В последующие несколько дней Зак окунулся в повседневность. Он открывал галерею, пытался заполнить жизнь рутинными делами, читал аукционные каталоги, а потом опять запирал входную дверь. Но на каждом шагу его преследовало все то же отчаяние. Во всем, что Зак делал, присутствовала какая-то пустота. Без Элис, которая его будила, требовала накормить завтраком, нуждалась в развлечениях, впечатлениях и нагоняях, другие вещи выглядели бессмысленными. Какое-то время назад ему казалось, что утрата Эйли была самым плохим, что могло с ним случиться. Теперь же он знал, что потеря Элис станет для него чем-то гораздо, гораздо худшим.

– Ты не лишился ее. Ты всегда останешься ее папочкой, – сказал неделю спустя его приятель Йэн, когда они вместе ели цыпленка карри.

– Отсутствующий отец. Не таким отцом я хотел ей стать, – ответил Зак хмуро.

Йэн помолчал. Очевидно, ему оказалось трудно придумать что-нибудь ободряющее. Общество Зака начинало его тяготить. Зак понимал это, переживал, однако ничего не мог поделать. У него не было сил для бравады. В нем не осталось ни отваги, ни выносливости, ни жизнерадостности, чтобы выдержать этот удар. Когда Йэн неуверенно предположил, что переезд в Америку жены и дочери может означать для Зака и обретение свободы, и возможность начать все снова, Зак бросил на него мрачный взгляд, и друг погрузился в неловкое молчание.

– Прости, Йэн. Дерьмовый из меня собеседник, правда? – в конце концов извинился Зак.

– Ужасный, – согласился Йэн. – Слава богу, здесь готовят хорошего цыпленка карри, а то я ушел бы давно.

– Прости. Я просто уже соскучился по ней.

– Знаю. Ну а как твой бизнес?

– Загибается.

– Надеюсь, ты шутишь?

– Возможно, – улыбнулся Зак, увидев на лице Йэна выражение ужаса. Принадлежащая Йэну фирма, которая предлагала «потрясающие путешествия, какие случаются раз в жизни», все время расширялась.

– Нельзя допустить, чтобы галерея закрылась, приятель. Ведь наверняка что-нибудь можно сделать?

– Что именно? Я не могу заставить людей покупать картины. Они либо хотят их приобрести, либо нет.

По правде сказать, он мог бы исправить ситуацию. Например, можно продавать картины меньшего размера, что более доступно широкому покупателю, и таким образом пополнить свою коллекцию именно за их счет. Следовало бы чаще ездить в Лондон, звонить другим торговцам предметами искусства, а также бывшим покупателям, чтобы постоянно напоминать о своем существовании. Не помешало бы арендовать стенд на Лондонской художественной ярмарке. Одним словом, работать, делать все, чтобы привлечь клиентов. Именно так он и поступал в течение года, предшествовавшего официальному открытию галереи, и следующий год. Теперь же сама мысль об этом пугала. Подобная деятельность требовала куда больше сил, чем у него оставалось.

– А как насчет портретов Чарльза Обри? Ведь ты же наверняка сможешь их продать? Купи вместо них новые картины, приведи свое дело в движение, разверни кипучую деятельность… – посоветовал Йэн.

– Я мог бы… мог бы продать две из них с аукциона, – предположил Зак и подумал: «Но только не „Делфину“». – Однако если они уйдут с молотка… Все будет кончено. С ними исчезнет душа галереи. Кто знает, когда я смогу позволить себе купить еще какие-то его работы? Ведь считается, что я специализируюсь на Обри. Я же эксперт по Обри, не забывай.

– Да, но без этого не обойтись, Зак. Бизнес есть бизнес. Постарайся не принимать это так близко к сердцу.

Йэн был прав, но Зак все равно принимал это близко к сердцу. Возможно, чересчур близко. Он знал Чарльза Обри в течение долгого времени, с тех пор как был маленьким мальчиком. Во время визитов к родителям отца, в атмосфере неестественной тишины и натянутости, царящей в продолжение всей встречи, Зак обязательно проводил какое-то время, стоя рядом с бабушкой, которая пристально смотрела на репродукцию, висевшую у нее в гардеробной. Она говорила, что пейзаж по праву мог бы занять достойное место в гостиной, но дедушка его не одобряет. Когда маленький Зак спрашивал почему, то получал следующий ответ: «Я была одной из женщин Обри». При этих словах в глазах бабушки всегда загорались искорки и на морщинистых губах появлялась довольная улыбка. Однажды отец услышал, как она это говорит, и сделал матери замечание. «Не забивай голову мальчика чепухой», – попросил он. Когда они снова оказались в гостиной, отец Зака посмотрел на деда, а тот отвел глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом. Это был один из тех напряженных, драматичных моментов, значения которых Зак в то время не понимал. Но подобные ситуации заставляли его испытывать страх – отчасти перед посещениями бабушки с дедушкой, отчасти перед приступами дурного настроения отца, которым он подвергался в последующие несколько дней.

На репродукции с картины Обри, висевшей в гардеробной у бабушки, были изображены скалистые утесы и бурлящее у их подножия серебристое море. Утесы покрывала трепещущая на ветру длинная трава. По тропинке, ведущей на вершину отвесной скалы, шла женщина: одной рукой она придерживала шляпку, а другой будто балансировала, словно пыталась удержать равновесие. Картина имела импрессионистический характер, движения кисти были быстрыми, импульсивными, и сценка получилась очень живой. Глядя на нее, Зак ждал, что вот-вот услышит крики чаек и ощутит на лице соленые брызги. Можно было почувствовать запах мокрых камней, различить свист ветра в ушах. «Это я», – не раз с гордостью говорила ему бабушка. Когда она смотрела на эту картину, становилось понятно, что бабушка смотрит в прошлое. Она переставала замечать окружающее, уплывая в отдаленные времена. И все-таки Зак всегда считал, что в картине есть что-то тревожное. Возможно, причиной этому была беззащитная фигурка на вершине утеса. Женщина шла одна, отставив руку, чтобы не упасть, словно ветер дул не с моря, а со стороны берега, угрожая столкнуть свою добычу вниз, в бурные волны. Когда Зак смотрел на картину долго, у него появлялась дрожь в коленях, как если бы он стоял на верхней перекладине приставной лестницы.

Тем утром она и вправду ощущала головокружение. Ноги слегка не слушались. Сила нового чувства, охватившего ее, заставляла все окружающее казаться шатким и ненастоящим. Путь вдоль холмов по направлению к дому, в котором жил Обри, был немногим больше мили, и с каждым шагом ее сердце билось быстрей и сильней. Она не видела, что он стоит впереди и торопливо пишет что-то маслом. Она помедлила на вершине утеса, закончив долгий подъем. Ветер, казалось, дул прямо в легкие, еще немного – и она воспарит, как бумажный змей, легко и свободно. Но мысль о близости любимого, предвкушение встречи с ним, все это придавало ей сил и удерживало на земле. Позже он показал картину, и ее охватила дрожь при мысли, что он наблюдал за ней, пока она этого не замечала… Когда она увидела себя, свою фигуру, написанную пластично и красочно, то почувствовала, как что-то защемило внутри.

Когда дед умер, бабушка, немощная и напуганная, согласилась переехать в одну из квартир, предназначенных для проживания пожилых людей и где за ними обеспечивался уход. К тому времени репродукция сильно выцвела, ее отправили в контейнер для крупногабаритного мусора вместе с множеством других принадлежавших ей вещей, которые стали слишком старыми, потертыми или поношенными, чтобы ими мог воспользоваться еще кто-нибудь. «Как бы там ни было, она чересчур большая, чтобы повесить ее в твоей новой квартире», – сказал отец Зака сердито. До самого переезда бабушка все время глядела из окна гостиной на контейнер с мусором – она глядела на него до последнего момента. Оригинальное полотно висело в галерее Тейт [10], и Зак приходил посмотреть на него всякий раз, когда приезжал в Лондон. Когда он глядел на него, то испытывал приступ ностальгии. Оно возвращало его в детство точно так же, как ему напоминали о нем запахи подгоревших тостов и мятных конфет марки «Поло». И в то же время он теперь мог оценить его глазами взрослого, глазами художника. Хотя, пожалуй, ему давно пора перестать считать себя художником. Прошло немало лет после того, как он написал последнюю свою работу, и еще больше времени с той поры, как он создал вещь, которую не стыдно показать людям. Ему действительно хотелось, чтобы женщина с картины Обри была его бабушкой, и он часто рассматривал ее, пытаясь найти в ней знакомые черты. Узкие плечи, большая грудь. Миниатюрная фигурка, светлые рыжеватые волосы, шляпка. Вполне возможно, что это она. Картина была датирована 1939 годом. В этом году, как шепотом поведала ему бабушка, когда они стояли перед репродукцией с картины, они с дедушкой поехали на отдых в графство Дорсет, остановились неподалеку от летнего дома Обри и познакомились с художником во время прогулки.

Только значительно позже смысл всех связанных с этим последствий начал доходить до Зака. Он так никогда и не осмелился откровенно расспросить бабушку о том лете, но готов был поручиться что если бы это случилось, то она только усмехнулась бы и уклончиво пожала плечами, глаза заблестели бы и на губах заиграла бы легкая улыбка. Теперь Зак понимал, что выражение ее лица, когда она смотрела на картину, всегда принадлежало влюбленной девушке, даже семьдесят лет спустя все еще охваченной молодой страстью. Это могло вызвать подозрения, но отец Зака лицом и фигурой совсем не походил ни на Чарльза Обри, ни на деда. Это сводило Зака с ума. Вместе с тем в семье до Зака никто никогда не брал в руки кисть или альбом для рисования. Никто из его официальных предков вообще не имел художественной жилки. Когда ему было десять, он подарил деду свою лучшую картинку той поры – изображение гоночного велосипеда. Работа вышла хорошая, и Зак понимал это. Он думал, деду она понравится и тот оценит ее, но старик даже не улыбнулся, а нахмурился и отдал Заку подарок обратно, пренебрежительно заметив: «Неплохо, малыш».

Очередной день в галерее прошел практически без посетителей. Престарелая леди провела двадцать минут, поворачивая вращающийся стенд с открытками, но так и не купила ни одной. Теперь он этот стенд возненавидел. Открытки с репродукциями картин – это последний шанс для галереи, думал Зак, а ему не удается продать даже их. Он обнаружил, что на белых проволочках, из которых сделан стенд, скопилась пыль. Она лежала на тех из них, которые шли горизонтально. Зак принялся протирать их рукавом и очистил от пыли несколько, но вскоре прекратил это занятие и стал раздумывать над последним вопросом, который ему задал Йэн во время их недавней встречи: «Итак, что ты собираешься делать?»

Тогда, в кафе, его охватило нечто вроде паники и под ложечкой противно засосало, потому что ответа не было. Будущее представлялось бесформенной массой, Зак не мог найти ни одной цели, к которой мог бы стремиться, ни одной действительно хорошей идеи, ни одного поступка, который смог бы совершить. И оглядываться в прошлое также не имело смысла. Лучшее, что было в жизни, его самое грандиозное достижение теперь пребывает в сотнях миль от него, в Массачусетсе, возможно, осваивает американский диалект и уже забывает о нем. И когда Зак оглядывался назад, то понимал: все им созданное, оказывается, имело преходящий характер и на глазах превращалось в ничто. Его карьера художника, его брак, его галерея. Он воистину не мог сказать, почему так получилось, – вероятно, имелись признаки надвигающейся катастрофы, на которые он не обратил внимания, или дело было в каком-то фундаментальном изъяне в его подходе к жизни. Он думал, что все делает правильно, считал, что много работает. Но теперь он находился в разводе – совсем как его родители. Его дед с бабкой тоже мечтали о разводе. Тех удержали от этого лишь условности, присущие их поколению. Став свидетелем кровавой битвы, произошедшей, когда расходились его родители, он дал себе слово, что с ним ничего подобного не случится. До свадьбы Зак был уверен, что все сделает правильно, не в пример родителям. Уставившись в пространство, он прокручивал в голове свою прежнюю жизнь, уходя все дальше в прошлое, искал, где и когда мог допустить ошибку.

Солнце садилось за крыши, и тени на полу галереи становились длинней и темней. В разгар дня они отступали. Разливались по узким улочкам, где типичные для Бата фасады из светлого камня высились по краям, словно стены ущелий. В летнюю жару они были блаженным убежищем от палящего солнца, от липких объятий толпы. Теперь же тени казались гнетущими, рождающими дурные предчувствия. Зак прошел к письменному столу и уселся в кресло, вдруг почувствовав себя озябшим и усталым. Он бы без раздумий отдал все, чем владел, тому, кто четко рассказал бы ему, что делать. Ему казалось, что он не сможет просидеть еще один день загнанным, как в ловушку, в тишину галереи, в которой звучали голоса отсутствующей дочери и давно ушедшей жены и в которой не было ни клиентов-художников, ни покупателей. Но едва Зак принял решение ужасно и бесцельно напиться, как с интервалом в пять минут произошли два события. Сначала он обнаружил в каталоге аукциона «Кристи» новый рисунок Чарльза Обри, выставленный на продажу, а затем раздался телефонный звонок.

Он еще просматривал описание рисунка в момент, когда брал телефонную трубку – рассеянно, совсем не помышляя, что звонок может оказаться важным.

– Галерея Гилкриста, – сказал Зак.

– Зак? Это Дэвид. – Краткие слова, сказанные гладким неопознанным голосом.

– О, привет, Дэвид, – ответил Зак, отрывая взгляд от каталога и пытаясь совместить имя и голос.

Внезапно у него возникло назойливое ощущение, что слушать надо внимательно. На другом конце линии кто-то в замешательстве хмыкнул.

– «Дэвид и партнеры», из Хэверли.

– Да, конечно. Как поживаете? – ответил Зак, пожалуй чересчур быстро. От чувства вины стало покалывать в кончиках пальцев, совсем как это было в школьные годы, когда у него спрашивали, почему он не сделал домашнее задание.

– Хорошо, спасибо. Послушайте, я давно не получал от вас вестей. По правде сказать, прошло полтора года. Я помню, вы сказали, что вам нужно дополнительное время, чтобы представить рукопись, мы его вам дали, но настал момент, когда наше издательство начинает сомневаться, появится ли она когда-нибудь на свет…

– Да, я очень сожалею из-за задержки… Я был… Видите ли…

– Зак, вы исследователь. И я хорошо понимаю, что написание книги занимает ровно столько времени, сколько для этого требуется. Причина, по которой я вам звоню, состоит в том, что кое-кто другой пришел к нам и принес заявку на написание книги о Чарльзе Обри…

– Кто?

– Думаю, что поступлю дипломатично, если не открою вам его имени. Но предложение серьезное. Человек предъявил половину рукописи и надеется закончить ее за четыре-пять месяцев. Она придется очень кстати, если учесть намеченную на следующий год выставку в Национальной портретной галерее… [11]Вообще-то, ее организаторы попросили поторопить вас, чтобы вы не слишком расслаблялись. Нам нужно предложить публике большую новую работу об этом художнике, и мы собираемся издать ее следующим летом. Это означает, что ваша рукопись потребуется к январю или самое позднее к февралю. Что скажете?

Крепко прижав трубку к уху, Зак не сводил глаз с рисунка Обри, напечатанного в каталоге. Это был портрет юноши с отрешенным выражением лица. Прямые волосы ниспадали на самые глаза. Тонкие черты, заостренные нос и подбородок. Вид здоровый, слегка беспутный. Лицо, способное навести на мысль о школьной команде по крикету, об озорстве в спальне для мальчиков, об украденных сэндвичах и ночных пирах. Рисунок назывался «Деннис»и был датирован 1937 годом. Это был третий рисунок работы Обри с изображением этого парня, увиденный Заком. Рассматривая портрет, Зак еще сильней, чем в случае остальных двух, ощутил, что здесь что-то не так. Работа напоминала звук треснувшего колокола. Что-то получалось не в лад, ощущалась некая ущербность.

– Что скажу? – переспросил Зак и прокашлялся. Невозможно. И говорить не о чем.Он не заглядывал в свою готовую только наполовину рукопись, представлявшую собой стопки разрозненных записей, полгода.

– Да, как насчет рукописи? Как вы себя чувствуете, Зак?

– Хорошо, спасибо… Я… – Он остановился на полуслове и замолчал.

Он давно забросил работу над книгой – еще один проект, который затух сам собой, – потому что она выходила у него похожей на все прочие книги, посвященные Обри, которые ему довелось читать. А ему в своей работе хотелось написать что-то новое об этом человеке и его искусстве, создать что-то такое, в чем проявился бы уникальный взгляд на этого человека – возможно, такой, который мог быть присущ только родственнику, только никому не известному внуку. В процессе создания рукописи он понял, что такого взгляда у него нет. Книга получалась предсказуемой, и повествование двигалось по хорошо протоптанной дорожке. Любовь Зака к Обри и его произведениям была более чем очевидна, но этого недостаточно. У него имелись наброски, знание предмета, увлеченность. Но умения представить материал под новым углом явно недоставало. И сейчас он подумал, что следует честно во всем сознаться издателям и покончить с этим делом. Пусть лучше опубликует свою книгу тот, другой знаток Обри. С болью Зак подумал, как непросто будет вернуть выплаченный издательством аванс, каким бы скромным тот ни был. Он ломал голову над тем, где сумеет взять для этого деньги, пока вдруг чуть было не рассмеялся вслух.

Портрет на раскрытой перед ним странице продолжал притягивать внимание. «Деннис». Что за выражение лица у этого юноши? Он никак не мог этого определить. Парень то казался задумчивым, то озорным, а потом выглядел грустным, полным сожалений. Он был изменчив, как свет в ветреный день, словно художник никак не мог поймать то, что ему нужно, не мог достаточно ясно передать на бумаге впечатление от своей модели. А ведь именно этим умением как раз и славился Чарльз Обри, как раз в этом он был гением. Он мог изобразить чувства на бумаге так, как не сумел бы никто другой, уловить эмоции, передать личность. Нарисовать это с такой ясностью и мастерством, что его модели начинали жить на бумаге. И если выражение лица изображенного человека было неоднозначным, то лишь из-за того, что таковыми были собственные чувства этого человека. Такую неоднозначность Обри умел рисовать. Но на сей раз все было по-другому. Совсем по-другому. Создавалось впечатление, будто художник не может разгадать или уловить настроение модели. Заку казалось невероятным, чтобы Чарльз Обри создал такое незаконченное произведение, однако и карандашные линии, и штриховка сами по себе вполне могли бы заменить подпись… Но возникала еще и проблема датировки. Указанная дата была совершенно неверной.

– Я допишу, – проговорил он в трубку, изумляясь самому себе. Внутреннее напряжение заставляло его голос звучать отрывисто.

– Правда? – Голос звонившего из фирмы «Дэвид и партнеры» казался удивленным, словно Зак не смог вполне убедить собеседника.

– Да. Я предоставлю вам рукопись в начале следующего года. Постараюсь сделать это как можно скорее.

– Хорошо… Прекрасно… Приятно это слышать, Зак. Признаюсь, я думал, вы с ней застряли. Сперва вы обнадежили нас, и мы решили, что у вас есть что-то свеженькое на интересующую нас тему, но время поджимает…

– Да, знаю. Прошу меня извинить. Но я закончу.

– Ну, тогда все в порядке. Хорошая весть. Скажу организаторам, что моя вера в вас полностью оправдала себя, – проговорил Дэвид, и в его словах Зак расслышал легкое недоверие и мягкое предупреждение.

– Да. Точно так, – сказал Зак. Его мозг уже лихорадочно работал.

– Ну, тогда я лучше займусь своими срочными делами. А вы, если позволите мне смелый совет, займитесь вашими.

Когда трубка была повешена и наступила тишина, Зак прочистил горло и прислушался к своим бешено несущимся мыслям, после чего снова чуть было не рассмеялся вслух. С чего, черт возьми, он мог начать? Существовал лишь один ответ, совершенно очевидный. Он снова посмотрел в каталог, на страницу, где говорилось о происхождении портрета Денниса. Из частной коллекции в Дорсете. Продавец опять не указан по имени, как и прежде. Теперь из его таинственной коллекции попали в продажу уже три портрета Денниса да еще два рисунка Мици. И это за последние шесть лет. И все, скорей всего, были набросками, предназначавшимися для картины, которую никто никогда не видел. И было только одно место в Дорсете, где, по мнению Зака, можно было начать поиск их загадочного обладателя. Он встал и отправился наверх укладывать вещи.

Она пообедала яйцами, сваренными вкрутую, листьями салата и вновь задремала. Две курицы ожидали линьки. Они выглядели пятнистыми, растрепанными, и, не найдя под ними яиц, хозяйка пробормотала: «Неситесь-неситесь, мои девочки. Давайте мне яйца, или отправитесь прямиком в кастрюлю». Повторяемые снова и снова, эти слова звучали как заклинание, и вскоре произносящий их голос перестал быть ее собственным, он принадлежал Валентине. Она продолжала приходить к ней с тех самых пор, как дочь увидела памятный сон, – эти посещения начались, когда у нее появилось предчувствие. Матери не стало уже давно. Казалось, она ушла навсегда, и это обстоятельство не вызывало особой грусти – разве что иногда надоедала бесконечная тишина. Но в последнее время ей чудилось, что Валентина все время рядом: то смотрит на нее лимонными глазами рыжего кота, то прячется в змееподобных изгибах кожуры, когда дочь чистит яблоко, а то отражается, совсем крошечная и перевернутая вверх ногами, в набухшей капле воды, которая всегда висит на конце кухонного крана. После той ночи, когда бушевала буря, во время которой она видела Селесту и после которой у нее появилось предчувствие, она нашла в камине старый оберег. Спустя почти восемьдесят лет неистовствующий ветер вырвал его из трубы. Это был кусок сморщенной высохшей плоти размером с яйцо. Воткнутые в него булавки заржавели, и некоторые отсутствовали. А после пришли сны. Вот так вернулась в дом Валентина. Это была загадка. Оберег предназначался для отпугивания всех злых духов. Именно злых. Возможно, это была вовсе и не загадка.

Требовалось сделать новый оберег, причем поскорее. Но где достать свежее сердце, вынутое из теленка не более дня назад? Где раздобыть упаковку с новыми булавками, чистыми и острыми? Каждый день без оберега дом был открыт для вторжения. Дверь оставалась распахнутой настежь, особенно когда хозяйка спала. Она пробудилась от дремы и успела заметить вспышку в оконной раме, – это в стекле отразились соломенные волосы. Блеклые соломенные волосы с черными-пречерными корнями. Она моргнула, и видение исчезло.

– Доброго тебе дня, мама, – прошептала Димити, просто из вежливости.

Она осторожно встала и бережно распрямила спину. Свет снаружи был серый, но достаточно яркий, чтобы заставить ее прищуриться. До ночи требовалось сделать много дел. Позаботиться о живности, найти, что поесть, а также подыскать какой-нибудь новый оберег для дымохода. Хороший оберег она сейчас сделать не могла, но для начала можно было бы защититься чем-нибудь из того, что море выбросило на берег. Например, русалочий кошелек [18]подойдет. Так, значит, надо идти на берег моря? Она так далеко давно не ходила: не доверяла ногам. А еще не хотела, чтобы ее видели. Но, может, поискать здесь, вокруг дома? Не исключено, что штормовой ветер пригнал русалочий кошелек прямо к ее стенам, тогда его нужно найти, потому что теперь, когда вернулась Валентина, ей стало тревожно. И еще было неприятно думать, что мать может заметить, как она ищет русалочий кошелек, и догадаться зачем. Возмездие оказалось бы ужасным.

Она было отвернулась от окна, но в последний момент что-то снова привлекло ее внимание. На этот раз не Валентина, не видение. Человек. Мужчина. У нее екнуло сердце. Он был молод, высок и строен. На какую-то секунду она готова была поверить, что это… Но нет. Не такой высокий, шире в плечах. И волосы слишком светлые и короткие. Нет, это не мог быть он, конечно же нет. Она покачала головой. Какой-то бродяга, только и всего. Не многие проходили мимо ее дома, потому что дорога мало годилась для прогулок. Ему здесь не место. Это частная собственность, ее земля, и за домом вообще нет никакого прохода. Она смотрела, как он приближается. Внимательно разглядывает дом, замедлив шаг. Любопытный. Дойдет до конца дороги, развернется и воротится восвояси. Неужели он окажется одним из тех, кто заглядывает к ней в окна? Еще двадцать лет назад никто сюда не забредал, но теперь народу прибавилось. Она не любила, когда к ней кто-то вторгался. От этого ей казалось, что где-то вне поля ее зрения поднимается людской прилив, вспучивается и является к ней, чтобы толкаться локтями. Но этот человек не просто проходил мимо. Он подошел к двери. У него ничего нет в руках. И у него ни значка, ни униформы. Никак не понять, что ему нужно. Вдруг ее бросило в озноб. Значит, это он. Тот самый мужчина, появление которого она предчувствовала. Валентина скакала в блике света на боку заварочного чайника, но делала это, желая предупредить или просто от веселья, – сказать было трудно.

Зак стоял у двери и прислушивался, пытаясь уловить за ней какой-либо звук. Мешали гул моря и шум ветра. Коттедж «Дозор» был длинным и низким, с верхним этажом, встроенным в скат соломенной крыши. Солома давно потемнела и провисла так, что в некоторых местах образовывала глубокие карманы. Пучки травы и незабудок росли вдоль конька крыши и у дымовых труб. Зак очень мало понимал в соломе, но даже ему было ясно, что ее необходимо срочно заменить. Каменные стены хранили следы побелки. Дом был обращен на запад, и за ним начинался длинный спуск в долину, где в низине, на расстоянии примерно полумили, Зак рассмотрел разбросанные здания фермы. Дорога к коттеджу была сухая и каменистая, но создавалось впечатление, что сильный ливень способен превратить ее в месиво. Она подходила с севера, упираясь в торец дома, и Зак успел заметить, что ширина коттеджа соответствует ширине одной комнаты. Позади дома был двор, обнесенный высокой стеной, а за ней виднелась небольшая рощица из буков и дубов, оставшаяся от лесопосадок, сделанных в прошлом веке. Ветер, казалось, шептал что-то в их кронах, кружа сухие листья, признак наступающей осени.

Зак постучал снова, на этот раз сильнее. Если дома никого не было, это означало, что он вернулся к тому, с чего начал, и зря заплатил за снятую комнату. Он повернулся и стал любоваться прекрасной панорамой. Находящийся за домом береговой утес, до которого было совсем недалеко, в этом месте оказался куда круче, имея в высоту футов тридцать или сорок. В другой стороне, на склоне, Зак увидел дорогу, по которой сегодня приехал, – она следовала изгибам долины до того самого места, где ныряла к морю. От восточного края маленькой парковки в сторону суши через пастбище шла тропка, которая пересекала дорогу, ведущую к «Дозору», и заканчивалась у деревни. Когда дверь с треском открылась, он как раз размышлял, почему тропка идет именно таким маршрутом, а не по краю обрыва.

На пороге стояла старуха. Ее лицо было бледным и морщинистым, в глазах читалась тревога. Седые волосы ниспадали густой волной. Вялые щеки глубоко запали. На спине торчал горб, из-за которого хозяйке дома пришлось наклонить голову слегка набок, чтобы взглянуть на Зака. Они посмотрели друг на друга, и она отступила на шаг, словно передумала и хотела захлопнуть дверь, однако все же замешкалась. В зеленовато-карих глазах старухи было сомнение.

– Здравствуйте… прошу извинить за беспокойство, – произнес Зак и замолчал, ожидая, не захочет ли женщина поздороваться в ответ, но она не открывала рта. У нее был широкий рот с тонкими губами, некогда изящные очертания которых еще, впрочем, угадывались. – Гм, меня зовут Зак Гилкрист, и мне сказали… то есть я надеялся, что смогу ненадолго отвлечь вас и кое о чем спросить. Если только это вас не сильно затруднит и вы ничем особым не заняты… – Молчание продолжалось, и Зак почувствовал усталость, он из последних сил изображал вежливую улыбку.

Налетевший ветерок приподнял пряди седых волос старой женщины и стал легонько шевелить их, как течение реки шевелит водную траву.

– Занята ли я? – произнесла она наконец, спокойно и тихо.

– Да, если вы сейчас заняты, я мог бы… вернуться в другое время? Вы не возражаете?

– Вернуться? – эхом отозвалась старуха, и тогда улыбка Зака окончательно сошла на нет, потому что он испугался, что из-за преклонного возраста у старухи в голове царит сумбур и она не способна понять смысл сказанного.

Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и приготовился уйти. Его охватило разочарование. Но тут хозяйка дома снова заговорила.

– О чем вы хотите со мной побеседовать? – произнесла она с дорсетским акцентом, таким сильным, что сказанное, казалось, гудело в ушах из-за специфической интонации, мешающей пониманию.

Зак вспомнил слова Пита Мюррея о том, что надо вести себя правильно. Но он понятия не имел, чту это может означать, и интуитивно решил завести разговор о связи своей семьи с интересовавшим его художником.

– Моя бабка была знакома с Чарльзом Обри. Она повстречала его, когда отдыхала здесь летом. Это было перед войной. Вы ведь знали Чарльза Обри, художника? Собственно… Меня всегда интересовало, не могло ли выйти так, что он приходится мне настоящим дедом. Кажется, у них был роман. Я хотел узнать, не помните ли вы его? Или ее? Не могли бы вы о нем рассказать? – спросил Зак.

Женщина сначала стояла молча, как вкопанная, но потом рот ее приоткрылся, и Зак услышал, как она втянула воздух. Это был долгий судорожный вдох, похожий на приступ удушья в замедленной съемке.

– Помню ли я его? – прошептала она, и Зак уже приготовился что-нибудь сказать в ответ, но понял, что она его не слышит. Она глядела мимо него, в пространство, в свое далекое прошлое. – Помню ли я его? Мы, знаете ли, должны были пожениться, – наконец проговорила она, после чего подняла голову и посмотрела на гостя слегка улыбнувшись.

– Вот как? Пожениться? – переспросил Зак, пытаясь соединить услышанное с тем, что знал о жизни Обри.

– О да. Он обожал меня, а я обожала его. У нас была такая любовь! Как у Ромео и Джульетты. Только настоящая. О, она была настоящая, – сказала женщина напряженно.

Зак улыбнулся, заметив, как засветились ее глаза.

– Что ж, это чудесно. Я так рад, что встретил человека, который вспоминает о нем с любовью… Не согласитесь ли вы рассказать об этом немного больше? И вообще о нем?

– Вы были слегка на него похожи, когда шли по дороге к моему дому. Теперь мне кажется, что сходства нет. Определенно нет. Не думаю, чтобы вы оказались его внуком. Нет, ничего подобного. Он никого не любил, кроме меня…

– Возможно. Однако, несомненно, у него… были другие… женщины, – произнес Зак, запинаясь, и тут же пожалел о сказанном, увидев, как помрачнело ее лицо. – Может, позволите мне войти? Вы смогли бы рассказать о нем побольше, – проговорил он с надеждой.

Женщина, видимо, принялась обдумывать эти слова, и ее щеки слегка порозовели.

– Другие женщины, – пробормотала она раздраженно. – Ну, тогда заходите. Я приготовлю чай. Но вы не его внук. Нет, не внук.

Она сделала шаг назад, чтобы пропустить его в дом, и Заку показалось, что последние слова прозвучали не совсем уверенно. Он торопливо прокрутил в уме то, что знал, пытаясь восстановить в памяти список всех любовниц Обри и догадаться, кем может являться эта престарелая леди.

Он попал в тускло освещенный центральный коридор, из которого вели наверх деревянные ступени, истертые и потрескавшиеся. В коридор выходили три двери: по центру, левая и правая, – и старуха провела его через правую, на кухню, которая располагалась в дальнем, южном конце дома, так что окна выходили на юг и на запад, в сторону моря. Пол был вымощен каменными плитами, массивными и выщербленными. Стены, когда-то выбеленные, теперь были все в пятнах, и побелка отслаивалась. Провисший потолок поддерживался тяжелыми изогнувшимися балками. Обстановка выглядела разномастной, просто набор деревянных буфетов и комодов, расставленных так, чтобы обеспечить максимальное удобство. Электрической плите на вид исполнилось лет пятьдесят, но в кухне все было чисто и прибрано. Испытывая неловкость, Зак стоял позади женщины, пока та набирала воды в чайник, который оказался современным и сиял белым пластиком, плохо сочетающимся со всем окружающим. Ее движения были ровными и спокойными, несмотря на возраст и горб. Она не стала бы высокой, даже если бы распрямилась во весь рост, и, кроме того, отличалась худобой. На ней была длинная хлопчатобумажная юбка с пестрым зеленым узором «пейсли» [19], из-под которой торчали кожаные башмаки, похожие на мужские рабочие. Наряд дополняли выцветшая кофта и грязные красные митенки. Седые волосы колыхнулись за спиной, когда женщина повернулась, – и вдруг Зак увидел ее молодой, очертания фигуры, необыкновенную грацию, которой она некогда обладала. Ему стало интересно, какого цвета у нее были волосы в ту пору.

– Я только сейчас понял, что не расслышал вашего имени… – проговорил он. Она вздрогнула, словно забыла, что он здесь находится.

– Хэтчер. Мисс Хэтчер, – представилась она, сопроводив эти слова забавным кивком головы, в котором Зак увидел намек на любезность.

– А я Зак, – проговорил он.

Хозяйка усмехнулась.

– Я помню, – сказала она.

– Ну да, конечно.

Она опустила глаза и повернулась к буфету, чтобы достать чистые чашки. И опять у него возникло впечатление, что перед ним почти девочка с присущей нежному возрасту кокетливой скромностью. Будто душа ее осталась молодой, несмотря на то что тело иссохло. Хэтчер, Хэтчер. Эта фамилия показалась ему знакомой, но он никак не мог вспомнить, в связи с чем.

Когда чай был налит, они перешли в комнату в северной части дома, где у камина, черного от многовековых наслоений сажи, расположились продавленный потертый диван и несколько стульев. В помещении стоял острый, пикантный запах золы, соли, дерева и пыли, от которого покалывало в носу.

– Садитесь-садитесь, – предложила мисс Хэтчер.

Ее выговор заставил эти слова прозвучать незнакомо, почти непонятно.

– Спасибо, – поблагодарил Зак и выбрал стул ближе к окну.

На подоконнике лежал рыжий кот, маленький и худой. Кот крепко спал. Теперь, когда Зак очутился внутри дома, мисс Хэтчер показалась ему более вежливой и расположенной к разговору. Она сидела на краю стула, словно ребенок, – тесно сдвинув колени и положив на них руки.

– Итак, позвольте задать вопрос, мистер Гилкрист. Что ваша бабка говорила о моем Чарльзе? Когда, по ее словам, она с ним познакомилась?

– Вообще-то, они встретились в тридцать девятом. Она приехала в Блэкноул на отдых вместе с моим дедом и однажды, прогуливаясь, повстречала Обри. Он сидел и не то писал маслом, не то зарисовывал что-то. По правде сказать, бабушка без ума влюбилась в него…

– Тридцать девятый? Тридцать девятый… Тогда мне было шестнадцать. Шестнадцать! Вы можете в это поверить? – спросила она с улыбкой, поднимая взгляд к потрескавшемуся потолку.

Зак быстро произвел в уме арифметический подсчет. Значит, теперь ей исполнилось восемьдесят семь лет. Ему был хорошо виден ее приподнятый подбородок, пушистые волоски на нем.

– Вообще-то, погода, кажется, в тот год выдалась неважная. Бабушка всегда говорила, что они надеялись покупаться в море, но вода была слишком холодной…

– Большую часть дней было пасмурно. А самым потрясающим признаком задержавшейся весны стало то, что снег на земле лежал даже в марте, а на открытой местности у меловых холмов дуло так, словно кто-то забыл закрыть дверь… Да уж, пришлось несладко. Наша свинья околела – она и так была хворая, но похолодание ее доконало. Требовалось спасать мясо, но руки, которыми мы разделывали тушу, так замерзли, что к концу дня были обморожены и пальцы стали красными, как маки. Ох, вы никогда не испытывали такой боли! Не помогало никакое количество кожуры пастернака или гусиного жира. После такой весны нам всем хотелось жаркого лета, даже засухи. Возможности обсохнуть и согреться. Но мы надеялись зря. Увы. Солнечные дни в том году были редки и воспринимались как благословение свыше. Даже если не шел дождь, все равно небо затягивали тучи. Солнце словно издевалось и было редким гостем у нас в доме.

– У нас? С кем же вы тогда жили?

– В шестнадцать-то лет? С матерью, разумеется! За кого вы меня принимаете?

– Простите… Я не имел в виду… Прошу вас, давайте продолжим. Какой он был, Обри? – спросил Зак, пораженный тем, что мисс Хэтчер описывает все в таких подробностях, словно это произошло два или три года назад, а не минуло семьдесят с лишним лет.

– Какой он был? Не знаю, с чего начать. Он был как первый теплый день весны. По мне, так он был лучше всех на свете. И значил для меня очень много. – Восхищенная улыбка спала с ее лица, и тень утраты омрачила его. – Пошло третье лето с тех пор, как они стали сюда приезжать, то есть мой Чарльз и его девочки. Я тогда впервые познакомилась с ними два года назад, когда сама едва вышла из детского возраста. Он, знаете ли, рисовал меня все время. Любил меня рисовать…

– Да, и у моей бабушки тоже была картина, которую с нее написал Обри…

– Картина? Он написал ее маслом? На настоящем холсте? – перебила Зака мисс Хэтчер, беспокойно нахмурившись.

– Да… Теперь она висит в галерее в Лондоне. Довольно известная. Называется «Прогуливающаяся». На ней бабушка видна вдалеке идущей по верхнему краю утеса в солнечный день. – Зак умолк и посмотрел на свою собеседницу.

В глазах старой женщины он заметил отчаяние, они ярко блестели, а ее губы слегка шевелились, словно произнося неслышимые слова.

– Он написал вашу бабушку маслом? – прошептала она, и ее голос прозвучал так печально, что Зак ничего не ответил. Повисла пауза. – Но… вдалеке, вы сказали?

– Да, ее фигура на этой картине имеет в высоту всего пару дюймов.

– А зарисовок, эскизов к ней не осталось? Набросков, сделанных с близкого расстояния?

– Нет. Ничего подобного я не видел. – Мисс Хэтчер, похоже, расслабилась и с облегчением вздохнула.

– Что ж, тогда она могла оказаться просто кем-то, кого ему довелось встретить. Он всегда интересовался новыми людьми, мог с ними легко разговориться. Пожалуй, я и вправду помню вашего деда и его жену… Да, конечно помню. У вашего деда ведь были черные волосы? Очень черные, как смоль?

– Да! Точно! – обрадованно улыбнулся Зак.

Они были все вместе: Селеста, Чарльз и его две маленькие дочери, а также эта новая пара, двое незнакомцев, которых она никогда прежде не видела. Отдыхающие – сюда всегда приезжали отдыхать. Она пришла по дороге, потому что ночью шел дождь и поля были грязные. Полуостров, на котором стоял коттедж «Дозор», покрывала красная размокшая глина, а на меловых холмах, высящихся на западе, лежала липкая белая грязь. На той странной женщине были свободные брюки-слаксы из чудесной палевой саржи и замечательная белая блузка, заправленная в них, и, несмотря на то что она держала под руку своего спутника, было видно, насколько она восхищена Чарльзом. Бесстыдница наклонялась в его сторону, будто не могла против этого устоять. Эту даму влекло к нему, словно приливом. Подол же ее собственной юбки был порван, и рукава разодрались о заросли ежевики. Соленый морской ветер привел ее волосы в дикий беспорядок, сделав их похожими на клубок бурых водорослей, прилипших к черепу, и когда она подошла ближе, то заправила за уши свои космы, потому что стыдилась их. Она держалась позади этой живописной группы, заходила то с одной стороны, то с другой: хотелось услышать, о чем они беседуют. Незнакомец говорил, Чарльз смеялся, а она злилась, и ей было жарко. Сперва на нее посмотрел Обри, потом незнакомец. Свет заиграл на волосах неизвестного. Верней – исчез в них, потому что она никогда прежде не видела таких черных волос. Они были чернее смолы, чернее, чем вороново крыло, без какого-либо намека на зеленоватый или синеватый оттенки. Они напоминали угрюмый костер из перьев вурона. Мужчина встретился было с ней взглядом, но тут же отвел его и стал опять смотреть на Обри и Селесту. Как бы отмахнулся, словно встреченная замарашка оставалась для него пустым местом. Снова злость и ощущение жара. Но затем ее увидела Делфина, подошла к ней, сделав знак рукой, и пригласила идти дальше вдвоем. Так никогда и не довелось узнать, как долго они оставались вместе и разговаривали, ее Чарльз и та странная женщина, которая предлагала себя ему всем своим телом.

– Так, значит, вы предполагаете, что она нарушила брачную клятву? – спросила мисс Хэтчер.

Зак пожал плечами:

– Ну, они во время того приезда были только помолвлены, а не женаты. Но все равно, даже с учетом этого, ей, конечно, не следовало предавать моего деда. Такое случается. Жизнь никогда не бывает только черного и белого цвета.

– Такое случается, такое случается, – повторила два раза мисс Хэтчер, но ее собеседник не мог понять, соглашается она с ним или нет.

Выражение лица у нее оставалось грустное, и Зак попробовал продолжить разговор:

– Возможно, ничего такого и не случилось. Вероятно, она просто вспоминала о нем с любовью, и дело дошло только до этого. Я знаю, что и в самом деле не похож на него… а кроме того, считается, что Обри обладал неким животным магнетизмом. Я, черт возьми, совершенно его лишен, – улыбнулся Зак.

Мисс Хэтчер метнула на него оценивающий взгляд.

– Да, совершенно лишены, – подтвердила она.

Зак почувствовал себя немного униженным.

– Однако я стал художником. Так что, возможно, моя художественная натура…

– А вы хороший художник?

За окном было видно, как солнце вышло из-за облаков. Его луч внезапно осветил запавшие глаза старой женщины. Ее изящно очерченное лицо отличали широко расставленные глаза и умеренно заостренный подбородок, который теперь едва угадывался в висящих складках кожи. Вдруг Зак почувствовал в нем что-то знакомое, ощутив внезапный шок от этого узнавания, почти физическую встряску.

– Мне известно ваше лицо, – непроизвольно вырвалось у него. Старуха посмотрела на него.

– Возможно, вам следовало бы его знать, – ответила она.

– Димити Хэтчер? Мици? – произнес он в изумлении. – Не могу в это поверить! Когда вы сказали, что он все время вас рисовал, я не подумал, что… – Зак покачал головой, совершенно ошарашенный тем, что она до сих пор жива и он нашел ее, тогда как никому до него это не удалось.

Теперь она улыбалась, довольная, приподняв подбородок, и прилагала некоторое усилие к тому, чтобы расправить плечи. Но солнце снова спряталось за тучами, и призрак красоты, о которой они оба вспомнили, исчез. Мици снова стала обычной старухой, согнутой годами, поглаживающей на груди, словно девочка, свои длинные волосы.

– Рада узнать, что в конечном итоге не так уж сильно изменилась, – проговорила мисс Хэтчер.

– Так и есть, – согласился Зак настолько убедительно, насколько смог. Последовала пауза. Мысли стремительно проносились в голове. – У меня дома есть ваш портрет, он висит в моей галерее! Я смотрю на него каждый день, и вот теперь мы с вами встретились, лицом к лицу. Это… поразительно! – Он не смог удержаться от того, чтобы не улыбнуться.

– Какой у вас портрет?

– Рисунок называется «Присевшая Мици». На нем вы изображены со спины и оборачиваетесь через плечо. Не совсем, слегка, и вы что-то собираете в корзину…

– О да. Я его помню. – Довольная, она всплеснула руками. – Да, конечно. На самом деле он мне никогда не нравился. Я хочу сказать, что не видела в нем смысла. Ну, из-за того, что мое лицо на нем не видно и все такое.

Она вовсе ничего не собирала. Она сортировала. Делфина незадолго до того ходила собирать травы, а возвращаясь, встретила Димити и попросила проверить трофеи, прежде чем отнести их на кухню. Димити шла в деревню, куда ее послала мать по какому-то делу. Валентина бы разбушевалась и разругалась, если бы ее дочь задержалась слишком надолго, поэтому Димити быстро перебирала растения, вынимая из корзины листья одуванчика, который Делфина приняла за любисток, и отделяя мокричник [20]от ромашки. Все утро у нее в голове звучала привязчивая песенка. Вот и теперь мотив не только вертелся в мозгу, но и заставлял потихоньку бормотать себе под нос слова, что являлось признаком нетерпения. «В поля погулять я пошел наудачу, и на реку выйти случилося мне; я услышал, как дева прекрасная плачет – о том, что Джимми убьют на войне…» Внезапно она прекратила петь, услышав тишайшее эхо, доносящееся из-за спины. Кто-то повторял песню следом за ней. Голос был низкий, мужской – принадлежащий ему. Мурашки пробежали у нее по спине, словно ее облизала кошка, и Димити застыла. В наступившей тишине она слышала, как тихонько поскрипывал карандаш, скользя по бумаге. Эдакая сухая ласка. Она знала, что ей не следует двигаться, знала, что это его рассердит, поэтому продолжала заниматься своим делом, хотя больше не уделяла ему должного внимания, позволяя стеблям травы оставаться среди побегов лука-резанца, и лютикам сходить за кресс. Все это время всем своим существом она чувствовала его позади себя. Все ее ощущения обострились, и она стала замечать, как солнце припекает голову, как ветерок касается тела внизу спины, там, где задралась блузка. Она чувствовала движение воздуха узкой полоской кожи, которая казалась ей совершенно бессмысленно голой. «Скромный букет в руках держала девица и, как белая роза, была белолица…» – продолжала она петь, и знакомый голос вторил ей, подхватывая мелодию. Сердце Димити почти разрывалось от переполнявших его чувств.

– Какого цвета были ваши волосы? – внезапно спросил Зак.

Димити моргнула и, казалось, вернулась издалека.

– Прошу прощения, если мой вопрос показался вам неуместным…

– Чарльз говорил, что они бронзовые, – тихо ответила она. – Он утверждал, что, когда свет падает на них, они выглядят как полированный металл. Словно у ожившей статуи Персефоны [21].

Зак вспомнил ее портреты – все многочисленные рисунки, на которых была запечатлена Мици, – и мысленно наполнил этим цветом непокорные волосы, переданные длинными, обильными линиями карандаша Обри. Да, теперь Зак мог их себе представить – так ясно, словно этот цвет только ждал, когда он его увидит.

Внезапно на втором этаже раздался приглушенный стук. Звук чего-то упавшего, за ним последовал второй, еще более тихий, звук чего-то отскочившего или опрокинутого, а затем третий, будто кто-то наступил на скрипучую половицу и шаркнул при этом ногой. Димити подняла взгляд к потолку и стала ждать, не произойдет ли еще чего-нибудь. Озадаченный, Зак тоже посмотрел на закопченные балки, словно способен был видеть сквозь них.

– Что это было? – спросил он.

Димити просто глядела на него и ничего не отвечала. Затем выражение ее лица изменилось и стало озабоченным.

– О, ничего такого. Это просто… мыши, – проговорила она поспешно и торчащими из красных митенок пальцами принялась теребить волосы, проводя взад и вперед по секущимся концам и закручивая их. При этом ее взгляд бесцельно блуждал по стене.

– Мыши? – с сомнением переспросил Зак.

Раздавшийся звук был явно произведен кем-то более крупным. Старушка долго и основательно размышляла, прежде чем ответить, ритмично приминая пол ногами в грубых ботинках.

– Да. Не о чем беспокоиться. Просто мыши.

– Вы уверены? Звук был такой, словно что-то уронили.

– Уверена. Там никого нет, и ронять что-либо некому. Но я схожу проверить. Итак, вы уходите? Закончили пить чай? – сказала она, вставая, и протянула руку за чашкой.

Она выглядела обеспокоенной, что-то занимало ее мысли. Зак выпил только половину чашки, но все равно отдал ее. На краю был опасный скол, и вкус у чая был такой, словно молоко свернулось.

– Да, конечно. Был счастлив познакомиться с вами, мисс Хэтчер. Спасибо за чай и за беседу.

Хозяйка, опустив глаза, принялась подталкивать его к выходу.

– Да-да, – произнесла она рассеянно и распахнула дверь. В дом тут же ворвался теплый свежий ветер и все звуки моря вместе с ним.

Зак послушно шагнул за порог. Каменная приступка была так стерта, что в ней образовалась ложбинка, в которой собралась вода, а все щербины и трещины поросли мохом.

– Можно еще раз с вами встретиться? – спросил он. Мисс Хэтчер принялась машинально кивать головой. – Большое спасибо… Я мог бы принести кое-какие ваши портреты, нарисованные Обри, вы не против? Не оригиналы, конечно, а иллюстрации… Вы могли бы мне рассказать, при каких обстоятельствах он их создавал… что вы делали в тот день. Или что-нибудь в этом роде, – забросил удочку Зак.

Мисс Хэтчер стала раздумывать над его словами, снова играя с концами своих волос. Затем кивнула:

– Раздобудьте и принесите мне сердце.

– Простите, что принести?

– Сердце теленка. Зарезанного не более дня назад. Мне оно нужно́. И булавки. Новые, – проговорила она.

– Сердце теленка? Настоящее? Скажите зачем…

–  Теленка,и забитого не более дня назад, не забудьте проверить.

Старая женщина нетерпеливо закрывала за ним дверь, так, как будто очень торопилась.

– Ну хорошо… – Дверь захлопнулась, и последние слова Зак произнес, обращаясь к выбеленным доскам, из которых она была сколочена. – Я не забуду проверить.

Зак повернулся и посмотрел на небо, заполненное белыми облаками и серыми тучами. Димити Хэтчер. Жива и здорова. Все еще обретается в Блэкноуле – спустя многие годы после того, как Обри здесь же сделал рисунки с нее. Он с трудом мог в это поверить. В то, что она жила здесь и никто, кроме него, не разыскал ее. Зак быстро перебрал в уме все посвященные Обри книги, которые когда-либо читал. В большинстве из них главный упор делался на его жизни в Лондоне, богемном существовании, на отношениях с Селестой. О Блэкноуле и Димити Хэтчер говорилось в немногих, и только в связи с той ролью, которую они играли в творчестве художника. Нет. Зак был уверен. Ни один из биографов никогда не разговаривал с Димити о ее знакомстве с Обри. Он улыбнулся про себя и стал думать, для чего ей могли понадобиться сердце теленка и пачка булавок.

Вместо того чтобы возвратиться в деревню той же дорогой, которой пришел, Зак направился к морю, прямо к краю утеса, до которого оставалось около сотни ярдов. Он подступил к обрыву так близко, как только осмелился, потому что поросшая травой кромка свешивалась вниз и не было видно, что находится под ней. Никто не мог поручиться, что Зак не стоит всего лишь на карнизе из дерна, нависшем над бездной. Невысокие волны накатывали на каменные глыбы, съехавшие в воду по осыпи, начинавшейся где-то у середины обрыва. Он не нашел тропки, по которой можно было бы спуститься вниз, да и прибрежные камни, острые и наполовину скрытые пенистой водой, выглядели опасными. Не лучшее место для того, чтобы искупаться. Когда волна возвращалась в море, раздавался шелест отступающей воды, словно она что-то шептала. Зак посмотрел на восток и понял, почему тропа шла от моря: деревья, которые он видел за коттеджем «Дозор», обозначали край разрезавшего землю крутого оврага. Он вдавался в сушу метров на семьдесят, а там, где овраг достигал моря, находился крошечный пляж с мелкой галькой, совсем пустой. На пляже не было ничего, кроме плавника и прочего мусора. Пути туда Зак не обнаружил – слишком крутые склоны его окружали. На гальке сидели большие белые чайки, давая отдых крыльям. Некоторые спали, стоя на одной ноге и спрятав под крыло голову. Коттедж «Дозор» с двух сторон был окружен морем и находился как бы на небольшом полуострове.

Какое-то время Зак стоял на нем, смотрел вдаль, на водную равнину, и думал об Элис. Что именно заставляет детей так сильно любить море? И что заставляет взрослых оживать рядом с ним? Может, все дело в далеком-предалеком горизонте, отодвигающем все невзгоды, или в том, что свет у моря словно идет вверх от земли, равно как и вниз, с неба на землю? Он и Эйли брали Элис в отпуск на море много раз – в Италию и в Испанию. Тогда они еще оставались мужем и женой. Их имена хорошо подходили одно к другому, так и слетая одно за другим с языка. Зак и Эйли. Но Элис, похоже, больше нравилось море в Англии: ее тянуло к лужам среди камней, а не к жаркому солнцу и к морским водорослям, а не к мелкому белому песку. Однажды она наблюдала, терпеливая и сосредоточенная, как Зак через равные интервалы поливал водой из ведра несколько морских блюдечек [22]. Это длилось минут пять или больше. Наконец обман подействовал, они решили, что наступает прилив, и стали подавать признаки жизни. Элис заохала, когда это произошло. До тех пор ей не верилось, что они живы. Слишком неподвижны были эти морские обитатели, слишком тесно прижались друг к дружке – точь в точь такие же камни, как те, на которых они лежали. Однако они не смогли взять в руки ни одно из них. Как только пальцы касались блюдечка, оно снова плотно присасывалось к камню. Элис с негодованием пыталась их отодрать своими розовыми пальчиками с маленькими ноготками и не прекращала усилий, пока Зак не велел ей перестать и больше не пугать их. Тогда она принялась их нежно поглаживать и просить у них прощения, извиняясь за то, что напугала.

Развернувшись, Зак пошел обратно мимо коттеджа и уже поравнялся с входной дверью, когда его внимание привлекло что-то движущееся внизу, в долине, слева от него. Он остановился и посмотрел сверху на ферму. Несколько амбаров и сараев разных размеров располагались вокруг двух дворов, большого и поменьше. Белый квадратный фермерский дом находился на некотором расстоянии от них, на возвышении, ближе к «Дозору». Входная дверь помещалась прямо по центру фасада, украшенного четырьмя створчатыми окнами. На втором этаже имелся в точности такой же ряд окон. Двигался небольшой джип. Он въехал во двор с одного из полей, после чего водитель вышел, чтобы закрыть ворота, и Зак с удивлением отметил, что это женщина. Невысокая и гибкая, что показалось ему необычным для фермерши. Она быстро подошла к воротам, и, поскольку в это мгновение ветер затих, Зак расслышал негромкий лязг железа – створки захлопнулись. Женщина резко повернулась, и он разглядел ее темные вьющиеся волосы, обрезанные до плеч, подвязанные ярко-зеленым шарфом. Когда она уже собралась опять сесть в джип, что-то заставило ее остановиться. Она вдруг взглянула вверх, в сторону «Дозора», и Зак застыл на месте. Он почувствовал себя чужаком, застигнутым врасплох этой незнакомкой, и уже готов был ретироваться, но то, что она тоже застыла на месте, остановило его. Так они и стояли, разделенные расстоянием в половину мили, глядя друг на друга, и Зак готов был поспорить, что ощущает изумление, охватившее эту женщину, видимо удивленную тем, что она увидела кого-то у стоящего наверху дома. Затем незнакомка все-таки села в джип и захлопнула за собой дверцу. Новый порыв ветра унес в сторону рокот мотора, но, пока женщина ехала к дому, Зак видел ее лицо, обращенное в его сторону.

Остальную часть дня Зак провел в размышлениях, которым предавался, прогуливаясь по идущей на запад тропинке, что вилась вдоль береговых утесов. Ему необходимо было вернуться к своим записям и начать перекраивать книгу. Она нуждалась в другой форме, новых акцентах. Следовало целиком посвятить ее последним годам жизни художника – блэкноулскому периоду. Как считалось, Обри погиб в самом расцвете творческих сил, и работы, созданные в Блэкноуле, равно как и заказанные ему в это время портреты, написанные в лондонской студии, составляли основную часть его лучших произведений. Всем было хорошо известно о детстве художника, о годах его учебы, о начале карьеры, о веренице любовниц. Но никому еще не удавалось отыскать Димити Хэтчер. Зак думал быстро, суммируя информацию. Навскидку он мог сразу припомнить двадцать пять рисунков с этой девочкой-подростком, сделанных в тридцатые годы. Она также появлялась на трех больших полотнах, написанных маслом: на одном – в виде берберской девушки, окруженной пустыней; на другом вокруг нее были какие-то развалины, густо поросшие лесом, наводящем на мысль об озорных феях; еще на одном Димити была изображена идущей по морскому берегу с корзиной у бедра, полной чего-то темного. Зака всегда мучило любопытство относительно ее содержимого. Теперь он сможет спросить, подумал Зак и испытал при этой мысли волнение. Несмотря на возраст, воспоминания Димити о том времени казались удивительно свежими. А возможно – хотя нет, он был в этом уверен, – она вспомнит, кем являлся Деннис. Тот аморфный молодой человек, чье настроение так настойчиво ускользало от художника.

Когда Зак вернулся в «Фонарь контрабандиста», Пит Мюррей провел нового постояльца в предназначенную ему комнату – пригнув голову, чтобы не удариться о низкие балки наверху коридора. Комната располагалась в дальнем конце дома, подальше от бара. В ней стояла небольшая двуспальная кровать, застланная лоскутным одеялом. Обстановку дополняли безделушки на морскую тему – модели кораблей на полке, сушеная морская звезда. Стены были бледно-голубые, а занавески украшал узор из морских коньков. Час спустя Зак уже лакомился рыбным пирогом за столом рядом со стойкой. Его окружал тихий гомон небольшого количества местных жителей. Он получил свою порцию кивков и улыбок, но никто не попытался с ним заговорить. Без сомнения, все принимали его за отдыхающего, попавшего в их края ненадолго. Как приехал, так и уедет, а стало быть, и знакомиться незачем.

Посетители то входили, то выходили, причем вместе со своими собаками, наскоро пропускали по кружке пива, служившей неотъемлемой частью вечерней прогулки. Зак развлекался, наблюдая за тем, как их четвероногие друзья кружат по залу и принюхиваются, в то время как хозяева ведут себя практически так же. Он ощущал тяжелую усталость – следствие свежего воздуха и недавней физической нагрузки. Теперь мышцы расслабились, кружка пива вызвала просветление в голове, и он ни в малейшей степени не ощущал, что бросается здесь кому-то в глаза или что его присутствие нежелательно. Но это продолжалось недолго. Дверь снова хлопнула, и вошла миниатюрная женщина. На ней были облегающие джинсы, однако верхняя часть фигуры едва угадывалась под мешковатыми складками огромной клетчатой рубахи. Бо́льшую часть ног закрывали высокие кожаные сапоги, на носках которых белела пыль. Темные завитки волос были подвязаны зеленым шарфом с потертыми грязными концами. Зак сразу узнал в ней водителя джипа с фермы, расположенной в долине, и по какой-то причине ее внезапное появление заставило его вздрогнуть, словно он попался, делая нечто недозволенное.

Она двигалась по залу с той же скоростью и целеустремленностью, которые он отметил, когда видел ее во дворе фермы, и остановилась только у стойки, где вошедшую поприветствовали несколько человек. Она улыбнулась и пожала им руки, что Заку показалось странным, но милым. Было так непривычно видеть, как женщина жмет руки, вместо того чтобы раздавать поцелуи, как было принято в артистической среде, где он вращался.

– Как всегда? – поприветствовал ее Пит, и, хотя хозяин паба улыбался, Зак подумал, что тот выглядит так, словно чувствует себя не в своей тарелке, почти нервничает.

Женщина улыбнулась в ответ, и Зак увидел ее лицо в зеркале позади стойки: поднятые брови, слегка насмешливый изгиб губ.

– Как всегда, – отозвалась она.

Зак поймал себя на том, что напрягает слух, чтобы услышать ее голос. Пит поставил перед ней порцию виски, которую она успела выпить, пока он наливал ей пинту темного эля. Зак видел, как она пристально посмотрела на хозяина и как тот мельком взглянул на нее. Когда Пит поставил перед ней кружку, то чуть наклонил голову и собрался что-то сказать, но женщина остановила его движением руки и проговорила:

– Не беспокойся, Пит. Правда. У меня выдался поганый день, и я просто зашла сюда выпить, ясно?

– Ясно-ясно. И не надо отрывать мне голову! Я же ничего не сказал.

– Тебе и не требовалось ничего говорить, – пробормотала она и склонилась над кружкой пива, чтобы отпить из нее.

Проделав это, она подняла голову и встретилась взглядом с Заком, которого увидела в зеркале. Он вздрогнул и отвернулся. Когда же снова посмотрел в зеркало, то заметил, что незнакомка все еще глядит на него, и отвел взгляд, уставившись сперва на свои руки, а затем на круглый мокрый след от кружки пива. Потом Зак изучил свой мобильный телефон, который оказался вне действия сети. На дисплее не появилось ни единого столбика. И все-таки ему пришлось поднять голову, потому что женщина теперь стояла прямо перед ним.

– Сегодня вы ходили в «Дозор», – заявила она без всякой подготовки.

– Вы меня узнали? – спросил он, стараясь, чтобы его слова не прозвучали так, словно ему приятно.

– Это было нетрудно. Вы тут в вашем наряде выделяетесь, как отставленный в сторону больной палец. – Голос у нее был своеобразный, с легкой хрипотцой, и слова вылетали так же быстро и резко, как она двигалась. Зак окинул взглядом свои темные джинсы и кожаные туфли, после чего стал гадать, что сделало их столь бросающимися в глаза. – Вы заблудились, да? Искали тропинку, идущую вдоль берега?

– Нет, я… – Он колебался, раздумывая, должен ли объяснять то, что делал. – Я наведывался кое к кому.

– Что вам от нее нужно? – потребовала ответа женщина с фермы.

– А это имеет к вам какое-то отношение? – осторожно спросил он.

Женщина немного подняла подбородок, словно готовясь к драке. Зак едва сдержал улыбку, и тут же его посетило чувство узнавания. Он выдержал паузу, пытаясь понять, почему у него возникло такое ощущение.

– Меня зовут Зак Гилкрист, – представился он и протянул руку. – Мы раньше где-нибудь встречались?

Она подозрительно взглянула на его руку и немного помедлила перед тем, как пожать ее одним сильным рывком.

– Ханна Брок. И мы с вами раньше не встречались. Я ближайшая соседка мисс Хэтчер и приглядываю за ней. Забочусь, чтобы ей… никто не досаждал.

– Почему кто-то должен ей досаждать? – поинтересовался Зак, размышляя о том, что может знать Ханна о славе, которой в определенных кругах пользуется Димити Хэтчер.

– Да, почему? – переспросила та, подняв бровь.

У нее были темные глаза в тон волосам и узкое лицо, загоревшее на летнем солнце. Сложно было сказать, каков ее возраст, потому что из-за жизни на открытом воздухе у нее появились небольшие морщинки в уголках глаз и рта. И все же она излучала жизненную силу, которая казалась почти пугающей. Рука, которая только что сжала его ладонь, была твердой, сухой и совсем крошечной. Зак отважился предположить, что его новой знакомой глубоко за тридцать.

– Не думаю, чтобы я досаждал хозяйке «Дозора». Она выглядела вполне довольной. Приготовила мне чай, – сообщил он с ядовитой улыбкой.

– Чай? – отозвалась Ханна скептически.

– Да, чай, – повторил Зак. Собеседница поизучала его некоторое время, и он почувствовал, как ее враждебность мало-помалу уступает место любопытству.

– Что ж, – сказала она в конце концов. – Вам оказана честь.

– Вы так считаете?

– Мне понадобилось целых шесть месяцев для того, чтобы получить от нее чашку чая. И лишь после того, как я… Впрочем, не важно. Итак, ради чего вам понадобилось ее посетить?

– Вы ее ближайшая соседка. Что это означает для вас? Желание постоять у окна на верхнем этаже, ожидая, когда старушка пройдет мимо, чтобы бросить в ее сторону недобрый взгляд, а может, даже и вызвать полицию, если покажется, что она ведет себя странно? – спросил Зак.

Ханна пристально на него посмотрела, но затем сменила гнев на милость и скупо улыбнулась:

– Мисс Хэтчер – это… особый случай. Хотела бы я знать, осознаете ли вы, насколько особый?

– А я хотел бы знать, осознаете ли вы? – разозлился Зак.

– Ну, это ни к чему нас не приведет, – вздохнула Ханна. – Мне просто хотелось поставить вас в известность, что я за ней присматриваю. И не позволю, чтобы ее… донимали. Понятно?

Она развернулась и пошла к группе людей, сидящих у дальнего конца стойки.

– Мисс Хэтчер пригласила меня прийти снова. И даже дала мне поручение, – крикнул Зак ей вдогонку.

Ханна посмотрела на него, обернувшись, и теперь ее взгляд был озадаченным, а не враждебным. Она сделала нетерпеливое движение и удалилась, Зак усмехнулся.

Он просидел у края утеса долго. Димити видела его из окна кухни, к которому подходила каждые пять минут, чтобы проверить, там ли он еще находится. Вообще-то, это была ее земля, так что формально он сейчас нарушал границы частного владения. Валентина этого не позволяла – она бы с яростным блеском в глазах вмиг выскочила из дома и выдворила его, гаркнув так, что было бы слышно за полмили. Мать могла это сделать, если хотела. Димити немного поколебалась, размышляя, не попросить ли его все-таки зайти, но подумала, что время уже упущено. Она так надеялась, что сегодня сумеет сделать оберег для очага, так верила, что остановит непрошеных посетителей, пробирающихся в дом. А может, даже избавится от той, которая вернулась и обосновалась в нем. Старая женщина снова выглянула в окошко и посмотрела на Зака. Мимолетное сходство с Чарльзом, которое она увидела при первой встречи, теперь пропало совсем. Руки и голова этого человека оставались неподвижны, тогда как у Чарльза они всегда пребывали в движении. Тот постоянно бросал быстрые взгляды, стремительно переключался с одного на другое. А ее недавнему гостю не хватало огня, энергии. Молодой человек, сидящий на утесе, словно принадлежал к числу лунатиков, и она опасалась, что он может шагнуть вперед и упасть с края обрыва.

У нее в голове зазвучала немудреная детская песенка, во время которой поющие обычно хлопают в ладоши. Мелодия возникала снова и снова. Песня из детства, с ритмом, от которого она никак не могла избавиться. «Моряк шел к морю, морю, морю, чтобы увидеть что-то, что-то, что-то, что мог увидеть, видеть, видеть, но видел лишь море, море, море…» Сперва ей показалось, что вода, капающая из кухонного крана, вызвала воспоминание об этой песенке. Ровные удары капель о треснувшую фаянсовую раковину. Оставаясь на кухне, Димити закрыла глаза. И сразу ощутила еще сильнее свойственный ее дому запах черствых хлебных крошек, прокисшего молока и чего-то, сгоревшего на плите. Пахнэло столетним духом жирных остатков пищи, прячущимся в кухонных шкафах и трещинах в полу. Внезапно появился аромат духов Валентины – фиалковой воды, которой она мазала за ушами, когда ожидала прихода гостя. Димити подумала, что если открыть глаза, то она сможет ее увидеть рядом улыбающейся. Мици, моя девочка, у тебя есть богатство, которое тебе еще пригодится.Полуприкрыв глаза, ласковая и одурманенная вином, которым от нее пахло, мать говорила это, заправляла бронзовые волосы дочери за плечи.

Димити держала глаза закрытыми и крепко сжимала зубы, чтобы фиалковый запах не проник ей в рот. Песенка по-прежнему вертелась в голове. Море, море, море; море, море, море – ритм скачущий, навязчивый. Это был звук хлопающих детских рук. Рисунок, который ее гость поднес к окну. Димити только мельком взглянула на эту маленькую репродукцию, да еще с немалого расстояния, но тут же все вспомнила. Это был первый раз, когда Обри ее встретил, и первый раз, когда нарисовал. Чарльз превратил ее в фигуру, изображенную на бумаге. Вобрал в себя, а затем воссоздал, присвоил себе. Вот что Димити почувствовала, когда потом увидела этот рисунок. Ей показалось, что она теперь принадлежит ему.

Его дом назывался «Литтлкомб» [31]. Он стоял в заросшем саду на дальнем краю Блэкноула, у дороги, идущей в сторону моря, и этим напоминал коттедж «Дозор». Но имелось и различие. «Литтлкомб» располагался ближе к деревне и как бы все еще находился в ней, то есть стоял не на отдалении, хоть и особняком. От него можно было пройти через пастбище к утесам, так же как из «Дозора», и выйти на тропу, ведущую к Тайнхему. Позади дома был маленький овражек, образованный небольшим ручейком, который дальше скатывался в море с утеса, превращаясь в нечто вроде водопада, мутного и грязного после сильного дождя. Одно из лучших мест, где можно было собирать водяной кресс и ловить раков. А так как дом стоял пустым в течение трех лет, то Димити частенько этим занималась.

До Обри там жил старик по фамилии Фитч. Насколько было известно, он проживал там всю жизнь. Имени его никто не знал, все звали его просто Фитчем. Кряхтя, он каждый вечер, кроме воскресенья, ковылял в «Фонарь контрабандиста» и курил там тонкие сигареты без фильтра. Между затяжками его душил кашель. Казалось, это табачный дым привел к образованию на его лице потемневших морщин. Правая рука приобрела вид клешни: указательный и большой пальцы вечно были рядом, готовые схватить следующую сигарету. Однажды, в субботу, он не появился в пабе, и блэкноульцы сразу поняли, что это значит. Они направились в «Литтлкомб» с носилками и нашли его сидящим в кресле, холодным и окоченевшим, с измочаленным окурком, все еще свисающим с нижней губы. Димити могла бы еще раньше сказать, что он мертв, но в паб ее не пускали, да и вообще деревенские жители старались не разговаривать с ней без необходимости, так что отчасти от испуга, а отчасти назло всем она никому не рассказала того, что знала. А дело было вот как. Когда Димити пошла тем утром ловить рыбу в ручье за старым домом, его черные окна издбли беззвучный крик, и за ними возникла зияющая пустота, от которой по коже поползли мурашки, хотя прежде девушка всегда чувствовала в этих стенах присутствие живого существа. Смерть напоминала странный запах, витающий в воздухе, или внезапное прекращение некоего постоянного шума, на который Димити прежде не обращала внимания.

В таком состоянии пустой дом и простоял в течение трех лет, перейдя во владение дальнего родственника, который не проявлял никакого желания распорядиться свалившейся на него собственностью. Несколько сланцевых плиток соскользнули с крыши и упали на цветники, помяв размножившиеся там одуванчики. Чертополох вырос выше подоконников. Зимой лопнула водопроводная труба, и на одной из стен появились спускающиеся вниз сверкающие полосы льда. Казалось, это был не жилой дом, а просто кирпичные стены, образующие три комнаты внизу и столько же наверху. Дом, построенный в викторианском стиле, добротный, не лишенный очарования, постепенно приходил в запустение и имел очень неухоженный вид. Как-то раз утром Димити прошла полпути через одно из полей Южной фермы, когда ее кое-что остановило. В прозрачном воздухе из трубы старого дома поднималась тонкая струйка дыма. Стояло начало лета, но по утрам еще было свежо. У нее вдруг возникло такое чувство, словно на нее направлен луч прожектора. Димити приготовилась бежать обратно. В деревенских сплетнях, которые она подслушивала, слоняясь возле магазина или автобусной остановки, ничего не говорилось о новых владельцах. А ведь им могло не понравиться, что она хозяйничает на их ручье. Они могли расценить сбор кресса как кражу. И что, если у них есть собака, которую хозяева могут спустить? Мать Уилфа так однажды и поступила, когда Димити с пересохшим от собственной смелости горлом подошла к двери дома Кулсонов, чтобы узнать, не выйдет ли ее друг поиграть.

Но когда Димити уже готова была ретироваться, она увидела, что на нее кто-то смотрит. И это не хмурый мужчина или сварливая женщина с собакой. Это была девочка. Даже моложе Димити, лет одиннадцати или двенадцати, среднего роста, с узкими угловатыми плечиками. На ногах коричневые кожаные туфли с пряжками, белые гольфы до самых колен, кофта канареечно-желтого цвета. Она стояла у покосившейся калитки, ведущей в маленький садик перед коттеджем. С минуту они изучающе смотрели друг на дружку. Затем незнакомка вышла за калитку и двинулась по направлению к Димити. Когда она приблизилась, Димити увидела, что у нее карие, очень честные глаза и густые непокорные волосы, так и норовившие выбиться из двух глянцевых каштановых кос. Сердце Димити бешено колотилось, пока она ждала, что девочка заговорит с ней. Однако после долгой паузы незнакомка улыбнулась и протянула руку:

– Меня зовут Делфина Маделин Энн Обри, но ты можешь звать меня просто Делфина. Будем знакомы? – Ее рука была гладкая и холодная, с вычищенными и хорошо отмытыми ногтями.

Димити же вышла из дому на рассвете и с тех пор проверяла силки, убиралась в курятнике и собирала зелень, так что ее ногти были в курином помете, а под ними была черная грязь. Земля и тому подобное. Она осторожно пожала руку Делфине.

– Мици, – с трудом выдавила она.

– Рада нашей встрече, Мици, – поздоровалась Делфина и спросила, указывая на виднеющуюся внизу склона Южную ферму: – Ты живешь там? – Димити отрицательно покачала головой. – Тогда где твой дом? Мы приехали сюда на лето. Моя сестра Элоди тоже здесь, но ее так рано никогда не встретишь. Она любит понежиться в постели.

– На лето? – переспросила озадаченная Димити. Ее впечатлила эта девчушка, и пришлось по душе то, как она спокойно и дружелюбно представилась.

«Чужаки», – подумала Димити. Приехавшие издалека и еще не знающие, как сильно следует ненавидеть их с матерью. Она прежде никогда не слышала о людях, которые жили бы где-нибудь только летом. Как ласточки или стрижи. Ей стало интересно, где они зимуют, но Димити засомневалась, не слишком ли грубо об этом спрашивать.

– У тебя такой занятный выговор! В хорошем смысле, конечно. Я хочу сказать, он мне нравится. Между прочим, мне двенадцать. А сколько тебе? – спросила Делфина.

– Четырнадцать.

– Боже, ну и повезло! Не могу дождаться, когда мне исполнится четырнадцать. Мама говорит, мне тогда можно будет проколоть уши, хотя папа и утверждает, будто это чересчур рано и мы должны сконцентрироваться на том, чтобы побыть детьми, а не желать вырасти преждевременно. Глупо, тебе не кажется? Когда ты ребенок, тебе нельзя делать практически ничего.

– Да, – осторожно согласилась Димити, все еще не понимая, как себя вести перед лицом такого откровенного дружелюбия.

Делфина сложила на груди руки и принялась тщательно изучать свою новую знакомую.

– Для чего тебе корзинка? В ней ничего нет, а между тем какой смысл носить пустую корзинку, если не собираешься в нее что-нибудь положить? – спросила Делфина.

Тогда Димити повела ее за дом – из окон которого доносился запах свежего хлеба и долетало звяканье кастрюль и сковородок, признаки царящей в нем суеты, – повела, чтобы показать ручей, заросли водяного кресса и камни, под которыми прятались раки. Она даже продемонстрировала, как их ловить. Сперва Делфина не хотела пачкать туфли и мочить руки. Она поспешно выдергивала пальцы из воды и торопливо вытирала их о подол передника, но постепенно становилась все смелей. Однако завизжала и отпрыгнула, когда Димити подняла в руке большого рака, сердито машущего на них клешнями. Димити пыталась ее ободрить и заверила, что ловля раков совершенно безопасное занятие, но Делфина все равно не решалась подойти. В результате пришлось бросить рака обратно в ручей и с сожалением поглядеть ему вслед.

– Какие у него лапы! Просто отвратительные! Фу! Не понимаю, как ты могла бы его съесть! – сказала Делфина.

– Но вы же едите крабов и креветок, а раки почти ничем от них не отличаются, – ответила Димити. – Моя мать просила их принести. Она собирается сварить суп.

– О нет! Тебе попадет за то, что ты его отпустила?

– Раков мне удается наловить не всегда. Их тут не так много. Я просто скажу ей, что сегодня ничего не попалось. – И Димити пожала плечами, как бы демонстрируя равнодушие, которого на самом деле не испытывала. В силках тоже ничего не оказалось. Придется найти что-нибудь еще или надеяться на очередного гостя, который, возможно, принесет им бекон или кролика. В противном случае в сегодняшней похлебке окажутся только ячмень и травы. Даже при одной мысли о таком скудном обеде у нее в животе громко заурчало. Делфина взглянула на нее и рассмеялась:

– Ты что, сегодня не завтракала? Давай-ка пройди в дом и что-нибудь съешь.

Но Димити не хотела заходить внутрь. Она с трудом смогла бы заставить себя даже пройти через маленькую калитку, ведущую в чужой сад. Делфина восприняла это с насмешливым наклоном головы и не потребовала объяснений. Она бросилась в дом и вышла с двумя толстыми ломтями хлеба, намазанными медом. Димити уплела их за несколько секунд, облизывая липкие пальцы, после чего уселась с новой подружкой прямо на сырой траве, еще не успевшей обсохнуть на утреннем солнце. Делфина счистила листом щавеля налипшую на туфли грязь и взглянула на искрящуюся морскую гладь.

– Тебе приходилось слышать, что море синее лишь потому, что в нем отражается небо? Так, значит, оно само по себе вовсе не синее? – спросила она. Димити кивнула. Звучало убедительно, хотя на самом деле она никогда не задумывалась ни о чем подобном. Она представила себе море в ненастный день, когда оно становится таким же серым, как тучи. – Средиземное море имеет другой цвет, – продолжила Делфина. – Наверное, оттого, что тамошнее небо имеет другой оттенок синего цвета. Это кажется странным, потому что и небо, и солнце везде одни и те же. Возможно, там другой воздух. Или, быть может, на цвет влияет то, что находится под водой? Я имею в виду то, что на дне? Как ты думаешь? – спросила она.

Димити на мгновение задумалась. Она никогда ничего не слышала про Средиземное море, но не осмелилась признаться в этом своей новой подруге.

– Что-то сомнительно, – проговорила она наконец. – Уж больно море глубокое, чтобы его можно было видеть до дна, правда?

– На дне глубокого синего моря, моря, моря, – произнесла Делфина. – У тебя травинка в волосах, – добавила она, протягивая руку и снимая с головы Димити стебелек. Затем Делфина встала. – Давай поднимайся. Станем петь песню и хлопать в ладоши.

И она научила Димити песенке про дно глубокого синего моря, хорошо известной всем английским детям, которые с малых лет умеют хлопать в ладоши ей в такт. У Димити, которая никогда не упражнялась в этом искусстве, сперва не получалось. Она изо всех сил старалась сосредоточиться – чтобы не отставать от напарницы, руки которой двигались все быстрей и быстрей, – хотя и решила, что эта игра, пожалуй, не такая забавная, как, по всей видимости, казалось Делфине. Но Димити упорно продолжала хлопать, чтобы доставить удовольствие этой странной разговорчивой девочке. Вдруг после очередного хлопка она почувствовала покалывание в затылке, которое появлялось, когда на нее кто-то смотрел. Сперва ей подумалось, что у нее просто разыгралось воображение или всему виной страх напутать и первой пропустить хлопок, но минут через двадцать из дома вышел человек с большим альбомом в руках.

Высокий и худой, он был одет в серые брюки и в самую странную блузу, которую Димити когда-либо видела, – длинную и свободную, через открытый ворот необычного одеяния виднелась заросшая волосами грудь. Блуза напоминала халат доярки, но была сшита из более грубой и толстой ткани, похожей на льняную. Его волосы, темные, с медным отливом, были густые и волнистые. Расчесанные на прямой пробор, они прикрывали уши, а сзади доставали до ворота. Димити сразу же перестала хлопать, сделала несколько шагов назад и потупилась, как бы желая защититься. Она ожидала, что человек на нее закричит и велит убираться прочь. Бедняжка так привыкла к подобному обращению, что, когда подняла на него взгляд, ее глаза горели от злости. Мужчина слегка отпрянул, а потом улыбнулся:

– Кто это, Делфина?

– Это Мици. Она живет… неподалеку. А это мой папа, – проговорила Делфина, схватив Димити за руку и подведя ближе к отцу.

Тот протянул ей руку. Взрослые никогда не протягивали ей руки. Обескураженная, Мици сделала ответный жест и ощутила его крепкое пожатие. Рука была большая и шершавая, а кожа сухая и с пятнышками краски. Острые костяшки и короткие тупые ногти. Он задержал ее пальцы в своих на какую-то секунду дольше, чем Димити могла вынести, и та отдернула их, метнув в него при этом еще один взгляд. Солнце сияло в его карих глазах, сообщая им богатый яркий оттенок только что очищенных каштанов.

– Чарльз Обри, – представился мужчина, и его голос, плавный и глубокий, прозвучал как отдаленный раскат грома.

– Собираешься пойти поработать? – спросила Делфина.

Он покачал головой:

– Я уже работаю. Зарисовал вас обеих, пока вы играли. Хотите взглянуть? – И хотя именно Делфина сказала «да» и склонилась над альбомом, находящимся в руках отца, Димити показалось, что его слова обращены прежде всего к ней. Рисунок был быстрым, свободным. Фон обозначен лишь в самых общих чертах – просто намеки на землю и небо. Ноги девочек исчезали в высокой траве, изображенной прерывистыми карандашными линиями. Но лица и руки, их глаза казались живыми. Делфина широко улыбнулась, явно довольная.

– Думаю, это замечательно, папа, – проговорила она серьезным, взрослым голосом.

– А что скажешь ты, Мици? Тебе нравится? – спросил он, разворачивая рисунок так, чтобы ей стало лучше видно.

В картинке было что-то странное, возможно даже неправильное. Димити это чувствовала, но не могла понять, в чем дело. Воздух, казалось, наполнял ее легкие слишком быстро, и она не могла толком дышать. Говорить она тоже опасалась, не доверяя своему языку, и понятия не имела, что следовало бы сказать в ответ. Делфина явно не видела в рисунке ничего предосудительного, но, в конце концов, она была дочкой автора. Художник передал форму тела Димити, скрытого под одеждой. Показал солнце, освещающее линию подбородка, и щеки под полупрозрачной завесой волос. Изобразил их так отчетливо, что становилось ясно: он смотрел на них чрезвычайно пристально. Пристальней, чем кто-либо делал это когда-нибудь, ведь она оставалась как бы невидимой для жителей Блэкноула. Димити с отчаянием почувствовала, что выставлена на обозрение. Кровь прилила к щекам, в носу безо всякого предупреждения защипало, а глаза наполнились слезами.

– О, не расстраивайся! Все в порядке, Мици… в самом деле. Папа, тебе следовало сначала спросить у нее разрешения! – сказала Делфина.

Будучи не в состоянии это вынести, Димити быстро повернулась и пошла прочь, вниз по склону холма, в сторону «Дозора». Она пыталась представить себе, что сказала бы Валентина о странном человеке, который ее рисовал. Но даже притом что в этом не было ее вины, на лице матери, представшем перед ее мысленным взором, скривилась усмешка. Все было ясно как день.

– Приходи снова, Мици! Пожалуйста! Он просит прощения! – крикнула ей вдогонку Делфина.

А мужчина добавил:

– Спроси у родителей, не позволят ли они тебе позировать для меня! – Димити проигнорировала их обоих и вернулась домой лишь для того, чтобы увидеть, как дверь распахнулась и в нее вошел кто-то из посетителей. Она не разглядела, кто это был, и не знала, насколько долго он останется, а потому обошла дом и села в хлеву рядом с их старой свиньей Молли, мирясь с неприятным запахом ради ее тепла и дружелюбной компании. Димити размышляла, что может означать слово «позировать» и что для этого потребуется делать. Она думала долго, но так и не нашла ответа, который не заставил бы ее почувствовать себя неловко. Девушка сердито потерла уголки глаз, где застыли слезы, заставлявшие кожу чесаться. Ей неожиданно стало грустно при мысли, что она никогда не вернется в «Литтлкомб» и не увидит Делфину снова.

На следующее утро Зак проснулся с мыслью о Ханне. Он вспомнил ее живое, выразительное лицо и то, как оно «захлопнулось», когда он спросил о шуме на верхнем этаже в доме Димити. Он выпил одну за другой две чашки кофе и решил воспользоваться обещанием Ханны устроить ему экскурсию по ферме. По наитию, уже выходя из комнаты, он захватил с собой сумку с художественными принадлежностями. Как бы ни радовался Зак их покупке, он по-прежнему сомневался, стоит ли ими воспользоваться. Ночью прошел дождь – достаточно сильный, чтобы разбудить его, когда капли забарабанили по окну. На туфли Зака вскоре налипла грязь, когда он какое-то время шел по бездорожью в стороне от моря, вместо того чтобы направиться прямиком на Южную ферму. Прохладный ветерок приятно овевал лицо и наполнял легкие. От этого стало легче голове, и ноги уже не казались налитыми свинцом, как прежде.

Зак поднялся по крутому склону холма к рощице на его вершине. Там он был вознагражден невероятным бескрайним зрелищем побережья, видного на много миль в обоих направлениях. Перед ним предстало размытое лоскутное одеяло из зеленых, желтых и серых пятен, резко контрастирующих с цветом моря. Внизу лежали игрушечные домики Блэкноула. Коттедж «Дозор» казался белой крапинкой. Южная же ферма, укрытая в складке местности, оставалась невидимой. Он уселся на кожистый ствол поваленного бука и вынул альбом. Просто проведи линию. Просто начни.Когда-то рисование прочищало ему мозг, проясняло вещи, требующие внимания, позволяло с ясностью увидеть, что делать дальше. Укрепляло уверенность в своем таланте, в том, что он мог и умел делать. В Голдсмитском колледже преподаватели всегда рекомендовали ему больше рисовать и писать маслом, глубже выражать самого себя, проявлять все свои способности, а не восставать против них. Но он слишком увлекался внешней стороной искусства, чтобы следовать их советам.

Зак провел черту и остановился. Горизонт. Как он мог так ошибиться? Горизонт представлял собой прямую – яркую, неподвижную. Линия, которую он провел, была, как и требовалось, прямой, осторожной. И все равно в ней виделось что-то неверное. Зак уставился на нее, пытаясь понять, в чем дело, и в конце концов решил, что нарисовал ее чересчур высоко. Картина получилась несбалансированной – ее следовало разделить на равные части между сушей, водой и небом. Тогда зазвучало бы приятное трио, где голоса налагались бы один на другой, следуя естественному ритму, а он уменьшил небо, лишил рисунок объема и ощущения пространства. Единственной карандашной линией он все разрушил. С отвращением захлопнув альбом, Зак отправился на Южную ферму.

Ханну он застал на одном из придорожных полей. Она как раз вышла из джипа, чтобы открыть его заднюю дверцу. Несколько овец цвета кофе с молоком неспешно следовали за ней по пятам, явно готовые съесть все, что она им даст. У них были тонкие ребристые рога, закрученные назад, которыми они, клацая, ударялись друг о дружку, когда толпились вокруг хозяйки. Зак поприветствовал ее, и Ханна широким взмахом высоко поднятой руки пригласила его на поле. Поэтому он перелез через невысокие ворота и пошел к ней, стараясь не наступать на кучки свежего овечьего помета. Она вынимала из джипа охапки сена и клала в сделанные из проволоки кормушки. На заднем сиденье лежала серо-белого окраса пастушья собака и следила за стадом. Бордер-колли. Ее уши были прижаты, глаза горели.

– Доброе утро. Подходящее ли сейчас время для экскурсии, которую вы мне обещали? – спросил Зак.

– Конечно. Только дайте покормить эту отару, и я вся ваша. – Ханна бросила на него быстрый оценивающий взгляд, который придал ему значимости в собственных глазах. И он ощутил странное, давно не появлявшееся нервное напряжение. Затем она улыбнулась.

– Как ваша голова сегодня утром? – спросила Ханна.

– Плохо, и все из-за вас, – ответил он.

– Не моя вина. Как смогла бы я заставить вас пить, если бы вы не хотели сами? Я просто маленькая женщина, – сказала она лукаво.

– Сомневаюсь, что бывали случаи, когда вам не удавалось заставить людей делать то, что вам хочется.

– Ну, это зависит от человека. И от того, что́ я хочу заставить его делать, – сказала Ханна, слегка пожав плечами.

Наступила пауза, во время которой она пошла обратно к джипу за новой охапкой сена.

– Мне казалось, что овцам необходимо сено только зимой, – пробормотал Зак.

– И зимой тоже. Но в это время года на полях остается мало травы, а эти дамы скоро разродятся, поэтому им необходимо хорошее питание.

В волосах у Ханны застряло сено. Оно пристало также и к ее джемперу. Обтягивающие серые джинсы были испачканы грязью.

– Я думал, ягнята рождаются весной, – продолжил тему Зак.

– Обычно так и случается, если только овцематкам не дают гормонов, чтобы сдвинуть их репродуктивный цикл. Но эти девочки – портлендки. Старая редкая порода. Они могут приносить ягнят сколько угодно, в любое время года. Таким образом, совершенно натуральные ягнята готовы выйти на пастбища уже ранней весной. Притом что люди ожидают увидеть ягнят, резвящихся на зеленых весенних лугах, едва с них сойдет снег и они покроются лютиками, но в то же самое время хотят, чтобы жаркое из шестимесячных барашков стояло уже на пасхальном столе, – проговорила Ханна.

Одна кормушка завалилась набок, и Зак помог поставить ее прямо. В результате руки оказались измазанными грязью и овечьим пометом.

– Тьфу, – произнес он рассеянно, растопырив пальцы и пытаясь сообразить, где он мог бы их вымыть.

Ханна усмехнулась:

– Настоящий мужчина, живущий на земле. Спорю, вы не замечаете, когда ваши руки измазаны краской.

– Краску выдавливают не из бараньей задницы, – возразил Зак.

– О, навоз – это всего лишь переваренная трава. В краске содержатся куда более вредные химические вещества. Вот, воспользуйтесь этим. – Она протянула ему клок сена, который достала из джипа, и он вытер руки. – Давайте запрыгивайте. Мигом домчу вас туда, где есть горячая вода и мыло. – Они забрались в машину, Ханна нажала на педаль газа, и джип тронулся с места с проворотом колес и брызгами из-под шин. – Ну вот, начинается. Время грязищи и холодной воды, – проворчала она.

– Еще только сентябрь.

– Знаю. Но дорога от этого места все время идет вниз.

– Значит, ваша ферма представляет собой экологическое хозяйство? [47]– спросил Зак.

– Так и есть. Верней, так и будет, если мне когда-нибудь удастся завершить процесс проверок и сертификации.

– Тягомотина?

– Невыносимая. Все должно быть экологичным, доказанным и подтвержденным – начиная с ветеринарного лечения, которое получают мои подопечные, и заканчивая сеном. Не говоря уж о том, как я обрабатываю их шкуры после убоя. Это стоит сотен и сотен фунтов каждый год. Деньги нужны просто для того, чтобы все вертелось, – требуется стать членом соответствующей организации, проходить необходимые проверки в нужное время. Уже к весне надо иметь готовую к отправке ягнятину в холодильной камере и полностью выделанные овечьи шкуры, предназначенные на продажу. И еще сайт, с помощью которого действительно можно делать заказы, а не просто разглядывать красивые фотографии портлендских овечек. – Она замолчала, чтобы выпрыгнуть из джипа и закрыть позади него ворота. Зак с Ханной поехали по белой от известняка дороге, гладкая поверхность которой после дождя стала скользкой, как разлившийся клей. – Или это, или я обанкрочусь и стану жить в вагончике-трейлере где-нибудь на придорожной стоянке, – сказала она с деланым весельем.

– Тогда к чему заводить канитель с экологией? Почему бы просто не выращивать уйму овец так дешево, как сможете?

– Потому что это больше не работает. Именно так трудился мой отец, причем всю жизнь. Но как бы дешево я не выращивала овец, цена, по которой я смогу их продать, окажется слишком низкой, чтобы мне хватало на жизнь. У меня мало земли, чтобы иметь большое поголовье. И еще у меня нет помощников, чтобы вести дело в крупном масштабе. Единственный шанс сохранить ферму – это обеспечить ее узкую специализацию. Производить что-то особенное, сделать себе имя, достигнув совершенства в чем-то одном.

– В производстве экологически чистой портлендской ягнятины?

– Вот именно. И не только весенней и осенней ягнятины – прекрасной баранины тоже. Очень постной, ароматной. А мех выделанной овчины получается мягче попки ребенка. Но… – Ханна наклонила голову набок и, несмотря на воодушевление, с которым она говорила, в ее глазах мелькнуло беспокойство.

– Но?

– Нужно еще пережить зиму. Дождаться, пока первые ягнята не вырастут достаточно, чтобы их можно было забить. И прежде всего мне понадобится раздобыть этот чертов экологический сертификат. Собственно, он требовался еще вчера.

– Так, значит, вы еще только в самом начале пути?

– Либо в начале, либо в конце. Это зависит от того, насколько оптимистично я в тот или иной день склонна рассматривать мою ситуацию, – ответила Ханна с улыбкой. – Мы с Тоби пробовали работать со старым стадом – попытка продлилась пять лет и не закончилась ничем хорошим. Я продала последних из тех овец в год, когда он погиб. Потом мне понадобилось кое-какое время, чтобы разобраться, чем я, черт возьми, занимаюсь.

– Но теперь, судя по всему, вы знаете, что делать.

– Ну, появился Илир. Нет смысла иметь мужчину там, где нет ни поголовья, ни работы и остается только смотреть, как хозяйство разваливается. Он как бы дал тот толчок, который был мне необходим.

– Да. Для мужчины важно оказаться полезным, – тихо сказал Зак, чувствуя, как в нем вспыхнула бессмысленная враждебность к ни в чем не повинному Илиру.

Джип подскочил и заскользил вверх по дороге, направляясь к забетонированному двору. На сей раз Зак оказался достаточно проворен, чтобы выйти, открыть и закрыть ворота прежде, чем это успела сделать Ханна. Джип остановился у фермерского дома, она выключила двигатель, его рев стих. Ханна отперла входную дверь, сильно навалившись на нее плечом и пнув внизу.

– Первая дверь справа ведет в гардеробную. Там есть умывальник. И если вы скажете хоть слово о качестве моей уборки, то я вас нокаутирую. Можете не сомневаться, – пообещала она.

Внутри дом был грязным. Не просто неприбранным и нуждающимся в том, чтобы его пропылесосили, а по-настоящему грязным и захламленным. Зак перешагивал через кучи тряпья, куски веревки и шпагата, пучки соломы, пустые бутылки из-под молока и странные устройства, о назначении которых мог только гадать. Его внимание привлекла пластиковая лежанка для собаки, изглоданная до такой степени, что могла бы сойти за абстрактную скульптуру, поверхности которой придана намеренная шероховатость. Находившаяся внутри нее подстилка была серой от налипшей шерсти. А вокруг поленницы дров у одной из стен образовался целый матрас из разбросанных опилок, коры и мертвых мокриц. Когда же Зак в ужасе оторвал от них взгляд и посмотрел на потолок, то увидел, что он затянут паутиной, свисающей с него, подобно неким жутковатым флагам. Вокруг крана на раковине виднелись присохшие остатки нескольких кусков мыла, слипшиеся и потрескавшиеся. Однако вода была горячей, и ему удалось отодрать от умывальника немного мыла. Зак наскоро сполоснул руки, а затем быстро оглядел из коридора соседнее помещение.

Кухня… Каждый ее дюйм говорил о наличии у хозяйки овец и собаки не меньше, чем салон джипа. Полосатый кот спал на широкой плите с двумя духовками. Все было заставлено тарелками, кастрюлями, коробками и пакетами. Рядом с чайником стояла открытая бутылка молока, на желтом ободке у ее горлышка сидела муха и пировала. Обширный дубовый обеденный стол был завален счетбми, распечатками документов, бухгалтерскими книгами и старыми газетами. Зак уставился на грязную посуду и лишь мгновением позже понял, что именно привлекло его внимание. Всего было по паре: две рюмки с фиолетовыми пятнами на дне, две кофейные кружки, две тарелки с костями. Остатки ужина, который мог состоять из свиных отбивных. Все это свидетельствовало, что Илир живет в одном доме с Ханной. Раздался внезапный грохот, затем громкие шаги, кто-то спускался вниз по лестнице, расположенной в дальнем конце кухни. Сердце у Зака бешено забилось, он повернулся, опрометью бросился по коридору и выскочил во двор.

Ханна разглядывала что-то на капоте джипа, и то, как она отпрянула, напомнило ему себя самого несколько секунд назад. Он увидел свой рисовальный альбом, который она закрыла с вызывающим выражением на лице и особым наклоном головы, который говорил, что она не желает смущаться из-за того, что оказалась пойманной с поличным.

– Нашли все, что вам требовалось? – спросила Ханна.

Зак улыбнулся, глядя на альбом, лежащий на капоте.

– Да, благодарю. Прекрасный дом.

– Спасибо. Я в нем выросла.

– У вас, должно быть, невероятно мощная иммунная система, – проговорил он, стараясь, чтобы его лицо оставалось серьезным.

– Эй, поосторожней. Я вас предупреждала. – На секунду Ханна сжала кулаки, но выражение лица было веселым. Она указала на альбом. – Я ничего не собиралась вынюхивать. Просто не хотела, чтобы ваша сумка оставалась в джипе. И знаете… любопытство женщины, которая тоже рисует… ну и все такое. Не беспокойтесь: у меня нет ощущения, будто я заглянула вам в душу, – сказала Ханна.

Он подумал о единственном рисунке в альбоме, результате сделанной этим утром неудачной попытки.

– Я пытался зарисовать вид, открывающийся с вершины вон того холма, – признался он.

– Но дело не пошло?

– Думаю, я… потерял мое моджо [48], – пошутил он. Она проницательно смотрела на него, сощурив глаза от яркого солнца.

– Это действительно так? – тихо проговорила она, и в ее голосе не было недоброжелательности. Зак решил не отступать, но не мог придумать никакого быстрого способа, чтобы утвердить свою позицию. – Вообще-то, я считаю, что художнику всегда полезно помнить, почему он рисует то, что рисует. Почему, например, вы захотели подняться на холм и нарисовать тот вид?

– Гм… Право, не знаю. Может, оттого, что он красивый?

– А на самом деле? Вы решили нарисовать его потому, что он красивый, или потому, что сочли его таковым? Потому что подумали, что это такой вид, который вы хотите нарисовать?

– Трудно сказать.

– В следующий раз остановитесь и задайте себе этот вопрос. Тогда вы можете не получить ожидаемого ответа.

– Я больше не уверен, знаю ли, что хочу нарисовать.

– Тогда, пожалуй, стуит попробовать задуматься о том, почему вы хотите рисовать. Иными словами, для кого. Подумайте о человеке, для которого рисунок предназначается. Это помогает, – предложила она.

– Почему вы вчера бросили меня одного? – спросил он, удивляясь самому себе.

Ханна с осторожной улыбкой протянула Заку альбом:

– Я не бросала.

– Да полно. Признайтесь, что так и было. Это произошло, когда я спросил, есть ли кто-то еще в доме Димити.

– Нет-нет. Просто мне требовалось уйти, вот и все. Правда. В «Дозоре» никого нет, кроме хозяйки. Мне это доподлинно известно.

– Вы поднимались на второй этаж?

– Эй, я думала, вы пришли ради экскурсии по ферме, а не для того, чтобы допрашивать меня о соседях! – Она чуть было не отвернулась от него, но Зак схватил ее за локоть. Правда, тут же отпустил, пораженный худобой руки под тканью блузки. И ее теплом.

– Извините, – проговорил он. – Просто я совершенно уверен, что там кто-то находится.

Ханна, казалось, хорошенько подумала, прежде чем ответить.

– Я ходила наверх. И там никто не живет, кроме Димити, – заверила она. – А теперь говорите: нужна вам экскурсия или нет?

Какое-то мгновение она строго смотрела на него, выгнув брови, но как-то так получалось, что даже самое свирепое выражение лица хозяйки фермы вызывало у Зака лишь улыбку.

В доме Ханна исчезла в помещении, очевидно предназначенном для стирки. Через открытую дверь было видно, как там рядом с несколькими переполненными корзинами на полу валяются груды одежды и постельного белья и стоят ряды пустых коробок из-под стирального порошка. Вскоре она вынесла аляповатое пляжное полотенце в разноцветную полоску. Зак взял его и стал вытирать волосы. Сам он обсох по дороге с пляжа, пока они поднимались вверх по долине, но трусы оставались мокрыми, холодными и противно прилипали к телу. Он, поправляя, тайком теребил их под джинсами, но Ханна заметила это и улыбнулась.

– У вас там проблемы? – спросила она.

– Горстка песка и немного водорослей. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться.

– Кофе?

– А это безопасно?

– Думаю, да. – Ханна взглянула на него высокомерно. – При кипячении микробы погибают. – И она пошла на кухню, машинально перешагивая через кучи мусора в коридоре.

Кучи, очевидно, находились здесь уже давно. Серая пастушья собака, которая появилась, едва они показались во дворе, и следовала за ними до самого дома, прошмыгнула на свою лежанку и теперь, когда они прошли мимо нее, задумчиво посмотрела им вслед.

– А если серьезно, то… двор такой опрятный… – Зак обвел взглядом кухню и поднял руки, как бы намекая на царящий в ней хаос. – Почему в доме все иначе?

– Двор важен, поэтому там и чисто. Кстати, в доме вещи, которые мне нужны, обычно лежат сверху. – Она оглядела комнату так, будто действительно только что ее увидела. Уголки рта дрогнули и опустились. – Моя мама очень гордилась своим домом. Она пришла бы в ужас, доведись ей такое увидеть. Особенно на кухне. Раньше это была такая кухня, где, когда я приходила из школы, на столе всегда стоял поднос и на нем охлаждались свежеиспеченные булочки. – (Зак промолчал.) – Но… Тоби был неряха. Я пришла в ужас, когда он впервые привел меня в свою комнату в колледже. Самого себя он держал в опрятности и чистоте. Пожалуй, даже в чрезмерной чистоте. Но его комната выглядела так, словно в ней взорвалась бомба. И пахло в ней заплесневелым хлебом и старыми носками. Мне пришлось раскрыть окно настежь и высунуться из него, чтобы глотнуть воздуха. Но тут уж либо ты любишь, либо не любишь. Когда же он погиб… когда он погиб, это стало своего рода данью его памяти. Я имею в виду беспорядок. Вроде как я потакаю его вкусам и после того, как он меня оставил. – Она грустно пожала плечами. – Ну а если честно, то стоит перейти некоторую черту, как уборка перестает рассматриваться в качестве реальной альтернативы. Беспорядок больше просто не замечаешь.

– Хотите я вам помогу? Я хочу сказать: если в один прекрасный день вам все-таки захочется устроить уборку?

– В один прекрасный день? – Она покачала головой. – На это уйдет месяц.

– Ну… – начал было Зак, но так и не придумал, что сказать еще.

Ханна взяла две кружки и демонстративно вымыла одну из них под краном с горячей водой. Она бросила в сторону Зака озорной взгляд, и тот постарался не заметить, что жидкость для мытья посуды у нее закончилась, а губка, которой она потерла чашку, была вся в грязных пятнах. Ханна, молчаливо отбросила ее и закончила мытье при помощи пальцев.

– Прекрати, – сказала она.

– Прекрати что?

– Прекрати на меня смотреть. Или хотя бы не делай это так явно. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться.

– Прошу прощения. Я не хотел.

Ханна поставила кружки рядом с чайником и на какой-то момент оперлась на стол обеими руками. Зак залюбовался тем, какие они у нее красивые. На блузке и джинсах проступили влажные следы от бикини, а на мокрых прядках волос висели капельки воды, похожие на жемчужины. Чайник начал издавать тихий стонущий звук, и она выключила его быстрым, решительным движением.

– Пойдем, – резко сказала Ханна, протягивая ему руку. – Избавимся от мокрой одежды.

Она провела его наверх, в большую спальню, окна которой выходили в сторону моря. Яркий дневной свет вливался через два огромных створчатых окна и согревал подоконники, усеянные дохлыми мухами. Если на окнах когда-то и висели шторы, то теперь их не было. Одеяло на кровати с высоким латунным изголовьем было скомкано и наполовину лежало на полу. По бледно-голубой краске на стенах зигзагами шли трещины, формой напоминающие молнии. Ханна закрыла дверь за вошедшим Заком и повернулась к нему лицом, в то же время снимая с себя блузку и лифчик мокрого красного бикини. Она смотрела на него с вызывающим выражением, и бледный след от купальника белел на фоне летнего загара, обрамляющего ее маленькие груди, отчего соски казались особенно темными. Зак шагнул вперед, обнял ее за талию и провел ладонями снизу вверх вдоль позвоночника, до твердых выступающих лопаток. Он поцеловал ее и ощутил вкус соли. Море оставило свой след и на губах, и на подбородке, и на щеках. Холодные капли упали с волос Ханны на его руки. Зак почувствовал, как ее тело напряглось и прижалось к нему. Он ощутил страстное желание, такое неодолимое, что стало трудно дышать. Оно заставило стискивать ее все сильней, пока она не выдохнула и ее губы не стали мягче. Когда он открыл глаза, взгляд Ханны больше не казался оценивающим, а стал спокойным и решительным. Значение этого взгляда Зак разгадал сразу. Смысл был понятен и не вызывал сомнений. Поэтому он не ослабил объятий ни на секунду. Зак выпрямился, поднял Ханну и вместе с ней упал на кровать. Ощущение рук, обвившихся вокруг него, движения ее тела, его вкус и запах были всепоглощающими, заставляли забыть о целом мире и обо всем том, что в нем есть. В течение какого-то времени существовали только они, сплетенные воедино, и ничто другое не имело значения. Когда Зак проснулся, то обнаружил, что лежит на постели Ханны в позе морской звезды. Простыни слегка пахли овцами. Конечности казались тяжелыми, по ним разливалось тепло, но сознание было ясным. Он повернул голову и увидел, что Ханна стоит перед окном, по-прежнему голая, и покусывает большой палец. Зак решил воспользоваться возможностью получше ее рассмотреть, понимая, что это можно сделать лишь украдкой. Большие пальцы ног без следов педикюра слегка загибались кверху. На ее правом бедре, у самого изгиба, темнела татуировка в виде морского конька. Слегка опустившиеся ягодицы разделяла аккуратная складка. Веснушками была усеяна вся верхняя часть тела, такая худая, что, казалось, он мог бы пересчитать все ребра. Теперь ее волосы были сухими и торчали во все стороны, напоминая пук смятой соломы. Взгляд широко раскрытых глаз был устремлен в морскую даль. И вновь у него возникла странная мысль, что он знает ее, видел прежде. Его не оставляло ноющее чувство, что ему знакомо в ней все, даже то, как она стоит, погруженная в свои мысли, и Зак подумал, что это какой-то более глубинный уровень восприятия, нежели физический, связанный с обычным распознанием черт лица. Нечто инстинктивное, подсознательное. Ему показалось, будто внутри его словно что-то оборвалось, вызвав несильное ощущение внутреннего повреждения, одновременно и новое, и знакомое. Зак встретил его со смешанными чувствами – приветствовал, но в то же время находился в смятении.

– Салют, – пробормотал он.

Ханна перестала покусывать палец и посмотрела на него.

– С возвращением в страну живых, – проговорила она.

– Как долго я спал?

– О, всего лишь около получаса. Однако я не назвала бы это сном. Больше похоже на кому.

– Прошу прощения. Ты застала меня врасплох. Иди сюда.

Пару секунд она игнорировала его призыв, но затем подошла к кровати и уселась на ней, скрестив ноги по-турецки, что вышло у нее очень естественно.

– Не боишься, что кто-нибудь увидит? – спросил он с улыбкой.

– Снаружи никого нет, и подсматривать некому. А занавески сгорели. – Она потянула носом воздух, отвернулась и снова принялась смотреть в окно. – Я подошла к окну со свечой, ветер раздул полотна, и они воспламенились. Вот и пришлось их снять. А заменить я так и не удосужилась. Между прочим, это помогает мне вставать по утрам. Свет.

Зак постарался не думать о вечере при свечах и о том, для кого она хотела создать такую романтическую атмосферу. Он провел ладонью по руке Ханны, взял за запястье и потянул к себе. Сперва она сопротивлялась, нахмурившись, но потом сдалась и легла рядом, изогнувшись, чтобы оказаться к нему лицом. Но в то же время так, чтобы их тела не соприкасались.

– Ханна, а Илир? – спросил он нерешительно.

– Что Илир?

– Ты не думаешь, что он станет возражать? Ну, относительно того, что у нас было?

– Нет, возражать он не станет. Это вообще не его дело.

– Ты хочешь сказать, ты и он… ну, сама понимаешь. Не живете вместе?

– Ты ведь не думаешь, что я стала бы с тобой трахаться среди бела дня, если бы мы с ним жили, правда?

– Откуда мне знать, – ответил Зак совершенно искренне.

– Нет, Илир не любовник. И никогда им не был. Скорее, он член семьи. Друг и… своего рода соратник. – Она посмотрела на Зака открытым взглядом, и за легкостью ее тона можно было прочесть нечто более серьезное. – У меня никого нет.

– Слава богу, – с облегчением произнес Зак. – Мне не хотелось бы с ним драться. Он выглядит… сильным.

– Я думаю, в этом нет никакой необходимости, – усмехнулась Ханна.

– У меня такое чувство, что… все правильно. Ну, это. Я хочу сказать, то, что я с тобой. У меня такое чувство, будто я знаю тебя давным-давно. Понимаешь, что я имею в виду? – спросил он.

– Нет, не понимаю. – Ханна подняла глаза к потолку и стала смотреть не мигая. – Не торопи события, Зак.

– Нет, конечно не буду. Я только хотел сказать… что я рад. Рад, что встретил тебя, – сказал он.

Она снова повернулась к нему лицом и усмехнулась:

– Я тоже рада, что мы с тобой встретились, Зак. У тебя превосходная задница.

– Это лишь одно из многих моих достоинств, уверяю тебя, – проговорил он, закладывая руки за голову и демонстративно откидываясь назад с выражением удовлетворения на лице. Ханна резко ткнула его пальцем в ребра. – Ой-ой-ой! За что?! – воскликнул он, смеясь.

– Просто прокалываю твое самомнение, чтобы оно не слишком раздувалось, – улыбнулась она.

Зак схватил Ханну за руки, прежде чем она успела ткнуть его снова, притянул к себе и поцеловал.

– Кажется, я сделал тебе засос, – сказал он, прикладывая пальцы к ее ключице, где виднелось розоватое пятнышко.

– Выживу.

Зак сплел пальцы левой руки с пальцами ее правой, поднес к губам и поцеловал в костяшки. Он провел большим пальцем по ее ладони, затем вдоль ее большого пальца и там почувствовал жесткое утолщение.

– Что это? – Зак отвел ее руку подальше от глаз, чтобы можно было лучше рассмотреть. Толстый прямой шрам шел по диагонали через подушечку пальца. Серебристо-белый, выступающий. – Откуда это у тебя? Похоже, рана была глубокая, – сказал он.

– Это случилось… – Ханна замолчала, слегка нахмурившись. Она отняла руку и повертела ею перед своим лицом, разглядывая. – Это случилось в ту ночь, когда погиб Тоби. Чуть не оттяпала кусок пальца. Но я даже не заметила. Только на следующий день кто-то указал мне на рану. Палец совсем занемел. Да и я тогда тоже как будто вся онемела.

– Господи. Как жаль.

– Меня? – Она покачала головой. – Но ведь это не я утонула.

– Ханна, прости. Я не хотел…

– Нет-нет, все в порядке, Зак. Мне действительно хочется о нем поговорить. Знаю, это покажется тебе странным, возможно, даже слишком странным. Но я очень давно ни с кем о нем не разговаривала. Наверное, тебе не хочется о нем слышать. И о той ночи.

Она повернулась к нему и пристально на него посмотрела. Теперь, когда на ее глаза не падал свет, они выглядели совсем темными.

– Расскажи мне, – сказал он.

Ханна сделала медленный вдох.

Чарльзу пришло в голову написать полотно, на котором он передал бы душу и корни английского народа. Он сказал об этом однажды за обедом, как раз когда Димити набила рот сыром, маринованными огурчиками и ломтиками хлеба, который испекла Делфина. Хлеб получился таким плотным, что требовал длительного пережевывания, но зато юная стряпуха по совету Димити положила в тесто свежий розмарин, поэтому вкус вышел такой же восхитительный, как и аромат.

– Однажды я написал цыганскую свадьбу во Франции. Это одна из лучших моих вещей, – проговорил художник с достоинством профессионала. – Каким-то образом мне удалось передать в ней народную душу, связь этих людей с землей, на которой они живут. Люди, которых я изобразил, живут здесь и сейчас. Именно на это был обращен взгляд каждого из них – я имею в виду внутренний взгляд. Они могли ощущать свои глубоко ушедшие в землю корни, идущие в прошлое сквозь великое множество лет, хотя некоторые из них даже не знали, кем были их отцы и деды. Они никогда не загадывали далеко вперед и не оглядывались назад. В этом кроется ключ к счастью. В том, что вы осознаете, где находитесь и чем обладаете, и благодарны за это. – Он замолчал, чтобы съесть кусок хлеба. Селеста сделала ровный вдох и улыбнулась, когда он посмотрел на нее. У Димити создалось впечатление, что она уже слышала раньше все только что сказанное. Она взглянула на дочерей Чарльза, у обеих на лицах появилось какое-то отрешенное выражение, и глаза стали словно остекленевшие. То ли они знали, что скажет отец, то ли им было просто неинтересно слушать. Димити поняла, что его слова предназначались ей. – Возьмем нашу Димити, – продолжил художник, и она вздрогнула, когда он произнес ее имя. – Девочка родилась и выросла здесь. Это ее земля, это ее люди, и я уверен, что она никогда не думала уехать отсюда. Никогда не считала, что где-то трава зеленее, чем здесь. Так, Мици?

Он смотрел на нее, и взгляд был твердым, требующим ответа. Димити уже приготовилась отрицательно покачать головой, но вовремя сообразила, что он ждет от нее совсем иного, и утвердительно кивнула. Чарльз постучал пальцем по столу, чтобы показать свое одобрение, и Димити улыбнулась. Однако Селеста бросила в ее сторону взгляд, выражающий сомнение.

– Легко видеть вещи такими, какими они кажутся, строить предположения и составлять свое мнение на этой основе. Но кто возьмется утверждать, что оно правильное? Кто сможет поручиться, что счастье цыган не существовало лишь в твоем воображении и на кончике твоей кисти, когда ты их писал? – заявила она Чарльзу вызывающе.

– Все было по-настоящему. Я писал только то, что было прямо передо мной… – произнес Чарльз непреклонным тоном, но Селеста прервала его:

– Ты писал то, что ты виделперед собой. То, что думал, будто видишь. В таких случаях всегда встает вопрос о… – она взмахнула рукой, подыскивая нужное слово, – восприятии.

Чарльз и Селеста схлестнулись взглядами, и Мици увидела, что между ними происходит нечто такое, чего она не могла разгадать. У Чарльза дернулась щека, а лицо Селесты стало напряженным и сердитым.

– Не начинай снова, – сказал он холодно. – Я же говорил тебе, что здесь нет ничего такого. Ты нафантазировала.

Тишина за столом стала напряженной, и когда Селеста заговорила вновь, ее интонации были намного суровее, чем слова.

– Я просто вступила в разговор, mon cher [65] . Почему бы не спроситьДимити, вместо того чтобы рассказыватьей, что она чувствует? Тебе хотелось бы всегда здесь жить? Или ты думаешь, что было бы лучше попробовать жить где-нибудь еще? У тебя есть глубокие корни, которые привязывают тебя к этому месту?

Димити снова подумала о долгой зиме. О полосах клубящегося и напоминающего низко опустившиеся облака плывущего с моря тумана, в котором весь мир съеживается до жалкого клочка земли под ногами. О тонком слое льда поверх навозной ямы на ферме у Бартонов, который проломился, когда она, споткнувшись, на него наступила, и в результате башмаки оказались забрызганными зловонной черной жижей. О покинувших свои лодки рыбаках, косящих тростник, чтобы крыть им крыши вместо соломы, – они выстраивались в цепочку, размеренно двигались, а свист кос и хруст тростника громко раздавались посреди гробовой тишины. О поре, когда казалось, что весь мир близится к своему концу, – в эти дни Димити выходила из дома, посильнее закутавшись в свою холщовую куртку, а штанины рабочих брюк из грубой хлопчатобумажной ткани промокали насквозь, и капли дождя скатывались с краев ее старой фетровой шляпы. О том, как она слушала крики невидимых в пелене тумана лебедей. О том, как ей хотелось улететь вместе с ними, как мечталось поскорей вырваться из-под власти удушающего холода и повседневной рутины, когда каждый день начинается и заканчивается одинаково. У нее воистину имелись корни, и они держали ее крепко. Так крепко, как корни удерживают растущие вдоль прибрежной тропы низкорослые сосны, наклонившиеся стволами в сторону суши, словно спасаясь от вечно дующих с моря беспощадных ветров. И у нее не существовало никаких шансов оторваться от этих корней, – во всяком случае, шансов было не больше, чем у отшатнувшихся от моря сосен, как бы те ни клонились на сторону, как бы ни напрягали все свои силы. И она никогда не думала, можно ли попытаться вырвать эти корни, – по крайней мере, до того, как приехал Чарльз Обри и его близкие, которые дали ей понять, каков мир за пределами Блэкноула, за пределами Дорсета. Ее желание увидеть этот мир росло день ото дня. Теперь оно напоминало пульсирующую зубную боль, так что не обращать на него внимания стало уже невозможно.

Димити понимала: Чарльз и Селеста ждут, что она скажет, – а потому подыскивала ответ, который бы оказался одновременно и честным, и допускающим неоднозначное толкование.

– Мои корни здесь, и они очень крепкие, – проговорила она.

Чарльз снова удовлетворенно кивнул и бросил взгляд на Селесту, а Селеста еще какое-то время смотрела на Димити, словно читая всю ту невысказанную правду, которая скрывалась за словами девушки. Но если она и проникла в мысли Димити, то все равно ничего не сказала. Селеста протянула руку за пустой тарелкой Элоди, и девочка отдала ее, не говоря ни слова.

– В таком случае куда нам лучше всего пойти, Мици? Какое место в здешних краях более всего наполнено истинно народным духом? Мы отправимся туда, и я напишу тебя в окружении его древней магии, – пообещал Чарльз.

Димити почувствовала, как ее переполняет гордость оттого, что с ней советуются как со знатоком здешних мест. Затем она осознала, что понятия не имеет, куда можно пойти, и не была вполне уверена в том, что именно понимает художник под древней магией. Мысли стремительно проносились в ее голове.

– В часовню Святого Гавриила, – сказала она неожиданно для самой себя.

Это были развалины в роще на холме, где, как утверждали некоторые, по ночам появлялись привидения. Деревенские мальчишки на спор проводили там ночь, проверяя смелость друг друга. Причем это требовалось сделать, не разводя костра и без фонаря, спрятавшись среди влажных позеленевших камней, слушая страшные голоса, доносимые ветром.

– Это далеко?

– Нет, не далеко. Думаю, около часа ходьбы, – сказала Димити.

– Пойдем сегодня же, во второй половине дня. Мне хотелось бы увидеть это место, прочувствовать его. – Лицо Чарльза вдруг ожило, словно подогреваемое каким-то внутренним горением, напряженным азартом. – Твоя мать тебя отпустит?

– Она согласится отпустить меня навсегда, если получит за это несколько монет, – пробормотала Димити и тут же поняла, что сглупила, произнеся это. Она вспомнила, в каких возвышенных словах изобразила Валентину прошлым летом, и подумала, что пока только Чарльз видел мать и знал, что ее описание являлось правдой от силы наполовину.

– То есть… Я хотела сказать… – пролепетала девушка, но Селеста погладила ее по руке.

– Только глупый человек возьмет монеты в обмен на нечто бесценное, – улыбнулась она, но затем взглянула на Чарльза, и ее улыбка немного поблекла. – Ты сказал, что сегодня днем поедешь с девочками в Дорчестер покупать им новые туфли.

– Но ведь это не срочно, правда? Девочки, мы поедем завтра, – проговорил он, кивая головой.

– То же самое ты обещал вчера, – мягко запротестовала Делфина. – У моих туфель прохудились носы, и пальцы выглядывают наружу.

– Завтра, клянусь. Сегодня превосходный свет. Более мягкий, чем во все предыдущие дни.

Похоже, он разговаривал сам с собой. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Димити посмотрела вокруг и обнаружила, что Селеста уставилась на нее со странным выражением лица. Селеста улыбнулась ей и отвернулась, чтобы продолжить собирать грязные тарелки, но не настолько быстро, чтобы Димити могла усомниться в том, что увидела. Селеста была встревожена. Почти напугана.

К утру гнев Димити поутих, и она с удовольствием улизнула от Валентины, чтобы посетить семейство Обри. С минуту между ней и Делфиной чувствовалась напряженность, но потом они улыбнулись друг другу, и все опять стало как прежде. Они плавали в море, хотя оно было холодней, чем обычно, собирали травы и ходили в деревню покупать в магазине лакричные леденцы. Именно на этой неделе две вещи стали вызывать у Димити беспокойство. Во-первых, она видела, как Чарльз и Селеста разговаривали в деревне с одной приезжей парой, молодым человеком и девушкой. И не просто видела, как они беседуют, но и поняла, что девушка все время пялится на Чарльза и нарочито демонстрирует свое внимание к нему, словно яркую красную ленту в волосах, которой должен любоваться весь свет. А во-вторых, Димити заметила, что, хотя Чарльз уже несколько раз встречал ее этим летом, он до сих пор ни разу не захотел ее нарисовать. Валентину волновали деньги, а Димити хотелось чего-то большего. Ей не хватало его сосредоточенного внимания и того чувства, которое она испытывала, когда он рассматривал ее, а потом рисовал на бумаге. В такие минуты Димити ощущала себя куда более живой, куда более настоящей, чем обычно, и от мысли, что по какой-то причине она стала ему больше не нужна, внутри нее начинал ворочаться панический страх. Но Димити знала, что не может его ни о чем спросить. Не должна спрашивать.

Каждый раз, когда Димити оказывалась в одной комнате с Чарльзом, она следила за ним взглядом, старалась попасться ему на глаза и при этом принять красивую позу. Димити запускала пальцы в свои волосы и взъерошивала их, кусала себе губы и щипала щеки, как это делала Валентина перед приходом гостя. И хотя Чарльз, по всей видимости, ничего не замечал, Димити не раз обращала внимание на то, что Селеста смотрит на нее все тем же пристальным взглядом, и она была вынуждена отводить глаза из страха, что может себя выдать. Но чаще всего Чарльза не оказывалось дома. Он куда-то отправлялся один – еще до того, как Димити приходила в «Литтлкомб». В отчаянии она однажды утром поднялась до рассвета и стала ждать на подъездной дорожке, надеясь перехватить Чарльза, когда тот выйдет из коттеджа. Димити стояла на покрытой росой траве в промокших туфлях, ноги в которых совсем заледенели, и в ее голове теснились мысли о нем. Солнце едва показалось над горизонтом, когда он появился перед ней в рабочей одежде, в которой обычно писал маслом. Димити сделала шаг навстречу и остановилась перед ним, улыбаясь.

– Мици! – В том, как он это сказал, ей почудилась улыбка, и его приглушенный голос прозвучал в ее ушах счастливым и радостным громом. – Здравствуй, милая девочка. У тебя все в порядке?

– Да, – произнесла она и, затаив дыхание, кивнула.

– Хорошо-хорошо. Они там, в доме, даже еще не проснулись. Все крепко спят. Я бы на твоем месте дал Делфине еще часок сладко подремать и лишь тогда постучался. Она сказала, что ты скоро снова возьмешь ее собирать травы. Это так? – У Димити язык присох к гортани, и она смогла только кивнуть. – Чудесно. Ну, тогда желаю вам весело провести время. А bientôt! [78]

Он закурил сигарету и пошел по подъездной дорожке широкими медленными шагами.

Тут Димити услышала, как позади нее звякнула дверная защелка и дверь, тихонько скрипнув, открылась. Димити обернулась и увидела идущую к ней Селесту. Она все еще оставалась в ночной рубашке, и ее длинные темные волосы свисали поверх изумрудно-зеленой шали, наброшенной на плечи. Косметики на ней не было, и мягкий свет раннего утра делал ее похожей на сказочную королеву, восхитительную и страшную. На ее лице застыло выражение грусти, но его красота заставила сердце Димити екнуть от зародившегося чувства безнадежности. Димити отступила на шаг назад, но Селеста подняла руки, чтобы ее ободрить.

– Пожалуйста, подожди, Мици. Я хочу с тобой поговорить, – проговорила она мягким голосом.

– Я просто хотела… – начала было Димити, но не закончила. То, какой предлог она назовет, не имело значения. Селеста видела ее насквозь.

– Димити, послушай меня… Я знаю, что ты чувствуешь. Поверь мне, я это действительно знаю. Когда его внимание обращено на тебя, кажется, словно светит солнце, правда? А когда его внимание переходит на… Что ж, тогда возникает ощущение, что солнце зашло. Холод и темнота. В течение двух лет он рисовал и писал маслом только меня. Совсем так же, как потом тебя. Я полюбила его и никогда не переставала любить. И я верю: он все еще любит меня, хочет быть вместе со мной и очень любит наших девочек. Мы семья, Димити, а это святое. Ты слышишь, что я тебе говорю? Он оставил тебя и пошел дальше – в своем искусстве, в своем отношении к тебе. И ты тоже должна пойти дальше, потому что ты не можешь ничего вернуть. Прежнее ушло. Я это говорю только потому, что желаю тебе добра. Твоя жизнь… Твоя жизнь должна быть связана с кем-то другим, не с Чарльзом. Понимаешь? – Селеста потуже завернулась в шаль, и Димити увидела мурашки у нее на предплечьях. Девушка ничего не сказала в ответ, и Селеста слегка покачала головой. – Ты еще очень молода, Мици, ты еще дитя…

– Я не дитя! – глядя себе под ноги возразила Димити, чувствуя, как к щекам приливает кровь и все в ней восстает против каждого слова этой марокканки.

– Тогда позволь мне говорить с тобой как женщина с женщиной. Выслушай меня и прими ту правду, которую я тебе скажу. Жизнь и любовь таковы. Временами они станут сокрушать твое сердце и разрывать душу, убивать ее прямо внутри тебя. – Она сжала руку в кулак и крепко прижала к груди. – Такие времена проходят, поверь, и ты снова вернешься к жизни. Но это произойдет лишь тогда, когда ты посмотришь правде в глаза и примешь ее такой, какова она есть. Нужно забыть то, чего ты уже не можешь иметь. Я знаю, ты не желаешь ничего этого слушать, но ты должна. Приходи попозже и побудь с моими девочками – с моей Делфиной, которая тебя любит. А теперь тебе лучше уйти, чтобы вернуться попозже. Мне очень жаль, Мици. Правда. Ты не готова к этому, я теперь это ясно вижу. – Селеста отвернулась, позволив своему взгляду, суровому и печальному, задержаться на Димити еще на мгновение.

Но Димити не могла заставить себя вернуться, чтобы увидеть Делфину. Ни в этот день, ни на следующий. Она не могла этого сделать. Что, если сказанное Селестой окажется правдой и Чарльз никогда больше не захочет ее рисовать? Когда девушка раздумывала об этом, у нее возникало странное ощущение, будто она теряет равновесие, стоя в ветреный день на утесе, на самом краю, когда тонкий слой дерна начинает оседать под ногами. Димити вдруг поняла, что семейство Обри может исчезнуть из ее жизни. Исчезнуть так же внезапно, как оно в ней появилось, и не оставить для нее ни малейшей надежды на спасение. Они были как солнечный свет, освещающий все вокруг, и самые яркие лучи исходили от Чарльза.

На третий день она занималась стиркой, и ей на глаза попалась блузка Валентины. Ее любимая, которую та часто надевала, когда в первый раз встречалась с новым гостем. Она была сшита из полупрозрачной бледно-голубой марлевки, образующей сборки на талии и на рукавах и облегающей грудь. Широкий низкий вырез украшала оборка, и спереди не хватало только одной из деревянных пуговиц. Когда Валентина ее надевала, ей приходилось с усилием втискивать свои груди в лиф, где те вздымались, находясь в состоянии неустойчивого равновесия, и подрагивали, когда она двигалась. Димити осторожно скатала блузку в трубочку и засунула за пояс своей юбки. Не годилось оказаться пойманной за похищением. Даже страшно было представить, каковы могли быть последствия. Перед тем как уйти из дома, она как следует расчесалась, причем с такой яростью, что даже слезы потекли из глаз, когда гребень продирался через ее спутанные волосы, а затем, скрепив их шпильками, соорудила на голове высокую прическу, из которой сзади выбивалось несколько прядей, щекотавших шею. Отойдя подальше от «Дозора» и спрятавшись за живой изгородью, Димити надела блузку Валентины. Она была ниже матери, с более тонкой талией и менее объемным бюстом, но блузка сидела на ней великолепно. У Димити не было зеркала, чтобы проверить, как она выглядит, но когда она посмотрела вниз и увидела свою грудь в глубоком декольте, то поняла, что ее тело принадлежит уже не ребенку.

Димити уселась вблизи тропинки, шедшей вдоль утесов, на лужайке с цветущим клевером. Она поставила рядом корзину с фасолью в стручках и принялась ее лущить. Димити не знала наверняка, придет он или нет, но она часто наблюдала, как Чарльз прогуливается именно этой дорогой, и вскоре действительно заметила его высокую фигуру. Когда девушка увидела, как он приближается широкими шагами, сердце бешено забилось в груди. Она села прямее, отвела плечи назад и поправила блузку, чтобы та лучше их открывала, обнажая линию ключиц и мягкие изгибы под ними, там, где начинались руки. Солнце пригревало кожу. Димити пыталась расслабиться, чтобы лицо не выглядело напряженным, но яркий свет бил в глаза, и приходилось прилагать усилия, чтобы не щуриться. В конце концов ей все-таки пришлось немного прищуриться. Она поджала губы, негодуя на себя за эту слабость, переживая из-за того, что не может снова поднять глаза, – в этом случае мог провалиться весь план, состоявший в том, что он должен был застать ее врасплох. Морской ветер шевелил пряди волос на шее, и его холодные прикосновения вызывали у нее дрожь. И тут Димити услышала слова, которые мечтала услышать целый год, и закрыла глаза от счастья.

– Мици, не двигайся. Оставайся сидеть в точности так, как сидишь, – произнес Чарльз.

Димити не шевелилась, хотя внутри все ликовало и она готова была вот-вот расхохотаться. Мици, не двигайся.

Это был быстрый, полный неопределенности набросок, состоящий из угадываемых форм, немногих незавершенных линий и предполагаемого пространства. Но художнику каким-то образом удалось передать и сияние солнечного света, и хмурый взгляд Димити с отблеском скрываемого ею восторга. Все это было здесь, на бумаге. Чарльз закончил работу, выведя подпись с цветистыми завитушками, которой завершилось движение его руки, его карандаша. Он нахмурился и выдохнул через нос, быстро и решительно. Затем поднял глаза, улыбнулся и показал ей рисунок. То, что она увидела, заставило ее затаить дыхание. Димити почувствовала, как румянец залил ее лицо. Как она и надеялась, на рисунке действительно была женщина, а не ребенок, но Димити оказалась неготовой к тому, какой прелестной была эта женщина с ее гладкой, освещенной солнцем кожей и лицом, на котором отражались самые сокровенные мысли. Димити в изумлении посмотрела на Чарльза.

В коридоре коттеджа «Дозор» висело зеркало – старинное, с серебристой поверхностью, покрытой пятнами, оставленными временем. Оно было всего четыре дюйма в диаметре, и в нем Димити привыкла видеть свое прежнее лицо, довольно бесформенное и тусклое, заполняющее весь круг. Это изображение напоминало лицо запертого в корабельном чреве раба, выглядывающего через иллюминатор. Из того, что ей удалось рассмотреть, она лучше всего изучила белки своих глаз. На рисунке же перед ней предстало совсем иное существо. Художник изобразил ее не скрючившуюся, чтобы остаться незамеченной, не с кровью под ногтями – короче говоря, не ту девчонку, которая некогда пряталась в кустах живой изгороди. Нет, он отбросил все, лежавшее на поверхности, и нарисовал то, что скрывалась под личиной. Она изумленно переводила взгляд с рисунка на его создателя. Как будто озадаченный такой реакцией, Чарльз забрал у нее рисунок.

– Не одобряешь? – спросил он, а потом нахмурился и стал рассматривать свою работу. Но затем он, видимо, тоже осознал, что именно изменилось, и на лице появилось задумчивое выражение. – Бедный гадкий утенок, которого все клевали, толкали и над которым смеялись, – проговорил он негромко. И улыбнулся.

Димити не поняла. Она расслышала только слова «гадкий», «бедный» и была совершенно раздавлена.

– О, нет-нет! Моя дорогая Мици! Я вовсе не имел в виду… Ведь в той истории говорится: «Не важно, что ты родился на птичьем дворе, если ты вылупился из лебединого яйца…» Именно это я имел в виду, Мици. Гадкий утенок оказался лебедем, самым красивым из птиц.

– Вы расскажете мне эту историю? – спросила она затаив дыхание.

– Это просто глупая детская сказка. Элоди тебе ее прочтет. Она одна из ее любимых. – Чарльз пренебрежительно махнул рукой. – Да ладно. Этот набросок – хорошее начало, но только начало.

– Начало чего, мистер Обри? – спросила Димити, когда он встал, взял в руки сумку, складной табурет и зашагал к ручью.

– Моей дальнейшей работы, конечно. Я теперь в точности знаю, что хочу написать. Ты меня вдохновила, Мици!

Димити поспешила следом, подтягивая блузку, чтобы та лучше закрывала плечи. Она была одновременно и смущена, и воодушевлена, и обрадована.

Остальную часть дня она провела на пляже вместе с Элоди и Делфиной. Элоди то забегала в воду, чтобы попрыгать в волнах, то выскакивала на берег, визжа от холода, и при этом умудрялась урывками рассказывать историю о гадком утенке, которая заставляла Димити улыбаться при мысли о том, что Чарльз думает о ней именно так.

– Эту историю знают все, Мици, – терпеливо заметила Элоди, внимательно глядя, как вода бурлит и пенится, обтекая ее угловатые коленки.

Делфина медленно плавала взад и вперед поблизости от берега, смеясь и подмигивая Димити, которая, закатав брюки, бродила по воде вокруг лежащих на отмели камней и собирала в ведро мидии и съедобные водоросли.

– А теперь я знаю ее тоже, Элоди. Благодаря тебе. Спасибо, – проговорила Димити, которую ощущение счастья сделало щедрой на добрые слова.

– Почему ты попросила ее рассказать именно сейчас? – спросила Элоди.

– Да просто так. Слышала, как о ней упомянули, вот и все, – с легкостью солгала Димити. Она была спокойна и чувствовала, что вот-вот начнет светиться. Когда ты любишь женщину, ты рисуешь ее лицо.

Вернувшись в «Литтлкомб» в конце дня, они обнаружили, что стол накрыт лишь наполовину. Селеста сидела на скамье, словно каменная, и держала перед собой лист бумаги.

– Что это, мамочка? С тобой все в порядке? – спросила Делфина, садясь рядом.

Селеста откашлялась и посмотрела куда-то вдаль, словно не узнавая никого из присутствующих. Но затем она улыбнулась мимолетной улыбкой и положила лист бумаги на стол. Это был последний рисунок, изображающий Димити. Сердце девушки отозвалось громким ударом невероятной силы, который показался ей мощным, как удар колокола.

– Да, дорогая. У меня все чудесно. Я просто наводила порядок перед тем, как накрыть стол, когда нашла этот рисунок, сделанный вашим отцом. Взгляните на нашу Димити. Посмотрите, какая она красивая! – воскликнула Селеста, и, хотя она не поскупилась на похвалу, ее слова звучали неестественно.

– Боже! Только посмотри, Мици! Ты выглядишь очень хорошенькой, – проговорила Делфина.

– Так он собирается написать тебя еще раз? Он тебе это пообещал? – спросила Селеста.

– Да, кажется, он сказал что-то вроде этого, – ответила Димити, и хотя для того, чтобы произнести эти слова, ей пришлось преодолеть свою застенчивость, ей захотелось громко крикнуть, что Чарльз по-прежнему хочет ее рисовать, что Селеста ошиблась, сказав, будто он оставил ее и пошел дальше, потеряв к ней интерес.

Селеста глубоко вздохнула и встала.

– Странный поворот. А я думала, что следующей окажется та туристка с ее белесой английской кожей.

– Какая туристка, мамочка? – спросила Элоди, открывая пачку с печеньем и высыпая его на тарелку. Селеста на мгновение приложила руку ко лбу, затем провела ею по лицу сверху вниз и прижала ладонь к губам. На лбу появились морщинки. – Мамочка?

– Ничего, Элоди. Не важно. – Селеста подбоченилась и посмотрела на девочек. – Хорошо! Ну, что тут у нас за стая растрепанных гусынь? Насколько я понимаю, вы вернулись после купания, а значит, должны быть голодны. Alors [79], отправляйтесь переодеваться, а я тут закончу накрывать стол к чаю. Allez, allez! [80]– И с этими словами Селеста выгнала их из кухни. Ее жизнерадостность опять показалась неестественной, и Димити заметила, что хозяйка дома избегает смотреть ей в глаза.

Девочки не спали еще долго. Элоди и Димити с восторгом слушали страшные рассказы Делфины о белых марокканских работорговцах, которые похищают европейцев и заставляют работать, пока те не умрут, строя дворцы, дороги и даже целые города. А еще они похищают европеек и заставляют их становиться женами жирных, уродливых султанов. Бедняжки до самой смерти живут в гаремах, откуда им никогда не позволяется выходить. Обе сестры в конце концов заснули, но Димити, несмотря на усталость, бодрствовала – даже после того, как весь дом совершенно затих. Она оставалась у окна и сжимала теплый камень перил, глубоко вдыхая ночной воздух, пытаясь вычленить из его теплого, терпкого благоухания отдельные запахи.

В нем явно ощущались розы, и жасмин тоже. А еще смолистый аромат кипарисов, очень похожий на запах искривленных под напором морских ветров сосен Дорсета, но все-таки иной. Когда тянул ветерок, с ним прилетал насыщенный травяной аромат, напоминающий запах шалфея или розмарина, а еще в его дуновениях ощущалась также вонь от пота животных и навоза. И от сточных канав тоже. Она хорошо помнила этот запах уборной: сладковатый, возникающий лишь время от времени. Иногда доносился острый запах, напоминающий запахи кожи и мяса, происхождение которого она не могла угадать, и железистый запах, очень похожий на запах крови, от которого ей становилось не по себе, а также жгучий запах пряностей, отчасти знакомый по приправленной ими пище, которую путешественники ели вечером, и по пастилье, которую Селеста часто готовила в «Литтлкомбе». А помимо всех этих новых для нее запахов сразу обращало на себя внимание поразительное отсутствие соленого дыхания моря. Мысль о «Литтлкомбе» и о Блэкноуле заставила Димити вздрогнуть, и она заметила, что они показались ей очень далекими. Словно вся ее жизнь до сих пор была лишь сном, который теперь быстро улетучивался из памяти, как это происходит со всеми снами вскоре после пробуждения. Это было совершенно новое существование, в котором мерные удары морских волн, так похожие на биение сердца, больше не привязывали ее к себе, словно пасущуюся козу к колышку, не держали в ловушке, принуждая жить в такт с ними. Настала новая жизнь, в которой она была свободна, в которой она казалась незнакомой самой себе и совершенно другой. Димити стискивала руками каменные перила, чувствовала невероятнее счастье и сомневалась, что сможет его выдержать.

Сумерки в тот вечер наступили рано. Завеса мрачных туч опустилась на побережье, и, едва Зак подошел к стойке, начали падать первые тяжелые капли дождя, как и предсказала Димити. Зак успел прикончить свою первую пинту, когда на пороге показались Ханна и Илир. Они оставили мокрые грязные сапоги у дверей и прошли к нему в толстых носках. Вид узкого волевого лица Ханны и тщательно контролируемого выражения на нем вызвал у Зака приступ болезненной неловкости, близкой к отчаянию. Но сейчас, когда с ней был Илир, не могло идти и речи о том, чтобы затеять ссору. Зак не мог до такой степени выставить напоказ свои чувства. Ханна купила им всем выпить и, улыбаясь, села за столик. Она выглядела усталой и обеспокоенной, но была очень оживлена. В ней чувствовалась все та же подспудная нервозность, которую он замечал и раньше.

– Ну, так как обстоят дела? Никаких проблем с овцематками? – спросил наконец Зак.

Оба кивнули в ответ, и Зак решил, что Ханна на минуту расслабилась.

– Все в порядке, – сказал Илир, проведя руками по густым мокрым волосам, жестким, как солома. Темный цвет его кожи, казалось, впитывал горящий в пабе неяркий свет. – А под конец родились близнецы. Целых две двойни. Неудивительно, что их мамаши никак не могли разродиться. Это была для них тяжелая работа.

– Но ведь это хорошо, верно? Два ягненка по цене одного?

– Да. Но за ними все равно нужен пригляд. Один всегда больше другого, а тот, что поменьше, никогда не бывает так же здоров, как другой, и хуже нагуливает жир, – пояснила Ханна.

– Но зато с окотом уже закончено, да? Теперь вы, по крайней мере, сможете немного поспать, – сказал Зак. Ханна и Илир обменялись быстрыми взглядами, брошенными почти украдкой, а затем согласились с ним. Зак улыбнулся, стиснув зубы, и поднял кружку. – За новое поколение портлендок с Южной фермы.

– И за новые начинания, – добавила Ханна.

Они выпили, и Зак взглянул на Илира. Как раз вовремя, чтобы заметить у него на лице мимолетный след чувства, близкого к панике. На какой-то миг его смуглые черты показались Заку искаженными судорогой отчаяния, накатившего, а затем прошедшего.

– Новые начинания… – эхом отозвался Илир безрадостно.

Ханна дотронулась до его локтя, и интуиция подсказала Заку следующий вопрос.

– Вы тоскуете по дому, Илир?

Ответ последовал не сразу.

– Да, конечно. А в некоторые дни даже больше, чем обычно. Место, где вы родились, навсегда останется вашим домом, даже если жизнь там не слишком хороша.

– Каково оно, Косово? Я никогда… Кажется, я не знаю никого, кто бы там побывал. Думаю, туда пока еще не ездят туристы, – сказал Зак сконфуженно.

– Конечно, ведь в течение многих лет его упоминают только в связи с войной. Это молодая страна с очень древним сердцем. Замечательная красота, но и большие трудности. Все еще много разных неприятностей. Работы мало. Не хватает денег, а иногда даже электричества. И люди до сих пор воюют друг с другом. Считается, что у нас единое государство, но на деле этого не чувствуешь.

– Звучит так, будто жить там непросто, – подытожил Зак.

– По сравнению с Дорсетом нелегко, это верно. Однако, чтобы приехать сюда, мне пришлось оставить там многое. И очень ценное для меня.

На секунду печаль Илира сгустилась вокруг них, став почти осязаемой.

– Но это было правильным решением, – категорично заявила Ханна.

– Да. Для моего народа жизнь там почти невыносимая. Много проблем, мало денег, трудно найти работу. Цыган нигде не любят. Англия – замечательная страна. Неплохое место для того, чтобы здесь поселиться. Я иногда слушаю новости и думаю, что вы сами не понимаете, насколько хорошо тут живете.

– Да, я полагаю, вы правы. Но люди всегда найдут, на что жаловаться. Так говорил мой отец, который ценил жизнь и был великим оптимистом. Хотя, насколько я теперь помню, он в основном говорил о моей матери. И не уставал повторять, что, попав на небеса, она перво-наперво сообщит Богу, что облака у него чересчур мягкие. – Он слабо улыбнулся, и Илир кивнул.

– Думаю, ваша мать и моя нашли бы о чем поговорить, – произнес он.

– Да будет вам. Хватит ныть. Пейте, – скомандовала Ханна, стукнув по их кружкам своей.

Значительно позже, когда Илир, проталкиваясь через толпу, пошел к стойке, Зак наклонился и поцеловал Ханну, придерживая ее голову одной рукой на тот случай, если она захочет отстраниться. Она не сопротивлялась, и он прижался лбом к ее голове и закрыл глаза, наслаждаясь запахом. Теплым, земным и очень чувственным. Воздействие пива примешивалось к усталости и рождало истому, из-за которой было трудно думать. Когда Зак ее отпустил, она настороженно улыбнулась.

– Что это, Ханна? – спросил он.

– О чем ты?

– Это просто секс? И я для тебя отпускной роман?

Она отодвинулась от него и долго тянула пиво, прежде чем ответить.

– Я не в отпуске, – сказала Ханна.

– Ты знаешь, о чем я говорю. Что произойдет, когда я отсюда уеду? Все закончится?

– Ты уезжаешь? – спросила она.

Этот вопрос застал его врасплох и вывел из равновесия. Зак понял, что еще не задумывался о том, когда именно закончит дела в Блэкноуле и закончит ли их вообще.

– Ну, я не могу остаться в комнате над пабом навсегда, правда?

– Я действительно не знаю, Зак, – проговорила Ханна, и он не понял, на который из его вопросов она ответила. Он провел пальцем через несколько капель пива на столе, соединив их в фигуру, напоминающую морскую звезду.

– Я знаю, что у тебя есть секреты, – сказал Зак тихо. Ханна замерла на стуле. – Что ты участвуешь в… чем-то.

– Я думала, ты здесь для того, чтоб исследовать жизнь Обри, а не мою?

– Я этим занимался. И занимаюсь сейчас… Но мне кажется, его жизнь и твоя имеют много точек соприкосновения, больше, чем может показаться.

Ханна смотрела на Зака не моргая.

– Ты ничего не собираешься мне рассказать? – продолжил наконец Зак.

Ханна принялась вычищать грязь из-под ногтя большого пальца. Потом она нахмурилась.

– Не дави, Зак, – чуть слышно прозвучал ее голос.

– Не дави? – эхом отозвался он. В его тоне послышалось недоверие. – Это все, что ты можешь мне сказать?

– Зак, ты мне нравишься. Правда. Но… ты не знаешь, в чем я участвую…

– Возможно, я знаю об этом больше, чем ты думаешь…

– Нет-нет. – Ханна покачала головой. – Чего бы ты ни знал или ни думал, что знаешь, тебе известно далеко не все. А без этого ты не поймешь. И я не могу тебе рассказать, Зак. Не могу. Так что не дави. Если ты не можешь оставаться со мной без того, чтобы я рассказала тебе вещи, которые тебе знать не положено, то мы не можем быть вместе. Понимаешь? – Она посмотрела ему в глаза. Выражение ее лица было печальным. Вспышка гнева, которую Зак только что пережил, сошла на нет, растворившись в чувстве растерянности.

– Как мы можем быть вместе, если ты не допускаешь меня в свою жизнь? Ты хочешь сказать, что все кончено?

– Я говорю… доверяй мне, если можешь. Постарайся обо всем забыть.

– А если я не могу? – спросил он, однако в ответ она лишь посмотрела на него непреклонным взглядом.

Шум у стойки прервал их разговор, и Ханна испытала видимое облегчение. Один мужской голос, грубый и агрессивный, звучал громче остальных. Ханна вскочила на ноги.

– Нет уж, черт побери, будь я проклят, если стану ждать, пока вы обслуживаете этого говнюка! – Этот крик, наполненный гневом, разнесся по всему пабу. Сразу все разговоры затихли. – Я тут живу, приятель, и мое место здесь. А где твое, разрази тебя гром?

– О, как чудесно. Наш милый придурок с замашками ксенофоба решил заглянуть на огонек, – проговорила Ханна так громко, как только смогла.

Зак выругался себе под нос, когда она пошла к стойке. Сама на фут ниже собравшихся там мужчин, она вела себя так, словно была десятифутового роста. Они перед ней расступились, как это сделала бы отара ее овец.

– Послушай, Ханна, незачем вмешиваться. Получится только хуже, – предупредил Пит Мюррей.

– Почему бы тебе хоть раз не попридержать свой поганый язык? Я подошел первым, а этот ваш польский холуй пытался меня бортануть. Лично я думаю, что ему здесь вообще нечего наливать пиво.

Тираду произнес мужчина лет пятидесяти. Он был высоким, лысым, и его пивное брюхо перевешивалось через ремень потрепанных джинсов. Кожа и глаза покраснели: от гнева и обильной выпивки к ним прилила кровь.

– К счастью, присутствующим, черт возьми, совершенно плевать на то, что думает такое дерьмо, как ты, Эд, – сказала Ханна нежным голосом.

Илир с лицом, черным от ярости, исподлобья глядел на обидчика. Он что-то гневно пробормотал на родном языке, и Эд отпрянул, так много злости прозвучало в этих непонятных словах.

– Все слышали? Я знаю, когда мне угрожают, даже если это делает обезьяна, которая и говорить-то по-человечески не умеет. Ну что, Мюррей, сам выбросишь его отсюда или это сделать мне?

Пит Мюррей посмотрел на Ханну, потом на Эда, а затем с сожалением сказал Илиру:

– Возможно, лучше пойти домой, приятель. Не стоит связываться, а?

– Нет! Почему мы должны уходить только из-за того, что пьяному дураку пришло в голову покуражиться? – возразила Ханна.

– Вы послушайте, что она мелет! Это я-топьяный! Давай, собака, ступай в свою конуру. – И лысый ткнул пальцем в Илира, не обращая внимания на враждебные взгляды окружающих.

Последовало тяжелое молчание. Зак подумал о том, чтобы как-то успокоить Ханну, например положить руку ей на плечо, но она тряслась от гнева, и он подозревал, что она может развернуться и ударить его. Никто не двинулся с места, и Эд снова злобно посмотрел на Илира, изображая притворное удивление:

– Ты все еще здесь? Пошел вон, выметайся, пока я не позвонил в иммиграционную службу. – Воздействие этих слов на Илира было видно невооруженным взглядом. Кровь бросилась ему в лицо, глаза расширились. Зак услышал, как Ханна сделала резкий вдох. На краснощеком лице Эда расплылась широкая улыбка. – Ах вот как? – произнес он радостно. Эд обвел сидящих в пабе пьяным взглядом, стараясь запомнить присутствующих. – Вы все видели, а? Кажется, я попал в больное место? Не случится ли такого, что, когда констебль Плод нанесет тебе визит, документы у тебя окажутся не в порядке? А, солнышко?

Говорящий ткнул Илира пальцем в грудь, и Зак понял, до какой степени пьян этот человек, если не обращает внимания на убийственный взгляд цыгана.

– Конечно, его документы в порядке, слышишь ты, задница, – снова вмешалась Ханна.

– Ну, тогда никаких проблем не возникнет, если я сделаю завтра один маленький звоночек в участок. Ведь правда? – Эд торжествовал.

– А теперь, Эд, почему бы тебе обо всем не забыть и не насладиться выпивкой? Что посеешь, то и пожнешь. Нет смысла создавать людям проблемы… – проговорил Пит тихим голосом и поставил перед бузотером новую пинту пива.

Эд ухмыльнулся в лицо Илиру:

– Ты бы лучше сегодня вечером упаковал вещи. Насколько я знаю, полицейские не дают времени на сборы, когда вышвыривают домой таких, как ты.

Он отвернулся, взял кружку и попытался отпить из нее, не проливая пива. В следующую секунду Илир налетел на него.

Первый удар по голове Эда пришелся сбоку, и тот лишь пошатнулся и выронил кружку. Последовал маленький взрыв, в результате которого осколки разлетелись во все стороны. Илир шагнул вперед, схватил Эда за грудки и, оскалив зубы от ярости, одним толчком впечатал толстяка в барную стойку. Зак услышал, как Ханна ахнула, и, пока он смотрел, онемев от удивления, она бросилась вперед и попыталась оттащить Илира. Эд был выпивоха, но превосходил Илира ростом и имел длинные руки. Поэтому ему удалось заехать кулаком в глаз противнику прежде, чем Илир снова успел ударить его с короткого расстояния. На этот раз удар цыгана пришелся в живот, отчего толстяк задохнулся и стал ловить ртом воздух, но все-таки урон, нанесенный ему, оказался недостаточно сильным, чтобы тот согнулся пополам и прекратил сопротивление.

– Илир! Не надо! – крикнула Ханна.

Несколько человек вышли вперед, чтобы удержать Илира, а другие схватили также и Эда, когда он с налитыми кровью глазами пошел на противника, словно само воплощение неуклюжей воинственности. Илир выглядел так, будто был готов на убийство, и Зак, шагнувший вперед, чтобы встать рядом с Ханной между дерущимися, обрадовался, что обоих задир крепко держат за руки.

–  Ханна! – крикнул Пит Мюррей, демонстрируя готовность перепрыгнуть через стойку и принять участие в наведении порядка.

– Уходим! – лаконично ответила она.

На щеке Эда виднелся красноватый синяк.

– Вы это видели! Все видели! Он на меня напал! Не думай, что я не выдвину против тебя обвинений, слышишь ты, неграмотное чучело! У меня есть свидетели! – Голос Эда от негодования стал визгливым.

– Остынь, Эд. Всякое бывает в запале. Уверен, мы все слишком растеряны, чтобы вспомнить, кто замахнулся первым. Согласны? – Хозяин паба обвел взглядом своих завсегдатаев, и некоторые из них кивнули, выражая одобрение сказанному.

Эд фыркнул, задыхаясь:

– Вы жалки! Все вы!

– Люси, пожалуйста, вызови такси для Эда. Он вроде немного не в себе. А ты, – Пит ткнул пальцем в Илира, – ступай домой. Прямо сейчас. – Илир произнес длинное ругательство на родном языке, высвободил руки и гордо прошествовал к двери, прихватив по дороге сапоги. – И ты тоже, Ханна. Думаю, для одного вечера этого достаточно.

– Ладно, – сказала Ханна, взглянув на Эда пылающими глазами.

– И правда… Всем доброй ночи, – отозвался Зак, выходя следом за ней на улицу.

Илир уже дошел до середины переулка, который вел не в сторону фермы. Он слегка покачивался, и сапоги у него были надеты не на ту ногу, отчего нелепо топорщились у лодыжек.

– Илир! Подожди! – крикнула Ханна, стоя под навесом у входа в паб и возясь с собственными сапогами. Дождь хлестал серыми потоками. Голова Илира была непокрыта, и в тусклом свете уличного фонаря его мокрые волосы выглядели прилизанными и блестящими. – Илир! – Она побежала за ним, догнала и нежно взяла за руку. Зак смотрел, не зная, что делать, сутулил плечи и ежился от ночной сырости. Он видел, как Ханна разговаривает с Илиром, но не мог расслышать ни одного слова. Потом, к его удивлению, цыган опустился на колени прямо посреди мостовой. – Зак! – позвала Ханна.

Ругнувшись, Зак выскочил под дождь и трусцой побежал к ним. У Илира из угла правого глаза сочилась кровь и, смешиваясь с дождем, текла по лицу. Глаз заплыл, веко распухло и не открывалось.

– Господи, может, нужно наложить швы? – пробормотал Зак.

Мокрыми от дождя руками Ханна обхватила лицо Илира, чтобы лучше разглядеть рану. Илир закрыл второй глаз. Он тяжело дышал, судорожно глотая воздух.

– Нет, просто… помоги мне его поднять. Хорошо? Эд, верно, ударил его сильней, чем я думала.

Они взяли Илира под руки и повели, но шаги его были неуверенные, ноги подкашивались.

– Пойду схожу за машиной. Ждите здесь.

– Погоди. Насколько ты пьян? – спросила Ханна.

– После нынешнего происшествия я трезв как стеклышко и холоден как лед. А вообще-то, мне жутко не повезет, если меня заставят дыхнуть в трубку по дороге из этой деревни на твою ферму. Или ты все-таки попытаешься довести его до дома в таком состоянии?

– Ладно, иди, – согласилась она, поскольку Илир снова осел, подняв руки над головой, словно моля о помощи.

Ханна присела на корточки и обняла своего товарища, положив подбородок на его мокрые волосы. Нежный жест, так отличающийся от всего, что Зак видел раньше. Он невольно почувствовал укол ревности.

Им удалось уговорить Илира забраться на заднее сиденье машины, затем Ханна села на переднее, и Зак погнал по дороге, хотя руль то и дело выскальзывал из мокрых рук. Рассмотреть что-либо впереди сквозь проливной дождь было трудно, и он был рад, когда они свернули с дороги в проселок, ведущий к ферме, где им уже наверняка не мог встретиться ни один автомобиль. Зак остановился как можно ближе к дому, но они все равно еще раз вымокли, пока помогали выйти Илиру, едва держащемуся на ногах. Дождь хлестал как из ведра. Снова взяв раненого под руки, Ханна с Заком, пробираясь между старой ненужной мебелью и кучами мусора, протащили Илира через кухню и подняли вверх по лестнице, ведущей к его комнате. Открыв дверь, они словно попали в совершенно другой дом. Комната Илира оказалась безупречно чистой и опрятной. Кровать аккуратно застлана простынями, одеяло подоткнуто, покрывало расправлено. Шторы постираны и поглажены. На полу ни одежды, ни обуви. Ковер безукоризненно вычищен пылесосом. На каминной полке под настенным зеркалом ненавязчиво красовались бутылочка дезодоранта и расческа. Ханна перехватила скептический взгляд Зака.

– Можешь не говорить. – Она вскинула руки, а потом уронила их. – Поверь, я его уверяла, что он волен наводить порядок во всем доме, но Илир говорит, что эта комната – его жилье, а остальными он заниматься не станет, потому что не хочет вмешиваться.

– Я его не виню.

– Нет, он имел в виду другое. Он так проявлял участие. Чуткость.

Она присела на край кровати рядом с Илиром и натянула одеяло ему на ноги.

– Я еще не умер. Не говорите обо мне так, будто меня больше нет, – проворчал Илир.

Ханна улыбнулась:

– Ну конечно, ты с нами. Мы просто думали, что ты отключился.

Соблюдая осторожность, Илир немного приподнялся и прикоснулся пальцами к ране над глазом, из которой все еще сочилась кровь.

– Я отключусь, если не выпью кофе.

– Пойду приготовлю, – сказал Зак.

– А я принесу вату и промою глаз.

– Не нянчись со мной, Ханна. Я не ребенок.

– Тогда не веди себя как дитя и позволь обработать глаз, – сказала Ханна ровным голосом.

На кухне Зак поставил на огонь чайник и наблюдал, как Ханна роется в шкафах и ящиках в поисках миски, соли и ваты.

– Илир здесь… нелегально? – спросил он.

Ханна нахмурилась, не взглянув на него:

– С точки зрения закона – да. Наверное. Но имеет ли он право здесь находиться? Готова спорить, что имеет.

– А не может он получить визу или что-нибудь в этом роде?

– Знаешь, Зак, мы как-то об этом не подумали. Послушай, существует быстрый и простой способ уладить бумажные формальности, мы бы им и воспользовались, ясно? Но у него даже нет паспорта.

– Господи, Ханна! Что, если этот тип действительно позвонит в полицию? Ты ведь можешь попасть в беду?

– Это ямогу попасть в беду? – Она повернулась и в ярости направилась к нему. – Илир жил в Митровице, в одном из ее районов, называющемся Рома-Махалла и населенном цыганами. После войны всех жителей выгнали из домов и вынудили поселиться в лагерях для беженцев. Тот, в который его поместили, был разбит на отвалах шахты, где добывали свинец. Слышишь, Зак, свинец. «Чесмин луг» – так он назывался. Теперь он закрыт, но люди там жили годами. Это убило его родителей. Дети там вырастали со свинцовым отравлением. Теперь ООН перестроила некоторые из старых домов в Митровице и пытается вселить прежних жителей обратно, в тот самый город, где они по-прежнему станут подвергаться дискриминации и жить под страхом новых нападений со стороны албанцев. В город, который никто из них уже давно не считает своим домом. И ты говоришь, что я могу попасть в беду, если его вышлют? – Она недоверчиво покачала головой.

– Я просто хотел сказать… Тебя заставят выплатить огромный штраф за то, что ты взяла на работу нелегального иммигранта.

– Иммигранта? А разве у него больше нет имени?

– У меня просто сорвалось с языка… Я не хотел…

– Чего стоят все наши опасения по сравнению с тем, с чем придется столкнуться ему, если его депортируют? Какое значение имеет то, сколько стуят мои ягнята, то, закончишь ты свою книгу или нет, и то, сумею ли я подыскать точное слово, определяющее наши отношения? Разве все это важно по сравнению с тем, как приходится жить ему?

– Это он тебя втянул? В то, чем ты занимаешься? В контрабанду… Продажу поддельных произведений искусства… Думаю, у него наверняка больше контактов в теневом бизнесе, чем у тебя.

Ханна уставилась на него, на мгновение опешив, а потом ее глаза вспыхнули гневом.

– Перестань или уходи прямо сейчас. Я не шучу. – Она указала на дверь. Зак обратил внимание, что ее указательный палец при этом вел себя неуверенно. Он подрагивал.

– Не горячись, – проговорил он мягко. – Не надо. Просто… я за тебя беспокоюсь. – Ханна уронила руку, а затем взяла вату и соленую воду.

– Не из-за чего беспокоиться. У меня все прекрасно.

Она повернулась и пошла наверх. Какое-то время Зак раздумывал, не убраться ли восвояси. Проявить упрямство и выскочить под проливной дождь. Он попытался представить себе Ханну бегущей за ним, как она недавно бежала за Илиром, но хорошо понимал, что она позволит ему уйти. Зак отыскал на кухне банку с растворимым кофе, налил три кружки и положил в каждую сахара. Молока, которое можно было бы налить в кофе, найти не удалось. Неужели дело заключалось в том, что он знал о ее тайнах? Неужели только это заставило его остаться? В таком случае уйти все-таки следовало. Ему все равно пришлось бы с ней порвать, потому что поставить открыто вопрос о подлинности портретов Денниса значило разоблачить Ханну. Но затем Зак представил себе, как она стояла в конце каменного причала, такая одинокая, и глядела на пустынное морское пространство. Вспомнил, как решительно она выглядела, с какой стойкостью Ханна готова была встретить лицом к лицу расстилающийся перед ней мир, в то время как дома и в личных делах у нее царили хаос и запустение. Голова у него раскалывалась, но он все равно с полной ясностью осознал, что не хочет от нее уходить. Зак на мгновение закрыл глаза, выругался, а затем отхлебнул кофе из одной чашки, прихватил две другие и осторожным шагом пошел к комнате Илира.

Поднявшись до середины лестницы, он услышал их голоса, очень тихие, но различимые. Зак замер, вслушиваясь в разговор и презирая себя за это.

– Я ему ничего не сказала, честное слово, – произнесла Ханна.

Зак сжал зубы от негодования.

– Знаю-знаю. Но что, если нагрянет полиция, Ханна? Что, если Эд туда позвонит, как обещал?

– Этот поросенок сегодня так напился, что с трудом мог стоять на ногах… Он не вспомнит ни того, что сегодня произошло, ни того, что пригрозил сделать.

– А что, если вспомнит?

– Ну, тогда… Что ж. Нам надо продержаться лишь до следующего вторника. Вот и все. Еще три дня, Илир, и дело сделано! Ты просто исчезнешь… Если придет полиция, ты можешь спрятаться. А я скажу, что ты убежал после того, что случилось в пабе. Скажу, что не знаю, куда ты подался.

– Из-за этого ты можешь попасть в беду, Ханна. Ты сделаешь это для меня?

– Конечно сделаю. Все зашло слишком далеко, так что останавливаться теперь нельзя, понятно?

– Ты уверена?

– Уверена. Все получится, вот увидишь. Всего три дня, Илир. Три! Ты и оглянуться не успеешь.

– Прошу прощения за сегодняшнее. За то, что случилось в пабе. Не следовало мне впадать в ярость. Не нужно было его провоцировать.

– Эй, чтобы я никогда больше не слышала, как ты извиняешься за то, что саданул Эда Линча. Ясно? Каждый удар, нанесенный этому человеку, является услугой обществу.

Зак представил себе, как Ханна улыбнулась при этих словах.

– Что ты скажешь Заку, когда все окажется позади? – спросил Илир.

Не желая слушать дальше, Зак поднялся на три ступеньки, отделявшие его от комнаты, и остановился в дверях. Ханна и Илир уставились на него.

– Ну, так что ты мне скажешь? – произнес он без всякого выражения, внезапно почувствовав себя озябшим и вымотанным.

У Илира на лице дернулся мускул. В комнате наступила звенящая тишина. Зак заметил, что Ханна слегка съежилась, словно сдаваясь под напором чего-то неизбежного.

– Так что произойдет в следующий вторник? – спросил он.

– Зак, – сказала она и ничего больше не добавила.

Но Ханна произнесла его имя таким неловким тоном, в котором прозвучало столько всего невысказанного, что Зак понял: она никогда ему не принадлежала, и он никогда по-настоящему ее не знал. Не говоря больше ни слова, он с преувеличенной осторожностью человека, нетвердо стоящего на ногах, спустился по лестнице и вышел из дома.

Зак в замешательстве смотрел, как Димити двигается по кухне, якобы готовясь налить ему чай. Ее движения были дергаными и нерешительными, глаза блуждали, словно в поисках чего-то. Внимание порхало, как муха-подёнка [96], не задерживаясь ни на чем надолго. Старушка переставляла чашки с одного места на другое, выливала воду из чайника в раковину прежде, чем тот успевал закипеть, и заново его наполняла. В тот момент, когда Зак рассказывал ей про драку в пабе, она с криком обернулась и поднесла руку ко рту. На секунду ему показалось, что Димити потрясена жестокостью описанной им сцены, но потом он увидел, что она смотрит мимо него, в кухонное окно. Он проследил направление ее взгляда, но там ничего не было. Просто зеленый склон холма, спускающийся вниз, к морю.

– Что вы увидели, Димити? В чем дело? – спросил он. Старушка поспешно подняла на него глаза, покачала головой, и Зак заметил, что ее дыхание стало частым и поверхностным. Он встал, взял ее за руки и подвел к креслу. – Вот, садитесь, пожалуйста. Вас что-то расстроило?

– Они не хотят оставить меня в покое! – вскричала Димити, садясь в одно из шатких кухонных кресел.

– Кто не хочет?

– Все они… – Она провела рукой перед глазами и глубоко вздохнула. – Призраки. Всего-навсего призраки. Просто у такой старухи, как я, разыгралось воображение.

Она подняла глаза и попыталась выдавить из себя улыбку.

– Вы… видите их, да? – спросил Зак осторожно.

– Я… не знаю. Мне кажется… иногда… что вижу. Они хотят получить от меня ответы. Так же как вы. – Она посмотрела на него долгим взглядом, полным скорби, и Зак понял, какое глубокое страдание живет в ней.

– Хорошо… Я больше не стану вас спрашивать. Во всяком случае, до тех пор, пока вы сами не захотите мне о чем-то рассказать, – пообещал он.

Димити покачала головой, и слезы закапали на колени.

– Я видела их вместе. Я вам не сказала… но, возможно, вы имеете право знать.

– Кого вы видели, Димити?

– Моего Чарльза и вашу… бабушку. Я видела, как они целовались.

В ее голосе прозвучало отчаяние, и Зака посетило странное ощущение, будто что-то встало на свое место. Или, напротив, не на свое.

– Значит, вы думаете, он мог оказаться…

– Я не знаю! – резко выкрикнула Димити. – Не знаю! Но я видела их вместе и никогда никому об этом не говорила. Я скрыла это от Чарльза. И от Селесты.

– Господи… – произнес Зак и откинулся на спинку кресла, приходя в себя после сказанного. Почему-то в глубине души он всегда считал, что роман его бабки с Обри являлся всего лишь выдумкой. Он охотно поверил Димити раньше, когда она отрицала какую-либо связь между ними. Теперь, как оказалось, он не был готов услышать, что она действительно существовала. – Так, значит, он… предал вас? – проговорил он тихо. Димити разрыдалась, и Зак взял ее руки в свои. – Простите меня, Димити. Я действительно очень сожалею.

Какое-то время Димити позволяла себя утешать, но затем яростно сжала его руки.

– Зачем вы здесь? Вы один из них? Вы тоже мне привиделись? – спросила она.

– Нет, Димити, – беспокойно произнес Зак. – Я вам не привиделся. Я существую на самом деле.

– Что вам нужно? – спросила она снова.

– Я пришел… Пожалуй, я пришел попрощаться. – Зак сам не ожидал, что это скажет. Он тяжело вздохнул и пристально посмотрел Димити в глаза. – Не хотите ли вы рассказать еще о чем-нибудь? Или… о ком-нибудь? О Деннисе, например, или о том, почему Чарльз пошел на войну? О том, что случилось с Делфиной и Селестой?

Наступило долгое молчание. Никто не отваживался прервать его. Было так тихо, что Зак слышал тиканье своих часов. Он также слышал тяжелое дыхание Димити и шум волн, разбивающихся о берег. Ему показалось, что до него доносятся назойливые дуновения ветра, ворвавшегося в затхлую кухоньку. Горячего, сухого ветра, насыщенного незнакомыми запахами. А еще ему почудились хлопки рук и детские голоса, поющие немудреную песенку. Он уловил скрип карандаша, касающегося бумаги, и чей-то смешок. Тихий и серьезный, искренний и пленяющий. Затем он моргнул, и все это исчезло.

– Нет, – сказала Димити. – Нет. Мне вам больше нечего рассказать, – произнесла она отрешенно.

– Я хочу попросить вас еще об одной вещи.

– О какой?

– Можно я вас нарисую?

В том, чтобы изобразить ту же модель, которая когда-то вдохновляла Обри, было нечто напоминающее паломничество. Зак не сомневался, что его работа окажется никудышной в сравнении с произведениями такого мастера, как Обри, но ему очень хотелось попробовать, и у него больше не осталось страха. Он так и не нарисовал Ханну. Зак спрашивал себя, не упустил ли он свой шанс и вообще под силу ли ему передать все, что в ней есть, – и замечательное, и приводящее в бешенство. От хищной улыбки во все тридцать два зуба до ее твердолобости. От беззастенчивой чувственности до той стены, которую она возвела между собою и остальным миром. Между собою и им, Заком. Он хотел бы знать, в состоянии ли схватить то мучительное чувство узнавания, которое его посещало, когда она поворачивала голову под определенным углом. Мысли о ней представляли собой пеструю смесь вожделения, гнева, нежности и отчаяния, и он безрезультатно пытался от них отделаться. Наконец Зак сконцентрировался на сидящей перед ним модели, нахмурился и приступил к работе.

Он работал не спеша. Димити и Зак устраивали перерывы, пили чай, а потом, когда за окном окончательно стемнело, зажгли свет. Но Димити не проявляла ни малейшего нетерпения. Наоборот, под его пристальным взглядом она чувствовала себя спокойно и безмятежно, словно ждать, когда художник закончит работу, было для нее так же естественно, как дышать. Он пытался показать следы красоты, еще различимые на ее морщинистом лице. Передать, что, хоть белки глаз и стали серовато-желтыми, сами глаза все еще были теплыми, карими. Их цвет словно застыл на полпути между зеленым и коричневым. Когда он наконец закончил, руку сводило судорогой и шея болела. Но, едва взглянув на рисунок, он узнал на нем Димити Хэтчер. Вне всяких сомнений, это была она. И этот портрет стал лучшим в его жизни.

– Вы мне покажете? – спросила Димити с мечтательной полуулыбкой. И тихое удовлетворение, которое Зак испытывал от своей работы, сразу растворилось в чувстве тревоги. Вздохнув, он передал лист с рисунком. По лицу Димити пробежали морщинки, выражающие растерянность, рука застыла на полпути ко рту, а затем опустилась вновь на колено. – О-о, – протянула она.

– Конечно, получилось не очень хорошо. Я прошу меня извинить. Уверен, это ничто по сравнению с тем, как вас нарисовал бы Обри…

– Да, – прошептала она тихо. – Но у вас получилось хорошо… Действительно хорошо. Я думала… как, право, глупо… мне казалось, что я увижу себя такой, какой выглядела раньше. На всех тех картинах, репродукции которых вы мне приносили. Что я снова сумею стать красивой.

– Вы красивы. Куда более красивы, чем мне удалось показать на портрете… Вините художника, а не модель, Димити, – заверил ее Зак.

– Но это я. Точь-в-точь. Вы очень талантливы, – сказала она, медленно кивая. Зак улыбнулся, обнадеженный ее вердиктом. – Вы согласитесь принять ужин в качестве платы за этот портрет?

– Вы хотите оставить его себе? – спросил Зак.

– Да, если можно. Собственно, он будет моим последним. Кто еще меня нарисует, прежде чем я умру? – Старушка грустно улыбнулась, но Зак был рад отметить, насколько она изменилась по сравнению с тем, какой он ее увидел сразу после его прихода. Как будто позирование успокоило измученный дух Димити.

– Ну хорошо. Чем мы сегодня полакомимся?

Было уже поздно, когда он наконец простился с ней и поблагодарил за ужин, который состоял из бекона, яиц и зелени. На вопрос, когда он зайдет снова, Зак не ответил. На дворе стояла кромешная тьма, однако он обнаружил, что расплывшийся вокруг зеленоватый сумрак не мешает видеть предметы. Он различал их даже без фонаря. В поле перед постройками Южной фермы виднелись овцы-портлендки, усеявшие весь склон холма. За ними по пятам следовали ягнята. Время от времени Зак слышал, как они блеют – хрипловато и жалобно. Он почувствовал в отношении них нечто вроде привязанности, что-то, почти похожее на гордость. Словно из-за того, что он оказал помощь при окоте и переспал с их хозяйкой, на нем теперь лежала некоторая ответственность за этих крошек. «Это не твои овцы, и она не твоя женщина. Это не твоя жизнь», – сказал Зак себе твердо. Пришло время распрощаться с приятной мечтой, в которой он видел Элис, сидящую за столом на кухне у Ханны с чашкой горячего шоколада в руке. Ему стало ясно, что этого никогда не случится. В его мечте кухня фермерского дома выглядела чистой, опрятной и теплой. Там больше не было курганов из хлама, памятников, воздвигнутых Ханной своей утрате и своему горю. И Зак решительно изгнал эти образы из памяти, мысленно вырезав их ножницами, не боясь пораниться об острые лезвия. Холодный бриз так и норовил проникнуть за ворот, и его посетил внезапный приступ одиночества. Прилетевшая поохотиться сова пронеслась прямо перед ним и быстро пересекла пастбище на своих бесшумных крыльях. Он даже позавидовал ее чувству цели.

Ему вдруг пришло в голову направиться вниз, к скалам. Еще раз попрощаться, насколько он понял. Зак стоял и прислушивался к шуму невидимого моря. Дул резкий ветер, и торопливые удары волн о камни звучали нетерпеливо. Лишь напрягая зрение, он мог видеть их белые пенистые гребни, когда они набегали на берег. Но потом на фоне черноты сверкнул огонек, похожий на блеск драгоценного камня. Зак моргнул и подумал, что ему это привиделось. Но потом свет зажегся снова – чуть выше пляжа, там, где была вода. Нет, не вода, сообразил он, а там, где находится каменный причал. То был тонкий луч, направленный в сторону моря. У Зака перехватило дыхание. Он не мог видеть сам источник света, не мог разглядеть держащую фонарь руку – только тот отблеск на воде, который отбрасывал луч, принизывающий темноту. Но Зак знал, он знал, что там стоит Ханна. Небо заволокли облака, и на нем не было ни звезд, которые осветили бы море, ни луны, которая озарила бы его своим сиянием. Только холодная, суровая тьма, такая удобная для того, чтобы хранить секреты. Это была ночь на вторник.

Прошла минута, затем другая. Холодный ветер распахнул полы куртки Зака и проник под нее. Какая-то сила словно приковала его к месту, и сердце тревожно забилось. А потом загорелся еще один огонь, теперь уже на воде. Огонь приближался к берегу с запада, был ярче и явно представлял собой луч судового прожектора. Он двигался по широкой дуге, опоясывающей заливчик, а затем вошел в него и направился прямо на луч фонаря, медленно и неторопливо, пока не оказался как раз слева от каменного причала. В небольшом пятне света от фонаря Ханны Зак увидел высокого тучного человека, закутанного в дождевик, белый борт суденышка и спасательный круг, покрытый светящейся оранжевой краской. Затем, когда судно подошло к причалу совсем близко и остановилось, свет погас, и ничего больше рассмотреть было нельзя. Зак не тронулся с места и напряг слух. Минуту спустя ветер ненадолго стих, и Зак различил шум двигателя, дающего задний ход, чтобы судно отошло от причала. Потом он уже ничего не слышал.

Мысли Зака неслись скачками, кружились и кувыркались. Необходимость что-нибудь предпринять, как-то отреагировать парализовала его. Он не имел ни малейшего представления, каким образом это можно сделать. Морем явно доставили что-то незаконное. Что-то, подлежащее тайной оплате под покровом ночи, чтобы его провезти в Англию. Суденышком управлял Джеймс Хорн, тогда как Ханна показывала, куда нужно пристать. Что бы ни находилось на борту, оно, несомненно, являлось контрабандой. «Новые портреты Денниса», – подумал Зак. Или они были всего лишь одним из направлений преступного бизнеса? Может, Джеймс с Ханной торговали кое-чем и похуже? Позади него стоял темный «Дозор», из которого не доносилось ни звука, впереди находился невидимый во мраке обрыв. Заку показалось, что весь Блэкноул растворился в ночи или находится где-то далеко. Совсем недавно он думал, что Димити Хэтчер является другом, а Ханна любимой. Что ему удастся сделать Блэкноул известным, написав новую книгу о Чарльзе Обри, совершенно непохожую на все прежние. Но теперь Зак понял, что на самом деле просто принимал желаемое за действительное. С ним немного поиграли, а затем отодвинули в сторону. На него накатила волна гнева, но и ей не удалось смыть боль, которую он испытывал из-за мучительного чувства оставленности. А внизу, в темноте, шипели, набегая на берег, морские волны.

Он зашагал по направлению к деревне, причем так быстро, что запыхался, когда добрался до конца тропинки. Зак торопился, будто стремился к какой-то цели, тогда как на самом деле он понятия не имел, куда идет и что станет делать, когда остановится. Его злость была такой же бесцельной и бессмысленной, как и его нетерпение, которое гнало его все дальше. Но уже в следующий миг и то и другое исчезло, когда он бросил взгляд в конец дороги, ведущей на Южную ферму. Зак остановился и стал смотреть словно завороженный. Три полицейские машины были припаркованы бампер к бамперу, почти вдавившись в живую изгородь. У одной из них мигали проблесковые огни, и двигатель тихо урчал. Некоторые полицейские сидели в машинах, другие стояли на дороге, ожидая команды. В такую темную ночь их темно-синяя форма сливалась с местностью. Они выглядели напряженными, готовыми в любой момент приступить к выполнению задания. Один из полицейских посмотрел на Зака, который стоял как вкопанный посреди дороги. Этот взгляд побудил Зака приблизиться к полицейским, испытывая при этом непонятно откуда взявшееся чувство вины, а затем пройти мимо, стараясь не выдать своего любопытства. Как раз в этот момент в рации раздался шум, и тот полицейский, который обратил на него внимание, наклонил голову к микрофону.

– Вас понял. Мы на месте. Готовы выдвинуться, – произнес он.

Зак продолжил идти, пока не убедился в том, что полицейские больше не смогут его разглядеть в темноте, и тогда нырнул влево, в сторону изгороди, перемахнул через ворота пастбища и бросился бежать по полю.

Не оглядываясь назад и не разбирая дороги, он понесся вниз по склону, спотыкаясь, когда его нога попадала в кроличью нору, и поскальзываясь, когда наступал на кучку овечьего помета. Ему было страшно так быстро бежать в темноте, в которой он не видел не только поле, но и собственные ноги, и в то же время это его возбуждало. Листья чертополоха и высокой травы хлестали по голеням, и краем глаза он то и дело замечал удаляющиеся бледные тени – это от него шарахались перепуганные овцы. Дорога осталась слева, и Зак боялся увидеть, как по ней, обгоняя его, хлынет волна голубых мигающих огней и докатится до фермы раньше, чем он успеет туда добежать. Он несся быстрее, чем когда-либо со времен детства. У него даже заболела грудь от холодного воздуха, который он вдыхал часто и судорожно. Ночь расступалась перед ним и захлопывалась сразу же позади, ничем не выдавая его присутствия. Пастбища, находившиеся между ним и двором фермы, имели еще двое ворот, и Зак неуклюже перелез через них, причем, перевалившись через последние, приземлился неудачно и подвернул лодыжку. Почувствовав жгучую боль и выругавшись, он, прихрамывая, подбежал к фермерскому дому, обогнул его и поковылял к входу, рядом с которым ярко горело в ночи незанавешенное кухонное окно. Заку показалось безрассудным и даже опасным так нарочито выставлять напоказ такой яркий свет. У него пересохло во рту, и сердце бешено заколотилось, когда он принялся стучать в дверь обоими кулаками сразу.

Ханна осторожно приоткрыла дверь. Глаза у нее были широко раскрыты, а во взгляде сквозила тревога. Когда она его увидела, Зак прочитал на ее лице облегчение и почувствовал, как его охватил приступ паники.

– Зак! Какого черта ты тут делаешь? – сказала она, перегораживая вход, чтобы незваный гость не мог войти или заглянуть внутрь дома.

– Полицейские вот-вот нагрянут. Они могут оказаться здесь в любой момент. Я их видел, – проговорил он, задыхаясь и жадно ловя ртом воздух. – Они стоят в начале дороги, которая ведет сюда. Я хотел тебя предупредить, чтобы дать тебе возможность… – Зак замолчал, заметив на лице Ханны страх, когда до нее дошел смысл сказанного. За ее спиной появился Илир.

– Полиция? Здесь? Боже… как они узнали? – растерянно пробормотала она.

– Понятия не имею. У тебя совсем мало времени, поэтому если тут имеется что-то, чего им не следует найти, то лучше это как следует спрятать. И поскорей! – Ханна поколебалась, затем повернулась к Илиру и что-то сказала, быстро и спокойно. Мужчина издал испуганный возглас, за которым последовала какая-то возня.

– Господи, неужели Эд Линч действительно сделал то, что обещал? Джеймс мне сказал, что за ним, кажется, следили. И когда я в последний раз говорила с ним по телефону, в трубке были слышны какие-то странные помехи… Черт! Какая же я идиотка!

– Мне… жаль, Ханна, – отозвался Зак.

Теперь, когда ему удалось ее предупредить, он не знал, что делать дальше. В этот момент из-за плеча Ханны появился Илир.

– Ах тебе жаль? Это тывызвал полицию! – выкрикнул он, широко распахивая дверь и наступая на Зака с искаженным от гнева лицом.

Зак смущенно сделал шаг назад:

– Что? Нет! Я просто…

– Ты и теперь пришел к нам шпионить? – С этими словами Илир ткнул Зака в грудь твердым, как железо, пальцем.

– Нет, все вышло случайно. Я не собирался подглядывать. Просто стоял на утесах и видел… как подошло рыбачье судно. А затем наткнулся на полицию…

Илир ухватил Зака за полы куртки, развернул и ударил его изо всех сил о стену дома. Рот цыгана перекосился, глаза горели от злобы. Впрочем, в них читалось также что-то очень похожее на страх, от которого все мускулы Илира напряглись и сделались жестче стали.

– Это твоявина, что они сейчас приедут! – оскалился он.

– Нет, я просто хотел вас предупредить! – возразил Зак.

– Ты очень пожалеешь. – Илир нанес удар Заку в челюсть. И в это же мгновение голова Зака ударилась о каменную стену дома. Боль оказалась такой сильной, что из глаз Зака посыпались огненные вспышки, даже не искры.

– Илир! Нет!Прекрати! – Ханна подскочила к своему работнику сзади и ухватила его за руку, когда он занес кулак для второго удара. – Илир! У нас нет времени! Перестань! Зак не виноват! Ступай в дом… Иди туда и приготовься!

Илир резко отвернулся от Зака, словно вдруг потеряв к нему интерес. Теперь Зак со всей ясностью увидел, насколько напуган его обидчик, гнев которого улетучился, оставив лишь страх. Илир сцепил руки над головой, и его глаза наполнились слезами.

– Что нам делать, Ханна? – спросил он в отчаянии. – Как мне поступить?

– Я что-нибудь придумаю! Иди в дом, живо! – приказала она и повернулась к Заку, который стоял, потирая челюсть. – Ты пришел, чтобы нас предупредить, так? – спросила она. Зак робко кивнул. – Значит, ты на нашей стороне, да? Я не ошиблась?

– Да. Я на вашей стороне.

– Тогда помогай. – Она стояла перед ним, ветер развевал волосы, темные глаза были тверже гранита, и каждый дюйм ее тела выражал спокойствие и решимость. Зак понял, что ради нее готов на все.

– Чем? – спросил он.

– Ты видел, как я помогла Джеймсу пристать. И догадался, что он что-то привез. Теперь я прошу тебя доставить этот груз в какое-нибудь другое место. Ради меня. Если сюда явится полиция, ей незачем знать, что́ Джеймс сегодня сюда доставил. Ты меня слышишь?

Зак, услышав это, замешкался. Он понимал, что Ханна вовлекая его в свои дела, делает соучастником. Отчасти для того, чтобы получить его содействие, а отчасти для того, чтобы в будущем заручиться его молчанием. Он неохотно кивнул:

– Хорошо. Но, знаешь, если речь идет о наркотиках… – Он покачал головой.

На лице Ханны появилось брезгливое выражение.

–  О наркотиках?Ты всерьез считаешь, что я могу этим заниматься?

– По правде говоря, не знаю, что и подумать.

– Ты считаешь, я рискну всем, чтобы торговать наркотиками? Черт возьми, Зак! Тебе интересно, ради чего я готова рискнуть всем? Да? Тогда заходи и смотри. – Она ухватила его за рукав и провела на кухню. Там она дала ему секунду, чтобы оценить представшую перед ним сцену. Яркий свет больно резанул глаза. – Ну, теперь понимаешь? – спросила она.

Зак смотрел в изумлении.

– Господи, – пробормотал он.

Позже песенка, которую Димити знала с детства, ворвалась в ее голову и принялась кружиться в ней, как посаженная в клетку птица. Этот напев отзывался эхом в пустых уголках сознания. Я слышал, как дева прекрасная плачет – о том, что Джимми убьют на войне… что Джимми убьют на войне.Эта строчка набегала опять и опять, словно маленькие волны на берег. Чарльз ушел на войну. Теперь он герой, храбрый воин, а бедная жена осталась дома, чтобы о нем беспокоиться. Легко и ловко Димити вписала себя в эту историю. Она почувствовала себя такой уставшей, что легла в постель в четыре часа дня и не могла ни заснуть, ни встать с кровати. Димити лежала и тихонько напевали слова старой песенки. Когда Валентина пришла узнать, почему не готов ужин, она обнаружила на тумбочке возле кровати шикарную визитную карточку с тиснеными буквами и прочла: «Селия Лукас Обри».

– Кто она такая? И откуда это у тебя? – спросила мать, садясь на краю постели. Димити проигнорировала вопрос, наблюдая, как от света лампы над головой поблескивают ногти. Валентина ее встряхнула. – Что с тобой? Это из-за той женщины, которая приезжала сегодня днем? Кто она? Какая-нибудь его родственница? – Мать нахмурилась, глядя на визитку. Фамилия была ей знакома. – Это… его жена? – предположила Валентина.

Димити прекратила пение и взглянул на мать. Что-то заскреблось в глубине ее мозга, в глубине сознания. Какая-то тварь с остренькими коготками, оставляющими жгучие царапины. Крыса? Девушка резко села и принялась осматривать углы комнаты. Весь пол кишел крысами. Они извивались, корчились и изгибались от боли. Громко взвизгнув, Димити закрыла глаза ладонями.

– Нет! – выкрикнула она, и Валентина расхохоталась.

– Его чертова женушка явилась поискать муженька, я угадала?

– Нет!

– Может, теперь ты его забудешь? Он не вернется, а если даже это и произойдет, у него все равно есть жена. Обри не возьмет тебя замуж. – Валентина внимательно посмотрела на дочь, и ее лицо немного смягчилось от какого-то непонятного чувства, почти похожего на нежность. – Забудь о нем, Мици. Есть и другие. Не стоит из-за него так убиваться.

– Он вернется за мной. Чарльз обязательно это сделает! – продолжала настаивать Димити.

– Ну, тогда как знаешь. – Валентина резко встала. – Чертова дура.

Через некоторое время Зак покинул дом престарелых, пообещав бабушке вскоре вернуться. Ее слова эхом отдавались у него в голове . Это как я.Что она хотела сказать? Что у Димити тоже не было с Чарльзом настоящего романа? Но что-то же должно было случиться, если Обри заговорил об этом с бабушкой? Неприятность.Вот как художник назвал свои отношения с Димити, о которых та с такой любовью вспоминала все последние недели. Но потом, во время войны, когда он стал дезертиром, разве не к Димити он обратился за помощью, разве не с ней остался на многие годы? Или это произошло лишь по необходимости? Ведь Чарльз вернулся раздавленный, нуждающийся в помощи и крыше над головой, и девушка оказалась единственной, к кому он мог пойти. Хотя нет – оставалась еще Делфина. Живущая менее чем в миле от него и уверенная в том, что ее отец погиб на войне. Голова у Зака раскалывалась. Димити скрыла его присутствие в «Дозоре» даже от Делфины, дочери Чарльза. Совершить такой страшный поступок решился бы далеко не каждый. Зак вел машину, придерживая руль одной рукой и прижимая к губам другую. Его собственная семья, отец, дед много лет прожили, сражаясь с призраком Обри. С его бесплотным духом. Нереальным и невещественным. Неужели сила Обри действительно была так велика, что даже воспоминание о нем могло жить столь долгой жизнью? Похоже, что да. А художественная жилка у самого Зака являлась лишь злой проделкой судьбы, а не даром, полученным в наследство. Он почувствовал, как от него ускользает нечто такое, к чему он привык и что тщательно лелеял в себе на протяжении многих лет. Сперва Зак решил, что такая утрата вызовет у него грусть, но нет: ему, напротив, стало легче.

Зак поехал прямо к «Дозору». Был уже конец дня. Он постучался, но никто не откликнулся. Толкнув дверь, Зак обнаружил, что она не заперта, и он вошел в дом, почувствовав беспокойство. Обычно Димити всегда задвигала засов. Когда старушка открывала ему дверь, он слышал его скрежет. Уже второй раз за день он поднялся наверх, окликая хозяйку по имени. Мысли теснились в голове, да так сильно, что когда Зак пытался ухватиться хотя бы за одну из них, чтобы хорошенько обдумать, у него ничего не получалось. Но он знал: у него есть к ней вопросы. Почти обвинения. Димити по-прежнему лежала в постели на боку и не шевелилась. Взволнованный, он на сей раз к ней подошел и успокоился, лишь услыхав, что старушка дышит. Зак присел на корточки рядом с ее кроватью, она вздрогнула. Он осторожно потряс ее за плечо:

– Димити, что случилось? Вы здоровы?

Не говоря ни слова она попробовала приподняться. Он помог ей сесть. Зак взял ее за ноги, чтобы спустить их с кровати, и обратил внимание на то, какими они стали тонкими, похожими на щепки.

– Хотите, я позову доктора?

– Нет! – сказала она вдруг, а затем откашлялась. – Никакого доктора. Я просто устала.

– Это была странная ночь, – осторожно согласился с ней Зак. Она кивнула и уставилась в пол. На ее лице застыло отсутствующее выражение. – Простите меня, – сказал он, не зная сам, за что просит прощения. Наверное, за то, что проник в тайну, которую Димити так долго хранила. За то, что отнял этот секрет.

– Все последние шесть лет Чарльз был мертв. Я знала, но… но уверила себя, что это не так. Мне хотелось, чтобы он оказался жив. – Слезы выплеснулись у нее из глаз и потекли по щекам.

– Вы ведь любили его по-настоящему, да? – пробормотал Зак.

Димити взглянула на него снизу вверх. Казалось, боль в ее глазах стала осязаемой. Один за другим вопросы в голове Зака потускнели и уплыли куда-то. Он понял, что Димити ничего ему не должна.

– Больше, чем жизнь, – ответила она и глубоко вздохнула. – И я бы сделала для него что угодно. Все, чтобы искупить перед ним мою вину.

– Вину за что, Димити? – нахмурился Зак.

Еще две слезинки упали на сцепленные руки.

– За то, что я сделала, – выдохнула она так тихо, что он с трудом мог расслышать. – Что я сделала. – Она вздрогнула от беззвучного рыдания.

Зак ждал, надеясь, что она продолжит, но Димити замолчала. Вдруг ему смутно вспомнилось, что Уилф Кулсон, разговаривая с ним о смерти Делфины, сказал о чем-то важном.

– Теперь все узнают. Люди придут и увидят, что Чарльз жил здесь. Они поймут, что я его прятала. Ведь так?

Она снова взглянула на него, и морщины, усиленные страхом и горем, обозначились на ее лице еще четче. Зак покачал головой:

– Вовсе нет, Димити. Если вы хотите, чтобы я никому ничего не говорил, то я не скажу. Обещаю.

Ее глаза округлились, и в них Зак прочитал недоверие.

– Вы не шутите? Вы готовы поклясться? – прошептала она.

– Клянусь, – ответил Зак, чувствуя, как тяжесть данного обязательства стиснула его сердце, словно железным обручем. – Тайна, которую хранили вы с Чарльзом, по-прежнему принадлежит вам. А картины принадлежат Ханне. Если до сих пор она не выдала ради них ваш секрет, то, уверен, не сделает этого и теперь, – сказал он.

Димити кивнула и закрыла глаза.

– Я так устала, – сказала она, снова опускаясь на пожелтевшие простыни.

– Тогда отдохните. Я… проведаю вас завтра.

– Отдохнуть? Да, пожалуй. Но они снова ко мне придут, – пожаловалась старушка тихим и испуганным голосом.

– Кто придет, Димити? – нахмурился Зак.

– Они все, – прошептала старушка, после чего ее морщины разгладились и она уснула. Зак накрыл ее шерстяным одеялом и в знак прощания коснулся пальцами руки в грязной красной митенке.

Встревоженный Зак, который никак не мог решить, позвать к Димити врача или нет, сел в автомобиль, вернулся в деревню и уже собирался свернуть на дорогу, ведущую к Южной ферме, когда увидел знакомую фигуру, сидящую на скамейке. У ног старика лежала собака, а сам он глядел на море. Зак подъехал и опустил стекло.

– Приветствую вас, мистер Кулсон, как поживаете? – поздоровался он.

Уилф Кулсон сжал в руках поводок и кивнул, решив, видимо, все-таки соблюсти минимальные правила приличия.

– Я помню, вы просили меня больше не задавать вам вопросов, касающихся Димити…

– Это верно, просил, – отозвался старик с опаской.

– Я только что от нее, и она сказала… Знаете, ее слова заставили вспомнить кое о чем из нашего с вами давнего разговора, и мне захотелось все-таки задать вам еще один вопрос. Вы разрешите?

Уилф Кулсон бросил на него взгляд, в котором отразились смешанные чувства, от грусти до воинственности.

– Ну и какой?

– Я, помнится, спросил вас, отчего умерла маленькая Элоди, дочь Обри, и вы сказали, что смерть произошла от естественной причины, хотя иные утверждали обратное. Вот мне и стало интересно… что вы хотели этим сказать?

– Я выразился недостаточно ясно?

– Нет, но… Кто возражал и каковы были доводы? Если вы скажете, никто об этом, конечно, не узнает. Обещаю полученные от вас сведения в моей книге не использовать. Я просто пытаюсь понять, с чем сейчас живет Димити… Поэтому не объяснили бы вы, что имели тогда в виду?

Уилф, похоже, обдумывал просьбу. Он слегка шевелил челюстями, то втягивая, то надувая щеки. Но наконец решил заговорить. Ему явно хотелось излить душу.

– Вскоре после того, как случилось несчастье, в паб зашел доктор. Это был доктор Марш, тот самый, который дежурил в больнице, когда привезли дочь Обри. Он считал, что у нее пищевое отравление. Я тоже тогда заглянул в паб выпить пива и все слышал собственными ушами. Старшая из сестер часто собирала вместе с Димити травы у живых изгородей…

– Старшая? Делфина?

– Ну да, та самая, которая в конце концов стала женой молодого Брока. Доктор рассказал о симптомах, и я видел, как некоторые из присутствующих обменялись за его спиной многозначительными взглядами. В наших краях многие знают, что именно вызывает подобное отравление.

– И что же?

– Болиголов, – кратко ответил Уилф. – Цикута.

– Господи… Так вы думаете, Делфина сорвала эту траву по ошибке и… Элоди ее съела?

– Либо так, либо…

– Либо что?

– Эту гадость не так-то легко отыскать. Я имею в виду болиголов. Фермеры вырывают этот сорняк везде, где найдут, потому что от него может погибнуть скот. Девушка должна была зайти очень далеко, чтобы его найти. Да и то понадобилось бы чертовское невезение, чтобы это случилось.

– Значит… вы хотите сказать… она сделала это намеренно?

– Нет. Я этого не говорил. Зачем одной сестре желать смерти другой? Да еще рисковать отравить при этом всю семью… Какая ей от этого выгода?

– Да, никакой… – Зак, у которого похолодела спина, замолчал и посмотрел в сторону «Дозора». – Делфине это действительно было ни к чему, – пробормотал он.

– В конце того лета Димити была сама не своя. Когда вернулась из Африки. Не понимаю, зачем Обри понадобилось возить в Африку такую девушку, как Мици? К чему хорошему это могло привести? Она не походила на саму себя. Я пытался с ней разговаривать, но она ничего не соображала. – Уилф сердито тряхнул головой. – Ну вот. Этого для вас достаточно. И пусть наш разговор останется между нами, – сказал старик с мрачным видом, и Зак увидел, что костяшки на руках, стиснувших поводок, побелели.

Зак помолчал. До него наконец дошло, чего боится собеседник.

– Я ей ничего не расскажу о том, что от вас узнал. Даю слово.

Уилф Кулсон сел немного прямее, хотя выражение его лица не изменилось.

– Я женился бы на ней, несмотря ни на что, – произнес он сдавленным голосом. – Я все равно взял бы ее в жены, но она не захотела. – Он достал платок, вытер глаза, и сердце Зака отозвалось болью сострадания. Ему захотелось рассказать Уилфу, почему Димити не согласилась выйти за него замуж, отчего не могла этого сделать. Она думала только о Чарльзе, о любви к нему, о необходимости его спрятать. И о том, что должна искупить свою вину перед ним.

– Спасибо, мистер Кулсон. Благодарю за то, что со мной поговорили. Мне кажется… кажется, Димити выглядит очень уставшей. Так что, на мой взгляд, если вы… в самом деле хотите ее навестить, то вам лучше сделать это поскорей.

Уилф бросил на него быстрый удивленный взгляд, а затем кивнул.

– Я вас понял, молодой человек, – отозвался он. – А теперь оставьте меня в покое.