Николай II предпочитал Москву Санкт-Петербургу: древний город был тесно связан с прошлым, тогда как Петербург, наоборот, воплощал современность, просвещение, атеизм. У Николая II нет прямых высказываний по этому поводу, тем не менее существует явная связь между его взглядами, его поведением и политической деятельностью. Но поскольку он не излагал своих взглядов в виде идей или концепций, его считали пустым человеком и слабым государем, находящимся под влиянием сначала матери, а потом жены. Говорили также, что последнее слово всегда оставалось за последним советником, с которым он разговаривал. На самом деле последнее слово оставалось за тем, кто разделял его взгляды. В противном случае собеседнику приходилось, покорно подчиняться.

При каждом удобном случае Николай II одевался на русский манер — носил рубашку — и говорил по-русски; на немецком и английском говорил только с домашними. Он любил русский язык, любил цитировать Пушкина. Из русских писателей он выше остальных ценил Гоголя, для которого в Петербурге «все дышит обманом. Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампады для того только, чтобы показать все не в настоящем виде». «…Иностранцы, которые поселились сюда, обжились и вовсе не похожи на иностранцев, а русские, в свою очередь, обыностранились и сделались ни тем, ни другим».

К тому же Николай II не любит Петра Великого, несмотря на то что преподававший ему историю Ключевский не питал враждебности к основателю новой столицы. «У него были большие заслуги, — признался однажды царь своему врачу, — но среди моих предков он нравится мне менее других. Он слишком восхищался европейской культурой и растоптал наши древние обычаи, доставшиеся в наследство народу».

Петру Великому он предпочитает его отца — набожного Алексея. А ведь Алексей был самым консервативным из всех царей, правивших Россией (1645–1676 гг.). Царь, взятый Николаем за «образец», был приятным, но слабым человеком. Советники обманывали его, но против них поднялся народ и освободил от них царя. В то же время Алексей одержал победу над мятежниками, над казачьим атаманом Стенькой Разиным, который грабил в Прикаспийских степях и распространял революционные веяния, поднимая крестьян против помещиков и царских чиновников. (Его схватили в 1671 г. и четвертовали.) Были и другие успехи: это в царствование Алексея украинцы сделали свой «исторический» выбор на Раде в Переяславе — принимая решение, чье владычество им предпочесть, пойти ли на присоединение к туркам или полякам, они выбрали Святую Русь.

Алексей был таким же набожным, как и Николай. Это в его честь в 1903 году император устроил самый грандиозный за все свое царствование костюмированный бал: весь двор нарядился в платья времен Алексея, чтобы воссоздать атмосферу и обычаи той эпохи. Подобная любовь к старине и такой консерватизм проявляются во всех вкусах императора. Он любил старинные иконы и строго придерживался традиционной орфографии. При нем возникла мысль внести изменения в орфографию: предлагалось изъять «твердый знак» в конце многих слов, не имевший никакого функционального значения. Спор по этому поводу приобрел поистине государственный размах; писатели, грамматисты и преподаватели разделились на два лагеря.

«Что касается меня, — сказал Николай доктору Боткину, — то я не смогу доверять человеку, который не ставит твердого знака в конце слов, я не доверю ему никакой ответственной должности».

Перед коронацией в Москве в течение нескольких недель царило необычайное оживление, поскольку церемония должна была продлиться пять дней; на различные приемы по этому поводу ожидалось более семиста приглашенных. Надеясь попасть на празднества, люди стекались в Москву со всей Московии. Предполагалось, что раздадут тысячи подарков.

Николай будет провозглашен императором и самодержцем всея Руси.

Камера навсегда запечатлела самые пышные моменты этой грандиозной премьеры в театре истории. Снято торжественное прибытие Николая в Москву 6 мая 1896 года. За его белым конем следуют знать верхом на лошадях и длинная вереница приглашенных: Генрих Прусский, брат Вильгельма II; принц Корнуэльский, сын короля Англии; Николай Черногорский, наследник греческого престола, наследный принц Румынии; три великих герцога; королева; два царствующих монарха; двенадцать наследных принцев и шестнадцать прочих принцев и принцесс. В Успенском соборе перед высшим духовенством в пышных облачениях митрополит Сергий зачитал Соборное послание. Когда Николай II проходил к алтарю, тяжелая цепь ордена Андрея Первозванного соскользнула с плеч и упала на пол. Никто этого не заметил, кроме тех, кто следовал за царем непосредственно, но они постарались об этом умолчать, так как это расценили бы как дурное предзнаменование.

Как только на Николая II возложили корону и он сам с благоговением возложил корону на императрицу, во всех ста и одной церквах Москвы зазвонили в колокола.

Так начались торжества, закончившиеся катастрофой.

После праздничного шествия народ, собравшийся со всех концов России, направился на Ходынское поле и столпился в ожидании раздачи гостинцев. Те, кто пришел накануне, постарались занять лучшие места. Внезапно толпа ринулась вперед, словно спасаясь от пожара. Последние ряды наседали на первые; в неописуемой давке были затоптаны и задавлены тысячи жертв. Когда некоторое время спустя народ пришел в себя, ничего уже нельзя было поделать.

С земли подобрали 1282 трупа и от 9 до 20 тысяч раненых. Правительство взяло на себя оплату похорон жертв катастрофы и каждой пострадавшей семье распорядилось выдать по тысяче рублей, к великому удивлению китайского посла Ли Хунчжана, приглашенного на празднества. По его словам, в Китае император никогда не оплатил бы последствия подобной катастрофы.

Царь отблагодарил народ за горячий порыв, проявленный во время празднований по случаю коронации, что было «трогательным утешением после дней испытаний».

В случившемся видели зловещее предзнаменование.

Несколько дней спустя, когда Николай II прибыл в Нижний Новгород на открытие первой крупной промышленной ярмарки, над городом разразилась страшная гроза с градом, каких никто ранее не видел. На страну обрушивались несчастья.

При этом английский дипломат Бернард Пэйрс отмечал, что русские заводы могли дать сто очков вперед английским фабрикам или немецким заводам. Они производили сложное оружие, а также порох из туркестанского хлопка. Результаты этого были налицо во время военной кампании в Болгарии в 1878 году. В Нижнем Новгороде Россия впервые выставила все свои достижения.

Другой наблюдатель — Владимир Ильич Ульянов, или Ленин, поставил такой же диагноз; в 1896 году он начал работать над одним из своих основных сочинений «Развитие капитализма в России».

Николай русским людям: «Вы увлеклись бессмысленными мечтаниями…»

После смерти Александра III, как обычно перед каждым новым царствованием, посыпался град запросов и петиций. Особенно из земств. Эти органы местного управления, созданные Александром II, представляли собой зародыш представительной системы, хотя в основном во главе земств стояли дворяне или высшее чиновничество. В земствах работали врачи, агрономы, ветеринары, учителя и т. д. — все те, кого в русской провинции считали образованными людьми. Являясь деятелями местной администрации и составляя ее ядро, они видели, насколько урезали их права с приходом к власти Александра III и даже несколько раньше, как об этом пишет Хижняков, возглавлявший одно из земств:

«И в течение полувека тянется нескончаемый мартиролог разных земских ходатайств, представлений и жалоб, на которые были получены отрицательные ответы, но большей частью они были оставляемы без всякого ответа. Обращений к правительству, испытавших такую печальную судьбу, наше земство насчитывает сотни. Было немало случаев, когда отрицательный ответ мотивировался тем, что указанная в ходатайстве нужда еще не назрела, так как другие земства об этом не ходатайствуют. А в то же время всякие попытки к общению между собой губернских земств постоянно преследовались».

Русские люди с нетерпением ожидали ответа царя на свои петиции, в которых они просили расширить их полномочия и возможности. Мнение нового царя на этот счет им было неизвестно.

Ответ звучал яснее ясного:

«…Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

Говорят, что в тексте, подготовленном, вероятно, Победоносцевым, написано было «беспочвенные мечтания», а не «бессмысленные мечтания». Если впоследствии в текст вкралась ошибка или опечатка, выражение все же полностью передавало то, что думал по этому поводу царь.

Это Обращение явилось вызовом либеральному мнению, что незамедлительно привело к усилению позиций радикальных кругов, которые репрессивная политика Александра III несколько ослабила.

Обращение прежде всего развеяло иллюзии тех, кто надеялся, что жизнь изменится с приходом нового царя, что перед русским обществом откроются новые возможности. Это разочарование выразил Чехов в своей «Чайке», созданной именно в 1896 году. В пьесах «Три сестры», «Дядя Ваня» и «Вишневый сад», написанных в те же годы утраченных иллюзий, образованное провинциальное общество, беспечное, но легкоранимое, с его неясным будущим, встревожено громовыми раскатами, раздающимися со всех сторон: волнения среди крестьян, безразличие капитала к чужим судьбам, собственная неспособность действовать. Персонажи этих пьес бессильны и не способны решить свою судьбу.

Изъять слово «интеллигенция» из словаря

Подобно Маше из «Чайки», безнадежно влюбленной, всегда одетой в черное, так как она носит траур по собственной унылой, безнадежной жизни, русские люди носили траур по своей истории.

Они мечтали о новой жизни, а им казалось, что время остановилось. Они громко вопрошали, как двинуть вперед историю, историю, которую они хотели создавать, но в которой они не имели права принимать участия.

И в самом деле ничего не менялось: государство возвело консерватизм в принцип. И Николай II хотел все так же задержать эру реформ, как и Александр III… Ответственность за это возлагалась на самодержавие; и новые поколения жадно внимали идеям нигилистов. Герцен, Писарев и другие подвергали сомнению все: в первую очередь политический строй, но также нравственность, искусство, религию и брак. «С историей безнаказанно шутить нельзя», — заявляли те, кто наблюдал за изменениями, происходившими во Франции, Пруссии, Италии и Испании после 1815 года. Для них Запад являлся образцом; для Петра Струве или Ивана Петрункевича самодержавие было препятствием на пути развития страны. Оно сыграло свою историческую роль. Так думали и марксисты.

По крайней мере в этом вопросе западники сходились со славянофилами, считавшими, что русский характер не сможет принять реформы, пришедшие извне. Старая ссора, возникшая еще во времена Петра Великого (1672–1725 гг.) и даже раньше: об этом упоминали во время своих путешествий в Московию Адам Олеарий в 1659 году и А. де Мейерберг в 1661 году.

Один из таких славянофилов, Сергей Булгаков, который сначала был марксистом и принадлежал к новому поколению революционеров — современников Николая II, таких как Ленин, Горький или Мартов, указывает на пропасть, разделявшую царя, его жизнь, полную развлечений, интеллигенцию, влюбленную в науку и медицину, жаждущую решить социальные проблемы, женский вопрос и многое другое. Его размышления об интеллигенции позволяют осознать, почему два мира, разделенные невидимой баррикадой, не понимают друг друга.

«Известно, что нет интеллигенции более атеистичной, чем русская. Атеизм есть общая вера, в которую крещаются вступающие в лоно церкви интеллигентски-гуманистической… Традиционный атеизм русской интеллигенции сделался как бы самой собою разумеющеюся ее особенностью, о которой даже не говорят, признаком хорошего тона. Известная образованность, просвещенность есть в глазах нашей интеллигенции синоним религиозного индифферентизма и отрицания… И вместе с тем приходится признать, что русский атеизм отнюдь не является сознательным отрицанием… Нет, он берется чаще всего на веру и сохраняет эти черты наивной религиозной веры, только наизнанку, и это не изменяется вследствие того, что он принимает воинствующие, догматические, наукообразные формы…

Наша интеллигенция, поголовно почти стремящаяся к коллективизму, к возможной соборности человеческого существования, по своему укладу представляет собою нечто антисоборное, антиколлективистическое, ибо несет в себе разъединяющее начало героического самоутверждения. Герой есть до некоторой степени сверхчеловек, становящийся по отношению к ближним своим в горделивую и вызывающую позу спасителя, и при всем своем стремлении к демократизму интеллигенция есть лишь особая разновидность духовного аристократизма… Кто жил в интеллигентских кругах, хорошо знает это высокомерие и самомнение, сознание своей непогрешимости и пренебрежение к инакомыслящим…

Социализм остается для нее… не «историческим движением», но надисторической «конечной целью»… до которой надо совершить исторический прыжок…

Известен также и космополитизм русской интеллигенции… Интеллигент естественнее всего чувствует себя Weltburger’oм, и этот космополитизм пустоты, отсутствие здорового национального чувства, препятствующее и выработке национального самосознания, стоит в связи с вненародностью интеллигенции.

Интеллигенция еще не продумала национальной проблемы… начиная от Чернышевского, старательно уничтожавшего самостоятельное значение национальной проблемы, до современных марксистов, без остатка растворяющих ее в классовой борьбе».

В земствах, которые обратились с петициями к царю, были интеллигенты разных толков: толстовцы, марксисты, нигилисты, славянофилы, герои Чехова и Достоевского… в большинстве своем из дворян-землевладельцев.

Отношение Николая II к земствам весьма показательно. Они представляли собой первый опыт местного самоуправления; среди входившей в них провинциальной элиты были представители образованных семей, но вместе с тем и разбогатевшие простолюдины, ловкие, предприимчивые мужики. Они ведали лишь вопросами местного значения — уездов или губерний, но рано или поздно сталкивались с решением общих проблем, таких как налоги, оборудование и т. д., и втягивались в политику.

Однако царь считал, что именно такое вмешательство противоречит миссии, возложенной на него Богом, — сохранить устои самодержавия. Ему казалось безрассудным, что проблемы государства могут поколебать его личную власть. Мысль о том, что земства могут стать представительными собраниями, приводила его в бешенство, так как он предчувствовал, что шаг за шагом эти собрания вступят в конфликт с государством и бюрократией. Взгляды Победоносцева совпадали с его взглядами. Споры между западниками и славянофилами по поводу пути, по которому должна пойти страна, по вопросу о том, является ли Россия частью Европы, избавленной от ее бед — капитализма, индивидуализма, эгоизма, Николая II раздражали и вызывали у него скуку. По правде говоря, они его вовсе не интересовали, но он чувствовал, что все это грозило положить конец самим основам самодержавия. Он ненавидел этих заправских ораторов, разъединявших его с народом, с которым, по его убеждению, он был един.

Николай потребовал изъять слово «интеллигенция» из словаря.

Оппозиция организуется и радикализуется

После тринадцати лет реакции Обращение явилось подлинным ударом: итак, царствование Николая II продолжит царствование Александра III.

Все надежды русского общества рухнули. Под словом «общество» подразумевались просвещенные русские люди, представлявшие саму суть нации, у которых, однако, самодержавный произвол отнял возможность и право работать на благо ее развития и величия.

При Александре III такой поворот вспять привел — как ответ на реакцию — к развитию либерального движения в земствах. Земские деятели хотели, чтобы царь предоставил России конституцию, но вовсе не желали войны с самодержавием. Они предпочитали мирный путь поэтапной эволюции. Один из земских деятелей, Василий Маклаков, считал, что разочарование, которое наступило в начале царствования Николая II, явилось причиной изменения самого принципа либерального движения: на смену прежней тактике выдвинулась борьба с самодержавием. С этого времени ведущая роль принадлежала не земцам, а политикам, то есть радикальной интеллигенции.

На самом деле как среди земцев были радикалы, так и среди новой интеллигенции были умеренные. Однако земства уже не могли одни выполнять ту роль, которую ожидало от них общество, и для ведения борьбы более радикальными методами надо было создавать организации нового типа — ими стали политические партии. Все они появились между 1896 и 1900 годами, то есть после Обращения.

Их общей целью было «национальное освобождение», освобождение от самодержавия; после каждая пошла своим путем. Поэтому и возникла идея создания национального союза, охватывающего все течения и все социальные классы — от самых умеренных либералов-земцев до самых революционно настроенных народников.

В 1894 году партии «Народное право» и «Союз освобождения» предложили «объединение всех оппозиционных элементов страны и организацию такой активной силы, которая бы добилась всеми реальными и материальными средствами освобождения от современного гнета самодержавия и обеспечила бы за всеми права гражданина и человека». После того как царь отклонил адрес земцев, некоторые из них радикализовались. Один из руководителей этого движения, Петр Струве, полагал, что земства по-прежнему будут представлять собой наиболее подходящую форму организации, так как они охватывают большую часть страны. Он предложил либералам встретиться с революционерами — сам он встретился с Лениным, — поскольку в связи с ростом промышленности и развитием рабочего класса земства, оставаясь наиболее подходящим полем политической деятельности, уже не были единственными организациями, занимающимися ею. Несмотря на тесную связь земств с обществом, члены их избирались в соответствии с определенным избирательным цензом; настоятельным же требованием демократии было более широкое представительство, отвечающее интересам народных масс. Острая необходимость в создании политических партий по западному типу возникла тогда, когда — как и на Западе — студенты и рабочие стали проявлять себя как общественная сила.

Основы общества действительно претерпевали изменения: города преобразовывались и модернизировались, получило распространение начальное образование, проникавшее благодаря земствам в деревню. Политика С. Витте приводила к обнищанию задавленного долгами крестьянства, спасавшегося бегством в промышленные города, где его ожидала страшная эксплуатация, приводившая к стихийным забастовкам. Забастовка на заводах Морозова во Владимирской губернии в 1885 году для Ленина, например, — яркое доказательство этого процесса. Когда текстильная промышленность стала испытывать трудности, хозяин попытался выпутаться из положения, увеличив штрафы рабочим, то есть фактически снизив им заработную плату. Разразилась массовая забастовка, которая была настолько поддержана общественным мнением, что суд присяжных оправдал забастовщиков, привлеченных к судебной ответственности.

Так во второй раз — после оправдания Веры Засулич — суд присяжных проявил свою независимость: первый раз — от властей, во второй — от класса богатых.

Политический урок был ясен: против системы и верно служившего ей «правосудия» возник союз, который пытался сформировать Пётр Струве. Ему не удалось этого сделать, но благодаря его усилиям многое пришло в движение.

Демократические идеи развивались так же спонтанно. И между либеральными членами земств — учителями, врачами, агрономами (сельской интеллигенцией) — и активными элементами в городах, обеспокоенными судьбой рабочих, происходит сближение. Их действия были схожи: первые со времен голода 1891 года старались спасти от нищеты крестьян, вторые делали то же в отношении рабочих. Либеральные народники, воодушевленные Н. Михайловским, и члены «Земли и воли», такие как Е. Брешко-Брешковская и В. Чернов, объединились в партию социалистов-революционеров. В то же время городское движение, воспринявшее марксизм и направляемое группой «Освобождение труда» Георгия Плеханова, к которому примкнули Вера Засулич, П. Аксельрод, Л. Мартов, Ленин и Троцкий, оформилось в социал-демократическую партию. И наконец, собственно либеральное течение, представленное «Союзом освобождения», преобразовалось в Конституционно-демократическую партию (партию кадетов) под руководством Павла Милюкова, Петра Струве и Николая Бердяева.

Итак, именно в то время, когда условия политической жизни в стране коренным образом менялись, царь объявил, что он, со своей стороны, ничего не изменит в порядках, установленных его предками. Тогда, правда, он был еще далек от политики. После коронации его внимание целиком захватывают отношения с его дядями, подлинными соправителями империи; ему предстояло также наладить свою новую жизнь в качестве царя, супруга, отца. Кроме того, его внимания требовали отношения с другими державами, где складывались семейные связи иного плана.

Семейная ссора

Драма, происшедшая во время коронации, привела к первой семейной ссоре, разгоревшейся в тот самый момент, когда заканчивалась церемония возведения на трон нового государя. Три брата великого князя Сергея Александровича, бывшего тогда генерал-губернатором Москвы, который, желая преуменьшить масштабы катастрофы, накладывавшей на него определенную ответственность, утверждал, что в программу празднеств не следует вносить какие-либо изменения, поссорились с четырьмя другими великими князьями — сыновьями Михаила, твердо отстаивавшими противоположную точку зрения. В результате большая часть празднеств была отменена, за исключением большого бала, состоявшегося в день коронации во французском посольстве, — факт, который не преминул отметить с досадой Вильгельм II.

При дворе Романовых стычки и семейные ссоры были делом частым. Великие князья, дяди нового царя, отличались неистовым, необузданным нравом, однако во время царствования Александра III им приходилось контролировать себя.

При молодом Николае II, с его мягким характером и «глазами газели», их больше ничто не сдерживало. Они могли теперь менять жен, овладевать теми женщинами, за которыми волочились. В ближайшие за коронацией недели Николай Николаевич получил развод у Анастасии Лейхтенбергской; Михаил, брат Николая II, отбил жену у офицера своего полка; дядя Павел стал содержать будущую графиню Палей; великий князь Кирилл женился на невестке царицы.

На той же неделе, когда состоялась коронация, во время обеда у князя Юсупова в соседней комнате раздался конский топот, дверь внезапно отворилась и в столовой появился красавец всадник — князь Г. Виттгенштейн, один из офицеров эскорта Николая II, обворожительный мужчина, которым увлекались все дамы при дворе. В руках у него был букет роз. Он бросил его к ногам княгини, после чего выскочил через открытое окно и исчез.

Александра, с ее подчеркнутой добродетелью и суровостью, не выносила подобных выходок со скандальным привкусом. Кроме того, она не ладила со своей свекровью Марией Федоровной, вдовой Александра III, светской, блистательной женщиной. Николай не посмел попросить мать отдать его жене драгоценности царской короны, и вдовствующая императрица продолжала хранить их у себя.

Однако Николай уступил Александре в другом: он снял пару раз своих дядюшек с их постов, правда, вскоре призвал их обратно, не желая портить семейные отношения. Лишь связь матери с генерал-адъютантом А. Барятинским сильно шокировала его: сцены между любовниками вызывали насмешки двора. Когда Николаю рассказывали об этом, лицо его становилось непроницаемо холодным, как и тогда, когда ему докладывали о поведении его дядюшек.

Дяди царя

У Николая были три двоюродных деда: Константин, Николай и Михаил. Первый жил в отдалении от двора, в Крыму, с балериной. Второй был генерал-инспектором кавалерии, а третий, отец Сандро, — председателем Государственного совета и генерал-инспектором артиллерии.

Наличие четырех дядюшек ощущалось намного больше. Старший, Владимир Александрович, — натура артистическая, балетный меценат, будущий покровитель Дягилева. Вместе с женой Марией Павловной, урожденной герцогиней Мекленбургской, он устраивал самые пышные приемы в Петербурге. Алексей Александрович был скорее жуиром: он считался большим знатоком французской кухни и обожал «настоящих парижанок», которых приглашал в самые роскошные рестораны, — впервые французские рестораны, где бывали только мужчины, стали посещать женщины. Алексей Александрович имел звание генерал-адмирала и командовал русским флотом. Но в действительности его больше интересовало прошлое флота, его история, чем будущее. Он вышел в отставку после потопления эскадры, стоявшей на рейде Порт-Артура. Дядя Сергей Александрович был наиболее деятельным из всех. Будучи генерал-губернатором Москвы, он единственный занимался политикой, поисками улаживания государственного кризиса; его правление в Москве было омрачено трагедией на празднествах по поводу коронации; в конце жизни он проводил политику Плеве, преимущества которой отстаивал перед Николаем II. И тот и другой стали жертвами террористических покушений: один — в 1903 году, другой — в 1905 году. И наконец, Павел Александрович — великолепный танцор и обольститель женщин; на нем всегда был неповторимый костюм, вроде темно-зеленой венгерки, расшитой серебром, с малиновыми, плотно облегающими штанами, короткие сапожки, какие носили гусары Гродненского полка. После смерти первой жены он совершил двойную ошибку — женился на разведенной, к тому же не отличавшейся благородным происхождением. Ему пришлось покинуть Россию, куда он возвратился во время войны, получив в командование гвардию. Он никогда не вмешивался в политические дела, но во время Февральской революции 1917 года был единственным, кто не покинул императорскую семью и старался спасти династию.

Николая также окружали его двоюродные дядюшки, сыновья Константина Николаевича — Константин и Дмитрий. Первый был дилетантствующий поэт и интересовался образованием рекрутов. Второй в основном отличался пристрастием к лошадям. Затем шли сыновья Николая Николаевича: великий князь Николай Николаевич-младший, которого Николай II называл Николашей, и его больной туберкулезом брат Петр. Наибольшее влияние на Николая оказывал Николаша; он был само воплощение военного порядка; во время мировой войны командовал царской армией и обладал безраздельной властью. В семье Романовых ему завидовали, а Александра его ненавидела, приписывала ему — часто напрасно — все беды, которые выпадали на долю династии. Его упрекали за октябрьский манифест 1905 года, хотя он лишь советовал царю издать его для налаживания сотрудничества с избранниками народа; упрекали и за победы 1914 года.

В 1915 году, опасаясь, что он станет более популярным, чем сам царь, и подчиняясь настоянию Александры, Николай II снял его с поста главнокомандующего. В 1917 году, находясь в заключении, царь упрекал его в том, что он присоединился к командующим армиями, которые требовали его отречения. На самом деле великий князь высказал такое мнение, когда отречение уже произошло.

К последней ветви — Михайловичам — прежде всего относился великий князь Николай Михайлович, выделявшийся своим интеллектом и эрудицией среди остальных членов семьи Романовых, известный историк Александра I; его значительно больше интересовали научные дискуссии во Французском институте, чем интриги при дворе в Санкт-Петербурге. Он тайно сочувствовал парламентаризму французского толка. При дворе его считали свихнувшимся, не представлявшим, правда, особой опасности.

Его братья Сергей и Георгий не играли особой роли, как и Александр, прозванный Сандро, — друг детства Николая, мемуары которого «Когда я был великим князем» освещают теплым светом личность Николая II. Он хранил любовь к Николаю-юноше и тщетно пытался открыть глаза Николаю-царю на эволюцию века. Не кто иной, как Сандро разделял идеи своего старшего брата Николая, но он не хотел, чтобы для царя главенствующей над всем остальным оставалась «семья», чьи обычаи и законы царь чтил больше, чем императивы политики. Всякий раз, когда Александр пытался вмешаться, Николай относился к нему не как к остальным великим князьям и даже не как к старому другу, которому доверял, а как к маленькому мальчику, с которым он играл в детстве в Ялте.

Все должно быть подчинено семейной иерархии.

Николай II объяснял Александру, что на протяжении трех веков его предшественники требовали, чтобы их родственники избирали военную карьеру, и сам он не намерен порывать с существующей традицией. Он не позволит ни своим дядям, ни своим двоюродным братьям вмешиваться в дела правительства.

Другой принцип, которому следовал Николай II, — разделение властей. Два примера показывают достаточно хорошо, как он руководствовался этим принципом.

Его дяди отличались властностью, категоричностью суждений, и Николай относился к ним со страхом. Они были для него братьями его отца, и он, император, подчинялся им. Их советы были равносильны приказам, а навязывали они их всем своим весом. Адмирал Алексей Александрович весил 250 фунтов; генерал Николай Николаевич был ростом 1 метр 95 сантиметров; Сергей и Владимир Александровичи выглядели не столь внушительно, но были также требовательны и властны.

Его дорогой Сандро, неразлучный друг детства и муж его сестры Ксении, мечтал реорганизовать флот. Он считал его устаревшим. Но флотом командовал дядя Алексей.

— Я знаю, что ему это не понравится, он не потерпит никаких изменений.

— В таком случае, Ники, ты заставишь его… Это твой долг перед Россией.

— Но что я могу с ним сделать?

— Ты ведь царь, Ники. Ты можешь поступать так, как это необходимо для защиты наших национальных интересов.

— Все это так, но я знаю дядю Алексея. Он будет вне себя. Я уверен, что все во дворце услышат его крик.

— В этом я не сомневаюсь, но тем лучше. Тогда у тебя будет прекрасный повод уволить его немедленно в отставку и отказать ему в дальнейших аудиенциях.

— Как я могу уволить дядю Алешу? Любимого брата моего отца! Знаешь что, Сандро, я думаю, что с моими дядями у меня все обойдется, но за время своего пребывания в Америке ты сам стал большим либералом.

И в отставку был услан сам Сандро.

Этот диалог происходил в самом начале царствования. Однако ничего не изменилось и пятнадцать лет спустя. На этот раз, в 1911 году, дело касалось великого князя Николая Николаевича. Министр Сухомлинов подготовил огромную Kriegspiel, по образцу той, что провел генерал Куропаткин в 1902 году. Все командующие округами были вызваны в Зимний дворец, где должна была состояться «игра» под руководством самого императора, которому предстояло распределить роли. За полчаса до начала не терпевший Сухомлинова великий князь Николай переговорил с императором, и все было отменено. Военный министр подал прошение об отставке, но император отказался удовлетворить его просьбу.

Повседневная жизнь Николая II

Александр III любил дворец в Гатчине, но бывшая императрица, привлекательная и жизнерадостная датская принцесса Дагмара, ставшая Марией Федоровной, предпочитала Петербург с его празднествами. Считая Зимний дворец слишком большим, она выбрала для себя Аничков дворец, расположенный на другом конце Невского проспекта. В начале своего царствования там жил и Николай II. Однако, по мнению Александры, Мария Федоровна продолжала править. Поэтому они предпочли перебраться в Петергоф, или Царское Село, где чувствовали себя свободнее, живя по-русски, ближе к деревне. Николай вставал между 7 и 8 часами утра, стараясь не разбудить Александру. Он произносил молитву и шел купаться в бассейн. В половине десятого вместе с императрицей пили чай. После завтрака царь принимал дежурного адъютанта и обер-гофмаршала двора Бенкендорфа, который сообщал ему о назначенных на день церемониях. Затем к нему заходил дворцовый комендант — пост этот занимали по очереди Трепов, Дедюлин и Воейков, — находившийся в самом непосредственном контакте с императором, так как лично отвечал за его безопасность. И наконец, до половины одиннадцатого Николай принимал министров. После небольшой прогулки со своими шотландскими собаками он разделял трапезу своей охраны — щи или борщ, каша и квас. По возвращении во дворец он проводил вторую серию приемов, после чего обедал в палисандровом салоне. Меню накануне составляла Александра; каждое заказанное блюдо готовилось на десять персон, дабы царь или царица могли пригласить кого-либо по своему усмотрению, не беспокоя больше поваров. На обед подавалось четыре блюда, на ужин — пять, не считая закусок. Николай часто заказывал на закуску молочного поросенка с хреном. Ему пришлось отказаться от своего любимого блюда — свежей икры, которую плохо переваривал его желудок. Пил он в основном портвейн.

После обеда он снова принимал посетителей или работал до половины четвертого и отправлялся на прогулку, чтобы вернуться к чаю, который подавали точно в половине шестого. За чаепитием он читал русские газеты разных направлений, императрица читала английскую прессу. С 6 до 9 вечера снова различные аудиенции. Ужин всегда проходил торжественно, после ужина царь принимал премьер-министра. И снова появлялся дворцовый комендант. Зимой перед сном совершались прогулки на санях; посты охраны выставлялись с девяти часов вечера. На задок саней, запряженных парой лошадей, вставал шталмейстер; следом ехали остальные. Для этого случая Николай надевал фуражку полка императорских стрелков с крестом. Возвратясь во дворец к одиннадцати часам, Их Величества пили чай, и Николай читал вслух. Он очень любил такие чтения; прилично знал русскую литературу, читал, например, «Записки охотника» Тургенева или «Петра и Алексея» Мережковского. Когда же его дочерям исполнилось по восемь или девять лет, читал по-французски «Мещанина во дворянстве» или «Тартарена из Тараскона».

В полночь у входа выставляли караул: запрещалось говорить или чихать, чтобы не разбудить государя или государыню. Перед сном Николай делал записи в своем дневнике.

За исключением тех дней, когда Николай II ездил на охоту, он уделял государственным делам, включая чтение газет, два или три часа в день.

Но что он, собственно, знал?

«Живя в царскосельском уединении, — писал граф А. Половцов, — только отрывками узнаешь о том, что делается в руководящих судьбой отечества сферах. Принципиального, обдуманного, твердо направленного нет ни в чем. Все творится отрывочно, случайно, под влиянием момента, по проискам того или другого, по ходатайствам вылезающих из разных углов искателей счастья. Юный царь все более и более получает презрение к органам своей собственной власти и начинает верить в благотворную силу своего самодержавия, проявляя его спорадически, без предварительного обсуждения, без связи с общим ходом дел».

Все зависит от предложений, которые выдвинут императрица, великие княгини или всякие «интриганы», заполняющие двор. В самом деле, если справиться в «Табели о рангах», в 1900 году насчитывалось более сорока великих князей и княгинь, не говоря уж о сотнях представителей высшей знати, толпившихся в покоях императора и императрицы. Можно найти перечень этих лиц в Памятной книге, своего рода «Кто есть кто» императорского двора, выходившей каждый год и ожидаемой с нетерпением и любопытством. В этой книжице маленького формата, в 780–800 страниц, на бумаге с золотым обрезом печатались также календарный перечень праздников, приемов, тезоименитств и общие правила этикета. Жемчужина русского издательства, не превзойденная до сих пор по качеству печати, она, очевидно, была настольной книгой императорского двора.

Николаю II со всех сторон твердят о том, что спасение страны — в самодержавии. «Следует ожидать очень крупных несчастий…» — заключает граф Половцов.

Тайна Александры

«Удивительная робость императрицы поражала, — говорил государственный секретарь Танеев, отец Анны Вырубовой, которая была ее фрейлиной и верной подругой до самой смерти, — но у нее был мужской ум».

Прежде всего она была матерью: подписывая бумаги и доклады, держала на руках свою первую дочь Ольгу. Затем она родила Татьяну, Марию и, наконец, Анастасию.

«Однажды во время одного из докладов, — рассказывает Анна Вырубова, — в соседней комнате раздался необыкновенный свист.

— Какая это птица? — спрашивает отец [Анны Вырубовой].

— Это Государь зовет меня, — ответила, сильно покраснев, Государыня и убежала, быстро простившись с отцом.

Высокая, с золотистыми густыми волосами, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись. Дома ей дали прозвище «солнышко» — Санни — имя, которым всегда называл ее Государь. С первых же дней нашего знакомства я всей душой привязалась к Государыне; любовь и привязанность к ней остались на всю мою жизнь».

Жизнь при дворе в то время была веселая и беспечная: в первую зиму Александра посетила тридцать два бала, не считая других развлечений. В 1903 году императрица снова забеременела. Будет ли наконец мальчик?

«Следующим летом родился Наследник, — вспоминает Вырубова. — Сколько было радости, несмотря на всю тяжесть войны, кажется, не было того, чего Государь не сделал бы в память этого дорогого дня. Но почти с первых же дней родители заметили, что Алексей Николаевич унаследовал ужасную болезнь — гемофилию, которой страдали многие в семье Государыни; женщина не страдает этой болезнью, но она может передаваться от матери к сыну. Вся жизнь маленького Наследника, красивого, ласкового ребенка, была одним сплошным страданием, но вдвойне страдали родители, в особенности Государыня, которая не знала более покоя. Здоровье ее сильно пошатнулось после всех переживаний, и у нее начались сильные сердечные припадки. Она бесконечно страдала, сознавая, что была невольной виновницей болезни сына. Дядя ее, сын королевы Виктории, принц Леопольд болел той же болезнью, маленький брат, ее умер от нее же, и также все сыновья ее сестры, принцессы Прусской, страдали с детства кровоизлияниями…

Их Величества скрывали болезнь Алексея Николаевича от всех, кроме самых близких родственников и друзей, закрывая глаза на возрастающую Непопулярность Государыни. Она бесконечно страдала и была больна, а о ней говорили, что она холодна, горда и неприветлива: такой она осталась в глазах придворных и петербургского света даже тогда, когда узнали о ее горе».

Александра хорошо понимала, что следует восстановить утраченную связь двора с подданными. Но, так же как и муж, перекладывала ответственность за разрыв на интеллигенцию. Когда в начале царствования министр внутренних дел князь Мирский сказал ей, что «в России все против существующего порядка», она ответила: «Да, интеллигенция против царя и его правительства, но весь народ всегда был и будет за него».

Она убеждала себя в этом. И побуждало ее к этому подсознательное чувство вины. Она была немкой, а ей хотелось быть такой же русской, как и царь. Она была протестанткой, но приняла новую веру, чтобы выйти за него замуж. Она родила четырех девочек, прежде чем появился наследник, но уже при его рождении стало известно, что он приговорен, и причиной тому была ее кровь…

Она целиком отдалась религии и мистике. Николай тоже с легкостью проникся этими настроениями. Если в начале его царствования петербургские «сезоны» отличались особым блеском, то теперь двор как никогда был далек от этого и, в противовес атеистически настроенной элите, глубоко погружен в религию.

Когда выяснилось, что болезнь Алексея неизлечима, Александра сама заболела: несколько беременностей подряд подорвали и без того хрупкое здоровье императрицы. Она страдала от головокружений, а постоянное беспокойство за Алексея подтачивало ее здоровье. Впав в неврастеническое состояние, она находила утешение только в вере и чувстве долга. Ей следовало быть всегда на виду, а она не терпела этого.

Огорченный и раздраженный Николай писал матери: «Она проводит большую часть времени в постели, живет замкнуто, за столом не появляется и целыми часами смотрит в окно».

Но в действительности ее подтачивала тайна, страшная тайна, которую надо было любой ценой скрыть от народа: у царя не будет больше настоящего наследника. Итак, необходимо лгать, и стена молчания еще больше отделила царя и царицу от народа.

Облегчение приносили плавания на «Штандарте», а также отдых в Ливадии. Этому в значительной степени способствовали замечательный климат Крыма, запахи цветов, фрукты и краски юга. Крым полностью сохранял свою красоту, так как Александр III и Николай II запретили строить там железную дорогу и современные здания, которые могли бы испортить пейзаж.

Николай распорядился построить там дворец из камня и мрамора, весь залитый светом, окруженный парком. Его семья ни за что на свете не могла упустить возможность проводить там Пасху.

Каждый год по окончании пасхальной службы начиналось празднество: ели пасху, кулич, украшенный вензелем Х.В. — Христос Воскресе. Царь и царица целовали всех традиционным троекратным поцелуем, означающим благословение, приветствие и пожелание счастья. Затем по традиции, возникшей еще при Александре III, Пьер Карл Фаберже, известный ювелир Романовых, подносил два новых своих творения царице и вдовствующей императрице — яйца, инкрустированные драгоценными камнями и бриллиантами; между 1884 годом и годом заката царского режима было создано пятьдесят шесть таких яиц.

«Сезон» в Санкт-Петербурге

В начале века петербургский «сезон» начинался с благотворительного базара, устраиваемого великой княгиней Марией Павловной, вдовой великого князя Владимира Александровича. Базар проводился в Дворянском собрании в течение четырех дней. Затем наступал большой сезон. Между Рождеством и Великим постом не было ни одной не заполненной недели. Девушки и молодые замужние женщины редко посещали одни и те же балы и старались иметь своих особых кавалеров.

Исключительно для девушек давался белый бал. На него не приглашали иностранцев; ряды наставниц подпирали стены, следя за тем, чтобы девушки не танцевали больше двух раз с одним кавалером. Перед каждой из этих пожилых дам надо было склониться в реверансе, а если какая-либо из наставниц оказывалась незнакомой, то представиться по всем правилам. Они всегда носили платья из черного, серого или фиолетового креп-сатина; на плечах — меховые боа, на шее — великолепный жемчуг, а волосы их были гладко зачесаны. Белые балы имели одно преимущество: церемониймейстер следил за тем, чтобы ни одна девушка не осталась без кавалера…

На белых балах никогда не танцевали вальса. Николай II распорядился запретить офицерам танцевать танго. Значительная часть вечера отводилась под кадриль, во время которой раздавались громкие распоряжения церемониймейстера: «Авансе, рекюле, возьмитесь за руки, образуйте круг…» Начинавшаяся чинно кадриль заканчивалась в бурном, беспорядочном темпе.

Затем наступала очередь котильона — гвоздя бала, предмета бесконечных переговоров церемониймейстера о подборе пар. Фигуры котильона не слишком отличались от кадрили, но во время котильона подносились цветы, подарки, разноцветные шары, розетки из лент, колокольчики. Образовывали целые шпалеры из роз, и партнеры искали руки своих партнерш под горами нарциссов и гвоздик, привозимых целыми вагонами с юга Франции, рассказывает Мюриэл Бьюкенен. После танцев девушки ужинали со своими кавалерами за маленькими столиками, где всегда было намного веселее, чем за большими столами, за которыми восседали сопровождавшие девушек наставницы.

На других балах было меньше условностей. Оркестры играли танго, и иногда выступал цыганский оркестр Гулеско,. создававший особую атмосферу веселья. Танцы длились до утра.

Так как с начала Великого поста танцы прекращались, последняя неделя перед ним отводилась балам. Празднество достигало своего апогея в последнее воскресенье: с полуночи начинался пост. В этот полный безумств день все спешили с одного праздника на другой, с бала на бал, совершая в промежутках прогулки на санях или катаясь с горок. Доходили до полного изнеможения, и только столы, заставленные закусками, помогали восстановить силы. Подавались грибы в сметане, горячие колбаски в вине, три сорта икры, корнишоны, горячий борщ или щи. Между едой пили водку из маленьких рюмочек и курили желтые папиросы.

Юная дочь английского посла Мюриэл Бьюкенен, смеясь, жаловалась по поводу этих пышных застолий и строгого протокола и тосковала по тихой трапезе у камелька. «Глупенькая, — говорил ей посол Франции… — Вы даже не представляете себе, сколько людей вам завидует. И однажды вы пожалеете об этом. Кто знает, сколько времени все это будет длиться? Кто знает, не сметет ли это все однажды буря?… Кто знает, не станет ли этот разодетый казак и эта малиновая сутана единственным воспоминанием об этой роскоши, которая исчезнет вместе с нами?»

Большая семья Николая: параллельная история

Большая семья Николая II состояла из коронованных особ. Двоюродным братом был Вильгельм И, Николай II женился на внучке королевы Виктории. Впрочем, и так Романовы, Гогенцоллерны и Гессен-Ганноверы — англичане или немцы — были тесно связаны между собой и часто встречались по поводу различных празднеств или помолвок у короля Дании Христиана IX, который выступал как бы в роли главы семейного клана. Его дочь вышла замуж за Александра III, и он приходился, таким образом, дедом Николаю II. Вторая его дочь вышла замуж за будущего английского короля Эдуарда VII, а третья — за принца Ганноверского. И наконец, его сын был избран королем Греции. Семейные ссоры иногда приводили к государственным конфликтам, но семейные связи также и облегчали отношения.

Николай II ослабил такие связи, считая это своей заслугой, хотя и любил встречаться с коронованными родичами, съезжавшимися летом в Копенгаген. Подобные связи между поколениями, зарожденные в детстве и вновь укрепленные во время встреч, оставляли свой след, несмотря на все перипетии политики. Не случайно датский двор неоднократно выступал посредником в конфликтах, возникавших между Англией, Германией и Россией. И не случайно Вилли и Джорджи — сын Эдуарда VII, будущий Георг V — проявили большую озабоченность судьбой Ники, его жены и детей, чем другие…

Так в тени Великой Истории плелась параллельная история, которая иногда вмешивалась в первую, как бы невольно, без огласки, — так по крайней мере случилось дважды: в 1905 и 1918 годах.

Вильгельм II пытался придать семейным отношениям политическую законность, внушая Николаю, что связи между двумя династиями логически подводят к союзу между ними, тогда как франко-русский союз, заключенный монархией и республикой, противоестествен. Он развивал эту мысль в письме от 25 октября 1895 года:

«…Неприятен не самый факт хороших отношений… или дружбы между Россией и Францией — всякий государь является единственным хозяином интересов своей страны и сообразно этому ведет свою политику, — а та опасность, которая кроется для нашего монархического принципа… Постоянное появление коронованных особ, великих князей, государственных деятелей, генералов в полной парадной форме на смотрах, похоронах, обедах, скачках вместе с главой республики или с его свитой позволяет республиканцам как таковым воображать, что они совершенно порядочные, прекрасные люди, с которыми коронованные особы могут быть на равной ноге. Республиканцы — революционеры по сути, и с ними совершенно правильно обращались как с людьми, которых следует расстреливать или вешать… Французская республика происходит от великой революции… Посмотри на нее… Не шла ли она от кровопролития к кровопролитию? Ники, даю тебе слово: Божье проклятие вовеки тяготеет над этим народом… Я всегда боюсь, что благодаря частым и продолжительным поездкам во Францию люди… пропитываются республиканскими идеями… Один господин… рассказывал мне, что в одном фешенебельном салоне в Париже он слышал, как русский генерал на вопрос, разобьет ли Россия германскую армию, ответил: «О, конечно, нас разобьют вдребезги, но что же из этого? Тогда у нас будет республика!» Вот чего я боюсь для тебя, мой дорогой Ники».

Переписка между Вилли и Ники, опубликованная в 1924 году, охватывает весь первый период царствования (1895–1908 гг.) и показывает, что все предложения исходили от Вильгельма II; молодой Николай, младше по возрасту, отвечает на них неохотно. Вильгельм II его раздражает, он все время бестактно передает приветы Александре, как бы намекая, что он был посредником, убедившим ее выйти замуж за Николая. И к тому же Николай хорошо понимает замысел своего кузена — понудить его порвать франко-русский договор. Ему не нравится, как ведет себя этот старший по возрасту советчик, которому его отец дал шутливое прозвище «дервиш» за странную манеру носить экстравагантную и нелепую одежду.

«Медведь» и «кит»

«Есть два дурака в истории, — любил повторять Александр III, — польский король Ян Собеский и мой дед Николай I, спасшие австрийский императорский дом». Он имел в виду победу, одержанную Собеским, когда турки осадили Вену в 1683 году, и вмешательство русских в 1848 году, когда они оказали помощь Францу Иосифу в подавлении восстания венгров, требовавших независимости.

Когда в 1894 году Николай II становится царем, к австрийскому императорскому дому относятся как к врагу, с презрением и злопамятством. Австрии не могут простить ее «страшную неблагодарность» во время Крымской войны: Франц Иосиф не только не протянул руку помощи Николаю I, который выручил его в 1848 году, но сохранил нейтралитет, скорее благожелательный в отношении врагов России — англичан, французов и турок. Во время балканских конфликтов между 1878 и 1887 годами Габсбурги всегда оказывались во враждебном царю лагере.

Другим неблагонадежным и презираемым соседом был принц Кобургский в Болгарии: обязанный России независимостью своей страны, он проявлял обидчивость, надменность и даже враждебность в отношении Романовых, подозревая их в желании опекать его. Как ни парадоксально, но Россия в 1895 году не имела дипломатических отношений с Болгарией, которая была обязана ей своим существованием.

Ни Габсбурги, ни Кобурги не принимали участия в семейных торжествах в Дармштадте или Копенгагене.

Англичане же всегда приезжали туда, как и русские, несмотря на то что цари и их семьи считали Англию своим главным противником. Россия была для Альбиона «огромным ледником, спускающимся в сторону Индии».

«Однажды Индия станет нашей», — писал Николай отцу во время своего путешествия на Дальний Восток. И Александр III сделал на письме следующую приписку: «Думать об этом всегда, но никогда не говорить вслух». Да и помимо этого у русских возникали конфликты с англичанами повсюду в Азии: из-за контроля над проливами, из-за Персии, Афганистана, Тибета.

Между этими двумя странами — «медведем» и «китом» (один царил на земле, другой — на морях) — существовало своеобразное соперничество. Когда принцы, князья и офицеры этих двух стран встречались на яхте Вильгельма II или в Ганновере, они не пропускали случая, чтобы не бросить друг другу вызов. Однажды даже устроили состязание в красноречии: представитель Ее Величества английской королевы Виктории военный атташе Мор-Молине защитил ее честь, сумев ответить на два десятка тостов гвардейских гусаров. Немцы быстро сдались — они поднимали тосты только за участников банкета, тогда как русские продолжали пить за каждого князя, за каждый полк и т. д. Мор-Молине был единственным, кто выдержал до конца состязание с русскими.

Короче говоря, к англичанам относились с уважением.

Обида на Вилли

Русские уважали также и немцев, однако по отношению к Берлину существовало традиционное недоверие, и дело было не только в покровительственном тоне Вильгельма в его отношениях с Николаем II. Мать Николая, урожденная датчанка, ненавидела пруссаков за то, что они захватили в 1864 году — тогда, когда она вышла замуж, — Шлезвиг-Гольштейн. Александр III был зол на немцев за то, что они за его спиной созвали Берлинский конгресс для урегулирования болгарского вопроса. Со времени заключения Союза трех императоров царь как бы попал в ловушку: он оказался связанным в своих отношениях с Австро-Венгрией. Бисмарк пошел на подписание договора о взаимных гарантиях только с Россией, и это означало, что Германия не будет более поддерживать антирусские настроения, однако после ухода Бисмарка в 1890 году договор не возобновили, и поэтому между Берлином и Санкт-Петербургом больше не было доверия.

Относительная изоляция России в 1894 году позволила Александру III в тосте, обращенном к Николаю Черногорскому[4], сказать: «Вы — мой единственный настоящий Друг».

И это было почти так.

Ведь союз с Францией выпадал из рамок династических соглашений, и, когда в 1891 году Александр III завязал отношения с Французской республикой, это не могло не вызвать шумного негодования. Однако с точки зрения русских интересов этот союз был необходим. Франция оказывала России финансовую помощь, по поводу которой, правда, было немало пересудов. Кроме того, существовала необходимость противопоставить этот альянс парализующему влиянию системы союзов, заключенных в Берлине и Вене, а также создать противовес Англии на морях. И наконец, существовала еще одна, последняя, но не менее важная причина, которую никогда не приводили французы: Россия опасалась, как бы усиление Германской империи не привело к исчезновению Франции как страны, следовательно, ее надо было защитить. И прежде всего ее следовало уберечь от стремления к реваншу — подлинному самоубийству. В этом заключалась одна из тайн франкорусского союза с точки зрения русских интересов и представлений о нем Николая II. Однако все эти цели, преследуемые союзом, раскрывались постепенно.

Когда самодержавие пошло на сговор с оборванкой…

После поездки Николая II во Францию Европа издевается… над Францией. Венские, немецкие, итальянские карикатуристы предаются этому с большой радостью. Мюнхенский сатирический журнал «Югенд» изображает старую гувернантку мадам Благоразумие преподающей советы мадемуазель Франции, как вести себя, но сумасбродка не обращает на них внимания: она бросается на шею царю, наряженному казаком, задирает ноги и выставляет напоказ свое нижнее белье. Или же: французский петух, опираясь на русского медведя, пренебрежительно посматривает на прусскую лисицу, бросающую вожделенные взгляды на ускользнувшую жертву. Туринский сатирический журнал «Асино» немилосерден: тяжелая корона с возложенными на нее черепами давит тяжелым грузом на русских, сосланных в Сибирь и посылающих французам в виде символического подарка свои республиканские настроения. «Мир перевернулся, — говорят в Вене, — вчера Марианна укрощала диких животных, а сегодня русский медведь ведет ее на поводке». «В чем разница между вашей империей и нашей республикой?» — спрашивает санкюлот. А русский мужик отвечает: «Да знаешь, дружок, вы цивилизуете мир с помощью гильотины, а мы — виселицы». Но самая дерзкая сатира помещена в «Дер флох». Марианна здесь изображена кокоткой; она в ресторане подпаивает русского царя, а потом гарсон, стоящий у его пустого стула, заявляет (намек на русские займы): «Месье ушел, оставив вам счет». Проститутка, млеющая перед очаровательным принцем, — унижен не царь, а республика. Николай предстает рыцарем, кесарем-покровителем, тогда как Феликс Фор[5] — безвольным холуем, готовым на все, чтобы обольстить царя.

Прием в Берлине некоторое время спустя не был таким же восторженным. Тем не менее царь полагает, что его народ явно недооценивает выпавшего на его долю счастья иметь такого государя.

Николай II сам выступал в роли министра иностранных дел, и его прирожденная молчаливость и сдержанность помогали в какой-то мере сохранять в тайне некоторые из его планов. И хотя он не раскрывал их, можно, однако, выявить его цели, несмотря на весь окутывающий их туман, причины которого становятся ясны значительно позднее.

Николай II желал заключить союз с Францией, но не столько для того, чтобы получить от нее помощь для экономического развития страны («Франция — это касса», — вскоре будет повторять Николай II), а в первую очередь для того, чтобы нейтрализовать Англию, пока Россия будет осуществлять свой «крупный замысел» в Азии и на Тихом океане. Этот план вырисовался в 1897 году во время визита Франца Иосифа, Вильгельма II и Феликса Фора в Петербург.

Замысел

Феликсу Фору, которого русские встречают пением «Марсельезы», Николай II повторяет, что военное соглашение с Францией преследует лишь мирные цели; он не упоминает ни о реванше французов, ни об Эльзас-Лотарингии. Взвесив все, русские рассудили, что даже ограниченный такими рамками союз выгоден Франции: ее безопасность в случае германской угрозы, реальность которой она не представляла, будет гарантирована. Однако Николай II не собирался вступать в конфликт с Вильгельмом II.

Какое значение имел союз с Францией, вскрыли переговоры царя с Францем Иосифом. Казалось, что никакое соглашение в данном случае невозможно, но, поскольку политика Александра II и отца Николая — Александра III привела лишь к осложнению положения на Балканах, Николай II предложил Францу Иосифу заморозить решение спорных вопросов. Тот согласился, и в результате этого важного решения на Балканах был обеспечен мир более чем на десять лет.

Англичане лучше, чем другие, в частности французы, переживавшие острый национальный кризис, понимали скрытое значение действий Николая II. Не означало ли стремление русских примирить французов и немцев, отложить разрешение русско-австрийских противоречий, того, что русский царь желал спокойствия в Европе для свободы действий в другом регионе? В Турции или на Дальнем Востоке? В любом случае Англия проявляла беспокойство.

Два события ясно показали англичанам, куда устремлены интересы России.

1. Царская дипломатия выступает как посредник в греко-турецком конфликте, способствуя арбитражу, в целом благоприятному для Греции (она аннексировала Крит), однако сдерживает собственные амбиции. Таким образом, планы царя не были устремлены в этом направлении, где последовал бы незамедлительный отпор со стороны англичан.

2. Они устремлены на Дальний Восток. В феврале 1898 года царь объявил об огромной программе развития морского флота, выделив 90 миллионов рублей, почти целиком предназначенного для Балтийского и Белого морей, а также Тихого океана, но отнюдь не для Черного моря. Вильгельм И, естественно, проявил беспокойство по этому поводу и намечал пойти на сближение с Англией; однако на самом деле значительная часть флота в конечном счете предназначалась для Дальнего Востока.

Николай II — инициатор Гаагской конференции в интересах всеобщего мира

«Великий замысел» Николая II заключался в проведении разоружения и заключении всеобщего мира. Он находился под впечатлением от прочитанной книги И. Блоха «Будущая война» (1898 г.), в которой раскрывалось, какие опустошения вызовет всеобщий конфликт: прекращение морской торговли, невозможность для России вывозить пшеницу и т. д. У министров царя, в частности у Витте, были все основания поощрять его в этом деле: в 1898 году Россия овладела Порт-Артуром, удовлетворив свои интересы; что касается европейского направления, то был подтвержден русско-французский союз. Россия не ставила цели, как ошибочно полагали французы, помочь им получить обратно Эльзас-Лотарингию, но хотела нейтрализовать Францию в ее стремлении к реваншу и гарантировать ее от возможной агрессии со стороны Германии. Основная цель, таким образом, заключалась в предотвращении новой войны.

В этом случае Россия была бы свободна действовать по своему усмотрению на Дальнем Востоке, при этом подразумевалось, что для Николая II проникновение в Китай или «столкновение с японцами не означало войны», так же как и сражение в Афганистане… Не было ли у царя также опасений, что Соединенные Штаты, победившие Испанию на Кубе, качнут все больше и больше вмешиваться в дела на Дальнем Востоке или примкнут к англичанам, а то и к японцам, чтобы помешать России выполнить свою «миссию»? Это предположение сдерживает царскую дипломатию: итак, она выступает за всеобщее разоружение и снижение военных расходов, несмотря на то что долги России уже сократились с 258 до 158 миллионов рублей между 1897 и 1900 годами.

Все эти рассуждения верны, но главное — царь был мирным человеком по своей натуре, по крайней мере в отношениях с дворами и европейскими державами. Он верил в свою «миссию» в Азии, желал мира другим, и интересы, которыми он руководствовался, совпадали, таким образом, с его идеалами.

Экспансия в Китае или где-либо в Азии считалась не войной, а «крестовым походом» — походом за цивилизацию. А для осуществления такого похода Николаю II был нужен мир на Западе.

Царь лично приложил руку к ноте от 16(28) августа 1898 года, направленной державам и составленной по его инициативе. Он, как внимательный отец, тщательно проследил за всеми формулировками. В ноте содержался призыв к разоружению.

Она была встречена всеми отрицательно.

Во Франции в ней узрели руку Вильгельма II, который якобы срывал таким образом все усилия, направленные на военное возрождение страны, осуществлявшееся на протяжении тридцати лет. В Германии, наоборот, Вильгельм заподозрил в ней маневр — затормозить могучий подъем вооруженных сил рейха — и издевался над Николаем, который, вероятно, не мог более выдерживать гонку вооружений. Правда, Англия одобрила ноту, но добавила, что содержавшиеся в ней предложения не касаются британского флота. Таким образом, только Италия и Австро-Венгрия ответили положительно на предложения Николая II.

Как ни заявляли министр иностранных дел Муравьев и генерал Куропаткин, которым было поручено ведение переговоров, что речь идет не о разоружении, а об ограничении производства оружия в будущем, ничто не помогало. Проект оказался мертворожденным. Было ясно также, что, пока Франция не вернет себе Эльзас-Лотарингию, мир и разоружение с этой стороны невозможны.

Тогда в Санкт-Петербурге родилась идея пойти на следующий встречный ход: Россия в обмен хотела предложить Вильгельму II создать великую Германию (т. е. присоединить к рейху Австрию) путем расчленения двойной монархии. Двойной выигрыш для России. Эта услуга, оказанная Вильгельму И, стоила того, чтобы России в качестве «чаевых» был оставлен Босфор и, естественно, предоставлен карт-бланш на Дальнем Востоке.

Гаагская конференция, предложенная царем, положила конец этим «бессмысленным мечтаниям». Несмотря ни на что, она состоялась, так как сочли неуместным обижать нового монарха…

На рассмотрение были представлены русские предложения о разоружении, однако только для формы. Тем не менее были приняты решения о смягчении по возможности жестокого характера будущей войны, неизбежность которой все понимали. На этой конференции — первой мирной конференции, — в которой приняло участие около тридцати государств, таких как Соединенные Штаты, Китай, Мексика и все европейские государства, правительства взяли на себя торжественные обязательства: не использовать удушливые газы, которые немцы, французы и англичане тем не менее применяли с 1915 года; не применять снаряды, начиненные газом, что те же армии сделали в 1916 году; не использовать разрывные пули, так называемые «дум-дум», которые итальянцы применили в Эфиопии в 1934 году.

По правде говоря, «великая идея царствования» никого не заинтересовала, особенно общественное мнение, в принципе враждебное — особенно в России — ко всему, что могло исходить от самодержавного государя.

«Великая идея царствования»: Николай II — адмирал Тихого океана

«Мирная» политика Николая II преследовала цель развязать царю руки на Дальнем Востоке, где, как он знал, его действия будут в любом случае поддержаны Вильгельмом II.

Генерал Куропаткин, в прошлом военный министр, а позже генералиссимус, вспоминает в своем дневнике о мечтаниях Николая II в ту пору: захватить Маньчжурию, Корею и Тибет, а затем Персию, Босфор и Дарданеллы. Но царь полагает, что «министры, по местным обстоятельствам, «мешают ему» в осуществлении его мечтаний… Он все же думает, что он прав, что лучше нас понимает вопросы славы и пользы России. Поэтому каждый Безобразов[6], который поет в унисон, кажется государю более понимающим его замыслы, чем мы, министры. Поэтому государь хитрит с нами, но он быстро крепнет опытом и разумом и, по моему мнению, несмотря на врожденную недоверчивость в характере, скоро сбросит с себя подпорки и будет прямо и твердо ставить нам свое мнение и свою волю».

Воля царя была направлена на осуществление его мечтаний: прежде чем вступить победителем в Константинополь — «второй Рим», который он называл Царьградом, стать адмиралом Тихого океана.

Вокруг него образовалась группа людей, куда входили великий князь Александр Михайлович, Безобразов, контр-адмирал Абаза и адмирал Алексеев. Плеве, который станет министром внутренних дел, одобрял эти планы: он заявлял, что самый лучший способ положить конец внутренним беспорядкам и складывающейся революционной обстановке в стране — «небольшая победоносная война».

Во время коронации Николая II Ли Хунчжан заключил договор с Россией: в обмен на поддержку царя он получил разрешение продолжить строительство Транссибирской магистрали в Маньчжурии. А китайский император действительно нуждался в помощи русских, так как Япония проникла в Корею и поддерживала там партию реформ, стремящуюся свергнуть монарха, находящегося под покровительством китайского императора.

В 1894 году началась война между Китаем и Японией, которая показала превосходство японцев на море и на суше; за несколько месяцев они оккупировали Формозу и угрожали с севера Пекину, и Китай оказался вынужденным подписать Симоносекский мирный договор.

Россия не смогла ответить на это военными действиями — Транссибирская дорога еще не была закончена, однако министр иностранных дел Лобанов убедил Николая II, что ему следует приобрести порт в «свободных водах» на побережье Маньчжурии, связанный с Сибирью. С помощью Франции, Германии и Англии Санкт-Петербург оказал давление на Японию, достаточно сильное, чтобы японский император уступил России Ляодунский полуостров, где находился Порт-Артур. Япония тем не менее осталась хозяйкой на Формозе, а Корея приобрела независимость. То, что стало поражением для Китая — и его союзницы России, — обернулось успехом для царя: его флаг развевался в Порт-Артуре.

В действительности же положение России после аннексии Ляодунского полуострова оказалось не таким прочным, как прежде, по той причине, что европейские державы все больше и больше ввязывались в дальневосточные дела. Легенды о китайском рынке интересовали их всех в равной мере, и действительный раздел страны на сферы влияния — break up of China — превратился в вопрос первостепенной важности на переговорах. Россия уже не была единственной, кто непосредственно вмешивался в будущее Китая; признавалось, что англичане и французы могут получить на периферии открытые порты.

Появление немцев расширило рамки европейского вмешательства.

Николай II дал согласие Вильгельму II на то, чтобы тот получил «угольную базу» в Циндао для заправки своих судов. Такая же роль в то время отводилась и Порт-Артуру.

Когда в 1897 году два немецких пастора были убиты «боксерами», Вильгельм II пожелал создать в Китае военную базу. «…Не могу одобрить или не одобрить твоего распоряжения направить германскую эскадру в Кио-Чау[7]… Боюсь, что строгие меры наказания… возможно, еще более увеличат пропасть между христианами и китайцами», — ответил царь на просьбу, которая в определенной мере означала признание особого положения России в Китае. В то же время он советовал Пекину сурово покарать виновных, что делало ненужной карательную экспедицию.

Экспедиция тем не менее состоялась и привела к боксерской войне, в которую Вильгельм И сумел втянуть другие державы, в том числе и Россию. Разумеется, царь следил за событиями, чтобы притормаживать их развитие. После этой войны Россия, как и остальные державы, отозвала свой флот, но сохранила войска в Маньчжурии. Во второй раз иностранное вмешательство в Китае закончилось выгодно для России. «Такое положение вещей, — оценивал французский посол в Санкт-Петербурге, — очень напоминает стремление к установлению протектората». Военный атташе Франции в Токио писал 10 марта 1901 года: «Здесь налицо пример Египта, позволяющий предвидеть — если верить не словам, а делам — судьбу Маньчжурии».

Порт-Артур: мистический фатализм «неудачника» Николая II

Когда в 1902 году после заключения англо-японского соглашения царь осознает необходимость отступить и обещает постепенный вывод войск из Маньчжурии, возникает вероятность войны России с Японией.

С. Витте, занимавший пост министра финансов со времен царствования Александра III, считает, что война обернется катастрофой. Министр иностранных дел Ламздорф предупреждает царя об опасности авантюристической политики; под их влиянием из первой зоны оккупации Маньчжурии выводят войска. Однако симпатии Николая II склоняются к клану сторонников интервенции: Безобразова, который рассчитывает использовать ресурсы этой страны, свояка царя великого князя Александра, адмирала Алексеева и военного министра генерала Куропаткина, который тем не менее не желает войны. Русский посланник в Токио Розен объясняет своему французскому коллеге, что его страна не может отказаться от того, что было достигнуто в течение многих лет; так же думает и Николай II. Он лишает своих министров прав вести дела, связанные с Дальним Востоком, и передает их адмиралу Алексееву, назначенному наместником и подчиненному непосредственно царю.

Ничего удивительного в том, что Япония предпринимает ответные действия. Она втихомолку вооружалась, приобрела стратегическое преимущество и теперь опасалась, как бы военно-морские планы России не изменили обстановку в ее пользу. Время работает против нее.

В январе 1904 года Япония запрашивает царя, согласен ли он уважать целостность китайской территории в Маньчжурии. «Из-за отсутствия удовлетворительного ответа» 8 февраля 1904 года Япония внезапно, без объявления войны, нападает на русскую эскадру, стоявшую на рейде Порт-Артура, и частично ее уничтожает. Пользуясь превосходством на море, она высаживает свои войска и заставляет русских отступить к Мукдену.

Для русских дело обернулось неудачей, но они не потерпели поражения, поэтому решено на помощь флоту, блокированному в Порт-Артуре, направить балтийскую эскадру; поход займет несколько месяцев…

«Небольшая победоносная война» началась плохо…

Царь записывает в своем дневнике день за днем, неделя за неделей поступающие с Дальнего Востока новости, в основном плохие. Но на все, что происходит, воля Божья; все его записи пронизаны мистическим фатализмом.

Николай II не доверяет своим министрам

В фильме «Арсенал» (1929 г.) кинорежиссер Довженко резко меняет планы: то видишь трагическую сцену, то дневники царя, где он отмечает: «Прекрасная погода».

Однако историки не правы, считая пустым дневник Николая II и делая отсюда вывод, что царь не играл никакой роли и был безразличен к судьбам империи. Николай II сам определял иностранную политику и в 1903 году сумел отнять у графа Ламздорфа права на ведение дальневосточных дел, а также с готовностью позволил Витте оставить пост министра финансов — оба они отговаривали его от вмешательства в Маньчжурии. Николай II ненавидел японцев; экспансия русских в восточной части Азии представлялась ему «великой идеей царствования», «крестовым походом» за цивилизацию и православие. Кроме того, он мечтал стать «императором Тихого океана». Поэтому он был склонен слушать тех, кто, преследуя свои собственные экономические интересы или по иным мотивам, подталкивал его к действиям в этом направлении. Но по той простой причине, что его так информировали о состоянии международных отношений, Николай II недооценил — так же, кстати, как и военные круги — силы японцев, а его советники, как и он сам, полагали, что Микадо «блефует», оказывая им сопротивление: Япония не осмелится выступить против Российской империи. Она, однако, осмелилась.

Положение с внутренними проблемами было иным. Императора не интересовали политические дебаты. Он встал на точку зрения консерваторов, и это полностью объясняло его позицию: он либо уходил от решения внутренних проблем, либо отклонял их. Чем больше советников рекомендовали ему изменить режим, дать империи конституцию, тем больше усиливалось его недоверие к собеседникам. Каждое событие укрепляло его в своих взглядах.

Так, например, после поездки в Париж молодой царь впервые по-настоящему задумался над следующей проблемой: на каком основании русские либералы позволяют себе до такой степени критиковать своего царя, тогда как республиканцы-французы устроили ему столь теплый прием? Отсюда усиливается его враждебность к либералам, социалистам и всей интеллигенции в целом.

В результате непонимание между молодым царем и элитой русского общества приобрело небывалые до тех пор размеры.

Даже министры внушали ему недоверие. В случае, когда он унаследовал их от своего отца — как, например, Победоносцева, — он считал, что «их время скоро пройдет», а когда понимал, что ему без них не обойтись, то это уязвляло его самолюбие.

Самый яркий пример — отношение царя к Витте, который к тому же противился его политике в Маньчжурии. Однако все кругом восхищались Витте, и мать царя в первую очередь, что глубоко задевало Николая II.

Витте хорошо разбирался в экономике, и, учитывая его компетентность, иностранные банкиры ему доверяли. Это Витте принадлежит идея тех хорошо известных русских займов, которые принесли много денег его стране. Железные дороги и Транссибирская магистраль — тоже дело его рук, как и развитие крупной промышленности, и первая промышленная ярмарка в Нижнем Новгороде. Этот поборник индустриализации способствовал также зарождению промышленности и сталелитейного дела в Кривом Роге, Донецке и открытию нефтяных источников в Баку.

Витте нельзя назвать отцом индустриализации, но этот технократ, опередивший свое время, умел во имя либерализма изыскивать средства для ее ускорения, добиваясь доверия иностранных банков, в частности французских.

У него возникла идея финансировать индустриализацию за счет крестьян путем косвенных налогов и сделать производство водки монополией государства. Он объяснял это так: если мужик работает хорошо, то избытки выращиваемой им пшеницы идут на экспорт, в случае же возникновения голода беднейшим слоям будет оказана помощь; если же мужик работает плохо и пьет, то государство от этого выгадывает еще больше, так как деньги от продажи водки поступают в государственную казну. Между 1893 и 1899 годами 24 % правительственных доходов давала водка.

Таким образом, крестьян принесли в жертву индустриальному развитию России. В этой нищей стране страдания крестьянства только увеличивались. В первые годы правления Николая II в России было несколько случаев большого голода. И хотя Николай, бесспорно, проявлял участие к несчастным голодающим, все сводилось лишь к организации помощи и благотворительности.

Николай II был вынужден пользоваться успешной деятельностью Витте, но он его уже не переносил, Витте ему мешал. Царь ненавидел его за то, что тот был франкмасоном. К тому же Витте, подобно Кассандре, напророчил поворот событий на Дальнем Востоке и оказался прав…

Николай II не терпел тех людей из правительства, которые оказывали явное влияние на своих современников. Первым пострадал от этого Витте, позже — Столыпин. Во время мировой войны Николай II снял с поста Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, который оказывал слишком большое влияние на солдат и офицеров.

Все эти лица внушали ему подозрение — ведь он, будучи их царем, не обладал даром привлекать к себе людей, не отличался никакими особыми способностями.

Однажды, когда Николаю II предстояло выбрать министра, он обратился за советом к старому Победоносцеву. Тот сказал ему: «Плеве — подлец, а Сипягин — дурак».

Николай выбрал дурака.

Николай II обращался со своими министрами как со слугами. Правда, он больше не говорил им «ты», как его дед Александр II, но требовал от них почтения. Рассказывали, что Витте приветствовал царя, держа руки по швам и низко кланяясь, тогда как с другими он держался исключительно прямо и не походил на человека, способного кому-то подчиняться. Когда В. Н. Коковцов, занимавший пост председателя Совета министров в течение четырех лет, ушел со своего поста, царь не соизволил с ним попрощаться. «В России министры не имеют права говорить то, что они думают», — объяснил С. Д. Сазонов своим иностранным коллегам… Они во всем зависели от императора; от него зависели, в частности, размер их жалованья и другие денежные вознаграждения, а они у разных министров были разными. Три четверти из тех, кто занимал высокие посты, принадлежали к дворянству, и лишь одна треть из них были крупными собственниками; их состояние зависело от того, каких взглядов они придерживались.

Николай II не был уверен в своих министрах, он менял их все чаще и чаще: между 1905 и 1917 годами сменилось одиннадцать министров внутренних дел, восемь министров торговли и девять — сельского хозяйства. Во время войны 1914 года количество новых назначений еще увеличилось: за три года сменились четыре председателя Совета министров, четыре прокурора Святейшего синода, шесть министров внутренних дел. «Министерская чехарда», — говорил один из лидеров правых, В. М. Пуришкевич.

Доверяя шефу протокола, начальнику своей личной охраны, воспитателям своих детей, царь не доверял крупным государственным деятелям.

Иногда он проявлял благосклонность к консерваторам, скорее к Плеве, чем к Витте. И, однако, «самый умный человек империи» делал все возможное, чтобы его спасти. Он хотел сделать страну экономически здоровой, избавить царя от народного гнева. Один из разговоров Витте со своим соперником Плеве прекрасно показывает различие их концепций, хотя оба они выступали в защиту самодержавия; ведь Витте вовсе не был либералом в политическом значении этого слова, несмотря на его стремление модернизировать общество. Когда ему пришлось разрабатывать конституцию во время революции 1905 года и его спросили, что он думает по этому поводу, он ответил: «Она у меня в голове, но в глубине души я на нее плюю». Но он не был и консерватором и за несколько лет до этого в споре со своим соперником Плеве объяснял, что при Александре II Дом — то есть государство — был перестроен, однако купол сохранили в прежнем виде. Витте выступал за реформы сверху, чтобы их не навязали снизу, прибегнув к незаконным методам. Плеве, наоборот, считал, что, поскольку государство не может изменить существующую систему, необходимо направлять поток требований в определенное русло, а не следовать за ним… Государству надо провести кое-какие реформы, чтобы ожесточенные и разочарованные элементы, подогреваемые евреями, не захватили власть в свои руки. По мнению Плеве, они уничтожат страну.

Николай думал так же, как Плеве.

Выбор министров зависел от его капризов или других обстоятельств. Однажды ему дал совет взять в министры Плеве, человека крепкой хватки, его дядя великий князь Сергей Александрович. Его мать поддерживала Витте. Вскоре наступит очередь Распутина, который посоветует Николаю II нескольких министров, в том числе Протопопова.

Существенным моментом было то обстоятельство, что царь выбирал министров сам, так как премьер-министра не существовало и каждый из министров нес ответственность перед самим царем. К тому же они не имели права выходить в отставку, ибо это означало бы, что каждый из них имеет самостоятельное мнение и свободные суждения, несовместимые со службой царю. А поскольку между ними не было единодушия, то они страшно ссорились между собой; из-за этого ни один правительственный план не увидел света. Расходы производились без ведома министра финансов, а министр юстиции не знал, чем занимается министр внутренних дел.

Поэтому единого направления в политике существовать не могло, точнее — существовало несколько направлений одновременно.

Царь был единственным полновластным хозяином всего того, что ему подчинялось. И ему приходилось заниматься всем, вплоть до самых мелочей, из-за подобной централизации власти, которая продолжала усугубляться и которой пытались сопротивляться окраины империи, в частности Финляндия. Изображая картину империи в 1898 году, А. Леруа-Болье в «Мессаже офисьель» и в «Бюльтен де луа» отмечал:

«15 мая Его Величество Император соизволил дать свое согласие на создание в больницах города Нижний Новгород четырех коек, предоставляемых старикам, на сумму 6300 рублей, пожертвованных вдовой генерала Д. г-жой Катериной Д. В тот же день Его Величество дал свое согласие на создание стипендии в Первой Казанской гимназии на сумму 5 тысяч рублей, пожертвованных вдовой дворцового советника, а также стипендии 300 рублей за счет выручки, получаемой этим городом, и т. д. Эти решения принимались в результате многочисленных просьб как по линии искусства или науки, так и в других областях. Ни одна церковь в селе или деревне не строилась без представления плана в Санкт-Петербург, так как существовали для каждого разряда зданий три или четыре модели».

Это была единственная область, в которой централизованное правительство царской России несколько опережало даже республиканскую Францию. Русская бюрократия не сталкивалась, как во Франции, лицом к лицу с представителями страны, которые ее критиковали. Перед ней были только поэты.

Предупреждение Льва Толстого

В 1902 году, полагая, что приближается его конец, Лев Толстой направил из Гаспры, в Крыму, послание царю — как бы бросил в море бутылку, — поскольку сомневался, что Николай II когда-либо прочтет или примет во внимание его послание.

«Мне не хотелось умереть, — писал Толстой, — не сказав вам того, что я думаю о вашей теперешней деятельности и о том, какою она могла бы быть, какое большое благо она могла бы принести миллионам людей и вам и какое большое зло она может принести людям и вам, если будет продолжаться в том же направлении, в котором идет теперь.

Треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне закона. Армия полицейских — явных и тайных — все увеличивается. Тюрьмы, места ссылки и каторги переполнены, сверх сотен тысяч уголовных, политическими, к которым причисляют теперь и рабочих. Цензура дошла до нелепостей запрещений, до которых она не доходила в худшее время 40-вых годов. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, как теперь, и становятся все жесточе и жесточе и чаще. Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития и везде готовятся и неизбежно будут новые и еще более жестокие.

И как результат всей этой напряженной и жестокой деятельности правительства, земледельческий народ — те 100 миллионов, на которых зиждется могущество России, — несмотря на непомерно возрастающий государственный бюджет или, скорее, вследствие этого возрастания, нищает с каждым годом, так что голод стал нормальным явлением. И таким же явлением стало всеобщее недовольство правительством всех сословий и враждебное отношение к нему.

И причина всего этого, до очевидности ясная, одна: та, что помощники ваши уверяют вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и ваше спокойствие и безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное богом всегдашнее движение вперед человечества».

Но только ли о предупреждениях этого отлученного от церкви человека знал царь? Ему по крайней мере было известно, что те прекрасные певцы и актеры, которые заставляли биться его сердце, тоже относились к нему неодобрительно.

Однажды вечером — это было в начале века — в опере хористы решили подать петицию на имя царя. Было решено, что после одной из первых сцен в «Борисе Годунове», когда поднимется занавес, весь хор встанет на колени и обратится к императорской ложе с протянутыми руками, пока будет зачитываться петиция.

Когда поднялся занавес и последовала задуманная сцена, Шаляпин, которого не посвятили в эти планы, еще был на сцене… Итак, царь Борис, огромный, величавый, само олицетворение императорской власти, в роскошных, расшитых золотом одеждах, в шапке Мономаха, оказался перед просителями. В этот патетический момент Борис как бы противостоял Николаю II… Инстинктивно Шаляпин согнул колени и присоединился к просителям, вызвав взрыв негодования у части публики в зале, той революционно настроенной молодежи, которая хотела, чтобы он остался стоять, словно бросая вызов Николаю II.

Но кому же предназначался свист, который раздался в партере?

Рост недовольства

Во Франции, писал Рошфор[8] за несколько лет до этого, тридцать пять миллионов граждан и примерно столько же поводов для недовольства. В России их было более ста миллионов.

Что знал об этом царь? Он сознавал, что существовало смутное раздражение. Через шесть месяцев после катастрофы, происшедшей во время коронации, прошли манифестации в знак протеста против бездействия правительства, ничего не предпринявшего в отношении жертв. В университетах, где началось это движение, было арестовано около семиста студентов и исключено более двухсот. Это чисто политическое движение не имело по-настоящему определенной цели. И поэтому оно носило еще более обличительный характер.

Затем вспыхнуло возмущение среди поляков и финнов. В начале своего царствования, к которому применима формула «один господин, одна вера, один закон», Николай II заявил во время поездки в Варшаву, что он «готов поладить с поляками», если они останутся ему верны. А затем в Вильно открыл памятник, воздвигнутый в честь подавления восстания 1863 года.

В Финляндии генерал-губернатор Ф. Сейн ввел положение, по которому военная служба продлевалась до пяти лет, тогда как по предварительному договору с финским парламентом — сеймом, подписанному во время объединения двух стран, были точно определены обязательства Финляндии. Даже финский сенат, состоявший в основном из членов, назначенных царем, отказался опубликовать это распоряжение: «Это неуважение к данному слову, неуважение наших конституционных законов». По этому поводу была составлена петиция, которую подписали 500 тысяч человек — невероятное число для Финляндии, где насчитывалось три миллиона жителей; в петиции упоминался царь Александр III, который умел держать слово. Николай II рассудил, что податели петиции хотят отдалить его от народа. Он подписал второй указ, по которому в финской администрации вводился русский язык, установив срок исполнения на период в пять лет, то есть к 1905 году.

Эта политика русификации, воспринятая крайне неодобрительно, вызвала сопротивление даже у армян, наиболее преданных из «инородцев». И не случайно большинство национальных организаций было создано в течение пяти лет, последовавших за вступлением Николая II на престол. От сына Александра III ожидать было нечего.

Между возмущением финнов и возникшими вслед за ним студенческими беспорядками существует прямая связь: студенты считали, что их тоже лишили элементарных прав, которые любое цивилизованное государство должно признавать за своими гражданами; они требовали неприкосновенности личности — требование, которое весьма красноречиво свидетельствует о полицейском произволе, — а также публикации всех затрагивающих их мер.

Ректор Санкт-Петербургского университета ответил студентам, что «райские птицы, которым дается все, что они просят, не обитают в нашем климате». За этим последовала демонстрация, в которой приняли участие 2500 студентов, и в их поддержку 25 тысяч человек объявили забастовку. Почти все студенты были исключены из университета, университет закрыли и после его открытия приняли только 2181 студента из 2425. Министр внутренних дел хотел покарать исключенных, отправив их в армию, но генерал Куропаткин отказался их взять… Николай II, со своей стороны, осудил студентов, заявив, что они должны учиться, а не выдвигать требования, ибо их требования не только бесполезны, но и вредны. Министр народного просвещения Н. П. Боголепов пал жертвой покушения, и студенты восторженно приветствовали его убийцу эсера П. Карповича. Преемник Боголепова генерал П. С. Банковский высказал мнение, что террор возобновился без всякой связи со смыслом требований, однако он полагал, что условия для взрыва существовали из-за изолированности студентов, не находивших взаимопонимания со своими преподавателями.

Появление студентов как новой социальной силы было явлением новым. На Западе дело обстояло иначе, там студенты скорее были авангардом социальных групп, выступавших против властей. В России положение было иным: добрая половина студенчества выходила из бедных слоев, например из 4017 студентов 1957 были детьми неимущих и 874 учились на стипендию. Это показывает, что, несмотря на самодержавный режим, правительство в известной степени практиковало смешение различных социальных слоев, что привело к формированию новой силы и возникновению поколения революционеров между 1905 и 1917 годами.

Студенты вынесли восстание на улицу. Конечно, говорил Витте, России повезло, что у нее еще не было настоящего рабочего класса. Но она двигалась в этом направлении на всех парах. Ведь государство способствовало концентрации промышленности. В 1901 году уже почти половина трудящихся работала на предприятиях, где было занято более 500 рабочих. Укрупнение предприятий и рост производительности труда происходят одновременно. А это свидетельствует о том, что структурные изменения как в Санкт-Петербурге, так и в Москве достигали огромных размеров.

Судя по темпам оснащения промышленности в первые годы царствования Николая II, писал пятьдесят лет спустя экономист Гершенкрон, Россия несомненно — без установления коммунистического режима — уже обогнала бы Соединенные Штаты.

Прекрасное предвидение! Выдвигая это неопровержимое доказательство, порожденное воображением, блестящий экономист времен «холодной войны» упускает, однако, из виду, что этому подъему способствовали 11-часовой рабочий день и нищенская заработная плата.

В результате этого нежелательной спутницей промышленного развития и явилась революция.

Другая «великая идея царствования»

«Великая идея царствования», зародившаяся во время студенческих демонстраций, заключалась в том, чтобы отделить политические требования от остальных требований и по возможности удовлетворять те, что не носили политического характера. То, что удалось лишь наполовину в университетах, было затем применено в других областях социальной жизни, в частности при урегулировании трудовых конфликтов. Начальник одного из отделов Департамента полиции Сергей Зубатов при поддержке великого князя Сергея Александровича обратился с просьбой к профессорам Московского университета, принимавшим участие в переговорах 1901 года, подготовить университетский устав, с тем чтобы предложить рабочим тексты такого же образца. Краснобай, умеющий убеждать людей, Зубатов добился благосклонности московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича благодаря следующему заявлению:

«…Везде и все партии проделывали тонкую эксплуатацию рабочих, в результате чего и летели правительства. Чтобы не повторилось того же и у нас, за массой нам надо ухаживать. Она нам крепко верит, но веру эту и стараются в ней поколебать как оппозиционные, так и революционные пропаганды. Необходимо питать эту веру фактами попечительства — и тогда… всяческая оппозиция бессильна (конечно, не следует забывать, что против особо усердствующих у нас остаются репрессии, от времени усовершенствующиеся)…

Значит, мораль такая: 1) идеологи — всегдашние политические эксплуататоры масс на почве их нужды и бедности, и их надо изловлять и, 2) борясь с ними, помнить всячески: «бей в корень», обезоруживая массы путем своевременного и неустанного правительственного улучшения их положения, на почве их мелких нужд и требований (большего масса никогда сама по себе и за раз не просит). Но обязательно это должно делаться самим правительством, и притом неустанно, без задержки… При нынешнем положении девизом внутренней политики должно быть «поддержание равновесия среди классов», злобно друг на друга посматривающих. Внеклассовому самодержавию остается «divide et impera»[9]. Только бы они не спелись (а это уже все для революции), чему и могут способствовать происки идеологов идеи и наша односторонность и для чего этих идеологов надо держать в ежовых, а нам принимать реформацию в отношении масс. Для равновесия (в качестве противоядия) с чувствующей себя гордо и поступающей нахально буржуазией нам надо прикармливать рабочих, убивая тем самым двух зайцев: укрощая буржуазию и идеологов и располагая к себе рабочих и крестьян».

Вскоре под покровительством министра внутренних дел Плеве и Зубатова были созданы общества «взаимного вспомоществования рабочих», например, механического производства — своего рода профессиональные союзы под ведомством полиции, а также проведены политические демонстрации в поддержку царя, встречи с министром Плеве и т. д. Последним актом сценария явилось появление двух новых законов, касающихся положения рабочих: один из них предусматривал выборы «рабочих старшин», избираемых из числа рабочих для того, чтобы представлять их интересы перед хозяином; другой предусматривал оказание медицинской помощи лицам, получившим инвалидность на работе, выплату половины заработной платы в течение отпуска по болезни и пособия на похороны рабочих. Все эти меры были направлены на нейтрализацию деятельности создающихся революционных партий.

Опыт Зубатова распространили из Москвы на Одессу и некоторые другие города, но его инициатор впал в немилость за какие-то неуважительные высказывания по адресу своего «хозяина» Плеве.

Тем временем профессора, подвергавшиеся резкой критике со стороны революционной интеллигенции, покинули авансцену политической жизни. Их заменили попы.

Но это не всегда приводило к желаемому результату.

Опыт Зубатова имел двойной обратный результат: с одной стороны, он восстанавливал против себя промышленников, а с другой — прививал рабочему классу зачатки организованности, которыми в дальнейшем воспользуются революционные группировки. В результате крупных забастовок 1903 года, частично организованных государственными профсоюзами, в некоторых городах России дело обернулось настолько плохо, что зубатовский опыт был полностью заброшен.

Однако было положено начало рабочему движению.

Существовала также идея ограничить требования рабочих сферой их собственных предприятий, придав им организованную форму. Хотя в среде рабочих особой благосклонности к царю не питали, однако все еще относились к нему как к возможному арбитру. Предполагалось использовать свободное время рабочих для воспитания у них идей, враждебных социализму.

Обратные результаты зубатовщины

В развитие вышеизложенных идей предполагалось прибегать к репрессиям только против деятельности рабочих за пределами их предприятий; что касается массовых демонстраций, как, например, 1 Мая, то их собирались направить в русло, благоприятное для царя и православия. Идя по этому пути, великий князь Сергей Александрович и Зубатов способствовали даже выдвижению настоящих рабочих руководителей, внимательно следя за тем, чтобы их деятельность не пошла по иному пути и они не стали выступать — даже бессознательно — в роли двойных агентов. Одним из таких руководителей был Федор Слепов, типичный рабочий-консерватор и антисемит. Он был горд, что посещает вечерние занятия, похожие на те, что организовывали социал-демократы; но вместо чтения и обсуждений произведений Маркса и Золя там в программу входили Толстой, «Рабочее право» и Поль де Рузье — «отец» доктрины синдикалистов и теории отношений между хозяевами и рабочими, воспевавший демократию американского образца. На первых порах организаторами таких лекций были университетские профессора и юристы, позднее туда проникли теологи и священники; один из них, священник Гапон, вскоре займет место Зубатова.

Конечно, капиталисты — и Витте — считали, что игра идет с огнем. Происходило развитие рабочего сознания, и особого значения не имело, направлялось ли оно против социализма или нет. Пока что капиталисты считали, что только они одни испытывают на себе тяжесть требований, которые, будучи экономическими, целиком ложились на их плечи. Итак, Витте полагал, что великий князь Сергей Александрович и министр внутренних дел Плеве добиваются его падения, подрывая доверие к нему капиталистов. Он прекрасно понимал, что Николай II предпочитает ему Плеве и Трепова, непреклонно придерживающихся существующей политической жизни, тогда как он был склонен пойти на конституционный компромисс, благоприятный для буржуазии и враждебно воспринимаемый царем.

Другим обратным результатом зубатовщины стало то, что она снабдила рабочий класс организационной моделью, которой воспользуются в дальнейшем революционные лидеры и которая переживет своего «инициатора», создав совет — беспартийный совет, — отличавшийся от профсоюзов тем, что его требования не ограничивались профессиональными интересами, а распространялись также на культуру или социальную область. Во время крупных забастовок 1903 года, возникших частично в результате деятельности этих организаций, порожденных вследствие проникновения власти в рабочий класс, в некоторых городах России, где они прошли наиболее успешно, дело обернулось плохо… Генерал-губернатор Уфы открыл огонь по демонстрантам в Златоусте, а в Киеве, Николаеве и других городах произошли жестокие столкновения, и, наконец, в Одессе забастовки протекали столь активно, что полиция перестала их прикрывать. По просьбе демонстрантов, выступивших от имени «учредительного собрания», полиция открыла огонь, и Зубатову пришлось уйти в отставку.

Рабочий класс не был более политически аморфной массой, как назвала его «Искра» — орган социал-демократов. На сцену выходил класс, сформированный отчасти теми школами и обученный тем методам, которые — наряду с социал-демократией — создавала полиция.

От Зубатова к священнику Гапону

Конфликт, возникший несколько месяцев спустя на заводах Путилова в Петербурге, происходил по сценарию событий в Одессе, но со значительно большим размахом и к тому же на фоне поражений, понесенных в Маньчжурии. 7 января 1905 года духовный наследник Зубатова священник Гапон организовал забастовку, в которой участвовали 100 тысяч трудящихся; на следующий день число участников достигло уже 200 тысяч. Никогда ранее не приходилось наблюдать столь поразительное и вместе с тем загадочное событие.

В духе «великой идеи» Гапон составил петицию к царю, в которой рабочие обращались к нему за защитой и просили провести ожидаемые от него справедливые реформы. В этом обращении смешались требования, горячность чувств и вера. В нем также прочно перемешивались такие понятия, как служение народу, православие, Святая Русь, любовь к царю и восстание-революция, которая спасла бы общество от социализма.

За три дня под петицией-прошением собрали более 150 тысяч подписей. В ней приводились вперемешку либеральные, народнические и марксистские аргументы. Однако в целом тон прошения был выдержан в духе Святой Руси. 100 миллионов мужиков говорили ее голосом…

1905 год. Великое прошение: «Государь, повели и поклянись…»

«Государь!

Мы, рабочие и жители города С.-Петербурга разных сословий, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители, пришли к тебе, Государь, искать правды и защиты.

Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.

Мы и терпеливы, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, мы задыхаемся. Нет больше сил, Государь! Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук.

И вот мы бросили работу и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немного просили — мы желали только того, без чего не жизнь, а каторга, вечная мука.

Первая наша просьба была, чтобы наши хозяева вместе с нами обсудили наши нужды. Но и в этом нам отказали. Нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя, что такого права за нами не признает закон. Незаконными также оказались наши просьбы: уменьшить число рабочих часов до 8-ми в день; устанавливать цену на нашу работу вместе с нами и с нашего согласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией заводов; увеличить чернорабочим и женщинам плату за труд до одного рубля в день, отменить сверхурочные работы, лечить их внимательно и без оскорблений, устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега, копоти и дыма.

Все оказалось, по мнению наших хозяев и фабрично-заводской администрации, противозаконно, всякая наша просьба — преступление, а наше желание улучшить наше положение — дерзость, оскорбительная для них.

Государь, нас здесь многие тысячи, и все это люди только по виду, только по наружности, а в действительности же за нами, равно как и за всем русским народом, не признают ни одного человеческого права, даже говорить, думать, собираться, обсуждать наши нужды, принимать меры к улучшению нашего положения.

Нас поработили и поработили под покровительством твоих чиновников, с их помощью, при их содействии. Всякого из нас, кто осмелится поднять голос в защиту интересов рабочего класса и народа, бросают в тюрьму, отправляют в ссылку. Карают, как за преступление, за доброе сердце, за отзывчивую душу. Пожалеть забитого, бесправного, измученного человека — значит совершить тяжкое преступление. Весь народ, рабочие и крестьяне, отдан на произвол чиновничьего правительства, состоящего из казнокрадов и грабителей, не только совершенно не заботящихся об интересах народа, но попирающих эти интересы. Чиновничье правительство довело страну до полного разорения, навлекло на нее позорную войну, все дальше и дальше ведет Россию к гибели. Мы, рабочие и народ, не имеем никакого голоса в расходовании взимаемых с нас огромных поборов. Мы даже не знаем, куда и на что деньги, собираемые у обнищавшего народа, уходят. Народ лишен возможности выражать свои желания, требования, участвовать в установлении налогов и расходовании их. Рабочие лишены возможности организовываться в союзы для защиты своих интересов.

Государь! Разве это согласно с божьими законами, милостью которых ты царствуешь? И разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть, умереть всем нам, трудящимся людям всей России? Пусть живут и наслаждаются капиталисты — эксплуататоры рабочего класса и чиновники-казнокрады, грабители русского народа.

Вот что стоит перед нами, Государь, и это-то нас и собрало к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбросить с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук, к нам оно не доходит, мы получаем только горе и унижение.

Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы, они направлены не ко злу, а к добру как для нас, так и для тебя, Государь. Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения. Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо народное представительство, чтобы сам народ помогал и управлял собой. Ведь ему только известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощи, прими ее, повели немедленно, сейчас представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель — пусть все, где бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в Учредительное собрание проходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов.

Это самая главная наша просьба, в ней и на ней зиждется все, это главный и единственный пластырь для наших ран, без которого эти раны сильно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти.

Но одна мера все же не может залечить наших ран. Необходимы еще и другие, и мы прямо и открыто, как отцу, говорим тебе, Государь, о них от лица всего трудящегося класса России.

I. Меры против невежества и бесправия русского народа.

1) Немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.

2) Немедленное объявление свободы и неприкосновенности личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии.

3) Общее и обязательное народное образование на государственный счет.

4) Ответственность министров перед народом и гарантии законности правления.

5) Равенство перед законом всех без исключения.

6) Отделение церкви от государства.

II. Меры против нищеты народной.

1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым прогрессивным подоходным налогом.

2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и передача земли народу.

3) Исполнение заказов военного и морских ведомств должно быть в России, а не за границей.

4) Прекращение войны по воле народа.

III. Меры против гнета капитала над трудом.

1) Отмена института фабричных инспекторов.

2) Учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих. Увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии.

3) Свобода потребительско-производственных и профессиональных союзов — немедленно.

4) 8-часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.

5) Свобода борьбы труда с капиталом — немедленно.

6) Нормальная рабочая плата — немедленно.

7) Непременное участие представителей рабочих классов в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих — немедленно.

Вот, Государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к тебе. Лишь при удовлетворении их возможно освобождение нашей родины от рабства и нищеты, возможно ее процветание, возможно рабочим организоваться для защиты своих интересов от эксплуатации капиталистов и грабящего и душащего народ чиновничьего правительства.

Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию и счастливой и славной, а имя твое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу — мы умрем здесь, на этой площади, перед твоим дворцом. Нам некуда дальше идти и незачем. У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу… Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России. Нам не жаль этой жертвы, мы охотно приносим ее!

Г. Гапон, священник. Вассимов, рабочий». Кровавое воскресенье 9 января 1905 года

В этот день царь находился в Царском Селе… Был ли он в курсе событий? Безусловно, так как все знали, что готовится большое прошение… Вплоть до Парижа, где дядя царя великий князь Павел Александрович задавался вопросом на обеде у Палеолога: почему царь не принимает делегацию забастовщиков? Вплоть до последнего офицера, вернувшегося из Маньчжурии, который узнал в поезде, подходящем к Петербургу, что «завтра будет революция».

В субботу, 8 января, Николай записал в своем дневнике: «Ясный морозный день. Было много дела и докладов. Завтракал Фредерикс. Долго гулял. Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 чел. Во главе союза какой-то священник-социалист Гапон. Мирский приезжал вечером с докладом о принятых мерах».

Через несколько дней после манифестации, во время которой армия открыла огонь, убив 170 человек — отсюда Кровавое воскресенье — и ранив большое число рабочих, мирно шедших с иконами и с развевавшимися по ветру знаменами, чтобы обратиться к своему любимому царю, Николай выступил перед делегацией, тщательно подобранной для этого случая:

«Приглашая вас идти подавать мне прошение о нуждах ваших, они (изменники и враги нашей родины) поднимали вас на бунт против меня и моего правительства, насильно отрывая вас от честного труда в такое время, когда все истинно русские люди должны дружно и не покладая рук работать на одоление нашего упорного внешнего врага.

Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы.

Знаю, что нелегка жизнь рабочего. Многое надо улучшить и упорядочить, но имейте терпение. Вы сами по совести понимаете, что следует быть справедливым и к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности. Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах — преступно…

Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их мне, а потому прощаю им вину их».

9 января царь, находившийся в Царском Селе, записал в своем дневнике: «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело! Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь».

10 января он отмечает: «Сегодня особых происшествий в городе не было… Принял депутацию уральских казаков, приехавших с икрой… Для объединения действий по прекращению беспорядков в Петербурге решил назначить ген.-м. Трепова генерал-губернатором столицы и губернии».

И наконец, 19 января: «…Затем принял депутацию рабочих от больших фабрик и заводов Петербурга, которым сказал несколько слов по поводу последних беспорядков».

Он прощал свой народ, восставший против него. Но его народ не простил его.

Четвертая Дума, избранная в 1912 году на пять лет, была еще более консервативной, чем предыдущие. Если в Первой Думе заседали 190 крестьян, то в этой подавляющее число депутатов были дворянами и 48 — священниками. Правое, левое крыло и центр находились примерно в равном соотношении, но при этом следует учитывать, что левые были в основном представлены кадетами. Крайне левые, сила которых проявилась во время забастовок 1905 года и позже — в 1912 и 1913 годах, получили право только на 15 депутатских мест.

Чем больше страна радикализовалась, тем правее из-за избирательных законов становилась Дума и тем большее влияние в ней приобретали дворяне.

И тем упорнее царь и правительство отказывались вступать в диалог с Думой. Одна из резолюций, принятая Думой, свидетельствует о характере отношений между правительством и Думой. За нее проголосовали, когда министр внутренних дел Н. А. Маклаков, являвшийся к тому же членом «Союза русского народа», представил свой бюджет на обсуждение. Большинство депутатов Думы поддерживало его идеи.

— Не правда ли, это недопустимо? — спросил Маклаков царя.

— Представление на выбор и утверждение государя мнений большинства и меньшинства будет хорошим возвращением к прежнему спокойному течению законодательной деятельности, и притом в русском духе, — ответил царь.

И в июне 1914 года, по свидетельству министра юстиции И. Г. Щегловитова, специальное заседание Совета министров обсудило вопрос о преобразовании Думы из законодательного органа в консультативный. Представляя себе, какой взрыв негодования последует за подобным решением, Совет воспротивился этому, однако намерения Николая II на этот счет были выражены вполне ясно.

И все же Петр Столыпин пытался создать в политическом плане какую-то связь или по крайней мере промежуточное звено между правительством, обществом и представительными институтами. Он направил Николаю II доклад по вопросу об обновлении государственной администрации (май 1911 г.). Были предложены три мероприятия: создание министерства местного управления, занимающегося проблемами, связанными с земствами; придание существующим министерствам новых департаментов по вопросам здравоохранения, труда, национальных меньшинств и природных ресурсов; и наконец, в проекте предлагалось, чтобы министерствами руководили специалисты, что фактически привело бы к ограничению возможности государя избирать членов правительства. Столыпин якобы предлагал даже распустить Думу и применить статью 87. Это давало основания полагать, что он поступал таким образом, дабы побудить к действиям избранных представителей. Так по крайней мере утверждает А. Зенковский, которому была поручена детальная разработка проекта. Однако проект остался без последствий, поскольку Николай II не дал на него ответа.

Ловкий маневр Столыпина, таким образом, не удался. Правда, он сумел поддержать союз между правительством и правооктябристами, справедливо считавшими Государственный совет, который они с самого начала осуждали, возможным противовесом Думе. Однако, парализовав действия либералов, в частности благодаря аграрной реформе, Столыпин своей политикой вызвал полевение оппозиции: произошло сближение некоторых октябристов с кадетами и наиболее радикальных членов партии кадетов с наиболее умеренными социалистами, в то время как левое крыло социалистов стало еще радикальнее.

Это общее движение в сторону полевения, хорошо проанализированное в книге А. Авреха «Столыпин и Третья Дума», было ответом на растущее недовольство части деревень, в которых крестьяне противились преобразованию своих общин, вынуждающему их покидать свои деревни. Правда, в деревнях после 1907 года царило относительное спокойствие, еще более утвердившееся после 1911 года. Однако там произошло еще большее социальное расслоение, и в 1917 году неблагоприятные результаты реформ Столыпина проявились с особой остротой.

Политические настроения Николая II вновь проявились во время конфликта по поводу бюджета морского флота в 1909 году и во время конституционного кризиса 1911 года.

В первом случае Дума после длительных дебатов представила правительству законопроект о назначении и продвижении по службе членов Генерального штаба. Он был направлен против существовавшего порядка назначения на посты членов царской семьи.

Николай II ответил Столыпину следующим письмом:

Во время конституционного кризиса весной 1911 года Николай снова воспротивился предложениям Столыпина. Вновь встал вопрос о создании национальных курий в западном земстве девяти польских губерний, которые Столыпин хорошо знал, так как занимал там различные должности. Его проект встретил оппозицию справа в Государственном совете: говорили, что он способствует введению слишком большого числа польских дворян в его состав. Новый «передел» позволил сократить количество этих поляков, кстати, поддерживавших режим, увеличить число представителей церкви среди избираемых, а евреев, наоборот, лишить участия в выборах. В Думе проект встретил одобрение, так как его представили как благоприятствующий русским служащим и белорусским крестьянам в их взаимоотношениях с польскими землевладельцами или еврейскими торговцами. Государственный совет возразил против него на том основании, что исключенные таким образом верноподданные поляки перейдут в оппозицию. Выдвигая свои аргументы, и те и другие хитрили, так как в действительности Государственный совет выступал в поддержку не поляков как таковых, а дворян, правительство же хотело предоставить льготы крестьянам в целом, не ограничиваясь белорусскими крестьянами.

Столыпин заявил Николаю II, что если он не применит статью 87 основных законов, чтобы воспрепятствовать противодействию Государственного совета, то он выйдет в отставку.

Николай II проявил осторожность; его симпатии были на стороне Трепова и Дурново, авторитарность и влияние Столыпина его раздражали и вызывали у него подозрения. Однако в Думе начались выступления против чрезмерного применения статьи 87. Короче говоря, депутаты выступали против собственного решения для того, чтобы защитить права собраний… Принесет ли царь в жертву Столыпина? Сделает ли уступку парламентарному режиму?

Великий князь Николай Николаевич и младший брат царя Михаил хотели, чтобы Столыпин оставался. Вдовствующая императрица — тоже: «Николай не может прогнать Столыпина, так как знает, что несет такую же ответственность, как и он. В конце концов он ему уступит… А потом не простит ему этого; думаю, что на этот раз Столыпин одержит верх, но это будет в последний раз… он его выгонит». Царь уступил Столыпину…

Но ему не придется выгонять его. Через несколько месяцев Столыпина убьют.

Позднее, уже после своего отречения, Николай II сожалел, что под влиянием придворных кругов недооценил того влияния, какое могли бы оказать реформы Столыпина на будущее[16]. Это суждение плохо увязывается с его поведением или с мнением, высказываемым его матерью.

Правительство Столыпина прибегало не только к политике репрессий — самых жестоких, какие когда-либо знала Россия. Он одновременно содействовал развитию промышленности так же, как это делал Витте. И рост промышленного производства никогда еще не достигал таких показателей, как между 1906 и 1913 годами, — от 30 до 150 % в различных отраслях промышленности, Россия безусловно преодолевала свое экономическое отставание, хотя все еще отставала от Запада: объем промышленной продукции в 1913 году был в два с половиной раза ниже французского и в шесть раз ниже немецкого. Но русский капитализм уже зарождался, и соответственно зарождались новые социальные силы. Если Витте в первую очередь занимали планы экономического развития, то Столыпина прежде всего интересовала политика. Его деятельность была направлена на крестьянство, чью судьбу он хотел улучшить, чтобы отвратить его от возможного участия в революционном движении. В 1905 году, несмотря на бунты в деревнях, крестьяне не проявили особой враждебности к царизму. Столыпин хотел сыграть на их преданности и желании приобрести землю, надеясь таким образом привлечь крестьян на сторону режима.

В это время происходили бурные дебаты по аграрному вопросу: Ленин и большевики выдвигали программу национализации земли, она была близка к программе трудовиков и умеренных социалистов; меньшевики выступали за муниципализацию земли, эсеры — за равномерное распределение земли в соответствии с количеством членов семьи. Больше всего они расходились по вопросу о том, следует ли выплачивать компенсацию тем, у кого будет экспроприирована земля. Идея Столыпина, который находился под влиянием К. Кёфеда — датчанина, выступавшего за привилегированные отношения между дворами Копенгагена и Санкт-Петербурга, — сводилась к развитию индивидуальных крестьянских хозяйств капиталистического типа и ликвидации крестьянской общины. Закон отныне позволял главе семьи требовать в личную собственность тот участок земли, который ему предоставлял мир. Кроме того, мир не мог противиться осуществлению прав на выгон скота. Передача в частную собственность земельных наделов для всех осуществлялась при условии получения двух третей голосов деревенской общины. Большинство крестьян — наиболее бедных — естественно, отказывались, многие продавали свои наделы и уезжали в Сибирь. Крестьяне стремились скорее получить необрабатываемые земли крупных землевладельцев, государства или царя. Их недовольство проявилось во время голосования на выборах во Вторую Думу, а затем и в последующие.

Реформы Столыпина, однако, привели к разделению крестьянства, способствуя высвобождению значительного количества мужиков, ставших впоследствии кулаками, и содействуя уходу из деревни другой части крестьянства. С политической точки зрения это было успехом, что вызывало беспокойство лидеров революционного движения, в частности Ленина.

Во Второй Думе, называемой правым крылом «Думой народного невежества» — так много в ней было оппозиционеров, — шли бесконечные обсуждения проблем экспроприации (тем временем полиция уничтожила двух адвокатов-евреев, принадлежавших к оппозиции), а Николай II терпеть не мог обсуждений и теоретических дебатов. Интересовался ли он самой реформой? К. Кёфед, представленный царю министром земледелия А. В. Кривошеиным и Столыпиным, рассказывает: «Царь сказал мне, что он познакомился с адмиралом Кёфедом во время одной из своих поездок в Данию… Я его сильно разочаровал, сказав, что он не из нашего рода». И его интерес к реформе на этом закончился.

Кровавое воскресенье оборвало священную связь царя с народом, однако это произошло только в городах. Оно не получило никакого отклика в деревне. Несколько последовавших за ним акций карательных отрядов также не произвели особого воздействия — настолько это было обычным делом.

И, наоборот, в деревнях тяжело восприняли роспуск Первой и Второй Думы: крестьяне возлагали все свои надежды на предложения, направленные царю, а Николай II распустил собрания представителей, поддерживавших их просьбы и требования. Это недовольство достигло крайнего предела, когда Столыпин, желая привлечь наиболее динамичные элементы деревни, хотя и сумел удовлетворить интересы небольшой части деревенской общины, однако вызвал резкое раздражение тех, кто продолжал оставаться в общине, ибо мир был для них той формой организации, в рамках которой они могли выдвигать свои требования, и разрушение его воспринималось ими как враждебное действие.

Однако решение этой проблемы зависело не только от деревни. Надо было обеспечить тем крестьянам, которые были вынуждены покинуть свою сельскую общину, возможность найти для себя новое место. Переселение крестьян в Сибирь — одно из решений проблемы властями. Но большая часть из них в поисках работы переселилась в пригороды крупных промышленных городов. Благодаря успехам, достигнутым за двадцать лет в области экономики, им удавалось ее найти.

Политика, начатая Н. X. Бунге и продолженная Витте и его преемниками, сводилась к поощрению капиталовложений внутри страны для усиления ее потенциала вместо расходования средств на увеличение военных сил, которые не могла содержать дефицитная экономика. Вопрос, безусловно, был поставлен правильно, однако и двадцать лет спустя его не удалось решить, несмотря на необычайный рост промышленности между 1894 и 1913 годами. Это и явилось причиной военных поражений в 1915 году, когда тыл не смог обеспечить снабжение армии. Политика индустриализации страны целиком основывалась на иностранных займах, которые позволили начать производство оборудования[17]. Но начиная именно с этого времени возник вопрос, не приведет ли подобная политика к экономической зависимости России от западных стран — положение, которое широко развивал Ленин. Витте признавал, что дело обстоит именно так, что это заслуживает сожаления, но временно приходится идти на это. На самом деле военная мощь России уравновесит в какой-то мере эту зависимость. Однако следует признать, что, за исключением конференции в Альхесирасе по вопросу о Марокко, состоявшейся после поражения, понесенного Россией на Дальнем Востоке, Франция, основной заимодатель, обеспечившая 27 % вкладов, никогда не диктовала своей политики царю. Франция в той же степени нуждалась в русской армии, в какой Россия — во французских заимодателях. Это стало очевидным во время событий в Агадире в 1911 году, когда Санкт-Петербург должным образом отплатил за свои долги.

В 1913 году, несмотря на такой значительный подъем промышленности, Россия все еще ввозила около трети или половины необходимых ей промышленных товаров. Однако она уже достигла полной самостоятельности в строительстве железных дорог и производстве некоторых видов вооружения, даже если производимая ею продукция еще не покрывала всех нужд. Подлинная проблема заключалась — уже тогда — в том, что плохо спланированный выпуск промышленной продукции не мог удовлетворить требования потребителей. «Слишком высокая себестоимость и плохая система распределения» — этот диагноз, который и сегодня звучит столь актуально, относится к 1899 году.

От этого страдали народные массы как в городе, так и в деревне. При существовавших ценах и весьма низком уровне заработной платы люди питались лишь хлебом.

При этом биржевые сделки и высокие доходы породили класс финансовых магнатов, роскошная жизнь которых еще резче оттеняла несчастья бедняков. Никогда еще Санкт-Петербург не отличался таким блеском — по крайней мере на набережной Невы, — как это было накануне трехсотлетия дома Романовых в 1913 году.

Разделенный надвое Невой, город поражал контрастами, таящими в себе огромную опасность. На Выборгской стороне жилища рабочих и высившиеся здания заводов являли собой печальное зрелище нищеты и запустения.

В 1926 году Пудовкин сквозь призму зрения художника прекрасно показал, что представляет собой эта сторона большого города в своем фильме «Конец Санкт-Петербурга». Другую сторону города, с его блестящей бурной жизнью, где жили на широкую ногу, сумели изобразить лишь писатели, и среди них Алексей Толстой. Да еще, пожалуй, сохранила кинохроника… Здесь в парках и на набережных каналов длинноволосые студенты без конца обсуждают Гегеля и Маркса. В Михайловском театре играют французские пьесы; дух современности проникает в гостиницу «Европейская», где служит барменом негр с американским акцентом.

Там можно было встретить таких меценатствующих магнатов, как Н. Рябушинский, который организовал две выставки, где экспонировались Ван Гог, Руо и Брак. Со стороны русских в ней принимали участие художники и поэты — основатели футуризма. «Нельзя стать художником слова, если не умеешь рисовать», — говорили Кульбин, Маяковский, Лифшиц.

Этот небольшой мирок стремится отстоять как можно дальше от официозных литераторов предыдущих десятилетий. Блок, Белый, Бальмонт (заметно изменившийся) провозглашают себя революционерами скорее по форме своих стихов, чем по их содержанию. И когда Стравинский в 1913 году порывает с традиционными формами музыки и создает «Весну священную», а Дягилев преобразует балет, поэты тоже хотят «сломать» язык и ввести новые слова.

В известном манифесте, опубликованном в Москве в 1912 году, Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Маяковский и В. Хлебников заявляют:

Говорили, что Айседора Дункан собирается танцевать стихи футуристов…

Николай II, однако, уже давно не бывает на спектаклях, отмеченных духом времени и модернизмом. Единственной общей точкой, где сходились взгляды авангардистов и Николая II, было неприятие кино, однако причины этого неприятия были разными. Авангардисты отвергали кинофильмы, так как в них по-прежнему господствовали старые, застывшие формы. Они не имеют ничего общего с искусством, считал Маяковский, говоря о фильмах, снятых до 1914 года. Что касается Николая II, то он — и двор тоже — считал, что мелодрамы и документальная хроника, снятые кинорежиссерами, могут нанести урон нравственности народа. Единственный фильм, который понравился царю настолько, что он подарил кольцо его создателю в знак признательности, — «Стрекоза и муравей» (1911 г.), мультипликационный фильм, снятый Л. Старевичем, гениальным предшественником Уолта Диснея.

Футуристы хотели изменить слова, Николай II не желал иметь министров, которые хотели изъять из алфавита букву «ять».

Что касается народа, рабочих пригородов, которые жили по другую сторону Невы, то им хотелось просто научиться читать.

Не являлись ли эти расхождения во взглядах своего рода предзнаменованием краха, к которому шла Россия?

Алексей Толстой вспоминает Санкт-Петербург, который «жил бурливо-холодной, пресыщенной, полуночной жизнью. Фосфорические летние ночи, сумасшедшие и сладострастные, и бессонные ночи зимой, зеленые столы и шорох золота, музыка, крутящиеся пары за окнами, бешеные тройки, цыгане, дуэли на рассвете, в свисте ледяного ветра и пронзительном завывании флейт — парад войскам перед наводящим ужас взглядом византийских глаз императора… Из хрусталя и цемента строились банки, мюзик-холлы, скетинги, великолепные кабаки, где люди оглушались музыкой, отражением зеркал, полуобнаженными женщинами, светом, шампанским. Спешно открывались игорные клубы, дома свиданий, театры, кинематографы, лунные парки…

В городе была эпидемия самоубийств… Все было доступно — роскошь и женщины. Разврат проникал всюду, им был, как заразой, поражен дворец.

И во дворец, до императорского трона, дошел и, глумясь и издеваясь, стал шельмовать над Россией неграмотный мужик с сумасшедшими глазами и могучей мужской силой…»

О Распутине говорили, что он подчинил себе царицу и стал сильным человеком, занявшим место Столыпина, которого не смогли заменить ни Коковцов, ни старый и немощный Горемыкин.

Присутствовавший на вечере 1 сентября 1911 года в Киевской опере А. С. Панкратов[18] рассказывает: власти стремились проявить свою симпатию к царю; на спектакле присутствовало самое шикарное общество России — военные в парадных мундирах, польские магнаты, украинская знать. Шла драка за билеты, чтобы попасть на это исключительное представление оперы Римского-Корсакова. Партер был особенно наряден: дамы в белых платьях, белые мундиры военных. На спектакль прибыло большинство министров: Кассо, Сухомлинов, Саблер и в первых рядах — Коковцов и Столыпин. К девяти часам приехал царь с двумя дочерьми, Ольгой и Татьяной, и занял ложу, в которой также находились болгарский князь Борис Тырновский и великие князья Андрей Владимирович и Сергей Михайлович.

В «Историческом вестнике» за октябрь 1911 года писали, что убийцей был еврей Дмитрий Григорьевич Богров, из-за этого и начались погромы. В действительности же он не был евреем. Это был революционер, перешедший на службу в полицию. Полиции было известно, что он готовит покушение на Столыпина, и сам шеф полиции снабдил его билетом в театр… Его повесили еще до того, как в Киев для проведения расследования приехал член Сената.

Тогда же рассказывали — что тоже не соответствовало истине, — что царь даже не посетил умирающего, который скончался через два или три дня после покушения. Николай рассказал о событиях этих дней матери в письме от 10 сентября 1911 года:

Николай II проводил все больше времени вне столицы. Если бы это было возможно, он предпочел бы жить в Ливадии, в Крыму, в новом дворце, который построили по его указанию. Там он чувствовал себя свободно: играл в теннис, купался, словом, по-настоящему отдыхал. На севере его любимым местом жительства стало Царское Село. Ему нравилась близость к природе. Тут он полностью доверял министру императорского двора и его гвардии. В. Б. Фредерикс занимал этот пост вплоть до 1917 года. Говорили, что он был элегантен до безупречности и вызывал восхищение, когда в торжественный день своего полка гарцевал на черном арабском скакуне в кирасе и золотой каске, увенчанной орлом.

Под его командованием находился «собственный Его Императорского Величества конвой», куда входили и кавказские кавалеристы — самое красивое из воинских подразделений, служивших в охране императора. Он командовал также батальоном отборных солдат, который был создан после покушения на царя в 1881 году. Дворцовая полиция также находилась под командой графа Фредерикса; полицейские при дворе вели наблюдение за окрестностями императорской резиденции в Царском Селе и в других местах.

В течение последних лет царь жил все больше в уединении, редко выезжал на спектакли и оставался в Царском Селе или Ливадии со своей семьей: женой, которую он буквально боготворил, четырьмя дочерьми и сыном Алексеем.

Ольга — старшая дочь, умная, живая — отличалась простотой и непосредственностью и воплощала в себе тип русской девушки, мягкосердечной, любящей, прямодушной и бескомпромиссной. Она категорически отказалась выйти замуж за наследника румынского престола Кароля: русская по натуре, она не хотела уезжать из России. Вторая — Татьяна — отличалась гордой осанкой и затмевала сестер элегантностью, стройностью и красотой. Внешне жизнерадостная, она была скрытной и набожной, как и старшая сестра. Третья дочь Мария — любимица Николая II — была ласковой, кокетливой, и все помыслы ее были направлены на любовь, брак и детей. Она, как и отец, была терпелива и мягка.

Младшая Анастасия, большая шутница, походила скорее на мальчишку. Рассказывают, что в день мобилизации она забрасывала солдат бумажными шариками. Она была полной противоположностью отца, который тайно восхищался этой маленькой сорвиголовой. Алексей, обаятельный умный мальчик, любил подшутить над другими.

Но шутил ли он, когда в свои шесть лет сказал председателю Совета министров: «Когда наследник входит, надо вставать»? Несмотря на болезнь, с ним в детстве ничего серьезного не случалось. Четыре сестры, очень привязанные друг к другу — они даже записки свои подписывали заглавными буквами своих имен: ОТМА, — занимались Алексеем и следили за его здоровьем. Они знали, что его надо оберегать от ранений или ушибов. Однако мальчик был, как и Анастасия, порядочным сорвиголовой, и семья поэтому находилась в постоянной тревоге за него. Первый серьезный случай произошел в Спале, куда царь отправился на охоту. Алексею, которому не позволяли ездить верхом, разрешили покататься на лодке на одном из озер в Беловежской пуще. Он упал, поранился, и кровотечение долго не могли остановить…

Забота о здоровье наследника становится с тех пор настоящей одержимостью. Кровотечения могли оказаться смертельными, и Александра, считая себя виноватой в болезни сына, вдвойне страшилась за его здоровье.

Поэтому нетрудно себе представить ее страстную привязанность к Распутину, введенному в царскую семью Анной Вырубовой, ее фрейлиной, и обладавшему даром магнетизма или гипноза, что позволяло ему снимать боль у ребенка.

И без того верующая царица воспринимала это как чудо, ее склонность к мистицизму усиливалась, а власть Распутина с каждым днем возрастала.

Вокруг императрицы образовался небольшой круг мистиков, проповедников и гипнотизеров: некто Филипп, его ученик Папюс и вскоре Распутин, которого ввел в императорский двор инспектор духовной академии епископ Феофан. Получив звание лампадника, Распутин должен был следить за лампадами, вечно горевшими у святых икон. Николай II, большой любитель икон, доверил ему зажигать лампады у своей весьма ценной коллекции икон. Таким образом, Распутин все время находился во дворце.

Тем временем он расширил круг своих знакомств, организуя мистические сборища, наподобие хлыстовских «кораблей» — общин, в которые объединялись верующие одной из многочисленных сект, возникших в лоне православной церкви. Эти сектанты, известные как хлысты, называли себя «людьми Божьими», «поклонниками живого Бога». Они представляли божество в образе какого-либо человека, который временно и являлся представителем Бога, отчего у них было множество «христов». Хлысты отрицали любые письменные учения и символически выбросили Священное писание в Волгу. Влияние хлыстовцев было велико не столько из-за их верования, сколько из-за их обрядов: как и первые христиане, они проводили тайные встречи, на которых пели и танцевали до полного изнеможения, стремясь довести себя до экстаза. Кружась в бешеном ритме вокруг кипящего чана с водой, мужчины и женщины избивали себя хлыстами. Подобное радение иногда заканчивалось «массовым грехом» совокупления; избиения сменялись религиозным сладострастием, ибо совокупление считалось средством усмирения гордыни духа.

Эти религиозные обряды, возникшие в глубинных русских деревнях, проникли и в столицу. Среди аристократии распространилась мода на одну из разновидностей обряда хлыстов, называемую «скакуны»: вместо танцев приверженцы секты перед тем, как предаться сладострастным наслаждениям любви к Христу, скакали.

Ни императрица, ни царь не участвовали в подобных сборищах, однако о них было известно при дворе, и, организуя эти сборища в Царском Селе или Петербурге, Распутин следовал обычаям секты, хотя, по сведениям специалиста, занимавшегося историей сектантства, В. Д. Бонч-Бруевича, Распутин был православным и не принадлежал ни к хлыстам, ни к другим сектам.

Сборища вокруг старца приобрели большой размах. М. В. Родзянко, подготовивший по поручению Думы доклад о деятельности Распутина, вспоминает о первых, еще робких, «успехах» старца и его стараниях расширить круг своих клиентов… Узнав, что он имеет влияние на царя, какая-то провинциалка приехала в Петербург и получила свидание с Распутиным. Она просила, чтобы он посодействовал ее мужу получить повышение по службе. «…Тот, выслушав ее, сурово и властно сказал ей: «Хорошо, я похлопочу, но завтра явись ко мне в открытом платье с голыми плечами. Да иначе ко мне и не езди». Причем пронизывал ее глазами, позволяя себе много лишнего в обращении. Дама эта, возмущенная словами и обращением Распутина, покинула его с твердым намерением прекратить свои домогательства. Но, вернувшись домой, она стала чувствовать в себе непреоборимую тоску, сознавала, что она что-то непременно должна выполнить, и на другой день добыла платье-декольте и в назначенный час была в нем у Распутина. Муж ее повышение получил впоследствии».

Епископ Гермоген обвинил Распутина в безнравственности, вызвал и принял его у себя в присутствии монаха Илиодора, войскового старшины Родионова, келейника и странника Мити. «Я заклинаю тебя больше не появляться при дворе царя», — сказал он.

Родионов свидетельствует:

«Я помню хорошо, — пишет Родзянко, — как член Государственной думы В. М. Пуришкевич в то время пришел ко мне в кабинет в возбужденном состоянии и с ужасом и тоской в голосе говорил мне: «Куда мы идем? Последний оплот наш стараются разрушить — святую православную церковь. Была революция, посягавшая на верховную власть… но это не удалось. Армия оказалась верной долгу… В довершение темные силы взялись за последнюю надежду России, за церковь. И ужаснее всего то, что это как бы исходит с высоты престола царского. Какой-то проходимец, хлыст, грязный неграмотный мужик играет святителями нашими… Я хочу пожертвовать собой и убить эту гадину, Распутина».

А ведь Пуришкевич принадлежал к крайне правому крылу Думы.

Разрастался скандал, а вместе с ним и слухи. В 1911 году газета «Голос Москвы» напечатала в своем 19-м номере письмо в редакцию, озаглавленное «Крик православного гражданина» и подписанное главным редактором «Религиозно-философской библиотеки» Михаилом Новоселовым:

Конфискация газеты с письмом Новоселова и его запрос к Думе по поводу этой конфискации самым убедительным образом подтверждали все слухи о влиянии и поведении Распутина при царском дворе.

«Уже ни в ком не могло быть сомнений в истине циркулирующих о нем слухов», — писал в своих мемуарах Родзянко.

«Мне говорил следующее мой товарищ по Пажескому корпусу и личный друг, — пишет Родзянко, — тогда дворцовый комендант генерал-адъютант В. Н. Дедюлин: «Я избегал постоянно знакомства с Григорием Распутиным, даже уклонялся от него, потому что этот грязный мужик был мне органически противен. Однажды после обеда государь меня спросил:

— Почему вы, В. Н., упорно избегаете встречи и знакомства с Григорием Ефимычем?

Я чистосердечно ему ответил, что он мне в высшей степени антипатичен, что его репутация далеко не чистоплотная и что мне как верноподданному больно видеть близость этого проходимца к священной особе моего государя.

— Напрасно вы так думаете, — ответил мне государь, — он хороший, простой, религиозный русский человек. В минуты сомнений и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно»».

В беседе с Родзянко Николай II спросил:

— Но отчего же такие нападки на Распутина? Отчего его считают вредным?

— Ваше Величество, всем известно из газет и из рассказов о том, что благодаря Распутину в Синоде произошел раскол и что под его влиянием перемещаются иерархи…

— Гермогена я считаю хорошим человеком, — сказал государь, — он будет скоро возвращен. — Но я не мог не подвергнуть его наказанию, когда он открыто отказался подчиниться высочайшему повелению…

— Могут ли православные люди молчать, видя развал православия? Можно понять всеобщее негодование, когда глаза всех раскрылись и все узнали, что Распутин хлыст.

— Какие у вас доказательства?

— Полиция проследила, что он ходил с женщинами в баню, а ведь это одна из особенностей их учения.

— Так что ж тут такого? У простолюдинов это принято…

(Родзянко привел имена нескольких женщин из высшего общества, соблазненных Распутиным: бонна царских детей, жена инженера Лактина, сошедшая с ума и помещенная в психиатрическую больницу.)

— Поверьте, Ваше Величество.

— Я вам верю…

Государь, видимо, все время волновался. Он брал одну за другой папиросы и опять бросал…

— Позвольте мне всем говорить, что он не вернется?

Государь помолчал немного и сказал:

— Нет, я не могу вам это обещать. Вашим же словам верю вполне.

Семейный круг все больше и больше сужался… Анна Вырубова стала наперсницей царицы. Ходили даже слухи, что у нее порочная связь с Александрой. О Вырубовой говорили, что она глупа и любит сплетничать. Дневник, который она вела, раскрывает отношения, сложившиеся между нею, Распутиным, царицей и Николаем II. Все трое укрепляют у Николая II мысль о том, что Дума является противницей царизма и что согласиться с тем, чтобы правительство несло перед нею ответственность, — настоящая капитуляция. Присутствие Распутина, который в глазах царя воплощал и церковь, и мужика, и Святую Русь, внушало уверенность растерянным людям этого маленького мирка, который не находил себе поддержки ни в городе, ни при дворе, где великие князья и их отпрыски поругивали неспособного царя.

Отношения царя с членами семьи Романовых ухудшались.

Во-первых, ему приходилось без конца вмешиваться, чтобы предотвращать столкновения между матерью и Александрой. Обе женщины не находили взаимопонимания. Вдовствующая императрица, веселая, чувственная, умная и беспечная, любила празднества. Александра же отличалась суровостью и придавала значение церемониалу.

Разногласия между двумя женщинами каждый раз ставили Николая в трудное положение. Вдовствующая императрица советовала сыну окружать себя умными людьми, подобно Витте или Столыпину. Молодая императрица указывала ему на более благонравных людей, таких как Горемыкин или Штюрмер. Они были едины только в одном: обе ненавидели Вилли — Вильгельма II, и обе предпочитали ему Берти — Эдуарда VII.

Кроме того, у Николая II возникали конфликты с его дядями: Николай намеренно брал сторону Николаевичей против Михайловичей, а ведь Сергей Михайлович был одним из редких его советников. К тому же Николай и Александра с некоторых пор не терпели великого князя Николая Николаевича, фактического командующего армией.

А тут еще всплыла история с Кириллом, сыном Владимира Александровича, которая сильно подействовала на Николая II, столь приверженного соблюдению семейных порядков. Кирилл не имел права жениться во второй раз, но он ослушался. Николай II узнает об этом в самый разгар революции, он пишет 5 октября 1905 года матери:

О нравах в семействе Романовых и в их ближайшем окружении пишет в своем дневнике жена генерала Богдановича Александра Викторовна Богданович: «Ненависть к царям и королям теперь растет не по дням, а по часам. Виновата их камарилья, а в особенности родственники… Один великий князь Александр Михайлович чего стоит и царю и России!.. Каких людей ввел к царю великий князь Александр Михайлович — просто ужас! …Абаза, который состоял товарищем великого князя Алексея Михайловича по мореходству… живет роскошнее [самого] великого князя, занимает в гостинице массу номеров, кутит, и у него шампанское [льется] рекой… Еще один, о котором сегодня услышала. Это… командир царской яхты «Зарница» Асташев… пользовался большой симпатией царя, который к нему зачастую приезжал на яхту… Асташев занимал царя коллекцией порнографических карточек, которые они вместе рассматривали… А через год обнаружены были мошеннические проделки Асташева… Но до сей поры этот Асташев… пользуется царевой протекцией, занимает выгодные для наживы места… Подобные субъекты питают анархию, разрушают монархию.

…Между царем и великим князем Николаем Николаевичем полное охлаждение… Рейнбот, вернувшийся из-за границы, рассказывал, как безобразно ведут себя там русские великие князья. Рейнбот видел в… Париже великого князя Бориса Владимировича за ужином с кокотками… Кокотки опутывали Бориса серпантином, привязывали ему к уху шар, изображающий свинью, и в таком виде он сидел в этом обществе… В Монако Рейнбот видел великую княгиню Марию Павловну с рулеткой…»

«Пуришкевич сказал, что собирается в своей речи за ассигнование кредита на флот сказать, что Баллета (любовница великого князя Алексея Александровича) стоит дороже, чем Цусима».

Николай II знает обо всем этом. Но как только при нем произносят имя одного из членов его семьи или кого-либо из близких ему людей, его лицо становится непроницаемым, он упорно смотрит в окно и прерывает аудиенцию. Кроме того, он знает, что не может рассчитывать на помощь своих родственников. Когда в августе 1905 года он собрал у себя великих князей и предложил им передать их земли крестьянам, великий князь Владимир Александрович сказал царю, что эта просьба напоминает ему приказ анархистов: «Руки вверх!» Все высказались против этой идеи, внушенной царю Столыпиным, которая, кстати, принесла бы им доход в 6 миллионов рублей.

Если среди родственников есть кто-то, кто разделяет треволнения Николая II, то это Вилли. На протяжении 1905–1906 годов он забрасывает царя телеграммами и письмами. Николай их, конечно, читает, но не отвечает. Вильгельм II шлет вперемешку различную информацию: «Японцы только что заказали в Англии четыре линейных военных судна…» Дает советы по поводу войны: она непопулярна, ее надо кончать; и по вопросам внутренней политики: «…Какие страшные вести пришли из Москвы. Эти скоты анархисты учинили темное и подлое дело. Бедная Элла! Какой это был ужасный удар для нее… Я не могу поверить, что эти бесы вышли из рядов твоих московских подданных; это были, наверное, иностранцы из Женевы, потому что громадная масса твоего народа все еще верит в своего «батюшку-царя» и боготворит его священную особу… Часто приводят пример Николая I, который усмирил очень серьезное возмущение, въехав со своим сыном на руках в середину толпы, и быстро заставил бунтовщиков встать на колени. Предполагают, что и теперь, как тогда, личность царя все еще имеет огромную власть над простым народом и что последний все еще склоняется перед священной особой царя. Слово, сказанное в такой обстановке… внушило бы массам благоговение, успокоило бы их и прозвучало бы далеко через их головы в самых отдаленных концах государства, неся с собой поражение агитаторов. Последние… имеют влияние на массы потому, что правитель не сказал еще этого слова…

Предпринималось много реформ, обсуждалось много новых законов, но примечательно, что народ обычно говорит: «Это исходит от Витте, это влияние Муравьева, эта мысль Победоносцева». Царя же не называют никогда, потому что его мысли неизвестны!.. При самодержавном режиме… сам правитель должен давать пароль и программу действий… Кажется, теперь все ожидают чего-то в этом роде в форме личного волеизъявления самого царя…»

Николаю не безразлична подобная забота: то, о чем ему говорит Вилли, соответствует тому, что думает он сам. Он считает, что его бросила Франция, заключив соглашение с союзницей Японии Англией.

Когда Вильгельм II предлагает ему встретиться 10(23) июля, он дает на это согласие и называет местом встречи остров Бьёрке. Семейные дела и международная политика перемешались. «…Стали на якорь у острова Равица… С 7 часов ожидали прихода «Гогенцоллерна», который запоздал на два с ¹/₂ часа. Он подошел во время нашего позднего обеда. Вильгельм приехал на яхту в отменном расположении духа и пробыл некоторое время. Затем он отвез Мишу и меня к себе и накормил поздним обедом».

В своем дневнике он делает лишь небольшую заметку по этому поводу: «…Вернулся домой под самым лучшим впечатлением проведенных с Вильгельмом часов… С утра жизнь вошла в обычную колею. Радостно было увидеть детей, но не министров».

Николай II — фактически за спинами своих министров — подписал с Вильгельмом II Бьёркский договор, который означал полный переворот всех союзов. «В случае, если одна из двух империй подвергнется нападению… союзница ее придет ей на помощь»; франко-русский союз терял свое значение, поскольку Россия брала на себя такие же обязательства в отношении Германии. В статье 4 предлагалось обратиться к Франции с предложением присоединиться к этому договору… Вильгельм II был доволен, Николай II — несколько обеспокоен.

В своих «Воспоминаниях» Витте рассказывает: «…Я видел Бирилева [морской министр] и спросил его: «Вы знаете, что вы подписали в Биорках?» Он мне ответил: «Нет, не знаю. Я не отрицаю, что подписал какую-то бумагу, весьма важную, но что в ней заключается, не знаю. Вот как было дело: призывает меня государь в свою каюту-кабинет и говорит: «Вы мне верите, Алексей Алексеевич?» После моего ответа он прибавил: «Ну, в таком случае подпишите эту бумагу. Вы видите, она подписана мною и германским императором и скреплена от Германии лицом, на сие имеющим право. Германский император желает, чтобы она была скреплена одним из моих министров». Тогда я взял и подписал».

Бьёркский договор возымел свое действие лишь однажды, в момент подписания мира между Россией и Японией. С русской стороны переговоры вел Витте. Николай II указал в шифрованной телеграмме Вилли, на каких условиях он согласится подписать мирный договор: «…Я много размышлял о войне и мире… Всякий порядочный русский согласен продолжать войну до конца. Если Япония будет настаивать на двух пунктах: ни пяди нашей территории, ни одного рубля вознаграждения за военные расходы. А именно в этом Япония не желает уступить… Меня же ничто не заставит согласиться на эти два требования. Поэтому нет надежды на мир в настоящее время. Ты знаешь, как я ненавижу кровопролитие, но все же оно более приемлемо, нежели позорный договор».

И действительно, благодаря посредничеству американцев, уже тогда враждебных в отношении Японии, и ловкости Витте Япония по Портсмутскому мирному договору получала права на Ляодунский полуостров, устанавливала протекторат над Кореей, и Россия уступала Южный Сахалин, но ни клочка собственно русской территории. По поводу принадлежности Южного Сахалина были сомнения. Япония согласилась не получать возмещения военных расходов.

Витте мог возвращаться удовлетворенным, Вильгельм II тоже был доволен, так как Бьёркский договор вступил в силу. Он присвоил Витте звание графа и наградил его орденской лентой Черного Орла.

Николай II воспринял это как страшную бестактность. Витте был награжден немцем до награждения его царем… К тому же за успехи в том деле, где он сам на успех не надеялся.

Николай решительно не мог более этого сносить…

Вильгельм же торжествовал и направил Николаю свое последнее послание. Он напоминал ему, как тот был покинут Францией: «Двенадцать лет назад у нас были Тулон и Кронштадт (визит русского флота в Тулон и французского флота в Кронштадт): это был брак по любви. Как во всех таких браках, и тут наступило общее разочарование, особенно со времени войны 1904–1905 гг. Теперь у нас Брест и Коус; это — брак по расчету, и, как и все подобные браки, он повлечет за собой супружество по рассудку». Мне это кажется чересчур холодным!.. Французам было бы весьма полезно, если бы ты натянул вожжи потуже. Конечно, их 10 миллиардов франков, помещенные в России, мешают им отстраниться вполне… Возвращаясь к сравнению с браком, скажу: Марианна (Франция) должна помнить, что повенчана с тобою, почему и обязана ложиться с тобой в постель, время от времени уделяя ласку или поцелуй мне; а не пробираться украдкой в спальню того, кто на острове вечно интригует…»

Безусловно, Николай II был огорчен той дипломатической помощью, которую Англия оказала Японии. И еще больше огорчен тем фактом, что во время войны французские союзники почти не проявили к нему никакого внимания. Бьёркский договор стал отражением этой двойной досады и возродил дипломатию государей.

Однако по возвращении Николая II в Петербург министр иностранных дел граф Ламздорф, Витте, а также великий князь Александр Михайлович дали ему понять, что ослаблять связь с Французской республикой было безумием, так как «Франция является кассой».

Николай II признал разумность их доводов, договор не имел продолжения и не был подтвержден.

Вильгельм II затаил обиду на Николая II за то, что тот отступился от договора. По его мнению, это означало, что Николай II не был полновластным хозяином у себя в стране. И это мнение Вильгельма II оскорбляло царя, не говоря уж о том, что его не покидало впечатление, будто у Бьёрке его «обвели вокруг пальца». Была и другая рана, которая не затягивалась: его министры преподнесли ему урок.

Два императора еще встречались друг с другом несколько раз до 1914 года, но прежнего расположения между ними уже не существовало.

К тому же после смерти Христиана IX в 1906 году семейные встречи в Копенгагене уже не походили на встречи прежних добрых времен. Государственная дипломатия одержала верх над личными отношениями, которые лишь на короткий срок возродились на Бьёрке. Дипломатия имперских дворов умерла вместе с Христианом IX. Христиан X пытался возродить былые отношения, но безуспешно. В 1915 году, то есть в разгар войны, он направил Николаю II предложение восстановить порванные отношения с кузеном Вилли. И во второй раз по инициативе кайзера предложил Николаю II прислать эмиссара в Копенгаген. Однако царь резко оборвал эти попытки к сближению. В конце 1916 года стоял вопрос о поездке А. Д. Протопопова в Копенгаген, но достоверных сведений о целях визита нет, и не известно, состоялся ли он.

«Диктатор» выехал из Могилёва утром 28 февраля. Он рассчитывал приехать поездом в Царское Село с батальоном георгиевских кавалеров. Там он собирался рассмотреть создавшееся положение вместе с царицей и ждать подкреплений из Пскова и Ревеля. Первый инцидент произошел на станции Дно. Поезд генерала Иванова встретился на вокзале с конвоем, следующим из Петрограда. Солдаты и гражданские лица рассказали войскам «диктатора» о необычайных событиях в столице. В одно мгновение поезд генерала опустел. На противоположной платформе собралась толпа любопытных. Из окна своего вагона генерал Иванов слышал, как повторялись слова: «Равенство, свобода…» Он попытался вернуть солдат, но они не обращали на него внимания. «Диктатор» подскочил к ближайшей к нему группе с криком: «На колени… арестанты!» Но тут раздался свисток встречного поезда, увозившего вперед, к свободе солдат Иванова.

А дальше поезд генерала был остановлен железнодорожниками, заявившими, что путь поврежден. Иванов заставил их чинить путь; на это ушло несколько часов. По приезде в Царское Село его ожидало разочарование: славившийся своей исключительной верностью Георгиевский полк заявил, что в случае столкновения с населением города, перешедшим на сторону революции, он останется нейтральным, так как по присяге он обязан защищать лишь «персону царя». А царя тут не было.

Полк поднял белый флаг, и Иванов с согласия царицы решил, что лучше отступить. Он будет ожидать на месте столь необходимого ему пополнения войск.

Вместо войск, которых он так и не дождался, он получил две телеграммы из Ставки в Могилёве, а также из Пскова: одну — от генералиссимуса, другую — от Николая II; оба приказывали приостановить действия и ждать прибытия царя. Он также узнал, что с ним встретится где-то по дороге представитель Временного правительства Гучков. Без войска, без инструкции «диктатор» не знал, что ему делать. Железнодорожники разобрали путь позади поезда, чтобы к нему не могли добраться или присоединиться какие-либо войска. Прибыв в Семрино, генерал-«диктатор» проявил нетерпение и потребовал новый паровоз. Неужели нужно столько времени, чтобы наполнить котел водой? Ах так! Раз он требует, чтобы ему тут же дали паровоз, железнодорожники предоставили ему первый попавшийся. Через час неподалеку от Семрино поезд «диктатора» остановился: не хватило воды. Он так с места и не сдвинулся. На этом закончилось безрассудное предприятие Иванова.

Набоков В.Д.

Нагорный К.

Наметкин А.

Наполеон Бонапарт

Непенин

Николай I

Николай II

С. Витте

Д. Сипягин

Николай II и его офицеры (1914 г.)

Открытие Первой Думы 27 апреля 1905 года

Казнь революционеров

Листовка «Кровавый царь» (1905 г.)

Григорий Распутин

Распутин и его окружение

Парадная фотография императорских детей по случаю празднования 300-летия династии Романовых. Слева направо: Мария, Татьяна, Анастасия, Ольга и Алексей (1913 г.)

Великие княжны — заключенные в Царском Селе. Слева направо: Мария, Ольга, Татьяна, Анастасия (лето 1918 г.)

Дом Ипатьева

Великая княжна Мария (1913 г.)

Сорок лет спустя. Она ли это?

Великая княжна Анастасия

Анна Андерсен, выдававшая себя за великую княжну Анастасию. Берлин, 1925 год

Чехи и белые захватывают Екатеринбург (ныне Свердловск) 25 июля 1918 года