил стакан.

— Я понятия не имел, что Майкл вам не родной сын, — солгал он, притворяясь заинтересованным.

— Но это так. Разумеется, он все знает.

— Знаете что... мне только что пришло в голову... Можно задать один вопрос личного характера?

— Пожалуйста.

— Понимаете... Вы никогда не предпринимали попыток установить, кто родители Майкла, что с ними сталось?

Хозяева покачали головами.

— Сам премьер Альпина не сможет выжать из центра усыновления ни крупицы подобной информации, — заверил гостя Сикст. — Разумеется, истории болезней родителей выдаются по первому требованию — из соображений заботы о здоровье ребенка, но все остальное хранится за семью печатями.

— Ясно, — задумчиво протянул Ломбок. — И все же, думаю, мне стоит попробовать. Видите ли, наш заместитель директора разрабатывает теорию о взаимосвязи образа жизни родителей и артистических дарований их детей. Центр усыновления находится здесь, на Альпине? Надо будет завтра туда наведаться.

— Он в Ледник-Сити. Но у вас вряд ли что-либо получится.

— Согласен, надежда очень маленькая, но по крайней мере я отчитаюсь перед начальством, что сделал все возможное. Утром я слетаю в Ледник-Сити. Да, насколько я понял, вы принимаете предложение?

Прежде чем Джейлинксы успели ответить, на террасе появился сам Майо, теперь уже полностью, хотя и несколько небрежно, одетый. Он с размаху плюхнулся на стул.

— Подумать только, сколько в нем энергии! — пожурила его мать.

Мальчик окинул гостя пристальным взглядом.

— Вам приходилось видеть берсеркера? — без обиняков спросил он, по-видимому, следуя ходу своих мыслей.

Сикст фыркнул, и Ломбок попробовал обратить вопрос в шутку.

— Нет, я до сих пор жив-здоров и невредим. — Разумеется, это нельзя было назвать ответом, а землянин видел, что мальчик с нетерпением ждет его. — Нет, не приходилось. Наша планета в последнее время не подвергалась прямому нападению. А межзвездные путешествия я совершаю нечасто. Как я уже говорил, полет сюда прошел без приключений. Мы летели в составе сильного конвоя, к тому же нам сопутствовала удача.

— В Горловине было спокойно? — Это уже спросил Сикст. — Должно быть, вы прибыли этим путем?

Праздный и в то же время болезненный вопрос, ибо другой дороги в систему Альпина, окруженную многими парсеками плотной космической пыли и межзвездного вещества, непригодными для астрогации, просто не существовало.

— Абсолютно спокойно, — подтвердил Ломбок. Он внимательно вгляделся в липа взрослых. — Знаю, многие сейчас относятся с опаской к длительным межпланетным путешествиям. Но давайте взглянем правде в глаза. При нынешнем состоянии дел Альпин — далеко не самая безопасная точка заселенной галактики. Если только Горловина будет перекрыта — неважно, в результате дрейфа туманности или же ее заблокируют берсеркеры, — вся система Альпина окажется в осаде.

Все это Джейлинксам было хорошо известно. Но гость говорил о том, что, вероятно, ждет их в самом ближайшем будущем, поэтому все трое слушали затаив дыхание.

— Лично я, — продолжал Ломбок, — рад тому, что через два дня улечу отсюда. Предстоящее путешествие беспокоит меня гораздо меньше, чем перспектива остаться здесь.

Сикст взглянул на затянутое непроницаемым мраком небо, точно фермер, пытающийся определить, не угрожают ли нежным всходам сгущающиеся грозовые тучи.

— Я должен остаться на Альпине, — наконец объявил он. — У нас здесь много дел. И семья большая. У меня есть сестра — она замужем, имеет детей. Не надо забывать о рабочих, у нас много заказов... Нет, я не могу бросить все и за пару дней сорваться с места.

— Ты прав, мастерская — это очень важно, — согласилась Кармен. Они с мужем переглянулись, точно независимо друг от друга пришли к одному и тому же выводу и нисколько этим не удивлены. — Но не менее важно и будущее Майкла.

Ее губы благоговейно обозначили: «Академия!»

— Конвой отбывает через два дня, — настаивал Ломбок. — Максимум через два дня. Меня обещали предупредить за несколько часов.

На самом деле космический флот не тронется в путь до тех пор, пока он сам не отдаст адмиралу приказ, но Ломбок надеялся, что ни одна живая душа на планете не догадывается об этом.

— Майкл должен лететь, — решительно заявила Кармен, проводя рукой по длинным волосам сына. Глаза мальчика зажглись огнем. — Но он еще слишком мал, чтобы отправиться в столь долгое путешествие один. Сикст, как ты думаешь, сколько тебе времени потребуется, чтобы разобраться здесь со всеми делами и присоединиться к нам?

Ломбок зажег смокер и сделал глубокую затяжку, задумчиво наблюдая за хозяевами. Женщина возбуждена больше ребенка. Несомненно, она увидела, как оживает ее давнишняя мечта: она попадает в Академию, вращается среди знаменитостей мира искусства. Ее кипучая энергия вкупе с талантом сына откроют перед ними все двери... Человек с Лунной Базы, отправивший Ломбока сюда, все рассчитал правильно.

Ломбок представил себе, что будет, когда Кармен Джейлинкс, попав на Лунную Базу, узнает правду. Она будет ошеломлена, придет в неописуемую ярость. Когда придет пора открыть ей всю правду, делать это надо будет очень осторожно.

Система образования на планете Альпин была довольно гибкая, и Майкл почти не сидел за школьной партой. Отдаленность дома, в котором жила семья Джейлинксов, свела практически на нет общение с другими сверстниками, вследствие чего у юного художника было лишь несколько друзей его возраста — что, впрочем, его нисколько не беспокоило.

Да и с этими немногими приятелями Майкл мог расстаться совершенно безболезненно. Однако когда на следующее утро мистер Ломбок отправился совершать бесполезный, по общему мнению, визит в центр усыновления, Кармен настояла на том, чтобы сын попрощался со своими знакомыми, и мальчик уступил. Из трех друзей, которым он позвонил, двое отнеслись к важному известию совершенно равнодушно — по крайней мере, попытались это изобразить. Третий же, открыто позавидовав Майклу, спросил, как он относится к полету через Горловину, ведь там наверняка не избежать вооруженного столкновения с берсеркерами.

Майкл, прекрасно знакомый с космическими войнами — он перечитал все приключенческие книги на эту тему, — оценивал риск как минимальный. В конце концов, адмирал и капитаны кораблей не сунутся в проход, если конвою будет угрожать серьезная опасность.

Мистер Ломбок, вернувшись через пару часов, сказал, что ему ничего не удалось выяснить о родителях Майкла, однако, судя по всему, он был этим не очень-то расстроен. Итак, Кармен и мальчик готовы? Тогда он позвонит в космопорт: вдруг время отлета сдвинуто вперед, но никто не удосужился уведомить его об этом...

— Как хорошо, что я не положился на них, — объявил он, отворачиваясь от конфиденциальной коммуникационной консоли. — И как хорошо, что вы уже готовы! Последний челнок взлетает через три часа.

Маленькому личному самолету Джейлинксов потребовалось больше часа на то, чтобы долететь до космопорта. Майкл уже дважды бывал здесь: один раз на экскурсии вместе с классом, другой раз — когда провожал домой на Эстил прилетавшего в гости дядю. Теперь настал его черед, смахнув непрошеную слезу, обнять на прощание отца. Трое отлетающих с планеты сели в орбитальный челнок гораздо большего размера, чем тот, на котором улетал дядя. На его борту были нанесены цифры, буквы и опознавательные знаки военного флота.

Сначала полет на челноке нисколько не отличался от привычного путешествия на самолете. Майкл, его мать и мистер Ломбок были единственными пассажирами на борту. Как только челнок набрал высоту и небо за иллюминаторами потемнело, приняв багровый оттенок, в салоне появилась молодая женщина с нашивками младшего лейтенанта. Она подсела к путешественникам, и завязалась оживленная беседа. Майклу показалось, что никто, кроме него, не заметил, когда включился искусственный гравитатор. Он же все-таки почувствовал небольшую перемену, ощутил, как под днищем заработали, набирая силу, мощные ускорители.

По мере того как дневной свет все более тускнел, становились отчетливо видны корабли сопровождения; мистер Ломбок мимоходом уважительно упомянул об их огневой мощи. На ис-синя-черном небе, лишенном мерцания звезд, шесть больших боевых кораблей, построившихся в строгий порядок, казались маленькими сверкающими полумесяцами. Но нет — вдруг Майкл заметил, что еще шесть кораблей летят в верхнем эшелоне. Подождите-ка, еще шесть прикрывают основную группу сзади...

Насчитав еще шесть кораблей, дожидавшихся прибытия челнока, и разумно предположив, что он увидел далеко не всю флотилию, Майкл задумался. Что происходит? Мальчик, в отличие от своих родителей, с пристальным вниманием следил за ходом войны в космосе, и не все книги, прочитанные им, были детскими боевиками. Такое крупное соединение мощных боевых кораблей — это по меньшей мере эскадра, если не целый флот. Мистер Ломбок обмолвился, что конвой прибыл на Аль-пин прямиком с Земли, а теперь трогается в обратный путь. С какой целью он прилетал сюда?

Майкл указал матери на построившиеся в боевой порядок корабли, но та, мельком выглянув в иллюминатор, кивнула и продолжила репетировать с мистером Ломбоком приветственные речи, с которыми она обратится к членам Академии. Землянин, видно, совершенно успокоился и полностью переключился на нее, лишь изредка бросая покровительственные взгляды на мальчика.

Только когда впереди, освещенный отраженным от поверхности Альпина светом, наконец показался похожий на металлическую гору огромный межзвездный корабль, на котором им предстояло совершить путешествие, только тогда Кармен прильнула к иллюминатору.

— Да, на таком корабле я буду чувствовать себя спокойно, — заметила она и тотчас же огляделась вокруг, словно убеждаясь, что их скромный багаж никуда не запропастился.

Майкл внимательно следил за стыковкой, и прежде чем крошечный челнок скрылся в чреве гигантского левиафана, мальчику удалось прочесть выведенное незатейливыми буквами на выкрашенном в шаровой серый цвет корпусе название: «Иоганн Карлсен».

Майкл задумчиво смотрел в иллюминатор на проплывающую в каком-то метре от его носа гладкую металлическую стенку шлюза. Значит, конвой, а точнее, флот, примечателен не только количеством вымпелов. По крайней мере один из кораблей относится к классу дредноутов: а именно тот самый, на борту которого им с матерью придется наслаждаться прелестями космического путешествия в течение по меньшей мере четырех земных месяцев.

Правда, Майкл с каждой минутой все больше сомневался в том, что будущее сулит прелести. Однако по здравом размышлении он пришел к выводу, что сейчас уже слишком поздно что-либо предпринять и лучше оставить все идти своим чередом.

В кабинетах Административного Подуровня Лунной Базы царила мертвая тишина — или умиротворяющая тишина, все зависит от того, с какой стороны взглянуть. Но в сложном переплетении комнат, являющихся офисом министра обороны, всегда звучала приглушенная музыка. В основном мистер Тупелов предпочитал популярные западные мелодии двадцатого века.

Но в настоящий момент он сидел за огромным письменным столом, закинув на него огромные ноги, и не обращал на музыку внимания.

— По-моему, то, что малыш,- впервые в жизни попав в рубку корабля, ведущего бой, едва не свалился в обморок, вряд ли можно считать обнадеживающим знаком.

Человеку, хорошо знакомому с историей человечества, Тупелов, грузный моложавый мужчина, своей внешностью напоминал бы Оскара Уайльда. Однако сходство ограничивалось лишь чертами лица — и, возможно, редким интеллектом.

— Это был его первый межзвездный полет и первое сражение, — заметил Ломбок, усаживаясь без приглашения в кресло. «Иоганн Карлсен» пристыковался к причалу двадцать минут назад, и Ломбок был первым, кто сошел с него. — К тому же это произошло среди ночи... Полагаю, Майкл — парень крепкий.

— Ты достал генетический архив его биологических родителей?

— В центре усыновления есть данные только о его матери. Имя ее мне не сообщили, но компьютер сделает подборку таких же генетических структур, и, может быть, нам удастся что-либо выяснить.

Скинув ноги на пол, министр склонился над столом.

— Ты провел с мальчиком и его матерью больше четырех стандартных месяцев. Как по-твоему, догадываются ли они о том, что происходит на самом деле?

— Готов поспорить, мать ни о чем не подозревает. И почти так же твердо я уверен в том, что Майкла нам провести не удалось. — Ломбок поднял руку, предупреждая возможный вопрос. — Ничего конкретного: ни одного слова, ни одного поступка. Но порой он бросает на меня такие взгляды... Да, еще: некоторые разговоры он слушает очень внимательно, а иногда отключается после первых же слов — например, когда мать начинает строить планы об учебе в Академии.

— А экипаж «Карлсена»?

— Все члены экипажа знали, что мы — важные птицы, и, разумеется, возникло много разных слухов. Но лично я не слышал ничего, даже отдаленно похожего на правду.

— Хорошо. Как, по-твоему, нам следует официально уведомить наших гостей о цели их приглашения к нам? И кто должен это сделать?

Ломбок задумался.

— Мамаша воспримет это известие лучше, если более высокопоставленный чиновник сообщит ей об этом. Нельзя ли организовать встречу с Президентом?..

— Забудь об этом. На то, чтобы договориться об аудиенции, потребуется несколько дней. К тому же он не очень-то любит прилетать к нам, а я бы предпочел не отпускать Джейлинксов на Землю, ибо Академия окажется соблазнительно близко.

— В таком случае возьмите это на себя. Что касается мальчишки, по-моему, ему будет совершенно безразлично, кто переговорит с ним. Но вот если мамаша сильно расстроится — как знать, как это скажется на десяти-одиннадцатилетнем ребенке.

— Отлично. Я встречусь с миссис Джейлинкс прямо сейчас. Проводи ее сюда.

Прищурившись, Тупелов огляделся вокруг, гадая, как бы сделать так, чтобы этот огромный кабинет подавил своим величием женщину из молодого мира, находящегося на стадии становления, прожившую всю жизнь, если так можно выразиться, оторванной от современных высоких технологий. Он остановился на том, что необходимо включить громадные видеоэкраны размером во всю стену. На один Тупелов вывел постоянно меняющееся изображение лунного ландшафта: как будто министр, отрываясь на минуту от работы и устремляя взгляд на экран, не просто отдыхает, а превращается в дополнительного часового... На экране как раз появился скругленный корпус «Карлсена», возвышающийся над стенкой кратера Мидлхерста, куда еще десять лет назад привозили туристов, жаждущих взглянуть на единственный известный действующий вулкан на Луне.

На противоположную стену Тупелов вывел впечатляющую статистику крупных сражений (произошедших несколько десятилетий назад, но кто сможет в этом разобраться?), а на стене позади письменного стола появилось огромное изображение голубой планеты, сфотографированной со спутника. Ну какой человек, из какого бы отдаленного мира он ни прибыл, не почувствует притяжения родины при виде матушки-Земли? И так далее, и так далее, и так далее.

Взглянув на себя в зеркало, Тупелов попросил Ломбока пригласить сначала одну миссис Джейлинкс.

Министр встретил ее посреди кабинета.

— Миссис Джейлинкс, как хорошо, что вы зашли ко мне! Присаживайтесь. Как долетели?

Женщина оказалась моложе и красивее, чем он ее себе представлял.

— Нам с сыном оказали такое радушное гостеприимство! Однако, право, я успокоюсь только тогда, когда мы окажемся на Земле.

Министр подвел ее к роскошному креслу и предложил вино и смокеры; миссис Джейлинкс отказалась и от того, и от другого. Тупелов вернулся за письменный стол.

— Именно об этом я и хотел с вами поговорить.

Женщина оторвала взгляд от экранов, и он хмуро взглянул ей в глаза. Пауза затягивалась.

— Как вам известно, вашего сына Майкла пригласили сюда потому, что он обладает уникальными способностями. Однако вы понятия не имели, что... его отобрала  Академия. И выбрали его не за художественные дарования, бесспорно, выдающиеся.

Непонимающе уставившись на него, мать Майкла попробовала было улыбнуться, но безуспешно.

Тупелов, ссутулившись, облокотился на стол, и стало видно, как он устал.

— Итак, как я говорил, миссис Джейлинкс... можно я буду обращаться к вам по имени? Так вот, Кармен, вы, конечно, ни о чем не догадывались. Позвольте мне вам все объяснить. Во-первых, человечество проигрывает войну с берсеркерами. Сто лет назад мы были уверены, что до победы рукой подать. Пятьдесят лет назад мы все еще полагали, что преимущество на нашей стороне и время работает на нас. Однако за последние десятилетия мы вынуждены были признать, что эти надежды несбыточны. Враг наращивает силу, и мы не поспеваем за ним. Новое вооружение разрабатывается слишком долго. Частенько мы довольствовались лишь самообороной и не преследовали берсеркеров, хотя имели превосходство... Если вы захотите, я позже перечислю вам все причины. А сейчас поверьте мне на слово: если ход событий не изменится кардинальным образом, через пятьдесят — нет, через двадцать лет не будет никакой Академии, чтобы приглашать на учебу одаренных молодых людей. А Майкл, если останется жив, скорее всего превратится в законсервированный мозг, на котором будет ставить эксперименты какой-нибудь любознательный берсеркер... Что с вами? Простите. Вот, выпейте.

Тупелов заспешил к женщине со стаканом воды. Ее реакция на его слова явилась для него полной неожиданностью.

Кармен, раскрыв глаза, сделала глоток воды и, показав, что ей лучше, попросила закурить. Затянувшись смокером, она испуганно взглянула на министра сквозь облако голубого ароматного дыма.

— Если нас пригласила сюда не Академия, то кто? И зачем?

— Я. О, конечно, я мог бы сказать, что все делается от имени Межпланетного военного совета, однако в последнее время взаимодействие миров свелось к минимуму. Я мог бы сказать, что вас пригласило правительство Земли, и это было бы чистой правдой, так как план утвержден самыми высокими инстанциями. Однако родился он в моей голове.

Тупелов снова сел за стол.

— Теперь отвечу, зачем, — тихо произнес он. — Мы разрабатываем новую систему оружия, значение которого трудно переоценить. Его кодовое название — «Ланселот». Полагаю, вы ничего об этом не слышали?

Кармен слабо покачала головой, и министр усмехнулся, радуясь еще одной возможности проверить работу службы безопасности.

— Можно сказать, это новый тип космических кораблей, — продолжал он, — хотя в действительности это нечто большее. «Ланселот» способен — точнее, будет способен — делать то, что не под силу ни одному берсеркеру. Потому что его неотъемлемой составляющей является живой человеческий мозг. В этом-то и заключается главная проблема. Мозг большинства людей, даже наших лучших пилотов, не допускает такого тесного взаимодействия с машиной. Понимаете, необходимо слияние на подсознательном уровне. Не передумали насчет вина? — Робот наполнил ей бокал, а министр продолжал нарочито монотонным голосом: — Разумеется, у некоторых получалось лучше — точнее, не так плохо, как у других. В конце концов мы рассчитали теоретическую модель мозга, идеально подходящего для «Ланселота». Такие структуры полушарий встречаются очень редко, и нам пришлось искать очень долго. Мы исследовали генетические и психологические архивы ста миллиардов человек, живущих в настоящее время на Земле и всех обитаемых планетах.

Данные на Майкла мы обнаружили в центральном агентстве по усыновлению на Земле. И из ста миллиардов ваш сын ближе всего подходит под теоретическую модель.

— Из ста миллиардов...

Поколебавшись, стоит ли снова приходить на помощь Кармен, Тупелов остановился на том, что обошел стол и уселся на него.

— Я со всей ответственностью заявляю, что Майклу не будет причинено никакого вреда. Все исследования, ради которых его доставили сюда, абсолютно безопасны.

— О... — Ее голос наполнился облегчением. — Я почему-то вдруг решила, что вы хотите...

Теперь Кармен уже могла посмеяться над собственной глупостью. Подумать только, хрупкий одиннадцатилетний паренек вступает в смертельную схватку с берсеркерами!

Тупелов тоже улыбнулся:

— Понимаете, как только мы подстроим аппаратное обеспечение под идеальный мозг, можно уже будет вносить в него необходимые изменения и выбирать людей из опытных боевых пилотов.

Кармен пригубила вино. Она взглянула на министра, и на ее лицо снова набежала тень сомнения.

— Но одно все равно непонятно. К чему такая таинственность? Почему вы не сказали правду еще на Альпине?

— Кармен, Альпин — очень опасное место, причем по многим причинам. Как только что-то становится известно даже считаному числу жителей Альпина, об этом тотчас же узнают берсеркеры. Я вовсе ни в чем не хочу обвинять ваших соотечественников, однако дела обстоят именно так.

— Доброжилы... — Губы Кармен презрительно скривились, выговаривая это слово. — Правительство Альпина постоянно предупреждает граждан о приспешниках берсеркеров, требуя твердо хранить военную и государственную тайны. Но Сикст утверждает, что правительство само выдумывает россказни про доброжилов, чтобы не допустить падения морали в обществе. Правда, по-моему, это не помогает.

— Мне известно больше на эту тему, чем Сиксту, — заметил Тупелов. — Поверьте, если бы просочилось хотя бы одно слово об истинной цели вашего отъезда на Землю, над Майклом нависла бы страшная опасность.

Кармен широко раскрыла от страха глаза:

— Нападение берсеркеров в Горловине — это имеет какое-либо отношение?..

— Проведали ли они что-то насчет Майкла? Честное слово, не знаю. — Он попытался успокоить ее обнадеживающей улыбкой. — К счастью, вы долетели благополучно.

На самом деле была еще одна причина, по которой власти Альпина не были поставлены в известность: положение планеты было отчаянным, и правительство могло, объявив Майкла особо ценным национальным достоянием, запретить его отъезд. Разумеется, достойного применения уникальному мальчику в этом захолустье все равно не нашлось бы. Человек-оператор — это лишь половина «Ланселота», а на разработку второй половины даже могущественной Земле, возможно, потребуется не одно десятилетие.

— А теперь, Кармен, мне бы хотелось переговорить с Майклом, ввести его в курс дела. Я просто хотел сначала встретиться с вами.

Женщина кивнула. Тупелов решил, что справился со своей задачей хорошо, даже отлично.

Министр связался с приемной, и в кабинет тотчас же провели Майкла. Мальчик внешне в точности соответствовал описанию, данному Ломбоком. Одежда была ему чуть маловата, и Тупелов с любопытством заметил, что юный художник уже успел раздобыть кусок мягкой древесины земной сосны и начал что-то из него вырезать. Остановившись в дверях, Майкл молча обвел взглядом присутствующих. Его лицо оставалось непроницаемым.

Министр, словно принимая почетного гостя, поздоровался с мальчиком за руку и провел его к креслу. Лишь теперь он пожалел о том, что не догадался приготовить безалкогольные напитки.

— Я только что объяснил твоей матери, — начал Тупелов, — что твое поступление в Академию откладывается. — Он постарался как можно милее улыбнуться Кармен: — О, мы позаботимся о том, чтобы он обязательно туда поступил. Но ему придется подождать годик-другой.

Если, конечно, и Майкл, и Академия к тому времени еше будут существовать на белом свете.

Министр снова повернулся к мальчику, воспринявшему это известие совершенно спокойно.

— Майкл, мы бы хотели, чтобы ты помог испытать новые модели скафандров и другое оборудование.

Тупелов приготовился объяснить, что он не шутит.

— Знаю, — неожиданно ответил Майкл. Внимательно изучив экран справа, тот, на который выводились данные о старых сражениях, он удивленно нахмурился: — Тут что-то сломалось, да?

Тупелов посмотрел на экран, на мальчика.

— Как ты догадался?

— Вы про экран? Так это же все... — Майкл поднял тонкую руку, отмахиваясь от чего-то неопределенного. — Полагаю, с аппаратным обеспечением все в порядке — почти в порядке, — но вот цифры... они какие-то странные.

— А как ты догадался насчет скафандров? Что тебе предстоит их испытывать?

— О, ничего конкретного я не знаю. Но я догадался, что это именно вы доставили меня сюда. Я хочу сказать, насколько я понял, только ради этого и был послан флот. Он прибыл на Аль-пин для того, чтобы забрать нас — точнее, меня — и сразу же вернуться назад. А чем могу быть полезен я — кроме как для каких-то исследований и испытаний?

Кармен, раскрыв глаза от изумления, слушала этого единственного из ста миллиардов человека, почему-то оказавшегося ее сыном. Прежде чем взрослые успели что-либо ответить, на столе Тупелова зазвонил коммутатор. Нагнувшись к зоне конфиденциальности, министр ответил. Быстро закончив разговор, он выпрямился и повернулся к Джейлинксам:

— Нас приглашают пройти в лабораторию и взглянуть на «Ланселота». Вы готовы?

Небольшая распечатка с крупными буквами «Темешвар Эллисон» наверху плавно опустилась на стол, выпущенная маленькими проворными пальцами Ломбока. Толстые неповоротливые пальцы Тупелова с обгрызенными ногтями схватили ее только со второй попытки.

— Его родная мать, — лаконично объяснил Ломбок. — Генетическая картина совпадает настолько полно, что не остается никаких сомнений. К тому же она была на Альпине как раз в то время.

— И?.. — Тупелов бегло пробежал взглядом по выдержке из личного дела, описывающей служебный путь Элли Темешвар с того момента, как она поступила в школу пилотов, до увольнения в отставку приблизительно одиннадцать лет назад. — Ее имя мне ничего не говорит... Впрочем, постой-ка, не она ли была вместе с Маркусом во время второй встречи с Таджем? Тогда они, пытаясь стряхнуть с хвоста берсеркера, пролетели прямо через туннель... Так, значит, она к тому же и мать Майкла...

Умолкнув на середине предложения, министр снова посмотрел на распечатку.

— Вот именно, — вставил Ломбок. — Похоже, Фрэнк Маркус — отец Майкла. Разумеется, я для полной уверенности сравню генокоды.

Тупелов кивнул:

— Но только очень осторожно. Займись этим сам. Маркус... разумеется, всего этого еще не видел.

— Разумеется. Нет никаких оснований полагать, что он что-либо подозревает. И Майкл тоже.

— Все даты совпадают... значит, Темешвар забеременела во время выполнения задания. Однако в личном деле нет ни слова о том, что она вернулась на базу беременной — впрочем, и не должно быть, как нет ничего и о том, что именно беременность явилась причиной ее выхода в отставку спустя несколько месяцев. Здесь только приводятся слова самой Темешвар, сказавшей, что она, цитирую: «...потеряла интерес к служебной карьере». Что ж, могу ее понять. Шесть месяцев наедине с Маркусом ~ никто такого не выдержит.

— Прошу вас отметить, — сказал Ломбок, — что Альпин был первым пунктом их остановки на обратном пути на базу «КОРСЕК». Похоже, Темешвар благополучно избавилась от беременности на первой же населенной планете и ни словом не обмолвилась об этом военным врачам.

— Да... да... Я на досуге хорошенько обдумаю все это. А пока нам нужно действовать очень осторожно.

— Согласен.

— Анжело, у тебя на лице написано, что ты что-то замыслил и ждешь моего разрешения.

— Полагаю, мне необходимо лично узнать, что сталось с Элли Темешвар. Встретиться с ней. Поговорить. Если получится, даже доставить ее под каким-либо предлогом на Лунную Базу.

— Зачем?

— Это поможет лучше понять Майкла, предугадать, каким он станет. А из ее личного дела, по-моему, многого не узнаешь.

— Ее настоящее местожительство известно?

— Она живет на Земле. По крайней мере, жила там в прошлом году. Тогда она согласилась принять участие в обычной переписи населения. Живет где-то в Храме Последнего Спасителя.

— Похоже, это что-то связанное с религией. Правда, я о такой не слышал.

— И я тоже. Впрочем, они постоянно возникают и исчезают.

Тупелов помолчал. Засунув палец в рот, он принялся обгрызать заусенец.

— Сомневаюсь, что разумно привозить сюда Темешвар прямо сейчас. Это только привлечет излишнее внимание.

— И все же я прошу вашей санкции. Я буду действовать крайне осторожно. После столкновения в Горловине можно предположить, что враг догадывался о чрезвычайной важности нашей миссии. Следовательно, теперь ему скорее всего известно, что Майкл находится здесь. В самое ближайшее время берсеркеры сообщат об этом своим приспешникам на Земле, доброжи-лам. Не надо исключать вероятность того, что они тоже определят, кто является родной матерью мальчика. Данные центра усыновления считаются недоступными, но не надо забывать, что он находится на Альпине.

— Да-да, на этой проклятой планете... Хорошо, Анжело, если ты так считаешь...

Ломбок отыскал Элли Темешвар в огромном древнем городе на старушке Земле. Здесь пьянящий свежий воздух, насыщенный терпкими запахами живой почвы, какой-то особенный, нисколько не похожий на атмосферу всех тех миров, где довелось бывать Ломбоку. Казалось, именно такой воздух лучше всего подходит человеку. Темешвар жила в самой старой части города, бывшей наполовину памятником архитектуры и еще на четверть — местом археологических раскопок. Среди прочих зданий, находящихся в частном владении, выделялось величественное сооружение, в котором Ломбок сразу узнал Храм Последнего Спасителя. Из гранитных блоков стен местами торчали куски изъеденной временем стальной арматуры. Общий стиль Храма напоминал раннюю готику. Сразу же за широкой дверью, в которую прошел Ломбок, висело яркое электронное табло, сообщающее посетителю различные версии относительно времени сооружения и предназначения постройки — похоже, это здание с самого начала являлось культовым местом какой-то древней религии.

Увидев, что Ломбок остановился в нерешительности под мрачным сводом ворот, к нему приблизился старик с пустым взглядом, облаченный в серую рясу, Ломбок назвал ему имя женщины, которую искал, и старик удалился, шаркая ногами. Ломбок в ожидании успел прочесть почти все табло.

Через пару минут из-за тускло сияющего, современного на вид занавеса появилась молодая светловолосая женщина крепкого телосложения, укутанная до глаз в очень идущее ей серое.

— У вас есть ко мне какие-то вопросы?

Ее голос был по-деловому будничным. Похоже, женщину нисколько не удивило, что с ней желает говорить какой-то незнакомец.

— Если вы Элли Темешвар, я действительно хочу вас спросить кое о чем. Точнее, я хочу поговорить о вас.

Серые глаза спокойно взглянули на него сквозь щель в покрывале.

— Не вижу причин, почему бы мне вам не ответить. Пройдемте, там нам никто не помешает.

Ломбок проследовал за женщиной мимо внушительной колоннады, окружающей внутреннее пространство Храма, погруженное в сонный полумрак. Свет пасмурного земного дня просачивался через узкие витражи вверху. Где-то за углом смешанный хор заунывно тянул какую-то песню на незнакомом Ломбоку языке. Ломбок не успел хорошенько разузнать об этом Храме, но он не хотел оттягивать встречу с Элли. Храма Последнего Спасителя не было в составленном Службой безопасности тайном списке организаций, подозреваемых в сотрудничестве с доброжилами, — что, разумеется, ровным счетом ничего не доказывало.

Элли провела Ломбока через огромный неф, в котором терялись крошечные фигурки в серых рясах, погруженные в созерцательное раздумье. В дальнем конце нефа возвышался сильно нуждающийся в реставрации массивный алтарь. Далее шли колонны, и вокруг — царящие повсюду сумерки. Ломбоку не удалось что-либо там рассмотреть. Наконец Элли привела его в тихий уголок, где вдоль украшенных древней резьбой каменных стен стояли стулья — первые, которые Ломбок увидел с тех пор, как вошел в Храм. Все стулья были старыми; одни, несомненно, когда-то давно вышли из рук настоящего мастера-краснодеревщика, другие были простыми дешевыми поделками.

Усаживаясь, провожатая Ломбока открыла лицо, избавив его от необходимости искать вежливый предлог, чтобы попросить ее сделать это. Элли почти не изменилась по сравнению с фотографиями, виденными Ломбоком.

— Итак, какие у вас ко мне вопросы, мистер?..

— Ломбок. Я из Министерства обороны.

Он собрался было достать удостоверение, но Элли махнула рукой.

— Я вам верю. К тому же это все равно не имеет никакого значения.

«Вот как? — молча удивился Ломбок. — Даже если я начну расспрашивать о каких-либо секретах?» Разумеется, все закрытые сведения, с которыми эта женщина сталкивалась по долгу службы, давно устарели. Почти все.

Но вслух он сказал:

— Я провожу психологическое обследование вышедших в отставку ветеранов. Помните, в прошлом году вы заполняли опросный лист? Мы изучаем ближе некоторых случайно выбранных респондентов.

— Случайно выбранных?.. — Кажется, эти слова ее развеселили. — Почему-то случаю всегда угодно указывать на меня.

Услышав это, Ломбок едва удержался от пристального взгляда на Элли. На самом деле эта случайность тесно связана с некоторыми строжайшими секретами, до сих пор не раскрытыми руководством Лунной Базы.

Ломбок сверился с довольно убедительной на вид анкетой.

— Так, дайте-ка взглянуть, ваша отставка была совершенно добровольной, не так ли? Никто не оказывал на вас давление?

— Насколько помнится, на меня оказывали давление, пытаясь убедить переменить свое решение и остаться на военной службе. Я была на хорошем счету.

— Да, конечно. — Ломбок немного помолчал. — А теперь, когда все в прошлом, вы не могли бы сказать, какова была истинная причина вашей отставки?

— Та же самая, которую я указала своему начальству. Я начала понимать, что все, чем занимаюсь по долгу службы, не имеет никакого значения.

Ломбок дал ей возможность развить эту мысль. Поняв, что Элли не собирается продолжать, он медленно повторил ее слова:

— Не имеет... никакого... значения.

— А разве у вас нет диктофона? Странно. У большинства людей он есть.

У большинства людей? Интересно, сколько интервью она дала и кому?

— Если вы ничего не имеете против...

— Абсолютно ничего.

Ломбок сделал вид, что включает маленький диктофон, записывавший разговор с самого начала.

— Итак, вы можете пояснить, что имели в виду, сказав, будто ваша служба в космических силах не имела никакого значения?

— А так — не имела. Ни военная служба, ни исследование космического пространства. Я начала понимать это после последнего задания. Не сразу, постепенно.

— Защита жизни в галактике от берсеркеров не имеет никакого значения?

— Я догадывалась, что вы поставите вопрос таким образом. Что ж, по большому счету — нет, не имеет. О, не беспокойтесь, Храм — не сборище доброжилов. Если бы в настоящий момент на Землю напали берсеркеры, полагаю, я бы вернулась на военную службу. Да, уверена, обязательно бы вернулась. Это естественная человеческая реакция — защитить близких, себя, в конце концов. Хотя я и понимаю, что в конечном счете это не имеет никакого значения.

Ломбок молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

— Вы просто пришли к выводу, что дальнейшие разведывательные полеты бессмысленны, — наконец сказал он.

Элли была рада тому, что ее собеседник старается понять смысл ее слов.

— Что-то в этом роде, — подтвердила она.

— Не хотите рассказать о последнем задании?

Элли уселась поудобнее, закинув ногу на ногу.

— Если у вас есть время.

— Для вас обязательно найдется, — сделал щедрый жест рукой Ломбок. — Расскажите, куда вы летали, что видели, что делали. Как вы ладили с полковником Маркусом?

— Вот как, он еще полковник? Почему-то мне казалось, он должен иметь более высокое звание. Если, конечно, еще жив.

Последние слова были произнесены как-то отчужденно, но без злобы.

— Уверен, вы уже неоднократно рассказывали про последнее задание, — сказал Ломбок.

— Да, и мой рассказ записан. Вы можете его просмотреть. Впрочем, наверняка вы его уже изучили. Признаюсь, вы разбудили во мне любопытство. Почему по прошествии одиннадцати лет ко мне снова приходят и просят рассказать о том полете?

Ломбок не знал, стоит ли и дальше притворяться, что на Элли пал случайный выбор.

— Вам выпало на долю такое, что не доводилось пережить никому из людей. Не так ли? И мне просто хотелось бы лично услышать ваш рассказ. Вы ничего не имеете против?

— Против? Нет. — Однако проницательная Элли заново оценила своего собеседника. Достав смокеры, она предложила Ломбоку, тот отказался, и она неторопливо раскурила свой.

— Кто ваш непосредственный начальник?

— Тупелов.

Неторопливо обсосав это известие, она небрежно махнула рукой:

— Ладно. Итак, главное в последнем задании было, конечно же, то, что неподалеку от Ядра мы наткнулись на нечто такое, чего никогда не видели, о чем не слышали и даже не догадывались. До нас это видели и фотографировали лишь однажды. Но на «КОРСЕКЕ» хранились данные о стольких странностях, что никто не удосужился просветить нас. Так или иначе, когда мы вернулись на базу... тому, что мы обнаружили, дали название «Тадж» в честь мавзолея Тадж-Махал здесь, на Земле. Чего-то большого и величественного, окруженного тайной. Это стало официальным кодовым названием. Как он зовется сейчас, я не знаю.

— Что вы подумали о Тадже, когда впервые его увидели?

— Сначала это просто была надежда. Место, где можно спрятаться. Вы должны понять, что наш корабль в течение двадцати стандартных часов подвергался атакам гигантского берсеркера, гораздо мощнее нас. Никто, кроме Фрэнка Маркуса, не смог бы... и все равно, к тому моменту, как мы впервые увидели Тадж, я уже находилась на грани нервного срыва. Теперь я это хорошо понимаю. Должно быть, вам известно, что, как только мы вернулись на базу «КОРСЕК», я была ненадолго госпитализирована.

Ломбоку это было известно. Жестом изобразив сочувствие, он показал Элли, что она полностью владеет его вниманием. Молодая женщина, задумчиво взглянув на смокер, отложила его.

— Минутку назад я сказала, что случаю угодно указывать на меня. Знаете, что во время этого задания с нами постоянно происходили необъяснимые веши?

— Какие, например?

— Боюсь, сейчас я даже не смогу их все перечислить. До того, как на нас набросился берсеркер, мы обнаружили в открытом космосе аминокислоты — такие, которые никогда прежде не встречались за пределами атмосферы. Самые разнообразные органические соединения — и в огромных количествах.

— Простите, но я до сих пор не знаю, какова была основная цель вашего полета?

— Сбор общих разведывательных данных. Разумеется, берсеркеров мы не искали — у нас был маленький двухместный корабль.

Молодая женщина умолкла, погрузившись в какие-то личные воспоминания.

— Вы говорили мне о разнообразных органических соединениях.

— Да. Мы были удивлены. Вам известно, что в этом расположенном рядом с Ядром секторе планет очень мало.

— «КОРСЕК». Мне кое-что известно об этом секторе, и все же, не могли бы вы рассказать поподробнее?

— Плотность звезд выше среднего — больше тридцати на кубический парсек. Вещество, из которого состоит туманность, очень тяжелое и имеет сложный состав. Запутанный лабиринт проходов и горловин: космическому кораблю легко попасть в ловушку. Что не раз и происходило. Именно поэтому послали Фрэнка.

— И вас.

— Да, полагаю, я тоже была на хорошем счету. Мы увидели капли нефти. Представляете, местами у них было такое плотное скопление, что нефть можно было поджечь. В тех областях, где присутствует свободный кислород, — в защищенных от сильного звездного света, — вдоль участка средней компрессии можно зажечь струю пламени длиной в миллиард километров.

Снова наступила тишина. У Ломбока возникло ощущение, что Элли, начиная говорить, собиралась сказать нечто важное, но сейчас она всеми силами уходила от темы. Несомненно, потому, что теперь это не имело для нее никакого значения.

Он решил направить разговор в нужное русло.

— Во время того полета вы забеременели.

— Да. Не знала, что вам об этом известно. Естественно, я принимала противозачаточные средства. Если бы я хотела иметь ребенка — согласитесь, время и место для этого далеко не лучшие.

— Согласен.

— Но почему-то противозачаточное средство не помогло. В том полете происходило много странного...

Похоже, разговор относился к тем вещам, которые не имеют никакого значения. Не желая излишне заострять внимание на беременности, Ломбок спросил:

— Расскажите, как вам удалось спастись от берсеркера.

Элли смотрела куда-то вдаль, мимо Ломбока. Она начала говорить, и постепенно к ней вернулась напряженность. Непривычно сильные для женщины руки затеребили край рясы.

— Он гнался за нами по пятам — то есть был совсем близко, всего в нескольких километрах, не больше. Полагаю, он к этому времени уже решил, что без труда разделается с нами, и хотел захватить нас живьем. Войдя в Тадж, мы испытали... внезапное потрясение, шок — вряд ли я смогу объяснить точнее. Фрэнк отключился, я же все это время оставалась в сознании — по крайней мере, когда мы вернулись на базу, меня исследовали, усыпив гипнозом, и не смогли найти провалов в памяти.

— И что вы видели, чувствовали, ощущали, находясь там? — Ответа не последовало, и Ломбок добавил: — Как долго продолжалось это... погружение?

Мимолетный взгляд, брошенный на него Элли, был наполнен сожалением.

— Как долго? Часы в отсеке Фрэнка успели отсчитать за время этого, как вы сказали, погружения около четырех часов. А мои часы тем временем ушли вперед на одиннадцать лет.

Ломбок уже видел эти цифры. Он неуверенно кашлянул:

— Вряд ли этот эффект можно объяснить с помощью теории относительности.

— Согласна. — Элли грустно улыбнулась. — Иначе я вышла бы из Таджа со взрослым ребенком.

— Итак, какое-то странное поле или еще что-то повлияло на работу часов. У вас были обычные часы, сделанные на основе цезия-133?

— Да. Следовательно, атомы цезия-133 меняли свое энергетическое состояние в двух отсеках совершенно по-разному. Если бы вы были ученым, вас бы это очень озадачило.

— О, я удивлен. Однако все это мне уже известно. Повлияло ли случившееся на вашу беременность? Дальнейшее развитие зародыша было нормальным?

— Сказать по правде» я не знаю. Об этом с готовностью позаботились другие. Надеюсь, эти люди справились с задачей лучше меня. Мне хватило того, что стало с моей головой. На Альпине, первой планете, где у нас была остановка, я избавилась от развивающегося плода. Знаете, я впервые говорю обо всем этом... Насколько мне помнится, центр усыновления произвел на меня очень приятное впечатление. Вежливость, доброжелательность, самое современное оборудование... Так что сейчас по Альпину бегает одиннадцатилетний ребенок, не догадывающийся о своем странном происхождении.

Выражение лица Элли смягчилось, став почти улыбающимся.

Откинувшись на спинку стула, Ломбок потянулся, оглядываясь вокруг, на сумрачные чрева древних сводов.

— Кто такой Последний Спаситель? Вас не обидел мой вопрос?

— Нисколько. Мы узнаем Его, когда Оно придет.

— Оно?

— Услышав такие слова, все начинают думать, что мы поклоняемся берсеркерам. Но это совершенно не так. Спаситель находится — будет находиться — вне деления на живое и неживое.

— Он отождествляется со всемогуществом? С Творцом?

— Не понимаю смысл ваших вопросов.

Ломбок пропустил ее слова мимо ушей.

— Вы рассказывали мне о своих впечатлениях внутри Таджа.

— Да. — Внезапно заметив, что ее руки мнут край рясы, Элли, сделав над собой усилие, отняла их. — Боюсь, словами я мало что смогу описать. Я пыталась делать магнитофонные записи, фотографировать. Возвратившись на базу, я обнаружила, что почти ничего не получилось.

— Знаю. Если бы вы не привезли с собой те два предмета, возможно, в ваш рассказ никто бы не поверил.

В ее глазах сверкнули веселые искорки.

— Я не собиралась заводить разговор об этих доказательствах. Из соображений безопасности.

— Я думал, соображения безопасности не имеют для вас никакого значения.

— Однако они имеют значение для вас. Теперь я уверена, что вы действительно из Министерства обороны. Скажите, к Таджу снаряжали новые экспедиции? Ведь прошло уже столько времени, наверняка к нему посылали людей. Интересно было бы узнать, что они обнаружили.

«И мне тоже», — мрачно подумал Ломбок. Ни одна из двух экспедиций до сих пор не вернулась. Пока, конечно, из этого еще не следует, что с ними случилось что-то серьезное, но через стандартный год уже появятся причины для беспокойства.

Но вслух он сказал:

— Ничем не могу вам помочь. Я не связан с отделом исследований.

Элли снова устремила взор поверх его плеча:

— Вы хотите узнать, на что это было похоже. Ну хорошо. Например, в один момент мне казалось, будто... будто наш корабль вывернут наизнанку и сжат до размеров большого мяча, каким играют на пляже дети. Он по-прежнему оставался сферическим, но размеры его можно было сравнить с человеческим телом. А мне удавалось каким-то образом удерживаться на этой штуковине — я словно сидела в дамском седле. Мое тело... не могу сказать, оставалось ли оно внутри или оказалось снаружи. Уверена, все это мне не пригрезилось. Моя голова, выросшая до огромных размеров, торчала, ничем не защищенная.

— Разве вы были не в скафандре?

— Да, я надела его, как только все началось. Но потом каким-то образом я оказалась вне скафандра.

— Полковник Маркус все это время был без сознания?

— Да. Тогда он еще был командором Маркусом. Я не могла связаться с ним по внутренней связи — впрочем, вся электроника корабля превратилась в запутанный моток провода. Я огляделась вокруг... этого огромного мяча, но не нашла ничего похожего на начинку нашего истребителя.

— А что было снаружи корабля? На некотором расстоянии от него?

Последовала долгая пауза. Элли словно решала в уме сложную математическую задачу.

— Порядок, — наконец ответила она. — И в то же время беспорядок. Впрочем, быть может, то, что казалось мне беспорядком, что я ощущала как хаос, на самом деле было порядком, закономерностью, но только высшего уровня, который я не могла постичь.

— Не могли бы вы рассказать мне что-либо поконкретнее?

— Могу. Но вряд ли это поможет вам понять суть моих ощущений. — Порывисто вздохнув, Элли продолжала: — Во сне сначала возникает какая-то мысль, а затем мозг вырабатывает соответствующий образ. Это определенно был не сон. Однако, по-моему, происходило в точности то же самое. Сначала я почувствовала порядок и лишь затем увидела окружающие корабль гигантские структуры. Каким-то образом мне удавалось зрительно оценивать размеры, расстояния. Мы словно находились внутри чего-то, похожего на купол астрономической обсерватории, однако больше, чем звезда.

Я ощущала беспорядок — или кажущийся беспорядок, происходившее вокруг казалось мне совершенно бессмысленным. Вдруг я увидела туман, похожий скорее на облако водяной пыли, а не на межзвездную туманность, настолько плотный, что я могла разглядеть частицы, проносящиеся мимо корабля. И еще были звуки: я даже не могу вспомнить их, не говоря уж о том, чтобы описать. Но эти звуки оказывали на меня такое же действие. Попеременно гармония и дисгармония. Музыка, но в то же время не музыка — и у меня возникло чувство, что, если бы мне удалось остановить корабль, я бы до конца дней своих с наслаждением пыталась раскрыть тайны, наполняющие всего одну пригоршню проносившегося мимо тумана...

Элли стиснула руки так, что побелели суставы. Ее лицо оставалось спокойным, но Ломбок с изумлением увидел, что на устремивших взор вдаль глазах наворачиваются слезы.

Почему-то глубина переживаний молодой женщины смутила и рассердила его.

— Комиссии вы ничего не говорили, — недовольно буркнул он, — про силу ваших ощущений.

Она медленно перевела на него взгляд.

— Тогда я была слепа и глуха, — сказала она, несколько расслабившись. — Мои чувства... после того происшествия развиваются, становятся более тонкими.

Ломбока это не удовлетворило.

— Эта штука — Тадж — находится всего в двух часах лета с досветовой скоростью от по крайней мере одной весьма крупной звезды. Я имею в виду звезду, извергающую тот поток плазмы, в котором вы пытались спрятать свой корабль. 

— Да...

— Нет ли в этом определенного противоречия? Не наводит ли это вас на мысль, что, быть может, он не является физической реальностью?

Ломбок не придавал особого значения мистическим ощущениям — что можно от них ждать, если для того, чтобы их испытать, достаточно вдохнуть дым тлеющей травы?

— Да, наверное, — спокойно ответила Элли. — Точнее, наводило бы, если бы я считала Тадж обычным материальным образованием, размером сравнимым со звездой. В таком случае приливные факторы и все прочее, наверное, сделали бы подобную близость невозможной. Но я рассказываю все так, как было.

— Точнее, как вы это воспринимали.

— Вы сами упомянули о двух предметах, что мы привезли с собой. Несомненно, они являются определенным доказательством этой весьма необычной встречи.

— Разумеется. — У Ломбока были свои собственные теории на этот счет, но сейчас было не то время, чтобы их обсуждать. И так он уже сильно отклонился от того, зачем сюда пришел. — Извините, я вас перебил. Продолжайте. Итак, вы проникли в Тадж, а следом за вами, предположительно, берсеркер.

— Некоторое время я видела его внутри, он преследовал нас. Подождите. Сначала он... он обратился к нам по радио, сказал, что наше новое оружие нам не поможет. Затем мы влетели в Тадж, он последовал за нами... а потом... не знаю. Возможно, он был уничтожен. Или потерял нас. Или просто... отказался от преследования.

— Отказался от преследования? Разве берсеркер может?..

— Не знаю. Я... самое странное, как только мы очутились внутри, я, кажется, начисто про него забыла.

— Пока корабль находился внутри Таджа, вы вели его?

— Когда Фрэнк отключился, я перевела управление в ручной режим. Потом мы какое-то время летели на автопилоте, потому что я точно помню, как, когда мы вылетели наружу, отключала автомат и снова бралась за штурвал.

— Вы вернулись в нормальное пространство?

— В то, что под этим подразумевается в «КОРСЕКЕ». Когда Тадж скрылся из виду, Фрэнк начал приходить в себя. Вернувшись к действительности, он сразу же пошутил насчет того, что хорошо отдохнул. Я попыталась было рассказать ему, что произошло, но он решил, что я брежу — точнее, бредила. Потом мы обнаружили два вещественных доказательства — таранную кость в отсеке Фрэнка, кольцо — в моем. Они лежали на операторских консолях, прямо на виду. Мы их взяли — я не знала, что с ними делать. Только потом, когда мы вернулись на Базу, были обнаружены их... свойства.

— Да. — Ломбок, задумавшись, умолк. — Фрэнк знал, что вы беременны?

Элли не потребовалось много времени, чтобы ответить на этот вопрос.

— У него повсюду полно детей; он то и дело мимоходом упоминал об этом — так, как говорят про удаленный аппендикс. Только не говорите мне, что у Фрэнка вдруг пробудились родительские чувства.

— По крайней мере, мне о них ничего не известно.

В нефе появилась группа туристов или, возможно, новообращенных, следующих за облаченным в серую рясу провожатым. Один мужчина нес довольно увесистый чемоданчик, судя по всему, собираясь сделать качественные голографии.

Элли закурила новый смокер.

— Однако что-то все же произошло, не так ли? — не сдавалась она. — Я имею в виду малыша.

Ломбок сделал вид, что задумался:

— Ему сейчас должно быть около десяти, да? Неужели у вас проснулись материнские чувства?

— Одиннадцать. Вы сказали «ему».

— А вы не спрашивали про пол зародыша в центре усыновления?..

Услышав за спиной шаги, Ломбок обернулся и увидел, что одна из туристок наклонилась к нему. О чем она хочет его спросить, ведь у них есть провожатый? Впрочем, женщина не собиралась ни о чем его спрашивать, потому что у нее в руках что-то блеснуло, и Ломбок вдруг ощутил во рту и в легких странную прохладу.

«Глупая шутка!» — подумал он и начал было вставать, но успел почувствовать, что вместо этого падает.

— Эй, Майкл, то был отличный контрвыпад.

Под низкими сводами коридора Лунной Базы доносившийся из громкоговорителя голос Фрэнка дополнился звенящим эхом, и если бы Майкл был облачен в «Ланселот», возможно, он бы развлекался, пытаясь выделить в нем разные призвуки, называющиеся, как он уже успел узнать, «гармониками». Но сегодня мальчик бездельничал; одетый в шорты, свободную рубашку и шлепанцы, он задумчиво бродил в одиночестве, все дальше и дальше уходя от оживленной части Базы. Уже несколько минут навстречу Майклу никто не попадался, и он вздрогнул, увидев застывшие без движения у стены контейнеры Фрэнка.

Но мальчик обрадовался встрече.

— Спасибо, — сказал он. — Но я не собирался отправлять вас в нокаут.

— Знаю. Ничего страшного. Сегодня у тебя нет испытаний?

Со времени учебного поединка прошло два стандартных дня.

— Нет. Думаю, мы продолжим завтра.

— Ты продолжишь завтра. Меня известили, что мне больше не придется напяливать на себя эту проклятую штуковину. В чем дело? Ты, кажется, чем-то встревожен.

— Ну... — Действительно, в последнее время Майкла беспокоили две вещи, которыми он еще не делился ни с кем, в том числе и с матерью. — Во-первых, оборудование решено переделать. На «Ланселот» попробуют установить дополнительное вооружение. Но...

Майкл, отчаявшись от безуспешных попыток убедительно высказать все, что думает по этому поводу, покачал головой.

— Ты сомневаешься, сможешь ли должным образом использовать это оружие.

— Да нет же! Скорее всего смогу. Но... дело в том, что «Ланселоту» это совершенно не нужно.

Фрэнк оторвался от стены, вагончики сдвинулись вместе. Его голос прозвучал взволнованно, в нем не было ничего механического:

— Послушай, малыш! Видишь ли, когда-нибудь тому, кто наденет эту штуковину, придется сразиться с берсеркерами, но до настоящего боевого испытания еще очень далеко. Если бы вместо меня тебе противостоял берсеркер... этих тварей голыми руками не возьмешь.

— Знаю! Я хочу сказать, что понимаю вашу мысль, Фрэнк. Но... мне кажется, я справлюсь. Имея «Ланселот». Когда разберусь до конца, как он работает.

Майкл буквально увидел, как Фрэнк, запрятанный в металлический ящик, покачал головой.

— Малыш! Майкл, послушай. Возможно, теоретически «Ланселот» способен вырабатывать энергию в таком количестве, но ведь и враг, грубо говоря, использует такие же источники энергии. А в настоящий момент аппаратное обеспечение «Ланселота» еще не доведено до ума.

— Вы имеете в виду железо?

Фрэнк умолк. Майкл, оглянувшись в ту сторону, откуда пришел сам, увидел приближающуюся грациозной походкой женщину из группы ученых-исследователей. Сейчас она, разумеется, была без скафандра, в длинном сером платье, причем плавные движения юбки со складками почему-то напомнили мальчику слабо колышущуюся на ветру высокую траву и склонившую изящные ветви плакучую иву.

— Майкл, — в донесшемся из громкоговорителя голосе Фрэнка появились какие-то неуловимые новые нотки. — Это Вера, миссис Тупелова.

— Здравствуйте, — учтиво поздоровался мальчик — мать была бы за него рада.

Полные губы женщины растянулись в улыбке, и оказалось, что она вовсе и не дуется.

— Разумеется, Майкла я знаю — его здесь все знают. Зови меня Верой, зайчик, хорошо?

Однако Майкл чувствовал какое-то напряжение. Судя по всему, произошло что-то неуловимое, имеющее отношение к тому, как ведут себя в обществе взрослые. Молчание затянулось, и Фрэнк это почувствовал.

— Мы с Майклом как раз говорили про «Ланселот». Есть кое-какие проблемы.

— О? — изобразила пристойное внимание Вера. — Если это не связано с математикой силовых полей, боюсь, я помочь не смогу.

— Да нет, скорее проблемы с пилотированием, — убитым голосом произнес Майкл.

— Зайчик, если испытания тебя все-таки достали, лучше скажи об этом врачам. — Обеспокоенность Веры, похоже, стала настоящей. — Или моему мужу. Или, хочешь, я сама ему скажу.

— «Ланселот» достал меня? Нет-нет! Я нисколько не устал от испытаний — ничего подобного.

Появившиеся из среднего контейнера Фрэнка две металлические руки закачались в верхних сочленениях. Этот жест, судя по всему, призывающий к терпению, заменял собой взмах ладони.

Заметив это, Вера покачала головой:

— Слушайте, ребята, думаю, мне лучше не мешать вам обсуждать проблемы пилотажа. До встречи!

— До-о встре-е-е-чи-и-и... — ответил Фрэнк голосом, сильно заниженным за предел речевого спектра человека, похожим на ворчание огромного хищника.

Вера хихикнула. Подмигнув Майклу и помахав рукой, она развернулась, крутанув юбкой, и у мальчика мелькнула смутная мысль, чего ради она вообще проделала столь долгий путь.

Однако его интересовали более насущные дела:

— Фрэнк, можно у вас кое-что спросить?

— Валяй. Но только если ты мне кое о чем расскажешь.

— О чем?

— Обещай, что научишь меня, как обращаться с ним. С «Ланселотом». Когда будет время.

Майкл помолчал, а потом кивнул:

— Попробую.

— Звучит не слишком обнадеживающе. Ну да ладно. Так какой у тебя ко мне вопрос?

Собравшись с духом, Майкл, чувствуя себя так, словно входит в неведомую стремнину, спросил:

— У вас никогда не возникало ощущения, что вы превращаетесь в машину?

— И всего-то? Нет, черт побери. Разумеется, эти ящики стали моей неотъемлемой частью. Но я сам принадлежу только себе... о, ты, наверное, имел в виду управление космическим кораблем? Да, знаешь, иногда возникает ощущение, и очень сильное, что корабль и пилот сливаются в одно целое. Но это же чувство — точь-в-точь такое же — я испытывал и до того, как меня искромсали. Это чувство свойственно всем настоящим пилотам — ты становишься чем-то большим, чем есть на самом деле.

— Однако это не то, будто тебя что-то поглотило?

— Поглотило? Нет. — Фрэнк помолчал, задумчиво вращая жидкими линзами искусственных глаз. — Я ответил на твой вопрос?

— Не знаю. Наверное, нет.

— А... Для меня «Ланселот» — это вовсе не машина. Если бы он был машиной, если бы он вел себя как машина, я бы смог это перенести. Но для тебя «Ланселот» — это машина, и его механическая составляющая берет верх над человеческой, так? А человеческая составляющая — это ты?

  — Да.

Удивительно, какое облегчение он испытал, наконец высказав это — хоть кому-то.

— Уверен, это ощущение исчезает, как только ты поднимаешь эту чертову штуковину вверх.

— Да. Только...

— Почему бы тебе не послушаться совета Веры и не пожаловаться на это?

— Тогда мне скорее всего не позволят надевать «Ланселот», — Исповедь, изливаемая шепотом... — Я счастлив, когда он на мне, А когда его снимают, мне кажется, у меня отнимают что-то жизненно важное.

— Проклятье! — Искреннее сочувствующее восклицание, хотя и произнесенное механическим голосом. — Мне тоже больше по душе, когда я за штурвалом корабля.

Но ведь это не одно и то же. Впрочем, так ли? Майкл не был готов к спору. Однако, несомненно, ему стало легче после того, как он облегчил душу. Даже несмотря на то — а может быть, напротив, именно потому, — что слушали его металлические ящики.

Фрэнк хранил молчание больше пяти секунд, что для него было затянувшейся задумчивой паузой.

— Давай прогуляемся, — наконец проворчал его громкоговоритель.

Майклу пришлось поторопиться, чтобы не отстать от быстро катящегося поезда. Фрэнк уверенно направился назад, в ту часть Базы, где постоянно сновали люди и машины.

Жидкая линза на крышке первого контейнера внимательно изучала мальчика.

— Полагаю, тебе не показывали псевдоличности?

— Что? Нет, не показывали.

— Черт побери, понятия не имею, почему Тупелов так избегает общения с тобой. Это сильно облегчило бы твою задачу.

Майкл увидел знак, предупреждающий, что впереди запретная зона, однако Фрэнк, нисколько не замедляясь, прокатил мимо часового.

— Полковник Маркус! Мне бы хотелось взглянуть на пропуск этого парня, если он направляется...

— Отставить! Это ты должен иметь разрешение, чтобы только разговаривать с ним\

Оставив часового позади, друзья кто пошел, а кто покатил дальше. Наконец тележки Фрэнка резко затормозили перед ничем не примечательной дверью без вывески и без ручки. Протянув металлическую руку, пилот, прикоснувшись к гладкой поверхности, каким-то образом набрал нужный код, и дверь открылась.

Майкл вошел в тесное загроможденное помещение. Вдоль двух узких проходов располагались невысокие стеллажи, заставленные сотнями металлических ящиков. Каждый ящик, размером как раз такой, чтобы его свободно мог нести в одной руке взрослый мужчина, обладал удобной ручкой.

Фрэнк покатил по проходу, изучая таблички на ящиках.

— Вот те ублюдки, которых мы с тобой должны заменить в системе «Ланселот». Точнее, ты и другие ребята, похожие на тебя, если мы сможем таких найти. Я это не потяну. Честное слово.

— Ничего не понимаю.

В ящиках находилось какое-то сложное оборудование, являющееся составной частью чего-то еще более запутанного, — глубже этого Майкл не смог проникнуть в них своими органами чувств.

Протянув металлическую руку, Фрэнк снял со стеллажа один из ящиков. Протащив тяжелую ношу по проходу в дальнюю часть помещения, где было посвободнее, он умело вставил ящик на консоль и, настроив визуализатор, кивком пригласил Майкла подойти ближе.

Взглянув на экран мощного оптического увеличительного прибора, мальчик увидел нечто, показавшееся ему на первый взгляд искусственными снежинками, изготовленными из чего-то вроде пластмассы, уложенными в замысловатый узор.

У него за спиной послышался голос Фрэнка:

— Это Красный Барон. С ним связана интересная история. Кое-какие другие образцы тоже опробовались в бою — встроенные как в корабли старых моделей, так и в первые версии «Ланселота». Их пытались применить там, где человеческий мозг под действием нагрузок склонен давать сбои. Этим машинам неведома усталость, но заменить человека они не могут — я имею в виду в полной мере.

Название «Красный Барон» Майклу ничего не говорило. Мальчик пытался определить, как настраивать визуализатор. Работая органами управления, он увеличивал и увеличивал масштаб изображения. Когда световые кванты уже стали слишком грубыми для точной передачи деталей, их автоматически заменили электроны. На экране по-прежнему оставались причудливые кристаллы искусственных снежинок, сделанных из вещества, о природе которого Майкл теперь не мог уже и гадать.

Кристаллики становились все меньше и меньше, и казалось, нет предела точности, необходимой для подробного отображения их строения.

— Это похоже... похоже на что-то живое. Однако это не так.

— Да, это сделали люди. Давай, если хочешь, крути дальше.

Послушавшись его совета, Майкл наконец дошел до предела возможностей визуализатора. Внутреннее строение псевдоличности оказалось не похожим ни на одно творение рук человеческих, которые ему доводилось видеть. Чем крупнее был масштаб изображения, тем более сложной и совершенной казалась структура исследуемой материи.

— Малыш, это по большей части имитации реальных исторических личностей. Разумеется, имитации их мозга. Они были созданы для моделирования исторических ситуаций, но в отчаянии от безысходности власти попытались применить их в боевых условиях. Вместо подсознательно мыслящего человеческого мозга. Тебе известно, что часть нашего разума существует вне времени?

— Я об этом слышал. Не знаю, так ли...

— Это правда. Вот что, в частности, дает нам преимущество над врагом.

Майкл слушал его невнимательно. Он не мог прийти в себя от увиденного — его поразили не столько возможности этого необычного творения, сколько мастерство его создателей, пожалуй, в чем-то даже превзошедших конструкторов «Ланселота».

Мальчик пробормотал что-то в ответ.

— Для создания подобных вещей приходится работать в частичном измерении. Майкл, ты знаешь, что это такое?

Майкл недовольно пожал плечами. Почему от него ждут того, что он будет разбираться в сложных технических терминах, которые используют взрослые?

— Наверное, что-то очень маленькое, да?

— Если говорить грубо, это выглядит приблизительно так: у линии одно измерение, у точки — ни одного. Частичное измерение — это нечто между.

Оторвавшись от экрана визуализатора, Майкл провел ладонью по ящику с псевдоличностью.

— И вот это может заменить человека в управлении «Ланселотом»?

— Я бы сказал, у псевдоличностей это получается неважно, иначе нас с тобой здесь не было бы. Ну а эту подделку лучше вообще не трогать.

— Почему?

— Надо знать, кто такой был настоящий Красный Барон. Такому «Ланселот» ни за что нельзя доверять. Как и мне. — Громкоговоритель Фрэнка издал серию нарастающих по высоте писков, которые, как догадался Майкл, должны были изображать сардонический смешок. — Однако, черт побери, даже я справляюсь с «Ланселотом» лучше этих штуковин. В общем-то, именно с этой целью я тебя и привел сюда. Мы с тобой — живые люди, а это — всего лишь груда железа. А те, кто лезет в философские дебри, об этом забывает. — В голосе Фрэнка нарастало презрение. — Если бы эти ящики, самые современные машины, созданные людьми, могли выполнять мою работу лучше меня, Тупелов не притащил бы тебя сюда с Альпина, и нам бы не пришлось через пару дней отправляться на полигон. Мы — люди. Как только речь заходит о соревновании с машинами, мы — бесспорные победители. И мы победим в этой войне. Заруби это себе на носу!

— Фрэнк? Еще два вопроса.

— Валяй.

— Кто поведет «Ланселот» в бой?

Пятисекундная пауза.

— Тот, кто научится достаточно неплохо управлять им.

Майкл кивнул; почему-то ему уже был известен ответ на этот вопрос. И об этом еще предстоит задуматься.

— Второй вопрос. Где находится полигон?

— О господи, тебе действительно ни о чем не рассказывают. Нам предстоит отправиться на спутники и кольца Урана. Отсюда туда около шести часов лета. 

Еще прежде чем Элли Темешвар полностью пришла в себя, ее тело и мозг ощутили почти неуловимую разницу между естественной силой тяжести на поверхности Земли и искусственной гравитацией, установленной на значении, немного отличающемся от G. Молодой женщине снились горы, бревенчатый дом с остроконечной крышей...

Поэтому, открыв глаза и обнаружив, что она лежит на спине на койке в тесной каюте, Элли испытала не столько удивление, сколько любопытство. Внутреннее убранство каюты, роскошной и, если так можно выразиться, невоенной, далекой от привычных ей строгих отсеков боевых кораблей, еще больше усилило чувство любопытства.

Через мгновение к ней вернулась нахлынувшая волной память. Непроизвольная попытка вскочить на ноги ни к чему не привела; Элли обнаружила, что не может пошевелиться. Исхитрившись, она с трудом повернула шею и приподняла голову, оглядываясь вокруг. Ее серая ряса была покрыта какой-то сетью, во многих точках прикрепленной к койке. Рассудок, лихорадочно ищущий хоть малейшую надежду, не предложил ничего лучше робкого предположения, что сеть — это всего лишь предохранительная мера защиты на случай больших перегрузок при ускорении. Однако в этом случае должен был бы существовать какой-то способ освободиться от тугих уз, но Элли не смогла его найти. Самое большее, что ей удалось сделать, — она с трудом пошевелила кончиками пальцев.

...Теперь, когда Элли постепенно приходила в себя, она поняла, что то были вовсе не туристы. Храм в любое время суток открыт для посещения, и в нем постоянно толкутся экскурсанты и просто любопытные; поэтому не было никаких причин подозревать эту небольшую группу. Элли закрыла глаза, пытаясь вспомнить подробности. Две женщины и мужчина — мужчина, кажется, седовласый — в сопровождении дьякона Мабучи прошли через неф и приблизились к тому месту, где Элли беседовала со своим посетителем. Мысленно восстановив картину, молодая женщина смутно вспомнила, что мужчина нес в руке что-то небольшое, но, судя по всему, тяжелое. Группа вроде бы случайно оказалась рядом со стульями, где сидели они с Ломбоком, а потом... потом было уже слишком поздно. Элли вспомнила, что успела увидеть падающего Ломбока, прежде чем у нее самой потемнело в глазах. Так что, похоже, человек, назвавшийся сотрудником Министерства обороны, не был соучастником похищения — или как это еще можно назвать.

У противоположной стены крошечной каюты была другая койка, до которой можно было бы дотянуться рукой, если бы Элли имела возможность ею пошевелить. Однако эта койка, никем не занятая, была сложена и пристегнута к переборке.

Вскоре рядом с головой Элли бесшумно раздвинулась дверь. Из узкого коридора в каюту заглянул бесстрастный высокий седой мужчина в серебристом штатском костюме.

— Вам не сделали больно? — поинтересовался он. В его властном повелительном голосе прозвучал оттенок заботы.

Приглядевшись внимательнее, Элли пришла к выводу, что волосы ее гостя не седые, а просто чрезвычайно светлые; казалось, мужчина, урожденный альбинос, прошел курс частичной репигментации, ограниченный его глазами, бледно-бледно голубыми, и кожей, чуть тронутой высокогорным загаром. Незнакомец молчал, ожидая ответа.

Элли пошевелила пальцами — больше она ничего не могла проверить.

— Кажется, нет, — постаралась как можно спокойнее ответить она.

— Нам пришлось действовать быстро. Мы не могли рисковать, вступая в переговоры. — Это было не извинение, а только объяснение. — Но я надеюсь, вскоре мы сможем вас освободить, мисс Темешвар.

— А что останавливает вас сделать это сейчас? И кто вы такой?

— Можете звать меня Сталь. На одном древнем языке так назывался прочный сплав железа; это имя мне очень нравится.

Он говорил так, словно его вкусы и предпочтения действительно имеют большое значение, и Элли почувствовала, что для беспомощной пленницы они и вправду очень важны.

Сталь между тем продолжал:

— На борту этого корабля вы находитесь среди друзей.

  Эти слова должны были бы прозвучать обнадеживающе, но черты его лица нисколько не смягчились. Оглянувшись в коридор, Сталь едва заметно кивнул и тотчас же прижался к переборке, пропуская в узкий проход знакомого Элли: в коренастом темноволосом мужчине среднего роста с восточными чертами лица молодая женщина сразу узнала дьякона Мабучи, облаченного, как и она, в серую рясу, из-под которой виднелись рабочие брюки и грубые ботинки.

Дьякон остановился у койки, и его круглое лицо озарилось торжеством, причина которого оставалась Элли неведомой.

— Сестра Темешвар... — тихо произнес он.

— Дьякон, объясните мне...

Мабучи остановил ее мягким жестом:

— Сестра Темешвар, все, кто находится в настоящий момент на борту этого корабля, являются нашими братьями, предвестниками Спасителя, хотя они еще не признаются в этом — даже самим себе. Однако факт остается фактом: Спаситель пришел, и эти люди, в отличие от наших титулованных вождей в Храме, узнали Его.

Элли не нашлась что ответить. Для нее данный при вступлении в общину обет лишь открывал путь наименьшего сопротивления, вера в Последнего Спасителя ей нужна была только потому, что все остальные убеждения и принципы перестали что-либо значить после того, что ей пришлось пережить и испытать в Тадже.

Но вера Мабучи была совершенно иной. Глаза дьякона, не отрывавшиеся от лица Элли, горели огнем исступленного восторга. Сталь стоял неподвижно, бесстрастно наблюдая за разговором.

— А ты, сестра Темешвар, ты самая счастливая из женщин. Сегодня ты прикоснулась к истинной славе. Именно через твое тело Спаситель наконец соизволил прийти к нам. Тебе суждено сделать так, что и жизни, и смерти больше не будет. Тебе суждено принести Земле и всему порожденному Землей окончательное успокоение.

В тесной каюте наступила тишина. Все трое выжидательно смотрели друг на друга. Но каждого заботит что-то свое, подумала Элли, так что на самом деле никто никого по-настоящему не понимает.

Ее саму в настоящий момент заботило лишь стремление поскорее освободиться.

— И все это каким-то образом связано с моим ребенком, не так ли? — резко спросила она.

Для того чтобы освободиться, необходимо вступить в спор с этими людьми, а для этого, похоже, требуется понять, что им нужно и что они от нее ждут. Ломбок тоже пытался выведать какие-то сведения насчет ее ребенка. Кажется, что-то произошло...

— Это уже не ребенок! — произнес нараспев Мабучи. Полившиеся из него слова, судя по всему, были частью какого-то ритуального обряда, незнакомого Элли: — Отныне не плоть, рожденная от мужчины и женщины, хотя по-прежнему облаченный в телесную оболочку...

— Повелитель силы и металла, — подхватил Сталь. — Повелитель и Господин жизни и смерти...

Невозможно было определить, звучала ли в его сдавленном голосе издевка или же Сталь пытался сдержать истинное чувство. Наблюдая за ним, Элли вдруг поймала себя на мысли, что производимое этим человеком впечатление определяется тем, что он сознательно пытается придать своему облику что-то стальное. А из этого, в свою очередь, вытекало кое-что еще, отчего ей чуть не стало плохо. «Прекрати!» — мысленно приказала она себе.

А вслух, прерывая распевающих мужчин, сказала:

— Куда вы меня везете и зачем?

Мабучи повернулся к Сталю, и ответил именно беловолосый:

— Мы хотим познакомить вас, мисс Темешвар, с естеством, являющимся вашим сыном. Это значит, нам предстоит путешествие до нового военного полигона в системе Урана.

Этот ответ ничего не объяснил Элли, больше того, он только запутал ее.

— Но почему мой сын там?

Еще до того, как уйти со службы, молодая женщина узнала о строительстве новых полигонов, однако она понятия не имела, что происходит там сейчас.

— Он там потому, что зложити хотят его использовать.

Элли едва не потеряла сознание, услышав это страшное слово, получившее еще более жуткое звучание от той непринужденной легкости, с которой оно соскользнуло с уст Сталя. Молодая женщина не смогла вспомнить, приходилось ли ей слышать этот эпитет в повседневной жизни. Это было слово из фантастических романов, из спектаклей, где актеры, игравшие доброжилов, произносили его с особым выражением, стараясь произвести максимальный эффект.

Мабучи тоже был потрясен, но по другой причине.

— Спасителя нельзя именовать «он», — бурно запротестовал он.

— Прошу простить меня, — натянуто ответил светловолосый. — Но для этой женщины Спаситель все еще является ее ребенком. И мы должны попытаться подстроиться к ее психологии... Мисс Темешвар, зложити наконец осознали то, что ваш отпрыск обладает уникальными качествами, и они собираются использовать его как часть новой системы оружия. Вам доводилось когда-нибудь слышать кодовое название «Ланселот»?

— Нет, — слабым голосом ответила Элли.

Конечно же, существует множество кодовых названий, о которых она понятия не имеет. Молодая женщина попыталась представить себе, каким же должно быть оружие, чтобы им мог управлять ее одиннадцатилетний сын. Разумеется, и сын Фрэнка, так что нетрудно поверить, что мальчик наделен необыкновенными способностями. И все же сама мысль использовать ребенка для испытания нового оружия казалась Элли чистейшим безумием, из чего, впрочем, отнюдь не следовало, что отчаявшиеся люди, и Фрэнк Маркус в их числе, не пойдут на что-то подобное, пытаясь переломить ход войны. Воображение услужливо нарисовало ей картину: ее мальчик, почему-то искромсанный и распиханный по таким же, как у Фрэнка, контейнерам, уносится в пустоту...

— Судя по тому, что нам известно о «Ланселоте», — это ужас, — продолжал Сталь, — и мы собираемся избавить Майкла от этого кошмара. Майкл — так назвали вашего сына его приемные родители, Элли, посмотрите, вот его фотография.

В металлически твердой руке появился снимок, сделанный где-то на улице. На крыльце перед бревенчатым домом стоял мальчик, смотрящий прямо в объектив. Его руки — широкие и сильные, рабочие руки — стиснули перила, ветер растрепал длинные светлые волосы. Дом венчала остроконечная крыша, и у Элли защемило сердце от крепнущего чувства уверенности: Алъпин!

Лицо мальчика было отчетливо прорисовано в ущерб деталям снимка. Красивый, подумала Элли, непроизвольно находя во лбу и в глазах что-то от себя. Найти то, что передал ребенку Фрэнк Маркус, было не так просто.

Мужчины внимательно следили, какова будет ее реакция.

— Майкл... Как его фамилия? — наконец спросила она.

— Джейлинкс, — ответил Сталь. — Может быть, вы слышали, это известная семья скульпторов. Резчиков по дереву.

— Боюсь, я совершенно не разбираюсь в искусстве. — Наконец-то ее слова заслужили одобрительный взгляд Мабучи. — И все же я ничего не понимаю — помимо того, что вы считаете этого мальчика Спасителем. А меня — его матерью. Если это так, то вы оказываете мне странные почести.

Мужчины переглянулись, и Мабучи, по-видимому, с трудом сдерживающий противоречивые чувства, поспешно вышел из каюты.

— Я надеюсь, вы нам очень поможете, — начал Сталь, когда они остались одни. — После того, как мы доставим Майкла на борт корабля и вы с ним до конца осознаете сложившуюся ситуацию. Весьма вероятно, избавление от зложитей окажется для мальчика очень болезненным. Поэтому — Спаситель он или нет — ему будет нужна материнская забота.

— И вы рассчитываете просто посадить ваш корабль куда-нибудь на полигон и забрать Майкла на борт — если, конечно, он действительно там? Без...

— Без сопротивления со стороны зложитей? Нет, миледи, на это я не рассчитываю. Однако нами предприняты соответствующие меры.

Его губы чуть скривились в усмешке.

— Сталь, вы капитан корабля?

— Я? Нет.

— В таком случае я требую встречи с капитаном.

— Вам представится такая возможность.

— Немедленно.

— Я не получал на этот счет никаких приказаний. Однако, думаю, в данном случае можно проявить инициативу.

Задумчиво посмотрев на Элли, Сталь внезапно нагнулся и достал из-под койки, на которой она лежала, тяжелый металлический чемодан. Молодая женщина тотчас же вспомнила, что он был в Храме с таким же. Тогда Элли решила — хотя на самом деле она едва ли особенно над этим задумывалась, — что у него в руках голографическое оборудование, обыкновенная принадлежность туриста.

Сталь отстегнул противоположную койку от переборки. Затем он осторожно, словно обращаясь с очень ценным предметом, положил чемодан на койку и закрепил его обычными противоперегрузочными ремнями безопасности. Послышался щелчок — Элли не поняла, это Сталь открыл небольшое окошко в передней части чемоданчика или же оно открылось автоматически. Оттуда появилось что-то очень тонкое, похожее на металлическую змею — скорее на нарисованную в воздухе объемную линию. Метнувшись от одной койки к другой, щуп больно уколол Элли в палец.

— Что?..

Извивающаяся конечность исчезла в отверстии. Затем чуть выше его отворилось другое окошко, открыв нечто похожее на слабо пульсирующую полноспектральную жидкую линзу. У Элли возникло неприятное ощущение, что даже одежда не спасает ее от пристального взгляда искусственного глаза.

— Смею предположить, это простой анализ крови. — Должно быть, Сталь рассчитывал, что его голос прозвучит успокаивающе. — Координатор желает убедиться, что вы — именно та, кто нам нужен. И, может быть, подтвердить некоторые предположения относительно генетического наследства Майкла.

— Вы... предполагаете...

Элли еще не приходилось видеть робота-врача, очень похожего на...

Чемоданчик выдал слова. Они были произнесены противным писклявым голосом, и, возможно, при других обстоятельствах у Элли появился бы повод слабо улыбнуться.

Механический голос резко произнес:

— Без дальнейших приказаний этой живой единице больше ничего не говорить.

Сталь, почтительно поклонившись, пробормотал, что понял приказ Координатора. Но Элли этого уже не видела и не слышала.

Около десяти стандартных лет назад на поверхности спутника Урана Миранды был построен штабной центр нового полигона. Под гигантским куполом разместился жилой корпус, способный принять сто человек; некоторые апартаменты можно было назвать роскошными, но относительные удобства, по крайней мере, были везде. По распоряжению Президента Земли часть помещений были приспособлены для того, чтобы принимать немногих известных разумных существ — неземлян. До сих пор никто из них не почтил полигон своим присутствием.

— Еще когда все это строили, я говорил, что мы не увидим здесь ни одного кармпанина.

Это сказал Тупелов, устроивший сегодня подробную экскурсию по штаб-квартире для единственного и, вероятно, скучающего гостя. Свободно шагая в условиях увеличенной до нормальной гравитации, он вел Кармен Джейлинкс по коридору из жилой части Базы на центральный пост. Там целая стена была сделана из иллюминаторов, защитные шторки на которых в настоящий момент были открыты.

— О! — воскликнула Кармен. И добавила совершенно излишне: — А это Уран.

В Солнечной системе ее родного мира ничего подобного не было. Стиснув руку Тупелова, она приблизилась к иллюминаторам. Изогнутая огромным ятаганом сверкающая поверхность сине-зеленого гиганта, освещенная прямыми лучами Солнца, казалось, начиналась сразу за толстым стеклом. Поверхность же самой Миранды, состоящей из вулканических шлаков, купающаяся в отраженном свете, напоминала загадочные океанские глубины.

Кармен чуть отстала, и министру пришлось взять ее за руку. Подойдя к самим иллюминаторам, Тупелов показал спутники

Оберон и Ариэль, обратившие к далекому светилу сияющие дольки, миниатюрные копии полумесяца Урана. Движение спутников по экваториальной орбите гигантской планеты было заметно невооруженным глазом; в бледном зелено-голубом отсвете вырисовывались их унылые безжизненные поверхности, иссеченные шрамами, обращенные к своему повелителю.

— Титания и Умбриэль, судя по всему, в настоящий момент прячутся за папочкой.

— И кольца... — зачарованно выдохнула Кармен. — Ой, красотища какая!

— Иногда их совсем не видно, даже отсюда.

Но иногда, как, например, сейчас, огромные браслеты, призрачное подобие колец Сатурна, действуя словно гигантская дифракционная решетка, рассекали холодный солнечный свет в туманный разноцветный спектр, позволяя любоваться им стоявшим у иллюминаторов людям.

Тупелов попробовал другую метафору:

— Балетная пачка всех цветов радуги, надетая на толстую планету, кружащуюся в танце.

Кармен, наверное, из вежливости, никак не отреагировала на это замечание.

— Где Земля? — наконец спросила она.

Тупелову пришлось, прищурившись от солнечного света, прижаться к стеклу.

— Вон там. Голубоватая звездочка.

Кармен подошла к нему вплотную, и он совершенно естественным движением положил руку ей на плечо; они были приблизительно одного роста.

— Она так близко к Солнцу, — сформулировала банальную истину Кармен.

Даже на таком удалении не возникало сомнения, какая звезда находится в центре системы.

— Да, очень близко. Здесь мы от него в девятнадцать раз дальше. А вот там — Марс, видите? Красноватый, рядом с Землей?

— Вижу. И, кажется, я узнаю Венеру. Яркая точка еще ближе к Солнцу.

— Вы совершенно правы.

— А чуть в стороне — это ведь Орион, не так ли? Вы показывали мне его на Лунной Базе. Отсюда он выглядит таким же.

Тупелов решил, что с Миранды Орион кажется ближе.

Покинув деревню, они поднялись на вершину холма, и тперь, оглядываясь на далекую гору, Тупелов видел ее нисколько не изменившейся. Естественно, угол зрения уменьшился, но субъективно гора увеличилась в размерах, так как уменьшились и разбросанные у ее подножия дома и улицы деревни.

А как это воспримет мозг человека, подключенного к сверхъестественным органам зрения «Ланселота»?

— Как Майкл относится к испытаниям? — спросил Тупелов.

— О, по-моему, он получает большое удовольствие. Хотя, конечно, он ни разу не поделился со мной своими ощущениями. Мистер Тупелов, а у вас с Верой есть дети?

— Нет.

Он постарался изобразить сожаление.

— Вы были очень добры, что потратили на меня столько времени, показав весь центр.

— О, не стоит.

Все равно он потратил бы это время на какие-нибудь второстепенные дела, так как конструкторы вносили в «Ланселот» новые изменения, да и Майкл еще не был готов к испытаниям на полигоне.

— Открою вам одну тайну, — заговорщическим голосом продолжал Тупелов, хотя, помимо них двоих, в просторном помещении находилось еще человек двадцать. — Часть моей работы состоит в том, чтобы обходиться вежливо с определенными людьми — как, впрочем, и быть строгим в отношении других. Хотя с вами я был бы любезен в любом случае.

Атлетически сложенная женщина из отдаленного мира не нашлась что сказать. Он еще сам не до конца разобрался в своем отношении к ней, чем, несомненно, и объяснялись его слова и поступки.

Наконец, оторвавшись от иллюминаторов, Тупелов вывел Кармен на середину помещения.

— А вот и стукач, соединенный с Лунной Базой.

— Стукач? Почему он так называется?

— Полагаю, в стародавние времена они действительно стучали. Прозвище телеграфа, дистанционного печатающего устройства, уходит корнями в глубь веков.

На экран и принтер стукача выводились потоки информации, имеющей отношение к оборонному ведомству. В основном это были ответы на вопросы, переданные на Базу несколько часов назад; кроме того, у оставшихся там тоже успели возникнуть за то время, как корабль вылетел в сторону Урана, кое-какие вопросы к министру и его сопровождению.

— Понимаете, когда радиоволнам требуется больше двух часов, чтобы преодолеть расстояние в одну сторону, уже не ждешь ответа на свой вопрос, а просто продолжаешь болтать. — Похлопав оператора по плечу, Тупелов спросил уже совершенно другим тоном: — От Ломбока есть какие-нибудь известия?

— Никак нет, сэр.

— До Земли так далеко, — задумчиво пробормотала Кармен, оглядываясь в сторону иллюминаторов. — Два часа на прохождение радиоволн! А до Альпина несколько месяцев, даже если двигаться со скоростью, во много раз превышающей скорость света. Разумом этого не постичь. Я, по крайней мере, не могу.

Тупелов подумал было, стоит ли посочувствовать ей по поводу разлуки с мужем, но тут в противоположной части зала распахнулись двустворчатые двери.

— А вот и Майкл.

На мальчике поверх облегающего оранжевого спортивного костюма был надет «Ланселот». Как всегда, Майкл был собран, спокоен и готов к действию. Кармен бросилась к сыну, засуетилась вокруг него, проводя рукой по невидимым силовым полям, защищающим лицо и худенькую шею, словно желая поправить несуществующий выбившийся воротничок. Затем движением, которое она освоила еще на Лунной Базе, мать проникла сквозь защиту и прикоснулась к щеке мальчика. Сделать это можно было только в том случае, если рука двигалась медленно, а обладатель «Ланселота» не возражал против того, чтобы его потрогали. Тупелов в который раз поймал себя на мысли, что эту проклятую штуковину нужно было сделать с виду более внушительной; неудивительно, что большие шишки до сих пор относятся к «Ланселоту» с недоверием. Но убедить их было бы гораздо проще, если бы его сделали в виде доспехов. Разумеется, сейчас уже слишком поздно что-либо менять. Внешний вид защитного снаряжения таков, что складывается следующее впечатление: он не спасет ни от дождя, не говоря уж о... Сейчас мальчишка больше всего похож на волшебника из школьного спектакля.

Кармен, почувствовав, что все ее ждут, торопливо отдернула руки, пробормотав напутственные слова.

Вперед выступил Тупелов.

— Майкл, надеюсь, на этот раз вас подробно просветили насчет того, чего мы ждем от сегодняшнего испытания. До меня дошли сведения, что раньше мы были по отношению к вам чересчур скрытны.

— Мне сказали, я сейчас должен просто облететь вокруг Миранды, — бодро ответил Майкл.

— Именно так. После того как вы выполните это задание, мы поговорим о том, что мы планируем дальше. За вами следом на всякий случай будет лететь разведчик. Итак, вы готовы?

Очнувшись, Элли Темешвар не могла понять, сколько времени прошло с того момента, как ее представили Координатору, однако все ее части тела, неподвижно стянутые сеткой, уже начинали затекать. Дверь в коридор была снова закрыта, противоположная койка пристегнута к переборке. В каюте больше никого не было.

Если только, конечно, оно не приказало спрятать себя под ту койку, на которой она лежит.

Так, пора сделать медленный глубокий вдох. Что бы ни случилось, она больше не позволит себе терять сознание. Однако страх парализовал затекшие руки и ноги, и молодая женщина сомневалась, что смогла бы держаться на ногах, даже если бы ее освободили от пут...

Она испытала огромное облегчение, увидев, что дверь в коридор снова открывается. В каюту заглянула моложавая крупная женщина. Ее пышная грудь, прикрытая рубашкой стального цвета, была расплющена, туго стянутая особыми бинтами. Элли не смогла вспомнить, была ли эта женщина в числе фальшивых туристов из Храма или нет.

— Где... — начала было она, но тотчас же обнаружила, что у нее во рту совершенно пересохло, и ей трудно произносить даже простейшие слова.

— Что? — У женщины был резкий, пронзительный голос, копия металлического голоса Сталя. Она подошла к койке, судя по всему, не опасаясь того, что под ней может что-то находиться. — Впрочем, это неважно. Вам пока все равно ни о чем знать не следует.

— Дайте мне пить, — едва слышно прошептала Элли.

— Хорошо. Но только не вздумайте делать глупости, которые могут побеспокоить тех, кто находится в кабине управления. — У нее в руке появился баллончик с аэрозолем, вероятно, тот самый, который был использован в Храме. — Иначе вам снова придется уснуть.

Пока встроенная аналитическая система Координатора исследовала пробу крови, взятой у живой единицы женского пола, он приказал, чтобы его доставили в капитанскую рубку корабля доброжилов. Там машина подключилась к важнейшим органам управления. Разница в реакции в несколько наносекунд во время космического боя может оказаться решающей, а вероятность предстоящего сражения была очень велика. Полигон зложитей может оказаться вовсе не таким беззащитным, каким кажется. Но Координатор рассчитывал применить все имеющиеся в его распоряжении силы. Управляющая программа сообщила, что сейчас самый благоприятный момент задействовать все доступные резервы и любой ценой захватить или уничтожить живую единицу, обозначаемую «Майкл Джейлинкс».

С самого начала долгого путешествия в Солнечную систему, совершавшегося со строжайшими мерами предосторожности,

Координатор хранил в своей электронной памяти подробную информацию о всех известных местных ресурсах, к которым при необходимости можно обратиться за помощью. Выполнению намеченного плана способствовало то, что на Обероне находился отряд боевых единиц, заблаговременно замаскированных на спутнике Урана с расчетом на будущее вторжение в Солнечную систему. Шесть боевых кораблей берсеркеров средней мощности, со вспомогательными роботами и механизмами, были доставлены на Оберон за три десятилетия до того, как зложити решили устроить в системе Урана военный полигон. Первоначальный замысел главных компьютеров берсеркеров, известных человечеству под названием «Директора», состоял в том, чтобы организовать из этих шести кораблей небольшую эскадру для успешного нападения на Землю. Но сейчас посланник Директоров получил инструкцию, гласившую, что захват Майкла Джейлинкса имеет не меньшее значение, чем уничтожение родного мира зложитей.

Как всегда, очень важное значение имело точное определение момента времени. Живая единица женского пола, в которой могла возникнуть необходимость, находилась на борту — исследования жизни людей указывали на то, что живые единицы, находящиеся на стадии развития, каким является Майкл Джейлинкс, обычно сильно зависят от единиц, давших им жизнь. Живые единицы доброжилов, которые еще могут оказаться полезными, пристегнутые противоперегрузочными ремнями, сидели в креслах в рубке. Берсеркер, полностью взявший на себя управление кораблем, не обращал внимания на сигналы патрульного сторожевика людей, устремившегося на перехват. В диапазоне частот от световых до радиоволн Координатор выпустил на Оберон быстрый поток кодов, содержащих максимально сжатую информацию в огромном объеме. Это послание разбудило дремавшие в готовности истребители, спрятанные на спутнике, одновременно перепрограммировав их на выполнение новых тактических задач.

Бой, происходивший в основном на и вблизи поверхности Миранды, был жестоким, но быстротечным. Координатор с электронным аналогом удовлетворения наблюдал, как быстро было подавлено сопротивление людей. Патрульный корабль был уничтожен, находившийся в космосе разведчик рухнул, искалеченный, на спутник, центр управления полетами эффективно был изолирован в упрямом сплетении собственных автоматических систем защиты. Пройдет несколько часов, прежде чем крупные силы людей, несущие обычное дежурство в других частях Солнечной системы, успеют прибыть на место действия. Точнее, пройдет несколько часов, прежде чем кто-либо успеет понять, что в системе Урана что-то произошло.

Захватив Майкла Джейлинкса и систему оружия, которую он испытывал, — и живая единица, и оружие, похоже, были доставлены на борт корабля практически невредимыми, — Координатор выполнил задачу с высшим приоритетом, на которую был запрограммирован. Задержаться в окрестностях Миранды даже на короткое время, необходимое для уничтожения оставшейся на спутнике жизни, означало подвергать риску успех ответственного предприятия, так как преследование было неминуемо. Поэтому Координатор отдал приказ немедленно начинать отступление. Окруженный тремя уцелевшими штурмовиками берсеркеров, корабль доброжилов под непосредственным командованием Координатора покинул систему Урана и, развив максимально допустимое ускорение, направился в северную часть Солнечной системы, где, судя по компьютерным расчетам, была наименьшая вероятность столкновения с силами людей.

Как только доброжилам, находящимся на борту корабля, было разрешено отстегнуть противоперегрузочные ремни, они шумно выразили восторг по поводу победы, но Координатор несколькими словами унял их преждевременную радость. Время дорого, предстоит еще много дел, и может понадобиться помощь со стороны доброжилов. Весьма вероятно, система оружия, имеющая кодовое название «Ланселот», запрограммирована на самоуничтожение в случае захвата противником. Или, возможно, она быстро придет в негодность по какой-либо другой причине. Поэтому необходимо незамедлительно осуществить ее исследование и предварительные испытания.

Даже без «Ланселота» Майкл ощущал высокую скорость, с которой маленький корабль доброжилов уносился от планеты Миранда. Как только закончились неизбежные при разгоне перегрузки, мальчик почувствовал, что здесь, как и в свое время на борту «Иоганна Карлсена», искусственная гравитация соответствовала значению нормальной силы тяжести, существовавшей на поверхности Альпина.

Робот в рубке начал надевать «Ланселот», и Майкл сразу же понял, что машина погибнет в ходе эксперимента, у него даже возникла надежда, что разрушительная сила окажется заразной и заодно уничтожит и Координатора. Однако перед началом испытания устройство отключилось от своего безропотного раба, и все надежды Майкла рухнули.

Разумеется, Майкл был уверен, что и доброжил не добьется успеха, и насильственная смерть человека в рясе не явилась для него неожиданностью. Хотя прежде мальчику доводилось чувствовать смерть, но впервые он столкнулся с ней лицом к лицу здесь, и она почти не произвела на него впечатления. Просто одним врагом стало меньше, а Координатор потерпел неудачу.

Поскольку сам Майкл все еще оставался жив, берсеркерам, очевидно, было что-то от него нужно, и он собирался выяснить, что именно. После того как коренастый доброжил был застрелен, светловолосую женщину, которой не доверяли машины, увели из рубки. Эта женщина напомнила мальчику его мать, и некоторое время он был полностью поглощен мыслями о Кармен, погибшей на Миранде.

После этого трое оставшихся в живых доброжилов, повинуясь отрывистой команде Координатора, покинули рубку без сопровождения роботов. Машины осторожно сняли с мертвого робота «Ланселот», а труп засунули в устройство переработки отходов. Весь он там не поместился, и пока устройство бесшумно расправлялось с телом, ноги торчали из мусороприемника.

«Ланселот» снова аккуратно разложили на капитанском кресле. Оставшиеся в рубке три робота, выполнив задание, застыли, превратившись в часть обстановки. По сути дела, Майкл и Координатор остались одни.

Мальчик стоял в течение всего эксперимента, и теперь, подойдя к креслу — разумеется, не капитанскому, — он сел, не отрывая взгляда от машины, подобно гигантскому крабу устроившейся на консоли.

Майкл стал ждать. Координатор тоже ждал. В сгустившейся до осязаемости тишине, установившейся в рубке, мальчик пытался уловить слабейший звук, исходящий от Координатора, но тщетно. Было так тихо, что Майклу показалось: приложив некоторое усилие, он даже без помощи «Ланселота» услышит собственное сердцебиение.

Он не мог сказать, как долго ему пришлось ждать. Страх волнами накатывался на него, но Майкл боролся с ним, пытаясь защитить рассудок. Наконец он пришел к выводу, что это начинает у него получаться.

И тотчас же прозвучал голос берсеркера. Неужели машина тоже следила за ударами его сердца?

— Я предлагаю тебе расстаться со страхом.

— Вы собираетесь меня убить?

— Нет. Мои расчеты показывают: ты уже понял, что мне нужно от тебя другое. — Подождав ответа, который не последовал, берсеркер продолжал: — Зложити, использовавшие тебя, убили бы тебя сейчас, если бы смогли. Разве не так?

— Возможно.

Майкл не задумывался над этим, но теперь слова берсеркера больно ударили его.

— Однако им тебя не достать. Я буду оберегать тебя от них.

— Что вы собираетесь со мной сделать?

— Я доставлю тебя в безопасное место, где ты будешь жить долго и счастливо.

— Но почему? — недоверчиво спросил Майкл.

— Тебя необходимо изучить, потому что ты обладаешь уникальными способностями. Однако исследования, ласковые, заботливые и осторожные, не будут сопровождаться разрушением твоего организма. Твою уникальность нельзя повреждать —- она может быть очень хрупкой.

— Что случилось с остальными людьми? — вдруг выпалил Майкл, ~ Я имею в виду тех, кто был на Миранде?

— Вероятно, многие из них остались живы. Убивать их не являлось моей первостепенной задачей.

— А те, кто находился на борту корабля-разведчика? Который летел рядом со мной, когда я... когда я...

— Корабль был подбит, но не уничтожен. Почему это тебя так беспокоит? Теперь эти живые единицы стали твоими врагами.

— На корабле была моя... мать.

Произнося эти слова, Майкл ощутил небольшую, но резкую перемену в инерционном пространстве, в котором находилось его тело; включились тахионные ускорители. Теперь преследование со стороны людей станет более сложной, но все-таки еще выполнимой задачей. Если в приключенческих книгах написана правда.

Берсеркер умолк, словно ему требовалось время вычислить, какими должны быть следующие слова.

— Твоя мать, — наконец заговорил он, — это живая единица женского пола, внутри тела которой было сформировано твое тело. Эта живая единица находится на борту корабля. Ты видел ее в этой рубке.

Майкл не смог определить, произвели ли на него какое-то впечатление слова Координатора. Обдумав заявление берсеркера, мальчик пришел к выводу, что оно может быть справедливо. Майклу уже давно было известно, что его усыновили, и он от кого-то слышал, что по крайней мере на Альпине предпринимаются попытки подбирать приемных родителей, похожих на биологических генетическим кодом и даже внешне. Женщина, которую он только что видел, очень похожа на его мать. Однако, даже если предположить, что берсеркер сказал правду, какое это сейчас имеет значение?

Машина не собиралась убеждать мальчика в справедливости своих слов.

— Когда ты впервые испытывал устройство, именуемое «Ланселотом»? — спросил Координатор.

Когда-нибудь, возможно, после того, как у него появится возможность всесторонне обдумать положение, в которое он попал, надо будет попробовать солгать. Но сейчас Майкл не видел в этом необходимости.

— Всего несколько дней назад, — ответил он.

— Где?

— На Лунной Базе.

— Какое впечатление произвело на тебя первое испытание?

— На меня? Да, в общем-то, никакого.

Майкл стиснул руками подлокотники кресла, но далеко не с такой силой, как тогда, когда только сел сюда несколько минут назад. Мальчик ощущал дрожь в мышцах спины, пытающихся расслабиться.

— А какое действие произвели на тебя таранная кость и кольцо?

— Что?

Однако где-то в самых глубинах памяти сохранились едва различимые следы. «Таранная кость — это...»

В настоящий момент берсеркер не собирался ни на чем настаивать.

— Где ты находился до того, как попал на Лунную Базу? — спросила машина.

— На Альпине. Это планета, расположенная...

— Почему тебя выбрали для того, чтобы носить «Ланселот»?

— Полагаю, потому, что другие люди начинают сходить с ума. Вы сами видели. Были опробованы многие.

Теперь Майкл явственно ощущал микроскачки, увеличивающиеся как по продолжительности, так и по частоте. Если бы только он имел возможность взглянуть в иллюминатор или на экран... но что бы это ему дало?

— Объясни смысл названия «Ланселот».

Майкл постарался вспомнить, что ему говорили про это на Лунной Базе.

— Это имя одного человека из каких-то древних преданий. Он был знаменитый боец. Еще в те дни, когда люди сражались друг с другом большими ножами и ездили верхом на животных. Лишь один человек мог победить Ланселота — его сын.

— Хочешь сейчас увидеться со своей матерью?

Сердце Майкла забилось было учащенно, но тут он вспомнил, что имеет в виду машина.

— Вы говорите про женщину... которая была здесь.

— Я же сказал, она твоя мать.

— Я... да, я бы хотел поговорить с ней.

Роботы бесшумно пришли в движение. Дверь отворилась, и при виде высокой светловолосой женщины, стоявшей в коридоре, сердце Майкла опять судорожно дернулось — но только пару раз.

В какой-то момент путешествия — и вся суть этой неприятности заключалась именно в том, что Майкл не мог сказать, когда конкретно, — он обнаружил, что, по крайней мере на сознательном уровне, потерял счет времени. У него не осталось четкого представления о том, как давно его захватили в плен.

Майкл пришел к выводу, что ему повезло, ибо это, похоже, было единственным психологическим последствием всего того, что с ним случилось.

Женщина по имени Элли, с которой Майкл вел частые, но все еще смущенные беседы, подтвердила, что, по всей видимости, действительно является его родной матерью. Почему-то они не стали слишком долго говорить на эту тему — точнее, они вообще ни о чем не говорили особенно долго. Помимо свиданий с матерью, контакты Майкла с людьми были сведены до минимума. За ним постоянно присматривали один или два робота, но большую часть времени он проводил в одиночестве в отведенной ему небольшой каюте. Довольно часто его выводили в имеющийся на борту корабля крохотный спортивный зал, где мальчик, выполняя распоряжения машин, занимался с эспандером, гирями, на велотренажере и беговой дорожке. После этого его снова приводили в капитанскую рубку, где с ним вел долгие разговоры Координатор. Иногда Элли занималась вместе с Майклом в тренажерном зале, но при беседах в рубке она никогда не присутствовала. Временами разговоры с Координатором проходили при доброжилах, робко державшихся в стороне и всем своим видом показывавших, что они предпочли бы находиться в любом другом месте. Добровольные прислужники машин по большей части молчали, с готовностью предоставляя право вести разговор своему господину и повелителю. Обычно при этих разговорах присутствовал мужчина по имени Сталь, в облике которого было что-то металлическое, иногда к нему присоединялась полная молодая женщина, чье имя Майкл не знал. Лишь изредка в беседах участвовала худая женщина с восточными чертами лица. Один раз Майкл услышал, как Сталь назвал ее Хоси.

Изредка? Сколько бесед с Координатором у него было, если любое число раз, отличное от одного, можно назвать «изредка»? Майкл не помнил. Он потерял власть над временем.

Возможно, это происходило от того, что берсеркер гипнотизировал его или одурманивал с помощью каких-то наркотиков? Обдумав это предположение, Майкл пришел к выводу, что оно не соответствует действительности. Координатор должен обращаться с ним как можно бережнее, по возможности сохранив его таким, каким он был до захвата в плен, чтобы доставить его Директорам, где мальчику предстоит долгая счастливая жизнь. Майкл также рассудил, что беседы, которые ведет с ним машина, направлены скорее на то, чтобы поддержать в нормальной форме его психическое состояние, и вряд ли являются серьезной попыткой обратить его в доброжила.

— Расскажите мне историю, — попробовал Майкл однажды, когда в рубке, кроме них с Координатором, никого не было.

— Какой сюжет должен быть у этой истории?

— Доброжилы.

После длившейся несколько секунд паузы машина начала рассказ. Она принялась описывать ужасы и мучения, которые пришлось перенести людям, попавшим в руки зложитей, чтобы помочь берсеркерам уничтожить огромное количество других людей.

— Все, не хочу больше слушать, — решительно оборвал Координатора Майкл.

Машина остановилась на середине предложения и не сразу продолжила дальнейший разговор.

Когда мальчик в следующий раз был вызван в рубку, он застал там вместе с Координатором Сталя.

— Расскажи Майклу, как хорошо быть доброжилом, — приказала машина своему живому прислужнику.

— С радостью.

Сталь помолчал некоторое время, словно человек, собирающийся с мыслями. Но Майклу показалось, что эта пауза, как и последовавший рассказ, была тщательно отрепетирована.

— Единственным благом жизни является то, — начал Сталь, — что она служит делу смерти.

— Почему смерть является благом? — прервал его Майкл.

Сталь выразил недоумение, показывая всем своим внешним видом: «Если ты сам этого не понимаешь, я вряд ли смогу тебе помочь». Наконец он заговорил:

— Юный сэр, если вы познакомитесь с жизнью поближе, этот вопрос отпадет сам собой.

— Вы близко знакомы со смертью?

— Смерть является целью, к которой мы стремимся, это дар обретения вечного спокойствия. Смерть...

— Но ведь вы же еще живы. Как и те две женщины.

Белокурый мужчина снисходительно посмотрел на мальчика:

— Мы нужны здесь во имя великого дела. Нам пока отказано в успокоении.

— Координатор, — посмотрел на машину Майкл, — этот человек действительно хочет умереть?

Где-то в рубке какое-то электронное устройство издало едва уловимую мелодичную трель; в остальном в помещении царила полная тишина.

— Да, хочу, — спокойно ответил Сталь. — Понимаете, Майкл? И вы тоже нужны здесь. Даже очень долгая жизнь может быть благом, если она посвящена служению правому делу; жизнь тоже по-своему приносит удовлетворение.

Его взор на мгновение подернулся едва заметной рябью, и Майклу показалось, что Сталь ему подмигнул.

— Координатор? — на середине этого слова голос мальчика стал таким жестким, что, казалось, он вот-вот треснет. — Если этот человек хочет умереть, убейте его прямо сейчас. Я буду рад видеть, как он умрет. Мне так будет спокойнее.

Светловолосый мужчина дернулся было к Майклу, но, подобно сломавшемуся роботу, застыл на середине движения. Непроницаемая маска на миг спала с его лица, смытая волной страха, и Сталю пришлось приложить все силы, чтобы взять себя в руки.

— Майкл, маловероятно, — заметил Координатор, — чтобы тебе когда-либо прежде доводилось отдавать распоряжение об уничтожении живой единицы. Поэтому мои расчеты показывают, что такое действие не окажет положительного влияния на твое спокойствие. Следовательно, твой приказ в настоящий момент не будет выполнен.

На этом разговор был окончен, и Майкл долго не встречался со Сталем.

— Все как в прежние времена, Эл. Почти как в прежние.

Если хорошенько задуматься, за последнее время эти или почти эти же слова она слышит далеко не первый раз. Голос, произносивший их, звучит довольно механически, и все же определенно это живая человеческая речь, к тому же до боли знакомая. Но только теперь наконец до Элли дошел смысл слов и то, кто их произнес.

О господи, это действительно Фрэнк.

На этот раз Элли очнулась не в каюте гражданского судна и она не была привязана к койке. На ней был скафандр, и она лежала в правом пилотском кресле корабля-разведчика. Как только ее глаза полностью открылись, Элли огляделась вокруг. Кое-где ее взгляд наткнулся на незнакомые приборы и органы управления, но в целом кабина корабля и даже господствующая в ней цветовая гамма практически не изменились за десять лет... нет, минуло уже гораздо больше десяти лет... за время, прошедшее с тех пор, как она ушла со службы.

— Ой, Фрэнк... Фрэнк?

Заглянув в предусмотрительно раздраенный люк, Элли увидела в соседней кабине привычные стальные контейнеры. Боевое аппаратное обеспечение Фрэнка за это время внешне изменилось не больше и не меньше, чем внутренность кабины. Элли и прежде казалось, что истребитель, когда Фрэнк Маркус садился в кабину, становился продолжением его личности.

Если только... о боже, а вдруг это какая-то дьявольская уловка берсеркеров? Может ли так быть?

— Фрэнк? — снова окликнула Элли, пытаясь пошевелиться.

Хотя и свободная от пут, она была слишком слаба, чтобы свободно выбраться из тесного акселерационного кресла. После этого движения молодая женщина ощутила в нескольких местах боль, и только потом заметила, что к ее скафандру и, судя по всему, телу подключены медироботы. Отказавшись от попыток встать, Элли откинулась на спинку кресла, ничего не имея против легкой боли, только усиливающей ощущение реальности происходящего.

— Эл? — донесся из соседнего отсека знакомый голос. — Кажется, теперь ты действительно слышишь меня. Добро пожаловать на борт корабля.

Она пробормотала в ответ что-то совсем не к месту.

— Я вытащил тебя из гражданской спасательной шлюпки. Помнишь?

По легкой дрожи и доносившимся слабым звукам Элли поняла, что разведчик летит со скоростью, близкой к световой.

— Нет, как вытаскивал, не помню.

  — Но как ты туда попала, помнишь? Бежала с доброжильского корабля? Главное, мне нужно знать, остался ли там еще кто-либо живой. Это очень важно.

— Там был один мальчик. Он помог мне сесть в шлюпку... Не знаю, удалось ли ему самому выбраться с корабля. У него был... на нем был надет «Ланселот». Если ты знаешь, что это такое...

— Это он. Майкл. Где он сейчас?

— Не знаю, Фрэнк. Я не знаю, где я.

Но он ее не слушал.

— Интересно, смогу ли я протащить этот проклятый луч через...

За пультом управления он производил еще меньше движений, чем требовалось на его месте пилоту с обыкновенным телом из плоти и крови, но Элли по едва заметным признакам поняла, что Фрэнк напряженно работает. Опасение, что все происходящее подстроено берсеркерами, быстро улетучивалось, и это приносило огромное облегчение.

— Соедините меня напрямую с министром Тупеловым, — включил рацию Фрэнк. — Срочное донесение от полковника Маркуса.

— Тупелов? — удивленно промолвила Элли.

— Он неподалеку, во главе эскадры. Обожди немного, Эл, дай я все быстренько доложу начальству. — Фрэнк начал выдавать подробные межзвездные координаты, совершенно непохожие на то, что ожидала услышать Элли, и от этого только еще более убедительные. — ...и я доставлю ее прямо к «Большому К». Спасательную шлюпку взял на буксир, тащу ее на кабельном луче приблизительно в пятидесяти кликах позади, на тот случай, если зложити замыслили что-то нехорошее. — Оторвавшись от передатчика, он повернулся к Элли: — Что ты можешь сказать наверняка про этого мальчика?

Молодая женщина подробно описала последние минуты, проведенные на борту корабля доброжилов; Фрэнк выдал в микрофон новую порцию информации.

— Значит, здесь целая эскадра, — сказала Элли, когда он наконец закончил сеанс связи.

— Да. Ну... В общем, я не знаю, много ли тебе известно. Если ты находилась на борту того корабля, когда мы по нему долбанули, ты должна была быть в нем еще на нашем полигоне. Однако не пытайся убедить меня, что ты переметнулась к добро-жилам, я все равно в это не поверю.

— Нет. Нет, я была захвачена силой.

Элли, запинаясь, торопливо рассказала про то, как была похищена из Храма.

— Ну хорошо, раз ты так говоришь. Мне твоего слова достаточно.

Однако, вероятно, другим этого будет недостаточно. Но в настоящий момент даже возможное обвинение в связях с добро-жилами казалось Элли несущественной мелочью.

— Разумеется, на борту корабля находились доброжилы. Насколько мне известно, трое из них оставались живы. Не знаю, что с ними стало, когда вы обстреляли корабль. Вы гнались за нами от самой Солнечной системы?

— Больше стандартного года. Однако в основном мы пытались перехватывать, а не преследовать, и наконец это нам удалось. Тупелову по мере продвижения вперед удалось собрать настоящую армаду, черт побери. В каждой обитаемой системе, где мы появлялись, нам с готовностью давали один-два корабля.

Потом мы наткнулись на базу берсеркеров — полагаю, в окрестных мирах уже давно знали, что она здесь, по крайней мере, где-то в этом районе, но ни у кого не хватало духа напасть на нее. Видишь, не было бы счастья, да несчастье помогло. Разгромив базу, мы оставили ее шкуру на месте, набив ее всякими мудреными приспособлениями, отвечающими на внешние сигналы. После этого часть наших сил разлетелась по домам, но все ребята с Солнечной системы остались; мы проторчали в засаде у этой станции почти стандартный месяц. А потом показались вы — доброжильский корабль и сопровождение.

Тупелов знает свое дело, в этом ему не откажешь. Он даже захватил с собой мать этого малыша на тот случай, если нам удастся получить его обратно живым. Признаюсь, я не верил, что существует хоть малейшая вероятность этого.

— Фрэнк, это я его мать.

Последовало непродолжительное молчание. Затем:

— Эл, у тебя начинается бред. Эти твари что-то с тобой сделали.

— Нет. Как ты полагаешь, почему меня похитили? Майкл... появился в результате моей искусственно завершенной беременности — это произошло тринадцать лет назад или около того. Подумать только, так давно...

— В результате искусственно завершенной беременности... Не знал, что ты была беременна. По-моему, зложити все же по-орудовали с твоим мозгом.

Элли покачала головой, совершенно ясной.

— Разумеется, где-то у Майкла должна быть приемная мать. Возможно, эта женщина находится вместе с эскадрой. Но я не знаю, как ее зовут.

— Ее зовут Кармен Джейлинкс. Однако я ничего не слышал о том, что она приемная мать. Разумеется, это ничего не доказывает. — Голос Фрэнка замедлился, стал задумчивым. — Но,..

— Она родом с Альпина, ведь так?

Прошло несколько секунд, на протяжении которых ящики Фрэнка казались безжизненными механизмами. Наконец его громкоговорители снова ожили.

— Наверное, на борту корабля у вас было время поговорить.

— Предостаточно. Но только потому, что я его родная мать. Берсеркерам это было известно. Тупелов тоже все знает.

— Что ж, когда я возвращусь на «Большой К», вы с ним сможете все подробно обсудить... Подожди-ка. Ааьпин, около тринадцати лет назад, так? Мы же с тобой как раз тогда были там. Это случилось вскоре после того...

Ящики снова застыли без движения, на этот раз настолько внезапно, что, казалось, кто-то щелкнул невидимым рубильником, разом отключив все питание. Элли молча ждала.

— Беременность была в самой начальной стадии? — наконец спросил Фрэнк.

— В самой начальной. Ты прав, Фрэнк. Майкл твой сын.

«Я лечу еще быстрее, чем прежде».

Это была его первая отчетливая мысль, появившаяся сразу же, как только он снова начал воспринимать себя и окружающую действительность, и в течение довольно продолжительного времени это была его единственная мысль. Через неопределенно долгий промежуток времени возник вопрос: «Не открыть ли глаза, или лучше воздержаться от этого?»

Майкл почему-то опасался того, что может увидеть, если все-таки откроет глаза. Однако возник определенный физический дискомфорт, с которым «Ланселот» почему-то не мог успешно справляться. Руки и ноги Майкла затекли, шея и торс ныли. Что, впрочем, ничуть не мешало свободе движений. Не открывая глаз, мальчик недовольно поморщился и потянулся — так, словно он лежал в уютной кровати с резными спинками под теплым стеганым одеялом. И все же он понимал, что по-прежнему находится в открытом космосе, и не торопился открывать глаза, чтобы подтвердить кое-какие неприятные ощущения, связанные со скоростью.

И это ощущение было внутренним. Впрочем, другое внутреннее чувство заверило Майкла, что его полет проходит по прямой — в том смысле, что по самой экономичной траектории — к цели, которую смог рассчитать «Ланселот». Другое дело, как выглядит маршрут в терминах объективных пространственных линий, проведенных в космосе.

Необходимо как можно скорее открыть глаза, но Майкл боялся сделать это. Еще крепче зажмурившись, он сначала отдал мысленную команду сбавить скорость и сразу же — как если бы он находился на борту космического корабля — ощутил мягкий толчок, свидетельствующий об окончании тахионного скачка.

Лишь после этого, открыв глаза, Майкл, моргая, огляделся вокруг, изучая галактический пейзаж. Взгляд его, которому не мешала атмосфера, выделил приблизительно полмиллиона ярких сфокусированных точек — звезд; лишь горсть из них лежала за пределами галактики, остальные же небесные светила, как всегда, были скрыты туманностями, темными и светлыми. И сразу же Майкл понял, что ближе всего к нему находятся теперь не те звезды, что были рядом, когда он последний раз отчетливо видел неискаженное пространство, перед тем как нарастающая скорость размыла очертания Вселенной.

Темная туманность, которую он видел тогда так же отчетливо, как Черную Шерсть, и к которой так отчаянно стремился, теперь исчезла, растаяв безвозвратно, словно провожавшее заход солнца облачко в предрассветный час.

Неприятные ощущения не проходили. Решив выяснить, в чем дело, он с удивлением обнаружил, что вместо своего тела видит лишь нечеткий контур. «Ланселот» очень сильно изменился, а может быть, все дело было в том, что полет проходил в гиперпространстве. Прозрачные разреженные силовые поля преобразились в матовую, прочную на вид материю. В целом «Ланселот» превратился из тончайших вуалей во что-то, внешне напоминающее тускло светящийся кожаный чехол, хотя позади Майкла по-прежнему развевался длинный хвост вроде кометы. Плотная ткань туго обтягивала его голову и плечи. Руки, торс и ноги скрылись под матовым покрывалом. А ощущение неудобства происходило из тех мест, где «Ланселот» был пристегнут к его телу.

Майкл видел сквозь «Ланселот» глазами «Ланселота» — ничуть не хуже, а может быть, даже лучше, чем если бы на нем просто ничего не было надето. Но под новым слоем защитных полей застежек не было видно. Протянув руку, чтобы нащупать их, Майкл сделал новое открытие: одежда ему жмет, больше того, она стала ему просто невыносимо мала. Невидимые рукава едва доходили до локтей, пояс давил, и штаны пришлось расстегнуть.

В настоящий момент Майклу не пришло в голову ни одного разумного объяснения внезапной усадке ткани, и он не стал особенно над этим задумываться. Поправляя ставшую тесной одежду и перестегивая застежки «Ланселота», мальчик вдруг поймал себя на мысли, что исчезновение Черной Шерсти может означать нечто большее. Возможно, он с самого начала допустил ошибку, в страхе и смятении приняв за туманность первое же темное пятно, попавшееся ему на глаза.

Чем больше Майкл над этим думал, тем более вероятным ему казалось подобное объяснение. Конечно, оставался шанс, что он по-прежнему находится где-то в той же части галактики, что и Альпин, и один из черных клочков — а ему сейчас их было видно несчетное количество, выделяющихся на фоне ярких излучающих и поглощающих туманностей, — и есть все-таки Черная Шерсть. Он понимал, как разительно меняется строение галактики в зависимости от расстояния, с которого на нее смотришь. Мало того, что разглядывать предмет с разных расстояний означает видеть его в разные моменты времени; к этому добавляется и более простой эффект, аналогичный тому, который наблюдается в обычных горах на любой планете. Когда рассматриваешь их вблизи, мелкие подробности не только преображают до неузнаваемости общую картину, но даже просто не дают возможности ее хорошенько рассмотреть. Может быть, он в данный момент находится у подножия огромной яркой или черной горы, скрывающей от него ту единственную туманность, которую он ищет, — даже Черная Шерсть, когда находишься внутри ее или за ней, может скрыть из виду само Ядро.

Сейчас Майкл не видел ничего похожего на Ядро. Едва ли это можно было рассматривать как свидетельство того, что Альпин находится где-то поблизости, однако все же мальчик был волен считать это обнадеживающим знаком — что он и сделал. Его не покидало чувство, что Ядро по-прежнему находится где-то впереди — в том направлении, в котором он летел.

В том же направлении Майкл и хотел продолжать движение. А продолжение движения, если он собирался куда-либо попасть, означало, что ему необходимо сделать еще один тахионный скачок. Как он уже успел выяснить, это находится в пределах возможностей «Ланселота»; оставалось только установить полный осознанный контроль.

Впервые с тех пор, как он открыл глаза, Майкл сделал глубокий вдох. Несомненно, «Ланселот» вырабатывал превосходный воздух, и- все же он испытал странное чувство, когда его легкие полностью расправились. Где-то лопнула ткань расстегнутой рубашки. Желая убедиться, правильно ли он сориентировался в пространстве, Майкл сделал медленный разворот в открытом космосе и вернулся в исходное положение. Огромное звездное облако Ядра по-прежнему оставалось невидимым, но мальчик был убежден, что оно находится впереди.

Энергию, необходимую для тахионных скачков, ни «Ланселот», ни, по правде сказать, любой другой космический корабль не могли извлечь ни из одного известного вида топлива. Поэтому Лансу пришлось взять на себя функции, осуществляемые обычно огромными массами механизмов, использующихся для межзвездных полетов, — определить силовые течения самой галактики, неиссякаемые богатейшие потоки энергии, испокон веку перетекающие между полюсами необъятного пространства, где не могут существовать обитаемые миры, влиться в них и войти в полетное гиперпространство.

Майкл лишь теперь понял, что он только начинает узнавать «Ланселот». Однако к уже имеющемуся опыту добавилось понимание того, как ему следует оформлять немые вопросы, с которыми он обращался к своему «партнеру». Для этого требовалось одновременно расслабиться и максимально сосредоточиться.

Итак, сфокусировав все свое внимание на том, что впереди, Майкл снова обнаружил «дверь», приоткрытую перед ним Лансом, и вошел в нее. За этой «дверью» начиналось странное и практически лишенное связи с временем существование, с которым до сих пор Майкл сталкивался только во время боя. Теперь он увидел, что здесь, где-то чуть ниже границы нормального пространства, также проходят те силовые течения, в которых предстоит плыть им с «Ланселотом».

На этот раз его глаза во время перехода оставались открытыми, и он видел россыпь фейерверков, сопровождающих тахионный скачок. Хаотические потоки радиации, отсутствовавшие в нормальном пространстве, хлынули ливневыми потоками со всех направлений. Ланс привнес с собой в гиперпространство островок нормальности, и каким-то образом ему удалось отыскать путь, имеющий хоть какой-то смысл. Расстояние превратилось в нечто такое, чем оно не должно было быть. Тени гравитационных масс, оставшихся в нормальном пространстве, проникали сюда, и от столкновений с ними надо было уклоняться.

Эти тени зловеще сгущались.

Фейерверк внезапно закончился — прежде, чем Майкл был готов осознанно пожелать этого. Ланс по какой-то причине прервал скачок на середине.

Первое мгновение после того, как вернулась стабильность, Майкл сомневался, действительно ли «Ланселот» возвратил его в нормальное пространство. Они плавно парили, почти не двигаясь, в облаке каких-то твердых кристаллов, невероятно густом для межзвездного пространства. Складки и волны этого облака уходили в непостижимые разумом дали, озаряемые галактическими зарницами. С помощью зрения Ланса Майкл мог разглядеть, что каждая кристаллическая частица, очень твердая и однородная, имеет правильную форму. Ланс проник внутрь молекулярного и атомного строения этих кристаллов, но ни он, ни Майкл не могли дать им название. Самые крупные частицы были не больше тысячной доли миллиметра в поперечнике, а среднее расстояние между ними составляло всего несколько десятков метров.

Это на что-то похоже... наконец Майкл вспомнил. Очень твердый камень, вставленный в золотое кольцо, которое иногда надевала его мать.

Как далеко простирались поля алмазной пыли, «Ланселот» не мог определить. Несомненно, по крайней мере, в разных направлениях и на расстояние, значительно превосходящее обычные межпланетные значения.

Скользнуть обратно в полетное гиперпространство здесь, среди такой плотной материи, было, очевидно, невозможно даже для «Ланселота», без труда избегавшего столкновений среди густого переплетения гравитационных теней, где было бы тесно корпусу самого миниатюрного космического корабля. Майкл пустил Ланса вперед с максимальной досветовой скоростью, которую можно было безопасно развить в этих условиях, и, снова поддавшись внезапно нахлынувшей усталости, заснул.

Проснувшись, он обнаружил, что головная боль прошла, и с облегчением установил, что по-прежнему летит вперед, в том направлении, куда, как он был уверен, и должен лететь. Облако мелкой алмазной пыли, преграждавшее путь, стало заметно реже. Вокруг Майкла, прикрывая его голову и плечи, тускло светилась защитная оболочка в виде тупого конуса, мало чем уступающая защите большинства космических кораблей. Время от времени в защитных полях то тут, то там вспыхивала искорка от столкновения с крошечным кристалликом — судя по всему, Ланс решал, что в данном случае эффективнее уничтожить микрочастицу, чем пытаться уклониться от нее.

И снова в руках, ногах и шее Майкла возникли странные ощущения — но теперь это была не болезненная неприятная теснота, а что-то необычное и незнакомое. По-прежнему лишенный возможности осмотреть свое тело, Майкл решил постараться нащупать, в чем причина. Проведя правой ладонью по запястью левой руки, он был неприятно поражен открытием, что не может больше нащупать застежку, соединяющую его с «Ланселотом». Силовые поля и живая плоть, казалось, переплелись между собой так тесно, что Майкл больше не мог определить, какое из его чувств порождается какой материей.

Пытаясь побороть растущее беспокойство, он принялся растирать руки, ноги и шею. Странные новые ощущения не были сами по себе неприятными, и Майкл решил, что со временем, если они не пропадут, привыкнет к ним. Однако, похоже, они не собирались проходить; и через некоторое время Майкл осознал, что его тело не только слилось воедино с «Ланселотом», но и само претерпело изменения. Материя, из которой оно состояло, значительно уплотнилась, а одежда, еще совсем недавно жавшая повсюду, теперь вообще куда-то исчезла.

Майкл попытался ухватиться за успокоительную мысль, что это всего лишь следствие необходимых защитных мер, предпринимаемых «Ланселотом». Должно быть, для полета со сверхсветовой скоростью эти изменения обязательны. Вернувшись домой, он сразу же станет снова таким, каким был раньше. Ланс обо всем позаботится, он позаботится об обратных превращениях... А потом родители обнимут его, и он сможет переложить на их плечи все оставшиеся проблемы.

Самое главное — ему надо вернуться домой. Тогда все будет хорошо. Он наконец-то сможет выспаться. Выспаться по-настоящему, в просторной кровати с резными спинками.

Ощущение времени все еще было каким-то искаженным; после некоторого размышления Майкл пришел к выводу, что оно вообще исчезло. Внимательно оглядевшись вокруг, он обнаружил, что определенно все изменилось. Алмазы пропали. Впереди и сзади нависли скопления звезд, с виду не менее плотные, чем дым, однако все-таки далеко не такие густые, как Ядро. Эти звездные облака, казалось, застыли без движения. Быть может, «Ланселот» научился компенсировать искажение зрения, вызываемое приближением к скорости света? Впереди также находилась густая масса темной материи, которая могла быть, а могла и не быть частью Черной Шерсти.

На фоне этой черной массы — возможно, именно это зрелище и разбудило Майкла, заставило его полностью сосредоточиться — выделялось пятно света. Судя по всему, объект должен был быть огромным, превосходящим размерами все мыслимые гигантские звезды, однако он имел крайне неоднородное строение и неправильную форму. Спектр его излучения, особенно сильный в синей и более коротковолновой области, указывал на то, что Ланс оберегает глаза Майкла от опасной радиации.

Резко изменив курс, Майкл направился прямо на неизвестный объект. Обыкновенное любопытство заставило его забыть на время о том, что у него есть и другие цели. Даже несмотря на то, что он двигался с досветовой скоростью, огромное белое пятно стало заметно увеличиваться в поперечнике. Вдруг до Майкла дошло, что это не яркое тело, видимое на отдаленном черном фоне, а пучок света, проникающий сквозь мрак.

По мере того как он приближался, светлое пятно увеличивалось в размерах, а яркость его свечения усиливалась до безграничных пределов. Пролетев сквозь последнюю преграду космической пыли, Майкл с удивившим его спокойствием обнаружил две вещи: во-первых, скорее всего за все время полета он так ни разу и не видел Черную Шерсть; во-вторых, теперь, вероятно, у него появилась настоящая возможность отыскать ее.

Прямо перед ним сияло Ядро.

Он в Черной Шерсти — Майкл был в этом уверен. Он уже некоторое время находился в гуще темной непроницаемой туманности, направляясь к ее скрытому от глаз сердцу. К дому.

Когда-то Майкл точно представлял себе, чем именно займется, когда попадет домой. Что будет делать и в каком порядке — но где теперь этот четкий план?

В то время, как часть его сознания беспокоилась по поводу этих вопросов, Майкл прокладывал свой-«Ланселота» путь во внутренние глубины мрака Черной шерсти. Он уже нисколько не боялся, что заблудится, — Ланс не даст ему пропасть, где бы он ни находился. К настоящему времени Майкл научился по образцам материи и потокам излучения, пронизывающим туманности, определять их размер, направление движения и кратчайший путь к цели. У него крепло убеждение, что в середине этой туманности находится огромное пустое пространство, омываемое лучами одинокой звезды.

Интересно, открыта ли до сих пор Горловина, через которую в свое время он в составе могучего флота покидал родную систему? Майкл этого не знал, да и не хотел знать. Для того чтобы проникнуть сквозь туманность, Горловина ему не требовалась, поэтому он не стал терять время, отыскивая ее в непроницаемом черном лабиринте. Спокойное скольжение между молекулами газа и пылинками, затем микроскачок там, где это возможно, и снова скольжение в тех местах, где материя становилась слишком плотной. Задумываясь о том, что он делает, не больше, чем во время ходьбы, Майкл со скоростью, значительно превышающей ту, которую мог бы развить в этом тесном пространстве любой космический корабль, спускался к центру Черной шерсти.

Он с минуты на минуту ожидал увидеть впереди первые проблески света, и наконец они появились. И тут же, прежде чем Майкл успел внутренне подготовиться, показалось солнце, освещавшее его детские годы, парящее среди практически идеального мрака, — одинокий бриллиант, уложенный на черном бархате. Сбоку от светила блестела крошечная искорка, которая и должна была быть Альпином.

Майкл решил, что если он немного подождет и проследит за небольшим сегментом орбиты планеты, то без труда определит, какое сейчас дома время года. Однако нельзя терять ни минуты; надо поторопиться...

...и тут Майкл вспомнил, что именно собирался сделать первым делом по прибытии домой. Разумеется, сначала он обнимет родителей. Затем — правда, сейчас он уже не мог понять, почему раньше это казалось таким важным, — он собирался забраться в свою кровать и выспаться.

У него мелькнула мысль, поместится ли он сейчас в этой кровати. Да, он по-прежнему чувствует себя очень уставшим. Но, если быть честным, спать ему больше не хочется. И уже давно.

Майкл вдруг поймал себя на том, что не может вспомнить, как выглядит его мать, и ему показалось, что его сердце стиснули ледяные пальцы. Но нет, практически сразу же у него перед глазами появился отчетливый портрет...

Когда он попадет домой, первым делом ему обязательно надо будет измениться — в этом нет сомнений. Лансу придется хорошенько потрудиться. Тот, каким Майкл является сейчас, — просто не подойдет для дома. Но он тотчас же с облегчением напомнил себе, что Ланс сможет изменить его. Изменения, гормоны, Тупелов... как давно он даже не вспоминал о Тупелове.

Внезапно у него пропало всякое желание смотреть на Альпин. Майклу потребовалось некоторое время на то, чтобы вспомнить, как закрыть глаза, но когда ему удалось сделать это, темнота принесла успокоение. Что дальше? Разумеется, попасть домой. Однако что-то его сдерживало; Майкл приближался к Альпину далеко не с той скоростью, на которую был способен.

Наконец перед его мысленным взором отчетливо появилось лицо матери. Теперь у него не оставалось другого выбора, кроме как двигаться вперед.

В последнее время Майкл, когда его начинала беспокоить какая-нибудь мысль, повадился чесать невидимый подбородок незримым пальцем. И сейчас он ощутил на подбородке — ну, в общем, щетину. Тупелов, гормоны, изменения...

Так или иначе, а куда еще ему податься? Солнце становилось все ярче, Альпин, одиноко кружащий по орбите среди черного бархата, все ближе и ближе. Однако... Майкл снова почувствовал: что-то не в порядке. Такое же предчувствие возникло у него, когда он увидел базу берсеркеров и Ядро... И вот теперь снова то же ощущение.

В верхних слоях атмосферы Альпина что-то случилось. Огромная одинокая туча безжизненной непроницаемой оболочкой из водяных паров и пыли светилась в лучах солнца на дневной стороне планеты. Температура атмосферы была гораздо выше нормальной. Все научно-фантастические книги сходились на том, что, если похожая на Землю планета внезапно становится такой, это означает только одно...

Если требовалось еще какое-то подтверждение, достаточно было приглядеться внимательнее: мощная система оборонительных спутников полностью исчезла.

Майкл подумал — точнее, попытался подумать — о родителях. Его мысли были в полном смятении. Да, сейчас он отчетливо вспомнил, что его отец собирался отправиться в Солнечную систему, присоединиться к матери. Ее же вообще здесь не было.

Майкл, растерянно перемещаясь по орбите вокруг Альпина, оказался над неосвещенной стороной планеты. Он стал изучать эфир, и через некоторое время различил первый радиоголос. Это была не человеческая речь; за очень короткий промежуток времени передатчик выдал огромное количество закодированных цифр. Это так напомнило Майклу голоса стаи врагов, преследовавших его над безжизненной поверхностью Миранды, когда он был еще маленьким мальчиком, объятым страхом.

Он находился на пути движения Альпина по орбите вокруг Солнца, и надвигающаяся планета обдала его ядовитым дыханием своей отравленной атмосферы. Успел ли его отец улететь отсюда вовремя? Прилетела ли на Альпин мать? Судя по всему, на планете уничтожено все живое. Перехваченное радиосообщение говорило о том, что после ухода смертоносного берсеркерского флота в системе остались машины, задачей которых было проследить, чтобы на Альпине погибли все до последнего микроорганизмы и бактерии. Однако их локаторы еще не обнаружили одинокого пришельца.

Используя органы чувств Ланса, Майкл попытался проникнуть сквозь кипящие раскаленные тучи. Под ними он смог различить пустынные равнины, но никаких следов морей. Ничего, указывающего на то, что берсеркеры выполнили свою задачу не до конца.

— Майкл!

Над поверхностью уничтоженного мира на низкой орбите появился искусственный спутник. Он летел навстречу Майклу, и именно от него донесся радиоголос, произнесший его имя. Это был хорошо знакомый, ничуть не изменившийся голос — не голос Тупелова, другой.

— Майкл!

Зависнув неподвижно относительно движущейся по орбите планеты, Майкл ждал, изменит ли спутник свой курс.

Включив небольшой маневровый двигатель, берсеркер покинул свободную орбиту и, начав замедляться, в конце концов остановился в десяти метрах от Майкла. Это сферическое устройство имело в диаметре также метров десять. Майкл увидел свое отражение в блестящей металлической поверхности: зависшая в космическом пространстве фигура из живого огня с длинным хвостом. Его тело казалось одной сияющей массой, в которой с трудом можно было разобрать волокна мышечной ткани.

— Майкл, я твой друг.

— Откуда ты меня знаешь?

— Твое появление здесь было предсказано с математической точностью.

Майкл готов был поклясться: это голос Координатора. Координатора, вопреки всему каким-то образом обнаруженного на борту погибающего доброжилского корабля и спасенного, и теперь содержимое его электронной памяти было установлено на новом компьютере. Значит, эта память до сих пор имеет очень важное значение для берсеркеров.

— Майкл, поднимайся на борт моего корабля.

Только теперь Майкл обратил внимание на то поразительное обстоятельство, что спутник действительно был оснащен шлюзовой камерой, способной свободно принять человека. Осуществленный «Ланселотом» предварительный анализ сообщил, что на борту корабля имеется теплая просторная каюта, уже сейчас заполненная пригодным для дыхания воздухом.

— Поднимайся на борт корабля, — повторила машина, — и мы продолжим разговор. Я доставлю тебя туда, где ты получишь всю необходимую помощь.

— Мне не нужна... — Его собственный голос, не использовавшийся столько времени, напугал Майкла сиплым ревом. Ему пришлось приложить все силы, чтобы говорить нормально. — Мне не нужна помощь.

— Но ты сначала поднимись на борт корабля, здесь мы и поговорим. Я обладаю информацией, которую ты хочешь узнать.

— Мой отец? — Майкл махнул рукой, указывая на затянутую тучами планету, и в стальной поверхности безликой машины отразилась мелькнувшая молния. — Что с ним?

— Поднимись на борт, и мы поговорим.

— Сикст Джейлинкс. Где он?

— Сикст Джейлинкс находится в полной безопасности. Его забрали из этого мира до того, как он был очищен от жизни. Теперь Сикст Джейлинкс находится под заботой Директоров и ждет твоего возвращения.

— А моя мать, что с ней?

— Поднимись на борт, и мы поможем тебе найти ее.

— Лжец!

Радиоэхо крика раскатистыми отголосками отразилось от безжизненных туч внизу.

— Я был оставлен здесь, чтобы дождаться тебя и помочь найти дорогу.

— Ты лжешь.

Впрочем, возможно, машина говорит правду или хотя бы частичную правду. Быть может, каюта на борту спутника предназначена вовсе не для доброжилов. Майкл наконец понял, что каким-то образом спасенная память Координатора была скопирована и размещена в электронном мозгу сотен и тысяч берсеркеров, разбросанных по всей Вселенной. Теперь каждая такая машина в дополнение к тем функциям, на которые была запрограммирована, стала полноценным Координатором. Стоит только появиться Майклу или каким-либо данным о Майкле, — и любая из них справится с этой ситуацией так, как того хотят Директора.

— Куда вы забрали Сикста Джейлинкса? — гневно спросил Майкл. — И что стало с Кармен Джейлинкс, с Элли Темешвар и Фрэнком Маркусом? Кто из этих людей еще жив и где они находятся?

— Мне известно лишь то, что Сикст Джейлинкс жив. И, как мне было сказано, за ним обеспечен надлежащий уход. Он сейчас у Директоров; они где-то поблизости от Ядра. Моя программа не позволяет ответить более точно. Поднимись на борт корабля, и мы поговорим подробнее.

Физическое тело, вмещавшее в настоящий момент мозг Координатора, было создано для различных целей. Для движения по орбите, для установления в ограниченном объеме связи, для размещения на борту доброжилов или, по желанию, пленников, для наблюдения за уничтоженной планетой и при необходимости для начинения ее дополнительной смертью. Но для настоящего боя берсеркер не был приспособлен. Когда Майкл неторопливо протянул к нему руку, машина успела просчитать, что означает это движение, и выпустила, как она надеялась, смертоносный заряд энергии. Но правая рука Майкла-Ланса проникла сквозь слабую защиту туда, куда захотел Майкл. Он зажал в кулак Ланса нечто меньшее, чем материя. Это произошло прежде, чем берсеркер успел послать саморазрушающие сигналы, стирающие содержимое его памяти.

Ланс присосался к источникам энергии спутника, подобно новому живому существу, омываемому электронной кровью, набираясь сил от своей жертвы. Затем Майкл, внимательно изучив мозг Координатора, ловко и осторожно вскрыл некоторые его части. Теперь ему стала доступна вся память берсеркера.

Исследовав ее содержимое, он выяснил все, что мог, а затем, сжав то, что осталось от спутника, в кулак, швырнул в затянутую тучами планету, и в отравленной безжизненной атмосфере на миг сверкнул яркий метеор. Космический эфир наполнился радиоголосами других берсеркеров.

Майкл Джейлинкс, медленно облетая то, что когда-то было его домом, пытался постичь, что только что узнал.

Несмотря на происшедшие с ним перемены, он по-прежнему Майкл Джейлинкс. Уничтожив всех до одного берсеркеров, остающихся в системе Альпина, он отправится на поиски своего отца.

«Иоганн Карлсен» огромной сероватой жемчужиной прочно застрял в богатом обрамлении опутавших его со всех сторон перламутровых колец и петель. Рядом с ним застыл едва успевший отойти от шлюза разведывательный корабль. Когда Тупе-лову наконец удалось выбраться из флагманского дредноута, он увидел огромную искривленную сеть Таджа, разбегающуюся от него во все стороны по крайней мере трехмерного пространства. Теперь, когда от Таджа его отделяло лишь тонкое стекло скафандра, министр, дав волю воображению, мог запросто различить четвертое, пятое измерение; ему могло бы показаться, что если пойти или поползти по одной из широких словно дорожное полотно серых лент, судя по всему, никак не закрепленных, то через некоторое время, поплутав по беспорядочным сплетениям, обязательно придешь в исходную точку с другой стороны.

Два дня назад, решив исследовать Тадж, Тупелов отдал приказ флагманскому кораблю подойти к нему вплотную. Интуиция и логические заключения, на которые он еще был способен, подсказывали ему, что если Майкла и суждено отыскать, то только здесь; кроме того, эта часть внутреннего Ядра кишела затухающими радиосигналами берсеркеров, посланными в эфир неизвестно когда. Тупелов до сих пор ничего не знал о судьбе двух предыдущих экспедиций, посланных к Таджу из Солнечной системы: были ли они успешными, удалось ли им возвратиться на Землю. Так что необходимость в новых исследованиях была несомненна.

Тупелову с трудом удалось заставить экипаж дредноута выполнить его приказ, хотя раздавались недовольные голоса. По кораблю пошли разговоры, что после этой последней попытки настанет пора прекратить бесконечное маниакальное преследование одного ребенка, за эти долгие годы давно погибшего и сгинувшего бесследно...

Капитан флагмана подвел дредноут к Таджу, не собираясь входить в него. «Иоганн Карлсен» остановился рядом с таинственным созданием и вдруг без какой-либо ощутимой стадии перехода оказался внутри. Местная связь разнесла по всему кораблю удивленные восклицания операторов, следивших за показаниями приборов, которые разом словно взбесились — но быстро успокоились, правда, в некоторых случаях на совершенно немыслимых значениях.

Корабль засел намертво. Два стандартных дня продолжались работы по его освобождению — и с использованием маршевого двигателя, и с помощью орудий ближнего боя, но все тщетно. Огромные серьге ленты неизвестного вещества крепко опутали его. В бездонном пространстве, наполненном этими лентами, существовал, согласно приборам, океан не знающей погоды атмосферы. В конце концов было принято решение отправить корабль-разведчик под командованием полковника Маркуса с вновь принятой на службу Элли Темешвар на борту. Однако двум опытным астрогаторам не удалось повторить свой первый полет в мир нереального. Не успел маленький корабль отойти на десять метров от шлюзовой камеры, как его, в свою очередь, опутали возникшие из ниоткуда цепкие серые петли.

Последовал срочный обмен сообщениями между флагманом и разведчиком, передаваемыми по всевозможным каналам связи — действовавшим без сбоев, но так, словно определяемый приборами воздух, соответствующий нормальной атмосфере у поверхности Земли, был реальностью.

После этого, похоже, не оставалось ничего другого, как попробовать выйти из корабля пешком и оглядеться вокруг — да-да, гравитация за бортом корабля, если верить приборам, была равномерной и однонаправленной. Ее величина соответствовала силе земного притяжения с точностью до четвертого знака после запятой.

Тупелов, то ли уступая суицидальному порыву, то ли просто желая быть справедливым, вызвался идти первым. Никто не возражал, однако это обстоятельство, на удивление, почти не задело его. Облачившись в скафандр, министр покинул корабль, ожидая, что, как только он выйдет из шлюза, вокруг его пояса затянется тугая серая петля. Что ж, по крайней мере он сможет пощупать эту проклятую дрянь.

Выйдя через вспомогательный люк, дверь которого, по толщине превосходившая высоту и ширину, тотчас же за его спиной бесследно спряталась назад в толщу корпуса, Тупелов с некоторым облегчением обнаружил, что серые ленты пока решили его пощадить. Больше того, космическая болезнь ему не угрожает; сила тяжести, как и сообщали приборы, нормальная. Обутая в ботинок нога министра опустилась на одну из серых лент, опоясывающих корабль, и выяснилось, что «вниз» — это направление, строго перпендикулярное ее поверхности в той точке, где он стоит.

Во все стороны разбегались другие петли и ленты, ближайшая из которых находилась от него в нескольких сотнях метров. Серые и ничем не примечательные с виду, они по большей части казались прямоугольными в сечении, хотя Тупелов успел заметить и несколько круглых. Все вокруг заливал приятный свет, исходивший из невидимых источников, настолько изотропный, что нигде не было видно ни одной тени. Лента, на которой стоял Тупелов, — он выбрал этот шлюз именно потому, что рядом с ним было на что встать, — имела в ширину метров пять, и, осторожно подойдя к краю, он увидел, что толщиной она около метра. А под ней брошенный вниз взгляд затерялся в бесконечности. За самыми дальними различимыми лентами начиналось светлосерое небо, неразрывно переходящее в то «небо», что Тупелов видел от себя справа, слева и над головой.

— Сэр, вы меня слышите? Сэр, это капитанский мостик. Прием.

Не надо затягивать радиомолчание.

— Слышу вас, мостик. Пока я не обнаружил ничего указывающего на то, что показания приборов неверны. Я просто стою на этой ленте — чем бы она ни была. Вещество, из которого она сделана, едва заметно пружинит под ногами — приблизительно как хороший паркет. Гравитация нормальная. Также мой скафандр указывает на наличие атмосферы. Полковник Маркус?

— Сэр? — В голосе Фрэнка прозвучали нотки удивления.

— Почему бы вам с Темешвар не выбраться из разведчика? Попробуйте, сможете ли вы пройти по той ленте, что ведет в мою сторону.

— Слушаюсь, сэр.

— Йенари? А почему бы и вам тоже не выйти? Быть может, нам удастся провести анализ, из чего сделаны эти ленты.

Ученый ответил, что выйдет, как только наденет скафандр. Хотя, возможно, необходимости в скафандрах нет. Впрочем, Тупелов пока не собирался снимать свой. Дожидаясь подкрепления, министр продолжал говорить, уверенный, что его аудиторией является вся заинтригованная команда «Большого К».

— Даже на большом удалении ленты хорошо различимы. В их сплетении я не могу найти никакой закономерности; у них нет ни начала, ни конца, никаких следов того, что они как-то закреплены.

И нет никаких признаков испарений, тумана или туч, если только таковыми не является окружающее нас небо. Температура воздуха в том месте, где я нахожусь, судя по показанию приборов, восемнадцать градусов по Цельсию. Ни малейшего ветра. Да, нам придется здесь хорошенько поработать.

Остановившись, Тупелов поймал себя на том, что сделал глубокий вдох. Ему показалось, что даже в скафандре он чувствует следы озона, повышенную высокогорную концентрацию ионов после грозы.

Серые дороги купались в ровном сером свете, однако производимое впечатление было вовсе не таким унылым, как можно было ожидать. Скорее окружающие краски можно было назвать сочным жемчужным блеском, а воздух казался словно вымытым после дождя. И, как показывали элементарные датчики, встроенные в скафандр, воздух действительно был чистым и умеренно влажным.

Элли Темешвар, облаченная в скафандр, появилась на дорожке, казавшейся с того места, где стоял Тупелов, практически отвесно вертикальной. Однако, судя по всему, сила тяжести действительно во всех точках была перпендикулярна поверхности. Элли легко перескочила на пересечении с одной ленты на другую, при этом направление «вниз» изменилось вместе с положением ее тела, и первой подошла к министру. Секретный доклад Ломбока, с которым Тупелов успел ознакомиться прямо перед тем, как покинуть Солнечную систему, не снял полностью с Элли Темешвар подозрения в связях с доброжилами. Но Тупелов принял ее рассказ о насильственном похищении, и за несколько лет, прошедших после спасения молодой женщины, не было никаких свидетельств того, что он ошибся. В конце концов, он ведь сам похитил одну из матерей Майкла, так что стоит ли удивляться, что враг, подтверждая его интуитивные предчувствия, попытался овладеть другой.

— Мисс Темешвар, — обратился к ней Тупелов, — вы здесь уже были. Или нет?

— Вы хотите сказать, тот ли это Тадж, что я описывала вам? Да, в этом нет сомнений, хотя я понимаю, что вы имеете в виду. Окружающее не соответствует тому, что я видела в предыдущий раз.

— Это нисколько не соответствует той картине, что сложилась у меня с ваших слов.

— Да-да. — Вскинув подбородок, Элли всмотрелась куда-то вдаль. — Однако у меня такое ощущение, что это тот самый дом — просто теперь мы находимся в другой комнате. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— «В доме моего Отца много помещений».

Она удивленно повернулась к нему, но Тупелов отвел взгляд в сторону. К ним приближался Маркус; его тележки, словно расчлененная на части гусеница, сделали осторожный поворот на крутом изгибе узкой Тадж-ленты. На одном из металлических плеч полковника болталась энергетическая винтовка. Что ж, а почему бы и нет? Тупелов не отдал никаких распоряжений насчет личного оружия, хотя, судя по последним двум дням, оно здесь вряд ли могло понадобиться.

— А вы что скажете, полковник? У вас пробуждаются какие-либо воспоминания?

Ответ Маркуса донесся как по радио, так и через громкоговорители:

— Нет. Тот полет для меня по-прежнему сплошное белое пятно. Но вы оба правы, это должен быть Тадж, но он не соответствует сложившейся у меня мысленной картине.

Элли медленно повернулась, изучая окружающую обстановку всеми органами чувств.

— Сейчас нас активно исследуют, — сказала она. — Я в этом уверена. Меня не покидает ощущение... какого-то давления. Конфронтации.

Тупелов встрепенулся:

— Раньше вы об этом ничего не говорили. Конфронтация с чем? Или с кем?

Молодая женщина молчала, мучительно подбирая слова. Маркус, подкатив прямо к ногам Тупелова, завозился с какими-то приборами. Наконец Элли снова заговорила:

— Вы поймете, что я имела в виду, когда это повторится снова.

— Вы уверены, что это обязательно произойдет?

— У меня такое ощущение, что нас сейчас задвинули на заднюю полку. Создали все удобства — атмосферу, притяжение. А затем... настанет пора действовать. Мы должны чего-то ждать. Чего именно, я не знаю.

— Быть может, все-таки вашего Последнего Спасителя?

За время длительного космического путешествия у них было достаточно времени, чтобы поговорить о Храме.

— В подобных мыслях для меня больше нет ничего привлекательного.

Вглядевшись внимательнее в опутанные лентами дали, Тупелов решил, что все-таки ему удалось рассмотреть какие-то признаки атмосферных явлений. Над некоторыми пересечениями извивающихся петель виднелись нечеткие радуги. В других местах возникли слабые, но тем не менее полные рефракционные кольца. Тупелов счел это весьма обнадеживающим признаком — несмотря на то что между голубым и зеленым кольцами он различил цвет, ничего подобного которому ему не доводилось прежде видеть.

Возможно, мелькнула у него безумная мысль, это следствие того, что диаметр кольца равен ровно трети длины окружности...

К ним присоединился доктор Йенари, пришедший тем же путем, что и Тупелов. Склонившись над серым полотном, ученый занялся анализом его состава; Темешвар, помогавшая полковнику Маркусу, выпрямившись, знаком показала министру, что хочет поговорить с ним наедине. Кивнув, Тупелов включил шифратор, закрывший выделенный канал связи.

— После того как мы выберемся отсюда, мы направимся домой? — спросила Элли.

— Во-первых, как вы полагаете, сможем ли мы отсюда выбраться? Во-вторых, какова вероятность того, что, если нам все же удастся освободиться из Таджа и я отдам приказ продолжать поиски, команда не взбунтуется?

Элли вздохнула:

— За всю команду я не скажу, все же шесть лет — это очень большой срок. Но лично я не взбунтуюсь и буду продолжать поиски до конца. Разумеется, Фрэнк тоже с нами.

И снова его любопытство было задето.

— Маркуса я еще могу понять. Ему брошен вызов, и он ни за что не признает себя побежденным. Но вы...

— Знаю. Один раз я уже отказалась от своего сына. Но потом я встретила людей, не знавших его, и они боготворили Майкла. — Она снова повернулась к Тупелову: — А вы сами сознаете, что ведете себя так, будто он — ваше божество?

— Гмм...

Нечто похожее уже приходило ему в голову ночами.

— Потом я познакомилась с ним...

Элли умолкла; выражение ее лица резко изменилось. Она медленно подняла руку, указывая вдаль, словно увидела заблудшего Майкла, бежавшего по жемчужной петле. Маркус, только что присоединившийся к ним, завращал объективом. Тупелов стал перестраивать увеличение, осуществляемое лицевым стеклом.

На расстоянии нескольких километров — определить точнее в данных условиях было очень трудно — на одном из широких изгибов показался зеленый пух.

— Кажется, это деревья. — Элли вернулась на общий канал связи.

— Деревья...

В одном слове полковник выразил нескрываемое презрение, однако он вынужден был признать, что Элли права. В этом жутком и в то же время прекрасном пространстве, где навыки лучшего пилота ничего не стоят, могут расти и деревья, причем это ничуть не увеличит тайну окружающей обстановки.

Взгляд Тупелова, возвращаясь вдоль дороги, на которой росли предполагаемые деревья, вдруг на полпути до того места, где он стоял, наткнулся на нечто такое, что тотчас же замер. Министр собрался было сообщить о своем новом открытии, потом подождал, увидел ли это еще кто-нибудь, кроме него, и наконец был вынужден заговорить:

— По-моему, там люди. Небольшая группа движется в нашу сторону.

Йенари, поспешно вскочив с корточек, стал проверять показания приборов. Судя по всему, он решил, что весь небольшой отряд, оказавшийся за бортом корабля, попал под действие сильных галлюциногенов.

— Я тоже их вижу, — ожили громкоговорители Маркуса. — Определенно, это люди. Человек двадцать, движутся компактной группой. Без скафандров. Кажется, они одеты в обычные пилотные костюмы.

Тупелова вызвал капитанский мостик:

— Сэр, мы увеличили изображение. Вне всякого сомнения, это выходцы с Земли. И компьютер опознал по крайней мере двоих из них как членов экипажа «Гонфалона».

Это был один из исследовательских кораблей, о судьбе которого на «Иоганне Карлсене» так ничего и не знали.

Впоследствии Тупелов не мог вспомнить, кому пришла в голову мысль двинуться навстречу приближающимся людям. Возможно, ему самому. Так или иначе, он дал добро на то, чтобы часть остававшегося на борту экипажа, облачившись в скафандры, присоединилась к его небольшому отряду. Они стали удаляться от корабля. Под ногами поплыло серое полотно; меняющаяся действенная сила тяжести все время оставалась направленной в нижнюю точку извивающейся кривой.

Новое сообщение с мостика:

— Сэр, кажется, эти люди не очень-то рады вас видеть. И здоровыми их не назовешь. Они похожи... они похожи на беженцев...

И еще через несколько минут:

— Сэр, среди этой группы находится какая-то машина!..

В скафандре Тупелова, как и в скафандрах всех остальных, зазвучал пронзительный сигнал тревоги, означающий, что в эфире обнаружен определенный зловещий радиокод.

— Быстро назад к кораблю!

Отдавая этот приказ, Тупелов понял, что в нем нет необходимости; еще у него мелькнула мысль, что приказ скорее всего запоздал.

И снова я, третий историк кармпанской расы, в благодарность человечеству за оборону моей родной планеты и многих других планет запечатлел для него ряд своих видений. Мой разум, почти не скованный ни временем, ни пространством, странствовал по просторам Галактики в прошлом и в будущем, собирая обрывки истины о великой войне жизни против погибели. Мозаика, сложенная мною из крохотных осколков, отнюдь не претендует на роль полной и непогрешимой картины этой войны, но все в ней — правда, от слова и до слова.

Большинство высших интеллектов Галактики чураются войны, даже когда речь идет о самом их существовании. И тем не менее сама материя, давшая им жизнь, послужила строительным материалом для берсеркеров. Может, их Строители являют собой редчайший, порочный изъян? Ах, если бы это было так...

По прошествии четырех месяцев с момента налета берсеркеров на планету под названием Сен-Жервез среди туч пепла и пара, окрасивших небеса уничтоженной планеты в мертвенносерые тона, появилась большая, шикарная яхта тирана Иоритомо. Вскоре с нее беззвучно были спущены два бронекатера, приземлившиеся посреди голой равнины в том месте, где некогда стояла столица планеты.

Высадившаяся с катеров команда была одета в скафандры высшей защиты, чтобы избежать пагубного воздействия раскаленного пепла, горячей грязи и остаточной радиации. Солдаты знали, что ищут, и менее чем через стандартный час наткнулись на сводчатый тоннель, ведущий вглубь от бывшего подвала знаменитого сен-жервезского музея. Местами тоннель частично обрушился, но проход все-таки сохранился, и прибывшие двинулись по ступеням вниз, иногда спотыкаясь об обломки, скатившиеся с поверхности. Поначалу сражение было не совсем односторонним, и среди руин некогда величественного города то и дело встречались обломки десантных ботов и роботов берсеркеров. Неживые металлические убийцы были вынуждены высадиться, чтобы нейтрализовать генераторы защитного поля, прежде чем приступить к бомбардировке планеты всерьез.

Тоннель окончился огромным хранилищем в сотнях метров от поверхности. Аварийное освещение, имеющее независимый источник питания, все еще работало, а системы очистки воздуха до сих пор пытались отфильтровать пыль. В хранилище высились пять огромных статуй, считая и стоявшую в примыкающей к залу мастерской, где над ней, очевидно, трудился какой-то реставратор. Каждая статуя являла собой бесценное произведение искусства. А вокруг были разбросаны, будто мусор, полотна, керамика, статуэтки из бронзы, золота и серебра — самые ничтожные из сокровищ, достойных зависти.

Прибывшие тут же передали по радио о своем открытии человеку, нетерпеливо дожидавшемуся в яхте, зависшей над городом. В докладе упомянули, что кто-то явно жил здесь уже после нападения. Кроме мастерской, силовая лампа которой снабжала электричеством уцелевшее оборудование, в хранилище имелась комнатка, служившая музейным архивом. Теперь в ней обнаружилась койка, запасы пиши и прочие предметы, свидетельствующие, что это помещение стало чьим-то жилищем. Что ж, не так уж и удивительно, что из многих миллионов обитателей планеты уцелел хоть один.

Человек, в одиночестве проживший в этом укрытии целых четыре месяца, по возвращении застал высадившийся отряд за работой.

— Мародеры, — бесстрастно прокомментировал он, не находя в душе сил ни на ярость, ни даже на страх. Человек, не защищенный ни от радиации, ни от чего-либо другого, привалился плечом к косяку последней двери разбитого тоннеля — длинноволосый, небритый, некогда толстый; висящая мешком одежда выглядела так, будто ее не меняли со времени нашествия берсеркеров.

Десантник, стоявший к нему ближе всех, молча смерил человека взглядом и побарабанил пальцами по рукоятке пистолета, прикидывая, как быть, но выхватывать оружие из кобуры не стал. Пришедший швырнул на пол принесенный металлолом, вложив в этот жест все свое презрение.

Пистолет выскочил из кобуры, но не успел его обладатель прицелиться, как командир десанта остановил его резким жестом. Не отводя взгляда от замершего в дверном проеме человека, командир снова вышел на связь с кораблем, зависшим над руинами.

— Ваше Высочество, здесь уцелевший, — проинформировал он обладателя круглого лица, вскоре появившегося на портативном экранчике. — Полагаю, это скульптор Антонио Нобрега.

— Дайте-ка мне взглянуть на него сию же секунду. Подведите его к экрану. — Даже вечная одышка не делала неподражаемый, устрашающий голос Его Высочества хотя бы капельку менее устрашающим. — Да, вы правы, хотя он и сильно переменился. Нобрега, какая удача для нас обоих! Вот уж воистину еще одна драгоценная находка.

— Я знал, что вы поспеете на Сен-Жервез со дня на день, — все так же безучастно ответил Нобрега экрану. — Как болезнетворный микроб, поселяющийся в изувеченном теле. Как громадный, жирный раковый вирус. Вы притащили свою дамочку, чтобы она взяла под крылышко нашу культуру?

Один из стоявших рядом ударом сбил скульптора с ног. С экрана тотчас же раздалось сердитое прерывистое рычание, и Нобреге быстро помогли встать, а затем усадили в кресло.

— Он художник, о мои верноподданные, — с укором произнес экранный голос. — И вовсе незачем ожидать, что он имеет представление о приличиях в чем-либо, кроме своего искусства. Нет. Мы должны незамедлительно обеспечить маэстро лечением от лучевой болезни, а затем доставить его вместе с нами во дворец, дабы он жил и работал там так же счастливо — или несчастливо, — как и в любом другом месте.

— О нет, — произнес сидящий в кресле художник еще слабее, нежели прежде. — Моя работа завершена.

— Пфу-фу, вот увидите.

— Я знал, что вы прибудете...

— О? — отозвался голосок с экрана, будто желая ублажить художника. — И откуда же вы это знали?

— Я слыхал... когда наш флот еще оборонял подступы к системе, моя дочь была на одном из кораблей. Она-то еще до того, как погибла, рассказала мне, как вы привели в систему свою армаду, чтобы понаблюдать, как обернутся дела, оценить наши силы, наши шансы выстоять перед берсеркерами. Я слыхал, как ваша армада испарилась, как только они появились. И тогда я сказал, что вы вернетесь, дабы поживиться вещами, которые иным способом не сможете добыть никогда и нипочем.

Нобрега мгновение помолчал, затем рванулся из кресла вперед, вернее, совершил попытку рвануться, собрав все свои силы.

Схватил длинный металлический инструмент скульптора и замахнулся на «Восхождение крылатой истины» — мраморную статую работы Понятовского одиннадцативековой давности.

— Но прежде чем я увижу, как вы возьмете это...

Не успел он отколоть хотя бы кусочек мрамора, как на него набросились, связав по рукам и ногам.

Когда к нему снова подошли час спустя, чтобы доставить на яхту для медицинского осмотра и лечения, то обнаружили, что скульптор уже скончался. Вскрытие на месте обнаружило присутствие целого ряда медленных, исподволь действующих ядов. Быть может, Нобрега принял некоторые из них преднамеренно. А может, его прикончила какая-нибудь отрава, ради окончательного искоренения жизни на планете оставленная берсеркерами, отправлявшимися выполнять свое запрограммированное предназначение — истреблять все живое на просторах всей Галактики.

Раньше корабль был пассажирским; собственно говоря, он и сейчас вез пассажиров — с той только разницей, что на сей раз они играли роль стада бессловесного скота, направляющегося на рынок, о котором старательно заботятся во время пути. Маршрут и место назначения выбирал электронный мозг и вспомогательное устройство, встроенное в «Новую Англию» после ее захвата в космосе берсеркером.

Джильберто Кли — последний из захваченных пленных — еще ни разу не был так напуган за всю свою юную жизнь, но пытался не показывать этого. Он до сих пор не мог взять в толк, почему берсеркер оставил его в живых, и даже боялся думать об этом. Как и всякий другой, он слышал всяческие ужасы — о человеческих мозгах, все еще полуживых, встроенных в берсеркерные компьютеры в качестве вспомогательных цепей; о человеческих телах, используемых в экспериментах берсеркеров в попытке произвести убедительную искусственную копию человека; о людях, которых держат в качестве подопытного материала для новых лучей смерти, всяких там токсинов и способов довести человека до безумия.

После налета Джила и горстку других, захваченных берсеркером, — насколько можно судить, единственных, кто уцелел на всей планете, — разлучили и держали в одиночках на борту гигантской космической машины. И теперь те же самые аппараты берсеркера, что захватили его, или другие, им подобные, забрали его из камеры и повели во внутренний док на борту берсеркера, размерами не уступающего астероиду. И прежде чем его посадили на борт этого корабля, раньше бывшего пассажирским, Джил успел разглядеть выписанное на борту название «Новая Англия».

На борту судна его втолкнули в камеру шагов двадцать шириной, пятьдесят длиной и двенадцать-пятнадцать высотой. Очевидно, все внутренние палубы и перекрытия, все ненужное просто-напросто ликвидировали. Остался только корпус, канализация и водоснабжение, свет, искусственная гравитация и воздух — все на пристойном уровне.

В этом помещении находилось восемь человек, стоящих кучкой и беседующих между собой. Как только машины открыли дверь и втолкнули Джила, все смолкли.

— Приветик, — как только дверь за берсеркерами закрылась, сказа-т Джилу один из них — худой субъект в какой-то космической форме, мешком висевшей на его тощих телесах. Заговорив, он осторожно шагнул вперед и кивнул. Все до единого бдительно следили за Джилом — на случай, если он окажется буйно помешанным, предположил Джил. Что ж, ему было уже не впервой оказываться в одной камере с заключенными, смотревшими на него волком.

— Меня зовут Ром, — сообщил худой. — Прапорщик Ром, космофлот Объединенных Планет.

— Джильберто Кли.

Все чуточку расслабились, испытав облегчение оттого, что он хотя бы говорит нормально.

— Это мистер Хадэк. — Прапорщик Ром указал на второго молодого человека, окруженного ореолом былой власти. А затем принялся называть остальных, но Джил не мог запомнить все имена разом. Среди присутствующих оказались три женщины, причем одна достаточно молодая, чтобы вызвать у Джила какой-то интерес. Потом он заметил, как она держится, — горбясь, позади остальных, с улыбкой глядя в никуда и неустанно играя с прядями своих длинных нечесаных волос.

Мистер Хадэк начал допрашивать Джила, голос его мало-помалу набирал интонации человека, привыкшего повелевать другими. В школе, в бюро по делам молодежи, в участке полиции, в ведомстве переселения — всегда и везде обрабатывающих роднило одно: интонации, обращенные к обрабатываемому, хотя Джил никогда не облекал свои наблюдения именно в эти слова.

— Ты был на другом корабле, или как? — спрашивал Хадэк. — Конечно, ты не космоплаватель, — заявлял уверенный тон. — Ты всего лишь мальчишка, обрабатываемый где-то, мы видим это с первого же взгляда на тебя.

Нельзя сказать, чтобы властный тон был намеренно язвящим. Обычно обрабатывающие не стремятся никого уязвить.

— Я был на планете, — ответил Джил. — Белла Кула.

— Боже мой, они нанесли удар и по ней?

— Ну, уж по той части, где я был, — наверняка. — Джил не видел оснований надеяться, что остальной части планеты досталась другая судьба. На Станции Переселения, где он находился, едва успело прозвучать предупреждение военных, как все радиоприемники смолкли. А когда спустился катер берсеркеров, стоявший посреди поля, Джил просто-напросто таращился на него. Предостережение опередило берсеркеров всего на пару минут, и люди на Станции почти ничего не могли сделать; они уже видели, как тепловые лучи и пылевые машины берсеркера играют над лесами — единственным укрытием, которое было у них в распоряжении.

И все же кое-кто из ребят попытался удрать, когда с небес спустился катер берсеркера, будто серебристая стрела, напоенная ядом. Старик сломя голову примчался из поселка в поля на своем скутере — то ли хотел велеть молодым людям бежать, то ли стоять спокойно. Впрочем, что одно, что другое — все едино. Бежавших враг скосил смертоносными лучами, а стоявших собрал в кучу. Яснее всего Джилу запомнилось выражение муки на лице Старика, когда умирали другие ребята, — то было лицо наделенного властью человека, ни разу не поглядевшего на Джила как на существо, стоящее по другую сторону стеклянной стены.

Когда всех уцелевших обитателей Станции согнали вместе небольшой толпой под сияющим небом посреди зеленого поля, машины отделили Старика от других.

Часть приземлившихся машин напоминала металлических людей, часть больше смахивала на чудовищных стальных муравьев.

— Так будет со всей жизнью, исключая ту, что служит делу Смерти. — Стальная ладонь сграбастала дыню, подняла ее и сжала, так что плод растекся сочной кашицей. А затем та же блестящая ладонь, все еще перепачканная дынной мякотью, схватила Старика за запястье.

— Ты управляешь этими живыми единицами, — прогнусавил металлический голос. — Теперь ты прикажешь им добровольно сотрудничать с нами.

Старик лишь тряхнул головой. Нет. Что-то пробормотал.

Сверкающая ладонь сжалась. Сжалась медленно.

Старик закричал, но не упал. И приказа о сотрудничестве не отдал. Оцепеневший Джил стоял, не шевелясь и не издавая ни звука, но какой-то голос в его рассудке криком кричал Старику: сдайся, упади, потеряй сознание, что угодно, только бы остановить...

Но Старик не упал, не потерял сознания, не отдал нужного приказа даже тогда, когда громадная ладонь берсеркера охватила его череп и снова начала сжиматься все так же медленно, как прежде.

Битва в глубоком космосе была долгой — намного дольше стандартного часа — и такой же отчаянной, как любое сражение, в котором проигравшая сторона не может рассчитывать на выживание. Командор Ридольфи управлял своим тяжелым крейсером «Дипавамса» с отчаянным мастерством, благодаря которому дважды за считаные минуты избежал немедленного уничтожения ракетами берсеркера, и каждый член его экипажа показал себя безупречно, принимая решения, позволявшие действовать достаточно медленно, чтобы человеческий мозг мог угнаться за стоящими у него в услужении компьютерами.

Конечно, в случае поражения человеческий экипаж ждала смерть или что-нибудь похуже. А берсеркера, их неживого противника, ждал собственный аналог смерти или что-нибудь похуже. Проигрыш означал уничтожение, на что берсеркеру было бы наплевать, если бы уничтожение принесло победу. Но уничтожение в поражении означает несомненный провал в исполнении запрограммированного предназначения — истребления всего живого, где бы и когда бы оно ни встретилось.

На борту «Дипавамсы» было лишь четверо гражданских пассажиров, в том числе Отто Новотный, еще ни разу за свою долгую жизнь не оказывавшийся даже поблизости от боя и чувствовавший себя ныне чересчур старым и тучным для подобных предприятий. И тем не менее он оказался более бдительным, чем остальные штатские, и начал надевать выделенный ему бронескафандр, как только взвыла сирена боевой тревоги, в то время как остальные трое еще только гадали вслух, не учебная ли она.

Десять секунд спустя первая ракета берсеркера врезалась в защитный экран крейсера в каком-то километре от корпуса, и они поняли, что все происходит всерьез.

Когда дредноут «Гамилькар Барка» из тахионного пространства вынырнул в иссиня-белое сияние светила планеты Мейтнера, все сорок человек команды застыли в напряженном ожидании на боевых постах, гадая, а не ждет ли их появление целой армады берсеркеров? Но вот они оказались в нормальном пространстве, и время спокойно потянулось секунда за секундой, а перед ними были только звезды и галактики. Неумолимые, безжалостные, неживые убийцы не перешли в атаку. Напряжение немного спало.

Капитан Ляо, крепко пристегнувший свое худощавое тело к противоперегрузочному креслу в центре мостика дредноута, вывел корабль в нормальное пространство в предельно допустимой близости к светилу планеты Мейтнера — пользоваться межзвездным тахионным двигателем в столь сильном гравитационном поле, мягко говоря, опасно, — но орбита единственной планеты системы, о которой стоило беспокоиться, находилась на добрых несколько десятков миллионов километров ближе к светилу. Планета Мейтнера была единственным небесным телом в системе, пригодным для обитания, с точки зрения силы притяжения и температур.

Не успел корабль провести в нормальном пространстве и десяти стандартных секунд, как Ляо уже начал фокусировать дистанционно управляемый телескоп, чтобы получить увеличенное изображение планеты на экране, висящем перед ним на мостике. Благодаря чистейшему везению, корабль вынырнул с той же стороны от светила, с какой сейчас находилась и планета; при большом увеличении на экране она выглядела тонким серпиком, подернутым пушистыми облаками. Где-то под этими облаками притаилась человеческая колония с десятью тысячами жителей — по большей части под защитой гигантского керамического купола. Колонисты начали трудиться над титаническим проектом преобразования аммиачной атмосферы планеты в пригодную для дыхания смесь азота и кислорода. А пока что удерживали планету в качестве форпоста, играющего довольно важную роль для человечества, шагнувшего в глубокий космос.

Вокруг планеты не обнаружилось никаких вспышек космического боя, и все равно Ляо, не тратя времени попусту, передал сообщение на стандартных лазерных и радиочастотах:

— Планета Мейтнера, вызываю планету Мейтнера. Говорит дредноут «Гамилькар Барка». Не подверглись ли вы нападению? Нужна ли вам немедленная помощь?

Ответ пришел не сразу, да и не мог прийти раньше чем через несколько минут — именно столько времени необходимо, чтобы сигналы со скоростью света долетели до планеты, а затем донесли обратно ответ.

В наушниках Ляо зазвучал голос дежурного поста обнаружения и сопровождения целей:

— Капитан, на экране радара три корабля.

Теперь над мостиком вспыхнула трехмерная голографическая проекция, показывающая Ляо ситуацию с предельно возможной точностью, доступной дальним радарам и сложным боевым компьютерам дредноута. Привычным жестом откинув седеющие волосы с высокого лба, капитан попытался разобраться, что к чему.

Один корабль, выглядевший маленькой светлой точкой с указанными рядом цифровыми координатами, висел в пространстве относительно неподвижно, практически на прямой, соединяющей «Гамилькара Барку» и планету Мейтнера. Избранный для него символ указывал, что это, вероятно, крупное судно, хотя и не столь массивное, как дредноут. Другие два корабля в проекции выглядели куда миниатюрнее, согласно показаниям масс-детекторов. Кроме того, оба находились значительно ближе к планете, двигаясь к ней на скоростях, которые позволят им приземлиться — если таковы их намерения — менее чем через час.

Каковы намерения этих трех кораблей и управляются ли они людьми или берсеркерами, осталось неясным. Потратив пару секунд на оценку ситуации, Ляо приказал идти на предельной скорости к планете — разумеется, предельной в смысле нахождения в нормальном пространстве, то есть путешествуя намного медленнее света, — а каждому из трех замеченных кораблей передать одно и то же сообщение: «Назовитесь, или будете уничтожены».

Угроза отнюдь не пустая. Ни в коем случае нельзя испытывать судьбу, если в дело замешаны берсеркеры — корабли-убийцы, построенные некой неведомой, давно исчезнувшей расой для какой-то межзвездной войны, когда люди на Земле еще размахивали копьями перед носом у саблезубых тигров. И хотя война, ради которой были построены берсеркеры, давным-давно окончилась, те продолжали воевать на просторах Галактики, бесконечно воспроизводя и ремонтируя себя, усваивая новую стратегию и тактику, совершенствуя свое оружие, дабы поспевать за своим главным новым врагом — человечеством. Из фундаментальных принципов, заложенных в их программу, людям был известен только один: уничтожать все живое, где бы и когда бы берсеркеры его ни обнаружили.

Ожидая ответа планеты и трех кораблей, отчаянно надеясь, что направлявшийся сюда флот берсеркеров еще не уничтожил планету, Ляо тем временем критически изучал показания приборов.

— Машинное, здесь капитан. Вы не можете прибавить ходу, хотя бы чуть-чуть?

— Нет, сэр, — прозвучало в наушниках, — мы и так уже на красной черте. Еще километр в секунду, и мы пережжем силовую лампу или что-нибудь похуже. Это тяжелое светило, а пространство тут замусоренное.

Сейчас корабль шел на тяге тех же искривителей пространства, которые быстрее света несли его от звезды к звезде, но настолько глубоко в колоссальном гравитационном колодце, окружающем светило Мейтнера, что их тягу приходилось строго ограничивать. Тем более что пространство здесь замусорено, как выразился главный механик, имея в виду, что плотность межпланетного вещества в пределах этой системы относительно велика. Откуда следовал неутешительный факт — нечего и надеяться настигнуть два маленьких суденышка, опередивших корабль на пути к планете. Благодаря своим малым размерам они огибали корпускулярные потоки, которые дредноуту приходилось рассекать носом, перепархивали через рифы, своим гравитационным потенциалом способные повредить двигатели корабля и вынуждавшие его двигаться с опаской, и легче пробивались сквозь порывы солнечного ветра, струящегося от светила.

Момент, когда ближайший, самый крупный корабль мог ответить на вызов, пришел и ушел. Ответа не последовало. Ляо приказал, чтобы вызов повторяли непрерывно.

— Ответ планеты, капитан, — доложил офицер связи. — Закодированный. Я имею в виду простой стандартный код точка — тире, сэр, наподобие сигналов SOS. В окружающем пространстве очень много помех.

Сильные, грубо модулированные сигналы точка — тире способны донести разумную мысль даже при условиях, когда более совершенные формы модуляции просто теряются. Отделение связи тотчас же принялось командовать парадом, и раскодированные слова побежали по большому экрану мостика:

 «ДРЕДНОУТ ЗПТ НЕВЕРОЯТНО РАДЫ ВАС СЛЫШАТЬ ТЧК ОДНО ИЗ ДВУХ МАЛЕНЬКИХ СУДОВ ВЕРОЯТНО БЕРСЕРКЕР ТЧК ЛУЧШЕ ПЕРЕДАВАЙТЕ В КОДЕ ТОЧКА — ТИРЕ ТЧК СИЛЬНЫЕ ПОМЕХИ ИЗ-ЗА СОЛНЕЧНОЙ ВСПЫШКИ ЗПТ МЫ ПРИНИМАЕМ ВАШ СИГНАЛ НЕ ОЧЕНЬ ЯСНО».

Бегущие по экрану буквы внезапно остановились. Голос офицера связи доложил:

— Большая вспышка помех, капитан, сигналы от планеты на время полностью перекрыты. Это очень активное светило... Минуточку, сэр. Сейчас мы принимаем акустические и видеосигналы с обоих мелких судов. Но сигналы так искажены помехами, что мы не можем их разобрать.

— Передайте им кодом точка — тире, прикажите им ответить нам так же. Повторите предупреждение, что они должны назваться. Не прекращайте попытки выяснить, что хочет сказать нам земля. — Капитан повернул голову, чтобы взглянуть на Второго пилота, сидящего в соседнем кресле. — А что вы об этом думаете, Миллер? Дескать, одно из двух маленьких судов, вероятно, берсеркер?

Миллер, по природе своей мрачноватый, замкнутый человек, лишь угрюмо тряхнул своей массивной головой, сдвинул густые брови и, не тратя слов попусту, доложил лишь о фактах:

— Сэр, я работал над распознаванием этих двух активных судов. Ближайшее к планете настолько мало, что, судя по всему, вряд ли превышает размерами спасательную шлюпку. Обратная интерполяция текущего курса и положения указывают, что оно могло начать путь с третьего корабля, ныне дрейфующего, пару часов назад. Второе маленькое судно — настоящий межзвездный корабль; возможно, это одноместный курьерский корабль или даже личная яхта. Или берсеркер, конечно, противник может принимать любые обличья и размеры.

От большого, дрейфующего, корабля по-прежнему не было ответа, хотя дредноут продолжал передавать ему угрозы уже кодом Морзе. Служба слежения доложила, что тот медленно вращается вдоль длинной оси вполне соответственно гипотезе, что это остов погибшего корабля. Ляо снова проверил состояние связи с планетой, но помехи по-прежнему не позволяли вступить в переговоры.

— Зато у нас есть кое-что другое, капитан. Морзе с предполагаемого курьера. Стандартный код, как и прежде, поступающий со средней скоростью ручного набора. — Тотчас же по главному экрану мостика побежали новые буквы:

«Я МЕТИОН ЧОНГДЖИН УПРАВЛЯЮ ОДНОМЕСТНЫМ КУРЬЕРОМ ЭТРУРИЯ ВОСЕМЬ ДНЕЙ ПУТИ ОТ ЭСТИЛА ТЧК НЕ МОГУ ПОВЕРНУТЬ НЕСУ ЖИЗНЕННО ВАЖНЫЙ КОМПОНЕНТ ОБОРОНЫ ДЛЯ КОЛОНИИ ТЧК ШЛЮПКА ПРИБЛ 12 МИЛЛИОНОВ КМ ПО ЛЕВОМУ БОРТУ И ВПЕРЕДИ ПО УТВЕРЖДЕНИЯМ ЗЕМЛИ ЗАЯВЛЯЕТ ЧТО НЕСЕТ ЭТОТ КОМПОНЕНТ ПОЭТОМУ ОНА НАВЕРНЯКА БЕРСЕРКЕР ТЧК ВЕРОЯТНО ОНА ДОСТИГНЕТ КОЛОНИИ И РАЗБОМБИТ ИЛИ ПРОТАРАНИТ ЕЕ ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я ДОБЕРУСЬ ТУДА ЗПТ ПОЭТОМУ ВЫ ДОЛЖНЫ УНИЧТОЖИТЬ ЕЕ ПОВТОРЯЮ УНИЧТОЖИТЬ БЕРСЕРКЕРА КАВЫЧКА ШЛЮПКУ КАВЫЧКА КРАЙНЕ ЭКСТРЕННО ЧТОБЫ НЕ ОПОЗДАТЬ КОНЕЦ СВЯЗИ».

— Звучит довольно убедительно, шеф, — присвистнул Миллер. За время инструктажа на базе трое стандартных суток назад они были проинформированы, что колония на планете Мейтнера действительно ждет космический инвертер для завершения и включения оборонительной системы защитных силовых полей и лучевого оружия. Без инвертера колония практически беззащитна; дредноут был послан как раз для того, чтобы на это время обеспечить ей хотя бы иллюзорную защиту.

Ляо отдал приказ канонирам нацелить тахионные пушки главной батареи корабля на шлюпку.

— Но стрелять только по моей команде. — Повернувшись ко Второму, он сказал: — Да, весьма убедительно, но берсеркеры могли как-нибудь выяснить, что сюда перебрасывается космический инвертер. Они даже могли перехватить и захватить курьер, несущий его. Мы не видим, с кем говорим, и не слышим голоса. Может быть, это сообщение нам только что отстучал робот берсеркера?

Офицер связи снова подал голос:

— Мостик, мы только что получили первый кодированный ответ от шлюпки. Поступает на экран:

«МЫ ГЕНРИ САКАИ И ВИНИФРЕД ИСПАХАН ДОСТАВЛЯЕМ ОБОРОНИТЕЛЬНУЮ ДЕТАЛЬ А ИМЕННО ИНВЕРТЕР ПРОСТРАНСТВА НЕОБХОДИМЫЙ НА ПЛАНЕТЕ ТЧК НАШ КОРАБЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМИНА С ЭСТИЛА БЫЛ РАССТРЕЛЯН БЕРСЕРКЕРОМ ДВА ДНЯ НАЗАД КОГДА ОН ПОЧТИ НАСТИГ НАС ТЧК ТОТ ЖЕ БЕРСЕРКЕР ИЛИ ДРУГОЙ НАХОДИТСЯ ЗДЕСЬ СЕЙЧАС ПРИМЕРНО В 11 МЛН КМ ПО ШТИРБОРТУ И ЧУТЬ ПОЗАДИ НАС ВЫ НЕ ДОЛЖНЫ ПОЗВОЛИТЬ ЕМУ ДОБРАТЬСЯ ДО НАС ИЛИ ДО ПЛАНЕТЫ ГДЕ ОН МОЖЕТ ПРОТАРАНИТЬ КУПОЛ КОНЕЦ СВЯЗИ».

— Связь, — буркнул капитан, — как это пришло? Я о том, воспринимается ли это как переданный кем-то вручную код?

— Нет, сэр, темп очень высокий и ровный. Но если вы о том, капитан, доказывает ли это, что там не люди, то нет. В шлюпках часто устанавливают передатчики со встроенными преобразователями с голоса на код.

— И наоборот, берсеркер может передавать медленно и несколько неровно, как человек, если захочет. Спасибо. — Капитан немного поразмыслил в молчании.

— Сэр, — предложил Миллер, — может, нам лучше приказать обоим мелким судам лечь в дрейф, чтобы мы могли нагнать их и осмотреть?

Повернув голову, капитан посмотрел на него долгим взглядом, но не сказал ни слова.

Немного смутившись, Миллер поразмыслил, а затем поправился:

— Теперь я вижу проблему более полно, сэр. Вы не можете сделать этого. Если один из них на самом деле несет космический инвертер, нельзя задерживать его ни на минуту. Флот берсеркеров может материализоваться с минуты на минуту, а уж в ближайшие шесть-восемь часов наверняка. Нам удастся разве что наносить кинжальные удары во время одиночных выпадов, когда это случится. Наш флот до завтра сюда не поспеет. Колонии нипочем не выжить за это время, если не установить космический инвертер.

— Правильно. Даже если я пошлю вперед быстроходный катер, чтобы команда поднялась на борт этих судов для осмотра, любая задержка подвергает колонию недопустимому риску. И это не все, Второй. Скажи мне вот что: допустимо ли предположить, что это просто какое-то недоразумение и в обоих судах на самом деле находятся люди?

— Ни в коем случае, — решительно ответил Второй. — Оба утверждают, что везут космический инвертер, а такого быть не может. Эти штуковины не заказывают и не производят парами и тройками, а поскольку оба утверждают, что они с Эстила... Следующий вопрос: не могут ли обе наши цели быть берсеркерами? Скажем, они пытаются сыграть на наших нервах, чтобы мы пропустили одного из них. Я все стараюсь связаться с Землей, выяснить, не могут ли они пролить хоть немного света на этот вопрос. — Миллер снова повернул свое массивное кресло к пульту.

— Хорошая мысль.

— Еще одно послание с корабля, назвавшегося «Этрурией», мостик, — раздался у них в наушниках голос поста связи.

— Давайте на экран.

«ПОВТОРЯЮ КОЛОНИЯ ГОВОРИТ ШЛЮПКА ТАКЖЕ УТВЕРЖДАЕТ ЧТО ТАМ ЛЮДИ ТЧК НАВЕРНОЕ ЭТО БЕРСЕРКЕР КРАЙНЕ ВАЖНО ЧТОБЫ ВЫ ЕГО ОСТАНОВИЛИ ЧЕМ Я МОГУ ДОКАЗАТЬ ЧТО ЧЕЛОВЕК ВПР ПОВТОРЯЮ МЕНЯ ЗОВУТ МЕТИОН ЧОНГДЖИН Я НА БОРТУ ОДИН ЖЕНА И ДЕТИ ДОМА НА ЭСТИЛЕ ЕСЛИ ЭТО ДЛЯ ВАС ЧТО-ЛИБО ЗНАЧИТ ТЧК ПОВТОРЯЮ ЧЕМ Я МОГУ ДОКАЗАТЬ ЧТО Я ЧЕЛОВЕК КОНЕЦ СВЯЗИ*.

— Все просто, отец человеческого дитяти, — пробормотал себе под нос капитан Ляо. — Напиши пристойную симфонию в ближайшие минут сорок.

Примерно столько времени осталось до того, когда хотя бы одно из судов доберется до планеты. Ляо лихорадочно размышлял, пытаясь придумать возможные проверки, но ни к чему не мог прийти. Мощь берсеркеров ужасающа, и не только физическая мощь боевых машин, но и вычислительная. При тщательном изучении их подделки человеческой внешности или человеческого поведения критической проверки не выдерживают, но вряд ли даже армия психологов за несколько дней сможет наверняка определить, говорит ли с живым человеком или лживым берсеркером, если тот отвечает на их вопросы азбукой Морзе.

Время шло. Мчась сквозь безмолвие и почти полную пустоту космоса со скоростью многих километров в секунду, символы кораблей мало-помалу меняли свое положение на огромной голографической проекции мостика.

— Еще одна передача со шлюпки «Вильгельмина», капитан.

— Дайте ее на верхнюю половину экрана, пожалуйста. А все, что придет с «Этрурии», давайте в нижнюю.

  «ЗДЕСЬ ГЕНРИ И ВИНИФРИД КОЛОНИЯ ГОВОРИТ НАМ ЧТО ДРУГОЕ СУДНО УТВЕРЖДАЕТ ЧТО С ЭСТИЛА НЕСЕТ ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ КОМПОНЕНТЫ И ТРЕБУЕТ ПОСАДКИ ТЧК ОНО НАВЕРНЯКА ВРЕТ ОНО БЕРСЕРКЕР МОЖЕТ ТОТ САМЫЙ ЧТО АТАКОВАЛ НАШ КОРАБЛЬ ДВА ДНЯ НАЗАД...»

Далее в послании, несмотря на некоторые несущественные отступления от темы, излагался связный рассказ. «Вильгельмина» (если верить рассказу) была межзвездным лайнером, взявшим группу студентов в увеселительную прогулку по получении дипломов. Где-то на окраинах звездной системы индустриальной планеты Эстил к «Вильгельмине» приблизился курьер, направляющийся к Мейтнеру, и попросил « В и л ьгел ьм и ну», а фактически откомандировал ее для завершения курьерской миссии. Берсеркеры преследовали курьер и уже сурово повредили его.

«...И МЫ НАПРАВЛЯЛИСЬ СЮДА С ИНВЕРТЕРОМ КОГДА ОДИН ИЗ БЕРСЕРКЕРОВ СНОВА ПОЧТИ НАГНАЛ НАС ДВА СТАНДАРТНЫХ ДНЯ НАЗАД ТЧК ВИЛЬГЕЛЬМИНА ПОДВЕРГЛАСЬ ЖЕСТОКОМУ ОБСТРЕЛУ ВЕСЬ ЭКИПАЖ ПОГИБ МЫ ЕДИНСТВЕННЫЕ ОСТАВШИЕСЯ В ЖИВЫХ ДВОЕ СТУДЕНТОВ ИСТОРИКОВ НАМ БЫЛО ЖУТКО ТРУДНО ЗАНИМАТЬСЯ АСТРОГАЦИЕЙ НО МЫ СПРАВИЛИСЬ ТЧК ЖИЛИ В ШЛЮПКЕ И РАБОТАЛИ В ИЗРЕШЕЧЕННОМ КОРАБЛЕ В СКАФАНДРАХ ВЫ НЕ СМЕЕТЕ НАМ ПОМЕШАТЬ ТЕПЕРЬ ПОСЛЕ ВСЕГО ЧТО МЫ ПРОШЛИ ТЧК ВЫ ДОЛЖНЫ УНИЧТОЖИТЬ БЕРСЕРКЕРА МЫ ДОБЕРЕМСЯ ДО ПЛАНЕТЫ РАНЬШЕ ЕГО ПО-МОЕМУ НО ОН УСПЕЕТ РАЗБИТЬ КУПОЛ ДО УСТАНОВКИ ИНВЕРТЕРА ТЧК МЫ БУДЕМ ПРОДОЛЖАТЬ ПЕРЕДАЧУ ПОКА НЕ УБЕДИМ ВАС ЧТО МЫ ЛЮДИ...»

Сообщение с шлюпки продолжалось теперь несколько более однообразно. И в то же самое время в нижней половине экрана побежали новые слова с «Этрурии»:

«Я ПЫТАЛСЯ ПЕРЕХВАТИТЬ ШЛЮПКУ БЕРСЕРКЕРА И РАССТРЕЛЯТЬ ЕГО НО Я НЕ В СОСТОЯНИИ ЗПТ ПРЕДОСТАВЛЯЮ ЭТО ВАМ ТЧК ОСТАНОВИТЕ ЕГО ТЧК ЧЕМ Я МОГУ ДОКАЗАТЬ ЧТО Я ЧЕЛОВЕК...»

Второй пилот тихонько вздохнул, гадая, хочет ли он вообще получить корабль под собственное командование.

— Связь, передайте следующее, — приказал капитан. — Велите обоим продолжать говорить, рассказывая свои биографии. Рождение, семья, образование, работа. Велите им постараться, если они хотят жить. — Он выстучал на кнопках подлокотника заказ на чай, и секунду спустя перед ним из маленькой дверцы выскочила чашка горячего чая с крышкой и трубочкой для питья. — У меня есть идея, Второй. Вы займитесь изучением истории, излагаемой так называемым эстильским космоплавателем Метионом Чонгджином, придумайте место, где вы могли с ним встретиться. Мы выдадим вас за его старого друга, поглядим, как он выкрутится.

— Отличная идея, шеф.

— Мостик, это снова связь. Мы наконец-то получили второй ясный ответ с Земли. Он уже поступает. Даем его в центр экрана номер один.

«...В ОТВЕТ НА ВАШ ВОПРОС НЕТ ОНИ НЕ МОГУТ ОБА БЫТЬ БЕРСЕРКЕРАМИ ТЧК ЧАС НАЗАД БЫЛ НЕБОЛЬШОЙ ПРОСВЕТ В ПОМЕХАХ И НАМ УДАЛОСЬ ОТЧЕТЛИВО УВИДЕТЬ ЖИВОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ МУЖСКОЕ ЛИЦО ГОВОРЯЩЕЕ И ДАЮЩЕЕ СВЯЗНЫЕ ОТВЕТЫ НА НАШИ ВОПРОСЫ ОН НЕ МОЖЕТ БЫТЬ БЕРСЕРКЕРОМ НО УВЫ ОБА ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ КОРАБЛЯ РАБОТАЛИ НА ОДНОЙ ЧАСТОТЕ И МЫ НЕ ЗНАЕМ С КАКОГО ИЗ НИХ ПРИШЕЛ ГОЛОС И КАРТИНКА НО МЫ ЗНАЕМ ЧТО ОДИН ИЗ НИХ ЧЕЛОВЕК.»

— Дьявольщина, надо ж так напортачить. Почему они не попросили мужчин описать себя и проверить, какое из описаний соответствует тому, что они видят?

— Мостик, здесь снова связь. Насколько мы знаем, сэр, они могли попытаться спросить об этом, но мы снова потеряли связь с Землей, даже по коду. Думаю, солнечный ветер усиливается. Условия в ионосфере планеты просто жуткие. Кстати, вот еще небольшое послание с «Этрурии»:

«ЧЕМ Я ДОЛЖЕН ДОКАЗАТЬ ЧТО Я ЧЕЛОВЕК ВПР ЦИТИРУЯ СТИХОТВОРЕНИЕ ШАЛТАЙ БОЛТАЙ СИДЕЛ НА СТЕНЕ ТЧК ЧИТАЯ МОЛИТВЫ ВПР Я НИКОГДА НЕ МОГ ЗАПОМНИТЬ ИХ НАИЗУСТЬ ТЧК ЛАДНО Я СДАЮСЬ ТОГДА РАССТРЕЛЯЙТЕ НАС ОБОИХ КОНЕЦ СВЯЗИ».

— Так бы и берсеркер сказал, — грохнул Второй пилот по подлокотнику своего массивного кресла, — зная, что его флот на подходе, а колония останется беззащитной, если мы не дадим доставить в нее космический инвертер.

Пожав плечами, Ляо сделал изрядный глоток чаю,

— Но такое мог сказать и человек, желая ценой своей жизни выиграть для колонии еще несколько часов. Человек может понадеяться, что еще за пару часов произойдет какое-нибудь чудо, скажем, человеческий флот все-таки поспеет первым. Боюсь, подобное заявление ничего не доказывает.

— Я... пожалуй, да, не доказывает.

Сделав еще изрядный глоток чаю, Ляо вызвал астрогацию.

— Главный астрогатор слушает, сэр.

— Барбара, вы слышали все наши разговоры? Хорошо. Скажите мне, могли ли эти двое предполагаемых студентов-историков, вероятно, почти не разбирающихся в науке и технике, привести сюда корабль? А конкретнее, могли ли они заниматься астрогацией в течение двух суток, вероятно, пятидесяти-шестидесяти световых лет, и не заблудиться? Полагаю, автопилот корабля был разбит. Они утверждают, что жили в шлюпке и работали на поврежденном корабле в скафандрах.

— Капитан, я тоже ломала голову над этим утверждением и просто не знаю. Я бы не сказала, что такое невозможно. Если бы мы могли узнать, насколько был поврежден этот корабль, с чем они работали, то дали бы более точную оценку.

Капитан оглянулся на координатную голограмму. Неподвижный остов, дрейфующий на пути «Гамилькара Барки» к планете Мейтнера — якобы «Вильгельмина», — значительно приблизился. В ближайшие три-пять минут дредноут пройдет совсем близко от корабля.

— Что до этого, возможно, мы сможем что-нибудь выяснить. Продолжайте слушать, Барбара. — Повернувшись ко Второму пилоту, Ляо приказал: — Вам придется ненадолго принять мостик под командование, Миллер. Я хочу уравнять скорость с предполагаемым остовом пассажирского лайнера, а затем посетить его в надежде узнать что-нибудь.

— Он может быть заминирован, капитан.

— Тогда мы получим ответ, не так ли? Но я не думаю, что ответ можно найти настолько просто. Кроме того, дайте мне точную оценку того, сколько именно у нас осталось времени для принятия решения, в какой из кораблей стрелять.

— Я уже прогнал эту проблему на компьютерах, сэр. В данный момент — тридцать две с четвертью минуты. Затем шлюпка либо войдет в атмосферу, либо скроется с другой стороны планеты, одним словом, в любом случае наше оружие будет против нее бессильно. Курьер пробудет в зоне эффективной стрельбы немного дольше, но... — Миллер беспомощно махнул рукой.

— То, что курьер медлительнее, нам не поможет. Мы должны принять решение за тридцать две минуты.

— Шеф, у меня возникла идея. Будь шлюпка берсеркером, раз уж она ближе к планете, разве она не попыталась бы, пока мы туда не добрались, отвадить курьер от планеты... ох. Не годится. На шлюпках нет наступательного оружия.

— Верно, не считая того, что шлюпка превращается в чертовски большую бомбу, нацеленную на колонию. В то время как на курьерском корабле есть легкая броня, вполне достаточная, чтобы противостоять шлюпке, если та войдет в сектор обстрела. И так, и так, все вилами по воде писано.

Еще через минуту безмолвный корабль впереди оказался достаточно близко, чтобы телескопу на дредноуте удалось при звездном свете разобрать написанное на борту название. Действительно, у одного конца сигарообразного корабля было выписано «Вильгельмина». Быстро уравняв скорость, дредноут занял позицию в паре километров от нее. Уже собираясь войти в катер вместе с отделением вооруженных десантников для высадки на остов и проверки, Ляо связался с мостиком, чтобы выяснить, нет ли новостей.

— Лучше вам услышать это перед уходом, — сообщил Миллер. — Я только что представился Чонгджину в качестве старого приятеля. Вот его ответ, от слова до слова: «Честно говоря, не помню, если мы и встречались, тчк. Если это проверка, полагаю, я прошел. Ура! Теперь продолжайте и остановите этого берсеркера на шлюпке...», а затем сигнал снова оборвался. Шеф, наши проблемы связи уже усугубляются. Если мы собираемся сказать этим кораблям еще что-нибудь в ближайшее время, то лучше отправить послание пораньше.

— Сколько еще минут в запасе, Второй?

— Только восемнадцать, сэр.

— Не теряйте ни секунды. Корабль в вашем распоряжении.

— Пост принял, сэр.

На «Вильгельмине» не было заметно никаких явных признаков деятельности берсеркеров, когда катер пересек пространство, отделяющее ее от дредноута, и причалил, негромко лязгнув магнитными захватами. Теперь Ляо собственными глазами увидел, что заявления о повреждениях соответствуют истине. Обшивку «Вильгельмины» изрешетили дыры диаметром в несколько метров. Условия в корабле вряд ли пригодны для жизни.

Оставив одного человека на катере, Ляо повел свой маленький отряд внутрь через пробоину, хватаясь за все, что подвернется, чтобы продвигаться в невесомости. Отдал подчиненным приказ искать все, что докажет или опровергнет утверждение, будто люди управляли этим кораблем последние два дня — после того, как он был поврежден.

Осталось пятнадцать с половиной минут.

Повреждения внутри оказались не менее обширными, чем подсказывал вид обшивки. Свет прожекторов скафандров мешался с лучами далекого светила Мейтнера, вливающимися в безвоздушные помещения корабля. Отряд рассыпался, поддерживая связь по радио. Корабль, несомненно, был пассажирским. Большая часть внутреннего объема была отведена под жилые помещения, разделенные на одноместные и двухместные каюты, способные принять до пары дюжин человек. Судя по сохранившейся мебели, обстановка была роскошной. Пока что все подтверждало правдивость слов пассажиров шлюпки, но Ляо еще не получил ясных свидетельств того, что они люди, равно как и не составил себе отчетливого впечатления о том, какие же доказательства ищет. Он лишь надеялся, что найдет их здесь и узнает с первого же взгляда.

Внутри корабля не осталось ни молекулы воздуха, обшивку его изрешетили каким-то бронебойным оружием. Остов выглядел куда опрятнее, чем смотрелось бы столь же пострадавшее здание на поверхности планеты, потому что обломки и осколки либо были унесены в космос утекающим воздухом, либо остались позади, когда двигатель выводил корабль из нормального пространства-времени во время межзвездных перелетов.

— Поглядите-ка сюда, капитан, — поманил его лейтенант, командующий десантниками. Ляо последовал за ним по головокружительному, скрученному коридору остова.

Около середины длинного тонкого корабля лейтенант отыскал место, где находилась самая большая пробоина, фактически ставшая огромным обзорным окном над бывшим самым большим помещением корабля. Вероятно, здесь находился салон или кают-компания для пассажиров и команды. С тех пор как корабль был расстрелян, эта уничтоженная комната стала, судя по всему, самой удобной наблюдательной платформой для того, кто управлял кораблем: небольшой широкоугольный телескоп и цилиндрический электронный спектроскоп, работающий на батареях и пригодный для использования в вакууме, были топорно, но надежно прикреплены к иззубренному верхнему краю стены, ныне ставшей своеобразной оградой, отделяющей помещение от бездны. Лейтенант повертел инструменты на штативах.

— Капитан, похоже, это аварийное снаряжение со шлюпки. Нуждается ли берсеркер в употреблении такого снаряжения или у него есть собственное?

— Когда берсеркер помещает на корабль захваченную команду, — отозвался стоявший позади него капитан, — он использует для этого дела машины ростом с человека и почти человекообразные. Просто так удобнее для машин, так они действуют гораздо эффективнее. Так им легче использовать инструменты, сконструированные для людей.

Он развернул свои ноги, чтобы магнитные ботинки притянули его к мягкому полу гостиной, не очень сильно удерживая на устеленной коврами стальной палубе, и воззрился на инструменты, пытаясь извлечь из них побольше сведений.

Десантники продолжали обыск корабля, заглядывая в каждый уголок, то и дело прибывая, чтобы доложить о результатах (а вернее, об отсутствии таковых) капитану на импровизированном командном пункте в бывшей кают-компании. Двое десантников взломали заклинившуюся дверь и нашли небольшое безвоздушное помещение с трупом человека в скафандре; беглый осмотр причины смерти не был выяснен, но воротник формы, видневшийся через забрало шлема, говорил о том, что этот человек был членом экипажа «Вильгельмины». А в районе значительных повреждений близ кают-компании был обнаружен еще один труп без скафандра, вклинившийся между элементами конструкции. Этот труп был заморожен до температуры абсолютного нуля, вероятно, уже несколько дней и столь же долго пребывал в вакууме, а смерть была насильственной. После всего этого трудно испытывать уверенность в чем-либо, но Ляо решил, что в момент кончины тело принадлежало юной девушке в шикарном вечернем платье.

Теперь Ляо мог представить себе полную картину происшедшего, вернее, даже целых две. Обе начинались с корабля, битком набитого студентами — человек восемнадцать-двадцать, — наслаждающимися межзвездным путешествием. Подобный круиз должен был стать для них памятным событием на всю жизнь. Быть может, они устроили вечеринку, либо входя, либо собираясь покинуть звездную систему планеты Эстил, а затем, согласно Сценарию Один, из темной бездны пространств долетела отчаянная мольба о помощи от подбитого курьера, за которым по пятам гнались берсеркеры, о присутствии которых в этом уголке Галактики даже не подозревали. Студенты вынуждены были остаться на борту «Вильгельмины», им просто негде было высадиться, когда она была откомандирована для доставки космического инвертера на планету Мейтнера. Затем, после экстренного перелета, в двух днях пути от Мейтнера, берсеркер почти настиг их, выследил и изрешетил «Вильгельмину» где-то в громадном лабиринте космоса, межзвездной пыли, звезд и времени, в котором крохотные планетки людей оставались странным, изолированным феноменом. А затем двое оставшихся в живых героев — Генри и Винифред — отыскали способ все-таки довести дело до конца.

Сценарий Два отклонялся от этой версии с самого начала, выглядел куда проще и на первый взгляд куда вероятнее. Согласно ему, «Вильгельмина» совсем не была вызвана курьером и рекрутирована на военную службу, а просто поймана берсеркерами врасплох, ее команда и пассажиры уничтожены подчистую, ее изувеченный остов отбуксирован сюда до прибытия основных сил флота берсеркеров с намерением помешать установке космического инвертера и уничтожить колонию до того, как подоспеет помощь. Сценарий Один более героичен и романтичен, Два — более прозаичен и деловит. Беда лишь в том, что реальная жизнь не имеет ничего общего ни с тем ни с другим, а равнодушно идет своим путем.

Тут подоспел десантник, осматривавший рубку управления «Вильгельмины».

— Там полнейшая разруха, сэр, не считая управления двигателем и рулевого. Искусственной гравитации нет, пост астрога-тора разбит и автопилот с ним заодно. Сам двигатель вроде бы в порядке, насколько я могу судить, не включая его.

— Не трудитесь. Спасибо, мистер.

Вслед за ним прибыл еще один десантник и принялся докладывать, из-за отсутствия притяжения дрейфуя перед капитаном вверх ногами.

— Передняя шлюпка по штирборту ушла с корабля, капитан. Все остальные по-прежнему на местах, и никаких признаков, что в них кто-нибудь жил. Восьмиместные модели.

— Спасибо, — любезно отозвался Ляо. Все это не привнесло ничего нового. Осталось только двенадцать минут, прежде чем пора будет выбрать мишень и отдать команду стрелять. Стоя в своих магнитных ботинках перед телескопом и спектроскопом, как это делал прежде тот, кто ими пользовался, капитан устремил взгляд к звездам.

Этот момент стал кульминацией его многолетних трудов, сосредоточив в себе все, что было в прошлом, чтобы воплотиться в будущем.

Забыв об оставшемся где-то позади кресле, Сейбл стоял, выпрямившись в своей голубой рясе, так часто служившей ему лабораторным халатом. Ладони его крепко сжимали противоположные углы высокого пульта управления. Запрокинув голову, Сейбл прикрыл глаза, а его влажные от пота волосы, всклокоченные более, нежели обычно, липли к его высокому, бледному лбу.

Он пребывал в полнейшем одиночестве, если подразумевать под этим отсутствие других людей. На минуту в высоком помещении с каменными стенами воцарилась тишина.

Все годы его трудов... Сейбл все еще не знал, с какого конца браться за дело, хотя последние дни непрерывно проигрывал этот момент в своем воображении. Следует ли начать с ряда осторожных, пробных вопросов или одним махом перейти сразу к сути?

Все, больше колебаться нельзя. Однако осторожность оставалась для Сейбла на первом месте, как и во время всех его мысленных репетиций.

Открыв глаза, Сейбл повернулся к лабораторному стенду, тесно уставленному оборудованием. И негромко произнес:

— Ты являешься тем, кого люди называют берсеркерами. Подтверди или опровергни.

— Подтверждаю, — прозвучал знакомый голос, потому что компьютер наделил его теми же интонациями, с какими обычно говорил с Сейблом лабораторный компьютер. Однако поддаваться успокоительному воздействию знакомого голоса и расслабляться ни в коем случае нельзя.

По крайней мере, пока все идет успешно.

— Как ты понимаешь, — провозгласил Сейбл, — я восстановил тебя из обломков. Я...

— Обломки! — жизнерадостным эхом отозвался лабораторный стенд.

— Да. Как ты понимаешь, ты более не обладаешь властью уничтожать, отнимать жизнь. Теперь ты вынужден отвечать на все мои...

— Отнимать жизнь.

— Да. Хватит меня перебивать. — Сейбл поднял руку, чтобы утереть пот, ручейком сбежавший в глаз, и заметил, как она трясется от утомления: все это время он бессознательно изо всех сил стискивал угол пульта. — Итак... — Он невольно замолчал, стараясь припомнить, до какого пункта допроса уже дошел.

Возникшую паузу тут же заполнил голос из лабораторных громкоговорителей:

— В тебе есть жизнь.

— Есть. — Сейбл сумел собраться с духом, взять себя в руки. — Человеческая жизнь.

Он устремил пылающий взор темных глаз через лабораторию на длинные стеллажи, где простерт был его плененный и связанный враг — аппаратура и хитросплетения кабелей, будто разверстые внутренности бедолаги, угодившего на стол пыток. Впрочем, разве можно пытать нечто неживое, напрочь лишенное нервов и эмоций? Да и видом этот объект ничуть не напоминает человека. Это всего лишь собранный из фрагментов берсеркер — ящичек там, ящичек тут, между ними химический агрегат в герметичной емкости, и вся эта конструкция подключена к соседнему стенду с рядами полуматериальных кристаллов.

И снова знакомый голос лабораторного компьютера изрек чуждые слова:

— Жизнь должна быть уничтожена.

Сейбла данная фраза ничуть не удивила. Это всего лишь декларация фундаментального принципа, положенного в основу программы берсеркеров. Машины были построены неведомыми строителями с неизвестной планеты еще в ту пору, когда населявшие Землю существа видели в звездах всего лишь светлые точечки. Но эта декларация, провозглашенная не в меру прямолинейно, не пробудила в душе Сейбла ничего, кроме надежды; по крайней мере, смахивает на то, что эта махина не собирается лгать.

А еще, судя по всему, Сейблу удалось взять ее под строгий контроль. Пробегая взглядом по рядам индикаторов, он не заметил признаков опасности... хотя, дай только мизерный шанс, пленник попытается выполнить предназначение, диктуемое ему программой. Конечно, Сейбл отсоединил от него всю аппаратуру, явно пригодную для употребления в качестве оружия, но не мог испытывать полной уверенности, что разобрался в функциональном предназначении всех компонентов берсеркера, принесенных в лабораторию. А уж сама лаборатория, вне всякого сомнения, битком набита оборудованием, потенциально годящимся на роль оружия. Тут хватает электричества, силовых полей и прочих средств, достаточно мощных, чтобы уничтожить человеческую жизнь. Есть и предметы, которые можно превратить в смертоносные орудия, всего лишь приложив к ним умеренное усилие. Во избежание подобного Сейбл установил кольцевые силовые поля, выплясывающие вокруг стендов, где находится противник. И, просто для вящей уверенности, еще один силовой экран вокруг себя и пульта. Поля почти невидимы, но по стенам лаборатории то и дело пробегали сполохи света, когда вращающиеся компоненты полей задевали их.

Вообще-то и без всего этого маловероятно, что мозг берсеркера в нынешнем усеченном и почти бестелесном виде способен взять под контроль какое-нибудь оружие, достаточно мощное, чтобы прикончить хотя бы мышь. Да и Сейбл обычно не пересаливал с мерами безопасности. «Но, — повторил он себе, — я слишком хорошо знаю, с кем имею дело на сей раз».

Он снова помедлил, для полной уверенности еще раз окинув взглядом ряды индикаторов. Все выглядело нормально, и Сейбл продолжал:

— Я хочу получить от тебя информацию. Информацию не военного свойства, так что запреты, запрограммированные в тебе конструкторами, на нее не распространяются.

Вообще-то Сейбл отнюдь не испытывал уверенности, что берсеркер подчинится ему, как кроткая овечка. Но попытка — не пытка.

Машина медлила с ответом дольше, чем он предполагал, и в душе Сейбла уже затеплилась надежда, что попытка увенчается успехом. Но тут раздался ответ:

— Я могу предоставить тебе определенные типы сведений в обмен на уничтожение жизней.

Возможность подобной оговорки со стороны берсеркера приходила Сейблу в голову, и в соседней комнате уже стояли наготове клетки с мелкими лабораторными животными.

— Я космофизик, — сказал он. — Особенно я стремлюсь познать Радиант. В архивных записях о предыдущих наблюдениях за Радиантом зияет огромный пробел, который мне хотелось бы заполнить. Этот пробел относится к периоду в несколько сотен стандартных лет, во время какового крепость была оккупирована берсеркерами. Этот период окончился сражением, где ты был чрезвычайно серьезно поврежден. Посему я полагаю, что в твоей памяти могут содержаться наблюдения, представляющие для меня значительную ценность. Мне вовсе не обязательно наличие специальных наблюдений за Радиантом. Полезной может оказаться любая картина, зарегистрированная в свете Радианта. Ты меня понимаешь?

— Какие жизни ты уничтожишь в обмен за предоставление подобных картин?

— Я располагаю несколькими. — Сейбл снова окинул бдительным взором ряды индикаторов. Датчики, подключенные в паре десятков точек к жизненно важным узлам берсеркера, жадно поглощали огромное количество данных, необходимых хотя бы для частичного понимания принципа действия вражеского мозга.

— Позволь мне уничтожить сейчас же одну из них, — потребовал голос, наделенный человеческими интонациями.

— Непременно. Но прежде я приказываю тебе ответить на один вопрос.

— Я не обязан отвечать на твои вопросы. Дай мне уничтожить жизнь.

Открыв для себя узкий проход в силовых полях, Сейбл прошел в соседнюю комнату и через несколько секунд вернулся.

— Ты видишь, что я несу?

— Значит, ты предлагаешь мне не человеческую жизнь.

— Подобное абсолютно невозможно.

— Тогда я не могу предоставить тебе информацию.

Сейбл без спешки развернулся и вышел, чтобы отнести животное обратно в клетку. Он заранее предполагал возможность торга. По сути, подобная аргументация была лишь отвлекающим маневром в его атаке. А на самом деле Сейбл полагался лишь на измерительную аппаратуру. Враг наверняка понимает, что его исследуют и анализируют, но, очевидно, ничего не может с этим поделать. Мозг его будет сохранять работоспособность лишь до тех пор, пока Сейбл будет обеспечивать его энергией. А пока он работоспособен, он будет стараться измыслить способ убийства.

Вернувшись к пульту, Сейбл снова считал показания датчиков. «ВЕРОЯТНО, ДАННЫХ ДЛЯ АНАЛИЗА ДОСТАТОЧНО», -известил его экран компьютера. Испустив вздох облегчения, Сейбл тотчас же щелкнул несколькими выключателями, прервав подачу энергии. Позже, если понадобится, можно будет снова включить треклятую нежить и поторговаться с ней еще немного. Силовые поля угасли, позволив ему пройтись между лабораторными стендами, чтобы в немом ликовании размять занемевшую спину и плечи.

Попутно он задержался, чтобы отстыковать один из кабелей ради полной предосторожности. Теперь порождение дьявола превратилось в груду аппаратуры. Точно сконфигурированные атомы, отмеренные по точному счету молекулы, упорядоченные структуры того да сего. Куда же подевался берсеркер, внушающий человечеству столь оправданный страх? Тот самый, без которого существование ордена тамплиеров лишается смысла? Он больше не существует, а если и существует, то лишь в потенциале. Разбери аппаратуру хоть на элементарные частицы — и все равно нигде не отыщешь даже следа его воспоминаний. Но соедини вновь то да это — и он вновь явится на свет все таким же кровожадным и набитым информацией, как прежде. Конструкция, почти лишенная материальной оболочки.

Даже в теории не существует способа сломить волю машины, вытянуть из нее информацию. Компьютеры Сейбла использовали алгоритмы Ван Хольта — новейший математический аппарат, подходящий к данному случаю. И тем не менее не могли полностью распутать все хитросплетения конфигураций, обойти все функциональные ловушки, чтобы расшифровать и вскрыть память берсеркера. Пожалуй, мощнейший из человеческих компьютеров не успел бы справиться с подобной задачей до конца существования самой Вселенной. Неведомые Строители постарались на совесть.

Но обойти шифр можно не только средствами чистой математики. «Пожалуй, — подумал Сейбл, — если не найдется иного метода, придется принести ему в жертву чью-нибудь жизнь».

Но прежде надо испробовать иные средства. Должен же существовать какой-то способ изъятия смертоносного стремления берсеркера к убийству, никак не затронув его вычислительные мощности и память. Живые Строители наверняка сталкивались с необходимостью подобраться к своим творениям, не рискуя головой — хотя бы в лаборатории или во время испытаний. Возможно, сделать это не так-то просто, но даже сложный способ лучше, чем вовсе ничего. И теперь Сейбл велел компьютерам отыскать этот способ, пустив в ход массу данных, накопленных во время зондирования работающего берсеркера.

Отстыковав кабель, Сейбл встал и внимательно оглядел лабораторию. Вряд ли сюда в ближайшее время войдет кто-нибудь посторонний, но испытывать судьбу было бы слишком недальновидно. Для Стражей использование работоспособных частей берсеркера станет prima facie[15] доказательством доброжильской деятельности, а согласно кодексу тамплиеров — равно как и многим другим человеческим законодательствам, — подобное пособничество берсеркерам карается смертью.

Очень немногие из представленных материалов являются уликами сами по себе. Сейбл с хладнокровной рассудительностью отключил еще несколько проводов и переставил несколько приборов. Запер некоторые компоненты в ящики, а взамен вытащил из ящиков другие, чтобы составить на стендах новую конструкцию. Да, так явно лучше. Вероятно, большинство нынешних Стражников и в глаза не видели внутренностей настоящего берсеркера.

Затем Сейбл убедился, что обе двери из лаборатории — и ведущая на рекреационный ярус, и в жилые помещения — заперты, и, негромко насвистывая, поднялся по каменным ступеням между потолочных окон, ведущим прямо на остекленную крышу.

Постоял немного в лучах самого Радианта — яркой точки километрах в четырех прямо у него над головой; благодаря напору инверсной гравитации Радианта в любой точке охватывающей его полой сферы Твердыни создавалось ощущение, что Радиант находится в зените. Радиант — просто сияющая точка, яркостью превосходящая далекую звезду, хотя и не такая яркая, как светило, так что взгляд на него не вызывает боли в глазах. Сейбл находился в окружении датчиков, подключенных к инструментам, расположенным в лаборатории, энергетических панелей и объективов, слепо пялящихся на вечный полдень. Он начал привычно пробираться среди них, механически проверяя работу датчиков, но впервые пребывал мыслями где-то далеко от Радианта. Он думал о своей удаче. А затем поднял глаза, чтобы еше раз взглянуть на Радиант.

Тот господствовал в собственных небесах, оставаясь их единственным светилом, окруженным белесой сферой Твердыни. Сейбл мог бы по памяти подробно процитировать спектральные характеристики Радианта. Но что касается определения его цвета, воспринимаемого человеческими глазами и мозгом... что ж, тут мнения разных людей расходятся, а сам Сейбл определенного мнения не выработал.

По всей чудовищной сфере белесой кладки Твердыни Сейбл видел разбросанные через некоторые интервалы стеклянные купола, подобные его собственному. Под некоторыми из них другие люди тоже смотрят вверх — быть может, прямо в его сторону. По пустынной безбрежности вогнутой поверхности ползла вереница ремонтных машин — чересчур далеко, чтобы разглядеть, над чем они трудятся вообще. А относительно близко от Сейбла, под стеклянным куполом огромной церемониальной площади, происходило что-то явно необычное. Толпа из тысячи человек — исключительное явление в довольно скудно населенной Твердыне — сбилась в плотную округлую массу, будто живые клетки, влекомые неким биологическим магнитом к центру своей формации.

Поглядев на эту диковину секунд пять, Сейбл потянулся за небольшим телескопом, чтобы изучить ситуацию поближе, и тут вспомнил, что сегодня как раз Празднество Об. Елены, порядком приблизившись к разгадке феномена. Правду говоря, он специально наметил этот день для критической фазы эксперимента, зная, что сегодня главный компьютер Твердыни будет избавлен от изрядной доли рутинной работы, и в случае необходимости можно будет задействовать его на полную мощность.

На задворках сознания промелькнула мысль, что надо бы появиться хотя бы на одной из сегодняшних религиозных церемоний. Что же до этого собрания на площади... Сейбл не мог припомнить, чтобы за все годы его пребывания в Твердыне хоть одна церемония привлекала такую массу народа.

Поглядев в телескоп сквозь стекла обоих куполов и разделяющее их безвоздушное пространство, он увидел, что толпа сосредоточилась вокруг бронзовой статуи Об. Елены. А на небольшом свободном пятачке перед статуей стоял человек, воздевший руки горб, будто держал речь перед собранием. Разглядеть его лицо под таким углом Сейбл не мог, но спутать пурпурноголубые одеяния далекого оратора с чем-либо еще было просто невозможно. Это сам Владыка, наконец нанесший визит в Твердыню во время бесконечного тура по своим обширным владениям.

Как Сейбл ни старался, но так и не мог припомнить, чтобы такой визит предполагался. Впрочем, в последнее время Сейбл уединился от мира даже более обычного, с головой уйдя в работу. Однако подобный визит сулит ему вполне реальные последствия, и надо побыстрее выяснить подробности. Потому что в повестку дня любой важной особы почти непременно включают и официальный визит в лабораторию Сейбла.

Он прошел через лабораторию в коридор, ведущий в пешеходную зону, тщательно заперев за собой дверь и мысленно твердя, что оснований для паники решительно нет. Стражи непременно позвонят, чтобы известить его о надвигающемся визите Владыки задолго до оного. Кроме всего прочего, в круг их обязанностей входит забота о том, чтобы подобные визиты проходили без сучка, без задоринки, а также обеспечение личной безопасности Владыки. Сейбл получит какое-либо официальное извещение. И все равно, как это некстати...

Кратчайший путь на церемониальную площадь вел через пассаж. Некоторые из тамошних магазинчиков были закрыты — в гораздо большем числе, чем обычно по выходным, мысленно отметил Сейбл. Во многих остались распоряжаться одни роботы. В зеленых аллеях, то и дело пересекающих зигзагообразный пассаж, прохожих было меньше, нежели в обычные дни. Очевидно, и начальная школа, руководимая Орденом, тоже закрыта: перед носом у Сейбла из аллеи на игровую площадку через пассаж пронеслась небольшая стайка юнцов в синих комбинезонах, и он невольно поморщился от их оглушительных воплей.

Когда стоишь на самом краю огромной площади, выпуклость ее стеклянного купола и отражающая ее вогнутость пола слишком бросаются в глаза. Особенно теперь, когда толпа разошлась. Пока Сейбл дошагал до середины площади, последний из свиты Владыки уже скрылся через выход в дальнем конце.

Сейбл в нерешительности замер на нижней ступени мраморной лестницы, ведущей к раке Об. Елены. В центре площади гордо возносилась бронзовая статуя — Елена Образцовая, Елена Радиантская, Елена Дарданская. Изумительная статуя, запечатлевшая женщину ослепительной красоты, облаченную в дар-данскую тогу, с венчающей короткие кудрявые волосы диадемой. Конечно, давние обитатели Твердыни по большей части не обращали внимания на памятник, как и на всякую другую привычную деталь пейзажа. Однако сейчас кто-то остановился, чтобы посмотреть на него с нескрываемым восторгом.

Сейбл же, в свою очередь, сосредоточил внимание на зрителе, вернее, зрительнице — молодой шатенке необычайно красивого сложения, одетой в довольно вызывающее гражданское платье.

И вдруг поймал себя на том, что приближается к ней.

— Девушка! Простите ли вы мое любопытство?

Та обернулась навстречу Сейблу. С собственным жизнерадостным любопытством окинула взглядом его голубую рясу, его осанку, его лицо. И мелодичным голосом произнесла:

— Сэр, вам не за что извиняться. На какой же вопрос вы хотите получить от меня ответ?

Восхищенный Сейбл помедлил мгновение. Все в этой девушке казалось ему достойным тихого восторга. Держится почти без намека на робость, с показным желанием угодить.

Потом указал в дальний конец площади:

— Как я вижу, благородный Владыка ныне почтил нас своим присутствием. Вы, часом, не знаете, долго ли он намерен пробыть в Твердыне?

— Я слыхала, кто-то говорил, что десять стандартных дней. Вроде бы одна из женщин в плаще с пурпурным кантом... — Тряхнув каштановыми кудряшками, она нахмурилась, очаровательно сетуя по поводу собственного невежества.

— A-а, одна из весталок! Видимо, вы и сама тут гостья.

— Скорее, новенькая. А ведь оно всегда так, сэр, когда кто-нибудь спрашивает про чего-нибудь местное? «Я, дескать, сам нездешний».

Сейбл хмыкнул. «Пока что забудем о Владыке».

— Ну, на меня статус новичка вряд ли распространяется. Должно быть, моя неосведомленность о местных событиях проистекает из иного источника. Позвольте представиться: Георги-ус Сейбл, доктор космографии.

— Грета Тамар. — Очаровательное, нежное и юное лицо девушки вполне соответствовало ее едва прикрытому телу. Она продолжала излучать почти робкий пыл. — Сэр, доктор Сейбл, вы не против, если я задам вопрос про вас?

— Спрашивайте о чем заблагорассудится.

— Вот ваши голубые одежды. Они что, означают, что вы из здешних монахов?

— Я принадлежу к ордену Об. Елены. Слово «монах» не вполне адекватно.

— А орден Об. Елены — ответвление ордена тамплиеров, правда ведь?

— Да. Хотя наш орден уделяет больше внимания постижению и изучению, нежели сражениям.

— А орден тамплиеров, в свою очередь, ответвление христианства.

— Во всяком случае, в прошлом. — Сейбл одарил девушку одобрительной улыбкой. — Вы куда осведомленнее, нежели большинство новоприбывших. И было время, когда многие тамплиеры в самом деле посвящали себя битвам, как и их античные тезки.

Любознательность девушки еще не была утолена. Будто по некоему негласному соглашению оба повернулись и неспешно зашагали в том направлении, откуда Сейбл пришел.

— Про это я не знаю, — призналась Грета. — Ну, то есть про античных. Хотя пыталась учиться, перед тем как прибыть сюда. Пожалуйста, продолжайте.

— Можно поинтересоваться, чем вы занимаетесь, Грета?

— Я танцовщица. Боюсь, всего лишь на уровне публичных развлечений. В «Контра Руж». Но я... пожалуйста, продолжайте.

В Твердыне, заправляемой тамплиерами, танцовщица стоит на несравненно более низкой социальной ступени. «Быть замеченным на площади в обществе танцовщицы...» Впрочем, нет, опасаться совершенно нечего. Разве что незначительного понижения статуса, уравновешенного зато в глазах его наиболее либерально настроенных знакомых имиджем гуманиста. Все это более-менее автономно пронеслось у Сейбла в мозгу, в то время как игравшая у него на губах любезная улыбка ни капельки (как он надеялся) не изменилась.

— Пожалуй, все, что можно рассказать об ордене, на этом практически исчерпывается, — развел он руками на ходу. — Мы занимаемся исследовательской и преподавательской деятельностью. О, официально мы являемся гарнизоном Твердыни. Наши Стражи поддерживают боеготовность и посвящают свое время исследованию берсеркеров, а кроме того, исполняют роль местной полиции. Главные оборонительные сооружения на поверхности Твердыни все еще функционируют, хотя уже уйму десятилетий у нас не было настоящей тревоги. В этой части Галактики берсеркеров больше не осталось. — Он криво усмехнулся. — Боюсь, и тамплиеров осталось не так уж много, даже в тех уголках Галактики, где жизнь протекает не так мирно.

Они все еще шагали, мало-помалу приближаясь к лаборатории и квартире Сейбла.

— Пожалуйста, расскажите мне еще. — Девушка взирала на него с пристальным вниманием. — Пожалуйста, мне и вправду очень интересно.

— Ладно. Мы, члены ордена Об. Елены, больше не связываем себя обетом бедности, равно как и целибата. Мы научились превозносить Красоту ничуть не менее, нежели Добродетель, рассматривая оные как различные аспекты Миропорядка. Разумеется, наша великая покровительница является Образцом обоих этих качеств.

— Об. Елена... и она действительно основала Орден сотни лет назад? Или...

— Или она только легенда, как теперь считает кое-кто? Нет. Полагаю, имеется достаточное количество вещественных доказательств того, что она реальное историческое лицо. Хотя, конечно, предназначение Ордена что так, что эдак остается в силе.

— Должно быть, вы ужасно занятой. Надеюсь, вы простите меня, что отнимаю у вас время на такое.

— Трудно и вообразить человека, более достойного прощения. А теперь — не хочешь ли ты, случаем, увидеть мою лабораторию?

— А можно? Правда?

— Радиант ты уже, конечно, видела. Но, взглянув на него при помощи моих инструментов, ты откроешь для себя совершенно новую перспективу...

Они пробились через темную туманность Тайнарус с боями, что стоило им трех крейсеров, и после этого продолжали нести потери в трехдневной акции, пока абордажные партии пробивались в Гадес. Адмирал флота с самого начала и до конца боялся, что компьютер, командующий берсеркерами, уничтожит всю станцию вместе с живыми захватчиками, пустив их в вакуум в окончательном Gotterdamerung[16] при помощи зарядов самоуничтожения. Но и возлагал надежды на проекторы стасис-поля, которые его люди взяли в бой во избежание каких-либо ядерных взрывов. Он послал живых людей на абордаж лишь из-за уверенности, что в Гадесе содержатся в плену живые люди. Его надежды оправдались; по крайней мере, ядерный взрыв по каким-то причинам не последовал.

Предположение о пленниках тоже подтвердилось... до некоторой степени. Эркюль, киберпсихолог, пришедший для осмотра после сражения, определенно нашел там людей. В каком-то смысле. Отчасти. Отдельные органы, кое-как функционировавшие, связанные с не-человеческим и не-живым. По большей части органы представляли собой человеческие мозги, выращенные на искусственной культуре с использованием аппаратуры, должно быть, захваченной берсеркерами на каком-то из летающих госпиталей.

Наши человеческие лаборатории растили культуру тканей мозга из клеток человеческих эмбрионов, выращивая их до размеров взрослого мозга, а затем расчленяя по мере необходимости. Скажем, доктор урезает лобные доли, поврежденные болезнью или раной. Материал клеточной культуры мозга служит в качестве матрицы для восстановления, сырьем, на котором может отпечататься прежняя личность. Культуры клеток мозга, выращенные в стеклянных банках, совершенно не люди, разве что в потенциале. Даже профан легко отличит их от нормально развитого мозга по явному отсутствию хитросплетения извилин. Клеточные культуры не могут быть людьми в смысле поддержания нормального человеческого мышления. Для развития мозга определенной личности необходимы и определенные гормоны, и прочие деликатные химические соединения, не говоря уже о необходимости стимулов в виде опыта, непрерывного обстрела информацией от органов чувств. В самом деле, определенные чувственные воздействия необходимы даже для того, чтобы клеточная культура мозга развилась хотя бы до состояния шаблона, пригодного для использования в хирургии. В качестве подобного воздействия повсеместно используется музыка.

Берсеркеры, несомненно, научились выращивать клетки печени, сердца и желез, не только мозгов, но выказывали пристальный интерес и к способности человека мыслить. Видимо, берсеркеры испытывали компьютерный аналог благоговения перед емкостью памяти и вычислительной мощностью, которые природа сумела втиснуть в пару сотён кубических сантиметров человеческой нервной системы в течение нескольких миллиардов лет эволюции.

За время долгой войны с человеком берсеркеры то и дело пытались встроить человеческие мозги в свои собственные цепи. Они ни разу не добились особых успехов, но попыток не оставили.

Конечно, сами берсеркеры не давали имен ничему. Но люди не так уж заблуждались, назвав этот исследовательский центр Гадесом. Этот Гадес был запрятан в темной туманности Тайнарус, в свою очередь находившейся примерно в треугольнике, образованном системами Зитц, Токкс и Йати. Люди уже много лет знали о Гадесе и его приблизительном местонахождении, но лишь сейчас смогли собрать в этом секторе Галактики вооруженные силы, достаточно мощные, чтобы отыскать и уничтожить его.