Он был приговорен к своему хую, приторочен к нему, как волчья голова к седлу ивановского опричника. Вся его жизнь была подчинена одному единственному, самому сильному и неискоренимому желанию: трахаться. Он хотел трахаться сегодня, хотел трахаться завтра, хотел трахаться вчера. Он с сожалением отпускал минуту, кусочек пирога под названием "время", если в эту минуту он не трахался. Его огромный хуй постоянно топорщил непомерно узкие панталоны, вроде бабских современных лосин; в свете его прозвали "елданосцем". Бабы, видавшие его в неглиже, поражались волосатости елданосца, он казался им обезьяной и трахался так же дико и ненасытно, как животное.

   Его звали Александр Сергеевич Пушкин. Он был великий поэт, но еще более - великий ебарь.

   Да, он умел трахаться. Анна Петровна Керн, барышня из высшего света. Он давно истекал слюной при виде ее! Его член вздрагивал в панталонах, под уздечкой собиралась молофья. Он хотел эту суку! И он ее добился. На квартире Керна, ее тупоголового мужа. Они трахались несколько часов подряд. Член Пушкина содрогался раз за разом, извергая потоки молокни то на лицо Анны Петровны, то в рот, то на ее белые мягкие сиськи, то в ее широкую жопу.

   -Сука ебаная, - рычал он в исступленье, оттягивая за волосы ее голову и слюнявя пальцами ее нижние губы.

   -Обезьяна, - стонала она.

   Он читал стихи, что-то про "чудное мгновенье", а между тем совал ей в рот свой толстенный хуй. Усталая, Анна Петровна едва могла держать во рту эту тяжеленную штуковину, но ненасытный поэт принуждал ее. Он затрахал бы ее до смерти, если бы не воротился муж.

   Не попрощавшись, обезьяна выпрыгнула в окно и огромными прыжками поскакала по заснеженной улице, на ходу напяливая панталоны.

   Это звала няня.

   Сашенька кубарем с сеновала. "Ох, стервец!" - перепугано вслед Палаша.

   Через двор - к няне, Арине Родионовне.

   -Нянечка, я тут!

   -Где ты лазишь, Сашенька? Маменька проснутся, посадят на горох.

   -Я на звезды смотрел, нянечка.

   В это время с сеновала - покачиваясь от усталости - кузнец с кухаркой. У кухарки едва прикрыта тряпьем пиздень. Поодаль - с видом испуганным - Акулька.

   Нянечка:

   -Ну, на звезды, так на звезды. Пошли, Сашенька.

   Сашенька засыпал, вспоминая, как ловко входил в Палашку и выходил из Палашки елдак кузнеца. Входил-выходил. Какой он огромный, толстый, - хуй у кузнеца! Вот бы Сашеньке такой!

   Хуй. Х -у-й. Три буквы, как и в слове "Бог". От кого Сашенька впервые услыхал это короткое слово - хуй? От Семена, двенадцатилетнего сына дурака Олежки и малахольной девки Сметаны.

   "Между ног у тебя хуй, - говорит Семен, почесывая оспину на лице. - А у бабья между ног - пизда. Хуй надо засунуть в пизду и тогда будет хорошо"

   "Хорошо?" - не понимает Сашенька, которому от роду еще шесть годочков.

   "Да, - харкая на землю зеленым комком, говорит Семен. - Хорошо - просто пиздец. Да ты че, дрочить что ль не пробовал?"

   "Нет" - признался Сашенька.

   "Ну, смотри"

   Семен скидывает портки и принимается мусолить свой хуй. Сашенька пугается и убегает, а сейчас - во сне, сожалеет, что не увидел, как брызнула молофейка из хуя Семена.

   Скоро он и сам научился дрочить, представляя почему-то голой - маменьку. Маменька не любила Сашеньку, наказывала за любую провинность, но она была красивая, красиво одевалась, и у нее была очень узкая талия. Сашенька не знал тогда, что маменька носила, как и все дворянки того времени, корсет. Когда Сашенька дрочил на маменьку, он представлял, как голая, с распущенными волосами, маменька садится у его изголовья и целует Сашеньку в лоб, и говорит, что любит его. Яйца Сашеньки сладко сводит и из хуя вытекает на простыню большая прозрачная капля.

   "Маменька, Сашка опять рукоблудит!" - кричит братец. Поднимается суматоха, прибегает маменька и сильно - по щекам Сашеньку! "Не греши! Не греши! Не греши!".

   А через неделю Акулька в пруду утопла. Полезла купаться в грязную воду, да и захлебнулась. "Сом утопил", - сказал папенька, вышедши покурить на балкон.

   Черная от горя Палашка шла, голосила, на руках держа Акульку. Народу собралось! "Ведьма виновата!" - крикнул кто-то. Ведьма - это бабка Семениха, дом ее покосившийся на краю улицы стоит. Мужики да бабы - на край улицы! Впереди - кузнец, страшный, рожа перекошена.

   -Выходи, ебаная!

   -Пошли к черту на хуй!

   Кузнец плечом дверь высадил. Выволокли ведьму из избы. Верещит старуха, отбрехивается. Не отбрешешься! Раздели ведьму. Смотрит Сашенька - противно ему. Сиськи болтаются, как пустые кули, пизда рыжим кустарником поросла. Кузнец размахнулся - и по роже Семениху, с ног сбил.

   -Вставь ей, Ванек! - толпа орет.

   Кузнец портки - долой. А сам - зырк на балкон, где папенька с маменькой стоят. Хуй болтался - болтался, да и встал. Опять Сашенька подивился, позавидовал - какой огромный да ладный. Кузнец ведьму ебет, а сам на маменьку глядит. Маменька покраснела и ушла прочь с балкона, а папенька остался. Выеб кузнец ведьму, дал ей сапогом под дых. Захрипела старуха.

   -На березку ее! - крикнул кто-то по-петушиному.

   А во дворике как раз две березки стоят, Сашенька под ними очень гулять любил. Два дюжих молодца вскарабкались на березки и - хоп! - наклонили их. А тут уже у кого-то веревка в руках. Мигом прикрутили ведьму проклятую - правая нога - к одной березке, левая - к другой.

   -Пущай!

   Отпустили. Кровь - вниз, на людей. Купаются в ведьминой крови, радуются. Лобик утопленницы кровью намазали.

   -Ничего Акулечка, - зашептала Палаша. - Не сошло с рук ведьмине проклятой.

   А Семениху березки надвое разорвали - аккурат по пизде.

   Сопроводить Alexzander"а в лицей вызвался дядя Baziley. Одутловатая, красная физиономия Василия Львовича с обожженными ноздрями, синюшными тонкими губами выдавала завзятого кокаиниста и яростного поклонника вагины. Собственно, дядя Baziley так загорелся идеей "отвезти племяша в Пемтембург", не в последнюю очередь от желания посетить одно знакомое местечко в Козихинском переулке, где в окне второго этажа денно и нощно горит красная лампадка... О, столичные бляди! Вы не чета московским гетерам, не умеющим как следует обиходить мужское хозяйство! Петербурженка впивается в хуй так отчаянно, точно от капли молофьи, канувшей ей в рот, зависит ее жизнь.

   Ехали долго, в тряском тарантасе. Alexzander чувствовал себя скверно, часто перегибался через дверцу кареты и долго, мучительно блевал. Через несколько лет у него выработается великолепный иммунитет на русскую дорожную тряску, подобную морской качке, однако сейчас Саша был вынужден исторгать из себя съеденный "на дорожку" пирог со щучьей икрой. Дядя Baziley был недоволен состоянием племянника, обзывал его "бабой" и "тряпкой". Alexzander отмалчивался, думая про себя: "Зато я лучший стихотворец, чем ты... И хуй у меня будет больше, чем у тебя".

   Проехав Бологое, решили остановиться на ночлег. Заспанный станционный смотритель, поняв, что перед ним не "енерал", вел себя нагло, втридорога запросил за овес, кровать предложил одну на двоих; Семена - кучера и вовсе определил на конюшню.

   Дядя Baziley долго визгливо кричал на смотрителя, грозился карами земными и небесными, но, не проняв того ни на йоту, повалился на кровать - как был, в дорожном камзоле и сапогах, и, отвернувшись к стенке, захрапел. Саша примостился рядом. Смотритель погасил лампаду и полез на печь.

   -Не спишь, Ефросья?

   -Чего тебе?

   Заспанный бабий голос звучал недовольно.

   Alexzander жадно прислушался к начавшейся на печи возне. За возней послышались негромкие стоны - грубый мужской и тонкий - женский. Мозг Саши облился горячим и он сунул руку в панталоны.

   Стоны нарастали. Alexzander яростно тер рукой головку красного богатырька.

   Баба по-собачьи взвизгнула.

   Все стихло, только слышался храп дяди Bazileя. Саша вынул мокрую руку из панталон.

   Дядя Baziley вдруг перестал храпеть:

   -В Пемтембургу, племянничек, пойдешь со мной. Нехер понапрасну разбазаривать семя.

   Грязную "трешку" (так сказали бы далекие потомки Alexzandera) снял для дяди Bazileyа с племянником Александр Иванович Тургенев, тучный столичный шеголь, которому бы играть Пьера Безухова, когда б в то время придумали синематограф. В отличии от беспокойного искателя правды Безухова (в коем, впрочем, больше авторского толстовства, нежели подлинной характерности), Тургенев плотно стоял на пути порока, нежился в объятиях всевозможных элен, без зазрения совести запуская толстый палец в их благоухающие вагины.

   Дядя Baziley с утра и до самого вечера 8 августа 1811 года писал стишки (которые Alexzander считал безнадежной дрянью). Когда старик - слуга зажег свечи, приехал Тургенев.

   -Basile Leonovich, à ce jour servir la muse?[2] - весело спросил он у склоненной спины дяди Baziley.

   -Affûtage de la plume, M. Tourgueniev, aiguisé stylo[3]. - оглянувшись, пробасил дядя Baziley.

   Молодой человек прошелся по комнате.

   -Tenez, mon cher Basil. Il est temps. Sophia Astafevna, je crois, est maintenant bien aiguiser votre khui. [4]

   Следуя за девушкой по коридору, увешенному шуршащей драпировкой, они вошли в красиво обставленную гостиную a-la Volter

   Три прекрасно одетые, с элегантными прическами девушки поднялись им навстречу, сделали реверанс.

   -О, мусье Тургенев! Мусье Пушкин.

   Толстая, похожая на беременную жабу, дама, которую Alexzander принял было за софу, поспешила к ним.

   -О, свет очей моих, Софья Астафьевна, - Тургенев припал губами к распухшей, точно водою наполненной, руке. - Как поживаете, моя дорогая?

   -И не спрашивайте, ma chère, и не спрашивайте.

   -Что ж, так плохо? - хитро улыбнулся Тургенев.

   -Хуже некуда, - вздохнула дама.

   -А вот по вашим ручкам, - Тургенев коснулся губами массивного перстня на пальце Софьи Астафьевны. - и не скажешь.

   -Ну что вы, - дама поспешила выдернуть руку и передала ее дяде Baziley. Дядя Baziley поцеловал руку, улыбаясь, как Будда.

   -И, я вижу, с вами... Какой милый мальчик.

   Alexzander ткнулся носом в протянутую руку. Рука эта почему-то пахла квашеной капустой.

   -Присаживайтесь, господа.

   Софья Астафьевна указала на свободные кресла.

   -А мальчику мы предложим стульчик. Ведь он не обидится.

   Дама потрепала щеку Alexzandera.

   -Федька.

   Курчавый парнишка лет восемнадцати вбежал в гостиную.

   -Принеси стул.

   Пока Федька бегал за стулом, Alexzander успел хорошо рассмотреть девушек. Одна из них, блондинка с розовыми губками и чудесно распахнутыми глазками, была настоящей красавицей. Еще две (включая ту девушку, что встретила их у дверей), были симпатичные: улыбчивые, с выражением неги на лицах. Четвертая девушка была уродиной: выпирающий подбородок, крючковатый нос, мышиного цвета глаза, почти нету ресниц. Зато у нее была огромная грудь, заманчиво розовеющая под вырезом платья.

   -Софья Астафьевна, - нетерпеливо заговорил Тургенев. - Познакомьте же нас скорее с вашей новой воспитанницей.

   Блондинка поднялась и сделала реверанс.

   -Элеонора, - представила ее Софья Астафьевна. - Только третий день на моем воспитании.

   -Элеонора, - повторил, истекая слюной, дядя Baziley.

   Alexzander"у отчего-то захотелось подойти, и ударить дядю Baziley по изменившейся от похоти физиономии.

   -Выпьем, господа, - сказала Софья Астафьевна.

   Грудастая девушка подняла поднос и обнесла гостей бокалами с чем-то зеленым, как глаз кошки. Дядя Baziley не упустил, конечно, возможности ущипнуть ее за широкую жопу.

   -Ах, Наташка, пизда нараспашку.

   Все засмеялись.

   -Обожаю ночью пить абсент, - потягивая из бокала, сообщил Тургенев. - Крепко ударяет по шарам, и земля замедляет свой бег и бог представляется тараканом, коего я - земной прыщ, могу прихлопнуть своею вонючей тапочкою.

   Alexzander глотнул из бокала. Тьфу! Какая мерзкая горечь! И бог все такой же огромный и всеобъемлющий, как раньше.

   -Глотни побольше, - посоветовал дядя Baziley.

   Alexzander зажмурился и осушил бокал. Горечь бросилась ему в голову, вызвав боль и тошноту, но затем... Затем он увидел себя - огромного и непоколебимого, как крымский утес. На голове у него, завиваясь в кольца, росли рога, в которых ослепительно сверкало солнце. Саша бросил взгляд вниз, на свой хуй, и увидел огромную красноголовую палицу, поддерживающую небесный свод подобно Атланту. И тогда к нему приблизилась женщина ослепительной красоты. От женщины этой исходили флюиды порочности, вечной порочности, словно она перетрахалась со всеми живыми существами на Земле.

   -Я Земля, - сказала она. - Возьми меня.

   И она опрокинулась на спину, отворяя пизду, истекающую соками. И, превратившись в красного быка, Саша вошел в нее...

   -Эге, да мусью Alexzander опять за старое, - услышал он голос дяди Baziley.

   Alexzander выдернул руку из панталон. Хуй, готовый уже извергнуть молофью, топорщил панталоны. Бросив взгляд на смеющихся девушек, Саша покраснел.

   "Опустись, опустись, пожалуйста", - взмолился он, обращаясь к своему хую.

   -Раз уж даже Alexzander готов к соитию, - сказал Тургенев, - полагаю, пора начинать. Как думаете, Софья Астафьевна?

   -Как угодно господам. Элеонора, познакомь господ с собой.

   Элеонора, словно лебедь, выплыла в центр гостиной. Она явно смущалась: краска заливала ее прекрасное личико. Дотронувшись до шнуровки на плече, девушка дернула веревочку. Платье, шурша, упало на пол.

   Хуй Alexzander"a дрогнул, едва не выплеснув все запасы молофьи.

   Люстра освещала Элеонору, свет мягко обнимал это великолепнейшее тело. Крепкие небольшие груди упрямо топорщились; под розоватым пупком на треугольной, заросшей белесой травкой лужайке цвела ослепительно-красная роза. Девушка повернулась. Пологие мягкие плечи перетекали в изящные, скованные белыми перчатками, руки; изгиб ее спины был безупречен, а попка... Попку можно было определить только одним словом - "божественная". Стройные, ровные ножки дополняли сладостную картину.

   -Безупречна, - прошептал дядя Baziley. - Афродита...

   -Начнем же с Божьей помощью, - сказал дядя Baziley, поднимаясь. - Помоги мне, Наташка.

   Грудастая Наташка помогла дяде Baziley снять панталоны и батистовую рубаху. Alexzander отвернулся было, чтобы второй раз за день не смотреть на мерзкое тело Василия Львовича.

   -Не поднимается, окаянный, - с отчаянием в голосе проговорил дядя Baziley.

   Alexzander повернул голову и увидел, что Наташа взяла в рот синюшную мотню господина Пушкина, а руками ласкает морщинистые яйца дяди.

   Дядя Baziley пыхтел, багровея, материл мать, отца и Господа Бога, однако хуй его не желал подниматься.

   -Уйди, - зло вскрикнул Василий Львович, отталкивая Наташку. - Ты, как тебя, Элеонора!

   Но и розовый ротик Элеоноры не помог беспомощному хую дяди Baziley.

   -Может, травки принесть, Василий Львович? - подала голос Софья Астафьевна.

   Дядя Baziley покорно наклонил голову.

   -Не травка вам нужна, Василий Львович, - подал голос мусью Тургенев.

   -А что же, Александр Иванович?

   - Le Patrocle zhopa.

   -Вы - бес, дорогой Александр Иванович, - засмеялся Василий Львович, теребя мотню жирными пальцами. - Бес, каких свет не видывал.

   Александр Иванович кивком головы подозвал Элеонору. Alexzander жадно следил, как девушка помогала мусье Тургеневу раздеваться. Когда она присела, ее пизда раскрылась, маня к себе Сашенькин хуй.

   Телом Александр Иванович был похож на дядю Baziley, только кожа на нем не свисала уродливыми складками.

   Сашенькины глаза остановились на хуе мусью Тургенева. Ого! Муде огромные, отвисшие, а сам хуй величиной с пастилку.

   -Знаете ли, что я подумал? - обратился к Василию Львовичу Тургенев.

   -Дак откуда ж мне знать, - отозвался дядя Baziley, ковыряясь пальцем в пизде одной из девушек.

   -Я подумал, что лишить девства сей сладкий цветок, - Александр Иванович высунул перламутровый язык и лизнул щеку Элеоноры, - мы позволим нашему jeune eleve ? Не так ли?

   Василий Львович посмотрел на Сашеньку так, словно только что вспомнил о его существовании.

   -Гм. Я не против. А мы посмотрим.

   Александр Иванович что-то шепнул на ушко Элеоноры и подтолкнул ее к креслу Сашеньки. Сердце мальчика замерло, потом забилось, опять замерло. Господи, помоги мне! Слава отцу и сыну и святагу духу, от отца исхадящага, живатварящага...

   Элеонора улыбнулась Сашеньке, присела перед ним на корточки. Глядя на нее вблизи, Сашенька понял, что она еще моложе, чем показалась вначале. Немногим старше Акульки.

   Глаголящага пророки...

   Девушка стянула с мальчика панталоны. Хуй Сашеньки торчал, как солдат на часах у Петергофской заставы.

   Богородице, дево, радуйся!

   Элеонора дотронулась пальчиком до хуя Сашеньки, и этого оказалось довольно. Хуй выстрелил молофейкой, в яйцах мальчика происходило такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Он заплакал от радости, слыша откуда-то со стороны чей-то смех, и голоса.

   -Ну, чего же ты? - прошептала Элеонора, и жаркие губы припали к губам Саши, ловкий язычок проник ему в рот. Он обхватил горячее тело, как бедный прохожий, попавший в ураган, цепляется за попавшееся дерево. Элеонора и сама дрожала. Сашенька уткнулся лицом в небольшие упругие сиськи, стал лизать их, покусывать. Девушка застонала.

   И не введи нас во искушение.

   Попкой почувствовав, что хуй Сашеньки снова готов к соитию, Элеонора слезла с мальчика и легла на пол, раскинув ноги. Девственная пизда, лучшее из Господних созданий, явилась пред ним во всей красе.

   Он увидел приоткрытые губки, задорно торчащий язычок и саму невинность - розовую пленку с малюсенькой дырочкой, чрез которую сочилась прозрачная влага. Образ Акульки мелькнул на мгновение перед Alexzanderом и тут же угас.

   Сашенька поднялся с кресла и лег на Элеонору. Руки девушки нащупали хуй и направили в лоно. Как горячо! Элеонора вскрикнула. Саша задвигал жопой, целуя соленое от слез лицо девушки. Она извивалась под ним, стонала, покрикивала, но Саша продолжал ебать ее, до тех пор, пока муде не свела болезненная радость, и хуй не выплеснул в нутро Элеоноры молофью. Тогда, обессиленный, мальчик соскользнул на пол. Взглянул на свой хуй - тот был красен от крови, но это уже не испугало Сашеньку, как тогда, с Акулькой.

   Элеонора поднялась с пола, согнувшись от боли. По ее ногам струилась кровь.

   Да избави нас от лукавага.

   -Можно мне в комнаты, Софья Астафьевна?

   -Иди, - отозвалась жаба. - И радуйся, что твой первый хуй был, что стручок горошка.

   Элеонора удалилась под смех.

   Саша поднялся.

   Ныне и присна и во вяки вяков.

   -Доволен, Alexzander?

   Сашенька кивнул.

   -Ну, и я доволен. Смотри-ка, - дядя Baziley указал влажным пальцем на свой елдак. Хуй Василия Львовича торчал - несколько косо, но торчал!

   -Все благодаря твоим exercices с Элеонорой, - вставил Александр Иванович, чьи муди перекатывала во рту Наталья. - Что ни говори, а невинность в царстве порока весьма souleve . О-ооо, блядский потрох!

   Наташа отстранилась, раскрывши розовый роток, и мусью Тургенев, помогая себе рукой, слил в рот девушки семя, дарованное ему Господом. Наташа сглотнула.

   -Блядский потрох, - повторил Александр Иванович. - До чего хорошо.

   Василий Львович ухватил за руку Alexzanderа, наблюдающего за тем, как две девушки стали пытаться вернуть елдак мусью Тургенева к жизни.

   -Подь-ка сюда, племяш.

   От распаренного тела Василия Львовича воняло трупами и молофьей. Смертью и жизнью.

   -Понравилось тебе?

   Саша покраснел, кивнул.

   -Как ты ей вставил-то гусара, - засмеялся дядя Baziley, поглаживая жесткие кучерявые волосы племянника, - Я думал, преставится девка.

   -Что вы делаете, дядя?

   Рука господина Пушкина прошлась по жопе Сашеньки, пощупала муде.

   -Проверяю, насколько ты уже стал мужчиной, - заговорщицки шепнул дядя Baziley и вдруг, притянув к себе племянника, впился губами в его губы. Саша забился в медвежьих объятьях, да куда там!

   Alexzander задохнулся бы и помер, если б Василий Львович вовремя не разомкнул свой чудовищный поцелуй. Впрочем, разомкнув его, старый пердун тут же всосал в беззубый рот Сашин елдак. Саша что есть силы колотил дядю Baziley по голове и плечам, кусал его. Напрасно. Все еще сильные руки содомита перевернули Alexzandera на живот. Нечто горячее и влажное коснулось Сашенькиной жопы. Мальчик закричал, брыкнул пяткой, угодив в мягкое. Василий Львович ругнул Господа и принялся читать "Благодарность Фелице":

   Предшественница дня златого,

   Весенняя утрення заря,

   Когда из понта голубого

   Ведет к нам звездного царя.

   При слове "царя" жопа Сашеньки, до того пустая, наполнилась чем-то, причиняющим такую лютую боль, что мальчик вскрикнул и потерял сознание.

   Золотошкуры й бык выскочил на берег моря и встал на дыбы, как аравийский конь. На водной глади - золотая дорожка, ведущая прямиком к алеющему по краям золотому же волоокому диску. Нет, не диск это, а голая человеческая самка. Грудастая баба, вроде кухарки Параши. Стоящая раком баба.

   Бык заржал (совсем, как лошадь). Под брюхом у него началось движение. Движение это завершилось тем, что поблескивающая головка исполинского уда коснулась песка. Бык ринулся к далекой пизде по золотой ровной дорожке и, настигнув ея, вонзил хуй в истекающее соками лоно. Небо почернело, грянул гром.

   -О-о-о!

   -Очнулся, малой?

   Добродушный голос дяди Baziley окончательно привел Сашеньку в чувства. Он сел. Мосье Тургенев и Василий Львович смотрели на него. Коляску потряхивало на рытвинах.

   -Очнулись, дражайший? - осклабился Александр Иванович.

   -Что со мной ... - проговорил Сашенька, взглянул на широкое лицо дяди. - Что вы со мной сделали?

   -Милостисдарь, - строгим голосом ответствовал дядя Baziley. - Вопрос не в том, что мы с вами сделали, а в том, что вы с собой сделали. Вы, мой милый племяш, дернули-с столько абсента, что потеряли сознание и провели в таком состоянии весь вечер.

   -Правда? - Сашенька взглянул на Тургенева.

   Александр Иванович кивнул и отвернулся, приказал ваньке поторапливаться.

   -Да, мой милый, - Василий Львович почесал скованную панталонами промежность. - Вам так и не удалось отведать сладкой пизды Элеоноры.

   -Боже, до чего сладкой, - причмокнул губами мосье Тургенев. - Так бы и еб ее всю жизнь без перерыва на сральню и пожральню.

   Солидные господа расхохотались. А вот Сашеньке было совсем не до смеха. Что с ним случилось в богоугодном заведении похожей на жабу госпожи? Еб ли он девственную пизду Элеоноры, а затем... А затем, еб ли его самого в жопу дядя Baziley?

  Сашенька заерзал на сидении и чуть не вскрикнул от боли.

   Коляска, между тем, остановилась.

   -Вот вы и дома, - сообщил Александр Иванович.

   Дядя Baziley выкорчевал тучное тело из коляски.

   -Живее, Alexzander.

   Превозмогая загадочную боль в сраке, Сашенька вылез из коляски.

   -Куда вы теперь, Александр Иванович?

   -Полагаю, на квартиру, Василий Львович. Хотя... - Тургенев задумался. - Впрочем, прощайте. Пшел!

   Ванька щелкнул кнутом, и коляска споро покатила по мостовой в сторону Васильевской стрелки.

   -Блядовать поехал, шельмец, - пробормотал дядя Baziley, провожая коляску завистливым взглядом.

   На улице было темно и холодно. Мимо прошел дикого вида детина, блестко зыркнувший на дядю и племянника из-под нависших бровей.

   -У, сатир, - бросил ему вслед Василий Львович. - Пошли, Alexzander, здесь не ровен час - зарежут.

   Обедали молча. Василий Львович, видно, притомился, часто моргал, раз даже всхрапнул, сжимая желтыми зубами куриную ногу.

   -Кирюшка, помоги, - наконец, пропыхтел он, отваливаясь от стола.

   Слуга повел дядю Baziley в комнаты.

   Alexzander ковырял грешневую кашу, глядя на ползающих по скатерти тараканов. Одного, зазевавшегося, даже убил ложкой.

   Вернулся Кирюшка, улегшись на лавку, принялся вычесывать бороду корчеобразной пятерней. Зевнул. Отвернулся к стене. Тут же захрапел.

   Сашенька смотрел на дрожащий огонек свечи. Горит свечка, потом погаснет. И человек живет, потом умирает. Бывает долго горит свечка, а бывает - дунет ветерок, она и погаснет.

   Положив ложку, мальчик встал из-за стола. Подошел к окошку. Во всем огромном Пемтембургу была тьмущая ночь. Но вдруг сверкнул далекий огонек.

   -Свечка, - пробормотал Саша.

   А ну как, Элеонора подошла к окну с подсвечником, чтобы он, Сашенька, мог увидеть? А может, это бесы, которыми нянька пугала в сочельник? Или мертвый фонарщик, про которого рассказывал Гришка Свиное Рыло?

   Сашеньке стало страшно, он кинулся в свою комнату, бросился в постель и накрылся с головой одеялом.

   Утром с постели трудно вставать. Зябко потому что. Да надо. Сегодня дядя Baziley повезет Сашеньку устраивать в Лицей. Лицей!

   Сашенька аж зажмурился от счастья. Лицей! Лицей! Лицей! Лицей лицей лицей лицей лицейлицейлицейлицейлицейлицей! Вспомнил Сашенька, как papa про Лицей рассказывал, про братство, про дружбу, да про верность до конца дней своих Отечеству нашему России-матери, коя вечно стоять будет и не колыхнется, пока есть в ней ее цвет и сила - дворянство. Слеза прокатилась по щеке мальчика. Захотелось ему тут же служить матери-России верой и правдой. Представил он мать-Россию. Сильные ляжки голые, сиськи необъятные, пизда волосатая. Копошатся на теле дебелом, плодородном людишки, есть ростять, да детей ростять. И никому, кроме Императора, самодержца Всероссийского не позволено Мать-Россию ебать... Представил Сашенька, как царь-батюшка ебет Россию. Горячо стало у Сашеньки между ног, брызнула молофейка.

   -Пора, Александр Сергеевич, - Кирюха заглянул в комнату. Щами запахло да портками немытыми.

   Сашенька взбрыкнул, отбросил одеяло, вскочил. Кирюха помог барчуку надеть панталоны да рубаху. За яйца шутливо пощупал.

   -Есть уже кой-чаво, - осклабился.

   -Иди на хуй, дурак, - засмеялся Сашенька, ударил сапогом Кирюху по склоненному рылу. Кровь из ноздрей пошла у Кирюхи, засмеялся Кирюха, порываясь руку барчуку поцеловать.

   -Пошел, пошел, - Сашенька размахнулся было вдругоряд сапогом, да передумал. Споро надел сапоги. Притопнул каблуками. Лицей!

   Дядя Baziley завтракал. Увидел Сашеньку, рыгнул, ковырнул пальцем в зубах, достал кусочек мяса, опять в рот сунул.

   -Садись, Alexzander, гуся потчевать, - сказал приветливо.

   Сашенька уселся к столу, Кирюха положил ему на тарелку большую гусиную ляжку, да мозгового горошка зачерпнул горсть, насыпал.

   Жесткое мясо гусятина, зубы в нем застревают. Чьи это зубы? Сашенька вынул из ляжки три зуба, бросил на тарелку, зазвенели они.

   Дядя Baziley за щеку ухватился.

   -Вот же ж блядь переебская, - покачал головой. - Пытался куснуть, да зубы потерял. А ты ешь, ешь, Alexzander.

   Сашенька погрыз ляжку, горошку поклевал - сытый.

   -Ну-с, с Богом.

   Дядя Baziley поднялся из-за стола, бзднул продолжительно.

   -Пошли.

   Коляска уже ждала.

   Василий Львович дал по шее дрыхнущему ваньке. Ванька встрепенулся, наддал лошадям. И замелькали дома, заборы, деревья, мосты, разноцветные барышни, напомаженные господа, люди, и прочая и прочая. Чуден ты, Пемтембург, ранним утречком. Прохладен, как светский хлыщ, соблазняющий юную дуреху. Слова лишнего не скажешь, движения лишнего не сделаешь, а вот смотри ж ты, уже соблазнил дуреху, обрюхатил, да и укатил на Кавказ в картишки дуться да ебать мохнатопиздых черкешенок. Дуреху родители - на ярманку невест, где ее прихватит в дополнение к чистопородной каурке старый полковник с провалившимся носом, будет ее поколачивать да попрекать сынком - таким же, как ты, задумчивым малахольным байроном. Ах, Пемтембург!

   Василий Львович размахнулся и опустил плеть на бледную жопу Карла Аристарховича.

   -Ааааа! А! А! А! Триста целковых положите под сукно. Для дому призрения ея светлости, графини Орловой. А! Ы!ЫЫЫ!

   Красная полоса пролегла по жопе чиновника Главного Управления Его Императорского Величества Лицеями. Сашенька отчего-то вспомнил, как резали в деревне свинью. Конюх Пантелей, сунув свинокол Хрюшке в груди, в сердце-то и не попал, и свинья побежала по заснеженному двору, оставляя за собой красную полосу.

   -Четыреста целковых с рыла надоть брать по этому дельцу! - визжал, лежа на столе, Карл Аристархович. Чернильница опрокинулась и залила его лицо, ставшее черным.

   -Бесовское отродье, - вскричал Василий Львович. Плеть снова взметнулась. Сашенька увидел, как треснула кожица на сраке Карла Аристарховича, как брызнула кровица. Иисуса солдаты чуть не до смерти запороли...

   "А ну, как Иисус тоже просил Пилата выпороть его?" - подумалось Сашеньке.

   -А! А! Бельгийскими сорочками брать что ли? АААААААААААААААА!

   Рука Василия Львовича поднималась, опускалась.

   -Ты ему так и скажи: зарежу на корню, до строительства не дойдет! - стонал Карл Аристархович. Его жопа и часть спины превратились в нечто красное, бесформенное. Кузнец Пантелей свежевал свинью, а сам на Сашенькину маменьку-то поглядывал...

   -Довольно.

   Плеть опустилась, вырвала кусочек багрового, взметнула в воздух.

   -Довоольно.

   Сашенька вцепился в руку Василия Львовича.

   -Опомнитесь, дядя!

   Дядя Baziley оттолкнул племянника, скрежеща зубами. Букли колыхались, в расширенных глазах сидел диавол.

   -АААААААААААААААААА!

   -Запорю!

   -Дядя, опомнитесь!

   -ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!

   -Бесовское отродье!

   В дверь постучали.

   Дядя Baziley отбросил плеть, оправил сюртук, и - к стеночке. Карл Аристархович натянул панталоны.

   -Да?

   В дверь заглянул старший Кюхельбекер.

   -Можно-с?

   -Ждать, - бросил Карл Аристархович, утирая ладонью расползающихся по лицу чернильных змеек.

   Кюхельбекер исчез.

   -Ну-с, - подал голос Василий Львович. - Мы можем рассчитывать?

   -Всенепременно, - заверил Карл Аристархович. - Мальчик, подайте плеточку.

   Сашенька не без отвращения поднял с пола окровавленную плетку, вернул Карлу Аристарховичу. Карл Аристархович спрятал ее под стол, хотел было присесть, да, ойкнув, вскочил.

   -Всего хорошего, - Карл Аристархович осклабился. - Учись старательно, ибо Отечеству нашему мужи ученые нужны, как воздух.

   -Пойдем, Alexzander, - дядя Baziley нетерпеливо потянул Сашу за руку.

 Чтобы получить новую главу СОЛНЦЕБЫКА либо ДВОЙНОГО ПРОНИКНОВЕНИЯ вам необходимо отправить заявку по адресу zenovic@yandex.ru предварительно внеся 100 (сто) рублей на счет БФТ в Яндекс-Деньги 41001951025273 . В заявке обязательно(!) указывается, главу из какого именно романа вы намерены получить, тема письма-строго- "купить солнцебык". Письма с вложениями удаляются без прочтения. Текст главы вы получите в формате .doc

Чёткость хуя (частично франц.)

-Василий Львович, до сей поры служите музе? ( франц.)

-Точу перо, мусье Тургенев, точу перо. ( франц.)

-Кончайте, мой дорогой Василий. Пора. Софья Астафьевна, я полагаю, сегодня хорошо поточит вам хуй. ( франц.)

-Вы полагаете? ( франц.)

Я уверен, в этом. Я слышал, в учреждении, новая задница. Они говорят так мило!

Это здорово! (франц.)

Но, дорогие мои, это для нас невозможно принять Александр. Похоже, в что в мальчике проснулся мужчина. Ранее он занимался мастурбацией, лежа в постели со мной. (франц.)

Почему, дорогая. Я думаю, что у Александра уже было время, чтобы попробовать пизду (част. франц.).

-Пизда - пизда. Вам не надоела, мальчик мой, женская дырка? Не пора ли попробовать чего-то нового? ( франц.)

-Чего, например? (франц.)

-Ну, скажем, того, что так любил Ахиллес. (франц.)

-Полагаю, вы имеете в виду дыру в жопе Патрокла? (франц.)

-Вы проницательны, мой друг. Я порой боюсь вас. Вы - истинный дьявол в делах разврата. ( франц.)

-Уж куда мне до вас. (франц.)