Первая книга Елены Первушиной вышла под названием «Петербургские женщины XVIII века». Перед вами вторая книга, которая рассказывает о судьбах жительниц Северной столицы в конце XIX — начале XX века. В это время в России назрел кризис, жить по-старому было уже нельзя. В политической борьбе женщины нашли ответ на «женский вопрос» XIX века. Они завоевали права, получили возможность строить свою жизнь по собственному выбору. Но тут же перед ними встал новый вопрос: как женщины могут преобразовать общество, сделав его более справедливым и комфортным для себя и для мужчин? Искать ответ на него пришлось уже женщинам XX века…
В книге приводится множество цитат, как правило, из малоизвестных и совсем незнакомых читателю произведений. Это не только мемуары и документы, но и художественные произведения, в которых авторы (нередко авторы-женщины) выражали свое отношение к тем или иным событиям, явлениями и проблемам общественной жизни.
ver 1.0 — создание FB2 (не указано).
ver 1.1 — приведение к валидному состоянию, структура, иллюстрации, скрипты (Sergius).
Перед тем, как уважаемый читатель обратится к тексту книги, хочу его кое о чем предупредить.
Книга называется «Петербургские женщины. XIX век», однако в ней будет немало сказано и о XX веке. Дело в том, что границы исторических периодов часто не совпадают с формальными границами веков. В частности, для русской истории XIX–XX века более логично провести рубеж в пределах 1917 года, когда вся общественная система Российской империи была сломана. Поэтому большинство историй, связанных с концом XIX века, в моей книге заканчиваются в 1917 году, то есть захватывают и начало XX века.
В книге приводится множество цитат, как правило, из малоизвестных и совсем незнакомых читателю произведений. Это не только мемуары и документы, но и художественные произведения, в которых авторы (нередко авторы-женщины) выражали свое отношение к тем или иным событиям, явлениями и проблемам общественной жизни. На мой взгляд, эти цитаты гораздо лучше выражают «дух эпохи», нюансы чувств и отношений, чем их пересказ нашими современниками. Я хотела дать возможность женщинам XIX века говорить с вами напрямую, минуя фильтры мышления XXI века. Однако это решение повлекло за собой некоторые издержки. В частности, написание и толкование некоторых терминов и слов в произведениях и высказываниях авторов может разниться.
В 1807 году французская писательница Жермена де Сталь издала свой второй роман «Коринна, или Италия», который вызвал бурные обсуждения во всей образованной Европе, читавшей по-французски без словаря.
«Коринна» посвящена женскому вопросу именно в той его постановке, что была актуальна в начале XIX века: «Как может существовать женщина, интеллектом и талантом равная мужчине?» Не «как она может возникнуть?» — это человечеству рассказали просветители XVIII века, а «как она сможет выжить и вписаться в современное общество?»
Героиня романа Коринна как раз такая особенная женщина. Полуангличанка-полуитальянка, она обладает итальянским художественным вкусом, развитым, как у титанов Возрождения, британским интеллектом, равным интеллекту Бэкона и Томаса Мора, и уникальным поэтическим талантом. Она женщина свободных нравов и одновременно безупречной нравственности. Не будучи замужем, она не чуждается мужчин, восхищенных ее умом и талантом, и собирает щедрую дань восторгов, не переходя при этом в общении с мужчинами границ интеллектуальной дружбы.
Роман начинается с того, что восхищенные талантом Коринны итальянцы на развалинах Капитолия венчают ее чело лавровым венком. За этим ритуалом наблюдает лорд Освальд Нельвиль и тут же влюбляется в Коринну. Больше всего его пленяет, что Коринна при всех своих «мужских» достоинствах остается прекрасной и скромной женщиной.
«В глубине огромного зала ждал сенатор, который должен был возложить на Коринну лавровый венок, рядом с ним стояли старейшие сенаторы-хранители; по одну сторону зала расположились кардиналы и самые знатные дамы Италии, по другую — писатели, члены Римской Академии; в противоположном конце зала теснился народ, сопровождавший Коринну Кресло, предназначенное для нее, было поставлено на одну ступень ниже, чем кресло сенатора. Прежде чем сесть, Коринна должна была, по принятому обычаю, взойти на первую ступень и опуститься перед лицом всего высокого собрания на одно колено. Она это сделала с таким благородством и скромностью, с такой мягкостью и достоинством, что у лорда Нельвиля на глаза навернулись слезы; он сам подивился своей чувствительности, но ему почудилось, что окруженная почетом и блеском Коринна молит взглядом о помощи, о помощи друга, без чего не может обойтись ни одна женщина, как бы высоко ни вознесла ее судьба; он подумал о том, как было бы сладостно служить опорою той, которая нуждается в защите лишь потому, что от природы она нежна и добра».
Коринна умеет элегантно и изящно признать власть любимого мужчины над собой, как она это делает, исполняя народный танец на балу.
«В неаполитанском танце есть момент, когда дама опускается на колени, а кавалер кружится над нею и не только как господин, но и как победитель. Как была хороша, как была величава в это мгновение Коринна! Как царственна была она коленопреклоненная! И когда она вскочила и ударила в свой легкий кимвал (античный музыкальный инструмент, представляющий собой небольшую бронзовую тарелку, посреди которой прикреплялся ремень или веревка для надевания на правую руку. Кимвал ударяли о другой кимвал, надетый на левую руку —
Но лорд Нельвиль понимает, что это «признание» — всего лишь иллюзия. На самом деле дух Коринны, ее гений свободны, ими нельзя обладать, даже будучи ее любовником или мужем.
«Он убедился, как велико и неоспоримо ее истинное превосходство над общепринятыми нормами морали. Но он хорошо понимал также, что Коринна не слабая и робкая женщина, которую смущает все, что выходит за пределы ее семейных привязанностей и семейного долга, одним словом, совсем не та женщина, какую он мысленно избрал себе в подруги жизни; к этому идеалу скорее приближался образ двенадцатилетней Люсиль, но кто же мог сравниться с Коринной? Можно ли применять обычные законы к женщине, одаренной столькими достоинствами, талантом и тонкой чувствительностью? Коринна, конечно, была чудом природы, но разве не было чудом то, что подобная женщина остановила свое внимание на нем? И каково же ее настоящее имя? каково ее прошлое? на что решится она, когда он признается ей в своем желании навек соединить свою судьбу с ее судьбой? Все это тонуло во мраке неизвестности, и, хотя Освальд, увлеченный Коринной, готов был жениться на ней, мысль о том, что жизнь ее не во всем была безупречной и отец его, безусловно, осудил бы этот брак, снова приводила его в смятение и погружала в мучительную тревогу».
Конец предсказуем: после четырехсот страниц метаний Освальд все же выбирает добродетельную Люсиль (которая оказывается младшей сестрой Коринны) и сочетается с ней законным браком, а Коринна умирает в Италии от любовной тоски. Невозможность «простого женского счастья» для нее так же невыносима, как для обычной женщины, не блещущей умом и талантами.
В 1812 году мадам де Сталь побывала в России, захваченной наполеоновскими войсками, и написала о своих впечатлениях в книге «Десять лет изгнания». Эти мемуары были не слишком доброжелательно встречены в России, так как их сочли недостаточно комплиментарными. Анонимный рецензент из «Сына Отечества» упрекал француженку в «ветреном легкомыслии, отсутствии наблюдательности и совершенном неведении местности» и писал, что «робкая душа нашей барыни» не позволила ей узнать суровые прелести России. Анонима одернул А. С. Пушкин, написав: «О сей барыне должно было говорить языком вежливым образованного человека. Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Байрон своей дружбы, Европа своего уважения, а г. А. М. журнальной статейки не весьма острой и весьма неприличной. Уважен хочешь быть, умей других уважить». Как отметил поэт, «взгляд быстрый и проницательный, замечания разительные по своей новости и истине, благодарность и доброжелательство, водившие пером сочинительницы, — все приносит честь уму и чувствам необыкновенной женщины».
Пушкин знал, о чем говорил: проза мадам де Сталь быстро завоевала популярность в России. Приятельницу поэта Зинаиду Волконскую, хозяйку одного из литературных салонов, в знак уважения к ее талантам прозвали «северной Коринной». И она была не единственной русской женщиной, удостоившейся этого имени.
В середине XIX века, а точнее в 1848 году, еще одна русская поэтесса написала:
Эти строки принадлежат перу Евдокии Ростопчиной. Она родилась и жила в XIX столетии — золотом веке русской культуры. Она принадлежала к высшему слою русской аристократии. В ее жизни были и слава, и большая любовь — пусть недолгая. Ей посвятил стихи Лермонтов. Она получила в дар от Жуковского тетрадь Пушкина с таким напутствием: «Посылаю вам, Графиня, на память книгу, которая может иметь для Вас некоторую цену. Она принадлежала Пушкину; он приготовил ее для новых своих стихов и не успел написать ни одного; мне она досталась из рук смерти, я начал ее; то, что в ней найдете, не напечатано нигде. Вы дополните и докончите эту книгу его. Она теперь достигла настоящего своего назначения». Она была долгие годы своеобразным эталоном «новой женщины» — не светской пустышкой, не записной кокеткой, а образованной женщиной, поэтессой, хозяйкой литературного салона.
Но была ли она счастлива?
Евдокия Ростопчина — светская дама по праву рождения и писатель по призванию — всю свою жизнь пыталась найти равновесие между двумя этими ролями.
Она унаследовала поэтический талант по отцовской линии: ее бабка по отцу Мария Васильевна Сушкова была переводчиком «Потерянного рая» Джона Мильтона, дядя и отец писали стихи. Однако Евдокия Сушкова воспитывалась в семье Пашковых — деда и бабки по матери — светских людей, ставивших превыше всего хороший тон и в связи с этим подозрительно относившихся к изящной словесности, заражавшей девушек непозволительными мечтаниями.
Она получила классическое образование светской девушки: закон Божий, русский, французский и немецкий языки, рисование, игра на фортепиано, танцы. К тому же, чтобы расширить свой круг чтения, Евдокия самостоятельно выучила английский и итальянский.
Свои первые стихи она опубликовала в 17 лет за подписью «Д….а». А в 21 год, выходя замуж, Евдокии пришлось выдержать тягостную сцену — бабушка заставляла ее поклясться на образе, что она откажется от сочинительства, так как такое занятие не подобает дворянке. Евдокия обещания не дала, а наоборот, выйдя замуж, стала активно печататься в московских и петербургских журналах. Ее стихи заслужили благосклонное внимание критиков, с ней знакомятся А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, В. А. Соллогуб. Но Евдокия снова скрыла свое авторство под псевдонимом.
Только через девять лет после первой тайной публикации она решилась напечатать стихи под собственным именем. Книгу похвалил В. Г. Белинский, однако попенял автору за то, что ее талант не нашел «более обширную и более достойную сферу, чем салон».
Еще шесть лет спустя Евдокия Ростопчина сделала первый шаг за пределы «салона». В «Северной пчеле» была опубликована ее баллада «Насильный брак» — политическая сатира, посвященная политике Российской империи в отношении Польши.
Замечательно, что в этом стихотворении поэтесса отстаивает честь и достоинство порабощенной земли устами женщины:
Стихотворение вновь было опубликовано без подписи, но читатели легко угадали автора. Многие, однако, полагали, что на самом деле Ростопчина имела в виду собственные отношения с мужем. Цензура, однако, придерживалась первой версии, и поэтесса попала в опалу — ей запретили въезд в Петербург. Супруги поселились в Москве.
Ростопчина вновь пытается быть одновременно и поэтом, и светской дамой. Она организует собственный литературный салон. Среди ее гостей — Ф. Н. Глинка, С. А. Соболевский, А. Ф. Вельтман, автор причудливых романтических повестей и бытовых романов; «молодые литераторы» — А. Н. Островский, Л. А. Мей, А. Н. Майков. На приемах у Ростопчиной бывает Л. Н. Толстой. Но большинство гостей на вечерах скучали, особенно когда хозяйка читала собственные произведения, и не стеснялись позже рассказывать об этой «смертельной скуке» в своих письмах и мемуарах. Откровения женской души вызывали зевоту у литературной молодежи. А публицисты нового времени Н. П. Огарев, Н. Г. Чернышевский и В. Г. Добролюбов обрушивались на произведения Ростопчиной с сокрушительной критикой. Эту особенность, бывшую для Белинского лишь понятной слабостью, Чернышевский и Добролюбов расценивали как непростительную близорукость. А зря.
Чего у Ростопчиной было не отнять, так это того, что она была честна перед собой и читателями — что видела, о том и пела. Она видела, как светская фальшь и лицемерие уродуют женские характеры и женские судьбы, и гневно обрушивалась на светское общество. Она открыто провозглашала право женщины любить того, кого выбрало ее сердце, а не того, с кем ее сочетали законным браком родители, прежде чем она успела что-то почувствовать. У нее была своя маленькая война — вой на за право женщины быть счастливой. И очень жаль, если умные и талантливые мужчины, окружавшие ее, соглашались с предрассудками своего века и наперебой твердили, что право женщины быть собой, ее право на счастье — это «смертельно скучные» материи, интересные разве только салонным барышням. Понадобились талант и авторитет Льва Толстого, чтобы эти темы вновь зазвучали в полную силу в «Анне Карениной». Однако Толстой бросает на трагедию Анны мужской взгляд — снисходительный и все же осуждающий. Ростопчина же в повести «Поединок» и в романе «Счастливая женщина» показывает адюльтер глазами женщины и утверждает нравственное превосходство любви и искренности над светскими условностями.
И снова, как это ни смешно, цензура оказалась прозорливее: роман Евдокии Ростопчиной «Счастливая женщина» преодолевал ее с большим трудом, понадобилось вмешательство Л. А. Мея, чтобы его напечатали.
Идеальная женщина в представлении Ростопчиной достаточно традиционна: это именно Женщина, существо чувствительное, возвышенное, мечтательное и надежно оторванное от грубой реальности.
«Да, по книгам можно и должно судить о читателе. И потому мне всегда дико, жалко и больно, когда я вижу молодых женщин нашего времени, читающих усердно и жадно — Поль де Кока! И только одного Поль де Кока, или, пожалуй, еще бойкие вымыслы Евгения Сю, Сулье, молодого Дюма… да Диккенса — этого представителя реализма, то есть осуществления в лицах всех пошлостей и ничтожностей дюжинного человека — Диккенса, талантливого и добросовестного, но заблуждающегося коновода целых сотен бездарных производителей так называемой новейшей мещанской литературы, — литературы, имеющей целью не возвышать мысль и не воспламенять душу к служению высокому и прекрасному, а единственно выводить под самыми яркими красками все обыденное, всякому понятное и знакомое, — писала Евдокия Ростопчина в романе „Счастливая женщина“. — По несчастью, это противоэстетическое направление достигло теперь величайшего развития и, как зараза, овладело вкусом нового поколения. Но каково же слышать похвалы ему между женщинами, прежде стражами божественного огня поэзии и красоты! Это производит такое же впечатление, как вид молодой, прелестной девушки, срисовывающей, потупя глазки, с примерною рачительностью и тщательностью Поль-Поттерову корову. Вообще положительность и натуральность мне кажутся не принадлежностью женщины…»
Однако, если «положительная» читательница мещанской литературы далека от идеала, то не менее далека от него и светская кокетка. С воспитанием светской барышни Ростопчина знакома не понаслышке и не питает по его поводу никаких иллюзий.
«Вообще у светских людей и в светских семействах, воспитывая девушек, только стараются развить их для света, а не для них самих, только хлопочут об одном внешнем усовершенствовании их, придают им тот блестящий и все сглаживающий лоск светскости, который должен выказать их в наилучшем виде. Таланты, осанка, поступь, наружная изящность обращения, заученная наперед стыдливость — вот что у слишком многочисленных родителей почитается главными условиями модной девушки, высоко поставленной в обществе женщины, высшею степенью совершенства и достоинства. Для этих блестящих качеств мотыльковской натуры, для этой раззолоченной пыли, стряхиваемой в глаза людям с легких крыльев великосветской бабочки, слишком часто жертвуется всем внутренним, глубоким, нужным и спасительным. Где преподают девушке прямую и грустную науку жизни? Где приготовляют ее к борьбе, к испытанию, к душевному изнеможению, слишком часто ожидающим ее на житейском поприще? Где твердые основы всякого воспитания — учение горьких и глубоких истин жизни, стойкость убеждений и самопожертвование, внушаемое заранее ради веры и христианского самоотречения?.. Где, наконец, истолкование о долге, об обязанностях, о всех тяжких, но неизбежных тайнах, ожидающих женщину на ее земном пути, — и для которых ей нужно бы запастись такою теплою верою, таким сильным чувством строгого долга, таким терпением и такою твердостию?
Нет, этого обыкновенно не имеют в виду в светском воспитании, в развитии дочерей и девушек тех семейств, которые живут и вращаются в мелочах и суетах не общественной, а общепринятой светской жизни! Но зато обычай, тон, приличие, все условное, все принятое имеют между ними силу закона и до известной степени, покуда… до слишком потрясающего столкновения женщины с искушениями и трудностями жизни, заменяют ей все то, что не дало ей ложно направленное ее воспитание, все то, чего недостает в ее уме, в ее душе для защиты и ограждения ее…
…китайцы, понимая и зная натуру своих женщин и боясь не уметь обуздать их, вздумали назвать красотою недоразвитие женских ног — и придумали целую систему отвратительных мер и жестоких мучений, чтобы умалить, изуродовать эти бедные ноги и тем приковать вернее и прочнее, чем цепями, целые поколения хромых жен к их домашней, безвыходной, недвижной жизни. У нас, европейцев, не ноги с детства умалены и стеснены в неумолимых колодках, а умы женщин и понятия их вырабатываются и ограниваются по известной форме, упрочивающей потом на всю жизнь недвижимость моральную и заключение души в пределах, ей назначенных. Оно вернее!.. так просвещенные народы употребляют мало-помалу составленный кодекс утеснительных понятий и условий, который и раздается преимущественно женщинам высшего круга и, если он принят и соблюден в точности, приготавливает их как нельзя лучше к искусственной, мелкой, условной жизни, им предназначенной. …И если вместо женщины, твари разумной, одаренной бессмертной, всеобъемлющей душою, любящим сердцем и светлым умом, из тепличек и клеток домашнего воспитания выходит часто безмозглая кукла, способная только наряжаться и отмалчиваться на все вопросы жизни, — что же за беда?.. Ведь иногда кукла безвреднее и особенно сподручнее женщины; кукла не имеет ни личного мнения, ни слишком больших требований; кукла везде поместится, не стесняя никого, а женщина, пожалуй, могла бы… Да что тут долго спрашивать! Многие поймут и оценят все отрицательные достоинства и преимущества куклы пред женщиной! Оттого-то кукле так все и удается в свете и на свете!»
Героиня романа «Счастливая женщина» Марина получила от жизни все, что нужно для счастья — счастья, скроенного по светской мерке. Она красива, у нее приличное состояние, «богатый дом и шегольской экипаж, лакомый обед и модное платье», и при том ее муж совсем не интересуется ею и не требует от нее исполнения супружеских обязанностей. И все же она несчастлива.
«Сначала Марина, как все женщины очень молодые, вертелась и забавлялась в вихре всех рассеянностей и всех удовольствий шумного света. Потом пустота и суета этой жизни без цели и без причины, вечно праздничной и вместе с тем вечно будничной в ее тревожном однообразии и однообразном треволнении, — все это ее утомило, — и она стала себя спрашивать, для того ли она на свете и затем ли родилась, чтобы получать и отдавать визиты, примерять и изнашивать прежде всех новомодные наряды и хоронить блестящие балы, встречаясь лицом к лицу с бледной северной зарею, когда она уезжала полусонная и усталая из душных залов, а заря, вставая лениво и как будто неохотно из-под мягкого одеяла сизо-розовых облаков, показывалась ей предвестницей нового дня, ничем не отличенного от вчерашнего, ничем не розного со всеми предыдущими?..
Год-другой прошел еще, покуда Марина не умела или просто не хотела разрешить себе этих вопросов. Иногда неясные еще, но уже волнующие мысли, чувства, побуждения возникали и проявлялись в этой молодой, пробуждающейся душе, смущая ее своими намеками, своими загадочными вопросами. Искушение парило уже над ее безмятежною головою и, мало-помалу развертывая перед нею соблазнительную логику своих умствований и наущений, играло в глубине ее мыслей роль змея, соблазнившего Еву. Снова для Евиной правнучки в тысячном поколении свершалось испытанное столь многими дочерьми и внучками общей прародительницы — возобновлялась эта вечная драма женщины, тоскующей, пытливой и праздной, раздумывающей о своей участи и недовольной ею. Снова женщине надоедало ее безбурное неведение, ее неполное существование, и она начинала волноваться и колебаться, сманиваемая в мир познания всем ее окружающим и всем в ней трепещущим. Древо добра и зла, пугающее сначала неопытных и понемногу заманивающее их под свою таинственную тень, вдвое привлекательную запрета ради, и манило ее, и притягивало ее издали обаятельными обетами… И тем опаснее было это обаяние, тем сильнее его навевание, что бедная женщина изнемогла от сердечной устали одиночества, от жажды и голода, утомивших ее душу в аравийской пустыне ее жизни, ничем и никем не населенной».
Но где же женщина может обрести полноту и смысл своего существования? Для Ростопчиной ответ однозначен — в любви. «Нравиться и быть любимой — два условия женского бытия, и если найдутся иные, которые от них отказываются, то это какие-то аномальные существа, исключения».
Марина влюбляется в молодого образованного дворянина Бориса Ухтомского, но хотя ее любовь и разделенная, Марина не обретает в ней счастья. Мать Бориса вовсе не в восторге от его связи с замужней женщиной, она хочет выгодно женить сына. Борис не находит в себе сил, чтобы решительно противостоять матери, и после нескольких лет метаний оставляет Марину. В финале романа немногочисленные друзья Марины плачут на могиле «счастливой женщины, убитой своим счастьем».
Евдокия Ростопчина умерла в 1858 году 47 лет от роду. И своей жизнью она словно ответила на вопрос, поставленный автором «Коринны». Да, женщина может быть умна, как мужчина и талантлива, как мужчина. Она даже может быть достаточно храброй, чтобы стать выше предрассудков своего времени. Но общественные условия, которые кажутся незыблемыми, связывают ее про рукам и ногам. Мужчины могут сочувствовать ей, но не могут помочь. Ведь те самые законы общества, что убивают свободный дух в женщине, поддерживают мужчину и дают ему права хозяина жизни. Бороться против этих прав неблагоразумно, да и вообще немыслимо. Различия в правах и возможностях между мужчиной и женщиной так же незыблемы, как различия между имущими и неимущими. И пройдет еще больше полувека, прежде чем эти различия разом падут.
А пока Россия — царство традиции. И Коринна с Мариной, две несчастных души, застыли, обнявшись, плача о своем погубленном счастье.
В 1894 году маленькая Саша Яновская, еврейка, живущая в польском городе Вильно, героиня автобиографической повести Александры Бруштейн «Дорога уходит вдаль», узнала важную новость: «Через несколько дней после этого, перед четвертым уроком, в класс входит Дрыгалка. Она поднимает вверх свою сухонькую ручку, требуя тишины.
— Дети… — говорит она грустным голосом. — У нас большое горе, дети… Тяжкая болезнь поразила нашего обожаемого монарха, государя императора Александра Александровича… Весь народ молится о его благополучном исцелении… Сегодня после большой перемены уроков больше не будет: в нашей домовой церкви будет отслужено молебствие о здравии государя императора. Все воспитанницы католички и инославные могут идти домой. Православные должны остаться на молебствие…
В общем, все выслушали Дрыгалкино сообщение, никто не огорчился. Одна только Женя Звягина сказала:
— Бедненький мой царь… Бедненький дуся!
Но Женя Звягина, всем известно, обожает портрет Александра Третьего в актовом зале. Она даже записки ему пишет! В трудные минуты жизни, когда она не выучила какого-нибудь урока и боится, что ее вызовут к доске, Женя пишет на маленьком листочке бумаги:
„Дуся царь, пожалуйста, пусть меня не спрашивают по арифметике, я вчера не успела приготовить“.
Эту записочку Женя, подпрыгнув, старается забросить так высоко, чтобы она перелетела поверх громадного портрета и упала позади него. Если это удается и записка не падает обратно, долетев до цели, — значит, все хорошо: не спросят. Наверное, при осенней и весенней уборке, когда полосатки чистят за портретами, оттуда выгребают груды Жениных записочек, адресованных „дусе царю“.
Итак, болен царь. Тот самый, о котором поется в песне „Славься“:
Вот этот самый царь-государь Александр Третий болен. Тяжело болен!
Это тянется довольно долго. Сперва его перевозят в Крым, в Ливадию. Там, во дворце, он лежит, окруженный членами своей семьи и самыми знаменитыми врачами.
А по всей огромной России повторяют: „Государь умирает… Государь умирает… Государь умирает…“ В газетах пишут, что болезнь государя повергла весь народ в глубочайшую печаль, что церкви переполнены людьми, которые, плача, молятся о здравии государя. Однако это не заметно ни на улицах, ни в церквах, — по крайней мере, никто не выходит из церкви на улицу заплаканный».
Но это — реакция маленьких девочек в маленьком городе Вильно в далекой Польше, у которой всегда были своеобразные отношения с правящей в России династией. Однако, если мы откроем мемуары взрослых петербурженок, мы увидим там все то же обожание «дуси царя» и его близких, идеализированные образы царской семьи, не имеющие зачастую никакого отношения к реальным людям. Идет время, меняются правители, их жены и дети, а тон — восторженный, обожающий — остается прежним. И, конечно же, мемуаристки и мысли не допускают о том, что их восторг не разделяет «простой народ».
Вот, например, Варвара Головина рассказывает о путешествии Екатерины II в Крым: «Раз, когда карета Ее Величества находилась на очень крутой горе, лошади закусили удила и опрокинули бы ее, но жители окрестных деревень, сбежавшиеся, чтобы посмотреть на свою государыню, бросились к лошадям и остановили их. Многие при этом были убиты и ранены, но крики восторга раздавались непрерывно. „Да, я вижу, — сказал тогда император, — что вам не нужно стражи“».
Мария Фредерикс описывает празднование именин императрицы Александры Федоровны (жены Николая I) в Петергофе: «1-го июля, в день рождения императрицы, была всякий год громадная иллюминация по всему Петергофскому саду Тысячи людей стекались со всех окрестностей Петербурга на этот так называемый Петергофский праздник. Весь сад представлял нечто весьма оригинальное несколько дней до и несколько дней после этого праздника. Публика и народ располагались бивуаком по всему саду; тут были палатки, навесы, столы, стулья, скамейки, койки, самовары, всякая посуда и проч. и проч. Государь и государыня всегда объезжали этот импровизированный лагерь; останавливались, разговаривая с народом и публикой. Тут был восторг и умиление и подавание прошений, и чего, чего тут не было!.. Однако не существовало в то счастливое время мысли о возможном покушении на жизнь священной особы русского царя! Он и его подданные составляли одну, тесно связанную семью».
Она же рассказывает о том, какой была императорская семья в повседневной жизни: «Самое мое светлое воспоминание детства, которое навсегда осталось запечатленным в моей памяти, это — когда я присутствовала на утренних завтраках членов царской семьи. Все они собирались каждый день к августейшей матери пить кофе. Что это была за картина, Боже мой! Во-первых, три красавицы великие княжны Мария, Ольга и Александра Николаевны, прелестные, полные обаяния, всякая в своем роде. Потом великие князья — один лучше другого. Какая дружба между ними была! Какая радость видеться снова утром! Все были так веселы, так счастливы, окружали родителей с такою любовью, без малейшей натяжки. Тут император Николай Павлович был самый нежный отец семейства, веселый, шутливый, забывающий все серьезное, чтоб провести спокойный часок среди своей возлюбленной супруги, детей, а позже и внуков. Император Николай I отличался своей любовью и почтением к жене и был самый нежный отец. А какую любовь умел он внушать и своему семейству, и приближенным! Правда, он сохранял всегда и во всем свой внушительно-величественный вид, и, когда заслышишь, например, его твердые приближающиеся шаги, сердце всегда забьется от какого-то невольного страха, но это чувство так перемешивалось с чувством счастья его увидать, что в тебе происходило что-то такое, что трудно выразить и ни с чем сравнить нельзя, а когда он милостиво посмотрит и улыбнется своим полным обаяния взглядом и улыбкой, притом скажет несколько слов, то, право, осчастливит надолго».
А вот воспоминания Анны Вырубовой о ненавистной многим россиянам императрице Александре Федоровне (жене Николая II) и ее дочерях. Снова мемуаристка всячески подчеркивает непритязательность и простоту императорской семьи: «Государыня была прежде всего матерью и женой. Вначале она пыталась свести к минимуму обязанности по отношению к обществу, чтобы иметь возможность больше времени посвятить семье. Ее не привлекали ни стремление к показному, ни роскошь. Наряды так мало занимали ее, что порой прислуживающие ей должны были напомнить заказать платье. Платья она могла носить годами. Во время войны она не приобрела ни одной новой вещи.
С детьми государыня была строгой и приучала их к простоте. Так, детская одежда переходила от старшего к младшему, как это бывало в простых семьях. В Финляндии, на островах, царские дети носили простенькие ситцевые платья. Если бы им было суждено пережить революцию, они, вне сомнения, смогли бы без труда приспособиться к самой простой жизни. На туалеты императрицы были специальные ассигнования, но она никогда не расходовала всей суммы на себя, отдавая значительную часть бедным и жертвуя, сколько возможно, на достойные помощи цели. В результате бывало, что, когда ей самой нужен был новый костюм, у нее не оставалось уже ни гроша…
Я знаю, что не одна тысяча рублей из средств императрицы была израсходована на помощь нуждающимся и она всегда хотела сохранить это в тайне. В Крыму императрица часто передавала через меня денежные пожертвования больным, находившимся в санатории.
Много слез осушила императрица, и много несчастных, чье здоровье было восстановлено благодаря ее помощи, благословляли ее имя. Я сохраняла много писем, подтверждающих это, но все они были потеряны во время революции…
Царская семья могла так же беспрепятственно наслаждаться природой на Финляндском архипелаге, как и простые смертные. Когда яхта приставала к побережью или к одному из островов, государь и государыня любили зайти в ближайшее село и часто беседовали с крестьянами… Однажды во время прогулки государыня с детьми зашла в небольшой чистенький коттедж; там они застали старую женщину за прялкой. Бедная старушка была очень удивлена этому посещению. Государыня погладила ее по голове и заинтересовалась ее работой. Старая женщина скоро поняла, кто ее гости, и, улыбаясь, стала приседать в реверансах. Она приготовила кофе для государыни и детей и подала к нему домашний хлеб.
Государь тоже часто разговаривал с крестьянами и рыболовами. Он любил беседовать со своими простыми верными подданными, но совершенно не переносил дипломатических разговоров…
Однажды государыня сообщила мне по телефону, что государь с дочерьми направляется в Готсбург за покупками. Царская семья оставила автомобиль в парке, где я встретила их, и мы пошли вдоль главной улицы, останавливаясь почти перед каждой витриной.
Государя забавляла возможность расходовать деньги — дома он ничего не покупал, и у него никогда не было денег в карманах.
По улице ехал фургон, нагруженный большими ящиками с почтой. Вдруг один из ящиков упал на мостовую. Государь бросился помогать рабочим поднять ящик. Несмотря на свой небольшой рост, государь был сильным.
Я спросила его величество, почему он так поступил, ведь было достаточно людей, чтобы поднять ящик. Государь объяснил свой поступок желанием показать детям, что нет недостойной работы и что они ничем не лучше других людей…
…Как я уже говорила, во время войны она (императрица. —
…Но ярче всего в памяти сохранилась гармония семейной жизни государя, тесные узы, связывающие членов этой семьи.
Все дети, как и родители, были религиозны и мистически настроены. Но основной их чертой был пламенный патриотизм. Россия была им так дорога, что девочки не допускали мысли о замужестве вне пределов родины и вне православия. Все они хотели служить России, выйти замуж за русских и иметь детей, которые бы тоже служили России».
Императорскому семейству приходилось тратить немало сил на поддержание образа идеальной семьи. Они были актерами, игравшими буквально без антрактов, днем и ночью. И даже в моменты, когда они казались откровенными со своими близкими друзьями, они, возможно, только играли в откровенность, зная, что любое их слово будет завтра же повторяться во всех светских гостиных столицы, а затем и всей страны. Такая роль требовала бесконечного самообладания и бесконечного одиночества.
Как же совершалось превращение из обычного маленького мальчика (или, в нашем случае, маленькой девочки), не подозревающей о своем высоком предназначении, в «икону стиля»?
Для любой женщины первая беременность — значимое событие в жизни. Для женщины из императорской семьи оно значимо по-особому: все ждут от нее рождения наследника, и появление на свет дочери означает неизбежное разочарование. Вот как описывает свою первую беременность и роды Александра Федоровна, супруга тогда еще великого князя Николая Павловича (будущего императора Николая I).
«По возвращении в Павловск мы вернулись к прежнему образу жизни. Вскоре я должна была прекратить верховые поездки, так как однажды за обедней, когда я старалась выстоять всю службу, не присаживаясь, я упала тут же на месте без чувств. Николай унес меня на руках; я этого и не почувствовала вовсе и вскрикнула, только когда мне дали понюхать летучей соли и я пришла в чувство. Этот случай, в первую минуту напугавший присутствующих, был как бы предвестником моей беременности, которой я сама едва верила; это известие обрадовало всех! Говорят, будто на том месте, где я упала, нашли осыпавшиеся лепестки роз, вероятно, из моего букета, и это нашим дамам показалось очень поэтичным…
Я страдала тошнотами и испытывала отвращение к некоторым блюдам и запахам, но вообще чувствовала себя как нельзя лучше, длинное это путешествие совершила весьма приятно, так как ехала с мужем, и мы немало ребячились…
На Святой неделе, когда колокола своим перезвоном славословили праздник Воскресения, в среду, 17 апреля 1818 г., в чудный весенний день, я почувствовала первые приступы родов в 2 часа ночи. Пригласили акушерку, затем вдовствующую государыню: настоящие боли начались лишь в 9 часов, а в 11 часов я услышала крик моего первого ребенка!
Нике <Николай Павлович> целовал меня и плакал, и мы поблагодарили Бога вместе, не зная даже еще, послал ли он нам сына или дочь, но тут подошла к нам maman и сказала: „Это сын“. Мы почувствовали себя еще более счастливыми при этом известии, но помнится мне, что я ощутила нечто важное и грустное при мысли, что этому маленькому существу предстоит некогда сделаться императором!
Шесть недель после родов прошли для меня самым приятным, и покойным, и однообразным образом; я видалась в это время с весьма немногими… Во время крестин, совершившихся 29 апреля в Чудовом монастыре, нашему малютке было дано имя Александр; то был прелестный ребеночек, беленький, пухленький, с большими темно-синими глазами, он улыбался уже через шесть недель. Я пережила чудную минуту, когда понесла новорожденного на руках в Чудовскую церковь, к гробнице св. Алексея»…
Но через год, когда у Александры рождается дочь, атмосфера не такая безоблачнорадостная.
Александра Федоровна пишет: «Действительно, я легла и немного задремала; но вскоре наступили серьезные боли. Императрица, предупрежденная об этом, явилась чрезвычайно скоро, и 6 августа 1819 г., в третьем часу ночи, я родила благополучно дочь. Рождение маленькой Мари было встречено ее отцом не с особенной радостью: он ожидал сына; впоследствии он часто упрекал себя за это и, конечно, горячо полюбил дочь». Впоследствии — это, вероятно, тогда, когда в семье родились еще три сына, и мужская линия была надлежащим образом закреплена.
Александр II больше всех детей любил своего первенца, дочь Александру, так как она оказалась «нежеланным ребенком» — все ждали сына. Пишет Анна Тютчева: «Это был первый ребенок от брака цесаревича и цесаревны, и цесаревич исключительно любил ее; она также страстно была к нему привязана, так что, будучи еще совсем маленькой, горько плакала, когда отец ее бывал в отсутствии. Цесаревна говорила мне, что никогда великий князь так не играл с другими детьми, как с этим ребенком; он был ее товарищем и постоянно носил ее на руках. Привязался он к ней так сильно потому, что ее рождение было некоторым разочарованием для остальных членов семьи, особенно для императора Николая, рассчитывавшего сразу иметь наследника престола и потому оставшегося недовольным рождением девочки. Доброе и нежное отцовское сердце чувствовало потребность вознаградить ребенка усиленной лаской за холодность, проявившуюся вначале к новорожденной, за которой, впрочем, через год родился и наследник».
Иначе сложилась судьба семьи Николая II. Когда его жена родила одну за другой четырех дочерей, то, как вспоминали современники, «свет встречал бедных малюток хохотом». Александра Федоровна, тяжело переживавшая свою неспособность подарить России наследника, даже перенесла ложную беременность, а Сергей Юльевич Витте с коллегами разрабатывали проект, согласно которому наследовать престол должна была старшая дочь императорской четы — Ольга.
Августейшей роженице помогала акушерка, в трудных случаях приглашали придворного врача. Так, Александре Федоровне, жене императора Николая II, в первых родах понадобилась акушерская операция: наложение щипцов на голову младенца для быстрого его извлечения. Ее проводил наблюдавший императрицу во время беременности профессор-акушер Дмитрий Оскарович Отт. Ему ассистировала акушерка Евгения Конрадовна Гюнст. В настоящее время от этой операции медики отказались, так как она считается слишком травматичной для ребенка, но нет никаких данных о неврологических нарушениях, развившихся в дальнейшем у великой княжны Ольги, что может свидетельствовать о высоком профессионализме профессора Отта.
Разумеется, качество медицинской помощи было высоким, а условия, в которых женщины переносили беременность, вполне комфортными. Неслучайно в XIX веке лишь несколько родов в императорской семье закончились смертью матери или младенца. Среди них была великая княжна Александра Николаевна (третья дочь императора Николая и Александры Федоровны), тяжело болевшая еще до беременности, и жена великого князя Павла Александровича Александра Григорьевна, принцесса греческая и датская, скончавшаяся вследствие несчастного случая, приведшего к преждевременным родам на седьмом месяце беременности. Роды случились в имении великого князя Ильинском, и пока фельдъегерский курьер добирался с письмом к лейб-хирургам и врачам московской Странноприимной больницы, великая княгиня Александра Георгиевна впала в кому и скончалась. Ребенок, великий князь Дмитрий Павлович, выжил благодаря тому, что Елизавета Федоровна, жена брата Павла Александровича Сергея и подруга Александры, приказала обложить колыбель младенца ватой и теплыми бутылками с водой, которые нужно было менять каждые двадцать минут, и тем самым обеспечила недоношенного младенца столь необходимым ему теплом.
Великие княжны, как и их братья, получали имена из весьма ограниченного списка. В начале и середине XIX века в доме Романовых дочерей назвали обычно: Александра, Анна, Екатерина, Елена, Елизавета, Мария или Ольга. В конце века появились имена Ирина, Ксения, Анастасия, Татьяна. Из-за того что имена мужчин и женщин в семье Романовых постоянно повторялись, в разных поколениях встречалось несколько полных тезок, и понять, о ком именно идет речь, не всегда просто.
При рождении великие княжны получали орден Святой Екатерины — дамский орден, учрежденный Петром I для его жены Екатерины после Прутского похода, когда она, чтобы спасти армию от разгрома, пожертвовала своими драгоценностями. Обычай награждения новорожденных великих княжон ввел в 1797 году Павел I.
Главой ордена была императрица, а наместницей или диакониссой — супруга наследника престола. Кроме нее, знаки ордена Большого креста, или первой степени (медальон с изображением святой Екатерины, украшенный крестом, на красной ленте с золотой каймой, и восьмилучевая бриллиантовая звезда с орденским девизом: «За любовь и отечество»), имели право носить принцессы императорской крови, «сколько есть», а также еще не более 12 других дам. Знаки второй степени (медальон с крестом и бантом на красной ленте с серебряной каймой) могли получить не более 94 дам. По легенде, отсюда пошел обычай перевязывать конверты младенцев-девочек красной (а позже — розовой) лентой. Якобы сановники и люди, приближенные ко двору, желая своим дочерям достижения придворных вершин, стали перевязывать их после крещения красной лентой, похожей на орденскую. Голубая лента, которой перевязывают конверты мальчикам, в этой легенде соответствует ленте ордена Андрея Первозванного.
Княжны императорской крови (племянницы императора) получали орден при совершеннолетии.
Когда княжны подрастали, для них шили специальные орденские платья из серебряного глазета с золотым шитьем, со шнурами и зеленым бархатным шлейфом, подбитым горностаем, по покрою напоминавшие сарафаны, на головы дамы Большого креста надевали кокошники из зеленого бархата, украшенные полукружием с серебряным шитьем или драгоценными камнями.
В обязанности дамам ордена вменялось: «1) Благодарить Бога по все дни за милостивые освобождения, дарованные Императору ПЕТРУ ВЕЛИКОМУ. 2) Молить ежедневно Бога о соблюдении священной особы царствующего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, о здравии Его и многолетстве и о благополучии Его оружия и дел, а также о здравии, благополучии и многолетстве всей Императорской Фамилии. 3) В том же намерении, в каждый воскресный день прочитывать трижды молитву „ОТЧЕ НАШ“, в честь Святой Троицы. 4) Трудиться, сколько возможно, о обращении нескольких неверных к благочестивой Православной вере, добродетельными способами и увещаниями, но отнюдь не каким-либо угрожением или понуждением. 5) Освобождать одного Христианина из порабощения варварского, выкупая на свои собственные деньги.
Сверх того, попечению дам Большого креста и кавалерственных дам сего ордена вверено особое заведение для воспитания благородных девиц, под именем Училища Ордена Св. Екатерины, и к обязанности их по сему предмету принадлежит наблюдение за исполнением учреждения, для означенного заведения поставленного.
Каждая кавалерственная дама ордена Св. Екатерины может представить воспитанницу для приема в Училище Ордена Св. Екатерины, с тем, однако же, чтоб представляемая происходила из дворянского рода, была совершенно здорова и имела положение в учреждении сего Училища».
Так уже с первых дней жизни маленькие великие княжны начинали свою службу обществу. Но служба эта была, разумеется, чисто формальной. Было понятно, что младенец не мог сознательно принять решение обращать неверных и выкупать христиан за собственные деньги, а молитвы маленькая дама Большого креста будет произносить точно так же, как и любая девочка, воспитываемая в христианской вере. Вероятно, задачей такого награждения было с рождения выделить великих княжон, подчеркнуть их особый статус. Впрочем, и в этом не было большой нужды: вряд ли кто-нибудь мог забыть об их высоком происхождении. Но формальности занимали важное место в жизни императорской семьи.
К каждому новорожденному в царской семье приставляли штат прислуги: кормилицу, бонну-англичанку, двух дам для ночного дежурства, четырех нянек, исполнявших также обязанности горничных, двух камердинеров, двух камер-лакеев, восемь лакеев, восемь истопников. В течение первого года жизни младенца дежурные дамы по очереди проводили ночи у детской кровати, а когда ребенок становился старше, на посту оставались лишь няньки.
Кормилицы по традиции набирались из крестьянок. Александра Осиповна Смирнова-Россет писала о деревне Федоровской под Павловском: «Это был рассадник кормилиц для царских и городских детей. Народ был трезвый, здоровый, постоя никогда не было, а все знают, что постой войск развращает женщин». Кормилицы носили особый наряд, стилизованный под русский сарафан с кокошником.
Кормилица, бонна и акушерка присутствовали на крестинах младенца. Николай I в своих мемуарах пишет: «Во время церемонии крещения вся женская прислуга была одета в фижмы и платья с корсетами, не исключая даже кормилицы. Представьте себе странную фигуру простой русской крестьянки из окрестностей Петербурга в фижмах, в корсете до удушия. Тем не менее это находили необходимым. Лишь только отец мой при рождении Михаила освободил этих несчастных от этой смешной пытки».
Александра Федоровна, жена Николая II, единственная из русских императриц, которая пыталась сама кормить своих детей грудью. Впрочем, при наличии полного штата кормилиц эти попытки были обречены на провал, так как младенец по большей части был сыт и не мог высасывать из материнской груди достаточно молока, чтобы лактация не прекратилась. Выкармливая свою первую дочь, Ольгу, Александра Федоровна пыталась поддержать лактацию, давая грудь сыну кормилицы Ксении Воронцовой, а кормилица, по воспоминаниям современников, «стояла рядом, очень довольная». Но большой пользы эта затея не принесла.
Была у детей и своя медицинская служба, состоящая из лейб-медика, придворного аптекаря и зубного лекаря.
Прогрессивные методы Екатерины II, бывшей поклонницей «воспитания по Руссо», т. е. естественного закаливания детей, в XIX веке ушли в прошлое. Но некоторые следы этих традиций остались. В детских спальнях было много свежего воздуха, в ванных комнатах — приспособления для холодного душа. Николай I, вспоминая свою детскую в Зимнем дворце, пишет: «Спальня, в глубине которой находился альков… была приурочена к помещению кровати, но я там не спал, так как находили, что было слишком жарко от двух печей, которые занимали оба угла». Детей также выносили на прогулки с первых месяцев жизни, в том числе и в зимние месяцы, о чем свидетельствуют счета на нарядные шубы для царственных младенцев: «атласную розовую на собольем меху, две рацемторовые на горностаевом меху — на тафтяной подкладке, две шапочки венгерские, рацемторовые черновые с собольими околышами». Для сравнения — в провинциальных дворянских семьях дети, даже подросшие, часто проводили зимы дома, не выходя на улицу.
Великий князь Николай Павлович (будущий Николай I) родился 25 июня 1796 года, а шубы для него готовы уже в январе 1797 года. Но в конце XIX века Николай II, фиксируя в дневнике взросление своей старшей дочери Ольги, родившейся 3 ноября 1895 года, пишет, что «дочку впервые вынесли на воздух» только 8 апреля, т. е. всю зиму маленькая великая княжна провела в комнатах. Связано ли это с возрастом младенца или с более осторожным отношением родителей к его здоровью, неизвестно. Однако, как было заведено еще при Александре III, подросшие девочки спали на походных кроватях с волосяными матрацами и тощими подушками под голову и завтракали овсянкой, что должно было, по идее императора, приготовить их к возможным неожиданностям и невзгодам в их замужней жизни. На обед на стол подавали четыре блюда, на ужин — два. В сладкое, которым завершался обед, не входили ни конфеты, ни мороженое.
«Все мы питались очень просто, — вспоминала дочь Александра III Ольга Александровна. — К чаю нам подавали варенье, хлеб с маслом и английское печенье. Пирожные мы видели очень редко. Нам нравилось, как готовят нам кашу, — должно быть, это Нана научила поваров, как надо ее стряпать. На обед чаще всего подавали бараньи котлеты с зеленым горошком и запеченным картофелем, иногда ростбиф. Но даже Нана не могла заставить меня полюбить это блюдо, в особенности когда мясо было недожарено! Однако всех нас воспитывали одинаково: ели мы все, что нам давали».
В 1876 году умер годовалый сын великого князя Владимира Александровича. Когда жена великого князя Мария Павловна снова забеременела, решили полностью переоборудовать детские комнаты во дворце Владимира Александровича. Там были заложены лишние двери, обновлены паркетные полы, бумажные обои на стенах заменили деревянной фанеровкой из карельской березы, волнистого тополя и американского ореха. В комнатах также устроили водяное отопление. Горячая вода поступала из подвального этажа по проложенным в стенах дворца металлическим трубам в плоские батареи, размещенные под окнами между зимними и летними рамами. По вентиляционным трубам в комнаты подавался подогретый и увлажненный воздух, в результате чего в них поддерживалась постоянная температура +20 °C. Мария Павловна начала кормить грудью своих детей: сперва новорожденного Кирилла, а следом — Бориса, Андрея и Елену. Все дети благополучно дожили до совершеннолетия и скончались в весьма преклонном возрасте.
История сохранила имена бонн-англичанок, бывших при великих князьях. Это Евгения Лайон, воспитывавшая будущего Николая I («няня-львица», как назвал ее подросший император); миссис Кеннеди, воспитывавшая его брата Михаила; Мария Юз, растившая старшего сына Александра II, названного Николаем; Томасина Ишервуд и Екатерина Стуттон, сменявшиеся у двух его младших сыновей — Александра и Владимира.
У великих княжон, как правило, не было собственных нянь, если только девочки не рождались в семье первыми или последними. Детей Николая I растило трио нянь: А. А. Кристи, Е. И. Кристи и М. В. Касовская (сестра Евгении Лайон), младших детей (в том числе и дочерей) Александра II — уже упоминавшаяся Екатерина (Китти) Стуттон.
Няней младшей дочери Александра III Ольги стала Элизабет Франклин, нанятая по рекомендации принцессы Уэльской, приходившейся Ольге теткой. В императорской семье эту няню называли Нана. Она очень сдружилась со своей воспитанницей и прожила с ней до самой смерти в 1916 году.
Долго не мог подобрать няню для своих дочерей Николай II. Не прижились в России ни рекомендованная королевой Викторией мисс Орчи, ни взятая «на прокат» у великой княгини Елизаветы Федоровны мисс Костер, ни ирландка Маргарет Игер. Последняя, правда, продержалась шесть лет, но потом с ней случился неприятный казус. Ольга Александровна (сестра Николая II, бывшая воспитанница Элизабет Франклин) писала: «…Я помню мисс Игер, няню Марии, которая была помешана на политике и постоянно обсуждала дело Дрейфуса. Как-то раз, забыв о том, что Мария находится в ванне, она принялась спорить о нем с одной из своих знакомых. Мария, с которой ручьями лилась вода, выбралась из ванны и принялась бегать голышом по коридору дворца. К счастью, в этот момент появилась я. Подняв на руки, я отнесла ее к мисс Игер».
После этого случая Николай записал в дневнике: «Сегодня после многих недель колебаний Алики, сильно поддержанная мною и княг. Голицыной, наконец, решила уволить англичанку — няню детей мисс Игер, что и было ей объявлено!»
После нее в детскую пришла Мария Ивановна Вишнякова, мещанка, обучившаяся профессии няни в Петербургском Воспитательном доме. К сожалению, с русской няней несчастному семейству не повезло еще больше, чем с англичанками. В феврале 1912 года М. В. Родзянко в своем докладе сообщил Николаю II, что Распутин «соблазнил нянюшку царских детей… она каялась своему духовному отцу, призналась ему, что ходила со своим соблазнителем в баню, потом одумалась, поняла свой глубокий грех и во всем призналась молодой императрице, умоляя ее не верить Распутину, защитить детей от его ужасного влияния, называя его „дьяволом“. Нянюшка эта, однако, вскоре была объявлена ненормальной, нервнобольной, и ее отправили для излечения на Кавказ». Уволенная няня тем не менее получила в пользование полностью обставленную трехкомнатную квартиру в Комендантском корпусе Зимнего дворца, оплаченную «из сумм Августейших Детей», пенсию в размере 2000 руб. в год, а также регулярно получала средства для поездок на лечение.
В три года девочки переходили под надзор воспитательниц, в 6–7 лет к их обучению приступали гувернантки. Чем старше становились великие княжны, тем острее они чувствовали, что их детская является ареной интриг и политической борьбы. Причем борьбы более мелочной и одновременно более серьезной, чем наивное увлечение Маргарет Игер делом Дрейфуса, а Марии Вишняковой — Распутиным.
Николай I поставил воспитательницей своих детей Юлию Федоровну Баранову — сестру его друга детства Александра Адлерберга, бывшую подругой великой княжны Анны — младшей сестры Николая. Дочь императора Ольга Николаевна вспоминала: «Если Мэри (старшая сестра Ольги Мария Александровна. —
Личной воспитательницей Ольги была Шарлотта Дункер, по воспоминаниям современников, «злое существо с романтическими наклонностями; она любила слушать с Мердером (наставником цесаревича Александра. —
О том, как завершилось это противостояние, рассказывает сама великая княгиня Ольга Николаевна: «Мадемуазель Дункер вернулась домой довольная и в хорошем настроении: она завела массу знакомств, всюду ее приглашали и прекрасно принимали. В Петербурге она никогда никуда не выезжала. У нее не было даже родных, кроме ее матери, которую она, — я никогда не узнала, из каких соображений, — не смела навещать. Поэтому совершенно неудивительно, что все тепло и вся любовь, к которой было способно ее сердце, направлены были на меня, и она подсознательно отгораживала меня от остальных. Мэри не питала к ней ни малейшей симпатии и неизменно при каждом удобном случае заставляла ее это чувствовать. Юлия Баранова была не в силах что-либо предпринять против этого; за дерзостями следовало то, что каждый оставался в своем углу. В учении я сделала колоссальные успехи: только на полгода я отставала от Мэри, которой было уже шестнадцать лет. Учителям, видимо, доставляло радость подвигать меня так быстро, и чем дальше я шла в ученье, тем усерднее я становилась.
Но я совершенно не чувствовала себя счастливой. Мое существо становилось скорее еще более замкнутым, моя склонность к религии обращалась в мистику. Если бы это продолжалось еще дольше, я совершенно замкнулась бы в своих четырех стенах. Мама первая обратила на это внимание. Она стала расспрашивать. Мэри, как всегда, не жалела жалоб. Пробовали обратиться к Шарлотте Дункер, для чего избрали Баранову, которая была слишком неумна для того, чтобы успешно провести такую роль. Но Родители относились к ней очень хорошо благодаря ее приятной незлобивой натуре. Слушали, правда, и нас, но не вникали в мелочи. Таким образом, многое являлось в ложном свете. Шарлотта, которую в свое время поддерживал и которой давал советы генерал Мердер, оставалась теперь совершенно одна, и оттого что она чувствовала себя отодвинутой на задний план, она стала вспыльчивой и склонной к сценам. Папа услышал об этом и решил, что нужно нас разъединить. Он не любил половинных мер и считал, что только радикальное решение может восстановить мир в детских. Это решение было вызвано следующим.
Был август 1836 года. Мы возвратились с Елагина в Петергоф. Жюли (Юлия Баранова) оставалась из-за болезни в Смольном. Нас, трех сестер, поручили Шарлотте, и мы все вместе ежедневно предпринимали поездки в фаэтоне. Мэри, которая хорошо знала расположение, давала указания кучеру и направляла экипаж в Новую Деревню, где размещалась гвардейская кавалерия. Как только появлялся царский экипаж, дежурные офицеры должны были его приветствовать. Для нас, детей, это не играло роли; Мэри же не была больше ребенком. Когда мы ездили под присмотром Жюли, Мэри научила нас толкать ее ногой, если издали появлялся кто-нибудь знакомый. В таком случае Мэри сейчас же поворачивала голову в противоположную сторону и обращала внимание Жюли на что-нибудь там, и когда экипаж был достаточно близко от знакомого, ему посылались приветствия и улыбки, в то время как Жюли все еще смотрела в противоположную сторону. Это проделывалось ежедневно, и Жюли не догадывалась об этой шалости. То же самое Мэри попробовала было с Шарлоттой. Но та заявила, что совершенно не нужно ежедневно ездить через Новую Деревню, и запретила нам, младшим сестрам, толкаться ногами в коляске.
Это кончилось сценой и слезами с обеих сторон, Шарлотте не удалось справиться со своим волнением, всем было заметно ее возбуждение. Ночь она провела с нами, но на следующий день, когда я проснулась, она не появилась, как не появилась и к завтраку, и когда ее не оказалось, чтобы идти гулять, меня охватило недоброе предчувствие. Я вихрем взлетела по лестнице в комнату, где она обычно одевалась, и нашла там ее шиньон, ее лорнет, ее шелковое фишю (косынка, шейный платок —
Мама оставила меня у себя, окружила вниманием и лаской и ждала, пока я заговорю, чтобы все разъяснить мне. Я обожала свою мать, но в эту минуту мое сердце разрывалось на части, и я не смогла ничего сказать. Через несколько дней Мама передала мне маленькое письмо, благословила меня и сказала нежно: „Прочитай его перед сном!“ Я сохранила его в моем молитвеннике. В нем было все, что я уже предчувствовала, что я боялась узнать. Решение Родителей мне показалось ужасным; но раз они так постановили, значит, они были правы, и мне не оставалось ничего другого, как покориться. Мама была очень мила ко мне и посвящала мне, ввиду отсутствия Папа, все свое время. Я могла спать с ней, мы вместе гуляли, и в туалетной комнате Папа проходили мои занятия. Мама подарила мне собаку Дэнди, неразлучного со мной вплоть до моего замужества. Как гувернантку взяли на пробу мадам Дудину, начальницу одного приюта. Ослепленная жизнью при Дворе, до сих пор ей непривычной, она спрашивала всех и вся, что это или то обозначает. Ее мещанская манера и ее неразвитость давили меня, и в то время, пока она была у нас…
Мадам Дудина оставалась при мне только несколько недель. Накануне Николина дня, 5 декабря, у меня появилась Анна Алексеевна Окулова, и с ней началась моя новая эра жизни. Выбор Анны Алексеевны был сделан Папа. Когда она была институткой Екатерининского института в Петербурге, ее уже знала Бабушка, очень ценила и оказала ей во время своей поездки в Москву какое-то благодеяние. Папа помнил ее веселое, открытое лицо. Она жила со своей семьей в деревне и ввиду того, что были затруднения денежного характера, заботилась об управлении имением и воспитании своих младших братьев и сестер. Все уважали ее энергию и предприимчивость. Чтобы избежать всяких неожиданностей и неприятностей, ее положение при Дворе, а также ее доходы были с самого начала утверждены. Ее сделали фрейлиной, по рангу она следовала за статс-дамами и получила, как Жюли Баранова, русское платье синего цвета с золотом, собственный выезд и ложу в театре. Я встретила ее впервые на одном музыкальном вечере Мама. Она сейчас же покорила мое сердце. Мне показалось, что повеяло свежим воздухом в до сих пор закрытую комнату. Она совершенно изменила меня. Ей сейчас же бросилось в глаза, какая я замкнутая и насколько лучше я могла писать, чем изъясняться, и она мне предложила вести дневник, чтобы я могла ясно себя увидеть и чувствовать себя свободнее. Она надеялась таким образом уменьшить и мою застенчивость. Я с готовностью приняла ее предложение и настолько привыкла писать дневник, что это стало для меня приятной необходимостью. Успех оправдал ее ожидания, я научилась выражать свои чувства и стала общительней.
Счастливый характер Анны Алексеевны вскоре привлек к ней много друзей, а здравый ум направил правильным путем через лабиринт придворной жизни. Озадаченная непониманием между нами, сестрами, она сейчас же стала искать причину этого. Она никогда не говорила „моя Великая княжна“, она всегда называла нас вместе и старалась в свободные часы занимать нас всех общим занятием. Мэри она завоевала своей жизнерадостностью, а также рассказами из времен своей юности… Она заставляла нас рисовать по оригиналам и читала при этом вслух по-русски… Мы играли, пели и жили беззаботной жизнью веселой компании».
Воспитательницей великой княжны Марии Александровны и ее брата Сергея Александровича — детей Александра II — стала в 1850-х годах старшая дочь Федора Ивановича Тютчева Анна. Ее отец был не только поэтом, но и политиком, дипломатом, симпатизирующим славянофилам, и дочь разделяла его взгляды. Разумеется, она не внушала симпатии к партии славянофилов своей малолетней воспитаннице, но при благоприятных случаях защищала идеи отца перед Александром II и его женой, а самое главное — оставила воспоминания, где очень небольшое место посвящено ее педагогической деятельности и очень большое — политическим событиям и решениям, свидетельницей которых она была.
Спустя почти шесть десятков лет уже в детской детей Николая II появилась еще одна воспитательница из семьи Тютчевых — Софья Ивановна Тютчева, внучка поэта и племянница Анны Тютчевой. Однако менее чем через год она получила отставку, так как активно боролась против влияния Распутина на царскую семью. Ее современница, генеральша Баранович, бывшая в курсе пертурбаций, происходящих при дворе, писала по этому поводу: «В городе говорят, что вместо Тютчевой к царским детям будет назначена Головина, которая возила Распутина по домам и с ним путалась, а над ней главной — Вырубова. Это прямо позор — назначение этих двух женщин… Был у нас Ломан. Сказал он, что тяжелое впечатление выносишь от близости ко двору. Вот как он объясняет уход или отставку С. И. Тютчевой. Она не подчинялась требованиям старших, вела с детьми царскими свою линию. Возможно, что ее воспитательное направление и было более рациональным, но оно было не по вкусу, а она упорствовала, как все Тютчевы, была упряма и стойка, верила, как все ее однофамильцы, в свои познания и свой авторитет, так что детям приходилось играть две игры, что приучило их лгать и проч. Являлась всегда Тютчева на все сборища и приемы не в духе. Она говорила, что не все разговоры можно вести при детях. В этом с ней не соглашались, и вот развязка — пришлось ей покинуть свой пост. Мое соображение: из этого видно, что при дворе правду не любят и не хотят слушать. При этом Ломан вспомнил, как воспитательница вел. кн. Марии Александровны Кобург-Готской, тоже Тютчева, после катастрофы на Ходынском поле при встрече со своим бывшим воспитанником вел. кн. Сергеем Александровичем не подала ему руки, обвиняя его в случившемся. Такова и С. И. Тютчева».
Благодаря мемуарам Тютчевой-младшей мы знаем, каков был обычный распорядок дня дочерей Николая II, когда они были подростками.
«Так называемая „детская половина“ помещалась на втором этаже Александровского дворца и занимала ряд смежных комнат. Здесь были две спальни, ванная, игральная, две классных и столовая. При детях были старшая няня Мария Ивановна Вишнякова, более известная под именем Мэри, особа лет тридцати с лишним, и ее помощница Александра Александровна Теглова — Шура, лет 23–24-х, а также две молоденькие комнатные девушки Нюта Уткина и Лиза Эльсберг. При наследнике кроме няни находился матрос Деревенко.
Две старшие девочки спали в комнате с Шурой, а две младшие и наследник — с Марией Ивановной.
Когда я поступила, моим воспитанницам было: Ольге Николаевне — 11 лет, Татьяне — 9, Марии — 7 и Анастасии — 5. Распорядок дня был следующий. Дети вставали в 7 ½ утра и в 8 часов получали утренний завтрак. Я приходила к ним около 9 часов, и мы отправлялись гулять, невзирая на погоду. Уже одетые для прогулки девочки заходили поздороваться с родителями. Возвращались мы к 10 часам, и две старшие садились учиться. Занимались они с небольшими перерывами до без четверти час, затем переодевались, и все четыре девочки шли завтракать к родителям. В это время я отправлялась к себе и снова была в детской в два часа. До четырех мы или катались, или гуляли пешком. В четыре пили чай, затем старшие готовили уроки, после чего, если не было занятий музыкой, они могли делать, что хотели. Часто в это время я им читала, а они или рисовали, или работали. Рукоделие у них очень процветало, занималась им даже маленькая Анастасия. В 7 часов старшие девочки готовились к обеду с родителями, а я была свободна и если и заходила в детскую вечером, то лишь по своему желанию.
Конечно, такой распорядок дня был в первый год моего пребывания при дворе. По мере того как дети подрастали, занятия стали носить более серьезный характер и занимали значительно больше времени…
Я освоилась с новым для себя делом, узнала характеры детей и привыкла к ним. Надо сказать, что, когда я к ним поступила, они были очень мало воспитаны. Мария Ивановна была хорошей, преданной няней, но о воспитании имела самое поверхностное представление. Но она считала себя полновластной хозяйкой на детской половине и к моему появлению отнеслась несочувственно, опасаясь, очевидно, за свое влияние. К счастью, мне приходилось сталкиваться с разного рода людьми, когда я была попечительницей нескольких благотворительных учреждений, поэтому я старалась не обращать внимания на мелочи и не слишком вторгаться в сферу действий Марии Ивановны. Вскоре у нас создались вполне нормальные и хорошие отношения.
С детьми в начале моего пребывания мне было довольно трудно. Они не слушались и всячески пытались вывести меня из терпения. Я же старалась быть очень спокойной и сдержанной, особенно, когда услышала, как одна из девочек говорила другой: „Саванну (так сократили они мое имя и отчество) никак не выведем из себя“. Однажды я им сказала, что, остановив их раза два, я не буду больше делать им замечания. „А потом что?“ — спросили они. „А потом уеду от вас домой“. Это заставило их призадуматься. Убедившись в том, что главным их коноводом была Ольга Николаевна, я решила с ней поговорить. „Вы могли бы во многом мне помогать“, — сказала я ей. „Как помогать?“ — спросила она. „Вы имеете влияние на ваших сестер, вы старше их и можете уговорить их слушаться меня и поменьше шалить“. — „Ах, нет, — воскликнула она, — ведь тогда мне придется всегда хорошо себя вести, а это невозможно!“ В душе я не могла не согласиться с тем, что она права, что живой двенадцатилетней девочке очень трудно быть постоянным примером и образцом для других детей. Впрочем, впоследствии она останавливала расшалившуюся Анастасию Николаевну: „Перестань, а то Саванна от нас уйдет, и нам же будет хуже“».
С шести-семи лет великие княжны начинали учиться. Поначалу у них была та же программа, что и у мальчиков: их обучали закону Божьему, музыке и пению, рисованию, танцам, чтению, чистописанию, русскому и французскому языкам. Позже начинались уроки английского и немецкого языков, арифметики, всеобщей и отечественной истории, географии.
Одним из наставников дочерей Николая I Марии, Ольги и Александры был поэт Василий Жуковский, учивший также наследника Александра. Он писал об успехах своей шестилетней ученицы: «Ольга Николаевна очень прилежна. Она раз в неделю занимается уже и со мною и всегда очень, очень внимательна. Слушает прилежно, и что поймет, того не забывает… Жаль мне только того, что не имею более времени: с нею очень приятно учиться». В этом возрасте великая княжна уже говорила на трех языках и прилично играла на фортепиано. Но самой Ольге больше всего запомнились уроки химии и физики. В своих воспоминаниях Ольга Николаевна пишет, что «была страстно увлечена химией и следила с большим интересом за опытами, которые производил некто Кеммерер… Он показывал нам первые опыты электрической телеграфии, изобретателем которой был Якоби. Опыты эти в 1837 году вызывали глубочайшее изумление и в пользу их верили так же мало, как и в электрическое освещение. Уже в то время мы получили понятие о подводных снарядах, впоследствии торпедах».
Физикой занимались и дочери Николая II, разумеется, им читали лишь самый общий курс, включавший в себя много занимательных опытов, но мало теории. Впрочем, в Смольном к тому времени уроки физики уже были устранены из расписания.
О своем круге чтения Ольга Николаевна пишет: «Жуковский и Плетнев, наши русские учителя, оба дружные с Пушкиным и члены литературного кружка „Арзамас“, давно уже познакомили нас с сочинениями Пушкина. Мы заучивали его стихи из „Полтавы“, „Бахчисарайского фонтана“ и „Бориса Годунова“, мы буквально глотали его последнее произведение „Капитанская дочка“, которое печаталось в „Современнике“».
Девочки также часто посещали музыкальные концерты в доме Энгельгардта, оперные и балетные постановки.
Великие княжны числились в классах Смольного женского института и при посещении института надевали форму и вставали в ряды своего класса. Однако это снова была формальность.
Об особенностях обучения великих князей и княжон Анна Тютчева отзывалась так: «Жизнь государей наших, по крайней мере, так строго распределена, они до такой степени ограничены рамками не только своих официальных обязанностей, но и условных развлечений и забот о здоровье, они до такой степени являются рабами своих привычек, что неизбежно должны потерять всякую непосредственность. Все непредусмотренное, а, следовательно, и всякое живое и животворящее впечатление навсегда вычеркнуто из их жизни. Никогда не имеют они возможности с увлечением погрузиться в чтение, беседу или размышление. Часы бьют — им надо быть на параде, в совете, на прогулке, в театре, на приеме и завести кукольную пружину данного часа, не считаясь с тем, что у них на уме или на сердце. Они, как в футляре, замкнуты в собственном существовании, созданном их ролью колес в огромной машине. Чтобы сопротивляться ходу этой машины, нужна инициатива гения. Ум, даже хорошо одаренный, характер, но без энергии Петра Великого или Екатерины II, никогда не справится с создавшимся положением. Отсюда происходит то, что как государи они более посредственны, чем были бы в качестве простых смертных. Они не родятся посредственностями, они становятся посредственностями силой вещей. Если это не оправдывает их, то, по крайней мере, объясняет их несостоятельность. Они редко делают то добро, которое, казалось, было бы им так доступно, и редко устраняют зло, которое им так легко было бы уврачевать, не вследствие неспособности, а вследствие недостатка кругозора. Масса мелких интересов до такой степени заслоняет их взор, что совершенно закрывает от них широкие горизонты».
Дети рано начинали присутствовать на официальных церемониях, происходящих при дворе. Так, будущий Николай I и его сестра Анна уже в возрасте 1,5–2 лет танцевали на придворных балах. И если это еще можно было счесть развлечением, то участие в церемонии крестин Михаила Павловича, продолжавшейся более двух часов, представляется несомненно трудным для детей.
На крестинах сына Николая I Константина Николаевича присутствуют три его старших дочери: Мария, Ольга и Александра, которым в тот момент было соответственно восемь, пять и два года. Вспоминает Ольга Николаевна: «Следующей осенью, 9 сентября 1827 года, родился Константин, второй, долгожданный сын. Он родился уже как сын Императора, в то время как мы, старшие, родились еще детьми не венчанного на царство отца. К крестинам нам завили локоны, надели платья-декольте, белые туфли и Екатерининские ленты через плечо. Мы находили себя очень эффектными и внушающими уважение. Но — о разочарование! — когда Папа увидел нас издали, он воскликнул: „Что за обезьяны! Сейчас же снять ленты и прочие украшения!“ Мы были очень опечалены. По просьбе Мама нам оставили только нитки жемчуга. Сознаться? В глубине своего сердца я была согласна с отцом. Уже тогда я поняла его желание, чтобы нас воспитывали в простоте и строгости, и это ему я обязана своим вкусом и привычками на всю жизнь. Одеваться было мне всегда скучно. Мама или гувернантки заботились вместо меня об этом, и только будучи замужем, чтобы понравиться моему мужу, я научилась украшаться, и то только оттого, что мне было приятно, если Карл находил меня красивой и хорошо одетой».
Позже, в 1832 году, когда они гостили в Таллине, дети должны были совершать официальные прогулки: «По воскресеньям там играл военный оркестр. Нам надевали наши красивейшие платья, шляпы, подбитые розовым муслином, и рука об руку мы должны были проходить через публику, собравшуюся, чтобы видеть царских детей. Должна сказать, что мне было гораздо приятнее смотреть самой, чем давать себя разглядывать. Такие прогулки были обязанностью… Мы должны были также принимать сановников: военного губернатора Палена, гражданского губернатора Бенкендорфа, коменданта Паткуля, отца Сашиного друга детских игр, которому мы сделали визит, посетив его прекрасный загородный дом, расположенный на высоте над городом…»
В своей комнате дети могли, разумеется, есть вдоволь, но даже на семейных обедах, где соблюдался минимум этикета, дети часто вставали из-за стола голодными. Вот что рассказала своему биографу Ольга Александровна: «Робкой я не была, но эти семейные обеды скоро стали для меня сущей мукой. Мы с Михаилом все время ходили голодные, а хватать куски в неурочное время миссис Франклин нам не разрешала.
— Голодные? — переспросил я, не скрывая изумления.
— Ну, разумеется, еды было достаточно, — принялась объяснять Ольга Александровна, — и хотя блюда были простые, выглядели они гораздо аппетитнее, чем те, которые нам подавали в детской. Но дело в том, что существовал строгий регламент: сначала еду подавали моим родителям, затем гостям и так далее. Мы с Михаилом, как самые младшие, получали свои порции в самую последнюю очередь. В те дни считалось дурной манерой и есть слишком поспешно, и подъедать все, что положили тебе на тарелку. Когда наступал наш черед, мы успевали проглотить лишь один или два куска. Даже Ники однажды так проголодался, что совершил святотатство.
Великая княгиня рассказала мне, что каждый ребенок из Дома Романовых при крещении получал золотой крест. Крест был полый и наполнен пчелиным воском. В воск помещалась крохотная частица Животворящего Креста.
— Ники был так голоден, что открыл крест и проглотил все его содержимое. Потом ему стало очень стыдно, но он признался, что это было аморально вкусно. Я одна знала об этом. Ники не захотел рассказать о своем проступке даже Георгию и Ксении. Что же касается наших родителей, то не нашлось бы слов, чтобы выразить их негодование. Как вы знаете, все мы были воспитаны в строгом послушании канонам религии. Каждую неделю служили литургии, а многочисленные посты и каждое событие общенационального значения отмечалось торжественным молебном, все это было так же естественно для нас, как воздух, которым мы дышали. Не помню ни одного случая, чтобы кто-то из нас вздумал обсуждать какие-то вопросы религии, и все-таки, — улыбнулась Великая княгиня, — святотатство моего старшего брата ничуть нас не шокировало. Я только рассмеялась, услышав его признание, и впоследствии, когда нам давали что-то особенно вкусное, мы шептали друг другу: „Это было аморально вкусно“, — и никто нашего секрета так и не узнал.
Я снова выразил сомнение в том, чтобы наследник престола мог оказаться настолько голодным, живя во дворце, где в кухнях, кладовых, складах полно всевозможной еды.
— Это так, но существовал строгий порядок, — объяснила Великая княгиня. — Подавали завтрак, ленч, чай, обед и вечерний чай, все в строгом соответствии с инструкциями дворцовым буфетчикам. Некоторые из этих инструкций сохранились без изменения со времен Екатерины Великой. Скажем, в 1889 году появились маленькие булочки с шафраном, которые ежедневно подавались к вечернему чаю. Такие же булочки подавались при дворе еще в 1788 году. Мы с моим братом Михаилом то и дело проказничали, но мы просто не могли зайти украдкой в буфет и попросить бутерброд или булку. Такие вещи просто не делались».
В одиннадцать лет начинаются выходы в свет, пока еще кратковременные. «По обычаю, в одиннадцать лет я получила русское придворное платье из розового бархата, вышитого лебедями, без трена, — пишет Ольга Николаевна. — На некоторых приемах, а также на большом балу в день Ангела Папа, 6 декабря, мне было разрешено появляться в нем в Белом зале. Когда мы в него входили, все приглашенные уже стояли полукругом. Их Величества кланялись и подходили к дипломатическому корпусу. Папа открывал бал полонезом, ведя старшую чином даму дипломатического корпуса. В то время это была прелестная графиня Долли Фикельмон, жена австрийского посланника. За ними шли Мама с дядей Михаилом, затем я, под руку с графом Литта… Ввиду того что он был председателем Комиссии по постройке церквей, мне было велено навести разговор на эту тему, что я с грехом пополам и выполнила. В девять часов, когда начинался настоящий бал, я должна была уходить спать. Мне надлежало попрощаться с Мама, которая стояла в кругу стариков у ломберных столов. В то время как я повернулась, чтобы уйти в сопровождении своего пажа (его звали Жерве, и он был немногим старше меня), до меня донеслись слова Геккерна, нидерландского посла, обратившегося к Мама: „Как они прелестны оба! Держу пари, что перед сном они еще поиграют в куклы!“ Я с моим пажом! Эта мысль показалась мне невероятной, стоявшей вне моих представлений. Этот Геккерн был приемным отцом Дантеса, убившего на дуэли нашего великого поэта Пушкина».
В пятнадцать лет Ольга уже присутствует на половине бала и уходит спать только перед мазуркой. Она воспринимает это как неприятную обязанность, а не как развлечение: «В Москве мне пришлось принять участие в некоторых балах и торжественных обедах, без особой на то охоты: я всегда этого боялась, так как Папа очень следил за тем, чтобы мы все проделывали неспешно, степенно, постоянно показывая нам, как надо ходить, кланяться и делать реверанс. Мы могли танцевать только с генералами и адъютантами. Генералы всегда были немолоды, а адъютанты — прекрасные солдаты, а потому плохие танцоры. Перед мазуркой меня отсылали спать. Об удовольствии не могло быть и речи».
С ранних лет девочки начали принимать участие в благотворительности. Ольга Николаевна пишет: «Прежде чем мы покинули Москву, у Мэри (Мария Александровна. —
Другая Ольга, дочь Александра III Ольга Александровна, тоже тяготилась своими светскими обязанностями. Она рассказывала своему официальному биографу Йену Ворресу о своем первом выходе в свет, состоявшемся в 1900 году (ей тогда было 18 лет): «Это был сущий кошмар. Выдался особенно жаркий день. В длинном бальном платье, в сопровождении несносной фрейлины, маячившей сзади меня, я чувствовала себя зверьком в клетке, которого впервые показывают публике. Вы знаете, это ощущение не покидало меня и впоследствии. Я всегда воображала себя зверьком, посаженным в клетку на цепь, всякий раз, как мне приходилось выходить в свет. Я видела толпу, и у толпы не было лица. Это было ужасно. Мне следовало бы помнить о своем происхождении и выполнять свой долг, не испытывая такого рода чувств. Тут кроется какая-то загадка: ведь я гордилась именем, которое я ношу, и своими предками, но где-то в душе гнездился вот этот непонятный страх…».
Александра Федоровна сознательно не вводила детей в большой свет до 16 лет. Сестры начали работать вместе с матерью в военном госпитале едва ли не раньше, чем побывали на балах. Фрейлина Александры Федоровны Анна Вырубова вспоминает: «Татьяна… часто жаловалась, что у нее нет друзей, и просила меня помочь ей завязать знакомства. Это было легче сказать, чем сделать, — императрица никогда не позволила бы своим детям знакомств, которых она предварительно не одобрила бы. Государыня боялась сближения дочерей с аристократическими семьями, так как в этих семьях дети часто воспитывались неумно и слишком свободно. Императрица не одобряла и дружбы со многими кузинами великих княжон.
…Во время войны, когда нормальный ход жизни был нарушен, великие княжны не могли выполнять тех официальных обязанностей, которые бы лежали на них в мирное время. Теперь они были сестрами милосердия, и эту работу выполняли хорошо. Ольга и Татьяна стали сестрами милосердия с первых же дней войны. Ольге было тогда девятнадцать лет, Татьяне — семнадцать. Но Ольге эта работа была не по силам, через два месяца она уже не держалась на ногах; Татьяна же, казалось, была создана сестрой милосердия, она даже жаловалась, что ей, по молодости, не поручают самых тяжелых случаев. Если бы не война, жизнь этих детей текла бы по совершенно иному руслу…
Обычно, когда великая княжна достигала совершеннолетия, давали большой официальный бал. Такой бал был дан, когда Ольге исполнилось шестнадцать лет. Впервые на ней было длинное бальное платье и волосы ее были собраны в прическу. Весь дворец утопал в цветах, и двери его были широко открыты в южную ночь. В парке играл оркестр, и молодые великие княжны порхали, как мотыльки. В этот вечер нелегко было уложить их спать, они так любили музыку и танцы».
Еще одной обязанностью детей с малых лет было посещение церкви. Анна Тютчева отмечает, что даже трехлетние малыши императорских кровей вели себя во время длинной службы благонравно, в отличие от многих придворных. «Я никогда не понимала, как удавалось внушить этим совсем маленьким детям чувство приличия, которого никогда нельзя было добиться от ребенка нашего круга. Однако не приходилось прибегать ни к каким мерам принуждения, чтобы приучить их к такому умению себя держать, оно воспринималось ими с воздухом, которым они дышали».
Такое же добросовестное отношение отмечает и «другая Тютчева» — Софья Ивановна. Она пишет о двенадцатилетней Ольге: «Хочу записать еще один случай, прекрасно характеризующий мою любимую воспитанницу Ольгу Николаевну. В торжественные дни обедню служили в церкви Большого Екатерининского дворца в Царском Селе. Дети стояли со мной на хорах. В день рождения государя, 6 мая, я приехала с девочками во дворец. Государя еще не было, и до его прихода служба не начиналась. Внизу, в церкви, собрались высокопоставленные лица, генералитет и придворные. Посмотрев на Ольгу Николаевну, я заметила, что она хмурится и выражает признаки неудовольствия. „Что с вами, Ольга?“ — спросила я. „Я возмущаюсь, что все эти господа громко разговаривают в церкви, один только Петр Аркадьевич Столыпин да вот этот батюшка стоят как должно“, — ответила она. Я взглянула вниз. „Этот батюшка — епископ Арсений Новгородский“, — сказала я. „Так отчего же он их не остановит?“ — „Он не считает себя хозяином этой церкви, это дело настоятеля, протопресвитера Благовещенского“, — пояснила я. Ольгу Николаевну это не удовлетворило: „Батюшка Благовещенский сейчас в алтаре совершает проскомидию, к тому же он старенький и глухой. Это не потому, Саванна, он просто боится. А когда придет папа, все сразу замолчат. А кто выше? Бог или папа? Ведь митрополит Филипп не боялся говорить правду самому Иоанну Грозному“. Эти слова девочки и удивили меня, и порадовали. После обедни я отвезла девочек домой, а сама вернулась в Екатерининский дворец, чтобы присутствовать на парадном завтраке. На лестнице я встретила епископа Арсения. „Вы не подозреваете, владыка, какой о вас был сегодня утром разговор“, — смеясь, сказала я ему. Он вопросительно на меня посмотрел. Тогда я передала ему слова Ольги Николаевны. Епископ задумался и промолвил: „Великая княжна права“».
Традицией также было назначение великих княжон шефами полков. Это подразумевало участие в официальных церемониях и парадах. На этих церемониях великие княжны переодевались в платья, стилизованные под форму полка. Великая княжна Ольга Николаевна вспоминает: «Когда я проснулась в день Нового года, мне принесли пакет, отправителем которого было Военное министерство. В нем было мое назначение шефом 3-го гусарского Елисаветградского полка. Я почти задушила Папа, устроившего этот сюрприз, в своих объятьях, и он, тронутый до слез, обнял меня. Я приказала запрячь сани и поехала в Крепость к Адини, чтобы поделиться с ней своей радостью. Потом дядя Михаил провел передо мной моих гусар в их чудесной белой форме с белым ментиком. Папа непременно хотел нарядить меня так же, включая расшитые чакчиры генерала. Я же протестовала против брюк, Папа настаивал на этом, и впервые в жизни он рассердился на меня. Наконец был найден выход: вышивка должна была быть нашита на мою верховую юбку; со всем же остальным, включая саблю, я согласилась. Папа представил меня разным лицам в форме моего полка и заказал для полка мой портрет в форме елисаветградских гусар. Уменьшенную копию портрета он сохранил для себя; она была его любимым портретом. И когда я покинула дом после моего замужества, Папа уже с ней не разлучался. Он выразил желание, чтобы я сочинила для моих гусар полковой марш. Я сейчас же взялась за это вместе с моим стареньким Бэлингом. Я напевала ему мотивы, и он записывал их, потому что я понятия не имела о теории композиции. Результатом был марш полка, который носит мое имя в России и который и сегодня еще играют в Штутгарте для моих драгун».
Полвека спустя при Николае II традиции остались теми же. Анна Вырубова пишет: «Когда Ольге исполнилось шестнадцать лет, она получила звание почетного командира гусарского полка, и на бал в Ливадии была приглашена делегация этого полка. Ольга была в восторге. Формой полка был светло-голубой мундир и красные бриджи. Командир полка генерал Мартынов был замечательным красавцем — высокий, с большими усами. Ольга с увлечением танцевала с ним мазурку.
Позднее Татьяна также получила звание командира уланского полка. У обеих великих княжон была форма их полка, и, прекрасные наездницы, они красовались в ней на парадах».
Но не все было так мрачно в августейшем детстве. Кроме развлечений «на публику» были у детей и удовольствия для себя.
Конечно, игры и игрушки мальчиков и девочек различались. В царской семье всем детям с рождения были приписаны определенные роли, и игры, как и обучение, готовили детей к их исполнению.
М. А. Корф, биограф Николая I, пишет о детских играх будущего императора: «Оба они (великие князья Николай и Михаил. —
С Анною Павловною игры были совершенно другие. Она более всего любила представлять императрицу. Братья устраивали карету из стульев, великая княжна садилась в нее, а они скакали по сторонам верхом, разумеется, на воображаемых конях, как бы конвоируя ее. После коронации Александра I у детей осталось в памяти воспоминание о тогдашних праздниках, и они часто представляли коронацию: императрицею была опять великая княжна, а императором всегда — Николай Павлович. Для этого они навешивали на себя все куски материй и платья, какие только можно было достать на половине великой княжны, для представления же бриллиантов, короны и проч. употребляли кусочки стекол в виде груш, ромбоидов и проч., которые, по тогдашней моде, бахромой привешивались под люстры в каждой комнате».
В игрушках царские дети не испытывали недостатка. Напротив, все люди, приближенные ко двору, прекрасно сознавали, что, сделав щедрый, выбранный с хорошим вкусом подарок детям, можно легко заслужить хорошее отношение родителей.
Вспоминает великая княжна Ольга Николаевна: «В память моего посещения монастыря в Новгороде игуменья Шишкина подарила мне крестьянскую избу, внутренность которой была из стекла, а мебель расшита цветным бисером. Кукла с десятью платьями, изготовленными монахинями, находилась в ней. Почти одновременно с этим подарком Рара подарил нам двухэтажный домик, который поставили в нашем детском зале. В нем не было крыши, чтобы можно было без опасности зажигать лампы и подсвечники. Этот домик мы любили больше всех остальных игрушек. Это было наше царство, в котором мы, сестры, могли укрываться с подругами. Туда я пряталась, если хотела быть одна, в то время как Мэри упражнялась на рояле, а Адини играла в какую-нибудь мною же придуманную игру».
В самом деле — любому ребенку требуется место, где он мог бы побыть один, и тем больше эта потребность, чем бо́льшая часть его жизни протекает на глазах других людей. Летом в Петергофе у детей была возможность обустроить себе более просторное царство, и родители, хорошо знавшие, что значит расти в царской семье, по возможности оберегали их покой.
«В то лето, когда у нас появился Мердер, Папа подарил нам остров около Петергофа — продолжает Ольга Николаевна. — Саша и товарищи его соорудили там дом из четырех комнат с салоном, мы таскали кирпичи и делали дорожки через кустарники, где до тех пор жили только одни кролики. Нам подарили лодки, для того чтобы мы научились грести. Матрос следил за нашей маленькой гаванью и учил нас морским обычаям. В кухне мы готовили настоящие обеды — я сама умела только тереть корицу для молочной каши. Небольшое возвышение было названо „Мысом Доброго Саши“, в этом видели счастливое предзнаменование.
Наряду с очень строгим воспитанием, с другой стороны, нам предоставляли много свободы. Папа требовал строгого послушания, но разрешал нам удовольствия, свойственные нашему детскому возрасту, которые сам же любил украшать какими-нибудь неожиданными сюрпризами. Без шляп и перчаток мы имели право гулять по всей территории нашего Летнего дворца в Петергофе, где мы играли на своих детских площадках, прыгали через веревку, лазили по веревочным лестницам трапеций или же прыгали через заборы. Мэри, самая предприимчивая из нашей компании, придумывала постоянно новые игры, в то время как я, самая ловкая, их проводила в жизнь. По воскресеньям мы обедали на Сашиной молочной ферме со всеми нашими друзьями, гофмейстерами и гувернантками, за длинным столом до тридцати приборов. После обеда мы бежали на сеновал, прыгали там с балки на балку и играли в прятки в сене. Какое чудесное развлечение! Но графиня Виельгорская находила такие игры предосудительными, так же как и наше свободное обращение с мальчиками, которым мы говорили „ты“. Это было донесено Папа: он сказал: „Предоставьте детям забавы их возраста, достаточно рано им придется научиться обособленности от всех остальных“».
Когда у Александра появились собственные дети, он приказал архитектору И. Монигетти построить на Детском острове в Царском Селе для восьмилетней Марии Александровны детскую «Фермочку», состоявшую из двух изб, коровника и птичника.
Л. Н. Огородникова, бывшая соседкой императорской семьи в Павловске, пишет в мемуарах об императоре: «В своих разговорах государь часто упоминал о своих детях, особенно о своей дочери Маше (Ее императорское высочество великая княгиня Мария Александровна); рассказывал о ее хозяйничанье на собственной ферме в Царском, о ее письмах из-за границы и с пути, о присылке ею из Варшавы в письме цветов липы, которые, как она знала, государь очень любил, и т. д. Мы, с своей стороны, посвящали его во все подробности нашей детской жизни…»
Такие же фермы были в Петергофе и на Каменном острове.
Позже вдоль берега Детского острова проложили маленькую железную дорогу, сделали тоннели, мосты и шлагбаумы, проложили рельсы до причала на берегу. В Петергофе, рядом с Коттеджем, выстроили большую площадку для игр, где были батут, беговая дорожка «серпантин», качели, карусель, кегельбан, площадка для игр серсо и бадминтон и др. Были в Петергофе также детская мельница и детская пожарная каланча.
Маленькая подружка сыновей Александра II А. П. Бологовская вспоминает галерею Большого дворца в Царском Селе, где «были собраны всевозможные игрушки, начиная с простых и кончая самыми затейливыми, и нашему детскому воображению представлялся тут полный простор. Помню, как сейчас, длинную вереницу всяких экипажей, приводивших нас в неописуемый восторг».
А дочь Александра III Мария Александровна вспоминала уже галерею в Гатчинском дворце: «Как нам было весело! Китайская галерея была идеальным местом для игры в прятки! Мы частенько прятались за какую-нибудь китайскую вазу. Их было там так много, некоторые из них были вдвое больше нас. Думаю, цена их была огромна, но не помню случая, чтобы кто-нибудь из нас хотя бы что-нибудь сломал…»
Дети много времени проводили на свежем воздухе. Катались в колясках, позже — верхом, на велосипедах, на лодках, даже на аквапеде — предшественнике водного велосипеда. Император Александр II был не только страстным охотником, но и удачливым грибником и часто брал с собой детей, отправляясь в лес.
Его сын Александр III также любил водить своих детей в лес. Вот еще один отрывок из воспоминаний Ольги Александровны о Гатчине: «Мы отправлялись в Зверинец — парк, где водились олени, — только мы трое и больше никого. Мы походили на трех медведей из русской сказки. Отец нес большую лопату, Михаил поменьше, а я совсем крохотную. У каждого из нас был также топорик, фонарь и яблоко. Если дело происходило зимой, то отец учил нас, как аккуратно расчистить дорожку, как срубить засохшее дерево. Он научил нас с Михаилом, как надо разводить костер. Наконец мы пекли на костре яблоки, заливали костер и при свете фонарей находили дорогу домой. Летом отец учил нас читать следы животных. Часто мы приходили к какому-нибудь озеру, и Папа учил нас грести. Ему так хотелось, чтобы мы научились читать книгу природы так же легко, как это умел делать он сам. Те дневные прогулки были самыми дорогими для нас уроками».
Александр также приохотил семью к рыбной ловле. Младшая сестра Ольги Ксения как-то записала в своем дневнике: «Мама и я пошли в Адмиралтейство, где сначала кормили уток, а потом, забрав матроса и удочки, отправились на „Моя“ (шлюпка „Моя-моя“) под большой мост около Зверинца, где высадились и стали ловить рыбу! Чрезвычайно увлекательно! Мама ловила все окуней, а я плотву, и наловила очень много, что меня обидело».
Зимой дети катались на санях и с террас Гатчинского дворца — на салазках. Играли в снежки и лепили огромную снежную бабу — на работу у всей семьи, включая императора, уходило несколько дней. Катались также на коньках — на катках в Таврическом и Аничковом саду.
Также весело развлекались дети Николая II, но уже не в Гатчине, а в Царском Селе. Вот что пишет Софья Тютчева: «В Царском Селе девочки любили кататься на коньках и спускаться с ледяной горы, которая была устроена для них в Александровском парке. В это время на прогулку обыкновенно выходил и государь, который очень любил расчищать дорожки от снега. Как-то раз, проходя неподалеку от катка, я увидела государя за этой работой. Но он был так ею увлечен, что не заметил меня и высморкался по-русски — в пальцы. Увидев меня, он смутился и сказал: „Как вы думаете, Софья Ивановна, хорошим бы я мог быть дворником?“ Вообще государь очень любил всяческие физические упражнения. Он говорил, что это для него лучший отдых после занятий государственным делами.
Весной, как только вскрывался лед на каналах в Александровском парке, государь и дети вооружались баграми и шли вылавливать льдины. В этом занятии принимал участие и весь персонал детской половины с дядькой наследника, матросом Деревенко во главе. Не отставала от них, конечно, и я, причем неоднократно получала одобрение государя. Он говорил: „Видно, что вы много жили в деревне“. Наследник бегал по берегу и громко выражал свою радость при каждом всплеске воды. Вообще, сколько здесь было шума и веселья! До сих пор вспоминаю с удовольствием об этом времени. Забрызганные водой, раскрасневшиеся, веселые, возвращались дети домой. Когда же каналы окончательно освобождались ото льда, представлялось новое удовольствие: на воду спускались байдарки, и государь с детьми, чаще всего с наследником, катались по каналам, причем государь всегда греб сам. Иногда за ним следовала целая „флотилия“: в одной байдарке — две старшие девочки со мной (гребли мы по очереди), в другой — две младшие с матросом Деревенко».
Еще со времен детства Николая I во дворце появился обычай приглашать детей высшего дворянства для игр с императорскими детьми. Так, упоминавшаяся выше Юлия Баранова, в бытность свою Юлией Адлерберг, была подружкой великой княжны Анны Павловны.
Ольга Александровна также вспоминает своих маленьких товарищей по играм. «Для маленьких Ольги и Миши воскресенье было радостным днем. В этот день им разрешалось приглашать к себе в гости детей из знатных семейств, — пишет ее биограф Йен Воррес. — Те приезжали из Петербурга на поезде, чтобы напиться чаю и поиграть с Царскими детьми пару часов. В дальней части дворца для юных гостей было отведено тринадцать комнат, являвшихся частью апартаментов Императора Павла I.
— Однажды один из моих самых любимых товарищей по играм, сынишка графа Шереметева (Шереметьев — существует два варианта написания этой фамилии. —
Компанию детям часто составляли и ручные животные. Как правило, это были собаки, но у детей Александра III был ручной волчонок (разумеется, его держали не во дворце, а в парке) и заяц Куку.
По воспоминаниям Ольги Александровны, во время путешествий на яхте «Держава» в Данию к родителям Марии Федоровны детям «…разрешали брать с собой некоторых своих домашних животных, но только не зайца Куку и не волчонка, которые были еще слишком дикими. И все равно яхта походила на Ноев ковчег. На борту судна находилась даже корова. Путешествие продолжалось ровно трое суток, и Мама считала, что без свежего молока никак нельзя обойтись».
В Александровском парке был зверинец, где со времен Николая I и вплоть до 1917 года содержали слонов и лам. Дети любили наблюдать за их купанием.
Особыми праздниками являлись Рождество и Новый год. Обычай наряжать на Новый год елку привезла в Россию жена императора Павла Мария Федоровна.
В 1818 году она устроила елку в Москве, а на следующий год — в петербургском Аничковом дворце. На Рождество 1828 года организовали первый праздник «детской елки» в Зимнем дворце для пяти императорских детей и дочерей великого князя Михаила Павловича. Елка была установлена в Большой столовой дворца.
Вот что пишет Мария Фредерикс, побывавшая девочкой на елках, устроенных для детей Николая I.
«Накануне Рождества Христова, в сочельник после всенощной, у императрицы была всегда елка для ее августейших детей, и вся свита приглашалась на этот семейный праздник. Государь и царские дети имели каждый свой стол с елкой, убранной разными подарками, а когда кончалась раздача подарков самой императрицей, тогда выходили в другую залу, где был приготовлен большой длинный стол, украшенный разными фарфоровыми изящными вещами с императорской Александровской мануфактуры. Тут разыгрывалась лотерея между всей свитой, государь обыкновенно выкрикивал карту, выигравший подходил к ее величеству и получал свой выигрыш-подарок из ее рук.
С тех пор, что я себя помню, с моих самых юных лет, я всегда присутствовала на этой елке и имела тоже свой стол, свою елку и свои подарки. Эти подарки состояли из разных вещей соответственно летам; в детстве мы получали игрушки, в юношестве — книги, платья, серебро; позже — брильянты и т. п. У меня еще до сих пор хранится с одной из царских елок: письменный стол со стулом к нему, на коем и сижу в эту минуту; сочинения Пушкина и Жуковского, серебро и разные другие вещи. Елку со всеми подарками мне потом привозили домой, и я долго потешалась и угощалась с нее.
Нас всегда собирали сперва во внутренние покои ее величества; там мы около закрытых дверей концертного зала или ротонды в Зимнем дворце, в которых обыкновенно происходила елка, боролись и толкались, все дети между собою, царские включительно, кто первый попадет в заветный зал. Императрица уходила вперед, чтобы осмотреть еще раз все столы, а у нас так и билось сердце радостью и любопытством ожидания. Вдруг слышался звонок, двери растворялись, и мы вбегали с шумом и гамом в освещенный тысячью свечами зал. Императрица сама каждого подводила к назначенному столу и давала подарки. Можно себе представить, сколько радости, удовольствия и благодарности изливалось в эту минуту. Так все было мило, просто, сердечно, несмотря на то что было в присутствии государя и императрицы; но они умели, как никто, своей добротой и лаской удалять всякую натянутость этикета. Более полвека теперь прошло, много воды утекло, а как представится это счастливое прошлое, невольно слезы навертываются на глаза».
24 декабря 1855 года Анна Тютчева записывает в дневнике: «Была особая елка для императрицы, елка для императора, елка для каждого из детей императора и елка для каждого из детей великого князя Константина. Словом, целый лес елок. Весь большой Золотой зал был превращен в выставку игрушек и всевозможных прелестных вещиц. Императрица получила бесконечное количество браслетов… образа, платья и т. д. Император получил от императрицы несколько дюжин рубашек и платков, мундир, картины и рисунки».
Запомнились рождественские праздники и Ольге Александровне. Йен Воррес с ее слов рассказывает: «За несколько недель до Рождества во дворце начиналась суматоха; прибывали посыльные с какими-то пакетами, садовники несли многочисленные елки, повара сбивались с ног. Даже личный кабинет Императора был завален пакетами, на которые Ольге и Мише было запрещено смотреть. В тесной кухне в задней части детских апартаментов миссис Франклин священнодействовала, готовя сливовые пудинги. Такое блюдо без труда могли бы изготовить и повара, но миссис Франклин и слышать не хотела о том, чтобы переложить эту обязанность на чужие плечи.
К Сочельнику все уже было готово. Пополудни во дворце наступало всеобщее затишье. Все русские слуги стояли возле окон, ожидая появления первой звезды. В шесть часов начинали звонить колокола Гатчинской дворцовой церкви, созывая верующих к вечерне. После службы устраивался семейный обед.
— Обедали мы в комнате рядом с банкетным залом. Двери зала были закрыты, перед ними стояли на часах казаки Конвоя. Есть нам совсем не хотелось — так мы были возбуждены — и как же трудно нам было молчать! Я сидела, уставясь на свой нож и вилку, и мысленно разговаривала с ними. Все мы, даже Ники, которому тогда уже перевалило за двадцать, ждали лишь одного — когда же уберут никому не нужный десерт, а родители встанут из-за стола и отправятся в банкетный зал.
Но и дети, и все остальные должны были ждать, пока Император не позвонит в колокольчик. И тут, забыв про этикет и всякую чинность, все бросались к дверям банкетного зала. Двери распахивались настежь, и „мы оказывались в волшебном царстве“.
Весь зал был уставлен рождественскими елками, сверкающими разноцветными свечами и увешанными позолоченными и посеребренными фруктами и елочными украшениями. Ничего удивительного! Шесть елок предназначались для семьи и гораздо больше — для родственников и придворного штата. Возле каждой елки стоял маленький столик, покрытый белой скатертью и уставленный подарками.
В этот праздник даже Императрица не возмущалась суматохой и толкотней. После веселых минут, проведенных в банкетном зале, пили чай, пели традиционные песни. Около полуночи приходила миссис Франклин и уводила не успевших прийти в себя детей назад в детские. Три дня спустя елки нужно было убирать из дворца. Дети занимались этим сами. В банкетный зал приходили слуги вместе со своими семьями, а Царские дети, вооруженные ножницами, взбирались на стремянки и снимали с елей все до последнего украшения. Все изящные, похожие на тюльпаны подсвечники и великолепные украшения, многие из них были изготовлены Боленом и Пето, раздавались слугам. До чего же они были счастливы, до чего же были счастливы и мы, доставив им такую радость!»
Подарки для родителей дети готовили своими руками.
Следующим этапом в жизни великих княжон было семнадцатилетие, когда заканчивалось их воспитание и они получали собственные покои и собственных фрейлин. Теперь они были готовы сыграть свою роль в политической пьесе, называемой «Союз двух правящих домов».
Павел I выдал двух старших дочерей в один день. Александру — за Иосифа Антона Иоганна Габсбург-Лотарингского, эрцгерцога Австрийского и палатина Венгерского; Елену — за наследного герцога Мекленбург-Шверинского. И если в Мекленбурге русская княжна могла пожаловаться разве что на скромность обстановки, то Александре пришлось по-настоящему тяжело. Старший брат Иосифа и его жена были предубеждены против Александры из-за старых семейных распрей, кроме того, они убеждали ее сменить веру и перейти в католичество. По словам духовника палатины Андрея Самборского: «После сего возгорелось против невинной жертвы непримиримое мщение; после сего не нужно вычислять всех неприятностей, которыми нарушалось душевное спокойствие ее высочества… Одна только дама между всеми непрестанно внушала, дабы великая княгиня всемерно старалась показать свою любовь супругу в высочайшей степени, и таким образом, возобладав над его сердцем, располагала бы его мыслями по своему желанию. Не по чистой совести и сия дама таковые советы внушала, но с той целью, чтобы некоторые политики, чрез посредство ее высочества, могли действовать на палатина, который против них был весьма скрытен и не согласен с их планами». Когда палатина забеременела, врач, приставленный к ней по приказу императрицы, «более искусен был в интригах, нежели в медицине, а притом в обхождении был груб». Александра умерла в родах, умер и ее новорожденный ребенок. Через два года скончалась и ее сестра Елена. Ей было всего восемнадцать лет, и она родила двоих детей за три года, что сильно истощило ее организм.
Летом 1807 года, во время встречи Александра I и Наполеона в Тильзите, министр иностранных дел Франции Талейран по поручению своего императора начал вести переговоры о браке Наполеона с третьей дочерью Павла — Екатериной. Однако великую княжну такой брак вовсе не прельщал. По свидетельству фрейлины М. С. Мухановой, Екатерина Павловна заявила брату: «Я скорее выйду замуж за последнего русского истопника, чем за этого корсиканца». Александр был с нею согласен, и Екатерину Павловну поторопились выдать замуж за принца Георга Ольденбургского, нашедшего приют при дворе русского императора, после того как герцогство Ольденбургское в 1808 году было аннексировано Наполеоном. Супруги поселились в Петербурге в Аничковом дворце, позже переехали в Тверь. Они прожили вместе три года, и Георг не только показал себя деятельным и хозяйственным губернатором Твери, но и издал сборник стихотворений под названием «Поэтические попытки», украшенный рисунками и арабесками работы Екатерины Павловны. В 1816 году Екатерина вступила во второй брак с наследным принцем вюртембергским Вильгельмом, в том же году взошедшим на престол. Самая младшая сестра Анна была без всяких приключений выдана за принца Оранского, впоследствии короля нидерландского Виллема II.
Русские великие княжны являлись завидными невестами — Россия была одной из могущественнейших и богатейших держав Европы. Но от них требовался особый склад характера: они должны были одновременно оставаться совершенно невинными и управлять своим сердцем с расчетливостью зрелых, хорошо знающих жизнь женщин.
Разумеется, это им редко удавалось, и «старшие» сурово их отчитывали. Рассказывает Ольга Николаевна: «Наша тетя Елена (жена Великого князя Михаила Павловича) находила, что мы живем слишком замкнуто среди одинаково мыслящих, ни одна новая идея не проникает к нам, и нас нужно бы несколько встряхнуть в нашем девичьем спокойствии. В один прекрасный день она услышала, как мы поем припев одного романса о том, что только озаренный любовью день прекрасен, и спросила нас, понимаем ли мы смысл этих слов. Последовали один за другим вопросы, из которых стало ясно, насколько мы слепы и далеки от жизни. Приобщением к светской жизни, конечно, я обязана ей. Она приезжала за мною, чтобы взять на свои вечера, на которые приглашали массу молодежи; в Михайловском дворце устраивались живые картины, в которых должна была принимать участие и я, и однажды меня пригласили на несколько часов на Елагин остров. Там я произвела, как мне потом говорили, впечатление вспугнутой лани. В фейерверке игривых слов, галантных шуток и ничего не значащей болтовни, как это принято молодежью в обществе, я чувствовала себя вначале потерянной. Это была атмосфера, полная магнетической силы, свойственной молодежи, и в конце концов и я подпала под ее влияние. Я поймала на себе взгляд, который уже сопровождал меня в обществе тети Елены. Прежде чем я успела что-то понять, этот взгляд уже заглянул в мою душу. Я не могу передать того, что я пережила тогда: сначала испуг, потом удовлетворение и, наконец, радость и веселье. По дороге домой я была очень разговорчива и необычайно откровенна и рассказала Анне Алексеевне обо всех моих впечатлениях. Она стала моей поверенной, и ни одного чувства я не скрыла от нее. Я вспоминаю еще сегодня, как она спросила меня: „Нравится он Вам?“ — „Я не знаю, — ответила я, — но я нравлюсь ему“. — „Что же это значит?“ — „Мне это доставляет удовольствие“. — „Знаете ли Вы, что это ведет к кокетству и что это значит?“ — „Нет“. — „Из кокетства развивается интерес, из последнего — внимание и чувство, с чувством же вся будущность может пошатнуться; Вы знаете прекрасно, что замужество с неравным для Вас невозможно. Если же Вам подобное „доставляет удовольствие“, то это опасное удовольствие, которое не может хорошо кончиться. О Вас начнут сплетничать, репутация молодой девушки в Вашем положении очень чувствительна; не преминут задеть насмешкой и того, кто стоит над Вами. Помните это всегда!“».
Наперсницами великих княжон часто становились фрейлины и сестры. Так, Ольга Николаевна мечтала о замужестве вместе со своей сестрой Александрой (Адини).
«Мы много говорили с ней, особенно о будущем, так как мы были еще очень молоды, чтобы говорить о прошлом. Чаще всего речь шла о наших будущих детях, которых мы уже страстно любили и верили, что внушим им уважение ко всему прекрасному и прежде всего к предкам и их делам и привьем им любовь и преданность семье. Наши будущие мужья не занимали нас совершенно, было достаточно, что они представлялись нам безупречными и исполненными благородства».
Первой из дочерей Николая I вышла замуж старшая, Мария. Она не захотела покидать Россию и выбрала в мужья Максимилиана Лейхтенбергского, который согласился приехать на родину жены и служить в российской армии.
Свадьба была пышной, обстановка, окружавшая молодую чету, — великолепной. Ольга Николаевна пишет: «Приданое Мэри было выставлено в трех залах Зимнего дворца: целые батареи фарфора, стекла, серебра, столовое белье, словом, все, что нужно для стола, в одном зале; в другом — серебряные и золотые принадлежности туалета, белье, шубы, кружева, платья, и в третьем зале — русские костюмы, в количестве двенадцати, и между ними — подвенечное платье, воскресный туалет, так же как и парадные платья со всеми к ним полагающимися драгоценностями, которые были выставлены в стеклянных шкафах: ожерелья из сапфиров и изумрудов, драгоценности из бирюзы и рубинов. От Макса она получила шесть рядов самого отборного жемчуга. Кроме этого приданого, Мэри получила от Папа дворец (который был освящен только в 1844 году) (Мариинский дворец на Исаакиевской площади. —
Но жизнь на чужбине была тяжела для Максимилиана. Его плохо приняли в царской семье, из-за того что он состоял в родстве с Наполеоном и исповедовал католичество, и при дворе у него было множество недоброжелателей. Анна Тютчева, описывая свой визит в Мариинский дворец, пишет: «…Я отправилась к великой княгине Марии Николаевне, которой была обязана своим назначением ко двору. Я застала ее в роскошном зимнем саду, окруженной экзотическими растениями, фонтанами, водопадами и птицами, настоящим миражом весны среди январских морозов. Дворец великой княгини Марии Николаевны был поистине волшебным замком, благодаря щедрости императора Николая к своей любимой дочери и вкусу самой великой княгини, сумевшей подчинить богатство и роскошь, которыми она была окружена, разнообразию своего художественного воображения. Это была, несомненно, богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце, но ей недоставало возвышенных идеалов, духовных и умственных интересов. К несчастью, она была выдана замуж в возрасте 17 лет за принца Лейхтенбергского, сына Евгения Богарнэ, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену.
В общественной среде петербургского высшего света, где господствуют и законодательствуют исключительно тщеславие, легкомыслие и стремление к удовольствиям, деморализация — нетрудное дело. В этом мире, столь наивно развращенном, что его нельзя даже назвать порочным, среди жизни на поверхности, жизни для внешности, нравственное чувство притупляется, понятия добра и зла стираются, и вы встречаетесь в этих сферах со своеобразным явлением людей, которые, при всех внешних признаках самой утонченной цивилизации, в отношении кодекса морали имеют самые примитивные представления дикарей. К числу таковых принадлежала и великая княгиня. Не без неприятного изумления можно было открыть в ней, наряду с блестящим умом и чрезвычайно художественными вкусами, глупый и вульгарный цинизм».
После смерти Максимилиана Мария тайно обвенчалась с графом Григорием Строгановым, и супруги поселились в Италии. Император о втором браке дочери так и не узнал. Анна Тютчева признается: «Император Николай имел достаточно высокое представление о своем самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать гр. Строганова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь. К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку».
Следующей вышла замуж младшая дочь — Адини, опередив Ольгу и «перебив» у нее жениха, Фрица Гессенского. Однако Ольга не была в претензии: очевидно, что в императорском дворце неожиданно расцвела искренняя любовь.
«Фриц Гессенский сидел за столом подле меня, — пишет Ольга. — Мне он показался приятным, веселым, сейчас же готовым смеяться, в его взгляде была доброта. Только на следующий день, незадолго до бала в Большом Петергофском дворце, он впервые увидел Адини. Я была при этом и почувствовала сейчас же, что при этой встрече произошло что-то значительное. Я испугалась; это было ужасное мгновение. Но я сейчас же сказала себе, что я не могу стать соперницей собственной сестры. Целую неделю я страшно страдала. Мои разговоры с Фрицем Гессенским были совершенно бессмысленны: он вежливо говорил со мной, но стоило только появиться Адини, как он сейчас же преображался. Однажды после обеда Адини думала, что она одна, и села за рояль; играя очень посредственно, она сумела вложить в свою игру столько выражения, что казалось, что она изливает свою душу в этой игре. Теперь мне все стало ясно, и я вошла к ней. Что произошло между нами, невозможно описать словами, надо было слышать и видеть, чтобы понять, сколько прекрасного было в этом прелестном создании. Да будет священной твоя память!»
К несчастью, Адини умерла спустя год после свадьбы, а Ольга долго не могла найти себе пару. Противоречие между желаниями сердца и политическим расчетом ясно представлялось ей.
«По вечерам ко мне приходили молодые фрейлины, чаще других Вера Столыпина, — пишет она. — Мы поверяли друг другу наши желания и мысли, мы говорили о наших ошибках и недостатках и мечтали устранить их, энергично работая над собой. Но какую же работу можно выполнять, оставаясь в девушках! Таким образом у нас пробудилась мысль о замужестве. Для Веры был выбор свободен, для меня очень ограничен, особенно если герой моей мечты окажется не одного со мной круга. Такие мысли вызывали во мне грусть, сознание, что я родилась Великой княжной, угнетало…
Брак, каким я представляла его, должен был быть построен на уважении, абсолютном доверии друг к другу и быть союзом в этой и потусторонней жизни. Молодые девушки, главным образом принцессы в возрасте, когда выходят замуж, достойны сожаления, бедные существа! В готском Альманахе указывается год твоего рождения, тебя приезжают смотреть, как лошадь, которая продается. Если ты сразу же не даешь своего согласия, тебя обвиняют в холодности, в кокетстве или же о тебе гадают, как о какой-то тайне. Была ли я предназначена для монастыря или же во мне таилась какая-то несчастливая страсть? Так говорили в моем случае».
Готский альманах (Almanach de Gotha), который упоминает Ольга Николаевна, — генеалогический сборник, издававшийся ежегодно с 1763 года в немецком городе Гота и включавший в себя родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.
Наконец нашелся жених, устроивший и родителей, и саму Ольгу, — Карл Вюртембергский, и Ольга мгновенно уверилась в том, что именно он предназначен Богом ей в мужья. «Возвратившись домой, мы узнали, что почтовый пароход Неаполь — Палермо, который должен был привезти нам весть, что приезжает Вюртембергский кронпринц, опоздал из-за непогоды на двенадцать часов, из-за чего принц прибыл одновременно с письмом, извещавшим о его визите. Тотчас Кости был отправлен в отель, где остановился гость, чтобы приветствовать его и привезти к нам.
Я была готова с переодеванием еще раньше, чем Мама. В белом парадном платье с кружевами и розовой вышивкой, с косой, заколотой наверх эмалевыми шпильками, прежде чем войти, я подождала минуту перед дверью в приемную. Два голоса слышались за ней: молодой, звонкий голос Кости и другой, мужской, низкий. Что-то неописуемое произошло в тот миг, как я услышала этот голос, я почувствовала и узнала: это он! Несмотря на то что мое сердце готово было разорваться, я вошла спокойно и без смущения. Он взял мою руку, поцеловал ее и сказал медленно и внятно, голосом, который я тотчас же полюбила за его мягкость: „Мои Родители поручили мне передать вам их сердечнейший привет“, — при этом его глаза смотрели на меня внимательно, точно изучая».
Непонятно, была ли это искренняя страсть, или девушка, уставшая от того, что на нее «приезжают смотреть, как на лошадь», внушила себе любовь с первого взгляда. Во всяком случае, она и Карл прожили вместе долгую жизнь и, по-видимому, были счастливы.
Мужей великим княжнам выбирали, как правило, среди многочисленных германских принцев — эта традиция сложилась еще в конце XVIII века. Во второй половине XIX века наметились отклонения от традиции. Так, дочь Александра II Мария была выдана за принца Альфреда, герцога Эдинбургского, второго сына королевы Виктории. Супружество оказалось несчастливым: невестка не ладила со свекровью. Королева настаивала, что титул «Ее Королевское Высочество», принятый Марией Александровной после свадьбы, должен заменить титул «Ее Императорское Высочество», который принадлежал ей по рождению, на что Мария не согласилась и титуловалась «Ее Королевское и Императорское Высочество» и «Ее Императорское и Королевское Высочество». Кроме того, ей казалось несправедливым, что принцесса Уэльская, дочь датского короля Кристиана IX, предшествует ей, дочери русского императора.
Старшая дочь Александра III Ксения вышла замуж за своего двоюродного дядю, великого князя Александра Михайловича. Александр не без юмора описывает перипетии этой свадьбы.
«— Когда же твоя свадьба? — спросил меня отец, когда я возвратился в С.-Петербург.
— Я должен ждать окончательного ответа Их Величеств.
— Находиться в ожидании и путешествовать, кажется, две вещи, которые ты в состоянии делать, — неторопливо сказал отец. — Это становится уже смешным. Ты должен наконец создать свой домашний очаг. Прошел целый год с тех пор, как ты говорил с Государем. Пойди к Его Величеству и испроси окончательный ответ.
— Я не хочу утруждать Государя, чтобы не навлечь его неудовольствия.
— Хорошо, Сандро. Тогда мне придется самому заняться этим делом.
И не говоря ни слова, отец мой отправился в Аничков дворец, чтобы переговорить с Государыней окончательно, оставив меня в состоянии крайнего волнения. Я знал, что отец мой обожает Великую Княжну Ксению и сделает все, что в его силах, чтобы получить согласие ее царственных родителей на наш брак. Но я знал также и Императрицу.
Она не переносила, чтобы ее торопили или же ей противоречили, и я опасался, что она сгоряча даст отрицательный ответ и отрежет возможность дальнейших попыток.
Я помню, что сломал в своем кабинете по крайней мере дюжину карандашей, ожидая возвращения моего отца. Мне казалось, что с тех пор, как он ушел, прошла целая вечность.
Вдруг раздался звонок в комнате его камердинера, и вслед за тем я услыхал его знакомые твердые шаги. Он никогда не поднимался быстро по лестнице. На этот раз он поднимался прямо бегом. Лицо его сияло. Он чуть не задушил меня в своих объятьях.
— Все устроено, — сказал он, входя, — ты должен отправиться сегодня к Ксении в половине пятого.
— Что сказала Императрица? Она рассердилась?
— Рассердилась? Нет слов, чтобы описать ее гнев. Она ужасно меня бранила. Говорила, что хочу разбить ее счастье. Что не имею права похитить у нее ее дочь. Что она никогда не будет больше со мною разговаривать. Что никогда не ожидала, что человек моих лет будет вести себя столь ужасным образом. Грозила пожаловаться Государю и попросить его покарать все наше семейство.
— Что же ты ответил?
— Ах — целую уйму разных вещей! Но к чему теперь все это. Мы ведь выиграли нашу борьбу. А это главное. Мы выиграли, и Ксения — наша…
20 июля мы возвратились в столицу, чтобы посетить выставку приданого, которая была устроена в одной из дворцовых зал.
В конце зала стоял стол, покрытый приданым жениха. Я не ожидал, что обо мне позаботятся также, и был удивлен. Оказалось, однако, что, по семейной традиции, Государь дарил мне известное количество белья. Среди моих вещей оказались четыре дюжины дневных рубах, четыре ночных и т. д. — всего по четыре дюжины. Особое мое внимание обратил на себя ночной халат и туфли из серебряной парчи. Меня удивила тяжесть халата.
— Этот халат весит шестнадцать фунтов, — объяснил мне церемониймейстер.
— Шестнадцать фунтов? Кто же его наденет?
Мое невежество смутило его. Церемониймейстер объяснил мне, что этот халат и туфли по традиции должен надеть новобрачный, пред тем как войти в день венчания в спальную своей молодой жены. Этот забавный обычай фигурировал в перечне правил церемониала нашего венчания наряду с еще более нелепым запрещением жениху видеть невесту накануне свадьбы. Мне не оставалось ничего другого, как вздыхать и подчиняться. Дом Романовых не собирался отступать от выработанных веками традиций ради автора этих строк.
Сутки полного одиночества и бессильных проклятий по адресу охранителей традиции, и наконец долгожданный день наступил. Наша свадьба должна была состояться как раз в той же церкви Петергофского Большого Дворца, в которой я присягал в день моего совершеннолетия. Эта церковь была избрана мною ввиду моей суеверной неприязни к столице.
За обрядом одевания невесты наблюдала сама Государыня при участии наиболее заслуженных статс-дам и фрейлин. Волосы Ксении были положены длинными локонами, и на голове укреплена очень сложным способом драгоценная корона.
Я помню, что она была одета в такое же серебряное платье, что и моя сестра Анастасия Михайловна и как все Великие Княжны в день их венчания. Я помню также бриллиантовую корону на ее голове, несколько рядов жемчуга вокруг шеи и несколько бриллиантовых украшений на ее груди.
Наконец мне показали невесту, и процессия двинулась. Сам Государь Император вел к венцу Ксению. Я следовал под руку с Императрицей, а за нами вся остальная Царская фамилия в порядке старшинства. Миша и Ольга, младшие брат и сестра Ксении, мне подмигивали, и я должен был прилагать все усилия, чтобы не рассмеяться. Мне рассказывали впоследствии, что „хор пел божественно“. Я же был слишком погружен в мои мысли о предстоящем свадебном путешествии в Ай-Тодор, чтобы обращать внимание на церковную службу и наших придворных певчих…
Мы возвращались во дворец в том же порядке, с тою лишь разницей, что я поменялся местом с Государем и шел впереди под руку с Ксенией.
— Я не могу дождаться минуты, когда можно будет освободиться от этого дурацкого платья, — шепотом пожаловалась мне моя молодая жена. — Мне кажется, что оно весит прямо пуды. Как бы я хотела поскорее встать из-за стола. Посмотри на папа, он прямо без сил…
Только в 11 час. вечера мы могли переодеться и уехать в придворных экипажах в пригородный Ропшинский дворец, где должны были провести нашу брачную ночь. По дороге нам пришлось переменить лошадей, так как кучер не мог с ними справиться…
Ропшинский дворец и соседнее село были так сильно иллюминованы, что наш кучер, ослепленный непривычным светом, не заметил маленького мостика через ручей, и мы все — три лошади, карета и новобрачные — упали в ручей. К счастью, Ксения упала на дно экипажа, я на нее, а кучер и камер-лакей упали прямо в воду. К счастью, никто не ушибся, и к нам на помощь подоспела вторая карета, в которой находилась прислуга Ксении. Большая шляпа с страусовыми перьями Ксении и пальто, отделанное горностаем, были покрыты грязью, мои лицо и руки были совершенно черны. Князь Вяземский, встречавший нас при входе в Ропшинский дворец, как опытный царедворец, не проронил ни одного слова…
Нас оставили одних… Это было впервые со дня нашего обручения, и мы едва верили своему счастью. Может ли это быть, что никто не помешает нам спокойно поужинать!
Мы подозрительно покосились на двери и затем… расхохотались. Никого! Мы были действительно совсем одни. Тогда я взял ларец с драгоценностями моей матери и преподнес его Ксении. Хотя она и была равнодушна к драгоценным камням, она все же залюбовалась красивой бриллиантовой диадемой и сапфирами.
Мы расстались в час ночи, чтобы надеть наши брачные одежды. Проходя в спальную к жене, я увидел в зеркале отражение моей фигуры, задрапированной в серебряную парчу, и мой смешной вид заставил меня снова расхохотаться. Я был похож на оперного султана в последнем акте…
На следующее утро мы возвратились в С.-Петербург для окончания свадебного церемониала, который заключался в приеме поздравлений дипломатического корпуса в Зимнем Дворце, в посещении усыпальницы наших царственных предков в Петропавловском соборе и поклонении чудотворной иконе Спасителя в домике Петра Великого. На вокзале нас ожидал экстренный поезд. Быстро промчались семьдесят два часа пути, и новая хозяйка водворилась в Ай-Тодор. Здесь мы строили планы на многие годы вперед и рассчитывали прожить жизнь, полную безоблачного счастья».
По-другому сложилась судьба ее младшей сестры Ольги Александровны. Родители, желая оставить ее в России, выбрали ей в мужья еще одного представителя рода Ольденбургских — Петра Александровича. Брак, заключенный без малейшей склонности с обеих сторон, не мог быть счастливым и в течение долгих лет оставался чистой формальностью, так как Петр, будучи гомосексуалом, не стремился к супружеским отношениям. Ольга Александровна пишет: «Иногда мне приходило в голову, что нам, Романовым, лучше бы родиться без сердца. Мое сердце было еще свободным, но я была связана узами брака с человеком, для которого я была всего лишь носительницей Императорской фамилии. Чтобы потрафить своей жесткой, честолюбивой матери, он стал номинальным зятем Императора. Если бы я вздумала рассказать кузену Петру о своем сердце, истосковавшемся по любви и нежности, он счел бы меня сумасшедшей».
В 1903 году Ольга познакомилась в Гатчине с офицером Кирасирского полка Николаем Куликовским. «Это была судьба, — рассказывает она. — И еще — потрясение. Видно, именно в тот день я поняла, что любовь с первого взгляда существует… Мне было двадцать два года, впервые в жизни я полюбила, и я знала, что любовь мою приняли и ответили взаимностью».
Ей пришлось ждать развода долгих десять лет. Впрочем, Петр Александрович взял Куликовского в адъютанты и сообщил ему, что он может поселиться в особняке великой княгини на Сергиевской улице. В 1914 году великая княгиня в качестве сестры милосердия отправилась на фронт, а Куликовский последовал за своим полком. Развод состоялся в 1915 году, и в 1916-м Ольга с Николаем обвенчались. У них было два сына, Тихон и Гурий.
Протопресвитер Георгий Шавельский, навещавший великую княгиню в Крыму перед ее отъездом в эмиграцию, писал: «Следующее мое свидание с вел. княгиней Ольгой Александровной было 12 ноября 1918 года в Крыму, где она жила со вторым своим мужем, ротмистром гусарского полка Куликовским. Тут она еще более опростилась. Не знавшему ее трудно было бы поверить, что это великая княгиня. Они занимали маленький, очень бедно обставленный домик. Великая княгиня сама нянчила своего малыша, стряпала и даже мыла белье. Я застал ее в саду, где она возила в коляске своего ребенка. Тотчас же она пригласила меня в дом и там угощала чаем и собственными изделиями: вареньем и печеньями. Простота обстановки, граничившая с убожеством, делала ее еще более милою и привлекательною».
Первая мировая война значительно осложнила выбор женихов для дочерей последнего императора. Анна Вырубова вспоминает: «Когда теперешний король (тогда еще принц) Румынии приехал просить руки великой княжны Ольги, он влюбился в Марию. Однако императрица не хотела и слышать о браке, она говорила, что Мария еще не переросла своей детской». Однако никто тогда еще не знал, какую страшную участь готовит судьба этой семье.
Русские принцессы уезжали за рубеж, а из-за границы в Рос сию приезжали будущие великие княгини и императрицы — невесты великих князей. По-разному сложились их судьбы.
Молодые люди, как правило, могли познакомиться друг с другом еще до свадьбы, их мнение принималось во внимание, но срок знакомства был слишком невелик, и многих принцесс по приезду в Россию поджидали неприятные сюрпризы.
Шарль-Франсуа Филибер Массона де Бламон, француз, учитель математики великих князей Александра и Константина, писал: «Юные и трогательные жертвы, которых Германия посылает в дань России, как некогда Греция посылала своих девушек на сожрание Минотавру… Эта помпа, которая вас окружает, эти богатства, которыми вас покрывают, не ваши… Конечно, ваш жребий достоин слез тех, кто вам завидует…»
В 1796 году семнадцатилетний великий князь Константин, брат цесаревича Александра, сочетался браком с принцессой Саксен-Заальфельд-Кобургской Юлианой-Генриеттой-Ульрикой (приняла православие, получив при крещении имя Анны Федоровны).
Этот брак заключался под присмотром августейшей бабушки — Екатерины II. Принцесса Саксен-Кобургская Августа-Каролина Рейсс фон Эберсдорф прибыла в Петербург вместе с тремя дочерьми: восемнадцатилетней Софией, шестнадцатилетней Антуанеттой и четырнадцатилетней Юлией. Императрица писала: «Наследная принцесса Саксен-Кобургская — прекрасная, достойная уважения женщина, дочки у нее хорошенькие. Жаль, что наш жених должен выбрать только одну, хорошо бы оставить всех трех. Но, кажется, наш Парис отдаст яблоко младшей: вот увидите, что он предпочтет сестрам Юлию… действительно, шалунья Юлия лучше всех».
Существует легенда, что императрица приняла решение, увидев, как принцессы выходят их кареты. Старшая споткнулась на ступеньках, средняя спрыгнула на землю, и только Юлиана спустилась по всем правилам: неторопливо и с достоинством.
Князь Адам Чарторижский отметил двусмысленность этого визита: «Говоря откровенно, было тяжело смотреть на эту мать, приехавшую в чужую страну, чтобы выставить напоказ, подобно товару, своих дочерей, в ожидании милостивого взгляда императрицы и выбора Великого князя».
Принцесса постоянно пишет мужу из России и делится с ним новостями. Ее восхищает красота Петербурга: «В пятницу утром мы поехали кататься по городу. Трудно себе представить что-нибудь прекраснее нового города и набережной Невы… После обеда мы пошли с генералом Будбергом в Эрмитаж смотреть картины и разные произведения искусства. Картин здесь множество… В бесконечной анфиладе зал и галерей всего прежде бросается в глаза обширный вид на Неву, покрытую множеством больших и малых судов, и по ту сторону реки на Васильевский остров, с прекраснейшими зданиями, кадетским корпусом, Академией и пр. И все кажутся такими свежими и чистыми — словно модели».
Константин приходит пить чай в их комнаты, потом ужинает у них. Принцессе нравятся его честность, скромность, прямой нрав, она восхищается нравами, царящими при русском дворе: «Совершенное доверие, которое Великий Князь питает к Императрице, сердечное, нежное обращение всех членов этой семьи друг с другом, отдаление от придворных, которые всегда представляются мне точно зрителями в партере, — вот что меня поражает и вызывает во мне чувство глубокой радости, когда подумаю, что оставляю в таком семействе дитя мое. Вот почему я совершенно довольна, что судьба Юлии так устроилась».
Трудно понять, искренна ли принцесса в своих заблуждениях, или она сознательно поддерживает общую атмосферу лицемерия.
И вот наконец звучит долгожданное предложение: «После обеда, около 6 часов, Константин пришел ко мне делать формальное предложение. Он вошел в комнату бледный, опустив глаза, и дрожащим голосом сказал: „Сударыня, я пришел у вас просить руки вашей дочери“. Я было приготовила на этот случай прекрасную речь, но вместо этого зарыдала. Он вместе со мною прослезился и молча прижал к губам мою руку… Не помню, что я говорила ему и что ему внушило отвечать мне его доброе сердце. Послали за Юлией. Она вошла в комнату бледная. Он молча поцеловал у ней руку Она тихо плакала: я никогда не видела ее такою хорошенькой, как в эту минуту. „Не правда ли, вы со временем меня полюбите?“ — сказал Константин. Юлия взглянула на него так выразительно и сказала: „Да, я буду любить вас всем сердцем“».
Доволен и жених, он пишет своему бывшему воспитателю Фредерику Лагарпу: «Я нахожусь в приятнейшем в жизни положении; я жених принцессы Юлианы Саксен-Кобургской. Очень сожалею, что вы ее не видели, она прекрасная молодая особа, и я люблю ее всем сердцем. Мать ее, добрейшая женщина, какую можно себе вообразить, так же как и сестры ее, принцессы София и Антуанетта».
Но больше всего довольна Екатерина: «Дело сладилось: Константин женится на Юлии, и они в восторге друг от друга. Глядя на милую парочку, мать и все окружающие то плачут, то смеются; жениху шестнадцать лет, невесте четырнадцать. Оба проказники».
Она осыпает новых родственниц бриллиантами, устраивает в их честь балы и маскарады. Принцесса Амалия, совершенно довольная и спокойная, возвращается в Кобург, заручившись обещанием зятя, что тот скоро привезет Юлиану в гости к ее родителям.
Но идиллия длилась недолго. Вскоре Варвара Головина, бывшая фрейлиной двора, пишет: «Эта бедная молодая принцесса вовсе не казалась довольна судьбой, ожидавшей ее. Едва просватанная за Великого Князя Константина, она подвергалась грубостям с его стороны и нежности, тоже очень походившей на дурное обращение.
Принцесса Юлия была отдана на попечение г-жи Ливен, гувернантки Великих Княжон. Частью она брала уроки вместе с ними, также вместе обедала и выходила; и с ней обращались так строго, как она к этому до сих пор не привыкла. Она утешалась от этого временного стеснения с Великим Князем Александром и Великой Княгиней Елизаветой. Последняя отдавала ей все время, которое она могла уделить, и между ними вполне естественно завязалась дружба. В средине зимы Великий Князь Константин приходил завтракать к своей невесте ежедневно в десять часов утра. Он приносил с собой барабан и трубы и заставлял ее играть на клавесине военные марши, аккомпанируя ей на этих шумных инструментах. Это было единственное изъявление любви, которое он ей оказывал.
Он ей иногда ломал руки, кусал ее, но это было только прелюдией к тому, что ее ожидало после свадьбы.
В январе месяце я появилась при дворе и была представлена принцессе Юлии. Ее свадьба с Великим Князем была отпразднована в феврале 1796 года. Она получила имя Великой Княгини Анны. В день свадьбы был большой бал и иллюминация в городе. Их отвезли в Мраморный дворец, находившийся недалеко от Государыни, на берегу Невы. Императрица подарила Мраморный дворец Великому Князю Константину… но его поведение, когда он почувствовал себя на свободе, доказало, что за ним был нужен строгий надзор. Немного спустя после свадьбы он забавлялся в манеже Мраморного дворца тем, что стрелял из пушки, заряженной живыми крысами. И Государыня, возвратясь в Зимний дворец, поместила его в боковых апартаментах Эрмитажа.
Великой Княгине Анне было тогда четырнадцать лет; у нее было очень красивое лицо, но она была лишена грации и не получила воспитания; она была так романтична, что становилось еще опаснее от полного отсутствия принципов и образования. Она обладала добрым сердцем и природным умом, но все представляло опасность для нее, потому что у нее не было ни одной из тех добродетелей, которыми преодолевают слабости. Ужасное поведение Великого Князя Константина еще более сбивало ее с толку. Она стала подругой Великой Княгини Елизаветы, которая была бы способна содействовать подъему ее души, но обстоятельства и ежедневные события, все более и более тягостные, едва давали ей опомниться самой».
Константин оказался грубым, нетерпеливым, неотесанным. При дворе говорили, что однажды он посадил Анну Федоровну в одну из огромных ваз в Мраморном дворце и принялся по ней стрелять. Вскоре великий князь начал изменять жене, а Анна увлеклась Константином Чарторижским, братом Адама.
В конце концов Анна Федоровна уехала из России. Вот что Варвара Головина рассказывает о трудностях, сопровождавших этот отъезд, превратившийся в настоящее приключение: «В это время Великий Князь Константин к дурному обращению со своей супругой, которое она терпела с самого начала брака, присоединил еще неверность и вольное поведение. Освобожденный от боязни подвергнуться гневу своего отца, он завел связи, недостойные его ранга. Он часто давал в своих апартаментах маленькие ужины актерам и актрисам, и из этого последовало, что Великая Княгиня Анна, не знавшая его поведения, заразилась болезнью, от которой долго хворала, не зная ее причины. Медики объявили, что она радикально может вылечиться только с помощью Богемских вод, и было решено, что она отправится туда в марте месяце.
Великий Князь Константин около этого времени уехал в Вену, откуда он должен был направиться в Италию, в русскую армию. Надо отдать ему справедливость, что, когда он узнал о действии его поведения на здоровье жены, он испытал самое горячее сожаление и старался тысячью способов исправить сделанную им несправедливость. Но Великая Княгиня Анна была полна негодования и, зная, как мало можно повлиять на характер своего мужа, решила разойтись с ним, пользуясь удобным случаем путешествия, чтобы привести в исполнение этот проект. Она собиралась увидеться с родными, думала, что без труда получит их согласие и легко уладит все с Великим Князем, пока он находится за границей, а потом объявит Государю и Государыне, что никакая сила в мире не заставит ее вернуться в Россию.
Этот план, вышедший из семнадцатилетней головы и построенный только на горячем желании осуществить его, был сообщен Великой Княгине Елизавете. Последняя, хотя и предвидела гораздо большие трудности, чем это предполагала ее подруга, все-таки старалась уверить ее в возможности осуществления этого проекта, потому что Великая Княгиня Анна, которую она любила с нежностью сестры, связывала с ним все счастье, возможное для нее.
Великий Князь Александр, питавший к ней те же чувства и страдавший от того, что она была осуждена на роль жертвы его брата, вошел в ее планы, советовал, помог ей, ободрил ее, и такое серьезное дело было легко разрешено двумя княгинями, из которых одной было семнадцать лет, а другой девятнадцать, и советником двадцати лет.
Великая Княгиня Анна уехала 15 марта в сопровождении обер-гофмейстерши ее двора г-жи де Ренн, гофмейстера Тутолмина и двух фрейлин — м-ль де Ренн и графини Екатерины Воронцовой, молодой девушки, крайне ветреной и непоследовательной.
Разлука была очень тягостной для Великих Княгинь, потому что, по их плану, она должна была быть неограниченной, почти вечной; но свидетели, присутствовавшие при их прощании, знали, что Великой Княгине Анне было приказано вернуться осенью, и приписывали огорчение, испытываемое ими, опасениям, которые внушало положение Великой Княгини Елизаветы, так как беременность ее приближалась к концу, и ей предстояли первые роды…
На почте Ростопчиным был отдан строжайший приказ: не пропускать ни одного письма Великих Княгинь друг к другу, не вскрыв его. Но незадолго до отъезда Великой Княгини Анны один чиновник, знакомый Великим Княгиням только по имени, нашел возможность предупредить их об этом, прибавляя, что он умоляет их не пользоваться ни симпатическими чернилами, ни какими-либо другими средствами, употребляемыми с целью ускользнуть от почтового осмотра, потому что все они известны. Великие Княгини, очень признательные за это предупреждение, так как они думали, что могут свободно переписываться при помощи одного средства, ограничились очень незначительной перепиской…
В то время как двор дожидался в Гатчине приезда эрц-герцога Иосифа ко времени, назначенному для свадьбы Великой Княжны Александры, а также и Елены, Великая Княгиня Елизавета получила уведомление от Великой Княгини Анны об ее скором приезде, без всякого объяснения. Накануне свадьбы Великой Княжны Елены Государь сам привел Великую Княгиню Анну в ее апартаменты, смежные с апартаментами Великой Княгини Елизаветы. Они в присутствии Государя выразили живую радость от того, что им пришлось увидеться, и в эту минуту Государь, казалось, забыл свою строгость по отношению к Великой Княгине Елизавете, сказав ей несколько слов.
— Вот и она, — сказал Государь, подводя к ней Великую Княгиню Анну. — Все-таки она вернулась к нам и с довольно хорошим видом.
Но на следующий день он опять возобновил по отношению к Великой Княгине Елизавете свое упорное молчание, продолжавшееся еще шесть недель.
Как только они остались одни, Великая Княгиня Елизавета выразила удивление по поводу неожиданного приезда Великой Княгини Анны и спросила ее, что же сталось с проектом, на котором они остановились перед ее отъездом. Она узнала от Великой Княгини Анны, что Государь, должно быть, осведомился об их проекте, потому что раньше, чем она могла приступить к его исполнению, Ростопчин обратился к Тутолмину, сопровождавшему ее, с письмами в самом угрожающем тоне, на случай если бы Великая Княгиня вздумала просить у Государя продолжить ее пребывание в Германии; письма эти повторялись, и наконец в последнем было бесповоротно определено, что Великая Княгиня должна возвратиться в Россию к свадьбам Великих Княжон. Она же, напуганная этими угрозами и боясь, что весь гнев Государя обрушится на лиц, сопровождавших ее, решила покориться».
Итак, беглянка была вынуждена вернуться домой. Она снова пытается наладить жизнь с мужем, но снова все идет не в лад.
«Великий Князь Константин недолго оставался в Петербурге. Император разгневался на полк конногвардейцев, изгнал его в Царское Село и, чтобы довершить наказание, поручил Великому Князю Константину обучать их. Он отправился в Царское Село и поселился там со своей супругой, Великой Княгиней Анной, последовавшей за ним. Жизнь, которую он вел там и в которой Великая Княгиня Анна должна была принимать участие, была совершенно лишена достоинства, приличествовавшего его рангу. Великая Княгиня Анна, чтобы доставить удовольствие своему супругу, во многом переменившемуся относительно нее, присутствовала в манеже на ученье. Великий Князь приводил в апартаменты своей супруги, безразлично во всякое время, офицеров вверенного ему полка.
Танцевали под звуки клавесина, и в обществе Их Императорских Высочеств царила фамильярность, не подходившая даже и не к такому высокому рангу.
В марте месяце Великая Княгиня опасно захворала, и ее перевезли в Петербург, чтобы лучше можно было заботиться о ней, как этого требовала ее болезнь…»
В 1801 году, после смерти императора Павла, Анна Федоровна почувствовала, что теперь у нее появилась возможность осуществить свой план. Константин горячо увлекся очередной любовницей и не исключал женитьбы на ней, а Анна получила из-за границы известия о болезни матери и с разрешения нового императора Александра I уехала в Кобург. Принцесса Амалия вскоре поправилась (она прожила еще тридцать лет и умерла в Кобурге 16 ноября 1831 года в возрасте семидесяти четырех лет), но Анна в Россию уже не вернулась. Почти сразу она начала переговоры о разводе с мужем. Константин Павлович ответил на ее письмо: «Вы пишете, что оставление вами меня через выезд в чужие края последовало потому, что мы не сходны друг с другом нравами, почему вы и любви своей ко мне оказывать не можете. Но покорно прошу вас, для успокоения себя и меня в устроении жребия жизни нашей, все сии обстоятельства подтвердить письменно, а также что кроме сего других причин вы не имеете».
Однако в императорских семьях ничего не делается быстро, и развод состоялся только в 1820 году, и 24 мая того же года Константин, ставший к тому времени польским наместником, женился на знатной полячке Иоанне Грудзинской.
Юлиана осталась жить в Германии, в городке Эльфенау Она увлекалась музыкой, создала свой музыкальный салон, много занималась благотворительностью. В ее жизни было место и для любви. В 1808 году Юлиана родила сына от французского дворянина Жюля де Сенье, а в 1812-м — дочь от швейцарского профессора хирурга Рудольфа Абрахама де Шиферли. Скончалась Анна Федоровна 12 августа 1860 года.
Герцогиня Александрина (жена ее племянника Эрнста II) писала по поводу ее смерти: «Соболезнования, должно быть, будут всеобщими, так как тетю необычайно любили и уважали, поскольку она много занималась благотворительностью и в пользу бесчисленных бедняков, и неимущих».
Еще один пример неудачного брака в императорской семье — союз великого князя Михаила Павловича, младшего сына Павла Петровича и Марии Федоровны, и принцессы Фредерики Шарлотты Марии Вюртембергской, получившей при переходе в православие имя Елены Павловны.
Если в этом браке и была любовь, то она оказалась недолговечной. Уже через четыре года после свадьбы великий князь Константин Павлович писал брату Николаю: «Положение (Елены Павловны) оскорбительно для женского самолюбия и для той деликатности, которая вообще свойственна женщинам. Это — потерянная женщина, если плачевное положение, в котором она находится, не изменится». Тем не менее Елена Павловна не протестовала, не совершала опрометчивых поступков, и ее брак продолжался 25 лет.
У супругов родились пять дочерей. Две из них умерли в младенчестве, еще две скончались в молодом возрасте сразу после замужества.
Елена Павловна, с детства славившаяся своей любовью к знаниям и искусствам, находила утешение в активном меценатстве и благотворительности: две сферы деятельности, участие в которых для женщин императорской фамилии считалось приличным и даже поощрялось. Из концертов в Михайловском дворце, которые она организовывала, выросло Русское музыкальное общество, и его патронессой стала великая княгиня. А в 1858 году в ее дворце открылись первые классы консерватории под руководством музыканта и композитора Антона Григорьевича Рубинштейна. Елена Павловна оплатила их из собственных средств, расставшись с принадлежавшими ей бриллиантовыми украшениями. Рубинштейн писал: «Другой, равной ей, я ни прежде, ни после в ее положении не знавал». Она также покровительствовала Брюллову и Айвазовскому, была знакома с Пушкиным, Тургеневым, способствовала посмертному изданию сочинений Гоголя. А в 1857 году дала деньги тяжело больному и бедствующему Александру Андреевичу Иванову на перевозку его полотна «Явление Христа народу» в Россию, а также на изготовление с него фотокопий, стоивших в то время очень дорого.
По завещанию императрицы Марии Федоровны к Елене Павловне перешло управление Мариинским и Повивальным институтами. «Зная твердость и доброту характера своей невестки, — писала Мария Федоровна, — я убеждена, что в таком случае эти институты будут всегда процветать и приносить пользу государству». Кроме того, Елена Павловна была попечительницей Максимилиановской больницы, Елизаветинской детской больницы (которую она основала в память о рано умерших дочерях), приютов Елизаветы и Марии в Петербурге и Павловске и других учреждений.
Во время Крымской войны 1853–1856 годов великая княгиня основала Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия и направила в Севастополь отряд хирургов во главе с Николаем Ивановичем Пироговым. «Взявшись помочь раненым и больным, она позаботилась о том, чтоб все было доставлено верно, скоро и сохранно, — вспоминает графиня А. Д. Блудова. — …Госпитальные принадлежности уже не гнили и не залеживались на пути… Все в ее дворце работали по ее примеру. Внизу тюки принимались, разбирались, уставлялись, распределялись, вверху у фрейлин свои и посторонние шили, кроили, примеряли, делали образцы чепцов, передников, воротников для сестер, записывали их имена. В конторе с раннего утра и до поздней ночи принимали ответы, посылали отзывы, писали условия с подрядчиками, с врачами, с аптекарями».
Елена Павловна, будучи горячей противницей крепостничества, первой освободила крестьян своего полтавского имения Карловка и оказывала политическую поддержку реформам Александра II. Сторонники реформ между собой именовали ее «матерью-благодетельницей» и «княгиней Свободой». Позже за заслуги в деле освобождения крестьян Александр II наградил Елену Павловну золотой медалью.
Великая княгиня Елена Павловна умерла 9 января 1873 го да в возрасте
Трудно судить о чужом семейном счастье, особенно о семейном счастье публичного человека, ведь он прямо заинтересован в том, чтобы не откровенничать о своих проблемах и представлять окружающим «лакированную картинку». Но все же мы можем предположить, что некоторые великие княгини были довольны своими мужьями и своим браком в целом. Одной из них, вероятно, была Мария Александрина Элизабета Элеонора Мекленбург-Шверинская, приходившаяся внучкой русской великой княжне Елене Павловне, вышедшей за герцога Мекленбург-Шверинского. В России Мария Александрина приняла имя Марии Павловны.
В отличие от других великих княгинь, Мария Павловна, или Михен, как прозвали ее в царской семье, долгое время оставалась лютеранкой и приняла православие только в апреле 1908 года, незадолго до смерти мужа. Уже тот факт, что она сумела настоять на сохранении прежнего вероисповедания, говорит о ее сильной воле и умении влиять на людей.
Свадьба Марии и великого князя Владимира Александровича, сына Александра II, состоялась 16 августа 1874 года в церкви Зимнего дворца. Петербургская газета «Всемирная иллюстрация» так описывала торжественный выход молодоженов: «Вся набережная, покрытая несметной толпой народа, была блистательно иллюминирована, на судах развевались различные флаги среди разноцветных фонарей, над главным подъездом дворца, фасад которого был ярко освещен, горели вензеля Великого князя Владимира Александровича и его Августейшей Супруги. В три четверти десятого началось торжественное шествие из Зимнего дворца во дворец новобрачных. Едва показался передний эшелон кортежа, лейб-гвардии кавказский казачий эскадрон собственного Его Величества конвоя, как воздух огласился криками „ура“, умолкнувшими лишь тогда, когда Императорская фамилия скрылась во внутренних покоях дворца. По окончании шествия лица, участвовавшие в церемониале, разъехались, а Высочайшие особы изволили оставаться некоторое время у Высоконовобрачных на семейном ужине».
Газета также не преминула отметить, что невеста была «в белом серебристом платье, вышитом цветами, а на голове у ней была бриллиантовая диадема».
Все мемуаристы вспоминают Марию Павловну как очень самостоятельную, энергичную женщину, хорошо знавшую, чего она хочет, и добивавшуюся этого. Великий князь Гавриил Константинович с удивлением писал, что «Михен сама кормит ребенка». Другой великий князь Александр Михайлович отзывался о ней так: «Она была очаровательною хозяйкой, и ее приемы вполне заслужили репутацию блестящих, которыми они пользовались при европейских дворах. Александр III не любил ее за то, что она не приняла православия, что породило легенду о ее „немецких симпатиях“. После смерти мужа она в конце концов все же перешла в православие, хотя злые языки и продолжали упорствовать, обвиняя ее в недостатке русского патриотизма».
Князь Феликс Юсупов, вспоминая Марию Павловну, пишет: «Великая княгиня точно сошла с картины ренессансного мастера. Она была урожденной герцогиней Мекленбург-Шверинской и по рангу шла сразу за императрицами. Ловкая и умная, она прекрасно соответствовала своему положению».
Придворный чиновник генерал А. А. Мосолов вспоминал о ней в своих эмигрантских мемуарах: «Не существовало в Петербурге двора популярнее и влиятельнее, чем двор великой княгини Марии Павловны, супруги Владимира Александровича».
Владимир Александрович был известен как любитель искусства и меценат, он много лет являлся президентом Академии художеств. В его дворце хранилась богатая библиотека исторических трудов, а также коллекция картин русских художников, в том числе картина «Бурлаки на Волге», написанная И. Е. Репиным по заказу самого Владимира Александровича.
Мария Павловна сумела претворить увлечения супруга в жизнь, организовав знаменитый «Русский бал», на который представители семьи Романовых явились в костюмах царей и бояр допетровской Руси. Для того чтобы костюмы были исторически достоверными, Владимир Александрович запросил из Библиотеки императорской Академии художеств иллюстрированные издания по истории костюма, а также пригласил художников Г. Г. Гагарина, К. Е. Маковского и А. И. Шарлеманя, которые создали эскизы костюмов для лиц, приглашенных на бал. А. И. Шарлемань также создал эскиз меню и концертную программу к балу, которые отпечатали в типографии А. Петерсена в количестве 250 экземпляров.
Бал состоялся 25 января 1883 года. Позже газета «Всемирная иллюстрация» так описывала «исторический бал»: «Перед началом съезда августейшие хозяева, великий князь Владимир Александрович и великая княгиня Мария Павловна, изволили выйти из внутренних апартаментов в красную гостиную. Его Высочество великий князь Владимир Александрович был одет в кафтан русского боярина XVII века, сделанный из темно-зеленого бархата, отороченный собольим мехом, причем боярская шапка, кушак и воротник шелковой рубашки были унизаны драгоценными камнями. Великая княгиня Мария Павловна изволила быть в праздничном роскошном костюме боярыни того же века. На голове Ее Высочества был высокий кокошник новгородского образца. Кокошник, шубка и ферязь (от араб. färäğä — старинная русская мужская и женская одежда с длинными рукавами, без воротника и перехвата. Применялась как парадная верхняя одежда боярами и дворянами. Надевалась поверх кафтана. —
Костюмы императорских особ были следующие: великий князь Алексей Александрович был в боярском, малинового бархата кафтане. Великие князья Сергей Александрович и Павел Александрович в белых кафтанах также с драгоценными камнями. Их Высочества: герцог Эдинбургский — в темно-синем бархатном боярском кафтане и собольей шапке с драгоценными украшениями, Мария Александровна — в роскошном, золотой парчи костюме русской боярыни и в меховой шапке с драгоценными камнями и жемчужной сеткой, великий князь Михаил Николаевич — в живописном алом грузинском костюме, великая княгиня Ольга Федоровна — в старинном русском наряде. Их августейшие сыновья: Николай Михайлович бы витязем в кольчуге и шлеме, Михаил Михайлович — рындою (оруженосец-телохранитель при великих князьях и царях России XVI–XVIII веков. —
Все костюмы вообще были роскошны, изящны и исторически верны. Оружие и некоторые принадлежности были настоящие, сохранившиеся от тех времен.
В 10 часов 25 минут вечера изволили прибыть на бал Их Императорские Величества Государь Император и Государыня Императрица (Александр III и Мария Федоровна. —
…После мазурки в конце третьего отделения начался ужин, сервированный в малой столовой, красной гостиной и большой столовой, а также внизу — в собственных комнатах Его Высочества.
Государь Император изволил ужинать внизу, а Государыня императрица, великая княгиня Мария Павловна, герцогиня Эдинбургская и другие высочайшие особы ужинали в красной гостиной и малой столовой, где сервировка столов отличалась особенно роскошным убранством. Некоторые из великих князей и все остальное общество — бояре, воеводы, витязи, боярыни, боярышни и другие — ужинали в большой столовой, которая отделана в русском вкусе, теперь так кстати гармонируя с русскими костюмами ужинающих лиц…»
Это лишь один из множества роскошных балов и приемов, которые с большим искусством организовывала Мария Павловна. У супругов было пятеро детей — четыре сына и дочь.
После смерти мужа Мария Павловна заменила его на посту президента Академии художеств (1909–1917 гг.) и вслед за ним взяла на себя покровительство над берлинским православным Свято-Князь-Владимирским братством (1909–1920 гг.).
Она принимала активное участие в подготовке юбилейной художественно-исторической выставки, посвященной 300-летию дома Романовых, возглавила сбор денег на проведение археологических раскопок в Новгороде, организовала передачу семьей Бенуа в Императорский Эрмитаж так называемой «Мадонны с цветком» Леонардо да Винчи и строительство нового выставочного здания Русского музея, получившего название Корпус Бенуа.
Во время Первой мировой войны Мария Павловна через своих родственников в Германии вела переговоры об улучшении условий содержания военнопленных, организовала несколько лазаретов в Петербурге, отправила на фронт два санитарных поезда и автомобильный летучий отряд, который должен был оказывать первую помощь и доставлять раненых к военно-санитарным поездам. Возглавляла летучий отряд княгиня Виктория — невестка Марии Павловны, награжденная позже тремя Георгиевскими крестами.
После падения монархии уехала в Кисловодск; в феврале 1920 года покинула Россию вместе с сыном на итальянском судне. Из Венеции уехала во Францию на свою виллу в Контрексвиль, где умерла через несколько месяцев, 6 сентября 1920 года.
Свой путь к счастливому браку нашла и Элизабет Августа Мария Агнеса Саксен-Альтенбургская, ставшая женой российского великого князя Константина Константиновича и принявшая имя Елизаветы Маврикиевны.
Эта женщина как нельзя лучше соответствовала идеалу «хорошей хозяйки» — добрая, заботливая и не имеющая интересов вне мужа и семьи. Великий князь — поэт и интеллектуал, приехавший погостить в Альтенбург (он был сыном двоюродной сестры принца Морица, отца Элизабет, т. е. приходился принцессе троюродным братом), очевидно, поразил ее воображение. И в самом деле, какая девушка устоит, когда ей посвящают такие стихи:
Вероятно, сердце юной и скромной альтенбургской принцессы сдалось без боя, более того, она проявила достаточную настойчивость, убеждая родителей, что русский великий князь — это ее судьба. И вот уже Константин Константинович пишет:
Но приезд на новую родину сулил принцессе не одно только счастье. Россия неизмеримо больше Альтенбурга, двор — роскошнее и многолюднее, обычаи — строже, недоброжелатели, следившие за каждым жестом и движением новой великой княгини, не упускали ни одной ошибки, ни одного, даже самого малейшего промаха. Бедняжка Элизабет, смущенная и напуганная, постоянно вела себя невпопад: то отказывалась целовать православный крест, потому что ей запретил это протестантский пастор в Альтенбурге, то наоборот, во время свадебной церемонии непрестанно крестилась и перепутала указания священника.
Впоследствии Елизавета Маврикиевна категорически отказалась перейти в православие, говоря, что ее дети получат православное воспитание от отца, сама же она чувствует себя не готовой принять новую веру. Константин Константинович был шокирован таким упорством своей жены в принципиально важном для него вопросе (он был глубоко религиозен).
Семейная жизнь тоже оказалась для великого князя разочарованием. «Со мной у нее редко бывают настоящие разговоры. Она обыкновенно рассказывает мне общие места. Надо много терпения. Она считает меня гораздо выше себя и удивляется моей доверчивости. В ней есть общая Альтенбургскому семейству подозрительность, безграничная боязливость, пустота и приверженность к новостям, не стоящим никакого внимания. Переделаю ли я ее на свой лад когда-нибудь? Часто мною овладевает тоска», — писал великий князь через несколько месяцев после свадьбы.
Но постепенно он понял, что не стоит требовать от жены чего-то превышающего ее умственные и духовные силы, и, наоборот, стоит наслаждаться теми радостями, которые она способна подарить в силу своего характера.
В 1890 году в Павловске он пишет стихотворение «В разлуке», где новое, спокойное и глубокое чувство к жене приобретает четкие очертания:
С тем же домашним, семейным окружением связаны воспоминания о матери великого князя Гавриила Константиновича: «Обедали мы в чисто семейной обстановке; после обеда отец садился за пасьянс в своем большом кабинете, в котором между двойными рамами жили снегири, которых отец очень любил. Мы располагались вокруг него. Матушка вязала крючком что-нибудь из шерсти. В десять часов она уходила к себе».
Когда для поправки здоровья Константина Константиновича семейство отправляется в Египет, Елизавета Маврикиевна, возможно, не в состоянии оценить египетские древности и произведения искусства взглядом знатока, но она неизменно сопутствует мужу во всех его прогулках.
«Родители были очень в духе, в особенности — матушка, — пишет Гавриил Константинович. — Она была счастлива быть все время с отцом и тем, что никто им не мешал, как это зачастую бывало дома. Обычно, живя в Павловске, отец часто ездил в Петербург и не всегда знал, вернется ли обратно в тот же день, или будет принужден ночевать в Мраморном дворце. Матушке была очень неприятна эта постоянная неизвестность, и она тоже старалась выезжать в Петербург, когда отец там оставался… После утреннего кофе мы шли гулять. Матушка тоже ходила с отцом и со мной. Иногда я ездил верхом в сопровождении араба. Иной раз после дневного кофе, который я пил на веранде, мы ездили по Нилу на лодках. Эти прогулки на лодках были большим удовольствием. Мои родители их очень любили. На веслах сидели молодые арабы. Побыв в Ассуане более месяца, мы поехали в Люксор, который находится между Ассуаном и Каиром. Там мы тоже остановились в большой гостинице, на берегу Нила. Подле Люксора сохранилось много остатков египетских древностей. Мы каждый день их осматривали, видели аллею сфинксов и много очень интересных храмов, вернее — развалин храмов. Были также и в так называемой Долине Царей».
Особенно близка была Елизавета Маврикиевна с дочерьми — Татианой и Верой. Когда старшая дочь выбрала в мужья грузинского князя Константина Багратион-Мухранского, что вызвало недовольство в императорском семействе, мать помогла ей не только словом, но и делом. «Матушка очень грустила о Татиане и не знала, что придумать, чтобы ей доставить удовольствие. Она послала свою камерфрау, Шадевиц, купить для Татианы книжку о Грузии. Ей дали единственное, что было: маленькую беленькую брошюру грузинолога проф. Марра: „Царица Тамара, или Время расцвета Грузии. XII век“. Проф. Марр в ней защищает царицу Тамару от общепринятого о ней понятия, будто она была не строгих правил, и повествует о том, как никогда, ни до, ни после, Грузия не доходила до такого расцвета во всех областях своей жизни: поэзии, музыки, строительства и государственного управления. Он отмечал нищелюбие царицы, ее заботу о церквах, которые она снабжала книгами, утварью, ризами…
Прочитав эту брошюру, Татиана полюбила святую и блаженную царицу Тамару, помолилась ей, любившей и защищавшей Грузию, за ее прямого потомка — князя Константина Багратиона. И вскоре Государь разрешил Багратиону вернуться и увидаться с Татианой в Крыму», — вспоминает Гавриил Константинович.
А вот что пишет о матери находившаяся с ней до конца жизни младшая дочь Вера: «Всегда ровная, с большим чувством юмора, поэтическая натура. Всей душой полюбила Россию. Много занималась благотворительностью и стояла во главе Синего Креста — опека над сиротами и бездомными детьми. Во время Первой мировой войны заботилась о раненых, имела в Павловске свой лазарет. Также, по возможности и несмотря на очень трудное и деликатное положение, не забывала немецких военнопленных. Ее такт и мудрость могли быть примером многим».
Триумфом Елизаветы Маврикиевны и Константина Константиновича была их серебряная свадьба. Праздник получился одновременно и торжественным, и интимным: «15 апреля 1909 года исполнилось двадцать пять лет свадьбы моих родителей, — пишет Гавриил Константинович. — На эту „серебряную свадьбу“ приехал в Россию брат моей матушки, дядя Эрнест Саксен-Альтенбургский. Отец, дяденька, мои братья и я выехали его встречать на станцию царской ветки. На платформе был выстроен почетный караул и собрались лица свиты.
Дядя Эрнест приехал в сопровождении флигель-адъютанта Свечина, назначенного состоять при нем, а также — своего альтенбургского гофмаршала. Не успел он приехать, как надо было спешить на богослужение в лютеранскую церковь Павловска. Матушка, выходя замуж, не перешла в православие и всю свою жизнь оставалась лютеранкой, поэтому накануне дня серебряной свадьбы было лютеранское богослужение.
После завтрака, днем, приехал великий князь Андрей Владимирович и привез подарок — серебряные тарелки от всего Семейства. На обратной стороне каждой тарелки было выгравировано имя одного из членов царствующего дома…
Обед был в присутствии Государя и Государыни, торжественный и праздничный. Прежде чем сесть за стол, Государь и Государыня удалились с моими родителями в туалетную комнату рядом с парадной спальней Императора Павла Петровича и благословили их образом. Кроме того, они подарили матушке брошь с большим аквамарином, окруженным бриллиантами. Аквамарин был любимым камнем Императрицы Александры Федоровны.
Во время обеда играли прекрасные балалаечники Измайловского полка (Константин Константинович был их шефом. —
На следующий день утром, в самый день серебряной свадьбы, когда родители вошли в кабинет, мы с Татианой сыграли им в четыре руки свадебный марш из „Лоэнгрина“, после чего мы все вместе пошли пить кофе в столовую. Мы поднесли родителям в этот день сделанные на серебре наши профили, вроде того, как Императрица Мария Федоровна, жена Императора Павла, нарисовала своих детей. Профили наши писал художник Рундальцев, остальное делал ювелир Фаберже.
Отец подарил матушке раскрашенные фотографии — свою и всех нас, детей, в серебряной раме, в стиле ампир. Кроме наших фотографий в эту же раму были вставлены фотографии Мраморного, Павловского и Стрельнинского дворцов и дома в имении Осташево — то есть тех мест, где протекала жизнь моих родителей в течение 25 лет. А матушка подарила отцу свою и наши миниатюры.
Подарков было очень много: бабушка, дяденька, тетя Оля и тетя Вера подарили серебряную „бульетку“ — для чая. Вышло какое-то недоразумение: предполагалось подарить серебряный самовар, но получилась вместо русского самовара — заморская „бульетка“. Ювелир Фаберже поднес моим родителям по платиновому обручальному кольцу, которые они с тех пор всегда носили.
Утром был торжественный молебен. Мы все были в парадной форме и альтенбургских лентах. После завтрака поехали в Петербург, в Мраморный дворец. Тут собралось множество народу. Залы во втором этаже, выходившие окнами на Дворцовую набережную, были переполнены депутациями и поздравителями. Дядя Эрнест, Татиана, братья и я шли непосредственно за родителями. Старшие в депутациях говорили речи. Преображенцы преподнесли родителям статуэтку Петра Великого, полк. Воейков — букет красных роз. Прием этот запомнился мне навсегда: родителям было оказано столько внимания, они увидели к себе столько любви. Тут можно было воочию убедиться, какой популярностью и каким уважением они пользовались!
Днем 17-го апреля состоялся у нас в Павловске спектакль. Шла пьеса П. С. Соловьевой „Свадьба солнца и весны“. В ней приняло участие до пятидесяти детей и в их числе — моя старшая сестра Татиана и мои братья — Константин, Олег и Игорь…
По окончании спектакля папа, мама и все приглашенные собрались в картинной галерее и ждали шествия цветов, жуков, птиц и других, участвовавших в первой пьесе. Все они с цветами в руках проходили мимо папа и мама, причем клали цветы у их ног. Самые маленькие проделывали это настолько смешно, что все улыбались… По окончании шествия всех позвали обедать. В шести залах стояли круглые столы, за которыми сидели дети, их матери и много других приглашенных. Нам, то есть Татиане, Косте и мне, хотелось устроить такой стол, чтобы никого из больших за ним не сидело, а сидели бы только мы и самые симпатичные дети…
Вскоре все задвигали стульями, и надо было прощаться. Это всегда так грустно! За эти репетиции и представление все так сошлись, всем было так весело! И вот теперь все это кончилось, и кончилось навсегда!
Я побежал на большой подъезд, откуда все отъезжали. Гости говорили, что им тоже жалко, что все кончилось. Меня одна девочка даже остановила и сказала: „Кланяйтесь Татиане Константиновне, Константину Константиновичу и Игорю Константиновичу, скажите им, что было очень весело, и поблагодарите их!“
Все уехали. Я пошел в залу, где стоит наша сцена, и показалось мне, что тут сделалось так грустно. Я взошел на подмостки. Везде беспорядок. Лежат декорации, стружки, стулья. Между мусором я нашел ветку какого-то цветка, кажется, ветку одной из яблонь. Я улыбнулся, поднял ее и ушел».
Елизавета Маврикиевна, мужественно поддерживая остальных членов семьи, пережила все несчастья, выпавшие на их долю: смерть в младенчестве первой дочери Натальи, гибель на войне сына Олега и зятя, князя Багратиона, смерть мужа в 1915 году, расстрел большевиками троих ее сыновей Иоанна, Константина и Игоря. Она не сразу, но приняла в семью жену Гавриила — балерину Антонину Рафаиловну Нестеровскую, спасшую великого князя из тюрьмы в дни большевистского террора. После революции она покинула Россию вместе с младшими детьми и двумя внуками и умерла в Германии в 1927 году.
Разумеется, выбор невесты для наследника был делом особенно ответственным. Следовало учитывать не только родственные связи, которые за два века образовали сложную сеть, но и политическую конъюнктуру. Екатерина II требовала, чтобы немецкие невесты приезжали в Россию на смотрины. В XIX веке чаще на смотрины отправлялись женихи.
Вот что рассказывает великая княжна Ольга Николаевна о помолвке своего брата Александра — будущего императора Александра II.
«Здесь я должна рассказать немного о Саше и его поездке по Германии, где он посетил Мюнхен, Штутгарт и Карлсруэ. Там, в Карлсруэ, была принцесса, подходившая ему по возрасту, которая могла бы стать его невестой. Она сидела за столом рядом с ним, и ему предоставили возможность разговаривать с ней долго и подробно. О чем же говорила она? О Гете и о Шиллере, пока Саша, совершенно обескураженный, не отказался от этого разговора. Было взаимное разочарование, и Саша уехал во Франкфурт, чтобы оттуда поехать в Англию. Весной, уже в Берлине, он пережил подобное же разочарование с Лилли, принцессой Мекленбург-Стрелицкой, и его свита не переставала дразнить его неудачными невестами. Один из свиты — кажется, Барятинский — заметил: „Есть еще одна молодая принцесса в Дармштадте, которую мы забыли посмотреть“. — „Нет, благодарю, — ответил Саша, — с меня довольно, все они скучные и безвкусные“. И все же он поехал туда, и Провидению было это угодно. Под вечер он прибыл в Дармштадт. Старый герцог принял его, окруженный сыновьями и невестками. В кортеже совершенно безучастно следовала и девушка с длинными, детскими локонами. Отец взял ее за руку, чтобы познакомить с Сашей. Она как раз ела вишни, и в тот момент, как Саша обратился к ней, ей пришлось сначала выплюнуть косточку в руку, чтобы ответить ему. Настолько мало она рассчитывала на то, что будет замечена. Это была наша дорогая Мари, которая потом стала супругой Саши. Уже первое слово, сказанное ему, заставило его насторожиться: она не была бездушной куклой, как другие, не жеманилась и не хотела нравиться. Вместо тех двух часов, которые были намечены, он пробыл два дня в доме ее отца. Никто до сих пор ничего не слыхал об этой принцессе, выросшей очень замкнуто со своим братом Александром, в то время как остальные братья уже были давно женаты. Стали собирать сведения, Мама написала Елизавете, дочери тети Марьянны, чтобы узнать побольше. Ответ был очень положительным. Правда, ей еще не было и пятнадцати лет, но она была очень серьезна по натуре, очень проста в своих привычках, добра, религиозна и должна была как раз конфирмоваться. Нельзя было терять времени. Можно себе представить, какое волнение вызвало в Дармштадте, да и во всей Германии, известие, что внимание Саши остановилось на девушке, о существовании которой до сих пор никто ничего не знал. Неужели он в самом деле станет ее женихом, и не было ли это похоже на то, что выбор Наследника русского престола пал на Сандрильону».
Но в то же время Александр влюблен во фрейлину Ольгу Калиновскую. Настолько, что готов расторгнуть дармштадтскую помолвку, что, разумеется, недопустимо. Девушку удаляют от двора, выдают замуж, и Золушка, но Золушка царских кровей, становится русской императрицей.
«Ум, спокойная уверенность и скромность в том высоком положении, которое выпало на ее долю, вызвали всеобщее поклонение, — продолжает Ольга. — Папа с радостью следил за проявлением силы этого молодого характера и восхищался способностью Мари владеть собой. Это, по его мнению, уравновешивало недостаток энергии в Саше, что его постоянно заботило. В самом деле, Мари оправдала все надежды, которые возлагал на нее Папа, главным образом потому, что никогда не уклонялась ни от каких трудностей и свои личные интересы ставила после интересов страны. Ее любовь к Саше носила отпечаток материнской любви, заботливой и покровительственной, в то время как Саша, как ребенок, относился к ней по-детски доверчиво. Он каялся перед нею в своих маленьких шалостях, в своих увлечениях — и она принимала все с пониманием, без огорчения. Союз, соединявший их, был сильнее всякой чувственности. Их заботы о детях и их воспитании, вопросы государства, необходимость реформ, политика по отношению других стран поглощали их интересы. Они вместе читали все письма, которые приходили из России и из-за границы. Ее влияние на него было несомненно и благотворно. Саша отвечал всеми лучшими качествами своей натуры, всей привязанностью, на какую только был способен. Как возросла его популярность благодаря Мари! Они умели не выпячивать свою личность и быть человечными, что редко встречается у правителей…
Мари сопровождала его во время маневров в лагеря, на смотры и приемы и храбро со своей простой манерой говорила по-русски с генералами и офицерами частей. Потом, когда Саше внушили недоверие к такому влиянию и представили это как слабость с его стороны, Мари отступила на задний план совершенно добровольно. К тому же ее здоровье оставляло желать лучшего. Смерть ее старшего сына, Наследника, которому она отдала всю свою заботливость, доконала ее совершенно. С 1865 го да она перестала быть похожей на себя. Каждый мог понять, что она внутренне умерла и только внешняя оболочка жила механической жизнью. Ее взгляды, ее отношение к жизни не соответствовали тому, с чем ей пришлось встретиться, и это сломило ее. У нее были свои идеи, свои нерушимые исповедания, главным образом в вопросах религии и веры. Как все перешедшие в православие, она придерживалась догматов, и это было точкой, в которой они расходились с Сашей; он, как Мама, любил все радостное и легкое в религиозном чувстве. Если все, что делается, делается из соображений долга, а не из чувства радости, какой грустной и серой становится жизнь!»
Когда в 1880 году Мария Александровна умирала в Зимнем дворце от туберкулеза, в том же дворце жила возлюбленная Александра, его будущая вторая жена Екатерина Долгорукая со своими внебрачными детьми. Легкой симпатии императора к очаровательной немецкой принцессе оказалось недостаточно для прочного семейного счастья.
Встреча будущей императрицы обставлялась очень торжественно. Вот как принимали Марию Софию Фредерику Дагмару, будущую Марию Федоровну, супругу Александра III.
«Александр II с супругой и детьми встретили Августейшую Невесту в Кронштадте. Затем на пароходе „Александрия“ они отправились в Петергоф. Пристань была убрана зеленью, украшена гербами и вензелями царственных жениха и невесты. По всему пути следования императорского поезда стояли войска. В Кронштадте и в Петергофе корабль встречали пушечным салютом. Местное купечество во главе с городским главой поднесло принцессе на серебряном блюде хлеб-соль. Император сел на коня, дамы — в парадный экипаж. Петергофские дамы устилали путь кортежа цветами.
В Александрии кортеж остановился у капеллы. Высочайших гостей встретил протоиерей Рождественский со святым крестом. Во второй половине дня гости уехали в Царское Село».
За этой парадной картинкой скрывалась настоящая трагедия. Первым женихом Дагмары был старший брат Александра и наследник престола Николай. Судя по воспоминаниям современников, молодые люди успели искренне полюбить друг друга. Но Николай скоропостижно скончался от туберкулезного менингита. И принцесса, и великий князь Александр были у постели умирающего. Легенда утверждает, что Николай сам соединил их руки. Так или иначе, но вскоре Дагмара стала невестой Александра.
Цесаревич написал отцу: «Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все не решался, хотя и были несколько раз вдвоем. Когда мы рассматривали фотографический альбом вдвоем, мои мысли были совсем не на картинках; я только и думал, как бы приступить с моею просьбою. Наконец я решился и даже не успел всего сказать, что хотел. Минни бросилась ко мне на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез. Я ей сказал, что милый наш Никс много молится за нас и, конечно, в эту минуту радуется с нами. Слезы с меня так и текли. Я ее спросил, может ли она любить еще кого-нибудь, кроме милого Никса. Она мне отвечала, что никого, кроме его брата, и снова мы крепко обнялись. Много говорили и вспоминали о Никсе, о последних днях его жизни в Ницце и его кончине. Потом пришла королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли. У всех были слезы на глазах».
Историкам неизвестно о каких бы то ни было увлечениях Александра после свадьбы, по-видимому, он был верным мужем. Императрица энергично и с большим удовольствием выполняла светские ритуалы: она была общительна, любила танцевать, умела держать себя с людьми, в отличие от мужа, который был, скорее, замкнут и нелюдим. Вероятно, он был благодарен ей за то, что она взяла на себя обязанности представлять императорскую чету перед светом.
«Придворные балы были наказанием для государя, — вспоминает друг Александра, граф Шереметев, — но они имеют свое значение, в особенности большой бал Николаевской залы. Это предание, которое забывать не следует, и балы по-прежнему продолжались: Концертные, Эрмитажные, Аничковские…
Приглашенный однажды на бал в английское посольство, государь предпочел остаться в Гатчине… Императрица поехала и вернулась очень поздно. На другой день я завтракал у государя, и он забавно подтрунивал над нею, говоря, что наслаждался всю ночь на Гатчинском озере, где ловил рыбу, и вдвойне наслаждался при мысли, что без него отплясывают в английском посольстве…
Аничковские балы, которых бывало по нескольку в сезон, отличались немноголюдством и носили несколько домашний, семейный характер. Нетанцующих бывало немного, и для этих немногих время казалось несколько томительным. Государь показывался вначале, радушно принимал и уходил в свой кабинет, где у него была партия. Возвращался он ко времени ужина. Когда котильон продолжался слишком долго, а императрица не хотела кончать, государь придумывал особое средство. Музыкантам приказано было удаляться поодиночке, оркестр все слабел, пока наконец не раздавалась последняя одинокая струна, и та наконец смолкала. Все оглядывались в недоумении, бал прекращался сам собою. Иных государь приглашал в свой кабинет, чтобы покурить, впрочем, весьма немногих дам и кавалеров. За проникавшими в кабинет следили со вниманием, предаваясь праздным выводам и замечаниям, другим донельзя хотелось туда проникнуть. В пустых гостиных кое-где в углу образовывалась партия. Иные ходили из угла в угол, не находя покоя. Иные держались на виду императрицы и дорожили сидением неподалеку от нее. Императрица неутомима. Вальсы, мазурки, котильоны с разнообразными фигурами чередовались без умолку. Изредка показывался государь и, стоя в дверях, оглядывал танцующих и делал свои замечания, но долго он не выдерживал».
Зато Александр III увлекался классической музыкой и даже играл на корнете (медный духовой инструмент) в маленьком придворном оркестре. (Коллекция духовых инструментов Александра III — квартет корнетов — хранится в Музее музыки в Шереметевском дворце среди других коллекций инструментов, принадлежавших семье Романовых.) Александр Берс, еще один из участников этого оркестра, вспоминает: «Раз в месяц весь наш кружок собирался в Аничковом дворце у ее высочества. Выходило так, что три четверга подряд мы играли в адмиралтействе, а четвертый четверг во дворце. Пьесы, назначенные к исполнению во дворце, разучивались весьма тщательно. На этих вечерах во дворце все были в сюртуках с погонами, а цесаревич, по своему обыкновению, в тужурке и белом жилете. Приглашенных на эти музыкальные собрания было всегда немного, человек шесть — восемь, и то все приближенные их высочеств. Эти вечера устраивались для цесаревны Марии Федоровны…»
Об одной выходке императрицы, также связанной с балом, долго судачили современники. В январе 1889 года стало известно о кончине австрийского эрцгерцога, и пришлось отменить назначенные императорские балы. Но императрица вспомнила, как австрийский двор в свое время пренебрег трауром в России, и решила, что подвернулся хороший повод для мести: она назначила «Черный бал», на который приглашенные должны были прийти в черных платьях. Во время бала исполнялась только венская музыка, чтобы намек был еще яснее. Один из участников «Черного бала», великий князь Константин Константинович Романов (поэт «К. Р.»), записал в дневнике: «Бал в Аничковом 26 января 1886 г. был очень своеобразным, с дамами во всем черном. На них бриллианты сверкали еще ярче. Мне было не то весело, не то скучно».
Мария Федоровна не покинула светской сцены даже после смерти Александра. Ее невестка и новая императрица Александра Федоровна была застенчива, и к тому же постоянно плохо себя чувствовала, ей отказывали ноги, и ее приходилось возить в коляске.
«Обе женщины разительно отличались своим характером, привычками и взглядами на жизнь, — рассказывала Ольга Александровна. — После того как острота потери притупилась, Мама снова окунулась в светскую жизнь, став при этом еще более самоуверенной, чем когда-либо. Она любила веселиться; обожала красивые наряды, драгоценности, блеск огней, которые окружали ее. Одним словом, она была создана для жизни двора. Все то, что раздражало и утомляло Папа, для нее было смыслом жизни. Поскольку Папа не было больше с нами, Мама чувствовала себя полноправной хозяйкой. Она имела огромное влияние на Ники и принялась давать ему советы в делах управления государством. А между тем прежде они нисколько ее не интересовали. Теперь же она считала своим долгом делать это.
Воля ее была законом для всех обитателей Аничкова дворца. А бедняжка Алики была застенчива, скромна, порой грустна и на людях ей было не по себе…»
Мария Федоровна попечительствовала Женскому патриотическому обществу, Обществу спасения на водах, возглавляла Ведомство учреждений императрицы Марии — ее «тезки», жены, а потом вдовы императора Павла I, которая заложила основы регулярной императорской благотворительности. Под патронажем Марии Федоровны находились учебные заведения, воспитательные дома, приюты для детей, богадельни, а также Российское общество Красного Креста.
Становясь русской императрицей, принцесса соглашалась на «жизнь под колпаком», на то, что за ней будут постоянно наблюдать тысячи глаз. Еще в 1855 году Астольф де Кюстин писал о супруге Николая I Александре Федоровне: «Императрица обладает изящной фигурой и, несмотря на ее чрезмерную худобу, исполнена, как мне показалось, неописуемой грации. Ее манера держать себя далеко не высокомерна, как мне говорили, а скорее обнаруживает в гордой душе привычку к покорности. При торжественном выходе в церковь императрица была сильно взволнована и казалась мне почти умирающей. Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой. Ее глубоко впавшие голубые и кроткие глаза выдавали сильные страдания, переносимые с ангельским спокойствием; ее взгляд, полный нежного чувства, производил тем большее впечатление, что она менее всего об этом заботилась. Императрица преждевременно одряхлела, и, увидев ее, никто не может определить ее возраста. Она так слаба, что кажется совершенно лишенной жизненных сил… Супружеский долг поглотил остаток ее жизни: она дала слишком многих идолов России, слишком много детей императору… Все видят тяжелое состояние императрицы, но никто не говорит о нем. Государь ее любит; лихорадка ли у нее, лежит ли она, прикованная болезнью к постели, — он сам ухаживает за нею, проводит ночи у ее постели, приготовляет, как сиделка, ей питье. Но едва она слегка оправится, он снова убивает ее волнениями, празднествами, путешествиями. И лишь когда вновь появляется опасность для жизни, он отказывается от своих намерений. Предосторожностей же, которые могли бы предотвратить опасность, император не допускает: жена, дети, слуги, родные, фавориты — все в России должны кружиться в императорском вихре с улыбкой на устах до самой смерти, все должны до последней капли крови повиноваться малейшему помышлению властелина, оно одно решает участь каждого. И чем ближе кто-либо к этому единственному светилу, тем скорее сгорает он в его лучах, — вот почему императрица умирает!»
Хотя, возможно, отчасти это замечание было правдиво — публичная жизнь никому не прибавляет здоровья, а особенно тем, кто любит уединение и семейный круг (а именно такой была Александра Федоровна), тем не менее она прожила еще почти двадцать лет и почти на пять лет пережила своего супруга.
Ее тезка, жена Николая II, в полной мере почувствовала, что значит находиться под постоянным и недоброжелательным контролем. Самые интимные подробности ее жизни выставлялись на всеобщее обозрение и обсуждались в светских гостиных. Ее осуждали за то, что она рожает только девочек, затем за то, что она передала своему сыну гемофилию, распространяли сплетни о ее дружбе с Распутиным, приписывали поражение в войне ее попыткам вмешаться в политику.
«Из всех нас, Романовых, Алики наиболее часто была объектом клеветы, — вспоминала великая княжна Ольга Александровна. — С навешанными на нее ярлыками она так и вошла историю. Я уже не в состоянии читать всю ложь и все гнусные измышления, которые написаны про нее. Даже в нашей семье никто не попытался понять ее… Помню, когда я была еще подростком, на каждом шагу происходили вещи, возмущавшие меня до глубины души. Что бы Алики ни делала, все, по мнению двора Мама, было не так, как должно быть. Однажды у нее была ужасная головная боль; придя на обед, она была бледна. И тут я услышала, как сплетницы стали утверждать, будто она не в духе из-за того, что Мама разговаривала с Ники по поводу назначения каких-то министров. Даже в самый первый год ее пребывания в Аничковом дворце — я это хорошо помню — стоило Алики улыбнуться, как злюки заявляли, будто она насмешничает. Если у нее был серьезный вид, говорили, что она сердита… Она была удивительно заботлива к Ники, особенно в те дни, когда на него обрушилось такое бремя. Несомненно, ее мужество спасло его. Неудивительно, что Ники всегда называл ее „Солнышком“ — ее детским именем».
Словом, судьба Александры Федоровны показывает, что императрица была в гораздо большей мере жертвой общественного мнения, чем избранницей судьбы.
Придворный штат императрицы и цесаревен (позже — великих княжон) начал формироваться еще в XVIII веке. В годы Петра I он имел следующий вид:
обер-гофмейстерины;
жены действительных тайных советников;
действительные статс-дамы;
действительные камер-девицы, чин, равный рангу жен президентов коллегий;
гоф-дамы, чин, равный женам бригадиров (не получил значительного распространения);
гоф-девицы, чин, равный женам полковников (не получил значительного распространения);
камер-девицы.
Со временем многие должности стали ненужными. Так, при Александре III упразднили гофмейстрин, их обязанности исполняли статс-дамы. Но постепенно эта должность хоть и не была формально устранена, но превратилась в чисто номинальную. Статс-дамы (как правило, это замужние женщины из родов Голицыных, Нарышкиных, Долгоруковых, Трубецких и т. д.) получали право носить на правой стороне платья медальон с портретом императрицы и, облачаясь в придворное платье в русском стиле, присутствовали на торжественных событиях в императорском семействе (одной из их привилегий было нести на подушке «порфирородного младенца» во время крещения), в остальное же время находились «в отпуску», со своими семьями.
При императрице, великой княгине или великой княжне неотлучно пребывали незамужние фрейлины и камер-фрейлины. Последние обычно были старше возрастом, опытнее и часто сопровождали императрицу или великую княгиню со времени ее приезда в Россию, они также имели право носить портрет. Девушек-фрейлин, носивших шифр (вензель императрицы) на Андреевской голубой ленте, выбирали в институтах благородных девиц. При посещении институтов патронессы обращали внимание на хорошенькие личики и безупречные манеры и подбирали спутниц для себя и своих дочерей. Должность была завидной, так как давала, кроме возможности приобщиться к блистательной жизни двора, чин, равный чину супруги генерал-майора, жалованье, составлявшее в конце XIX века около 4000 рублей в год, и солидное приданое, которое она получала в подарок в день свадьбы.
Но часто фрейлинами становились просто по знакомству — это были дочери подруг и доверенных лиц императриц. Вот как описывает свое назначение фрейлиной Мария Фредерикс, дочь статс-дамы Цецилии Гуровской, бывшей соотечественницей и подругой детства императрицы Александры Федоровны, и барона Петра Фредерикса, обер-шталмейстера двора: «В этот же описываемый мною высокоторжественный день 1849 года (1 июля, день именин императрицы Александры Федоровны. —
Возвратясь домой, я сняла с себя свой праздничный наряд, зная, что уже покончила со своими придворными обязанностями. Вдруг вижу, скачет карета, и мне докладывают, что ее величество требует меня как можно скорее опять к себе; я в простом домашнем платьице, так как велено было взять меня, как и в чем я есть, бросаюсь опрометью в эту карету, и меня мчат прямо в Большой дворец и ведут в комнаты ее величества. Несмотря на всю поспешность, я все-таки опоздала, государыня уже у обедни, и мне приходится ждать довольно долго, а для меня это ожидание кажется целым веком, так как я недоумеваю, зачем меня опять потребовали. Наконец, идет императрица, обнимает меня и объявляет, что жалует мне свой шифр. Только что был получен из Варшавы телеграфический ответ от государя, что он согласен произвести меня во фрейлины ее величества. Я почти обезумела от счастья и восторга. Я фрейлина… да может ли это быть?! Просто не верилось! Привожу здесь факт моего восторга в доказательство, как просто было тогда воспитание и какой великий престиж имела всякая царская милость. Уже по обстановке, в коей я находилась, видно, что рано или поздно мне выпадет доля быть фрейлиной, тем более что мои старшие сестры были все фрейлинами, так что собственно для меня тут неожиданного ничего не могло быть, но я была воспитана так далеко от этой мысли, что мне и в голову не приходило, что я могу получить фрейлинский шифр, особенно не имея на то права по летам. Для моих родителей это было тоже неожиданно, и они были крайне тронуты и обрадованы этой царской милостью.
Императрица и великие князья и княгини, которые тут присутствовали, при моей робости, поздравили и расцеловали меня. Вышли из внутренних покоев ее величества к официальному поздравлению и завтраку, а мне велено было тут ожидать; я все-таки была еще подросток, да еще, сверх того, в домашнем платье, как сказала выше; мне подали отдельно позавтракать в комнатах ее величества, но мне было не до еды. Между тем распространился слух, что „Маша — фрейлина“. Нужно признаться, что „Маша“ была „enfant gâtée“ (балованный ребенок. —
Наконец, в ноябре месяце мне исполнилось 17 лет. Императрица потребовала для большей важности и, понятно, ради шутки, чтобы я была официально ей представлена… Накануне именин его величества, 5-го декабря, было назначено большое представление дам у ее величества, и я явилась на это представление. Вечером меня матушка привезла во дворец, отвела в малахитную залу, где имело быть представление, и оставила там одну с массой чужих для меня дам, а сама ушла к императрице. Обер-церемониймейстер, тогда граф Воронцов-Дашков, стал нас устанавливать в кружок по старшинству; я, как уже фрейлина, была поставлена первой. Я была очень застенчива, мне становилось жутко, хотя я с рождения была тут, но официальности я еще на себе никогда не испытывала. Когда все было готово и граф Воронцов доложил о том ее величеству, распахнулись двери из внутренних покоев и императрица, в бальном туалете, величественно вошла в сопровождении дежурной фрейлины Н. А. Бартеневой, свиты и камер-пажей. Мы все низко присели. Мне становилось совсем жутко. За дверью стояли государь, великие князья и княгини, матушка моя и делали мне все разные знаки. Императрица плавно и тихо, как она одна это умела делать, приблизилась к кругу дам и, так как я стояла первая, очень важно и холодно подошла ко мне; фрейлина Бартенева, представлявшая дам, меня, конечно, не назвала; тогда ее величество обратилась к ней с вопросом: „Qui est se demoiselle“ (Кто эта девица?). Смех начинал разбирать всех присутствующих, знаки из двери усиливались; я окончательно сконфузилась; императрица очень серьезно и холодно обратилась ко мне и сказала: „Charmée de fair votrе connaissanse, mademoiselle, ou se troùvent vos parents?“ — я до того растерялась, что ни слова не могла выговорить и готова была расплакаться; все присутствующие разразились хохотом; особенно за ужасной дверью происходило что-то страшное; я, красная как рак, готова была провалиться сквозь землю. Нечего и говорить, что наш ангел императрица, хотя сама ужасно смеялась над моим конфузом, сейчас же меня обласкала и успокоила своим обыкновенным со мной обращением и добротой. Представление окончилось, но мой конфуз возобновился, когда императрица взяла меня потом к себе и когда стоявшие за дверью напали на меня — досталось же мне тогда!
На другой день, 6-го декабря, я первый раз, уже вполне большой, присутствовала на высочайшем выходе в малой церкви, на поздравлении и завтраке. Но и тут со мной произошел скандал; среди обедни мне сделалось дурно, и меня принуждены были вывести из церкви; впрочем, я скоро оправилась, и остальное все прошло благополучно.
В 1850 году меня стали вывозить в большой свет. Помню первый мой бал у графини Протасовой, второй у Виельгорских, потом… потом пошло по всему обществу… но я первый год не веселилась, меня выезды утомляли, и, как всякой девушке 17-ти лет, мне хотелось поступить в монастырь и тому подобные глупости. Но на следующую зиму монастырь был позабыт, я веселилась от души, танцевала до упаду, начиная и кончая все балы.
Ее величество сама назначила день моего первого дежурства при ее особе. Это утро императрица проводила в Монплезире. Мне велено было явиться туда к первому завтраку.
Когда проживали летом в Петергофе, то их величества часто, совершая утреннюю прогулку, пили кофе в различных дворцах и павильонах.
Около 12-ти часов, для второго завтрака, я поехала с ее величеством в Александрию, и так как это была моя первая действительная служба при ней, она меня взяла в свою спальню, поставила на колени перед киотом с образами и благословила образом мученицы царицы Александры. Этот образ до сих пор постоянно находится при мне…
В ноябре месяце, а именно 22-го числа, в день именин моей покойной матери, я переселилась из родительского дома в Зимний дворец, чтобы быть на своем посту к приезду их величеств из Москвы. Квартира моя была наверху, во Фрейлинском коридоре. Отец устроил сам мне ее очень мило и уютно; встретил меня с хлебом и солью, приказав привезти чудотворную икону Божией Матери Всех Скорбящих, хотя он был лютеранин, и, отслужив молебен Пресвятой Богородице, водворил меня на новом поприще. Вся моя семья и моя старая няня сопровождали меня тоже на новое жительство».
Тот же Фрейлинский коридор, расположенный на третьем этаже Зимнего дворца, в его южной половине, вспоминает и Александра Россет. В коридор выходили 64 комнаты, обращенные окнами на Дворцовую площадь и внутренний двор. Разумеется, обстановка в комнатах бедных девушек-провинциалок, взятых ко двору из Екатерининского института, была гораздо скромнее, чем обстановка в квартире дочери обер-шталмейстера двора.
«Нам сшили черные шерстяные платья, и начальница повезла нас в Зимний дворец, где нас представили как будущих фрейлин, императрице Александре Федоровне, а оттуда в Аничковский, где нас представили Марии Федоровне, — пишет Россет. — После нескольких слов гофмаршал от двора, граф Моден, велел нас отвести в наши комнаты: всего три маленькие конурки. В спальне была перегородка, за которой спала моя неразлучная подруга Александра Александровна Эйлер. Она тотчас нашла фортепиано, и мы с ней играли в четыре руки. У нас был слуга, мужик Илья, он приносил нам обед. У Эйлер была девушка-чухонка, а у меня русская. Эти две постоянно ссорились… В наш Фрейлинский коридор ходили всякие люди просить помощи и подавать прошения, вероятно, полагая, что мы богаты и могущественны. Но ни того, ни другого в сущности не было».
Анна Тютчева, ставшая обитательницей Фрейлинского коридора чуть позже, чем Александра Россет, и одновременно с Марией Фредерикс, находит здесь ту же обстановку: «Мы занимали на этой большой высоте очень скромное помещение: большая комната, разделенная на две части деревянной перегородкой, окрашенной в серый цвет, служила нам спальней и гостиной, в другой комнате поменьше, рядом с первой, помещались, с одной стороны — наши горничные, а с другой — наш мужик, неизменный Меркурий всех фрейлин и довольно комическая принадлежность этих девических хозяйств, похожих на хозяйства старых холостяков… Я нашла в своей комнате диван стиля ампир, покрытый старым желтым штофом, и несколько мягких кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, что составляло далеко не гармоничное целое.
На окне ни намека на занавески. Я останавливаюсь на этих деталях, малоинтересных самих по себе, потому что они свидетельствуют, при сравнении с тем, что мы теперь видим при дворе, об огромном возрастании роскоши за промежуток времени в четверть века. Дворцовая прислуга теперь живет более просторно и лучше обставлена, чем в наше время жили статс-дамы, а между тем наш образ жизни казался роскошным тем, кто помнил нравы эпохи Александра I и Марии Федоровны…»
Особо приближенные фрейлины жили на втором этаже, поблизости от императорских комнат.
При Александре III фрейлин стало гораздо меньше, и при последнем императоре они уже могли расположиться с удобствами. Анна Вырубова, бывшая фрейлиной Александры Федоровны, рассказывает, что в ее распоряжении уже была квартира: «Каждая фрейлина имела свою квартиру во дворце: гостиную, спальню, ванную и комнату для горничной. Был еще лакей, который прислуживал за столом, коляска, пара лошадей и кучер».
Приятный бонус — возможность получать блюда из дворцовой кухни. И не только для себя, но и для гостей, если они посещали фрейлину во дворце. Анна Вырубова вспоминает: «Ни повар, ни кухня не были нужны, так как еду приносили с царской кухни. В свободное время фрейлина могла принимать гостей, все угощение предоставлялось двором. Ежедневная пища была превосходна. Утром приходил лакей с бланком заказа; туда вписывались вина — обычно три сорта, — фрукты и сладости. Я никогда не выпивала больше бокала вина за столом, но каждый раз открывалась новая бутылка».
В общем, несмотря на стесненные условия, дочерям бедных, но родовитых дворян жилось во Фрейлинском коридоре несравненно лучше, чем дома. Анна Тютчева рассказывает: «В то время Фрейлинский коридор был очень населен. При императрице Александре Федоровне состояло 12 фрейлин, что значительно превышало штатное число их. Некоторых из них выбрала сама императрица, других по своей доброте она позволила навязать себе. Фрейлинский коридор походил на благотворительное учреждение для нуждающихся бедных и благородных девиц, родители которых переложили свое попечение о дочерях на Императорский двор».
Фрейлины дежурили по трое, деля между собой время так, чтобы одна из них всегда была к услугам патронессы. Они сопровождали ее на прогулках, торжественных выходах, писали письма, читали, музицировали, занимались рукодельем, садились за карточный стол. Обязанности несложные, но невозможность самой управлять своим временем постепенно начинала угнетать.
Анна Тютчева писала: «Мое нормальное состояние — спешить. Я спешу, даже когда занимаюсь у себя дома; я пишу, читаю, работаю, все делаю второпях.
На днях у цесаревны был большой бал, очень блестящий, очень роскошный. Странное чувство я испытываю на балах и вообще в свете. Когда я нахожусь среди этой блестящей толпы, нарядной и оживленной, среди улыбок и банальных фраз, среди кружев и цветов, скрывающих под собой неизвестных и мало понятных мне людей, ибо даже близкие знакомые принимают на балу такой неестественный вид, что их трудно узнать, — мною овладевает какая-то тоска, чувство пустоты и одиночества, и никогда я так живо не ощущаю ничтожество и несовершенство жизни, как в такие минуты».
Ей вторит Анна Вырубова: «Фрейлина (их было три) дежурила целую неделю. Во время дежурства фрейлина не должна была отлучаться, так как в любую минуту она должна была быть готова к вызову императрицы. Она должна была присутствовать при утреннем приеме, должна была быть с государыней во время прогулок и поездок, короче — быть с государыней везде, где государыня бывала. Фрейлина должна была отвечать на письма и посылать поздравительные телеграммы и письма по указанию или под диктовку императрицы. Она также, помимо всего прочего, должна была читать царице.
Можно подумать, что все это было просто — и работа была легкой, но в действительности это было совсем не так. Надо было быть полностью в курсе дел Двора. Надо было знать дни рождения важных особ, дни именин, титулы, ранги и т. п. и надо было уметь ответить на тысячу вопросов, которые государыня могла задать. Малейшая неточность могла повлечь за собою массу осложнений и неприятностей. Рабочий день был долгий, и даже в недели, свободные от дежурств, фрейлина должна была выполнять обязанности, которые не успевала выполнить дежурная».
Появляясь при дворе, фрейлины надевали особое форменное платье, покрой и украшения которого были прописаны в законах Российской империи: «Штатс-дамам и Камер-фрейлинам: верхнее платье бархатное зеленое, с золотым шитьем по хвосту и борту, одинаковым с шитьем парадных мундиров Придворных чинов. Юбка белая из материи, какой кто пожелает, с таким же золотым шитьем вокруг и на переди юбки. Наставницам Великих Княжон: верхнее платье бархатное синего цвета; юбка белая; шитье золотое того же узора. Фрейлинам Ее Величества: верхнее платье бархатное пунцового цвета; юбка белая; шитье тоже, как сказано выше. Фрейлинам Великой Княгини: платье и юбка, как у фрейлин Ее Величества, но с серебряным Придворным шитьем. Фрейлинам Великих Княжон: платье бархатное светло-синего цвета; юбка белая; шитье золотое, того же узора. Гофмейстринам при фрейлинах: верхнее платье бархатное малинового цвета; юбка белая; шитье золотое. Приезжающим ко Двору Городским Дамам предоставляется иметь платья различных цветов; с различным шитьем, кроме, однако ж, узора шитья, назначенного для придворных дам. Что же касается до покроя платьев, то оный должны иметь все по одному образцу, как на рисунке показано. Всем вообще Дамам, как Придворным, так и приезжающим ко Двору, иметь повойник или кокошник произвольного цвета, с белым вуалем, а Девицам повязку, равным образом произвольного цвета и также с вуалем».
Хорошенькие вышколенные девушки, готовые к услугам, умеющие красиво танцевать и музицировать, невольно привлекали внимание подраставших молодых князей. Во Фрейлинском коридоре завязывалось множество романов, но ни один из них так и не закончился браком.
Вот что рассказывает Анна Тютчева об обстоятельствах, при которых она оказалась при дворе: «Я надеялась, что ко двору будет назначена одна моих сестер. Дарье, старшей, было семнадцать лет, Китти, младшей, — шестнадцать, они были очень миловидны, на виду в Смольном, жаждали попасть ко двору и в свет, между тем как мне и то и другое внушало инстинктивный ужас. Но выбор цесаревны остановился именно на мне, потому что ей сказали, что мне двадцать три года, что я некрасива и что я воспитывалась за границей. Великая княгиня больше не хотела иметь около себя молодых девушек, получивших воспитание в петербургских учебных заведениях, так как благодаря одной из таких неудачных воспитанниц она только что пережила испытание, причинившее ей большое горе. Брат цесаревны принц Александр Гессенский, старше ее всего на один год и неразлучный товарищ ее детства, сопровождал свою сестру в Россию, когда она вышла замуж за цесаревича, чрезвычайно полюбившего своего шурина. Действительно, принц был очень привлекателен; обладал прелестной наружностью и элегантной военной осанкой, уменьем носить мундир; умом живым, веселым, склонным к шутке, — на устах у него всегда были остроумные анекдоты и выпады, одним словом, он представлял из себя личность тем более незаменимую при дворе, что резко выделялся на общем фоне господствующих там банальности и скуки. Цесаревна обожала своего брата. Император Николай относился к нему благосклонно, все, казалось, предвещало молодому принцу легкую карьеру и блестящее будущее. К несчастью, при цесаревне в то время состояла фрейлиной некая Юлия Гауке, воспитанница Екатерининского института, дочь генерала, убитого в Варшаве на стороне русских в 1829 году, и благодаря этому получившая воспитание под специальным покровительством императорской семьи, а затем назначенная ко двору цесаревны. Эта девица в то время, т. е. в 52 г., уже не первой молодости, никогда не была красива, но нравилась благодаря присущим полькам изяществу и пикантности. Скандальная хроника рассказывает, что принц был погружен в глубокую меланхолию вследствие неудачного романа с очень красивой дочерью графа Петра Шувалова, гофмейстера высочайшего двора, так как император Николай положил категорический запрет на его намерение жениться на молодой девушке. М-llе Гауке решила тогда утешить и развлечь влюбленного принца и исполнила это с таким успехом, что ей пришлось броситься к ногам цесаревны и объявить ей о необходимости покинуть свое место. Принц Александр, как человек чести, объявил, что женится на ней, но император Николай, не допускавший шуток, когда дело шло о добрых нравах императорской фамилии и императорского двора, пришел в величайший гнев и объявил, что виновники должны немедленно выехать из пределов России с воспрещением когда-либо вернуться; он даже отнял у принца его жалованье в 12 000 р., а у m-llе Гауке пенсию в 2500 р., которую она получала за службу отца. То был тяжелый удар для цесаревны, ее разлучили с нежно любимым братом, потерявшим всякую надежду на какую-либо карьеру и вместе с тем все свои средства к существованию благодаря игре кокетки, увлекшей этого молодого человека без настоящей страсти ни с той, ни с другой стороны. Говорят, что она (цесаревна. — Е. П.) долго и неутешно плакала и что впоследствии к ней уже никогда не возвращались веселость и оживление, которыми она отличалась в то время, как брат принимал участие в ее повседневной жизни. И другие фрейлины императрицы, вышедшие из петербургских учебных заведений, давали повод для сплетен скандального характера. Некая Юлия Боде была удалена от двора за ее любовные интриги с красивым итальянским певцом Марио и за другие истории. Все эти события и послужили причиной моего назначения ко двору; меня выбрали как девушку благоразумную, серьезную и не особенно красивую…»
Фрейлинами были возлюбленная будущего Александра II Ольга Калиновская и возлюбленная будущего Александра III Мария Мещерская. И снова надежды на чудо, и снова разочарование…
Друг Александра III Сергей Дмитриевич Шереметев вспоминает: «В то время в полном расцвете красоты и молодости появилась на петербургском горизонте княжна Мария Элимовна Мещерская. Еще будучи почти ребенком, в Ницце, она была взята под покровительство императрицы Александры Феодоровны. Она была тогда почти сиротою, не имея отца и почти не имея матери. Тетка ее, княгиня Елизавета Александровна Барятинская (кн. Чернышева), взяла ее к себе в дом на Сергиевскую, и я был в полку, когда прибыла в дом Барятинских девушка еще очень молодая, с красивыми грустными глазами и необыкновенно правильным профилем. У нее был один недостаток: она была несколько мала ростом для такого правильного лица. Нельзя сказать, чтобы княгиня Барятинская ее баловала. Напротив того, она скорее держала ее в черном теле. Она занимала в доме последнее место, и мне как дежурному и младшему из гостей, когда приходилось обедать у полкового командира, не раз доставалось идти к столу в паре с княжной Мещерской и сидеть около нее… Когда и как перешла княжна Мещерская во дворец, фрейлиною к императрице Марии Александровне, не знаю, но только с этого времени нерасположение к ней княгини Барятинской стало еще яснее. Совершенно обратное произошло с князем. Он, казалось, все более и более привязывался к ней и сам, быть может, того не замечая, просто-напросто влюбился в нее… Возвышенная и чистая любовь все сильнее захватывала его, и чем сильнее она росла, тем сознательнее относился молодой великий князь к ожидаемым последствиям такого глубокого увлечения. Оно созрело и получило характер зрело обдуманной бесповоротной решимости променять бренное земное величие на чистое счастие семейной жизни. Когда спохватились, насколько все это принимало серьезный характер, стали всматриваться и наконец решили положить всему этому предел. Но здесь наткнулись на неожиданные препятствия, несколько раскрывшие характер великого князя.
Живо помню это время и прием у великой княгини Елены Павловны. Это был один из тех блестящих вечеров, которыми славилась великая княгиня, и имевших историческое значение. Между двух гостиных, в дверях, случайно очутился я около канцлера князя Горчакова, княжны Мещерской и в. к. Александра Александровича. Я вижу, как последний нагнулся к княжне и что-то говорил ей на ухо. До меня долетает и полушутливый, полусерьезный ответ: „Молчите, Августейшее дитя“. Только тут заметил я особенность отношений, о которых до того не догадывался…
Я не буду говорить о последующей драме, закончившейся удалением княжны Мещерской за границу, где ее против воли выдали за муж за Демидова Сан-Донато. Но мне пришлось быть случайным свидетелем последнего вечера, проведенного ею в России. После обеда у полкового командира князя В. И. Барятинского в Царском Селе мне предложено было ехать с ним на музыку в Павловск. В четырехместной коляске сидели князь Барятинский и княжна Мещерская. Я сидел насупротив. Князь был молчалив и мрачен. Разговора почти не было. Княжна сидела темнее ночи. Я видел, как с трудом она удерживалась от слез. Не зная настоящей причины, я недоумевал и только потом узнал я об отъезде княжны за границу на следующий за тем день».
В свою очередь великий князь Алексей Александрович (сын Александра III), полюбив дочь Василия Андреевича Жуковского фрейлину Александру Жуковскую, писал матери: «…Я не хочу быть срамом и стыдом семейства… Не губи меня, ради Бога. Не жертвуй мной ради каких-нибудь предубеждений, которые через несколько лет сами распадутся… Любить больше всего на свете эту женщину и знать, что она одна, забытая, брошенная всеми, она страдает, ждет с минуты на минуту родов… А я должен оставаться какой-то тварью, которого называют великим князем и который поэтому должен и может быть по своему положению подлым и гадким человеком, и никто не смеет ему это сказать… Помогите мне, возвратите мне честь и жизнь, она в ваших руках».
Но и этот брак не состоялся. Жуковскую отправили за границу, где выдали замуж. Алексей так и не женился. Он прожигал жизнь то в своем роскошном дворце, то в Париже, объедался деликатесами, завел бурный роман с замужней дамой Зинаидой Богарне и умер 1 октября 1908 года в Париже.
В этой книге мы уже не раз приводили свидетельства фрейлин, близко знавших императорский двор и все тонкости придворной жизни. Но в интересах собственной безопасности фрейлинам следовало оставаться только наблюдательницами. Если они вольно или невольно позволяли себе увлечься, забыть свое место и вмешивались в придворную жизнь, это грозило потерей места и репутации, а главное — безвозвратной потерей душевного спокойствия.
Наша героиня в старости писала: «Я часто думала, что сам Господь меня вел своей рукой, и из бедной деревушки на самом юге России привел меня в палаты царей русских на самом севере».
Она родилась на Украине в 1809 году. Ее отец — француз, из старинного рода, был комендантом порта Одессы и умер во время эпидемии чумы, когда дочери было всего пять лет. Мать вскоре вторично вышла замуж за И. К. Арнольди, с которым маленькая Александра (так звали нашу героиню) не поладила. Ее увезли к бабушке, а позже отдали на воспитание в Петербург, в Екатерининский институт. Вот как она вспоминает об этом времени.
«Мне купили сундучок, в который уложили стамедовый красный капот (стамед — легкая шерстяная ткань, капот — накидка с капюшоном. —
Класс был сформирован, и первого августа явились учители. В понедельник, в девять часов, законоучитель, священник с какого-то кладбища, который был рассеян и немного помешан, никого по имени не знал, а вызывал прозвищами. Была одна „курчавая“, другая „белобрысая“, „маленькая“, „большая“. Если кто урока не знал, он говорил: „Поди, стань на дыбки“, т. е. на колени…
В половине одиннадцатого в классе отворяли форточку, и мы ходили попарно, молча, в коридоре (не смели разговаривать). Потом приходил учитель географии Успенский. Он всегда был пьян, но хорошо знал свое дело, и мы любили его урок. В двенадцать часов обедали. По милости нашего эконома, обед наш был очень плохой; суп, подобный тому, который подали Хлестакову, разварная говядина с горохом или картофелем и большой пирог с начинкой из моркови или чернослива. Вторым — размазня с горьким маслом и рагу из остатков. Картофель в мундире был самое любимое блюдо, но, увы, порция горького масла была самая маленькая, из-за нее были торги или споры. Питье было весьма кислый квас, из которого два раза в неделю делали гадчайший кисель. Картофель уносили по уговору с Крупенниковой в кармане или в подкладке наших салопчиков, а Крупа жарила этот картофель в печке и разносила, когда дама классная уходила в свою узенькую келью, оставляя из предосторожности дверь полуоткрытую. Наши другие учители были очень плохи…
Наш день начинался в шесть часов зимой и летом. Наши слуги были инвалиды, которые жили в подвалах, женатые, со своими семьями. Тот, который звонил, курил смолкой в коридорах. „Курилка“ звонил беспощадно четверть часа, так что волей-неволей мы просыпались. Мы все были готовы в половине восьмого и шли молча попарно в классы. Было три отделения, и каждое в особой комнате. У дежурной классной дамы была тетрадь, куда она записывала малейший проступок в классе. Дежурная девица читала главу из Евангелия, а потом воспитанницы разносили булки, за которые родители платили даме классной десять руб. в месяц, пили уже чай с молоком, а прочие пили какой-то чай из разных трав с патокой и молоком. Это называлось „декоктом“ и было очень противно. В девять часов звонок, и все должны были сидеть по местам в ожидании учителя.
В среду и субботу нам мыли головы и ноги. Зимой вода была так холодна, что молоточками пробивали лед и мылись ею.
Государыня очень заботилась о вентиляции, тогда не было новых способов изменять воздух. В каждом классе были две двери, их открывали, когда в половине двенадцатого мы ходили по коридору, и открывали форточку. Когда мы входили, было тринадцать градусов Реомюра (около 15 по Цельсию. —
От часу до двух мы ходили и учили наизусть для учителя. В два часа учитель приходил, до трех с половиной опять ходили попарно, молча по коридору. Вообще молчание соблюдалось и за отдыхом, а в пять часов ходили пить чай, а победнее довольствовались ржаным хлебом с солью. Хлеб пекли у нас в подвалах, и он был прекрасный и прекрасно испечен.
Из лазарета государыня (Мария Федоровна. —
По ночам в спальнях девочки рассказывали друг другу страшные истории, пугали друг друга «понимашками», которые бродят по темным институтским коридорам. «Всегда заранее знали, когда они появятся, и говорили: „Mesdames, не ходите поздно по коридору, сегодня будут бегать „понимашки““. Крупенникова рассказывала, что она видела глаза „понимашек“, что они были зеленые и большие, как луна, „понимашки“ играли на полу и пристально на нее смотрели, и что раз, когда мы пошли ужинать, она видела их ноги мимо церкви, и что они за ней бежали по мертвецкой лестнице. Она закричала нам: „Mesdames, я видела только одни голые ноги „понимашек“. Мы все ринулись в столовую с криком, почти повалили классных дам“».
В институте Александре пришлось пережить «знаменитое и ужасное наводнение в Петербурге». Она вспоминает: «Ночью поднялся сильный ветер и продолжался двенадцать часов. Утром мы по обыкновению были в девять часов в классе. Швейцар вышел и объявил, что дрожки пришли, но учители не будут, потому что на многих улицах вода выступает. Через несколько минут вошла m-me Krempine (начальница института. —
Многие здания были повреждены, оказались трещины во многих домах. Все хлебные магазины были залиты, и мы долго ели затхлый ржаной хлеб, пока из Москвы не подвезли свежий.
Императрица, всегда готовая подать помощь, поместила в наш институт двадцать девочек, поместила других в разные заведения. Их называли „наводняшками“… Почти все были дети бедных чиновников и немцев с Выборгской стороны и с Петербургской стороны. В этот день нам не могли приготовить обед, и мы пили казенный чай, а вечером свежий квас, как ужин. На другой день утром Фонтанка была ниже обыкновенного и покрыта досками, собаками и кошками».
Там же, в институте, Александра впервые встретилась с великой княгиней Александрой Федоровной: «Два звонка, и в залу впорхнуло прелестное существо. Молодая дама была одета в голубое платье, и по бокам приколоты маленькими букетами roses pompons (мелких роз), такие же розы украшали ее миленькую головку. Она не шла, а как будто плыла или скользила по паркету. За ней почти бежал высокий, веселый молодой человек, который держал в руках соболью палатину (широкий меховой женский воротник со спущенными впереди концами. —
Выйдя из института, Александра очень не хотела возвращаться в родной дом и встречаться с отчимом, который во время приезда в Петербург недвусмысленно приставал к ней, поэтому была рада принять приглашение занять место при дворе. Она быстро прижилась во Фрейлинском коридоре, вместе с двором она ездила с Москву и в Царское Село, скучала на приемах и весело проводила время со своей подругой фрейлиной Стефанией Радзивилл.
«Двор отправился в Зимний дворец, но фрейлинские комнаты еще не были готовы, и я жила в Аничковом и с утра отправлялась к Стефани. При ней была гувернантка m-me Ungebauer, при ней мы с Стефани делали свой туалет. В спальне за перегородкой с ног до головы обливались холодной водой с одеколоном, сами причесывались и очень хорошо делали свои букли, потом на босу ногу у открытой форточки садились пить чай. Медный самовар кипел, мы сами заваривали чай в высоком чайнике. Тут был кулич, масло, варенье из черной смородины, купленное в лавочке. Она находила, что это лучше. Перед ней стоял ее человек Сергей Игнатьев, с которым она болтала всякий вздор и говорила, чтобы карета была готова в два часа, и Богданка стоял на запятках: он похож на обезьяну… Поехали кататься по Невскому с Богданкой на запятках. Возле саней в огромных санях, похожих на пошевни (дровни. —
Однажды летом Стефании понравился юноша, проезжавший мимо дачи на серой лошади. Александра решила их познакомить.
«Я гуляла всегда за решеткой сада с Софи Моден, она всех знала, в этот день дежурный по караулу был красавец, я ее спросила: „Кто он?“ — „Это граф Луи Витгенштейн“. Я ей сказала: „Какой он красавец!“ Он у нас ужинал, я ему сказала: „Граф Витгенштейн, у вас серая лошадь? Вы часто проезжаете мимо Головинской дачи“. — „Да, а кто вам это сказал?“ — „О, вы не знаете кто; одна из моих подруг“. — „Как ее зовут?“ — „Княжна Стефани Радзивилл, она только что получила известие о смерти своего кузена и жениха, князя Фердинанда Радзивилла“. — „Она его любила и сожалеет о нем?“ — „Нет, это был брак по расчету, его желал князь Антуан. У Стефани сто пятьдесят тысяч душ, прекрасные леса в царстве Польском, имения в Несвиже и Кайданах, где у нее замки. А вы, monsieur, собираетесь жениться или хотите устроиться как-нибудь иначе?“ Он сильно покраснел (Софи Моден мне сказала: „У него есть любовница-немка и двое или трое детей от нее“.). — „Мое сердце свободно. Родители мои хотят меня женить, так как мне уже тридцать лет. Но все мое богатство — двадцать пять тысяч рублей дохода с Дружина, из них я посылаю отцу“. Потом говорили всякий вздор. У Салтыковых был бал, я спросила его: „Поедете ли вы туда?“ Он отвечал, что совсем не ездит в свет. Стефани писала, что ей все надоело, и продолжала разговор: „Каким образом с ним познакомиться?“ — „Скажите Волконскому, что дежурный по караулам у нас всегда ужинает, приглашаются к ужину и гвардейцы, которых у вас не приглашают“. Сказали Волконскому, он ответил: „Вот хорошая мысль, дорогая моя, наши ужины смертельно скучны, всякий лишний человек, помимо Ивановского и Безобразова, будет развлечением. Луи Витгенштейн достоин этой чести“. Он раз ужинал, императрица с ним была ласкова, потому что уважала его отца. Он ей [Стефани] понравился и через Велеурского сделал предложение. Она была хороша, умна и мила. Витгенштейн тотчас взял отпуск и поехал в Тульчин к отцу и матери. Стефани разгорелась любовью и говорила: „У нас останется еще шесть недель, чтобы поближе познакомиться…“
В 1828 году был первого января бал с мужиками, в их числе, конечно, было более половины петербургских мещан. Государыня была в сарафане, в повойнике и все фрейлины тоже. Мужчины в полной форме, шляпа с пером; тогда была мода на султаны из белых и желтых куриных перьев, и каждый старался, чтобы его султан был лучше других. Полиция счетом впускала народ, но более сорока тысяч не впускали. Давка была страшная. За государем и государыней шел брат мой Иосиф, уже камер-паж, он держал над ее головой боа из белых и розовых перьев. Государь [говорил] беспрестанно: „Господа, пожалуйста“, и перед ним раздвигалась эта толпа, все спешили за ним, я шла с каким-то графом Ельским, впереди Стефани с графом Витгенштейном. Он давно был в Петербурге, но узнал, что она усердно кокетничает с кривым князем Андреем Львовым. Бедный Львов сделал ей предложение, она ему отказала. Он занемог, впал в чахотку, поехал в Италию, умер в Ливорно, где его похоронили с Кутузовым и Мухановым. Это оскорбило Витгенштейна, но раз он ее где-то встретил и решился явиться на этот праздник.
Императрица Мария Федоровна сидела за ломберным столом и играла в бостон или вист, с ней министры, в Георгиевском зале; туда мужиков пускали по десять зараз. Везде гремела полковая музыка. По углам были горки, на которых были выставлены золотые кубки, блюда и пр. Лакеи разливали чай и мешали чай ложечками, не равно кто-нибудь позарится на чужое добро. Церковь была открыта: и священники, и дьяконы служили молебны остальным, их было немало. Удовольствие кончалось в восемь часов, а в десять часов дежурная фрейлина и свита отправлялись ужинать в Эрмитаж. Все комнаты были обиты разноцветным стеклярусом, и освещение было a giorno, и (это все от времен Екатерины) за ужином играла духовая музыка Бетховена. Мужики имели право оставаться до полночи, а мы все расходились по своим комнатам. Я видела, что боа Стефани было в шляпе Витгенштейна. Я ей сказала: „Знаешь, я приеду болтать с тобой“. — „Нет, я устала, и у меня болит голова“. Я поняла, что все решено. На другой день я поехала к ней, она сидела, смеясь, возле жениха…»
Сама же Александра познакомились в Павловске с семейством знаменитого историка Карамзина, а на одном из балов — с Пушкиным. Александр Сергеевич оценил ее красоту и живой характер, но в своих стихах он отдает предпочтение Анне Олениной, за которой тогда ухаживал.
(Забавно, что в первоначальном варианте, записанном в альбом Олениной, вторая строчка читается «твоя Россетти, егоза».)
Сама же Александра признавалась позже биографу Пушкина П. И. Бартеневу: «Ни я не ценила Пушкина, ни он меня. Я смотрела на него слегка, он много говорил пустяков, мы жили в обществе ветреном. Я была глупа и не обращала на него особенного внимания».
Однако позже, когда Александра уже вышла замуж и перестала быть фрейлиной, хотя и осталась светской женщиной, он посвятил ей такие стихи:
Гораздо куртуазнее стихи Василия Жуковского:
В 1832 году Александра выходит замуж за сына богатого помещика, молодого дипломата Николая Михайловича Смирнова. «В начале я была к Смирнову расположена, — будет она позже рассказывать человеку, которого полюбит. — Но отсутствие достоинства оскорбляло и огорчало меня, не говоря уже о более интимных отношениях, таких возмутительных, когда не любишь настоящей любовью».
В своем салоне она собирала литературную элиту Петербурга. Ее гостями были Пушкин, Одоевский, Вяземский, Жуковский и многие другие.
Ее первый ребенок — мальчик — оказался слишком крупным и умер во время родов.
«Семьдесят два часа во время первых родов, — рассказывает Александра Осиповна. — Весь город был в волнении. Пушкин, Вяземский, Жуковский встречались, чтобы спросить друг у друга: „Что, родила ли? Только бы не умерла, наше сокровище…“ Шольц попробовал применить то, что называется ложечкой, но ребенок лежал головой на одну сторону, и хотя ложечки нагревали, мне это причиняло очень сильную боль… Шольц пригласил старика Мудрова, Арендта и нашего петербургского доктора Персона… Императрица только что родила последнего своего сына Михаила и прислала мне Лейтона, своего акушера-англичанина. Я его знала. Он высказался за перфорацию и убедил всех… Одну минуту думали сделать мне кесарево сечение… Должны были разрезать мне бок и вынуть ребенка, но сделали перфорацию. Меня положили на край кровати, оба акушера держали мне колени, Арендт и Персон поддерживали поясницу и голову. У Лейтона в руках был инструмент, который он прятал, это был крючок. Я спросила: „А можно кричать?“ — „Сколько хотите“. Во время ложных схваток, которые хуже настоящих, я только стонала и сжимала изо всех сил ложечки и руки Шольца и акушерки. Я кричала, как орел, и только сказала Лейтону, увидя, как он поднял в руках маленькое окровавленное тельце: „Но дитя не кричит“. Он мне сказал: „Он слаб, сейчас ему будет лучше“. Дело в том, что он умер за два дня перед первыми схватками, это и сделало роды такими трудными. Так как я трое суток не ела и не спала, мне дали сильную дозу опиума, и я великолепно заснула на спине, повернув только голову. Вы ничего не знаете о той пытке, которую испытываешь во время родов. Моя спина горела, я просила то акушерку, то старую тетку моего мужа, madame Безобразову, опустить руки в холодную воду, чтобы освежить мою бедную спину, я умоляла Шольца позволить мне повернуться на бок; он мне сказал: „Подождите, я вас спеленаю“. — „Зачем это и что такое?“ — „Вы увидите“. Мне положили на живот две большие простыни и бандаж, очень туго стянутый, между тем молоко показалось на третий день; у меня так болели груди, и в них было так много молока, что можно было бы кормить всю семью. Так как тело было спеленуто, акушерка попробовала промывательное. Она испугалась раны и побежала за Шольцем, который сказал: „Связать крепко колени и, по крайней мере, две недели не поворачиваться“. Я возненавидела свою комнату и свою кровать. Я ненавидела запах пахитоски, которую мой муж курил даже в кровати. Это отвращение продолжалось и после моих родов».
Нужно добавить, что решение делать не кесарево сечение, а плодоразрушающую операцию, вероятно, спасло Александре жизнь. В то время после кесарева большинство рожениц умирало из-за послеоперационных осложнений.
Тем не менее Александре очень хотелось иметь детей, хотя врачи и не рекомендовали ей этого. «Как я люблю чувствовать, как движется маленькое существо, — писала она, — если что-то острое, говоришь себе, ножка или ручка, если круглое — головка».
Во второй раз забеременела в 1834 году. По этому поводу Пушкин пишет жене: «Отвечаю на твои запросы: Смирнова не бывает у Карамзиных, ей не встащить брюха на такую лестницу…», позже: «Смирнова на сносях. Брюхо ее ужасно; не знаю, как она разрешится…»
В дневнике же записывает: «Петербург полон вестями и толками об минувшем торжестве. Разговоры несносны. Слышишь везде одно и то же. Одна Смирнова по-прежнему мила и холодна к окружающей суете. Дай Бог ей счастливо родить, а страшно за нее».
Однако на этот раз все обошлось, хотя роды и сопровождались, по свидетельству Александры, «ужасающим кровотечением». Она благополучно родила двух дочерей Александру и Ольгу и отправилась в Баден-Баден на воды поправлять здоровье. Там она пережила, по ее словам, «роман всей своей жизни» — влюбилась в генерал-губернатора Молдавии и Валахии Николая Киселева, бывшего сослуживца мужа. «Все долгие семь месяцев я его страстно любила, — пишет Александра. — Он меня боготворил. К моему несчастью, я открыла эту тайну лишь за три дня до его отъезда». Муж вечерами играл в рулетку, а она рассказывала Киселеву о своей жизни, о замужестве и отвращении к интимным отношениям с мужем, о радостях беременности и тяготах родов, о своих детях. В то время она снова была беременна и родила несколько месяцев спустя дочь Софью.
В 1837 году она похоронила трехлетнюю Александру, позже родила дочь Надежду и долгожданного сына Михаила.
В 1838 году, на время возвратившись в Петербург, Александра познакомилась с М. Ю. Лермонтовым. Литературоведы считают, что он описал свои впечатления в неоконченной повести «Лугин»: «…Она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях; черные, длинные, чудесные волосы оттеняли ее молодое и правильное, но бледное лицо, и на этом лице сияла печать мысли. Лугин… часто бывал у Минской. Ее красота, редкий ум, оригинальный взгляд на вещи должны были произвести впечатление на человека с умом и воображением…»
Позже в Риме Александра сдружилась с художником Александром Ивановичем Ивановым и с Николаем Васильевичем Гоголем. Много лет Смирнова с Гоголем вели переписку. Он посвятил ей свои статьи в сборнике «Выбранные места из переписки с друзьями»: «Женщина в свете», «О помощи бедным», «Что такое губернаторша» — к этому времени муж Александры стал калужским губернатором.
Умерла Александра Осиповна в 1882 году в Париже, согласно завещанию, похоронена в Москве.
Что первым приходит в голову, когда мы говорим о XIX веке. Какой образ? Золотое шитье мундиров и белые платья с кринолинами? Пары, плывущие в вальсе? Светский раут или вечер в тихой усадьбе? В любом случае эта картинка, скорее всего, будет связана с жизнью дворянства. Только редкий оригинал-правдолюб припомнит в первую очередь, например, стихи Некрасова:
Меж тем дворянство составляло всего 1,5 % от населения России. Из них ⅔ семейств являлись дворянами потомственными, а ⅓ — пожалованными за личные заслуги или в соответствии с занимаемой должностью. Так, 14-й военный класс петровской «Табели о рангах» (фендрик, с 1730 г. — прапорщик) давал право на потомственное дворянство (в гражданской службе потомственное дворянство приобреталось чином 8-го класса — коллежский асессор, а чин коллежского регистратора (14-й класс) давал право на личное дворянство). Таким коллежским регистратором и личным дворянином были хвастунишка Хлестаков и станционный смотритель Самсон Вырин. А бедолага Макар Девушкин, герой романа Достоевского «Бедные люди», дослужился к 47 годам аж до 9-го ранга (титулярный советник), но выше ему никогда не подняться, потому что следующий, 8-й ранг давал право на потомственное дворянство. Титулярными советниками были и другие герои русской классики — Акакий Акакиевич Башмачкин, Мармеладов и Карамазов-старший. Последний, впрочем, был прирожденным потомственным дворянином и не гнался за чиновничьей карьерой.
По Манифесту 11 июня 1845 г. потомственное дворянство приобреталось с производством в штаб-офицерский чин (8-й класс). Александр II указом от 9 декабря 1856 года право получения потомственного дворянства ограничил получением чина полковника (6-й класс), а по гражданскому ведомству — получением чина 4-го класса (действительный статский советник).
Особ первых пяти классов следовало именовать с отчеством на — вич; лиц, занимавших должности с 6-го класса до 8-го включительно, предписывалось именовать полуотчеством (Иван Петров — т. е. сын Петра), всех же остальных — только по именам.
До 1860-х годов дворяне являлись неподатным сословием: они освобождались от подушной подати, от рекрутской службы и от телесных наказаний. За дворянами оставались привилегии при приеме на государственную службу, также их первыми продвигали по службе и назначали пенсии. Дворянство наряду с императорской фамилией и государством могло владеть землей. И только дворянство обладало следующими полезными личными правами: свободой от постоя войск в их домах; правом выезда за границу и, при получении разрешения правительства, правом поступления на службу союзных иностранных держав. Исключить из дворянского сословия можно было только за совершение таких тяжких преступлений, как государственная измена, лжесвидетельство, разбой, воровство или изготовление подложных документов; в число полезных входило также право подавать кассационные жалобы на смертный приговор или лишение дворянского состояния в Сенат и лично императору.
В число потомственных дворян входила прежде всего допетровская знать, старинные боярские роды, но также и большое число «выдвиженцев» петровского времени, получивших дворянство и земельные наделы за службу государству.
За время своего краткого правления Петр III успел принять весьма важный манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству».
Манифест, в частности, объявлял: «Все находящиеся в разных наших службах дворяне могут оную продолжать, сколь долго пожелают, и их состояние им позволит…
~~~
Кто ж, будучи уволен из нашей службы, пожелает отъехать в другие европейские государства, таким давать нашей Иностранной коллегии надлежащие паспорты беспрепятственно с таковым обязательством, что когда нужда востребует, то б находящиеся дворяне вне государства нашего явились в свое отечество, когда только о том учинено будет надлежащее обнародование, то всякий в таком случае повинен со всевозможною скоростию волю нашу исполнить под штрафом секвестра его имения.
А как по сему нашему всемилостивейшему установлению никто уже из дворян российских неволею службу продолжать не будет, ниже к каким-либо земским делам от наших учрежденных правительств употребится, разве особливая надобность потребует, но то не инаково, как за подписанием нашей собственной руки именным указом поведено будет… то мы высочайше повелеваем отныне впредь всегда погодно с переменою быть при Сенате по 30, а при конторе оного по 20 человек, для чего герольдии ежегодно по пропорции живущих в губерниях, а не в службах находящихся дворян и наряд чинить, однако ж не назначивая никого поименно, но самим дворянам в губерниях и провинциях меж собой выборы чинить, объявляя только, кто выбран будет, в канцеляриях, дабы оные могли о том в герольдию рапортовать, а выбранным высылку учинить.
~~~
Хотя сим нашим всемилостивейшим узаконением все благородные российские дворяне, исключая однодворцов, навсегда вольностию пользоваться будут, то наше к ним отеческое попечение еще далее простирается, и о малолетних их детях, коих отныне повелеваем для единственного только сведения объявлять в 12 лет от рождения их в герольдии, губерниях, провинциях и городах, где кому выгоднее и способнее, причем от родителей или от сродников их, у кого оные в смотрении, брать известия, чему они до двенадцатилетнего возраста обучены и где далее науки продолжать желают, внутрь ли нашего государства, в учрежденных на иждивении нашем разных училищах, или в прочих европейских державах, или в домах своих через искусных и знающих учителей, буде достаток имения родителям то сделать дозволит; однако ж чтоб никто не дерзал без обучения пристойных благородному дворянству наук детей своих воспитывать под тяжким нашим гневом; того для повелеваем всем тем дворянам, за коими не более 1000 душ крестьян, объявлять детей своих прямо в нашем Шляхетском кадетском корпусе, еще они всему тому, что к знанию благородного дворянства принадлежит, с наиприлежнейшим рачением обучаемы будут, а по изучении всякой по его достоинству с награждением чинов выпустится, и потом может всякий вступить и продолжать службу по вышепомянутому.
~~~
Но как мы сие наше всемилостивейшее учреждение всему благородному дворянству, на вечные времена фундаментальным и непременным правилом узаконяем, то в заключение сего, мы нашим императорским словом, наиторжественнейшим образом утверждаем, навсегда сие свято и ненарушимо содержать в постановленной силе и преимуществах и нижепоследующие по нас законные наши наследники в отмену сего в чем-либо поступить могут, ибо сохранение сего нашего узаконения будет им непоколебимым утверждением самодержавного всероссийского престола; напротиву ж того мы надеемся, что все благородное российское дворянство, чувствуя толикие наши к ним и потомкам их щедроты, по своей к нам всеподданической верности и усердию побуждены будут не удаляться, ниже укрываться от службы, но с ревностью и желанием в оную вступать, и честным и незазорным образом оную по крайней возможности продолжать, не меньше и детей своих с прилежностью и рачением обучать благопристойным наукам, ибо все те, кои никакой и нигде службы не имели, но только как сами в лености и праздности все время препровождать будут, так и детей своих в пользу отечества своего ни в какие полезные науки не употреблять, тех мы, яко суще нерадивых о добре общем, презирать и уничтожать всем нашим верноподданным и истинным сынам отечества повелеваем, и ниже ко двору нашему приезд или в публичных собраниях и торжествах терпимы будут».
Итак, впервые в истории России дворяне освобождались от обязательной 25-летней гражданской и военной службы, могли выходить в отставку и беспрепятственно выезжать за границу Однако по требованию правительства обязаны были служить в вооруженных силах во время войн, для чего возвращаться в Россию приходилось под угрозой конфискации землевладений.
Основные положения указа Петра III подтверждались законодательным актом Екатерины II от 21 апреля 1785 года в известной «Жалованной грамоте дворянству». Эти законы позволили дворянам жить на доходы со своих земель и не заниматься государственной службой, если к тому не лежала душа. Кроме того, дворяне имели право, не вступая в купеческую гильдию, торговать сельскохозяйственной или промышленной продукцией, произведенной на собственной земле. До 1863 года дворяне-землевладельцы имели исключительное право заниматься винокурением. Если дворянин за совершение преступления бывал присужден к смертной казни или лишению прав дворянского состояния, его наследственная собственность отходила к его законным наследникам, а не подвергалась конфискации государством. Екатерина II также впервые созвала Уездные дворянские собрания и повелела каждые три года избирать местных дворян для отправления судейских и полицейских функций в сельской местности. Официальными руководителями и представителями дворянства в его новой корпоративной роли стали уездные предводители дворянства (административная должность, учрежденная той же «Жалованной грамотой дворянству»).
Всю внутреннюю политическую историю России в XVIII–XIX веках можно рассматривать как историю компромиссов между императорской семьей и крупным дворянством. Император Павел I частично отменил привилегии дворянства, что и послужило одной из причин его убийства. Александр I, взойдя на престол, тут же вернул дворянам отнятые у них права. Николай I урезал право выезда за границу и восстановил обязательность службы государству для приписанных к Западным губерниям польских дворян, владевших менее чем сотней крепостных. Дав свободу крепостным, Александр II ликвидировал самую ценную из дворянских привилегий. Последовавшие за этим массовые продажи ставших без дарового труда убыточными имений и исход дворян в города многими воспринимались как «гибель России». Однако некоторые современные историки, проанализировав документы тех лет, приходят к выводу, что капитал, вырученный как от продажи, так и от залога земли, чаще всего вкладывался в торговлю и промышленность, где приносил куда большую прибыль, чем в сельском хозяйстве. Таким образом, те, кто был связан с землей лишь по праву рождения, предпочли распрощаться с «отеческими наделами» и попытать удачи на ином поприще. Многие дворяне воспользовались новыми возможностями и переехали в города, где обрели более родственную культурную среду и новое положение в общественной жизни. Оставшееся на земле меньшинство продолжало сокращаться по численности и по площади принадлежавших ему земель, но зато это меньшинство превращалось в группу преданных своему делу, ориентированных на рынок и на прибыль производителей.
Соответственно изменилась и судьба женщин-дворянок. Отрывок из записки графа Н. А. Протасова-Бахметьева, куратора Александровского лицея и главноуправляющего Собственной Его Императорского Величества канцелярией по учреждениям Императрицы Марии от 6 марта 1899 г., написанной в ответ на обращенные к Особому совещанию требования о выделении казенных средств на создание пансионов для учащихся дворянок, рассказывает об этих переменах: «…Да вряд ли педагогично и полезно было бы возлагать на школу поддержание сословной обособленности, когда последняя так слабо поставлена в самой жизни. Мы видим, что, с одной стороны, ряды нашего потомственного дворянства постоянно пополняются притоком новых сил из служилого сословия; с другой же стороны — потомственное дворянство путем браков постоянно смешивается то с купечеством, то с чиновничеством. Нам также думается, что и „своя усадьба, свой родной семейный очаг“ уже не представляет теперь такого неотъемлемого коэффициента дворянской семьи, как то было прежде. Ведь ныне, с отдалением от земли прикрепленного к ней труда, прежнее поместье — недвижимая родовая собственность — превратилось в капитал, который, по экономическому закону, обладает способностью весьма быстрого передвижения от одного владельца к другому. А потому нам кажется, что вряд ли следует дворянок готовить по преимуществу к усадьбе, которых у большинства дворян уже не существует».
Несмотря на то что судьба дворянки внешне представлялась завидной, главная проблема, стоявшая перед ней, была той же, что и для крепостной крестьянки: отсутствие личной свободы. Может быть, несвобода дворянки не очевидна на первый взгляд, но ее было легко обнаружить при взгляде более пристальном.
Сословное положение, социальный статус и образ жизни женщины в России XIX века зависели от происхождения ее отца и отчасти мужа. Буквально до самого конца XIX века женщина не могла сделать собственной карьеры, она получала положение в обществе лишь через рождение или замужество. В повести А. Куприна «Поединок», написанной в 1905 году, героиня не может переехать в столицу, пока ее муж — полковой офицер — не сдаст экзамен и не получит назначения в генеральный штаб. Эта невозможность самой повлиять на свою судьбу мучительна для умной, волевой и амбициозной женщины.
«Ромашов вздохнул и покосился на могучую шею Николаева, резко белевшую над воротником серой тужурки.
— Счастливец Владимир Ефимыч, — сказал он. — Вот летом в Петербург поедет… в академию поступит.
— Ну, это еще надо посмотреть! — задорно, по адресу мужа, воскликнула Шурочка. — Два раза с позором возвращались в полк. Теперь уж в последний.
Николаев обернулся назад. Его воинственное и доброе лицо с пушистыми усами покраснело, а большие, темные, воловьи глаза сердито блеснули.
— Не болтай глупостей, Шурочка! Я сказал: выдержу — и выдержу. — Он крепко стукнул ребром ладони по столу. — Ты только сидишь и каркаешь. Я сказал!..
— Я сказал! — передразнила его жена и тоже, как и он, ударила маленькой смуглой ладонью по колену. — А ты вот лучше скажи-ка мне, каким условиям должен удовлетворять боевой порядок части? Вы знаете, — бойко и лукаво засмеялась она глазами Ромашову, — я ведь лучше его тактику знаю. Ну-ка, ты, Володя, офицер генерального штаба, — каким условиям?
— Глупости, Шурочка, отстань, — недовольно буркнул Николаев.
Но вдруг он вместе со стулом повернулся к жене, и в его широко раскрывшихся красивых и глуповатых глазах показалось растерянное недоумение, почти испуг.
— Постой, девочка, а ведь я и в самом деле не все помню. Боевой порядок? Боевой порядок должен быть так построен, чтобы он как можно меньше терял от огня, потом, чтобы было удобно командовать… Потом… постой…
— За постой деньги платят, — торжествующе перебила Шурочка.
И она заговорила скороговоркой, точно первая ученица, опустив веки и покачиваясь:
— Боевой порядок должен удовлетворять следующим условиям: поворотливости, подвижности, гибкости, удобству командования, приспособляемости к местности; он должен возможно меньше терпеть от огня, легко свертываться и развертываться и быстро переходить в походный порядок… Все!..
Она открыла глаза, с трудом перевела дух и, обратив смеющееся, подвижное лицо к Ромашову, спросила:
— Хорошо?
— Черт, какая память! — завистливо, но с восхищением произнес Николаев, углубляясь в свои тетрадки.
— Мы ведь все вместе, — пояснила Шурочка. — Я бы хоть сейчас выдержала экзамен. Самое главное, — она ударила по воздуху вязальным крючком, — самое главное — система. Наша система — это мое изобретение, моя гордость.
Ежедневно мы проходим кусок из математики, кусок из военных наук — вот артиллерия мне, правда, не дается: все какие-то противные формулы, особенно в баллистике, — потом кусочек из уставов. Затем через день оба языка и через день география с историей.
— А русский? — спросил Ромашов из вежливости.
— Русский? Это — пустое. Правописание по Гроту мы уже одолели. А сочинения ведь известно какие. Одни и те же каждый год. „Para pacem, para bellum“ („Если хочешь мира, готовься к войне“ (лат.) —
И вдруг, вся оживившись, отнимая из рук подпоручика нитку как бы для того, чтобы его ничто не развлекало, она страстно заговорила о том, что составляло весь интерес, всю главную суть ее теперешней жизни.
— Я не могу, не могу здесь оставаться, Ромочка! Поймите меня! Остаться здесь — это значит опуститься, стать полковой дамой, ходить на ваши дикие вечера, сплетничать, интриговать и злиться по поводу разных суточных и прогонных… каких-то грошей!.. бррр… устраивать поочередно с приятельницами эти пошлые „балки“, играть в винт… Вот, вы говорите, у нас уютно. Да посмотрите же, ради бога, на это мещанское благополучие! Эти филе и гипюрчики — я их сама связала, это платье, которое я сама переделывала, этот омерзительный мохнатенький ковер из кусочков… все это гадость, гадость! Поймите же, милый Ромочка, что мне нужно общество, большое, настоящее общество, свет, музыка, поклонение, тонкая лесть, умные собеседники. Вы знаете, Володя пороху не выдумает, но он честный, смелый, трудолюбивый человек. Пусть он только пройдет в генеральный штаб, и — клянусь — я ему сделаю блестящую карьеру. Я знаю языки, я сумею себя держать в каком угодно обществе, во мне есть — я не знаю, как это выразить, — есть такая гибкость души, что я всюду найдусь, ко всему сумею приспособиться… Наконец, Ромочка, поглядите на меня, поглядите внимательно. Неужели я уж так неинтересна как человек и некрасива как женщина, чтобы мне всю жизнь киснуть в этой трущобе, в этом гадком местечке, которого нет ни на одной географической карте!
И она, поспешно закрыв лицо платком, вдруг расплакалась злыми, самолюбивыми, гордыми слезами.
Муж, обеспокоенный, с недоумевающим и растерянным видом, тотчас же подбежал к ней. Но Шурочка уже успела справиться с собой и отняла платок от лица. Слез больше не было, хотя глаза ее еще сверкали злобным, страстным огоньком.
— Ничего, Володя, ничего, милый, — отстранила она его рукой».
В начале века господствующими стилями в литературе были сентиментализм и романтизм, отдававшие предпочтение чувствам перед разумом. А поскольку область чувств считалась всецело принадлежащей женщинам, то героини произведений получают не меньше авторского и читательского внимания, чем герои. Героиня сентиментальной повести — юная девица, она начитанна, образованна, благочестива, сострадательна, невинна, добра и добродетельна. Ее дворянское происхождение не является обязательным, она может быть и крестьянкой, как Лиза, героиня знаменитой повести Карамзина «Бедная Лиза», Даша из повести Львова «Даша, деревенская девушка» или Таня из повести Измайлова «Прекрасная Татьяна, живущая у подножия Воробьевых гор». Как правило, судьба героини трагична: либо возлюбленный оказывается недостоин ее, либо их разлучает злая судьба.
Героиня романтической повести отличается или необыкновенной одаренностью, или (чаще) необычной, экзотической судьбой. Она уроженка лесов Карелии («Дева карельских лесов» Федора Глинки, «Эда» Баратынского), или чухонка (Эльса в повести «Саламандра» Владимира Одоевского), или родом с Кавказа (безымянная героиня «Кавказского пленника» Пушкина и его же Зарема из «Бахчисарайского фонтана»), татаркой («Утбала» Елены Ган) или черемиской («Серный ключ» Надежды Дуровой), или она россиянка, но воспитана отцом-гусаром, который научил ее скакать на лошади по-мужски и стрелять (Эротида в одноименной повести Александра Вельтмана), или она и вовсе создание неземное (Сильфида в одноименной повести Владимира Одоевского, панночка в «Майской ночи» Гоголя, Горпинка в «Русалке» Ореста Сомова), либо с ней все в порядке, зато ее бабушка — ведьма («Лафертовская маковница» Антония Погорельского).
Вот как описывает свою «деву карельских лесов» Федор Глинка:
А вот как выглядит Эротида: «Дочь его, Эротида, была чудная девушка. Несмотря на то что воспитание отцовское готовило ее в драгунскую службу, Бог весть где переняла она все женское, все милое, привлекательное. Несмотря на то что отец учил ее фрунтовому шагу, она шагала не в аршин; ножку ее нельзя было назвать ногой, потому что и на 14-м году, укладывая ее в башмачок, как в колыбельку, можно было припевать: „Баю-баюшки-баю, баю крошечку мою!“ Глаза Эротиды были чернее всего на свете, а ресницы подобны тем, которые Фирдевси (Фирдоуси. —
И вся она была ангел, в котором еще нет зародыша разрушения, который еще не отравлен горем жизни, не заражен злыми привычками окружающих. Это была дитя-дева, не прикованная еще к земле ни страхом, ни надеждами.
Не рассыпайте же перед ней, люди, семя ласкательства, не маните на корм эту птицу небесную!.. не вынуждайте ее любить вас, не требуйте клятв на постоянство, не топите ее в своих желаниях!.. дайте налюбоваться на диво Божие, дайте помолиться на нее! Когда пахнет тление, прикоснется и до нее холодная рука времени, — тогда возьмите ее себе!»
В 20–30-е годы XIX века появляется новый жанр — светская повесть, представляющий собой, с одной стороны, шаг к реализму (реалистичность сюжетов, характеров, описаний или, по крайней мере, стремление к реалистичности), с другой стороны, она замыкала автора и читателя в кругу светской жизни, в кругу дворянского, часто столичного общества.
Героиня светской повести — это обычно замужняя женщина, часто выданная замуж родителями и несчастливая в браке. Она снова красива, умна, образованна, добродетельна и, как правило, несчастна в светском обществе. Она скучает, ее угнетает пустое и бессмысленное «верчение на балах» и «разговоры в гостиной», она хочет жить более наполненной, интересной, полезной жизнью и находит для себя ответ в любви, как правило, трагичной. Часто светские повести писали женщины: Евдокия Ростопчина, Елена Ган, приходившаяся двоюродной сестрой Ростопчиной, Мария Жукова и другие.
Вот портрет одной из таких героинь в повести Елены Ган «Суд света»: «Я узнал в ней женщину с светлой, прекраснейшей душою, с высоким умом, обогащенным познаниями, с сердцем чистым, невинным, чувствительным, легко воспламеняющимся ко всему благородному, великому и добродетельному, словом, узнал одно из тех редко встречаемых существ, которые одним приближением разливают мир и счастие вокруг себя… О, сколько незабвенных часов провел я подле Зинаиды! Всегда и везде с нею, в гостиной у ее рабочего стола, в зале у фортепиано, в саду под навесом душистых дерев… Сколько раз, обегая окрестности замка, мы взбирались на горы, спускались в ущелья, и когда она останавливалась и забывалась, восхищаясь природой, я восхищался ею одной!.. В наших продолжительных разговорах Зинаида редко упоминала о своем муже и никогда не говорила о себе самой: я ничего не знал о ее детстве, родных, замужестве, о ее участи, но догадывался, что она не была счастлива. В ее взгляде на жизнь, во всех ее суждениях отзывалась постоянная глубокая скорбь, которая набрасывала темную тень на все окружающие предметы. В ее речах не было той горечи, которою так многие в припадке мизантропии обливают все и всех: она не бранила ни света, ни людей, смотрела со снисхождением на их слабости, иногда урывками была даже весела, любила посмеяться, но то были только случайные проблески природного веселого характера, подавленного и почти убитого тем, который создала ей вторично судьба и обстоятельства. В ее смехе порою слышалось что-то болезненное; и не раз, в то время как улыбались уста, глаза сохраняли свой обычный оттенок грусти…
Да! Я понял, что счастье не было уделом той, которая наиболее была достойна счастья; понял не из слов ее, не усмотрениями разума, а внутренним постижением, что светлая душа ее, истомленная борьбою с роком, пережженная в святом огне страданий, не могла довольствоваться тем грубым, пошлым состоянием, которое в свете условились называть счастьем. Нежная и глубоко впечатлительная, немного требовала она радости, чтобы проникнуться ею, но требовала радости чистой, высокой, как она сама. Вот чего ни свет, ни люди не могли доставить ей!..
От частых бесед с Зинаидой рассеивался туман, тяготевший дотоле над моим разумом; понятия мои прояснились под влиянием ее чистой, юной, теплой, сильной души; я прозревал, как слепорожденный, когда врач срывает плеву с очей его; постепенно разверзался передо мной новый, нечаянный мир, — мир не вымыслов, не фантазий, а прекрасных истин, высоких страстей, мир изящества, поэзии, всего, что облагораживает и счастливит душу человека… С каким благоговением проникал я в его таинства! С какой гордостью восставал из угнетавшего меня ничтожества и, наконец, как пересозданный, взглянул я на мир божий…
Теперь в присутствии Зинаиды воскресли во мне убитые светом чувства, ожила энергия воли; мысль, так долго дремавшая под спудом убогой вседневности, проснулась, вскипела новой силой, но я не рвался уже в будущее, не томился страстным, беспокойным любопытством, которого цели мы сами не можем истолковать; при ней стихло во мне стремление к недосягаемому, не было места тоске и порывам, я все нашел, все уразумел, отдыхал, упивался настоящим, настоящее наполняло всякую минуту существования, всякую частицу моего бытия неземными утехами».
Рядом с этими все еще во многом романтическими и идеальными героинями на страницах светских повестей начинают появляться и менее привлекательные женщины: глупенькие светские трещотки, безнравственные ханжи, коварные мстительницы. Такой предстает перед нами княжна Мими из повести Владимира Одоевского.
«Надобно вам сказать, что она никогда не была красавицею, но в юности была недурна собою. В это время она не имела никакого определенного характера. Вы знаете, какое чувство, какая мысль может развернуться тем воспитанием, которое получают женщины: канва, танцевальный учитель, немножко лукавства, tenez vous droite [держитесь прямо (франц.)] да два-три анекдота, рассказанные бабушкою как надежное руководство в сей и будущей жизни, — вот и все воспитание. Все зависело от обстоятельств, которые должны были встретить Мими при ее вступлении в свет: она могла сделаться и доброю женою, и доброю матерью семейства, и тем, чем теперь она сделалась. В это время у ней бывали и женихи; но никак дело не могло сладиться: первый ей самой не понравился, другой был не в чинах и не понравился матери, третий было очень понравился и той и другой, уже сделано было и обручение, и день свадьбы был назначен, но накануне, к удивлению, узнали, что он им в близкой родне, все расстроилось, Мими занемогла с печали, чуть было не умерла, однако же оправилась. Затем женихи долго не являлись; прошло десять лет, потом и другие десять, Мими подурнела, постарела, но отказаться от мысли выйти замуж было ей ужасно. Как! отказаться от мысли, о которой твердила ей матушка в семейных совещаниях; о которой ей говорила бабушка на смертной постели? от мысли, которая была любимым предметом разговоров с подругами, с которою она просыпалась и засыпала? Это было ужасно! И княжна Мими продолжала выезжать в свет с беспрестанно новыми планами в голове и с отчаянием в сердце. Ее положение сделалось нестерпимо: все вокруг нее вышло или выходило замуж; маленькая вертушка, которая вчера искала ее покровительства, нынче уже сама говорила ей тоном покровительства, — и немудрено: она была замужем! у этой был муж в звездах и лентах! у другой муж играл в большую партию виста! Уважение от мужей переходило к женам; жены по мужьям имели голос и силу; лишь княжна Мими оставалась одна, без голоса, без подпоры. Часто на бале она не знала, куда пристать — к девушкам или к замужним, — немудрено: Мими была незамужем! Хозяйка встречала ее с холодною учтивостию, смотрела на нее как на лишнюю мебель и не знала, что сказать ей, потому что Мими не выходила замуж. И там и здесь поздравляли, но не ее, но все ту, которая выходила замуж! А тихий шепот, а неприметные улыбки, а явные или воображаемые насмешки, падающие на бедную девушку, которая не имела довольно искусства или имела слишком много благородства, чтобы не продать себя в замужество по расчетам! Бедная девушка! Каждый день ее самолюбие было оскорблено; с каждым днем рождалось новое уничижение; и — бедная девушка! — каждый день досада, злоба, зависть, мстительность мало-помалу портили ее сердце. Наконец мера переполнилась: Мими увидела, что если не замужеством, то другими средствами надобно поддержать себя в свете, дать себе какое-нибудь значение, занять какое-нибудь место; и коварство — то темное, робкое, медленное коварство, которое делает общество ненавистным и мало-помалу разрушает его основания, — это общественное коварство развилось в княжне Мими до полного совершенства. В ней явилась особого рода деятельность: все малые ее способности получили особое направление; даже невыгодное ее положение обратилось в ее пользу. Что делать! Надобно было поддержать себя! И вот княжна Мими, как девушка, стала втираться в общество девиц и молодых женщин; как зрелая девушка, сделалась любезным товарищем в глубоких рассуждениях старых почтенных дам. И ей было время! Проведши двадцать лет в тщетном ожидании жениха, она не думала о домашних заботах; занятая единственною мыслию, она усилила в себе врожденное отвращение к печатным литерам, к искусству, ко всему, что называется чувством в сей жизни, и вся обратилась в злобное, завистливое наблюдение за другими. Она стала знать и понимать все, что делается перед нею и за нею; сделалась верховным судией женихов и невест; приучилась обсуждать каждое повышение местом или чином; завела своих покровителей и своих питомцев (proteges); начала оставаться там, где видела, что она мешает; начала прислушиваться, где говорили шепотом; наконец — начала говорить о всеобщем развращении нравов. Что делать! Надобно было поддержать себя в свете.
И она достигла своей цели: ее маленькое, но постоянное муравьиное прилежание к своему делу или, лучше сказать, к делам других придало ей действительную власть в гостиных; многие боялись ее и старались не ссориться с нею; одни неопытные девушки и юноши осмеливались смеяться над ее поблекшей красотою, над ее нахмуренными бровями, над ее горячими проповедями против нынешнего века и над неприятностью, обратившеюся ей в привычку, приезжать на бал и уезжать домой, не сделавши даже вальсового круга».
В другой своей сатирической повести «Сказка о том, как опасно девушкам толпой ходить по Невскому проспекту» Одоевский рисует сатирический портрет светской барышни, у которой некий злой волшебник вынул сердце и вставил вместо него… «множество романов мадам Жанлис, Честерфильдовы письма, несколько заплесневелых сентенций, канву, итальянские рулады, дюжину новых контрадансов, несколько выкладок из английской нравственной арифметики и выгнали из всего этого какую-то бесцветную и бездушную жидкость. Потом чародей отворил окошко, повел рукою по воздуху Невского проспекта и захватил полную горсть городских сплетней, слухов и рассказов; наконец из ящика вытащил огромный пук бумаг и с дикою радостию показал его своим товарищам; то были обрезки от дипломатических писем и отрывки из письмовника, в коих содержались уверения в глубочайшем почтении и истинной преданности».
Впрочем, Одоевский судит не столько девушек, сколько дворянское воспитание, которое сделало их такими: «Вините, плачьте, проклинайте развращенные нравы нашего общества. Что же делать, если для девушки в обществе единственная цель в жизни — выйти замуж! Если ей с колыбели слышатся эти слова — „Когда ты будешь замужем!“ Ее учат танцевать, рисовать, музыке, для того чтоб она могла выйти замуж: ее одевают, вывозят в свет, ее заставляют молиться Господу Богу, чтоб только скорее выйти замуж. Это предел и начало ее жизни. Это самая жизнь ее. Что же мудреного, если для нее всякая женщина делается личным врагом, а первым качеством в мужчине — удобоженимость. Плачьте и проклинайте, — но не бедную девушку».
«Женский вопрос» продолжал волновать русское общество и в 40-е годы XIX века. Так, Белинский, делая очередной обзор русской словесности этого времени, предлагал: «Оставить… мусульманский взгляд на женщину и в справедливом смирении сознаться, что наши женщины едва ли не ценнее наших мужчин, хотя эти господа и превосходят их в учености. Кто первый… оценил поэзию Жуковского? — Женщины. Пока наши романтики подводили поэзию Пушкина под новую теорию… женщины наши уже заучили наизусть стихи Пушкина. Мнение, что женщина годна только рожать и нянчить детей, варить мужу щи и кашу или плясать и сплетничать, да почитывать легонькие пустячки — это истинно киргиз-кайсацкое мнение (Белинский намекает, очевидно, на произведение Г. Державина „Ода к премудрой киргиз-кайсацкой царевне Фелице, писанная неким мурзой, издавна проживающим в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге“, которая была создана в 1782 году и в которой превозносятся добродетели Екатерины Второй, именуемой Державиным „киргиз-кайсацкой царевной“. —
Но время идет, продолжает критик, и положение дел меняется: «…век идет, идеи движутся, и варварство начинает колебаться: женщина сознает свои права человеческие… Кому не известно имя гениальной Жорж Санд?»
По мере проникновения и укоренения в обществе революционных и демократических идей на страницах произведений появляются новые, эмансипированные женщины. Писатели-традиционалисты не жалеют черной краски, рисуя эгоистичных и безнравственных монстров, забывших свой «женский долг», бросивших мужа и семью ради эксцентричных приключений. Однако прогрессивно настроенные писатели рисуют более располагающих к себе женщин: душевных, смелых, жадных до знаний, желающих исцелить все страдания мира. Таковы Марианна в «Рудине» и Елена в «Накануне» Тургенева, Вера Баранцова в «Нигилистке» Софьи Ковалевской, Вера Павловна и Екатерина Васильевна в «Что делать?» Чернышевского, может быть, описанные менее талантливо, но с искренним восхищением и симпатией.
В 1853 году поэт Василий Курочкин написал о будущих нигилистках:
Но каковы же были реальные, живые женщины-дворянки XIX века? Каковы были их впечатления детства, как влияло на них воспитание? Как их готовили к выполнению их обязанностей: и светских, и семейных? И приносило ли им счастье исполнение их желаний и надежд их родителей? Попытаемся найти ответ на эти вопросы.
Обстоятельства, сопровождающие зачатие и рождение ребенка, пусть даже плода законного брака, часто оставались тайной для девушек-дворянок вплоть до их замужества. Но это происходило вовсе не потому, что родители не считали важным половое воспитание и просвещение своих дочерей. Наоборот, они были прямо заинтересованы в том, чтобы девушки сохраняли до замужества не только целомудрие, но и «репутацию», т. е. ловко избегали ситуаций, которые можно было бы истолковать как «романтические», а это при господствовавшем в XIX веке культе романтической любви было задачей явно не однозначной. Трудность состояла в том, что в светском обиходе просто отсутствовали слова, с помощью которых можно было вести такой разговор. В результате родителям приходилось прибегать к экивокам и обинякам, и девушкам просто трудно было понять, о чем идет речь. Об этом свидетельствует запись в дневнике Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой, сделанная в 1882 году.
«И в моем воспитании, хотя сравнительно меня прекрасно воспитали, столько было ошибок! Я помню, например, раз мне мама́ сказала, когда мне было уже 15 лет, что иногда, когда мужчина с девушкой или женщиной живут в одном доме, то у них могут родиться дети. И я помню, как я мучилась и сколько ночей не спала, боясь, что вдруг у меня будет ребенок, потому что у нас в доме жил учитель».
Не менее сложно было для светских людей обсуждать беременность. А. С. Данилевский (близкий друг Гоголя) вспоминал об одном забавном споре Пушкина с Карамзиной (вдовой Н. М. Карамзина): «Карамзина выразилась о ком-то: „она в интересном положении“. Пушкин стал горячо возражать против этого выражения, утверждая с жаром, что его напрасно употребляют вместо коренного, чисто русского выражения: „она брюхата“, что последнее выражение совершенно прилично, а напротив, неприлично говорить: „она в интересном положении“».
И хотя зачатие, беременность и рождение детей находились в некой «зоне умолчания», тем не менее нельзя сказать, что женщины-дворянки оставались в родах без необходимой помощи. Еще в 1771 году по предписанию Екатерины II в Санкт-Петербурге открыли воспитательный дом и учредили при нем первый повивальный госпиталь — для незамужних и неимущих родильниц (ныне — родильный дом № 6 им. проф. В. Ф. Снегирева). Обучавшиеся при этом госпитале повивальные бабки приносили присягу и могли обслуживать петербургских рожениц, а также обучать помощниц, те впоследствии также сдавали экзамен и приносили присягу. Вскоре в Петербурге и в Москве присяжная повивальная бабка уже числилась в штате каждой полицейской части наряду с пожарными, фонарщиками и т. д.
В 1797 году императрица Мария Федоровна учредила у Калинкина моста на Фонтанке Собственный Ее Императорского Величества Повивальный институт со школой акушерок. Произошло это благодаря ходатайствам «отца русского акушерства», первого профессора повивального дела в России Нестора Максимовича Амбодика. В записках итальянского путешественника Фредерико Фаньяни мы находим такое описание этого института: «Императрица Мария Федоровна в 1797 г. пожелала увековечить в памяти народа восшествие на престол ее августейшего супруга учреждением такого приюта, созданного для оказания помощи беременным женщинам, честным и порядочным, но не имеющим достаточных средств. Со временем государыня… добавила к приюту акушерскую школу.
Двадцать беременных женщин и двадцать девушек, учениц акушерской школы, получающих полное содержание, врачи, призванные помогать роженицам и обучать будущих акушерок, а также абсолютно все материалы и оборудование, какие необходимы для двойной цели учреждения, — все это результат… щедрости государыни. Беременные женщины поступают сюда за две недели до родов и могут оставаться здесь еще полтора месяца после рождения ребенка. Приют снабжает их всем необходимым, а молодые матери обязаны кормить ребенка, если только врач по каким-либо показаниям не отстраняет их от такой обязанности, и к тому же они должны забрать ребенка, уходя из больницы.
Директриса… сказала, что еще ни разу здесь не были заняты все места, и отметила, что причина в том, что нуждающихся порядочных женщин в этом городе, наверное, меньше, чем где-либо. Другой человек… назвал иную причину, которая мне кажется более убедительной. Женщины, что рожают тут, служат для обучения молодых акушерок, которые присутствуют при осмотре врача и ассистируют при операциях хирургов. Так вот эти женщины либо из-за стыдливости, либо (что гораздо возможнее) по религиозным причинам, не очень понятным, что в простонародье нередко встречается, особенно у русских, эти женщины… совершенно не переносят, чтобы кто-то видел их роды, и потому число тех, кто приходит сюда рожать, так невелико.
Теперь о порядке в акушерской школе. Ученицы принимаются сюда в возрасте от 14 до 19 лет. Во время обучения воспитанницы посменно ухаживают за беременными женщинами в соседнем со школой родильном доме. По окончании учебы устраивается очень ответственный экзамен, и девушкам, выдержавшим его, выдается свидетельство об окончании акушерской школы. На основании этого документа они могут получить лицензию для работы…
Императрица, дабы поощрить к хорошей работе, дарит особо отличившимся выпускницам солидную сумму».
Николай I после смерти Марии Федоровны Указом от 6 декабря 1828 года объявил Повивальный институт государственным учреждением. Его покровительницей стала великая княгиня Елена Павловна (поэтому институт часто называли «Еленинским»).
В 1830 году Повивальный институт выделен как самостоятельное учреждение и получил название «Институт повивального искусства с родильным госпиталем». В этот период при институте открывается «секретное отделение» для незамужних родильниц, амбулатория для больных гинекологического профиля, а в 1844 году — гинекологический стационар на шесть коек (впервые в России). В 1845 году в институте начала работу первая в России школа сельских повивальных бабок.
Когда приходит время рожать княгине Лизе из «Войны и мира» Льва Толстого, в усадьбу Болконских переселяется «акушерка из уездного города» и, кроме того, к самым родам приезжает врач-акушер из Москвы. Однако все их усилия спасти «маленькую княгиню» оказываются тщетными: она умирает, вероятно, от послеродового кровотечения. Анна Каренина едва не умирает от послеродовой инфекции.
Кити, еще одна героиня «Анны Карениной», переезжает рожать в Москву, ей также помогают акушерка и врач. Роды, согласно описанию автора, были трудными, длились почти сутки, но закончились благополучно.
А вот как описывает свои роды реальная женщина XIX века — Софья Андреевна Толстая: «Тяжело мне будет описывать событие рождения моего первого ребенка, событие, которое должно было внести новое счастье в нашу семью и которое вследствие разных случайностей было сплошным страданием, физическим и нравственным.
Ждала я родов 6 июля, а родился Сережа 28 июня, по-видимому преждевременно вследствие моего падения на лестнице.
Моя мать приехала, кажется, только за день, а детское приданое, сшитое и посланное моей матерью к рождению ребенка, не поспело, а было еще в дороге. Жила у меня акушерка, полька, воспитанная и учившаяся при Дерптском университете акушерству, вероятно, в тамошних клиниках. Звали ее Марья Ивановна Абрамович, она была вдова и имела единственную дочку Констанцию, для которой и трудилась всю жизнь.
Марья Ивановна принимала всех моих детей, кроме одного, к которому не поспела, — Николушки, умершего 10-ти месяцев, следовательно, она была моей помощницей 25 лет, так как между первым моим сыном Сережей, родившимся в 1863 году, и последним, Ванечкой, родившимся в 1888 году, было 25 лет разницы.
Маленькая, белокурая, с маленькими ловкими руками, Марья Ивановна была умная, внимательная и сердечная женщина. Как умильно-ласково она обращалась тогда со мной, считая меня ребенком и как-то по-матерински любуясь мной.
В ночь с 26 на 27 июня я почувствовала себя нездоровой, но, встретившись с сестрой Таней, у которой болел живот, и сказав ей и о моей боли, мы обе решили, что мы съели слишком много ягод и расстроили себе желудки. Мы болтали и смеялись с ней, но боли ее утихли, а мои стали обостряться. Я разбудила Льва Николаевича и послала его позвать Марью Ивановну. Она серьезно и озабоченно всю меня осмотрела и, выйдя в соседнюю комнату, торжественно объявила Льву Николаевичу: „Роды начались“. Это было в 4 часа утра, 27-го. Июньские ночи были совсем светлые, солнце уже взошло, было жарко и весело в природе.
Лев Николаевич очень взволновался; позвали мою мать, стали делать приготовления, внесли люльку высокую, липового дерева, неудобную, сделанную домашним столяром.
Страданья продолжались весь день, они были ужасны. Левочка все время был со мной, я видела, что ему было очень жаль меня, он так был ласков, слезы блестели в его глазах, он обтирал платком и одеколоном мой лоб, я вся была в поту от жары и страданий, и волосы липли на моих висках; он целовал меня и мои руки, из которых я не выпускала его рук, то ломая их от невыносимых страданий, то целуя их, чтобы доказать ему свою нежность и отсутствие всяких упреков за эти страдания.
Иногда он уходил, заменяла его моя мать. К вечеру из Тулы приехал доктор Шмигаро, маленький полячок, главный доктор ружейного Тульского завода; за ним послали по просьбе акушерки, которая видела, что роды очень затягиваются…
Зловещая тишина была в минуту рождения ребенка. Я видела ужас в лице Льва Николаевича и страшное суетливое волнение и возню с младенцем Марьи Ивановны. Она брызгала ему воду в лицо, шлепала рукой по его тельцу, переворачивала его, и наконец он стал пищать все громче и громче и закричал…»
В самом деле смерть матери и младенца в родах была вовсе не экзотическим событием в XIX веке. В 1884 году в Петербургском суде рассматривалось дело Владимира Михайловича Имшенецкого, подозреваемого в убийстве своей беременной жены. Одним из аргументов обвинения был то, что покойная недавно составила завещание в пользу мужа. Защищая Имшенецкого, знаменитый адвокат Н. П. Карабчиевский в частности сказал: «Каждая беременность, каждые роды могут кончиться, и нередко кончаются, смертью, и распоряжение об имуществе — естественная и желательная вещь». Очевидно, присяжные сочли этот аргумент веским, так как Имшенецкий был оправдан.
Несмотря на то что дворянки практически никогда не растили своих детей без помощниц, им все равно часто приходилось нелегко.
Софья Андреевна продолжает свои записки так: «…Описание моей жизни делается все менее и менее интересно, так как сводится все к одному и тому же: роды, беременность, кормление, дети…
Но так и было: сама жизнь делалась все более замкнутой, без событий, без участия в жизни общественной, без художеств и без всяких перемен и веселья…»
Этим грустным мыслям отзываются мысли Долли в «Анне Карениной»: «Хорошо, я занимаюсь с Гришей теперь, но ведь это только оттого, что сама я теперь свободна, не рожаю. На Стиву, разумеется, нечего рассчитывать. И я с помощью добрых людей выведу их; но если опять роды… И ей пришла мысль о том, как несправедливо сказано, что проклятие наложено на женщину, чтобы в муках родить чада. „Родить ничего, но носить — вот что мучительно“, — подумала она, представив себе свою последнюю беременность и смерть этого последнего ребенка. И ей вспомнился разговор с молодайкой на постоялом дворе. На вопрос, есть ли у нее дети, красивая молодайка весело отвечала:
— Была одна девочка, да развязал Бог, постом похоронила.
— Что ж, тебе очень жалко ее?
— Чего жалеть? У старика внуков и так много. Только забота. Ни тебе работать, ни что. Только связа одна.
Ответ этот показался Дарье Александровне отвратителен, несмотря на добродушную миловидность молодайки, но теперь она невольно вспомнила эти слова. В этих цинических словах была и доля правды.
„Да и вообще, — думала Дарья Александровна, оглянувшись на всю свою жизнь за эти пятнадцать лет замужества, — беременность, тошнота, тупость ума, равнодушие ко всему и, главное, безобразие. Кити, молоденькая, хорошенькая Кити, и та так подурнела, а я беременная делаюсь безобразна, я знаю. Роды, страдания, безобразные страдания, эта последняя минута… потом кормление, эти бессонные ночи, эти боли страшные…“
Дарья Александровна вздрогнула от одного воспоминания о боли треснувших сосков, которую она испытывала почти с каждым ребенком. „Потом болезни детей, этот страх вечный; потом воспитание, гадкие наклонности (она вспомнила преступление маленькой Маши в малине), ученье, латынь — все это так непонятно и трудно. И сверх всего — смерть этих же детей“. И опять в воображении ее возникло вечно гнетущее ее материнское сердце жестокое воспоминание смерти последнего, грудного мальчика, умершего крупом, его похороны, всеобщее равнодушие пред этим маленьким розовым гробиком и своя разрывающая сердце одинокая боль пред бледным лобиком с вьющимися височками, пред раскрытым и удивленным ротиком, видневшимся из гроба в ту минуту, как его закрывали розовою крышечкой с галунным крестом.
„И все это зачем? Что ж будет из всего этого? То, что я, не имея ни минуты покоя, то беременная, то кормящая, вечно сердитая, ворчливая, сама измученная и других мучающая, противная мужу, проживу свою жизнь, и вырастут несчастные, дурно воспитанные и нищие дети. И теперь, если бы не лето у Левиных, я не знаю, как бы мы прожили. Разумеется, Костя и Кити так деликатны, что нам незаметно; но это не может продолжаться. Пойдут у них дети, им нельзя будет помогать нам; они и теперь стеснены. Что ж, папа, который себе почти ничего не оставил, будет помогать? Так что и вывести детей я не могу сама, а разве с помощью других, с унижением. Ну, да если предположим самое счастливое: дети не будут больше умирать, и я кое-как воспитаю их. В самом лучшем случае они только не будут негодяи. Вот все, чего я могу желать. Из-за всего этого сколько мучений, трудов… Загублена вся жизнь!“ Ей опять вспомнилось то, что сказала молодайка, и опять ей гадко было вспомнить про это; но она не могла не согласиться, что в этих словах была и доля грубой правды».
Но еще грустнее звучит шуточная запись, сделанная Толстым в Ясной Поляне. Перечисляя идеалы обитателей имения, Лев Толстой пишет: «Идеалы Софии Андреевны: Сенека. Иметь 150 малышей, которые никогда бы не становились большими» (интересно, что наряду со 150 младенцами он упоминает имя знаменитого римского философа-стоика). В другом шуточном памфлете «От кого что родится» мы читаем: «А что же от мама? Да, от нее суета, обеды, завтраки, большие и малые дети, платья им на рост и бабы больные у крыльца». Разумеется, рождение и взросление детей для любящих супругов и родителей было счастьем. Но это счастье редко оказывалось безоблачным.
«— Жив! Жив! Да еще мальчик! Не беспокойтесь! — услыхал Левин голос Лизаветы Петровны, шлепавшей дрожавшею рукой спину ребенка».
Таким образом, если бы маленький Митя Левин мог понимать человеческий язык, он бы в первые минуты жизни узнал, что родиться мальчиком — это везение.
Этот факт очень хорошо поняла, буквально всосала с молоком матери Надежда Дурова. Вот что она пишет об обстоятельствах своего рождения: «Мать моя страстно желала иметь сына и во все продолжение беременности своей занималась самыми обольстительными мечтами; она говорила: „У меня родится сын, прекрасный, как амур! Я дам ему имя Модест; сама буду кормить, сама воспитывать, учить, и мой сын, мой милый Модест будет утехою всей жизни моей…“ Так мечтала мать моя; но приближалось время, и муки, предшествовавшие моему рождению, удивили матушку самым неприятным образом; они не имели места в мечтах ее и произвели на нее первое невыгодное для меня впечатление. Надобно было позвать акушера, который нашел нужным пустить кровь; мать моя чрезвычайно испугалась этого, но делать нечего, должно было покориться необходимости. Кровь пустили, и вскоре после этого явилась на свет я, бедное существо, появление которого разрушило все мечты и ниспровергнуло все надежды матери.
„Подайте мне дитя мое!“ — сказала мать моя, как только оправилась несколько от боли и страха. Дитя принесли и положили ей на колени. Но, увы! Это не сын, прекрасный, как амур! Это дочь, и дочь-богатырь!! Я была необыкновенной величины, имела густые черные волосы и громко кричала. Мать толкнула меня с коленей и отвернулась к стене.
Через несколько дней маменька выздоровела и, уступая советам полковых дам, своих приятельниц, решилась сама кормить меня. Они говорили ей, что мать, которая кормит грудью свое дитя, через это самое начинает любить его. Меня принесли; мать взяла меня из рук женщины, положила к груди и давала мне сосать ее; но, видно, я чувствовала, что не любовь материнская дает мне пищу, и потому, несмотря на все усилия заставить меня взять грудь, не брала ее; маменька думала преодолеть мое упрямство терпением и продолжала держать меня у груди, но, наскуча, что я долго не беру, перестала смотреть на меня и начала говорить с бывшею у нее в гостях дамою. В это время я, как видно, управляемая судьбою, назначавшею мне солдатский мундир, схватила вдруг грудь матери и изо всей силы стиснула ее деснами. Мать моя закричала пронзительно, отдернула меня от груди и, бросив в руки женщины, упала лицом в подушки.
„Отнесите, отнесите с глаз моих негодного ребенка и никогда не показывайте“, — говорила матушка, махая рукою и закрывая себе голову подушкою».
Когда у Николая Петровича Шереметева и бывшей крепостной актрисы Прасковьи Ковалевой родился в 1803 году сын, то для охраны наследника огромного состояния было установлено особое дежурство прислуги. «При специальных дверях снаружи, — последовал графский приказ, — быть посменно и безотлучно по два человека из разночинцев. Изнутри спальни двери должны быть всегда заперты ключом, которые не иначе отворяться должны для входу, как со спросом — кто пришел, по моему ли повелению, и имеет ли билет мой; а иной никто впущен быть не должен. Назначенным к дверям разночинцам в ночное время, переменяясь, спать в той комнате, где они при дверях назначены, и наблюдать, чтобы двое отнюдь не спали, а двое отдыхали». Особое усердие надзирающих за графским сыном не было забыто Н. Шереметевым при составлении им завещания. «Дядьке» молодого графа и его «маме» было «отказано» в завещании по 40 и 30 тыс. руб., подлежавших выплате им или их наследникам по окончании воспитания юного питомца.
Однако это были исключительные обстоятельства — большинство девочек радовали родителей своим появленьем на свет не меньше, чем мальчики, и между братьями и сестрами не делали большой разницы, по крайней мере официально.
В фельетоне Ивана Панаева «Барыня» мнения родителей разделяются. Муж хочет мальчика, жена — дочку.
«— Мальчики все шалуны, — говорит Палагея Петровна, — с мальчиками и справляться трудно, на них и надежда плохая; их, как ни ласкай — они все за двери смотрят; дочь же всегда при матери.
— Это вздор, мое сердце. Бог с ними, с этими лоскутницами. Сын издержек таких не требует.
— Лоскутницы? Какое милое слово вы сочинили! Где это вы слышали этакое слово?.. У вас все на уме издержки: это на мой счет. Кажется, я не много издерживаю, не разоряю вас…
Палагея Петровна вскакивает со стула и выходит из комнаты, хлопая дверью. Она удаляется к себе и плачет. Матрена Ивановна, мать Палагеи Петровны, застает ее в слезах и поднимает ужасный шум в доме.
— Слыхано ли дело, — кричит она, — бранить беременную женщину. Экой изверг!»
Вопрос, кормить ли ребенка грудью или передать кормилице, оставлялся на откуп самой женщине. Кормить ребенка самой считалось неотъемлемым качеством прирожденной матери, но если женщина брала кормилицу, ее никто всерьез не упрекал. При необходимости детей с первых дней жизни докармливали из рожка. Надежда Дурова пишет: «Я была поручена надзору и попечению горничной девки моей матери, одних с нею лет. Днем девка эта сидела с матушкою в карете, держа меня на коленях, кормила из рожка коровьим молоком и пеленала так туго, что лицо у меня синело и глаза наливались кровью; на ночлегах я отдыхала, потому что меня отдавали крестьянке, которую приводили из селения; она распеленывала меня, клала к груди и спала со мною всю ночь; таким образом, у меня на каждом переходе была новая кормилица. Ни от переменных кормилиц, ни от мучительного пеленанья здоровье мое не расстраивалось. Я была очень крепка и бодра, но только до невероятности криклива».
Была кормилица и у первого сына Льва Николаевича и Софьи Андреевны — Сергея. Лев Николаевич настаивал на том, чтобы его молодая жена кормила грудью «из идеологических соображений», Софья была не против, но ничего не получилось: младенец неправильно захватывал сосок, никто не обратил вовремя на это внимание, и у молодой матери быстро появились трещины на сосках и развилась «грудница», то есть мастит. Софья Андреевна не смогла кормить сама из-за постоянных болей. Лев Николаевич был против того, чтобы брать из деревни кормилицу для младенца: ведь кормилица оставит своего собственного ребенка! Он предлагал выкармливать новорожденного Сергея из рожка. Но Софья знала, что часто в результате такого кормления младенцы мучаются болями в животе и умирают, а Сергей был такой слабенький. Впервые она осмелилась восстать против воли мужа и потребовала кормилицу.
Проблемы с кормлением были, очевидно, нередким делом. Анна Петровна Керн пишет: «Мать моя, восторженно обрадованная моим появлением, сильно огорчалась, когда не умели устроить так, чтобы она могла кормить; от этого сделалось разлитие молока, отнялась нога, и она хромала всю жизнь. Мать моя часто рассказывала, как ее огорчало, что сварливая и капризная Прасковья Александровна (жена брата. —
Кормилицей Ольги Пушкиной (сестры поэта) была небезызвестная Арина Родионовна, родившая почти одновременно с Надеждой Осиповной и недавно овдовевшая (у Арины Родионовны родился тогда ее младший сын, Стефан). Кормилицей поэта была Ульяна Яковлевна, остававшаяся в семье Пушкиных до 1811 года.
Обычная одежда младенца состояла из распашонки и свивальника, т. е. длинной пеленки.
Хотя юные императорские дети Александр и Константин, родившиеся в последние годы XVIII века, уже познали радости свободного пеленания и закалки с младенчества, и любой россиянин мог убедиться в благотворности этой методы, приверженцы старых традиций предпочитали туго пеленать и кутать маленьких детей. О тугих пеленках пишет Надежда Дурова, чье младенчество пришлось на конец XVIII века, на тугие пеленки жалуется Лев Толстой, родившийся в 1828 году. «Вот первые мои воспоминания. Я связан, мне хочется выпростать руки, и я не могу этого сделать. Я кричу и плачу, и мне самому неприятен мой крик, но я не могу остановиться. Надо мной стоят, нагнувшись, кто-то, я не помню кто, и все это в полутьме, но я помню, что двое, и крик мой действует на них: они тревожатся от моего крика, но не развязывают меня, чего я хочу, и я кричу еще громче. Им кажется, что это нужно (то есть то, чтобы я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно, и хочу доказать им это, и я заливаюсь криком, противным для самого меня, но неудержимым. Я чувствую несправедливость и жестокость не людей, потому что они жалеют меня, но судьбы, и жалость над самим собою. Я не знаю и никогда не узнаю, что такое это было: пеленали ли меня, когда я был грудной, и я выдирал руки, или это пеленали меня, уже когда мне было больше года, чтобы я не расчесывал лишаи, собрал ли я в одно это воспоминание, как то бывает во сне, много впечатлений, но верно то, что это было первое и самое сильное мое впечатление жизни. И памятно мне не крик мой, не страданье, но сложность, противуречивость впечатления. Мне хочется свободы, она никому не мешает, и меня мучают. Им меня жалко, и они завязывают меня, и я, кому все нужно, я слаб, а они сильны».
Впрочем, родители могли придерживаться методы Руссо, но весьма своеобразно понятой. Анна Петровна Керн вспоминает: «Батюшка мой с пеленок начал надо мною самодурствовать… Он был добр, великодушен, остроумен по-вольтеровски, достаточно по тогдашнему времени образован и глубоко проникнут учением Энциклопедистов, но у него было много задористости и самонадеянности его матери Агафоклеи Александровны, урожденной Шишковой, побуждавших его капризничать и своевольничать над всеми окружающими… От этого его обращение со мною доходило до нелепости… Когда, бывало, я плакала, оттого что хотела есть или была не совсем здорова, он меня бросал в темную комнату и оставлял в ней до тех пор, пока я от усталости засыпала в слезах… Требовал, чтобы не пеленали и отнюдь не качали, но окружающие делали это по секрету, и он сердился, и мне, малютке, доставалось… От этого прятанья случались казусы, могшие стоить мне жизни.
Однажды бабушка унесла меня, когда я закричала, на двор во время гололедицы, чтобы он не слыхал моего крика; споткнулась на крыльце, бухнулась со всех ног и меня чуть не задавила собою.
В другой раз две молодые тетушки качали меня на подушке, чтобы унять мои слезы, и уронили меня на кирпичный пол».
Особое платьице шили ребенку к крестинам. До середины XIX века считали, что крестильная рубашка должна быть длинной и подол юбки богато украшен, что символизировало долгую и богатую жизнь. К выбору крестных учебники этикета рекомендовали подходить очень вдумчиво: «Не годится приглашать свое высшее начальство или вообще высокопоставленных лиц, так как, во-первых, это похоже на заискивание, а во-вторых, неприятно получить весьма вероятный отказ… Просить об этом низших или беднейших себя также не годится, так как восприемникам приходится делать известные расходы при этом обряде».
Обычно в крестные приглашали родственников или ближайших друзей. Крестный отец покупал крестик, расплачивался со священником, крестная мать должна была принести ребенку «ризки» — 3–4 аршина ткани, рубашку для крестника, поясок, полотенце для священника — утереть руки после погружения ребенка в купель. Подаренную кумой крестильную рубашку берегли. Иногда считали, что рубашка, в которой крестили первенца, имеет чудодейственную силу: если ее надевать на всех последующих детей в семье, это одарит их здоровьем, они будут жить в согласии и любви.
Как правило, наречение имени предоставлялось священнику. Он выбирал имя по святцам в соответствии с чествованием того или иного православного святого, совпадающим с днем крещения или рождения ребенка или близким к этому днем. Нельзя было выбирать имя святого, чей день памяти уже миновал, ибо такой святой не мог защитить ребенка. Круг женских дворянских имен был, конечно, не так узок, как в императорской семье, но все же ограничен. Девочку могли назвать Марией, Елизаветой, Александрой, Натальей, Екатериной, Анной, а также Полиной, Дарьей, Зинаидой, Юлией, Верой, но никогда не называли Василисой, Феклой, Федосьей, Маврой. «Сладкозвучные греческие имена, каковы, например: Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч., употребляются у нас только между простолюдинами», — пишет Пушкин в примечаниях к «Евгению Онегину». В его же «Барышне-крестьянке» Лиза, наряжаясь крестьянкой, называет себя Акулиной, чтобы никто не заподозрил ее благородного происхождения.
Критическим периодом для младенца был тот, когда у него прорезались зубы. В это время дети все тянут в рот, кроме того, их иммунитет снижается. Заболевания в этот период были одной из частых причин младенческой смерти. Вообще младенческая смертность в России даже в конце XIX века, по данным энциклопедии Брокгауза и Эфрона, была выше, чем в Европе. До 5 лет доживали только 550 детей из тысячи, тогда как в большинстве европейский стран — более 700.
Основными причинами смерти детей в первые годы жизни были желудочно-кишечные и инфекционные заболевания, болезни органов дыхания. Так из 11 786 детей, умерших в 1907 году в Петрограде, 35,8 % умерло от желудочно-кишечных расстройств, 21,1 % — от врожденной слабости, 18,1 % — от катарального воспаления легких и дыхательных путей, на долю инфекционных болезней приходилось 11,0 %.
Конечно, детская смертность была выше среди беднейших слоев населения, но и дворяне ежегодно платили страшную дань.
После того как ребенок переставал кормиться грудным молоком и кормилица покидала дом, главную роль в жизни ребенка играла няня, как правило, — крепостная женщина. Самой знаменитой няней в русской истории была Арина Родионовна — крепостная, принадлежавшая семье Ганнибалов, няня Александра Сергеевича Пушкина, кормилица его старшей сестры Ольги. Она родилась в 1758 году в деревне Суйда, а точнее — в полуверсте от Суйды, в деревне Лампово Копорского уезда Петербургской губернии. Мать ее, Лукерья Кириллова, и отец, Родион Яковлев, были крепостными, в семье было семь детей. Годовалую Арину вместе с ее семьей и другими крестьянскими семьями, жившими в Суйде и прилегающих деревнях, купил прадед А. С. Пушкина — А. П. Ганнибал. В 1781 году Арина вышла замуж за крестьянина Федора Матвеева (1756–1801), и ей разрешили переехать к мужу в село Кобрино, неподалеку от Гатчины.
В 1792 году она была взята бабкой Пушкина Марией Алексеевной Ганнибал в качестве няни для племянника Алексея, сына брата Михаила, и за эту работу получила отдельную избу в Кобрино. После рождения Ольги в 1797 году Арина Родионовна была взята в семью Пушкиных, где жила до старости.
В 1799 году ей даровали вольную, однако Арина Родионовна не воспользовалась ею. Четверо детей Арины Родионовны остались после смерти мужа в Кобрино, а она сама жила при Марии Алексеевне с 1803 года в Москве, а с ноября 1804 года (после продажи Кобрино) — в селе Захарово. Сестра Пушкина Ольга (в замужестве — Павлищева) вспоминает, что няня «…мастерски говорила сказки, знала народные поверья и сыпала пословицами, поговорками».
Сохранились два ее письма к Пушкину, написанные под диктовку няни и являющие пример ее образной речи.
Первое письмо, очевидно, писал один из сельчан Михайловского, не самый великий грамотей: «Генварь — 30 дня. Милостивой Государь Александр, сергеевичь и мею честь поздравить васъ съ прошедшимъ, новымъ годомъ изъ новымъ, сщастиемъ, ижелаю я тебе любезнному моему благодетелю здравия и благополучия; ая васъ уведоммляю что я была въпетербурге: иобъвасъ нихто — неможить знать где вы находитесь йтвоие родйтели, о васъ Соболезнуютъ что вы кънимъ неприедите; а Ольга сергевнна къвамъ писали примне соднною дамою вамъ извеснна А Мы батюшка отвасъ ожидали, писма Когда вы прикажите, привозить Книги нонесмоглй дождатца: то йвозномерилисъ повашему старому приказу отъ править: то я йпосылаю, большихъ ймалыхъ, Книгъ сщетомъ — 134 книгй архипу даю денегъ — сщ 85 руб. (зачеркнуто. —
Второе письмо написала для няни приятельница поэта в Тригорском Анна Николаевна Вульф:
«Александръ Сергеевичъ, я получила Ваше письмо и деньги, которые Вы мне прислали. За все Ваши милости я Вамъ всемъ сердцемъ благодарна — Вы у меня беспрестанно в сердце и на уме, и только, когда засну, то забуду Васъ и Ваши милости ко мне. Ваша любезная сестрица тоже меня не забываетъ. Ваше обещание к намъ побывать летомъ очень меня радуетъ. Приезжай, мой ангелъ, к намъ в Михайловское, всехъ лошадей на дорогу выставлю. Наши Петербур. летомъ не будутъ, они (все) едутъ непременно в Ревель. Я Васъ буду ожидать и молить Бога, чтобъ он далъ намъ свидиться. Праск. Алек. приехала из Петерб. — барышни Вамъ кланяются и благодарятъ, что Вы их не позабываете, но говорятъ, что Вы ихъ рано поминаете, потому что они слава Богу живы и здоровы. Прощайте, мой батюшка, Александръ Сергеевичъ. За Ваше здоровье я просвиру вынула и молебенъ отслужила, поживи, дружочикъ, хорошенько, самому слюбится. Я слава Богу здорова, цалую Ваши ручки и остаюсь Васъ многолюбящая няня Ваша Арина Родивоновна. Тригорское. Марта 6».
Интересно, что Пушкин, как многие его современники, звал свою няню мамой, мамкой (родную мать называли maman, матушкой или маменькой). По свидетельству кучера Пушкина П. Парфенова: «Он все с ней, коли дома. Чуть встанет утром, уж и бежит ее глядеть: „Здорова ли, мама?“ — он ее все мамой называл… И уж чуть старуха занеможет там, что ли, он уж все за ней…» В словаре Владимира Даля читаем: «Мама, мамка — кормилица, женщина, кормящая грудью не свое дитя; старшая няня, род надзирательницы при малых детях».
По признанию Пушкина, Арина Родионовна была «оригиналом няни Татьяны» из «Евгения Онегина» и няни Дубровского. Принято считать, что Арина Родионовна также является прототипом мамки Ксении в «Борисе Годунове», княгининой мамки («Русалка»), женских образов романа «Арап Петра Великого».
Арина Родионовна скончалась после недолгой болезни 70 лет от роду 29 июля 1828 года в Петербурге в доме Ольги Павлищевой и похоронена на Смоленском кладбище в Санкт-Петербурге.
А вот как вспоминает о своей няне Вера Петровна Желиховская, дочь писательницы Елены Ган и сестра философа Елены Блаватской. «Чудесная старушка была наша няня. Она была стара, она вынянчила еще мою маму, дядю и тетей, а теперь, когда мы приезжали к бабушке, она по старой памяти всегда вступала в свои права и нянчилась с нами. Все в доме не только любили и уважали ее, но многие и побаивались. Няня без всякого гнева или брани умела всем внушить к себе уважение и страх рассердить ее. Мы, дети, боялись ее недовольного взгляда, хотя няня не только сама нас не наказывала, а терпеть не могла даже видеть, когда нас наказывали другие.
С большим трудом переносила она наше очень редкое стояние в углу или на коленях, а уж если бывало заметит, что нас — не дай Бог! — посечь собрались — не прогневайтесь! Будь это мама или папа, няня Наста без церемоний нас отымет, не даст.
С мамой-то она совсем не церемонилась.
— Это что ты выдумала? — прикрикивала она на нее в этих редких оказиях. — Мать твоя тебя вырастила, я тебя вынянчила, и ни одна из нас тебя пальцем не тронула! А ты своих детей сечь! Нет, матушка! Я тебя николи не била и твоих детей тебе не дам бить! Не взыщи, сударыня. Детей надо брать лаской да уговором, а не пинками да шлепками… Шлепков-то поди каждый сумеет надавать, а от матери родной не того детям нужно».
Но обычно в физических наказаниях детей не видели чего-то экстраординарного. Сестра Пушкина пишет своему мужу: «Александр дает розги своему мальчику, которому только два года; он также тузит свою Машу (дочь), впрочем, он нежный отец». Наталья Николаевна, уже овдовев, вспоминает: «Пушкин был строгий отец, фаворитом его был сын, а с дочерью Машей, большой крикуньей, часто и прилежно употреблял розгу».
Так же распространены были запреты, долженствующие воспитывать терпение и скромность. Отрывок из письма Пушкина: «Вот тебе анекдот о моем Сашке. Ему запрещают (не знаю, зачем) просить, чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке: Азя! дай мне чаю: я просить не буду».
А вот что пишет Марина Цветаева: «Главное же — то, что я потом делала с собой всю жизнь — не давали потому, что очень хотелось. Как колбасы, на которую стоило нам только взглянуть, чтобы заведомо не получить. Права на просьбу в нашем доме не было. Даже на просьбу глаз. Никогда не забуду, впрочем, единственного — потому и не забыла! — небывалого случая просьбы моей четырехлетней сестры — матери, печатными буквами во весь лист рисовальной бумаги (рисовать — дозволялось). — Мама! Сухих плодов, пожаласта! — просьбы, безмолвно подсунутой ей под дверь запертого кабинета. Умиленная то ли орфографией, то ли карамзинским звучанием (сухие плоды), то ли точностью перевода с французского (fruits secs), а скорее всего не умиленная, а потрясенная неслыханностью дерзания — как-то сробевши — мать — „плоды“ — дала. И дала не только просительнице (любимице), но всем: нелюбимице — мне и лодырю-брату. Как сейчас помню: сухие груши. По половинке (половинки) на жаждущего…»
Когда ребенок начинал ходить и приучался пользоваться горшком, на мальчиков надевали короткие рубашечки и панталончики, на девочек — легкие муслиновые платья. Самыми распространенными игрушками у девочек были куклы, кукольная мебель, кукольный домик. Из спортивных игрушек было широко распространено серсо.
Вот как выглядел кукольный домик маленькой Веры (будущей Веры Петровны Желиховской), сделанный ее родителями и подаренный ей на день рождения.
«Я и рассказать не могу, как обрадовалась!
Для меня тут был большой кукольный дом с тремя или четырьмя комнатами, меблированными и украшенными очень красиво. Папа с мамой неделю его оклеивали и убирали гостиную, спальню и кухню. Над ним была красная, высокая, как следует, крыша с трубами, в комнатах сидели и стояли разные куклы.
Меня особенно занял лакей-араб в красной куртке, который подавал на подносе чай барыне, сидевшей на диване. Мама отлично сделала этого араба, она ему вышила красные губы, белые глаза с черными бисеринками вместо зрачков, а из шерсти черные курчавые волосы.
Другие куклы тоже были все маминой работы и очень нарядно одеты.
Я заглядывала на них через двери и окошки, удивляясь, как это их могли там рассадить? Когда папа, подойдя, приподнял немного крышу и опустил всю переднюю стену моего дома, так что он сразу открылся сверху и с главного фасада».
Мальчики играли с мячом, катали обручи, прыгали через скакалку, играли в крикет и бадминтон.
В 1830 году вошли в моду панталоны для девочек, в результате чего девочки освоили скакалку, а мальчики отказались от нее, как от «девчоночьей игры».
Во второй половине века появились фабрично изготовленные куклы (их привозили из Франции и Германии), кукольная мебель, посуда. В продаже имелись также игрушки из фарфора и бумаги. Во второй половине XIX века чрезвычайной популярностью пользовались фарфоровые младенцы. Их даже рекомендовали авторы трактатов по воспитанию как средство пропаганды повышения рождаемости. Тем не менее далеко не все девочки называли любимой игрушкой куклу. Среди других ответов были мяч, обруч, скакалка. В то же время мальчики могли играть с куклами, шить для них лоскутные одеяла и т. д. Мальчик и его кукла являлись героями некоторых детских книг.
О своих детских игрушках вспоминает Татьяна Сухотина-Толстая: «Папа был против всяких дорогих игрушек, и в первое время нашего детства мама сама нам их мастерила. Раз она сделала нам куклу-негра, которого мы очень любили. Он был сделан весь из черного коленкора, белки глаз были из белого полотна, волосы из черной мерлушки, а красные губы из кусочка красной фланели.
Одевался папа всегда в серую фланелевую блузу и надевал европейское платье только тогда, когда ездил в Москву. Меня, так же как и мальчиков, папа просил одевать в такую же блузу.
Но мало-помалу мама ввела свои порядки. Сначала она упросила папа позволить сделать для нас елку. „Я Сереже подарю только одну лошадку, — просила она. — А Тане только одну куклу“.
Потом на елку понемногу стало прибавляться большее количество подарков, и серая блуза была заменена более разнообразными и нарядными платьями. И понемногу пошла наша жизнь так, как шла жизнь у всех помещиков нашего круга»…
Марина Цветаева в своих воспоминаниях приводит такой диалог с матерью:
«— Тебе какая кукла больше нравится: тетина нюрнбергская или крестника парижская?
— Парижская.
— Почему?
— Потому что у нее глаза страстные.
Мать, угрожающе:
— Что-о-о?
— Я, — спохватываясь: — Я хотела сказать: страшные.
Мать, еще более угрожающе:
— То-то же!»
Она же вспоминает об игрушках, которые продавались на Вербном базаре:
«Мне было девять лет, у меня было воспаление легких, и была Верба.
„Что тебе принести, Муся, с Вербы?“ — мать, уже одетая к выходу, в неровном обрамлении — новой гимназической шинелью еще удлиненного Андрюши и — моей прошлогодней, ей — до полу, шубой — еще умаленной Аси.
„Черта в бутылке!“ — вдруг, со стремительностью черта из бутылки вылетело из меня. „Черта? — удивилась мать. — А не книжку? Там ведь тоже продаются, целые лотки. За десять копеек можно целых пять книжек, про Севастопольскую оборону, например, или Петра Великого. Ты — подумай“. — „Нет, все-таки… черта…“ — совсем тихо, с трудом и стыдом прохрипела я. — „Ну, черта — так черта“. — „И мне черта!“ — ухватилась моя вечная подражательница Ася. — „Нет, тебе не черта!“ — тихо и грозно возразила я. „Ма-ама! Она говорит, что мне не черта!“ — „Ну, конечно — не… — сказала мать. — Во-первых, Муся — раньше сказала, во-вторых, зачем дважды одну и ту же вещь, да еще такую глупость? И он все равно лопнет“. — „Но я не хочу книжку про Петра Великого — уже визжала Ася. — Он тоже разорвется!“ — „И мне, мама, пожалуйста, не книжку! — заволновался Андрюша. — У меня уже есть про Петра Великого, и про все…“ — „Не книжку, мама, да? Мама, а?“ — клещом въедалась Ася. — „Ну, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо: не книжку. Мусе — не-книжку, Асе — не-книжку, Андрюше — не-книжку. Все хороши!“ — „А тогда мне, мама, что? А мне тогда, мама, что?“ — уже дятлом надалбливала Ася, не давая мне услышать ответа. Но мне было все равно — ей что, мне было — то.
— Ну вот тебе, Муся, и твой чертик. Только сначала сменим компресс.
Укомпрессованная до бездыханности — но дыхания всегда хватит на любовь — лежу с ним на груди.
Он, конечно, крохотный, и скорей смешной, и не серый, а черный, и совсем не похож на того, но все-таки — имя — одно? (в делах любви, я это потом проверила, важно сознание и название.)
Сжимаю тридцатидевятиградусной рукой круглый низ бутылки, и скачет! скачет!..
Однажды, застав меня все с тем же чертом в уже остывающем кулаке, мать сказала: „Почему ты меня никогда не спросишь, почему черт — скачет? Ведь это интересно?“ — „Да-да-а“, — неубежденно протянула я. „Ведь это очень интересно, — внушала мать, — нажимаешь низ трубки, и вдруг — скачет. Почему он скачет“? — „Я не знаю“. — „Ну, вот видишь, в тебе — я уже давно вижу — нет ни искры любознательности, тебе совершенно все равно, почему: солнце — всходит, месяц — убывает, черт, например — скачет… А?“ — „Да“, — тихо ответила я. „Значит, ты сама признаешь, что тебе все равно? А все равно — быть не должно. Солнце всходит, потому что земля перевернулась, месяц убавляется, потому что — и так далее, а черт в склянке скачет, потому что в склянке — спирт“. — „О, мама! — вдруг громко и радостно завыла я. — Черт — спирт. Это ведь, мама, рифма?“ — „Нет, — совсем уже огорченно сказала мать, — рифма — это черт — торт, а спирт… погоди-ка, погоди, на спирт, кажется, нет…“ — „А на бутылку? — спросила я с живейшей любознательностью. — Копилка — да? А еще — можно? Потому что у меня еще есть: по затылку, Мурзилка…“ — „Мурзилка — нельзя, — сказала мать, — Мурзилка — собственное имя, да еще комическое… Так ты понимаешь, почему черт скачет? В бутылке — спирт, когда он в руке нагревается — он расширяется“. — „Да, — быстро согласилась я, — а нагревается — расширяется — тоже рифма?“ — „Тоже, — ответила мать. — Так скажи мне теперь, почему черт скачет?“ — „Потому что он расширяется“. — „Что?“ — „То есть наоборот — нагревается“. — „Кто, кто нагревается?“ — „Черт. — И, видя темнеющее лицо матери: — То есть наоборот — спирт“».
Ее сестре Анастасии Цветаевой запомнились игрушки, которые дарил девочкам их дедушка: «Подарки тети и дедушки были особенные, непохожие на более скромные — родителей. Не говоря уже о нюрнбергских куклах, но другими, волшебными нам, игрушками был полон мамин „дедушкин шкаф“, открывавшийся мамой лишь изредка, — где жужжала огромная заводная муха, сияли какие-то затейливые беседки, сверкали зеркальцами зеленоставенных окон швейцарские шалé, перламутром переливалось что-то, что-то звенело, играло, меж фарфоровых с позолотой статуэток, где жили цвета павлиньих перьев и радуг стеклярус и бисер, где дудка ворковала голубем, где музыкальный ящик менял на валике своем, под стеклом, мелодии, — и по сей день живут в душе сказкой вроде Щелкунчика».
А вот забава для девочек постарше, хорошо владеющих карандашом и ножницами. Ее описывает Владимир Одоевский в рассказе «Отрывки из журнала Маши». «Графиня, поговоря с другими маменьками, позвала нескольких из нас в другую комнату. „Как это хорошо, — сказала она, — что вы теперь все вместе, все вы такие милые, прекрасные, — я бы хотела иметь ваши портреты; это очень легко и скоро можно сделать: каждая из вас сделает по тени силуэт другой, и, таким образом, мы в одну минуту составим целую коллекцию портретов, и, в воспоминание нынешнего вечера, я повешу их в этой комнате“. При этом предложении все призадумались, принялись было за карандаши, за бумагу, но, к несчастию, у всех выходили какие-то каракульки, и все с досадою бросили и карандаши и бумагу. Одна Таня тотчас обвела по тени силуэт графини Мими, взяла ножницы, обрезала его кругом по карандашу, потом еще раз — и силуэт сделался гораздо меньше, потом еще — и силуэт Мими сделался такой маленький, какой носится в медальонах, и так похож, что все вскрикнули от удивления. Очень мне хотелось, чтобы Таня сделала и мой силуэт, но после моего холодного с нею обращения я не смела и подумать просить ее о том; каково же было мое удивление, когда Таня сама вызвалась сделать мой силуэт. Я согласилась: она сделала его чрезвычайно похоже и отдала графине. Потом, взглянув на меня, эта добрая девочка, видно, прочла в моих глазах, что мне очень бы хотелось оставить этот силуэт у себя; она тотчас по первому силуэту сделала другой, еще похожее первого, провела его несколько раз над свечою, чтоб он закоптился, и подарила его мне».
Игры с тенями были очень популярны. Одним из самых частых подарков детям на именины или Рождество был теневой театр: вырезанные из бумаги силуэты, помещаясь перед лампой, отбрасывали тень на стену и становились персонажами пьесы. Также были бумажные настольные театры, в которых можно было разыгрывать не только детские, но и взрослые пьесы, например, «Бедность — не порок» Островского, а еще панорамы — их следовало вырезать из бумаги и склеивать, в результате получались, например, виды Петербурга.
Но игры играми, а приходит время девочке учиться. И тут в ее жизни появляется еще одно важное лицо — гувернантка. Это, как правило, англичанка или француженка, приехавшая в Россию на заработки (немецкие бонны обычно присматривали за детьми дошкольного возраста). Семьи, которые не могли оплатить иностранку, брали в гувернантки русскую девушку — обедневшую дворянку или выпускницу Мещанского отделения Смольного института.
Положение гувернантки в семье всецело зависело от ее хозяев. И часто хозяева беззастенчиво пользовались своей властью. Об этом говорит, например, рассказ Чехова «Размазня».
«На днях я пригласил к себе в кабинет гувернантку моих детей, Юлию Васильевну. Нужно было посчитаться.
— Садитесь, Юлия Васильевна! — сказал я ей. — Давайте посчитаемся. Вам, наверное, нужны деньги, а вы такая церемонная, что сами не спросите… Ну-с… Договорились мы с вами по тридцати рублей в месяц…
— По сорока…
— Нет, по тридцати… У меня записано… Я всегда платил гувернанткам по тридцати. Ну-с, прожили вы два месяца…
— Два месяца и пять дней…
— Ровно два месяца… У меня так записано. Следует вам, значит, шестьдесят рублей… Вычесть девять воскресений… вы ведь не занимались с Колей по воскресеньям, а гуляли только… да три праздника…
Юлия Васильевна вспыхнула и затеребила оборочку, но… ни слова!..
— Три праздника… Долой, следовательно, двенадцать рублей… Четыре дня Коля был болен и не было занятий… Вы занимались с одной только Варей… Три дня у вас болели зубы, и моя жена позволила вам не заниматься после обеда… Двенадцать и семь — девятнадцать. Вычесть… останется… гм… сорок один рубль… Верно?
Левый глаз Юлии Васильевны покраснел и наполнился влагой. Подбородок ее задрожал. Она нервно закашляла, засморкалась, но — ни слова!..
— Под Новый год вы разбили чайную чашку с блюдечком. Долой два рубля… Чашка стоит дороже, она фамильная, но… бог с вами! Где наше не пропадало? Потом-с, по вашему недосмотру Коля полез на дерево и порвал себе сюртучок… Долой десять… Горничная тоже по вашему недосмотру украла у Вари ботинки. Вы должны за всем смотреть. Вы жалованье получаете. Итак, значит, долой еще пять… Десятого января вы взяли у меня десять рублей…
— Я не брала, — шепнула Юлия Васильевна.
— Но у меня записано!
— Ну, пусть… хорошо.
— Из сорока одного вычесть двадцать семь — останется четырнадцать…
Оба глаза наполнились слезами… На длинном хорошеньком носике выступил пот. Бедная девочка!
— Я раз только брала, — сказала она дрожащим голосом. — Я у вашей супруги взяла три рубля… Больше не брала…
— Да? Ишь ведь, а у меня и не записано! Долой из четырнадцати три, останется одиннадцать… Вот вам ваши деньги, милейшая! Три… три, три… один и один… Получите-с!
И я подал ей одиннадцать рублей… Она взяла и дрожащими пальчиками сунула их в карман.
— Merci, — прошептала она.
Я вскочил и заходил по комнате. Меня охватила злость.
— За что же merci? — спросил я.
— За деньги…
— Но ведь я же вас обобрал, черт возьми, ограбил! Ведь я украл у вас! За что же merci?
— В других местах мне и вовсе не давали…
— Не давали? И немудрено! Я пошутил над вами, жестокий урок дал вам… Я отдам вам все ваши восемьдесят! Вон они в конверте для вас приготовлены! Но разве можно быть такой кислятиной? Отчего вы не протестуете? Чего молчите? Разве можно на этом свете не быть зубастой? Разве можно быть такой размазней?
Она кисло улыбнулась, и я прочел на ее лице: „Можно!“
Я попросил у нее прощение за жестокий урок и отдал ей, к великому ее удивлению, все восемьдесят. Она робко замерсикала и вышла… Я поглядел ей вслед и подумал: легко на этом свете быть сильным!»
Иван Панаев, писавший на полвека раньше Чехова, рассказывает почти такую же историю в фельетоне «Барыня»:
«Палагея Петровна в тот же день говорит генеральше:
— Вы не поверите, Анна Михайловна, как трудно нынче сыскать хорошую гувернантку. С детьми, я вам скажу, столько хлопот, такая комиссия! И то надо им и другое. Я ведь не так, как другие матери, вы это знаете; другим матерям и горя мало, у других и сердце не болит, а я уж не могу. Я хочу, чтоб мои дети были в самом лучшем кругу, чтоб они блестели.
— Знаю, матушка, знаю, — возражает добродетельная генеральша, — ты примерная мать!
Палагея Петровна вздыхает.
— Теперь вот заботишься об них и ночи не спишь, а утешение-то еще бог знает, когда будет.
— Правда твоя, матушка, правда.
— Не знаете ли вы, Анна Михайловна, где бы мне достать этакой гувернантки, чтоб и нравственность была, и на фортепьяно могла давать уроки, и по-французски бы говорила — это первое условие, ну и гулять чтобы ходила с детьми.
— Постой, матушка, вот, что мне пришло на ум, кабы у Авдея Сергеича переманить гувернантку.
— Да, может, очень дорогая?
— Нет, он платит ей рублей триста, не то четыреста. Девица хорошая, в разговоры с гостями не вмешивается, — сидит или с детьми, или в уголку, — свое место знает. Погоди, я тебе, матушка, обработаю это дельце.
Гувернантку переманили. Она говорит Любочке: тене ву друат, дает ей и Петеньке уроки на фортепьяно, учит их по-французски, географии, истории и арифметике. Палагея Петровна довольна ею и держит ее в приличном от себя отдалении.
— Вене иси, — говорит ей Палагея Петровна, — что это у Любочки прыщик на лбу?
— Не знаю-с.
— Как же не знаете? Кому же это и знать, как не вам? Вы должны за детьми хорошенько смотреть. Уж это, милая, ваша ответственность.
Любочка резвится, бренчит на фортепьяно, кое-как болтает по-французски и берет уроки у танцмейстера. Она в рожденье маменьки приходит утром к ее постели, поздравляет ее и говорит наизусть басню „La cigale et la fourmi“, a вечером при гостях танцует по-русски в сарафане.
— Это сюрприз, — говорит восхищенная маменька, обращаясь к гостям.
Петенька пресмирный, он плохо танцует, он совсем не может разбирать ноты, его способности ограниченны.
Любочка беспрестанно ласкается к маменьке, Петруша вообще не ласков, и Палагея Петровна нередко повторяет при нем:
— Как же не любить Любочку больше, она ласковое дитя, — а недаром говорят, что ласковое телятко две матки сосет.
Впрочем, все единогласно находят, что у Петруши почерк бойкий. В день именин папеньки он подносит ему стихи на почтовом листе, поздравляет его и потом начинает эти стихи декламировать наизусть.
Василий Карпыч растроган. Он обнимает Петеньку и дарит гувернантке ситцу на платье. Даше завидно, что на гувернантке обнова, и она начинает коситься на гувернантку и грубить ей; она даже в один вечер намекает барыне, что барин слишком приветливо смотрит на мамзель, и божится, что ситец, подаренный барином мамзели, стоит рубли два аршин. Даша достигает своей цели. Ее донос делает сильное впечатление на Палагею Петровну.
Палагея Петровна с этой минуты преследует гувернантку и скоро отказывает ей от места, приискав заранее другую, подешевле».
А вот история с хорошим концом, к тому же это рассказ о реальной гувернантке, обучавшей юную Аню Полторацкую, будущую Анну Керн, и другую приятельницу Пушкина Анну Николаевну Вульф.
«Случилось такое обстоятельство, что в это самое время искали гувернантку для великой княжны Анны Павловны, которая была наших лет, и выписали из Англии двух гувернанток: m-lle Сибур и m-llе Бенуа… Эта последняя назначалась к Анне Павловне, но по своим скромным вкусам и желанию отдохнуть после труженической своей жизни в Лондоне в течение двадцати лет, где она занималась воспитанием детей в домах двух лордов по 10 в каждом, она предложила своей приятельнице Sybourg заступить свое место у Анны Павловны, а сама приняла предложение Петра Ивановича Вульфа и приехала к нам в Берново в конце 1808 года.
Родители наши тотчас нас с Анной Николаевною ей поручили в полное ее распоряжение. Никто не мешался в ее воспитание, никто не смел делать ей замечания и нарушать покой ее учебных с нами занятий и мирного уюта ее комнаты, в которой мы учились. Мы помещались в комнате, смежной с ее спальною. Когда я заболевала, то мать брала меня к себе во флигель, и из него я писала записки Анне Николаевне, такие любезные, что она сохраняла их очень долго. Мы с ней потом переписывались до самой ее смерти, начиная с детства.
М-llе Бенуа была очень серьезная, сдержанная девица 47 лет с приятною, но некрасивою наружностию. Одета была всегда в белом. Она вообще любила белый цвет и в такой восторг пришла от белого заячьего меха, что сделала из него салоп, покрыв его дорогою шелковою материей. У нее зябли ноги, а она очень тепло обувалась и держала их зимою на мешочке с разогретыми косточками из чернослива. Она сама одевалась, убирала свою комнату и, когда все было готово, растворяла двери и приглашала нас к себе завтракать. Нам подавали кофе, чай, яйца, хлеб с маслом и мед. За обедом она всегда пила рюмку белого вина после супа и в конце обеда. Любила очень черный хлеб. После завтрака мы ходили гулять в сад и парк, несмотря ни на какую погоду, потом мы садились за уроки. Оказалось, что, несмотря на выученную наизусть по настоянию матери „Ломондову грамматику“ (Грамматика французского языка Ломонда, вышедшая в 1780 году и считавшаяся по тем временам лучшей. —
Все предметы мы учили, разумеется, на французском языке, и русскому языку учились только 6 недель во время вакаций, на которые приезжал из Москвы студент Марчинский.
Она так умела приохотить нас к учению разнообразием занятий, терпеливым и ясным, без возвышения голоса толкованием, кротким и ровным обращением и безукоризненною справедливостию, что мы не тяготились занятиями, продолжавшимися целый день, за исключением часов прогулок, часов завтрака, обеда, часа ужина. Воскресенье было свободно, но других праздников не было. Мы любили наши уроки и всякие занятия вроде вязанья и шитья подле m-llе Бенуа, потому что любили, уважали ее и благоговели перед ее властью над нами, исключавшею всякую другую власть. Нам никто не смел сказать слова. Она заботилась о нашем туалете, отрастила нам локоны, сделала коричневые бархотки на головы. Говорили, что на эти бархотки похожи были мои глаза. Хотя она была прюдка (недотрога, от фр. prude — добродетельный. —
В сумерках она заставляла нас ложиться на ковер на полу, чтобы спины были ровны, или приказывала ходить по комнате и кланяться на ходу, скользя, или ложилась на кровать и учила нас, стоящих у кровати, петь французские романсы. Рассказывала анекдоты о своих ученицах в Лондоне, о Вильгельме Телле, о Швейцарии. У нас была маленькая детская библиотека с m-me Genius (мадам Жанлис), Ducray-Dumini (Франсуа-Гийом Дюкре-Дюменвиль) и другими, и мы в свободные часы и по воскресеньям постоянно читали. Любимые сочинения были: „Les veillées du château“. „Les soirees de la chaumiere“ („Вечерние беседы в замке“, „Вечера в хижине“)».
Читать детей начинали учить в 6–8 лет. Чтение было нелегкой наукой. Прежде всего нужно было заучить названия букв. Знаменитые аз — буки — веди — глаголъ — добро и проч. Были даже соответствующие детские стихи, описывающие этот процесс. Это стихотворение «Урок», написанное Жаном Пьером Бернаже и переведенное и «русифицированное» русским поэтом Василием Курочкиным.
Но достичь счастья было нелегко. Ребенку предстояло самому понять, что «мыслете-аз, мыслете — аз» это «мама». Некоторым это так и не удавалось, и они считались неспособными к грамоте. Правда, ни одного сообщения о случаях «неспособности к грамоте» в дворянских семьях автору не встречалось. И дело, вероятно, не в генетике, а в том, что дворянских детей учил не «отставной солдат на лужайке», с ними занимались индивидуально. Часто первой учительницей для детей была мать, позже подключалась гувернантка или учитель.
Итак, к 7–9 годам девочка уже умела читать, а дальше все зависело от самой девочки. Некоторые бросали книги, едва выйдя из детской, некоторые становились запойными читательницами.
Одной из них была Марина Цветаева, посвятившая детским книгам такие стихи:
В ее мемуарах то и дело попадаются названия детских книг: и знакомые, такие как «Ундина» Жуковского, «Лесной царь» Гете, «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, и малоизвестные, хотя и переиздававшиеся в нашей стране в 2000-е годы, «Без семьи» Георга Мало и «Хайди, или Волшебная долина» Иоганны Спири.
Вот отрывок из автобиографического очерка М. Цветаевой «Мать и музыка»: «Мальчик Реми из „Sans Famille“ („Без семьи“. —
А вот из рассказа «Башня в плюще»:
«— Скажи мне, Марина, какое твое самое большое желание?
— Увидеть Наполеона.
— Ну а еще?
— Чтобы мы, чтобы русские разбили японцев. Всю Японию!
— Ну а третьего, не такого исторического, у тебя нет?
— Есть.
— Какое же?
— Книжка, „Heidi“.
— Что это за книжка?
— Как девочка опять вернулась в горы. Ее отвезли служить, а она не могла. Опять к себе, „auf die Alm“ (альпийское пастбище). У них были козы. У них, значит, у нее и у дедушки. Они жили совсем одни. К ним никто не приходил. Эту книгу написала Иоганна Спири. Писательница».
При этом надо заметить, что роман Георга Мало маленькая Марина читала на французском, а «Хайди» — на немецком языке.
Многие дети, как в XIX, так и в XX веке, начинали свое знакомство с литературным русским языком со сказок Пушкина.
Для детей писали и многие известные русские писатели, в том числе уже упоминавшиеся Владимир Одоевский, Антоний Погорельский, Лев Толстой. Но их сказки и рассказы найти нетрудно. Однако есть книги, почти неизвестные современному читателю, при том что они были любимы нашими бабушками и прабабушками. Героинями всех трех книг, о которых пойдет речь, были девочки.
Первая из них — «Проделки Софи», написана петербургской уроженкой Софьей Ростопчиной, в замужестве графиней де Сегюр, для ее внуков и внучек. Она писала ее во Франции, в поместье мужа, окруженная выросшими любящими детьми (их у Софьи и французского дипломата Евгения де Сегюра было восемь, двое умерли рано, но остальные создали свои семьи). Рождение последней дочери Ольги в 1835 году было очень тяжелым — долгое время графиню преследовали тяжелые мигрени с временным параличом конечностей. Однако, по воспоминаниям ее детей, графиня неизменно оставалась любящей матерью, радовавшейся любой возможности провести время с детьми. По утрам они любили смотреть, как их мать причесывается и завивает волосы, старшие подавали ей щетки и туалетную воду, младшие скакали и кувыркались на ее кровати, «твердой, как мешок с орехами», по выражению ее сына.
Вероятно, атмосфера любви и поддержки, сохранившаяся в поместье, помогла графине написать «Проделки Софи» — на первый взгляд книгу очень нравоучительную, рассказывавшую, по словам автора, что «на свете очень много людей, которые в детстве были озорными, а порой даже скверными, как когда-то твоя бабушка, и которые исправились так же, как она».
Это потрясающая книга, которую взрослый человек может прочитать иначе, нежели ребенок. Дело в том, что детство Софьи было достаточно тяжелым. Бывало, что она и ее старшая сестра Наталья для утоления жажды пили воду из собачьих мисок, поскольку мать строжайшим образом запрещала есть и пить в перерывах между трапезами. От такой регулярности питания детей постоянно мучил голод. Однажды на Пасху, выиграв девять яиц, Софья спряталась и съела их одно за другим. При этом родителями руководило не равнодушие, а забота. Они много времени уделяли образованию и воспитанию детей, Софья в четыре года говорила на французском, английском, итальянском. Расставаясь с ними в 1812 году, отец Софьи Федор Ростопчин наказывал: «Во всем берите пример с вашей матери и в случае моей смерти слушайтесь ее как меня!»
Чувствительному, эмоциональному ребенку трудно было совместить любовь, которую она питала к матери, любовь и заботу матери и ее же откровенную жестокость. И, став взрослой, она объяснила это себе так: она действительно была плохой, скверной девочкой, и мать была к ней сурова, чтобы ее исправить. «Эта девочка была запальчивой — стала кроткой, была обжорой — стала воздержанной; ей случалось воровать, а выросла она очень честной; она была злюкой, а сейчас все считают ее доброй… Попробуйте и вы, дети! Вам это будет нетрудно — ведь в вас нет и половины недостатков маленькой Софи».
Каковы же они были — недостатки маленькой Софи (в книге ей три года)?
В первой главе книги Софи пытается «согреть» на солнце свою новую восковую куклу и, несмотря на предостережение матери, забывает ее на подоконнике.
«В это время послышался шум подъехавшего экипажа, и девочка помчалась встречать своих подруг. Поль тоже вышел на крыльцо. Весело болтая, они все вместе вбежали в дом и, хотя девочкам очень хотелось поскорее посмотреть куклу, они прежде всего пошли поздороваться с г-жой де Реан и только потом вслед за Софи направились в гостиную. Софи уже успела схватить куклу и растерянно смотрела на нее.
Софи не отвечала, она глядела на куклу и плакала. Вошла г-жа де Реан.
Г-жа де Реан улыбнулась, взяла куклу и слегка потрясла. В голове куклы что-то перекатывалось.
— Ты слышишь? Это — глаза, — сказала мама, — воск вокруг глаз расплавился, и они упали внутрь. Я попытаюсь их достать. Пойду за своими инструментами, а вы пока разденьте к уклу.
Поль и три девочки начали раздевать куклу; Софи уже не плакала. Она с нетерпением ожидала, что будет дальше.
Пришла мама, разрезала ножницами нитки, которыми голова куклы крепилась к туловищу, и глаза, находившиеся в голове, упали на ее колени. Мама взяла их пинцетом, поставила на место и залила туда расплавленный воск, который принесла в маленькой кастрюльке. Дав воску застыть, она убедилась, что глаза хорошо закреплены, и пришила голову к туловищу. Девочки глядели завороженно. Софи испуганно следила за каждой операцией, но, увидев, что кукла починена и стала такой же красавицей, как была, подскочила, повисла на шее у мамы и начала ее целовать.
Куклу одели, посадили в кресло и стали водить вокруг нее хоровод с песней:
Кукла прожила долго, о ней заботились, ее любили, но мало-помалу она теряла свою красоту Вот как это происходило.
Однажды Софи захотела помыть куклу — ведь детей же моют! Она взяла воду, мыло, мочалку и начала мыть куклу с таким старанием, что стерла все краски с лица. Щеки и губы, — все стало бледным, как у тяжелобольного. Софи зарыдала, но кукла так и осталась бледной.
В следующий раз Софи захотелось завить волосы кукле; она надела ей на голову папильотки, предварительно сильно нагрев их. Увы! Сожженные слишком горячими папильотками, волосы снялись вместе с ними. Кукла стала лысой. Софи заплакала, но волосы от этого не выросли. Был еще такой случай: Софи много занималась обучением куклы, и ей захотелось научить ее сложному трюку. Она подвесила куклу за руки к веревке, но та не удержалась, упала и сломала руку Мама попыталась починить куклу, но, хотя на починку и пошло очень много воска, потому что откололся большой кусок, все равно одна рука стала короче другой. Софи проливала горькие слезы, но рука так и осталась короткой.
В какой-то день Софи решила попарить кукле ноги — ведь взрослые часто принимают ножные ванны. Она налила в маленькое ведро кипящую воду и опустила туда ножки куклы. Когда куклу вытащили, выяснилось, что ноги расплавились. Слезы не помогли — бедняжка кукла обезножела.
После всех этих несчастий Софи разлюбила куклу: она стала настолько некрасивой, что все над ней смеялись. Напоследок Софи пришло в голову обучить куклу лазить по деревьям, но та сорвалась с ветки и, попав головой на камни, разбилась вдребезги. Софи больше не плакала. Она пригласила своих подруг на похороны куклы».
Как мы видим, все заканчивается благополучно, Софи не была наказана, но получила урок и даже небольшое развлечение.
Далее Софи производит еще множество разрушений в доме и окрестностях, чаще всего по глупости и детской импульсивности: она проваливается по колено в известь, разделывает и солит аквариумных рыбок, «скармливает» коршуну цыпленка, отрезает голову пчеле, «чтобы наказать ее за всех, кого она ужалила». Мама объясняет ей ее ошибки и наказывает, как мы бы сейчас сказали, «методом естественных последствий» — вычитает из карманных денег Софи пять франков на новый передник няни, так как она испортила старый, вытирая ноги Софи, сажает дочку под домашний арест, вешает ей на шею черный бант, на который прикреплены останки гильотинированной пчелы, словом, балансирует на грани разумного наказания и откровенного садизма.
Но вот дело доходит до режима питания. Видимо, ситуация все еще, несмотря на множество прошедших лет, свежа в памяти графини Сегюр и мучает ее.
«Софи была большой лакомкой; она вообще любила поесть. Ее мама считала, что обжорство вредно для здоровья и не позволяла ей есть между трапезами. Но Софи постоянно чувствовала голод и ела все, что удавалось ухватить. Обычно после завтрака, около двух часов дня, г-жа де Реан обходила лошадей (в конюшне г-на де Реана их было около сотни) и кормила их хлебом с солью. Софи сопровождала мать, неся большую корзину с хлебом. Хлеб был нарезан, и когда мама входила в стойло лошади, Софи подавала ей по куску. Мама строго запретила Софи есть этот хлеб, считая, что хлеб такого грубого помола вреден для желудка…
На следующий день, сопровождая маму, она передала ей кусок хлеба, а другой спрятала в карман передника и съела. Мама на нее не смотрела. Когда подошли к последней лошади, выяснилось, что для нее хлеба нет. Конюх уверял, что он положил по куску на каждую лошадь. Мама ему стала объяснять, что одного не хватает, но тут взгляд ее упал на Софи, дожевывающую последний кусочек. Девочка заторопилась и проглотила все, что осталось, но мама уже поняла, в чем дело. Лошадь, как немой свидетель этого проступка, выражала свой протест и нетерпение тем, что била копытом.
— Господи! Какая обжора! — воскликнула г-жа де Реан. — Стоит мне отвернуться, и вы крадете хлеб у лошадей, мадемуазель! Ведь сколько раз я вам говорила, что этот хлеб есть нельзя. Отправляйтесь к себе в комнату Больше я вас с собой брать не буду А на обед — раз уж вы так любите хлеб — вы не получите ничего, кроме супа с хлебом.
Софи опустила голову и пошла к себе.
— Ну, что опять случилось? — спросила няня, увидев ее понурую физиономию. — Что вы еще натворили, мадемуазель?
— Я съела кусок лошадиного хлеба. Корзина была набита хлебом. Я надеялась, что мама ничего не заметит. А теперь на обед мне не дадут ничего, кроме супа с хлебом.
Няня тяжело вздохнула. Она жалела девочку. Временами ей казалось, что г-жа де Реан слишком сурова, и она изыскивала способ смягчить наказание. Поэтому, когда прислуга принесла суп с куском хлеба и стакан воды — все, что полагалось на обед Софи, — няня, поставив это на стол перед девочкой, вытащила из шкафа кусок сыра и баночку варенья…
— Съешьте сначала хлеб с сыром, а потом варенье, — сказала она и, заметив, что Софи колеблется, добавила: — Ваша матушка велела вам подать только хлеб, но она же не запрещала мне положить на него что-нибудь еще.
— Но если мама спросит, давали мне что-нибудь кроме хлеба, я ведь должна буду ответить, и тогда…
— Если спросит, вы скажете, что я положила вам на хлеб кусок сыра, дала варенье и велела, чтобы вы все съели. А я попытаюсь тогда убедить вашу маму, что сухой хлеб — не самая лучшая пища для вашего желудка и что даже арестантам дают что-нибудь, кроме хлеба.
Конечно, няня плохо поступила, нарушив запрет г-жи де Реан, но Софи очень любила сыр и еще больше варенье. К тому же она была еще совсем маленькой и послушалась няню с удовольствием. Получился прекрасный обед.
— Знаете, что надо будет сделать в следующий раз, когда вы захотите поесть? Подойдите ко мне и скажите. Я найду для вас что-нибудь получше, чем „лошадиный хлеб“.
Софи поблагодарила няню и заверила ее, что непременно так и сделает».
Однако в следующей главе, узнав о самоуправстве няни, «г-жа де Реан ей уже не доверяла и вскоре заменила ее другой, очень хорошей няней, никогда не разрешавшей Софи нарушать мамины запреты».
Когда маленькой Софи исполнилось четыре года, на свой день рождения она попыталась напоить гостей приготовленным ею самой чаем из листков клевера и воды из собачьей миски, сдобренным сливками из порошка для чистки серебра, и мама в наказание отобрала у нее только что подаренный ей кукольный сервиз. Через несколько дней госпожа Реан обращается к дочери: «Софи, ты помнишь, я обещала, что когда тебе исполнится четыре года, ты сможешь ходить со мной вечерами на дальнюю прогулку. Сегодня я должна идти на ферму Свитен через лес. Ты можешь пойти со мной, но ты ни в коем случае не должна отставать. Ты знаешь, что я хожу быстро, и если ты будешь где-то застревать, то можешь оказаться очень далеко от меня до того, как я успею это заметить».
Но Софи, разумеется, отстала, так как захотела собрать немного земляники, и тут на нее напали волки: «Началась страшная битва. Положение собак стало очень опасным, когда из чащи выскочили еще два волка, но безудержная храбрость и отчаянная решимость собак обратила в бегство всех троих. Окровавленные и израненные собаки, прижавшись к своей хозяйке, лизали ей руки. Г-жа де Реан, приласкав своих мужественных защитников, взяла за руки детей и повернула к дому».
Нет, как хотите, но что-то с этой госпожой Реан решительно было не так. Дальше больше. Из Парижа в дом привозят сверток с засахаренными фруктами, Софи их никогда не видела, и ей очень хочется посмотреть:
«Дети помчались со всех ног. Маму нашли быстро. Она взяла сверток и понесла его в гостиную, дети шли за ней. Они были очень разочарованы, когда увидели, что г-жа де Реан положила сверток на стол, а сама села дописывать письма.
Софи и Поль переглянулись с несчастным видом.
— Попроси маму открыть, — прошептала Софи на ухо Полю.
Поль (шепотом):
— Неудобно. Тетя не любит, когда проявляют нетерпение и любопытство.
Софи (тихо):
— Спроси, не хочет ли она, чтобы мы избавили ее от труда и открыли сверток вместо нее.
Г-жа де Реан:
— Софи, я все слышу. Очень некрасиво изображать из себя заботливую девочку, желающую мне помочь, хотя на самом деле ты просто хочешь утолить свое любопытство и полакомиться. Если бы ты мне честно сказала: „Мама, мне хочется посмотреть на засахаренные фрукты, разрешите мне вскрыть сверток“, — я бы тебе разрешила. А теперь я тебе запрещаю его трогать».
И, наконец, эпизод когда Софи стащила нравящуюся ей шкатулку для рукоделия… Напоминаю, воровке было четыре года.
«Не говоря ни слова, г-жа Реан схватила Софи и отшлепала ее так сильно, как никогда не шлепала до этого. Софи громко кричала и просила прощения. Наказание было весьма чувствительным, и надо прямо сказать, что она его заслужила.
Г-жа де Реан забрала все из ящика, положила назад в шкатулку и вышла, оставив рыдающую Софи в комнате одну. Девочке было так стыдно, что она не решилась присоединиться к гостям, и хорошо сделала, так как г-жа де Реан прислала няню увести Софи в ее комнату, где она должна была обедать и оставаться до следующего утра. Софи долго плакала, а няня, обычно к ней очень снисходительная, была возмущена ее поступком и называла воровкой.
— Мне придется все мои вещи запирать на ключ, чтобы вы меня не обворовали, — говорила она. — Если в доме что-нибудь пропадет, то теперь ясно, где нужно искать.
На следующий день г-жа де Реан призвала Софи к себе.
— Послушайте, мадемуазель, что мне написал ваш отец, посылая шкатулку:
„Дорогая моя! Я посылаю вам очаровательную шкатулку для рукоделия. Она предназначена Софи, но не сообщайте ей об этом и не отдавайте сразу. Пусть она заслужит ее своим хорошим поведением в течение недели. Покажите ей шкатулку, но не говорите, что она для нее. Мне не хочется, чтобы она только ради подарка старалась вести себя хорошо. Я надеюсь, что она будет благоразумной, не рассчитывая на вознаграждение“.
— Вы видите, — продолжала г-жа де Реан, — что обворовав меня, вы на самом деле обворовали себя. После того, что вы сделали, даже если в течение месяца вы будете идеально благоразумны, вы все равно не получите этой шкатулки. Вы не получите ее вообще. Я надеюсь, что это послужит вам уроком, и никогда в жизни вы больше не совершите такого постыдного поступка.
Софи разразилась слезами, умоляя маму простить ее. В конце концов прощение ей было даровано, но мама сдержала свое слово, и Софи так и не получила этой шкатулки. Через какое-то время мама подарила ее Элизабет Шено, умевшей прекрасно рукодельничать и отличавшейся благоразумием».
Похвалы получает только Поль, хороший мальчик, которому постоянно приходится причинять себе боль, чтобы поддерживать отношения в семье.
«Они оба молчали, насупившись. Софи хотелось извиниться перед Полем, но самолюбие не позволяло. Поль тоже мучился, но не знал, как первому завязать беседу. Наконец он придумал ловкий ход: раскачиваясь на стуле, он наклонил его сильнее, чем надо, и полетел. Софи кинулась помочь ему подняться.
— Ты не ушибся, Поль? — спросила она.
Софья нашла в себе силы не быть такой, какой была ее мать, но так и не смогла признать, что в детстве с ней поступали жестоко и несправедливо. Однако, возможно, именно это послание вычитали из ее книг другие дети.
Например, Владимир Набоков в своих воспоминаниях, кажется, не без внутреннего злорадства пишет: «Когда читаю опять, как Софи остригла себе брови, или как ее мать в необыкновенном кринолине на приложенной картинке необыкновенно аппетитными манипуляциями вернула кукле зрение, и потом с криком утонула во время кораблекрушения по пути в Америку, а кузен Поль под необитаемой пальмой высосал из ноги капитана яд змеи, когда я опять читаю всю эту чепуху, я… переживаю щемящее упоение».
Графиня де Сегюр написала и другие книги, в том числе «Новые сказки фей», «Примерные девочки», «Записки ослика». Дети читали их с удовольствием.
Вторая книга относится к любимому детьми и взрослыми жанру робинзонады. Когда-то давным-давно, еще в XVIII веке, Жан-Жак Руссо писал, что единственная книга, которую он даст своему ученику Эмилю до того, как ему исполнится 12 лет, — это «Робинзон Крузо» Дефо. Он писал: «Нет ли средства сблизить всю массу уроков, рассеянных в стольких книгах, свести их к одной общей цели, которую легко было бы видеть, интересно проследить и которая могла бы служить стимулом даже для этого возраста? Если можно изобрести положение, при котором все естественные потребности человека обнаруживались бы ощутительным для детского ума способом, и средства удовлетворить эти самые потребности развивались бы постепенно с одной и тою же легкостью, то живая и простодушная картина этого положения должна служить первым предметом упражнения для воображения ребенка.
Пылкий философ, я уже вижу, как зажигается твое собственное воображение. Не трудись понапрасну: положение это найдено, оно описано и — не в обиду будь сказано — гораздо лучше, чем описал бы ты сам, по крайней мере с большим правдоподобием и простотой. Если уж нам непременно нужны книги, то существует книга, которая содержит, по моему мнению, самый удачный трактат о естественном воспитании. Эта книга будет первою, которую прочтет Эмиль; она одна будет долго составлять всю его библиотеку и навсегда займет в ней почетное место. Она будет текстом, для которого все наши беседы по естественным наукам будут служить лишь комментарием. При нашем движении вперед она будет мерилом нашего суждения; и пока не испортится наш вкус, чтение этой книги всегда нам будет нравиться. Что же это за чудесная книга? Не Аристотель ли, не Плиний ли, не Бюффон ли? — Нет: это „Робинзон Крузо“.
Робинзон Крузо на своем острове — один, лишенный помощи себе подобных и всякого рода орудий, обеспечивающий, однако, себе пропитание и самосохранение и достигающий даже некоторого благосостояния — вот предмет, интересный для всякого возраста, предмет, который тысячью способов можно сделать занимательным для детей. Вот каким путем мы осуществляем необитаемый остров, который служил мне сначала для сравнения. Конечно, человек в этом положении не есть член общества; вероятно, не таково будет и положение Эмиля; но все-таки по этому именно положению он должен оценивать и все другие. Самый верный способ возвыситься над предрассудками и сообразоваться в своих суждениях с истинными отношениями вещей — это поставить себя на место человека изолированного и судить о всем так, как должен судить этот человек, — сам о своей собственной пользе.
Роман этот, освобожденный от всяких пустяков, начинающийся с кораблекрушения Робинзона возле его острова и оканчивающийся прибытием корабля, который возьмет его оттуда, будет для Эмиля одновременно и развлечением, и наставлением в ту пору, о которой идет здесь речь. Я хочу, чтобы у него голова пошла кругом от этого, чтоб он беспрестанно занимался своим замком, козами, плантациями; чтоб он изучил в подробности — не по книгам, а на самих вещах — все то, что нужно знать в подобном случае; чтоб он сам считал себя Робинзоном, чтобы представил себя одетым в шкуры, с большим колпаком на голове, с большою саблей, во всем его странном наряде, исключая зонтика, в котором он не будет нуждаться. Я хочу, чтоб он задавался вопросами, какие принимать меры в случае недостатка того или иного предмета, чтоб он внимательно проследил поведение своего героя, поискал, не опустил ли тот чего, нельзя ли было сделать что-нибудь лучше, чтоб он старательно отметил его ошибки и воспользовался ими, чтобы при случае самому не делать подобных промахов; ибо будьте уверены, что он и сам захочет осуществить подобного рода поселок; это настоящий воздушный замок для того счастливого возраста, когда не знают иного счастья, кроме обладания необходимым и свободы.
Каким обильным источником является это увлечение для человека ловкого, который для того только и зарождает это увлечение в ребенке, чтобы извлечь из него пользу! Ребенок, торопясь устроить склад вещей на своем острове, проявит больше страсти к учению, чем учитель к преподаванию. Он захочет знать все, что полезно для этого, и притом — только полезно: вам не нужно будет руководить им, придется лишь сдерживать его. Впрочем, поспешим поселить его на этот остров, пока он ограничивает этим свои мечты о счастье; ибо близок день, когда если он захочет на нем жить, то жить не один, когда его ненадолго удовлетворит и Пятница, на которого он теперь не обращает внимания».
В 1896 году Э. Гранстрем решил, что детям будет еще интереснее, если на необитаемом острове окажется их сверстник, и написал книгу «Елена Робинзон».
Ее героиня — четырнадцатилетняя девочка Елена, дочь ослепшего капитана, отправляется вместе с отцом в путешествие в Италию к выдающемуся глазному врачу. По дороге она все время задает вопросы, и капитан рассказывает ей о чудесах дальних морей и стран.
Вот, например, как он объясняет, почему цвет воды в Южных морях отличается от цвета воды у берегов ее родины, Швеции: «Погода все время стояла прекрасная. На шестой день „Нептун“ вышел в Атлантический океан. Кругом простиралась бесконечная водная равнина. Здесь только в первый раз поняла Елена, что значит синее море: прежде Елена видела лишь мутно-зеленые воды Северного моря, а воды океана отливали на солнце необычно прозрачной синевой.
— Папа, — обратилась девочка к сидевшему близ нее отцу, — я никогда не видела такого прекрасного синего моря! У наших берегов оно мутное в сравнении с этим!
— Эта синева, друг мой, происходит от примеси соли в морской воде и бывает особенно заметна в теплом экваториальном течении, часть которого составляют Гольфстрим и Курросиво. Этому благодатному течению целые народы обязаны своим существованием. Что стало бы без него с нашей Норвегией (Норвегия входила в состав Швеции до 1905 года. —
Между тем корабль медленно рассекал волны, оставляя за собою легкую струйку, которая под яркими лучами вечернего солнца, казалось, рассыпалась на миллионы блестящих звездочек. Самое море сверкало и пылало багровым пламенем, а по розовато-фиолетовому небу скользили белые облака, принимавшие фантастические и причудливые очертания каких-то волшебных зданий, зверей и чудовищ, медленно и спокойно сменявших друг друга.
Елена стояла на палубе, очарованная этим чудесным зрелищем…»
Но вскоре на них нападают корсары, на судне начинается пожар, и Елену и остальных пассажиров в последний момент спасает капитан торгового судна, проходившего поблизости. Вместе с ним они плывут в Ост-Индию. Елена наблюдает за дельфинами и летучими рыбами, знакомится с Саргассовым морем, учится находить Южный Крест и измерять скорость ветра, видит ночное свечение моря и коралловые острова. Но затем на корабль налетает буря. Команде удается сесть в шлюпки. Елена и ее отец не успевают этого сделать и остаются на тонущем корабле, который ветром выносит на необитаемый остров. Начинается робинзонада. Пользуясь советами отца, Елена оборудует из пещеры уютное жилище, разводит огонь, добывает пищу, в том числе залезает на высокую пальму за кокосовыми орехами. Путешественники переживают ураган, приручают диких коз и птенцов лебедя, живущих на острове, собирают запасы на дождливый сезон. Однако их жизнь трудна, и отец Елены через некоторое время умирает. Девушку же, около года прожившую на острове в одиночестве и наладившую процветающее хозяйство, находит долгожданный корабль, и она возвращается на родину.
«Мать Елены изумилась перемене, происшедшей в дочери. Уехав беззаботным ребенком, Елена вернулась взрослой, мужественной девушкой. В течение долгого времени лишенная на необитаемом острове общества людей, она полюбила их теперь сознательной любовью и решила посвятить свою жизнь счастью и пользе ближних. Сознавая свои слабости и ошибки, она стала снисходительно относиться к чужим недостаткам и готова была всякому оказать помощь и словом, и делом. Испытанные лишения и опасности развили в ней энергию и умение находить выход из каждого затруднительного положения и приучили ее в то же время в труду и самостоятельности, а доброе сердце и искреннее желание служить ближним сделали ее вскоре любимой и уважаемой личностью в городе, в котором с тех пор она стала известной под именем Елены-Робинзон».
Кроме того, чтобы приохотить детей к географии и естественным наукам, книга показывала девочкам, что они могут стать героинями не только нравоучительных и сентиментальных историй, но и героинями в полном смысле этого слова: они могут путешествовать, участвовать в приключениях, заботиться о себе и своих спутниках, что на них могут рассчитывать взрослые люди, и они могут оказаться достойными доверия этих людей.
Пусть ни одной девочке не было суждено побывать в южных морях, но каждая из них могла, как Эмиль Жан-Жака Руссо, придумать свой необитаемый остров и вообразить, что же это такое — жизнь, полная опасностей и самостоятельности.
Третья книга называется «Миньона». Ее написала в 1884 году Софья Дмитриевна Макарова — учительница Санкт-Петербургских городских школ, жена генерала Николая Ивановича Макарова, преподававшего курс начертательной геометрии в Санкт-Петербургском технологическом институте, в Институте путей сообщения, институте гражданских инженеров, на высшем курсе при реальном училище им. В. В. Муханова.
Софья Дмитриевна, по ее собственному признанию, пересказала рассказ госпожи Роден «Das Musikantenkind» (т. е. «Дитя музыканта»), «находя… его вполне подходящим для детского чтения». Она перенесла действие рассказа в Петербург.
Это история сироты весьма популярный сюжет в детской литературе XIX века (вспомним мальчика Реми из романа Георгия Мало). Главная героиня рассказа — талантливая скрипачка, восьмилетняя Миньона, дочь музыканта-итальянца, переехавшего в Россию. Оставшись одна-одинешенька после смерти отца, она терпит побои и унижения от злой жены булочника Амалии Карловны, в доме которой живет. Единственное, что поддерживает ее, — это дружба с доброй кухаркой Прасковьей и младшим сыном булочницы Фрицем. Но когда Амалия Карловна в сердцах растоптала скрипку — единственное сокровище Миньоны, девочка, не выдержав издевательств, убежала из дома и попала в труппу странствующего скрипача Рудольфа Кеберле. Вместе они приезжают в Лесное, бывшее в то время популярным дачным местом.
«Вскоре Кеберле со своей странной семьей прибыл в дачную местность под Петербургом, известную под названием „Лесного Института“. Это очень оживленное место, с массой дач, с театром, клубом и садом, где часто играет музыка.
Когда Кеберле со своей повозкой явился туда, жизнь там уже кипела, несмотря на раннее утро.
Лавки были открыты, сновали чухонки, разнося молоко и сливки в жестяных кувшинах, разъезжали зеленщики и мясники с возами, наполненными провизией.
Здесь и там показывались уже горничные с корзинами белого хлеба и кухарки, бесцеремонно перебиравшие припасы на возах. Мальчишки с большими стеклянными кувшинами и крошечными стаканчиками в руках предлагали фруктовый квас. Герр Кеберле остановился было перед театром, но к нему подошел полицейский и сказал, что им следует остановиться не здесь, а в парке. Пришлось им объехать вокруг сада и остановиться у одной из маленьких калиток. Тут им наконец отвели довольно удобное место. Кеберле раскинул большую палатку, и начались приготовления. Первое представление должны были дать на другой день.
Удивленная, стояла Миньона, глядя во все глаза, как Рудольф Адольфович переводил животных из повозки в палатку. Тут было несколько обезьян, четыре собаки и два маленьких пони. Последних он привязал у палатки, чтобы все проходящие могли их видеть и тем охотнее шли на представления. На другой день Кеберле повесил большую яркую вывеску, на которой были нарисованы все его „артисты“ в самых удивительных позах. А вечером уже началось представление. Розетта Иосифовна сидела в дверях и продавала билеты, держа на руках своего грудного ребенка».
Кеберле придумывает для Миньоны номер — она должна играть на скрипке, сидя на спине пони, который скачет по кругу. Но во время одного из представлений происходит несчастный случай — Миньона падает с лошади.
«Кеберле посадил ее на лошадь, подал скрипку и вполголоса сказал несколько ободрительных слов:
— Не робей, Миньона! Смотри, играй хорошенько. — Он слегка ударил пони, тот двинулся, а Миньона начала играть.
Тихо начала она, но затем все громче и полнее полились звуки. Увлекшись игрой, девочка вскоре забыла все, забыла о сотнях глаз, устремленных на нее, о том, где она находится, и унеслась душой маленькую комнатку отца. Ей казалось, что она видит его перед собой, что ясно слышит его любящий мягкий голос: „Моя маленькая Миньона, сыграй „Аве Мария““.
Всех очаровала она своей игрой. Когда она кончила, послышалось единодушное громкое „браво“! Медленно подъехала она к Кеберле, а тот весь ушел в блаженные грезы. Он считал барыши, которые получит благодаря Миньоне, размечтался даже о постановке цирка и вообразил себя чуть ли не вторым Чинизелли. Девочка оказалась для него настоящим кладом, в этом он теперь убедился.
Он надеялся через несколько дней выучить ее играть, стоя на пони, и этим привлечь еще больше зрителей.
Пока Миньона, все еще сидя на пони, раскланивалась с публикой, какой-то мальчик в восторге бросил ей апельсин и, к несчастью, попал прямо в голову пони. Пони испугался, рванулся вперед, встал на дыбы.
Громко вскрикнула бедная девочка и изо всех сил ухватилась за гриву лошадки.
Крик этот еще больше испугал пони, и он как бешеный помчался по небольшому кругу. Не успел Кеберле удержать его, как он уже сбросил девочку и поскакал дальше.
Рудольф Адольфович бросился к Миньоне, поднял ее и поставил на ноги, но боль, которую она почувствовала, была так невыносима, что она отчаянно закричала.
Среди зрителей оказался доктор, он тотчас поспешил на место несчастья.
— Нога сломана, — сказал он после короткого осмотра. — Ребенка надо осторожно снести в постель; она должна пролежать несколько недель. Куда ее нести?
Это известие сильно опечалило Кеберле, — его словно холодной водой окатили. Все его гордые мечты разлетелись, и, что всего хуже, во всем он должен винить себя самого. Что теперь будет? Ему придется отдать свои трудовые деньги, вместо того чтобы стать богатым человеком.
Все это пронеслось теперь в его голове, и он стоял, переминаясь с ноги на ногу, вместо того чтобы отвечать доктору.
— Куда нести ребенка? — повторил тот.
— Да в больницу! — отвечала бойко Розетта. — Нам невозможно такую обузу на себя принять.
— Да это разве не ваш ребенок? — спросил доктор.
— Сохрани Боже! — ответила женщина. — Мы нашли ее в лесу и взяли к себе из сострадания. Она погибла там, если бы не мы. Родителей у нее нет, а у кого она живет, нельзя было допытаться. Ее исколотили, она и убежала; вот все, что мы знаем. Сегодня же муж хотел дать знать в полицию; конечно, ему следовало бы заявить об этом раньше, да нам жаль было ребенка и думали, не поможет ли она нам в представлениях. Рудольф, — обратилась она к мужу, — отправь ее в больницу, не забудь только объявить, что мы за нее копейки не можем внести. Мы бедные люди и лишнего не имеем.
Кеберле остался очень доволен находчивостью жены. Он удивлялся ее способности так ловко мешать правду с ложью.
Осторожно поднял он Миньону и стал прокладывать себе дорогу через толпу, окружившую нечастную девочку. Но не успел он выйти, как к нему подошла дама в трауре.
— Послушайте, — сказала она тихим, взволнованным голосом, глядя с сожалением на бедного ребенка, лежавшего без чувств на руках Кеберле, — снесите девочку в мою карету. Она стоит у самых ворот парка.
Толпа несколько отстранилась, давая место доброй даме, а стоявший тут же доктор раскланялся с ней.
Дама была известная в этой местности богачка, Ольга Дмитриевна Борзова.
— В моем доме найдется место для этой девочки, — продолжала она, — а вы, доктор, будете нас навещать. Взгляните на нее и скажите: не находите ли вы сходства с моей умершей Любочкой? Это сходство и привлекло меня сюда. Я видела ее сегодня в саду. Не правда ли, глаза у нее такие же большие и печальные, как были у моей Любочки?
— Да, — ответил доктор. — И волосы у нее тоже темные и вьющиеся».
Конец вы без труда можете угадать: Ольга Дмитриевна удочеряет Миньону, и та со временем становится знаменитой скрипачкой.
«Миньона» не повествует о том, как трудно быть «скверной девочкой со множеством недостатков», о насилии над детьми, прячущемся под маской заботы, она не рассказывает о дальних морях и странах, но она показывает и маленьким читателям, и нам живые сценки, которым они не раз были свидетелями, а нам позволяет на мгновение заглянуть в прошлое.
Софья Маркова написала еще множество книг для детей: «Из детского быта», «Деревня», «Как и чему учил Петр Великий народ свой», «Бабушкины сказки», «Борьба с дикарями», «75 рассказов для детей младшего возраста», «Отважная охотница» и т. д.
Она несколько лет редактировала журнал «Задушевное слово», сотрудничала и в других детских журналах.
Детские журналы конца XIX века также заслуживают того, чтобы о них сказали несколько добрых слов.
Родоначальником журнальных изданий в России принято считать приложение к газете «Санкт-Петербургские ведомости» «Месячные исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях», выходившее в период с 1728 по 1742 год. Первые журналы носили научно-популярный характер, и лишь во второй половине XVIII века появляется журнал, выбравший своей целевой аудиторией не ученых мужей, а матерей семейства. Им стал московский ежемесячник «Детское чтение для сердца и разума», издаваемый Н. И. Новиковым с 1785 по 1789 год.
Приветствуя бурное развитие отечественной журналистики, критик Н. В. Добролюбов писал: «В области детского чтения ныне совершается то же самое, что уже давно совершилось вообще с нашей литературой: журналы заступают место книг».
Н. В. Шелгунов отмечал: «Журналистика воспитала взрослое русское общество; она же лучше всего воспитает и детей. Одной своей периодичностью журнал создает в ребенке привычку, то есть потребность постоянного чтения. Но кроме этого журнальная форма представляет наибольшую возможность разнообразия и полной, всесторонней, проникнутой одной идеей, законченной системы. Для воспитания детей во всесторонних требованиях гуманности, конечно, нет формы более удобной, как журнальная».
В конце XIX века в России издавалось более 100 детских журналов, предназначенных для разных возрастных групп и круга читателей. Ориентироваться в обилии изданий помогали специальные сборники и ежемесячные журналы «Что и как читать детям», «Педагогический листок», «Обзор журналов для детского чтения», «Новости детской литературы» и другие. В них публиковались отдельные критические заметки, статьи, мнения и обзор крупнейших периодических детских изданий, анализировалось их содержание и направленность, давались сведения об авторах и создателях.
Одним из первых в 1871 году вопросы развития детской литературы затронул «Педагогический листок», выходивший 4 раза в год в виде приложения к журналу «Детское чтение».
В начале XX века в России издавалось 242 детских журнала общей направленности и 147 «учебных». Известные детские журналы, такие как «Задушевное слово», «Солнышко», «Тропинка», «Детский отдых», на страницах которых из номера в номер печатались рассказы Л. Чарской, К. Лукашевич, Л. Толстого, С. Аксакова, очерковые рисунки и силуэты Е. Бем, Н. Каразина, И. Панова, репродукции картин иностранных художников, порой служили не одному поколению читателей.
Давайте заглянем в детский журнал «Звездочка», выходивший в Санкт-Петербурге с 1842 по 1863 год, ежемесячно для «благородных воспитанниц Институтов Ея Императорского Величества». С 1845 по 1849 год журнал выходил в двух отделениях: для детей младшего и старшего возраста. С 1850 года «Звездочка» издавалась в двух независимых частях под названием: «Звездочка» и «Лучи». Редактором его была Александра Ишимова — содержательница частной школы в Петербурге, переводчица, автор «Истории России в рассказах для детей», высоко оцененной А. С. Пушкиным.
Чем же редакция журнала радовала маленьких институток?
Это были стихи, как правило, благочестивого и промонархического содержания, очерк о жизни Святого Августина, этнографические очерки о поморах Архангельской губернии, описание дворца Пале-Рояль в Париже, описание детского приюта «недалеко от Синяго моста в глухом переулке» и стихи, посвященные благотворительному базару в пользу этого приюта, философское рассуждение «О твердости духа в молодых летах», восторженный отзыв на «Избранные места из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя, репортаж с церемонии выпуска в Смольном институте и т. д.
Здесь же юные воспитанницы института могли прочесть нравоучительную сказку о бедном итальянском крестьянине, который пожелал, чтобы из мира исчезли богатство и предметы роскоши, и едва не погубил свою деревню, так как его семья и соседи остались без работы: раньше они обслуживали богачей и жили припеваючи, теперь же некому было заплатить им за труд. Из этой сказки надлежало сделать вывод, что мир устроен разумно и беднякам нужно быть благодарными за то, что существуют богачи, которые дают им работу.
Неслучайно критик Н. А. Добролюбов осуждал «Звездочку» за религиозно-монархический дух. Впрочем, странно было ждать чего-то другого от журнала, написанного для девочек, находившихся под покровительством монарха.
В фельетоне Панаева «Барыня» родители, расставшись с гувернанткой, нанимают дочери учителя.
«Утро. Палагея Петровна кушает кофе. Цвет лица ее померанцевый, и под глазами легкая тень. Даша входит.
— Учитель пришел, сударыня.
— Француз! Ну так мне что за дело: пусть его идет к детям. (Надо заметить, что французский учитель давно нанят для детей.)
— Нет, сударыня, новый учитель, так по-русски прекрасно говорит, должно быть, русский.
— А-а! Пусть подождет. Я сейчас войду. Каков он, Даша?
— Из себя недурен, сударыня, — такой плотный, высокий.
Через четверть часа Палагея Петровна выходит к учителю. Цвет ее лица сливочный, и на щеках розы.
Учитель лет двадцати семи, во фраке с высоким воротником, на рукавах пуфы, талия на затылке, фалды ниже колен, на шее высокий волосяной галстук, грудь прикрыта черной атласной манишкой со складками, в середине манишки фальшивый яхонт, панталоны узенькие и без штрипок, сапоги со скрипом. Он франт и из семинаристов. При виде Палагеи Петровны учитель делает шаг назад и кланяется, краснея.
— Вас Николай Лукич прислал ко мне?
Учитель вынимает из кармана пестрый фуляр, отряхает его и сморкается.
— Точно так-с. Он-с.
Палагея Петровна смотрится в зеркало и опускается на стул.
— Садитесь, пожалуйста, — говорит она учителю, показывая на другой стул.
Учитель спотыкается и садится.
— Вы откуда?
— Я из Харькова-с; теперь состою здесь в звании учителя.
— Гм! Мне нужно приготовить сына моего для поступления в гимназию; ему тринадцать лет. Кстати, вы займетесь и с дочерью моей географией и другими науками. Мне Николай Лукич говорил, что вы всем наукам можете обучать?
Учитель с педагогическою мрачностию поводит бровями.
— Почему же-с? Я преподаю детям не только приуготовительные, элементарные, так сказать, науки, но и высшие, например: риторику, алгебру, геометрию, также всеобщую историю и географию, по принятым в учебных заведениях руководствам, статистику — по Гейму или по Зябловскому, это почти все равно, разница не велика-с… Ну и латинский язык тоже! Без него в гимназию поступить нельзя, необходимо пройти склонения и отчасти спряжения. Латинский язык есть фундамент, или, лучше сказать, корень всех языков, он образует вкус, ибо все лучшие классические писатели на латинском языке писали. Вот Вергилий, Гораций, Цицерон…
— Да знаю, знаю… А почем вы за урок берете?
Учитель кусает губы и потупляет глаза.
— Обыкновенно… Цена известная-с: за два часа по пяти рублей.
— По пяти рублей?! А мне Николай Лукич, кажется, сказал, что по два с полтиной?
— Нет-с, как можно-с.
Учитель приподнимается со стула несколько обиженный.
— Право, кажется, пять рублей дорого. Я французу пять рублей плачу. Ведь их не бог знает каким наукам обучать. Иное дело, если бы они были побольше, я бы ни слова не сказала, а то вы сами посудите…
— В таком возрасте, сударыня, руководить детскими способностями, или, лучше сказать, развивать в них зерно талантов — это, я вам скажу, еще труднее.
Учитель пятится назад.
— Так вы ничего дешевле не возьмете?
— Нет-с. Мое почтение.
Учитель хочет идти.
— По крайней мере, не можете ли вы два с половиной часа заниматься с ними вместо двух?
— Это, собственно, определить нельзя-с, иногда долее, иногда ровно два часа, смотря как…
— Ну уж нечего делать. Признаюсь вам, я дорожу только рекомендацией Николая Лукича…
Василий Карпыч возвращается из должности.
— Что, душечка, был учитель?
— Да. Я с ним кончила. С завтрашнего дня будет ходить. Только вообрази, как дорого, по пяти рублей за два часа, и ни полушки не хотел уступить. Такой, право! Но видно сейчас, что очень ученый, — только, знаешь, все эти ученые пречудаки. У них у всех пресмешные манеры.
— Оно, конечно, по пяти рублей… впрочем, что ж делать!
— Уж, я думаю, не взять ли учителя попроще. Право… ну когда будут постарше, тогда, разумеется.
— Куда ни шло, душечка! — Василий Карпыч махает рукой. — Что какой-нибудь рубль или два жалеть, зато умнее будут…
Петруша поступает в гимназию.
— Видишь ли, — говорит Василий Карпыч жене и родственникам, — хорошо, что мы согласились взять этого учителя. Он не дешев, так; но зато старателен и, нечего сказать, мастер своего дела. Петруша славно выдержал экзамен; об этом мне сам директор сказывал.
Учитель продолжает давать уроки Любаше. Он уже проходит с нею риторику.
Он говорит ей о качествах, принадлежностях, свойствах, действиях и страданиях, замечая, что положение предмета может быть величественное, прелестное, живописное и смешное.
— Возьмем пример хоть прелестного. Чиж обращается к зяблице:
— Вы сейчас чувствуете, что это выражено прелестно… Не правда ли?
— Да-с, чувствую, — отвечает Любочка.
— Ну… теперь образец величественного. Баккаревич сказал: „Россия одеянна лучезарным сиянием, в неприступном величии, златовидный шелом осеняет чело ее…“ — и проч. Это, например, величественно и выражено возвышенным слогом, ибо, как видим далее, слог разделяется на простой, средний и возвышенный. Проза, изволите видеть, по противоположности стихам и отчасти периодам, есть способ писать, по-видимому, без всяких правил, наудачу, без всякого отчету. Кто не имеет никакого слога, тот пишет прозою, то есть prosoluta oratione; но кто знает меру стихов и соразмерность периодов, по чувству и вкусу, заимствуя нечто от обоих, того проза бывает изящною или прекрасною и фигуральною, что увидим ниже, говоря о тропах и фигурах. К следующему классу извольте-с выучить первые строфы из оды: „Россу по взятии Измаила“.
В восемнадцать лет Любочка оканчивает курс. Учителю отказывают, недоплатив ему рублей пятьдесят из следующих за уроки.
Любочка — девица вполне образованная. У нее, между прочим, приятный голосок. Она без всякого постороннего пособия выучилась петь „Талисман“ и „Ты не поверишь, ты не поверишь, как ты мила“. Когда Любочка поет, гостьи-барыни, говорящие и не говорящие по-французски, повторяют: „Шарман!“, а Палагея Петровна бьет рукой такт и восклицает в порыве материнского восторга: „Се жоли!“»
Таковы же итоги воспитания Санкт-Петербургской барышни, героини фельетона О. И. Сенковского: «Похлопочите: ей-ей, прекрасная партия!.. Во-первых, Петербургская Барышня тиха, как кошечка; скромна — очень скромна!.. Она краснеет, когда ей приходится сказать слово „нога“, а слова „подвязка“ не выговорит она вам ни за какое благо в мире. Да какая она чувствительная!.. Я сам видел, как она плакала в театре при представлении „Антонии“, „Филиппа“, „Матери и дочери — соперниц“, хотя не понимала ни одного слова в этих пьесах. Теперь в моде возить молодых девушек на все романтические драмы и давать им в руки все романы новой парижской школы, с условием только, чтоб они их не понимали. Сверх того, какая она застенчивая с мужчинами!.. Она не умеет сказать им ни трех слов, хотя прекрасно знает три иностранные языка: французский, английский и немецкий — русского и считать нечего, потому что это язык природный, то есть она знает по-русски столько, сколько ей нужно, чтоб объясняться с горничною и приторговать пять аршин тюлю в Гостином дворе. Санктпетербургская Барышня держится прямо и раздает милостыню с особенною прелестью. В кадрили и галопаде (то же, что галоп. —
Некоторые родители брались за образование детей сами. Такую ответственную семейную пару рисует Владимир Одоевский в детском рассказе «Отрывки из дневника Маши».
Вот отец семейства учит детей географии: «Сегодня, после обеда, папенька подозвал меня и братцев к столу. „Давайте играть, дети“, — сказал он. Мы подошли к столу, и я очень удивилась, что на столе была географическая карта, которую я у папеньки видела; с тою только разницею, что она была наклеена на доску, но на тех местах, где находились названия городов, были маленькие дырочки. „Как же мы будем играть?“ — спросила я. „А вот как“. Тут папенька роздал нам по несколько пуговок, на которых были написаны имена разных городов России, у этих пуговок были приделаны заостренные иголочки. „Вы прошлого года, — сказал нам папенька, — ездили в Москву и, верно, помните все города, которые мы проезжали?“ — „Как же, помним, помним!“ — вскричали мы все. „Так слушайте же: вообразите вы себе, что мы опять отправляемся в Москву, но что кучера не знают дороги и беспрестанно спрашивают, чрез какой город нам надобно ехать? Вместо того чтоб нам показывать кучерам дорогу, мы будем вставлять в эти дырочки наши пуговки, и тот, у кого останется хоть одна пуговка, и он не будет знать, куда поместить ее, тот должен будет заплатить каждому из нас по серебряному пятачку, — и это будет справедливо, потому что если б в самом деле в дороге наш проводник не умел показать ее, то мы были бы принуждены остановиться на месте или воротиться назад и, следственно, издерживать напрасно деньги“. — „О! — сказала я. — Это очень легко: здесь на карте все города написаны. Вот, видите ли, — сказала я братцам, — вот Петербург, а от него идет линеечка, а на этой линеечке вот Новгород, вот Торжок, вот Тверь“. И почти в одну минуту мы поставили на места наши пуговки: Петербург — на Петербург, Новгород — на Новгород, Крестцы — на Крестцы и так далее; одному Васе было немножко трудно, но я ему помогла. „Прекрасно! — сказал папенька. — Я вами очень доволен, и надобно вам заплатить за труды; вот вам каждому по пятачку. Теперь посмотрим, в самом ли деле вы так хорошо помните эту дорогу?“ С сими словами папенька положил на стол другую карту. „Что это такое?“ — спросила я. „Это та же карта России, — отвечал папенька, — только с тою разницею, что здесь нет надписей, и вам придется угадывать города по их местоположению. Такие карты называются немыми картами. На первый раз я вам помогу и покажу место Петербурга, вот он! Теперь прошу покорно отыскать мне дорогу в Москву. Кто ошибется, тот заплатит мне пятачок за ложное известие“. — „О, папенька, это очень легко“, — сказала я, и, увидевши, что и на этой карте от Петербурга идет линеечка, мы вместе с братцами скоро стали ставить одну пуговку за другой, и скоро пуговки наши были поставлены на места. „Хорошо, — сказал папенька, — посмотрим, куда-то вы меня завезли!“ С этими словами он вынул прежнюю карту и, показывая на нее, сказал: „Хорошо! Новгород поставлен на место; а теперь… Ге! Ге! Вместо Крестцов вы меня завезли в Порхов, потом на Великие Луки. Торжок залетел в Велиж, Тверь — в Поречье, и Смоленск вы приняли за Москву. Покорно благодарю: прошу расплатиться за мой напрасный проезд“. И наши пятачки перешли снова к папеньке. „Но согласитесь, — сказала я, отдавая ему деньги, — что тут очень легко было ошибиться; посмотрите: обе дороги идут вниз, и Смоленск почти на одном расстоянии с Москвою“. — „Разумеется, ваша ошибка была простительна, — отвечал папенька, — хотя все-таки по чертам, которыми обведена каждая губерния, можно было догадаться, что вы не туда заехали. Впрочем, есть вернейшее средство узнавать на карте то место, которое ищешь, а именно: по линиям, которые, как решеткой, покрывают карту и называются меридианами; но об этом поговорим после, а теперь я вам дам один только совет, как вперед не ошибаться. Возьмите карту: посмотрите на ней хорошенько фигуру тех мест, которые вам надобно заметить, зажмурьте глаза и старайтесь представить в уме своем то, что вы видели на карте; потом попробуйте начертить замеченное вами место на бумаге и поверьте вами нарисованное с картою“»…
В семье Веры Желиховской такой учительницей оказалась бабушка Елена Фадеева, урожденная Долгорукая, с юных лет увлекавшаяся естествознанием, собравшая 50 томов гербариев и переписывавшаяся с президентом Лондонского географического общества Родериком Мурчинсоном, геологом, палеонтологом и путешественником Филиппом-Эдуардом Вернелем, путешественником Игнасом Гомер-де-Гельем, назвавшим в ее честь одну из ископаемых раковин (Venus Fadiefei), геологом Г. В. Абихом, натуралистом Г. С. Карелиным, академиками ботаником Х. Х. Стевеном, «отцом эмбриологии» К. М. Бэром и многими другими.
Желиховская так описывала эти спонтанные уроки: «В бабушкином кабинете было на что поглядеть и о чем призадуматься!.. Стены, пол, потолок — все было покрыто диковинками. Днем эти диковинки меня очень занимали, но в сумерки я бы ни за что не вошла одна в бабушкин кабинет! Там было множество страшилищ. Один фламинго уж чего стоил!.. Фламинго — это белая птица на длинных ногах, с человека ростом. Она стояла в угловом стеклянном шкафу. Вытянув аршинную шею, законченную огромным крючковатым черным клювом, размахнув широко белые крылья, снизу ярко-красные, будто вымазанные кровью, она была такая страшная!.. Я и сама понимала, что чучело не могло ходить, но все же побаивалась… И не одного фламинго! Было у него много еще страшных товарищей: сов желтоглазых, хохлатых орлов и филинов, смотревших на меня со стен; оскаленных зубов тигров, медведей и разных звериных морд разостланных на полу шкур. Но был у меня между этими набитыми чучелами один самый дорогой приятель: белый, гладкий, атласистый тюлень из Каспийского моря. В сумерки, когда бабушка кончала дневные занятия, она любила полчаса посидеть, отдыхая в своем глубоком кресле, у рабочего стола, заваленного бумагами, уставленного множеством растений и букетов. Тогда я знала, что наступило мое время. Весело притаскивала я своего атласистого друга за распластанный хвост к ногам бабушки, располагалась на нем, как на диване, опираясь о его глупую круглую голову, и требовала рассказов.
Бабушка смеялась, ласково гладила меня по волосам и спрашивала:
— О чем же мне сегодня тебе рассказать сказку?
— О чем хотите! — отвечала я обыкновенно. Но тут же прибавляла, указывая на какую-нибудь мне неизвестную вещь: — А вот об этом расскажите, что это за шутка такая?
И бабушка рассказывала.
Рассказы ее совсем не были сказками, хотя она их так шутя и называла, но никакие волшебные сказки не могли бы больше меня занять. Некоторые из них я до сих пор помню.
Прислоненное к стене кабинета стояло изогнутое бревно, — как я прежде думала: круглый толстый ствол окаменелого дерева. Вот я раз и спросила: что это такое? Бабушка объяснила мне, что это вовсе не дерево, а громадный клык животного, жившего на свете несколько тысяч лет тому назад. Это зверь назвался: мамонт. Он был похож на слона, только гораздо больше наших слонов.
— А вот и зуб его! — раз указала мне бабушка. — Ты этого зубка не поднимешь.
Куда поднять! Это был камень в четверть аршина шириною (около 19 см. —
— Вот был великан! — вскричала я. — Как я думаю, все боялись такого страшилища! Он, верно, ел людей и много делал зла? Ведь такими клыками можно взрывать целые дома!
— Разумеется, можно. Но мамонты не трогали ни людей, ни зверей, если их не сердили. Они, как и меньшие братцы их — слоны, питались только травами, фруктами, всем, что растет. Мамонты не ели ничего живого, никакого мяса, зачем же им было убивать? Но были в те далекие времена, гораздо прежде потопа, другие страшные кровожадные звери, которых теперь уже нет. Больше тигров, львов, крокодилов, даже больше жирафов, гиппопотамов и китов! Их было такое множество, что бедные люди, не имевшие тогда никакого оружия, уходили от них жить с земли на реки и озера. Они себе строили на воде плоты из бревен, а на плотах сколачивали хижины и шалаши вместо домов и на ночь снимали сходни, соединявшие их с берегом. Но и то плохо помогало! Ведь и в водах жили громадные чудовища, вроде ящериц, змей или крылатых крокодилов.
Заслушивалась я бабушкиных рассказов, открыв рот и развесив уши, до того, что мне порой представлялось, что набитые звери в ее кабинете начинают шевелиться и поводить на меня стеклянными глазами… Заметив, что такие рассказы меня пугают, бабочка (так маленькая Вера прозвала бабушку. —
На одной стене все сидели хищные птицы: орлы, ястребы, соколы, совы, а над ними, под самым потолком, распростер крылья огромный орел-ягнятник. Бабушка мне сказала, что так его зовут потому, что он часто уносит в свои гнезда маленьких барашков, что в Швейцарии, где много таких орлов в горах. Даже люди его боятся, потому что он крадет в полях маленьких детей, сталкивает с обрывов в пропасть пастушков и там заклевывает их, унося куски их тел в скалы, в свое гнездо, орлятам на обед… Этот орел тоже был мой враг!.. Он, пожалуй, был еще страшнее, чем краснокрылый фламинго, смотрел на меня сверху своими желтыми глазами.
Но что за прелестные были в бабушкином кабинете крошечные птички-колибри!.. Одна была величиной с большую пчелу и такая же золотистая. Эта крохотная птица-муха, как ее бабушка называла, больше всех мне нравилась. Она сидела со многими своими блестящими подругами под стеклянным колпаком, на кусте роз, которые сделаны тоже самой бабушкой. Другие колибри были чудно красивы! Их груди блистали, как драгоценные камни, как изумруды и яхонты, зеленые, малиновые, золотистые! Но моя колибри-малютка была всех милей своей крохотностью».
Этот отрывок интересен также описанием естественнонаучных знаний, которыми бабушка делилась с внучкой. По ее представлениям, в доисторическую эпоху люди скрывались на озерах от гигантских хищных зверей (очевидно, динозавров), так как у них «не было никакого оружия», но зато они «сколачивали» хижины и шалаши (очевидно, гвоздями)…
Маменьки должны были приучать дочерей к хозяйству и посвящать их в некоторые неписаные светские законы, как это делает мать главной героини в рассказе Одоевского «Журнал Маши»:
«— Вы и папенька обещали меня учить хозяйству; скажите мне, сделайте милость, что же такое хорошее хозяйство?
— Хорошее хозяйство состоит в том, чтоб издерживать ни больше, ни меньше, как сколько нужно и когда нужно. Я очень бы хотела научить тебя этому секрету, потому что он дает возможность быть богатым с небольшими деньгами.
— Кто же вас научил ему, маменька?
— Никто. Я должна была учиться сама и оттого часто впадала в ошибки, от которых мне бы хотелось тебя предостеречь. Меня не так воспитывали: меня учили музыке, языкам, шить по канве и особенно танцам; но о порядке в доме, о доходах, о расходах, вообще о хозяйстве мне не давали никакого понятия; в мое время считалось даже неприличным девушке вмешиваться в хозяйство. Я видела, что белье для меня всегда было готово, обед также, и мне никогда не приходило в голову подумать: как все это делается? Помню только, что меня называли хорошею хозяйкою, потому что я разливала чай, и добродушно этому верила. Когда я вышла замуж, тогда увидела, как несправедливо дано было мне это название: я не знала, за что приняться, все в доме у меня не ладилось, и твой папенька на меня сердился за то, что я никак не умела свести доходов с расходами. Я издерживала на одно, у меня недоставало на другое; так что я тогда была гораздо беднее, нежели теперь, хотя доходы наши все одни и те же.
— Отчего же так?
— Я не знала цены многим вещам и часто платила за них больше, нежели сколько они стоят; а еще больше оттого, что не знала, какие вещи мне необходимо нужны и без каких можно было обойтись; однако ж мне не хотелось, чтобы твой папенька на меня сердился, и я до тех пор не была спокойна, пока не привела в порядок нашего хозяйства.
— Как же вы привели его в порядок?
— Я начала с того, что стала отдавать себе отчет в моих издержках; пересматривая расходную книгу, я замечала в распределении наших издержек те вещи, без которых нам можно было обойтись или которые могли быть дешевле. Я заметила, например, что мы платили слишком дорого за квартиру, и рассудила, что лучше иметь ее этажом выше, нежели отказывать себе в другом отношении. Так поступила я и с прочими вещами.
— Скажите мне, маменька, что значит распределение издержек?
— Распределение издержек, или, все равно, распределение доходов, есть главнейшее дело в том хорошем хозяйстве, о котором мы говорим. Это понять довольно трудно; но я предполагаю в тебе столько рассудка, что думаю, при некотором размышлении ты поймешь меня. Ты помнишь, мы говорили, что деньги — это те же вещи, которые нам нужны: платье, стол, квартира; поэтому надобно на каждую из этих вещей определить или назначить часть своего дохода. От этого назначения или распределения зависит хорошее хозяйство, а с тем вместе и благосостояние семейства; но при этом распределении мы должны подумать о том, чем мы обязаны самим себе и месту, занимаемому нами в свете.
Это я совершенно не поняла.
— Скажите, — спросила я у маменьки, — что значит место, занимаемое нами в свете?
— Количество денег, которые мы имеем, — отвечала маменька, — или, лучше сказать, количество вещей, которое можно получить за деньги, бывает известно всем нашим знакомым, и потому, когда мы говорим, что такой-то человек получает столько-то доходу, то с тем вместе рождается мысль о том образе жизни, какой он должен вести, или о тех вещах, которые он должен иметь.
— Почему же должен, маменька? Кто заставляет человека вести тот или другой образ жизни, иметь у себя те или другие вещи?
— Если хочешь, никто, кого бы можно было назвать по имени, но в обществе существует некоторое чувство справедливости, которое обыкновенно называют общим мнением и с которым невозможно не сообразовываться. Я бы могла, например, не занимать такой квартиры, как теперь, жить в маленькой комнате, спать на войлоке, носить миткалевый чепчик, выбойчатое платье, какое у нянюшки, однако же я этого не могу сделать.
— Разумеется, маменька: все, кто приезжает к нам, стали бы над нами смеяться.
— Ты видишь поэтому, что место, которое я занимаю в свете, заставляет меня делать некоторые издержки, или, другими словами, иметь некоторые вещи, сообразные с моим состоянием. Заметь это слово: сообразные с моим состоянием; так, например, никто не станет укорять меня за то, что я не ношу платьев в триста и четыреста рублей, какие ты иногда видишь на нашей знакомой княгине. Свет имеет право требовать от нас издержек, сообразных с нашим состоянием, потому что большая часть денег, получаемых богатыми, возвращается к бедным, которые для нас трудятся. Если бы богатые не издерживали денег, тогда бы деньги не приносили никому никакой пользы и бедные умирали бы с голоду. Так, например, если бы все те, которые в состоянии содержать трех или четырех слуг, оставили бы у себя только по одному, то остальные бы не нашли себе места. Теперь ты понимаешь, что значит жить прилично месту, занимаемому в свете? Но при распределении издержек мы должны думать и о том, чем мы обязаны перед самими собою, т. е. мы должны знать, сколько наши доходы позволяют нам издерживать. Есть люди, которые из тщеславия хотят казаться богаче, нежели сколько они суть в самом деле. Это люди очень неразумные; для того чтобы поблистать пред другими, они отказывают себе в необходимом; они всегда беспокойны и несчастливы; они часто проводят несколько годов роскошно, а остальную жизнь в совершенной нищете; и все это потому только, что не хотят жить по состоянию. Ты помнишь, папенька рассказывал о своем секретаре, который в день своей свадьбы издержал весь свой годовой доход, потом продал мебель, чтобы не умереть с голода в продолжение года, и, наконец, пришел просить у нас денег на дрова.
— Научите же, маменька, каким образом надобно жить по состоянию?
— Я тебе повторяю, что у меня на каждый род издержек назначена особенная часть моих доходов, и я назначенного никогда не переступаю. Правда и то, что мне легче других завести такой порядок, потому что я каждый месяц получаю непременно определенную сумму Тем, которые получают деньги в разные сроки, по различным суммам, труднее распорядиться. Впрочем, всякое состояние требует особенного, ему свойственного хозяйства; всякий должен стараться приспособить порядок своего дома к своим обстоятельствам. Так, например, если б у меня было вас не трое, а больше или меньше, тогда бы я иначе должна была распределить свои доходы.
— Это правда, маменька; надобно все делить поровну.
— Поровну? Я этого не скажу. Дело не в том, чтобы делить все поровну, но чтобы всякому доставалось сообразно его потребностям. Так, например, я иногда употребляю для себя денег больше, нежели для тебя, то есть беру для себя больше материи, нежели для тебя, а между тем мы получаем поровну, обеим выходит по два платья».
Кроме того, она объясняет ей, как и что называется на кухне, чтобы дочь могла дать инструкции кухарке, а также учит делать разумные и экономные покупки.
«Сегодня я проснулась очень рано: я почти не могла спать от мысли, что сегодня я сама пойду в магазины, сама буду выбирать себе платья, сама буду платить за них. Как это весело!..
Я возвратилась домой. Как странно жить в этом свете и как еще мало у меня опытности! Войдя в лавку, я стала рассматривать разные материи; прекрасное тибе, белое с разводами, бросилось мне в глаза.
— Можно мне купить это? — спросила я у маменьки.
— Реши сама, — отвечала она. — Почем аршин? — продолжала маменька, обращаясь к купцу.
— Десять рублей аршин, это очень дешево; это настоящая французская материя; ее ни у кого еще нет.
— Тебе надобно четыре аршина, — заметила маменька, — это составит сорок рублей, то есть больше того, что ты назначала на два платья.
— Да почему же, маменька, я обязана издержать на мое платье только тридцать рублей?
— Обязана потому, что надобно держать слово, которое мы даем себе. Скажи мне, что будет в том пользы, если мы, после долгого размышления, решимся на что-нибудь и потом ни с того ни с сего вдруг переменим свои мысли?
Я чувствовала справедливость маменькиных слов, однако ж прекрасное тибе очень прельщало меня.
— Разве мне нельзя, — сказала я, — вместо двух платьев сделать только одно?
— Это очень можно, — отвечала маменька, — но подумай хорошенько: ты сама находила, что тебе нужно два платья, и действительно, тебе без новых двух платьев нельзя обойтись; ты сама так думала, пока тебя не прельстило это тибе. Вот почему я советовала тебе привыкнуть заранее назначать свои издержки и держаться своего слова.
Еще раз я почувствовала, что маменька говорила правду, но невольно вздохнула и подумала, как трудно самой управляться с деньгами. Кажется, купец заметил мое горе, потому что тотчас сказал мне:
— У нас есть очень похожий на это кембрик.
В самом деле, он показал мне кисею, которая издали очень походила на тибе. Я спросила о цене; три рубля аршин. Эта цена также была больше той суммы, которая назначена была мною на платье.
— Нет, это дорого, — сказала я маменьке.
Маменька улыбнулась.
— Погоди, — сказала она, — может быть, другое платье будет дешевле, и мы сведем концы.
И точно: я нашла прехорошенькую холстинку по рублю пятидесяти копеек аршин. Таким образом, эти оба платья вместе только тремя рублями превышали сумму, мною для них назначенную.
— Не забудь, — сказала маменька, — что мы должны навести эти три рубля на других издержках.
Мы просили купца отложить нашу покупку, сказав, что пришлем за нею, и пошли в другой магазин. Там, по совету маменьки, мы купили соломенную шляпку, подложенную розовым гроденаплем, с такою же лентою и бантом. За нее просили двадцать рублей, но когда маменька поторговалась, то ее отдали за семнадцать рублей. Потом мы пошли к башмачнице; я там заказала себе ботинки из дикенького сафьяна (некрашеный сафьян. —
И если уж речь зашла о покупке материи и о шитье нарядов, то не за горами и первый бал.
Для девушки выезды в свет обычно начинались после того, как ей исполнялось 18–20 лет. До этого она училась — училась в основном тем наукам, которые позже помогут ей блистать в свете и на балах: родному и французскому языкам, танцам, музыке, пению, рисованию. К этому добавлялись начальные познания в арифметике, рукоделии и домоводстве (для ведения домашнего хозяйства), литературе и законе Божьем. И если в домах людей просвещенных дочери могли получить по-настоящему хорошее образование, то в казенных заведениях, например, в Смольном институте благородных девиц, куда принимали за казенный счет дочерей небогатых дворян, обучение было поставлено из рук вон плохо. «Вот я, например, после окончания курса никогда не раскрыла ни одной книги, — говорила одна из классных дам, — а, слава богу, ничего дурного из этого не вышло: могу смело сказать, начальство уважает меня».
Обучение танцам начиналось с 5–6 лет. К знатным и богатым ученикам учителя ходили на дом, ученики победнее могли посещать танцевальные классы. Когда маленькие ученики усваивали основные па и фигуры наиболее популярных танцев, для них начинали устраивать детские балы. Один из таких детских балов у танцмейстера Йогеля описан в романе Льва Толстого «Война и мир». «Это были самые веселые балы в Москве, — пишет Лев Толстой, — …на эти балы езжали только те, кто хотел танцевать и веселиться, как хотят этого тринадцати- и четырнадцатилетние девочки, в первый раз надевающие длинные платья».
На эти балы заезжали и взрослые, и порой на детских балах заключались помолвки.
На учебных балах в Смольном институте для благородных девиц царила совсем иная атмосфера. По воспоминаниям Елизаветы Водовозовой, вечно голодные, замерзшие в своих легких платьях, отупевшие от постоянного недосыпания институтки относились к балам, как к тяжелой обязанности. Если девушка была небогата и не могла сама купить бальные туфельки и перчатки, ей приходилось обуваться в казенные туфли, которые сваливались с ног во время танцев, и старые разорванные перчатки, выброшенные богатыми подругами. «К несчастью, на балах присутствовало все наше начальство, а посторонних не приглашали, — пишет Елизавета Водовозова. — Институтки танцевали только друг с другом, то есть „шерочка с машерочкой“… Посмеяться, пошутить, затеять какой-нибудь смешной танец или игру на таком балу строго запрещалось. Многие институтки охотно бы не являлись на бал, но наше начальство требовало, чтобы на балу были все без исключения. Эти балы были непроходимой скукой, утешали нас только тем, что после танцев мы получали по два бутерброда с телятиной, несколько мармеладин и по одному пирожному».
«Домашние» девушки получали первые уроки светского общения в гостиной родного дома, делая визиты с матерью, участвуя в концертах и в детских праздниках. Для первого «взрослого» бала девушке шили белое платье с розовым или голубым поясом из ленты. Волосы можно было украсить маргариткой или розовым бутоном, на шею повесить нитку жемчуга. Другие украшения считались дурным тоном. Дебютантка должна была производить впечатление юного, неопытного, чистого создания немного не от мира сего. «Молодая девушка, являющаяся на первый бал в розовом платье, отделанном цветами и лентами, с золотым колье или браслетами, произвела бы крайне неприятное впечатление», — говорит учебник хорошего тона «Светский человек, изучивший свод законов общественных и светских приличий», вышедший в 1880 году в Петербурге. Нужны были также специальные бальные туфельки без каблуков, что-то вроде современных балеток, и перчатки, ибо касаться друг друга «голыми» руками считалось неприличным.
На первый бал девушку сопровождал отец или кто-то другой из старших родственников. Он представлял ее своим друзьям, ему же представлялись кавалеры, желающие танцевать с его дочерью. Дочерей могла вывозить и мать — это, пожалуй, единственный случай, когда замужняя женщина могла появиться на балу или на обеде без мужа.
Гостью радушно встречала хозяйка дома и знакомила ее с несколькими молодыми людьми, которых считала достойными танцевать с нею. Этим правилом пренебрегла хозяйка на первом балу Наташи Ростовой, и в результате, когда все начали танцевать первый танец — полонез, несчастная Наташа осталась без кавалера и рисковала весь вечер просидеть у стены, если бы на помощь к ней не пришел добряк Пьер Безухов.
Девушка должна была твердо помнить, кому она обещала тот или иной танец, и ни в коем случае не перепутать и не отдать танец другому кавалеру — иначе могла получиться «история», что не лучшим образом сказалось бы на репутации девушки. Для того чтобы избежать подобного конфуза, пользовались специальными книжками для записи танцев, называвшимися на французский манер «карне» или на немецкий «агенда». Разумеется, для каждой дамы или девицы было лестно, если ее агенда была заполнена.
После окончания танца партнер возвращал девушку ее родителям.
Если молодому человеку очень нравилась девушка, но некому было его представить, он мог сам подойти к родителям и дать им свою визитную карточку, «но такой поступок означает весьма сильное желание познакомиться», — предупреждает лексикон хороших манер. Преимуществом обладали офицеры и чиновники в мундирах, их приглашения можно было принимать без предварительного представления, так как форменная одежда гарантировала их «благонадежность».
Со дня первого появления девушки в свете гости дома, приходящие с визитами, оставляли карточки для нее так же, как для ее матери, ее начинали упоминать в приглашениях на званые вечера и обеды.
Разумеется, большинство молоденьких девушек, как Наташа Ростова, были ослеплены роскошью своего первого бала, но если писатель хотел показать глубину мыслей и чувствительность души своей героини, он мог заставить ее высказаться критически, как сделал это Соллогуб в повести «Большой свет»: «За графиней шла молоденькая девушка в белом платье с голубыми цветками. „Сестра графини!“ — раздалось шепотом повсюду. Все кинули на нее испытующий взгляд; даже старые сановники, занятые в штофной гостиной вистом, невольно удостоили ее мгновенным и одобрительным осмотром; даже женщины взглянули на нее благосклонно.
Леонин видел ее несколько раз мельком у графини, но едва лишь заметил. И точно, что значит девочка в простом платье, с потупленным взором в сравнении с графиней, расточающей все прелести своего кокетства, все роскошные изобретения парижских мод! Теперь Леонину показалось, что он видит Наденьку в первый раз. Глядя на нее, ему как-то отраднее стало, и он невольно к ней приблизился и очутился с ней во французской кадрили.
— Ну что, — спросил он, — какое впечатление делает на вас ваш первый бал?
— Хорошо, — отвечала Наденька, — хорошо; только я думала, что будет лучше. Я думала, что мне будет очень весело.
— Что же, вам не весело?
— Нет, не то чтоб и скучно, а как-то странно… Все осматривают меня с ног до головы. Боюсь, чтоб платье мое кто-нибудь из кавалеров не изорвал… Да жарко здесь очень!
— Да, — сказал Леонин, — здесь жарко, здесь душно. В све те всегда душно!.. Все те же мужчины, все те же женщины. Мужчины такие низкие, женщины такие нарумяненные.
Он невольно повторил слова, слышанные им некогда в маскараде.
Наденька взглянула на него с удивлением.
— Да нам какое до того дело? Если женщины румянятся, тем хуже для них; если мужчины низки, тем для них стыднее.
„Правда“, — подумал Леонин…
…Молодые люди, молодые женщины начали кружиться и чаще, и быстрее; музыка заиграла громче, свечи засверкали яснее, цветущие кусты распустились ароматнее.
— Славный бал! — говорили старики, оживляясь воспоминанием при веселии молодежи.
— Чудный бал! — говорили молодые дамы, махая веерами.
— Прелестный бал! — говорили юноши, улыбаясь своим успехам.
И среди этого шума, этого хаоса торжествующих лиц одна молодая девушка стояла задумчиво и не радуясь радости, которой она не понимала. Ее большие голубые глаза устремились с скромным удивлением на ликующую толпу. Она чувствовала себя неуместною среди редких порывов светского восторга, и то, что всех восхищало, приводило ее в неодолимое смущение. На всех лицах резко выражалось какое-то торжественное волнение, а на чертах ее изображалось какое-то душевное спокойствие, отблеск небесной непорочности и отсутствия возмутительных мыслей.
Леонин прислонился к двери с горькой думой и окинул взором все собрание, которое прежде так увлекало и ослепляло его. Вдруг взор его остановился на прекрасном и спокойном лице Наденьки — и мысль его приняла другое направление.
Загадка большого света начала перед ним разгадываться. Он понял всю ничтожность светской цели, всю неизмеримую красоту чувства высокого и спокойного.
Он все более и более приковывался взором и сердцем к Наденьке, к ее безмятежному лику, к ее необдуманным движениям. Он долго глядел на нее, он долго любовался ею с какой-то восторженной грустью…»
И возможно, через много лет юная девушка, став светской дамой, могла повторить слова Анны Карениной: «Нет, душа моя, для меня уж нет таких балов, где весело… Для меня есть такие, на которых менее трудно и скучно…»
«Итак, это уже не тайна двух сердец. Это сегодня новость домашняя, а завтра — площадная… Всяк радуются моему счастию, все поздравляют, все полюбили меня. Всякий предлагает мне свои услуги: кто свой дом, кто денег взаймы, кто знакомого бухарца с шалями…. Молодые люди начинают со мной чиниться: уважают во мне уже неприятеля. Дамы в глаза хвалят мой выбор, а заочно жалеют о моей невесте: „Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, такой безнравственный…“. Признаюсь, это начинает мне надоедать. Мне нравится обычай какого-то народа: жених тайно похищал свою невесту. На другой день представлял уже он ее городским сплетницам как свою супругу. У нас приуготовляют к семейному счастию печатными объявлениями, подарками, известными всему городу, фирменными письмами, визитами, словом сказать, соблазном всякого рода…» — этот прозаический отрывок, начало незаконченной повести, написал А. С. Пушкин, сам помолвленный в это время с Натальей Гончаровой.
«Жениться! — продолжает он. — Легко сказать — большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафрок. Другие — приданое и степенную жизнь. Третьи женятся так, потому что все женятся, потому что им 30 лет… Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством. Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтись без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?»
Впрочем, практичные женихи полагали, что залогом счастья является достойное приданое невесты. Поэтому лексиконы хороших манер предупреждали, что жениху лучше заранее навести справки о приданом, «для того чтобы впоследствии разочарованием не оскорбить свою избранницу, — объясняет лексикон хороших манер и затем уточняет: — Мы говорим здесь о браках благоразумных, в которых любви и рассудку отведена равная доля».
С предложением юноша обращался к отцу девушки, к обсуждению размеров приданого допускалась и мать, но ни в коем случае не сама невеста.
А обсудить было что. В Англии было принято, что невесту родители одаряли прежде всего деньгами, которые помещались в банк под 3–4 % годовых. Девушка, обладавшая приданым в 10 000 фунтов, могла обеспечить своему избраннику 400 фунтов годового дохода, сумму вполне достаточную, чтобы вести безбедную жизнь, ни в чем себе не отказывая. В России такого обычая не существовало, а потому охотникам за приданым было гораздо сложнее производить расчеты. В приданое часто входили земли: деревни и именья, которые удобно было сравнивать и учитывать по количеству проживавших там работников-мужчин. Так, для главного героя романа А. Ф. Писемского «Тысяча душ» известие о том, что за невестой дают «великолепно благоустроенное именье» с этой самой «тысячей душ», является большим соблазном для главного героя.
«Впереди были две дороги: на одной невеста с тысячью душами… однако, ведь с тысячью! — повторял Калинович, как бы стараясь внушить самому себе могущественное значение этой цифры, но тут же, как бы наступив на какое-нибудь гадкое насекомое, делал гримасу. На другой дороге, продолжал он рассуждать, литература с ее заманчивым успехом, с независимой жизнью в Петербурге, где, что бы князь ни говорил, широкое поприще для искания счастия бедняку, который имеет уже некоторые права».
А вот как рассуждают светские волокиты в повести Александра Александровича Бестужева-Марлинского «Испытание». «„Эта девушка прелестна, — думает один, — но отец ее молод, бог знает, сколько проживет он лет и денег. Эта умна и образованна, дядя ее на важном месте, но, говорят, он колеблется, — тут надобно подумать, то есть подождать. Вот эта, правда, не очень красива и очень недалека, зато как одушевлена! Чертовски одушевлена тремя тысячами душ, из которых ни одна не тает в ломбарде или двадцатилетнем банке, как большая часть наших приданых. Я невольник ее!“ И вот наш искатель, подсев сперва к матушке ее, со вниманием слушает вздоры, — старая, но всегда удачная дипломатика, — потом рассыпается в приветствиях дочери, танцуя, делает влюбленные глазки и облизывается, считая в мыслях ее червонцы».
Но, поспешив и неудачно «подсунувшись» (жаргонизм XIX века, означавший ухаживание за девушкой), можно было натолкнуться на то, что вожделенное имение оказывалось заложенным. Например, за Санкт-Петербургской Барышней из одноименного фельетона Сенковского «обещано дать в приданое тысячу пятьсот душ, которые папенька только вчера заложил в банке… Кроме приданого, которое отдается не прежде, как по смерти отца, получите вы за Наденькою тотчас же еще пять дюжин дядюшек, тетушек, бабушек и целый взвод двоюродных и внучатых братьев. Это не шутка! При помощи их можете отличиться. Я уверен, что по общему положению о петербургских барышнях в числе ее дядюшек должны быть по меньшей мере два генерала и три камергера, один двоюродный братец в пажах, а крестный отец ее непременно кто-нибудь из важных вельмож. Право, недурно!»
В приданое могли также входить вещи. Вот как описывает приданое своей бабушки Александра Осиповна Смирнова-Россет: «Ему сообщили, что за ней двадцать тысяч капитала, двенадцать серебряных приборов и дюжина чайных ложек, лисья шуба, покрытая китайским атласом, с собольим воротником, две пары шелковых платьев, несколько будничных ситцевых, постельное и столовое белье, перины и подушки, шестиместная карета, шестерка лошадей, кучер и форейтор».
Из-за этих вещей, в частности, возникла заминка со свадьбой Левина и Кити в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина»: «Княгиня Щербацкая находила, что сделать свадьбу до поста, до которого оставалось пять недель, было невозможно, так как половина приданого не могла поспеть к этому времени; но она не могла не согласиться с Левиным, что после поста было бы уже и слишком поздно, так как старая родная тетка князя Щербацкого была очень больна и могла скоро умереть, и тогда траур задержал бы еще свадьбу. И потому, решив разделить приданое на две части, большое и малое приданое, княгиня согласилась сделать свадьбу до поста. Она решила, что малую часть приданого она приготовит всю теперь, большое же вышлет после, и очень сердилась на Левина за то, что он никак не мог серьезно ответить ей, согласен ли он на это, или нет. Это соображение было тем более удобно, что молодые ехали тотчас после свадьбы в деревню, где вещи большого приданого не будут нужны».
Но вот все вопросы о приданом и о состоянии жениха прояснены, родители поинтересовались у невесты, не противен ли ей суженый, и помолвка состоялась. Помолвленная пара наносит визиты родственникам в обеих семьях, родители рассылают приглашения, жених начинает бывать в доме невесты запросто, но их никогда не оставляют наедине: в комнате находится мать невесты или пожилая родственница. «Никаких фамильярностей, кроме почтительного поцелуя в руку или в лоб, невеста не должна позволять, а особенно при посторонних», — предупреждал лексикон хороших манер. Молодые люди могли обмениваться подарками: жених мог дарить невесте цветы, конфеты, фрукты, драгоценные безделушки, шали и т. д., а невеста жениху — медальон со своим портретом, собственноручно связанный кошелек, футляр для карманных часов и т. д. Ей также рекомендовалось заниматься рукоделием во время визитов жениха.
Венчальный обряд подробно описан в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина». Правда, Кити и Левин венчаются в Москве, но и в Петербурге, разумеется, обряд проходил по тем же правилам.
Первым в церковь приезжал жених и посылал к невесте шафера с букетом из белых цветов (обязательно!). Получив известие о том, что жених уже ждет, невеста, заранее надевшая свадебное платье, вместе с родней тоже отправлялась в путь. Платье шили из плотного белого шелка или кашемира, оно могло быть довольно открытым, как на знаменитой картине Василия Пукирева «Неравный брак». На голову надевали венок из померанцевых цветов и мирта и кружевную вуаль, закрывающую лицо и волосы. Гости следили, кто из новобрачных первым станет на ковер перед аналоем, который стелили после обручения (обмена кольцами), перед венчанием. Считалось, что тот, кто первым на него ступит, будет главой в доме. После венчания и праздничного ужина молодожены уезжали в свадебное путешествие. За границу или (как Левин и Кити) в деревню.
Может быть, не все новобрачные так глубоко и радостно переживали обряд венчания, как Левин и Кити, но для большинства из них устройство семейной жизни было делом непонятным и пугающим.
Церковь и традиция учили, что муж должен во всем руководить своей неопытной женой, чему должно было помочь то, что она была на несколько лет моложе его. Но беда заключалась в том, что муж порой совершенно не годился в руководители,
Все мы помним, какой трагедией закончился брак, заключенный по любви, в «Крейцеровой сонате» Л. Н. Толстого.
В романе И. А. Гончарова «Обыкновенная история» трагедии не происходит. Все действительно происходит очень обыкновенно, и от этого особенно печально.
«Тут она мысленно пробежала весь период своей замужней жизни и глубоко задумалась. Нескромный намек племянника пошевелил в ее сердце тайну, которую она прятала так глубоко, и навел ее на вопрос: счастлива ли она? Жаловаться она не имела права: все наружные условия счастья, за которым гоняется толпа, исполнялись над нею, как по заданной программе. Довольство, даже роскошь в настоящем, обеспеченность в будущем — все избавляло ее от мелких, горьких забот, которые сосут сердце и сушат грудь множества бедняков.
Муж ее неутомимо трудился и все еще трудится. Но что было главною целью его трудов? Трудился ли он для общей человеческой цели, исполняя заданный ему судьбою урок, или только для мелочных причин, чтобы приобресть между людьми чиновное и денежное значение, для того ли, наконец, чтобы его не гнули в дугу нужда, обстоятельства? Бог его знает. О высоких целях он разговаривать не любил, называя это бредом, а говорил сухо и просто, что надо дело делать.
Лизавета Александровна вынесла только то грустное заключение, что не она и не любовь к ней были единственною целью его рвения и усилий. Он трудился и до женитьбы, еще не зная своей жены. О любви он ей никогда не говорил и у ней не спрашивал; на ее вопросы об этом отделывался шуткой, остротой или дремотой. Вскоре после знакомства с ней он заговорил о свадьбе, как будто давая знать, что любовь тут сама собою разумеется и что о ней толковать много нечего.
Он был враг всяких эффектов — это бы хорошо; но он не любил и искренних проявлений сердца, не верил этой потребности и в других. Между тем он одним взглядом, одним словом мог бы создать в ней глубокую страсть к себе; но он молчит, он не хочет. Это даже не льстит его самолюбию. Она пробовала возбудить в нем ревность, думая, что тогда любовь непременно выскажется… Ничего не бывало. Чуть он заметит, что она отличает в обществе какого-нибудь молодого человека, он спешит пригласить его к себе, обласкает, сам не нахвалится его достоинствами и не боится оставлять его наедине с женой.
Лизавета Александровна иногда обманывала себя, мечтая, что, может быть, Петр Иваныч действует стратегически; что не в том ли состоит его таинственная метода, чтоб, поддерживая в ней всегда сомнение, тем поддерживать и самую любовь. Но при первом отзыве мужа о любви она тотчас же разочаровывалась.
Если б он еще был груб, неотесан, бездушен, тяжелоумен, один из тех мужей, которым имя легион, которых так безгрешно, так нужно, так отрадно обманывать для их и своего счастья, которые, кажется, для того и созданы, чтоб женщина искала вокруг себя и любила диаметрально противоположное им, — тогда другое дело: она, может быть, поступила бы, как поступает большая часть жен в таком случае. Но Петр Иваныч был человек с умом и тактом, не часто встречающимися. Он был тонок, проницателен, ловок. Он понимал все тревоги сердца, все душевные бури, но понимал — и только. Весь кодекс сердечных дел был у него в голове, но не в сердце. В его суждениях об этом видно было, что он говорит как бы слышанное и затверженное, но отнюдь не прочувствованное. Он рассуждал о страстях верно, но не признавал над собой их власти, даже смеялся над ними, считая их ошибками, уродливыми отступлениями от действительности, чем-то вроде болезней, для которых со временем явится своя медицина.
Лизавета Александровна чувствовала его умственное превосходство над всем окружающим и терзалась этим. „Если б он не был так умен, — думала она, — я была бы спасена…“ Он поклоняется положительным целям — это ясно, и требует, чтоб и жена жила не мечтательною жизнию. „Но, боже мой, — думала Лизавета Александровна, — ужели он женился только для того, чтоб иметь хозяйку, чтоб придать своей холостой квартире полноту и достоинство семейного дома, чтоб иметь больше веса в обществе? Хозяйка, жена — в самом прозаическом смысле этих слов! Да разве он не постигает, со всем своим умом, что и в положительных целях женщины присутствует непременно любовь?.. Семейные обязанности — вот ее заботы: но разве можно исполнять их без любви? Няньки, кормилицы, и те творят себе кумира из ребенка, за которым ходят; а жена, а мать! О, пусть я купила бы себе чувство муками, пусть бы перенесла все страдания, какие неразлучны с страстью, но лишь бы жить полною жизнию, лишь бы чувствовать свое существование, а не прозябать!..“
Она взглянула на роскошную мебель и на все игрушки и дорогие безделки своего будуара — и весь этот комфорт, которым у других заботливая рука любящего человека окружает любимую женщину, показался ей холодною насмешкой над истинным счастьем. Она была свидетельницею двух страшных крайностей — в племяннике и муже. Один восторжен до сумасбродства, другой — ледян до ожесточения.
„Как мало понимают оба они, да и большая часть мужчин, истинное чувство! и как я понимаю его! — думала она, — а что пользы? зачем? О, если б…“
Она закрыла глаза и пробыла так несколько минут, потом открыла их, оглянулась вокруг, тяжело вздохнула и тотчас приняла обыкновенный, покойный вид. Бедняжка! Никто не знал об этом, никто не видел этого. Ей бы вменили в преступление эти невидимые, неосязаемые, безыменные страдания, без ран, без крови, прикрытые не лохмотьями, а бархатом. Но она с героическим самоотвержением таила свою грусть, да еще находила довольно сил, чтоб утешать других».
Тот же мотив мы найдем в романах писательниц XIX века: Евдокии Ростопчиной и Елены Ган. О семейном счастье героини Ростопчиной — Марины уже рассказывалось в предисловии к этой книге.
Тоскует в замужестве и героиня повести «Идеал» Елены Ган.
«Это случилось с Ольгою; с своим воспитанием, с своим образом мыслей и жизни до пятнадцатилетнего возраста, как могла она принять удел свой так, как приняли бы его тысячи женщин? Смерть матери вырвала ее из мирного убежища, разлучила с подругой ее детства и бросила на руки одному родственнику, старому полковнику, обремененному собственным семейством, который, исполняя долг христианина и родственника, с беспокойством помышлял, что, может быть, нелегко ему будет сбыть с рук девушку без приданого.
И вдруг молодой полковник Гольцберг, — молодой по леточислению дяди, которому полковничий чин вышел на пятьдесят осьмом году, — представь, пленился и предложил руку свою Ольге: сердца он предложить не мог, „ибо не оказалось оного в запасном магазине его высокоблагородия“.
Дядя благословлял небо и, не рассуждая долго, объявил свое решение Ольге: через две недели бедная сирота с сердцем, еще не уврачеванным от первого удара, с помутившимся разумом от угара нежданных происшествий, сама не зная, что делает, стояла у алтаря с человеком, которого едва знала в лицо.
Мало-помалу угар рассеялся; Ольга приходила в себя, и положение начинало ей представляться ясное. Она увидела себя связанною с человеком, с которым не могла иметь ни малейшего сочувствия. В ее девические, или, скорее, детские годы любовь исключительно не занимает мечты: иногда по прочтении какого-нибудь нравственного романа ей грезился идеал; несколько дней она видела во всякой звездочке глаза, которые жгли ее сердце; но эта мечта скоро рассеивалась, сменялась другою, и Ольга не считала любви потребностью жизни, предметом существованья женщины. Будь ее муж человек с умом, с малейшею прозорливостью, он мог бы легко привязать ее к себе, иногда подделываясь под ее детские восторги, иногда доказывая их опасность в ее положении, он мог бы исцелить ее от ума, одеревенить ее, сделать материальною, сформировать по-своему; конечно, это было нелегко, но не невозможно.
Но полковник Гольцберг был добрый немец; славный хозяин в своей батарее, удалой кавалерист, подчас кузнец и шорник, подчас барышник, которого не провел бы ни один цыган: он знал все подробности пушки и зарядного ящика, но сердце женщины было для него тайником непроницаемым. Он женился, потому что ему было сорок лет и хотелось обзавестись хозяйством; потому что Ольга ему понравилась и он полагал, что хотя она не имеет приданого, однако может составить его счастие на зимней квартире.
О счастии женщины он имел короткое и ясное понятие: благосклонное обращенье, снисходительность к капризам и модная шляпка — вот что, по его мнению, не могло не осчастливить женщины, и к этому он, вступая в супружеское звание, обязался мысленно подпискою. Таким образом, судьба не только не дала этой поэтической женщине мужчины, который был бы в состоянии понять ее, воспользоваться всеми сокровищами ее ума, души, сердца, наслаждаться красотами ее внутреннего мира или по крайней мере ловко зарыть их в землю и скрыть навсегда от собственного ее сознания, но еще бросил ее в круг, вовсе не сродный ей…
Но какой злой гений так исказил предназначение женщин? Теперь она родится для того, чтобы нравиться, прельщать, увеселять досуги мужчин, рядиться, плясать, владычествовать в обществе, а на деле быть бумажным царьком, которому паяц кланяется в присутствии зрителей и которого он бросает в темный угол наедине. Нам воздвигают в обществах троны; наше самолюбие украшает их, и мы не замечаем, что эти мишурные престолы — о трех ножках, что нам стоит немного потерять равновесие, чтобы упасть и быть растоптанной ногами ничего не разбирающей толпы. Право, иногда кажется, будто мир Божий создан для одних мужчин; им открыта вселенная со всеми таинствами, для них и слова, и искусства, и познания; для них свобода и все радости жизни. Женщину от колыбели сковывают цепями приличий, опутывают ужасным „что скажет свет“ — и если ее надежды на семейное счастие не сбудутся, что остается ей вне себя? Ее бедное, ограниченное воспитание не позволяет ей даже посвятить себя важным занятиям, и она поневоле должна броситься в омут света или до могилы влачить бесцветное существование!»
Разумеется, в XIX веке случались и браки по любви или просто по взаимной склонности, которая со временем переходила в любовь. Но пышная и торжественная свадьба далеко не всегда служила прологом к семейному счастью.
Но что делать, если семейная жизнь не сложилась? Конечно же, попытаться «забыться в водовороте светской жизни».
Для нас светская жизнь является синонимом приятной праздности и всевозможных увеселений. Но в XVIII–XIX веках светские обязанности зачастую рассматривали именно как обязанности, как своеобразную службу, далеко не всегда легкую и приятную. В разгар бального сезона, когда каждый вечер и часть ночи посвящались танцам, а утро — краткому отдыху, даже самые выносливые кавалеры и дамы начинали роптать. «Приятно потанцевать раз в две недели, но так часто вертеться — невыносимо. Здоровье мое страдает», — писала в XIX веке одна из светских женщин своей подруге. Разумеется, большинство молодых женщин обожали танцы, но за это им порой приходилось платить высокую цену. Выкидыши или тяжелые простуды после балов были отнюдь не редкостью. Но просто отказаться от бала было невозможно — хозяева могли посчитать отказ за обиду, а частые отказы могли привести к тому, что чересчур болезненную даму или чересчур занятого кавалера и вовсе отлучали от света.
«Но уж никогда ни в каких крайних случаях не обращайся с просьбами к свету, от которого так легкомысленно отворотил с я — все двери останутся запертыми», — предупреждал учебник хорошего тона «Жизнь в свете, дома и при дворе», изданный в Петербурге в 1890 году.
Светская жизнь считалась опасной не только для здоровья, но и для души. Недаром Пушкин в «Евгении Онегине» просил свою музу:
Виссарион Белинский назвал «Евгения Онегина» «энциклопедией русской жизни». Если мы последуем за героем романа, то сможем без труда познакомиться со всеми обязанностями и ритуалами, которые ежедневно исполнял дворянин той эпохи. И нам будет нетрудно догадаться, в какой мере эти ритуалы должна была исполнять дворянка — его жена, сестра или дочь.
Онегин просыпается за полдень. Обычно дворяне вставали раньше — около 10 часов утра, но Онегин, кажется, вовсе обходится без завтрака. Проснувшись, он начинает просматривать приглашения, чтобы составить расписание своего вечера.
Хорошим тоном считалось рассылать приглашения за пять, а еще лучше — за семь дней до назначенного события. На вечера, балы и приемы нужно было приглашать всех, с кем находишься в дружеских и светских отношениях. «Ничто не может быть оскорбительнее, как узнать о празднике, на который не был приглашен», — предупреждали учебники хорошего тона. При этом опытный хозяин или хозяйка дома должны были заранее предусмотреть, как поступить, если в гостиной окажутся люди, не слишком доброжелательно настроенные друг к другу.
Приглашения могли посылать по почте, со специальным слугой, что считалось более вежливым, и — высшая форма вежливости — передать лично во время утреннего визита. Например, если почтенное семейство хотело пригласить юную девушку на детский бал или на именины, то хозяин и хозяйка должны были предварительно явиться с визитом к родителям девушки и получить их согласие.
Отказаться от приглашения было можно, сославшись на данное ранее обещание или на уважительные обстоятельства, однако такими отказами не стоило злоупотреблять.
Отказ от завтрака являлся очередным чудачеством Онегина (впрочем, и сейчас многие холостяки пропускают утренний прием пищи). Меж тем званый завтрак в XIX веке был не менее популярен, чем званый обед. Его устраивали обычно между полуднем и двумя часами дня. Дамы могли привести на званый завтрак своих детей (на обеде это было бы неуместно) и посекретничать в гостиной, пока мужчины курят в столовой свои сигары и обсуждают денежные дела. Меню такого званого завтрака было сравнительно скромным:
— горячее мясное блюдо;
— шесть сортов закусок;
— два entres (то есть две промежуточные закуски);
— два жарких, одно из них холодное;
— горячее из рыбы;
— два entremes (блюдо, промежуточное между основным и десертом, например, сыр или легкое блюдо из овощей);
— салаты;
— сладкие пирожки, компот из фруктов.
Декабристы, любившие эпатировать светское общество, изобрели совсем иной стиль званых завтраков. Так, Кондратий Федорович Рылеев устраивал для своих друзей «русские завтраки» в два, а то и в три часа пополудни. Угощением служили ржаной хлеб и кислая капуста, их запивали «очищенным русским вином».
Упомянутые выше визиты были простейшим светским ритуалом, своеобразной эстафетой, позволяющей поддерживать постоянную связь между всеми членами светского общества. «Визит — это светское поклонение, дань уважения летам, званию, влиянию, красоте, таланту». Визитам обычно отдавались утренние часы от окончания завтрака до начала обеда, то есть с приблизительно с 13 до 16 часов.
Визит продолжался 15–30 минут. В это время хозяева и гости обменивались приглашениями, обсуждали светские новости. Визитом следовало отблагодарить за званый обед, раут или бал, особенно если гость уходил с бала или раута раньше общего разъезда и не мог попрощаться с хозяевами. На визит следовало ответить визитом в течение ближайших трех-пяти дней, таким образом колесо светской жизни вертелось непрерывно. Визит был свидетельством того, что хозяев дома не забывают, а также хорошей возможностью для гостя показать себя во всей красе. «Несмотря на скоротечность церемонного визита, светский молодой человек найдет время рассказать несколько новостей, упомянуть о модной опере, бросить в разговор пары остроумных колкостей и уедет, очаровав хозяев своею фейерверочною болтовнею», — наставляли учебники хорошего тона. Если визит наносил какой-нибудь высокопоставленный, знатный или прославленный человек, это поднимало статус хозяев дома. Точно так же для молодого человека было очень важным, что он «входим в лучшие дома».
Каждый «открытый» для посещений дом имел свои приемные дни, и, разумеется, предпочтительнее было отправиться с визитом именно в этот день, чтобы встретиться с хозяевами лично. Но если по тем или иным причинам встреча не состоялась, гость оставлял хозяевам визитные карточки, загибая на них уголки, чтобы засвидетельствовать то, что он лично побывал в доме. Очень практичны были карточки, на уголках которых помещались своеобразные шифры, указывающие цель визита: О — отъезд и прощальный визит; Ж — желание осведомиться о состоянии здоровья; П — поздравление; В — возвращение из долгой отлучки, например, с дачи. Одну карточку оставляли для хозяина, одну — для хозяйки, одну — для незамужних, но выезжающих в свет дочерей, если же в доме жила вдова, для нее также оставляли отдельную карточку. Женщины, однако, не должны были оставлять свои карточки мужчинам. Девушки не имели собственных визитных карточек и подписывали свое имя на визитной карточке матери.
Онегин, однако, вовсе не собирается «мотаться с визитами», поражая петербуржцев своей «фейерверочной болтовней». Вместо этого он отправляется на прогулку на Невский проспект. До весны 1820 года Невский проспект в Петербурге был засажен посредине и в бытовой речи именовался бульваром. Около двух часов дня сюда приходили на «променад» люди «хорошего общества». Другим популярным местом для прогулок являлся Адмиралтейский бульвар, окаймляющий с трех сторон здание Адмиралтейства. Здесь «дамы щеголяли модами», здесь раскланивались друг с другом знакомые (и поклон знатного лица мог быть воспринят как большая удача и высокая почесть), здесь обменивались светскими слухами. «И чем невероятнее и нелепее был слух, тем скорее ему верили, — рассказывали современники. — Спросишь, бывало: „Где вы это слышали?“ — „На бульваре“, — торжественно отвечал вестовщик, и все сомнения исчезали».
По поводу названия «бульвар» Юрий Лотман делает в своем комментарии к «Евгению Онегину» такое примечание: «Название Невского проспекта „бульваром“ представляло собой жаргонизм из языка петербургского щеголя, поскольку являлось перенесением названия модного места гуляний в Париже».
Разумеется, такие променады были практически во всех крупных городах России и Европы.
Прогулку Онегина прерывает звон «Брегета» — часов фирмы парижского механика Абрахама-Луи Бреге. Фирма была знаменита тем, что каждые часы, произведенные ею, были уникальны. Онегин наконец решает перекусить.
Действие первой главы происходит зимой (недаром воротник Онегина покрыт инеем), очевидно, в ноябре или в декабре, потому что в обеденное время — между 4 и 5 часами дня — уже стемнело. Холостяк Онегин едет обедать с приятелями в модный ресторан Таlon. В меню — английский ростбиф с трюфелями, консервированный паштет из гусиной печени (консервы были модной новинкой), сыр, фрукты, шампанское.
Обедать в ресторанах в XIX веке (как, впрочем, и в XXI) — дело рискованное. Иногда можно было пообедать вкусно и дешево, иногда дорого и вовсе не вкусно. Юрий Лотман приводит в «Комментарии» отрывок из дневника молодого дворянина, который последовательно изучает петербургские рестораны.
«1-го июня 1829 года. Обедал в гостинице Гейде, на Васильевском острову, в Кадетской линии, — русских почти здесь не видно, все иностранцы. Обед дешевый, два рубля ассигнаций, но пирожного не подают никакого и ни за какие деньги. Странный обычай! В салат кладут мало масла и много уксуса.
2-го июня. Обедал в немецкой ресторации Клея, на Невском проспекте. Старое и закопченное заведение. Больше всего немцы, вина пьют мало, зато много пива. Обед дешев; мне подали лафиту в 1 рубль; у меня после этого два дня болел живот.
3-го июня обед у Дюме. По качеству обед этот самый дешевый и самый лучший из всех обедов в петербургских ресторациях. Дюме имеет исключительную привилегию — наполнять желудки петербургских львов и денди…
…5-го. Обед у Леграна, бывший Фельета, в Большой Морской. Обед хорош; в прошлом году нельзя было обедать здесь два раза сряду, потому что все было одно и то же. В нынешнем году обед за три рубля ассигнациями здесь прекрасный и разнообразный. Сервизы и все принадлежности — прелесть. Прислуживают исключительно татары, во фраках».
Для человека женатого обедать в ресторане уже немного неприлично — это означало, что жена не может как следует о нем позаботиться. Вот красноречивая цитата из письма Пушкина Наталье Николаевне, уехавшей весной 1834 года на Полотняный завод: «…Явился я к Дюме, где появление мое произвело общее веселие: холостой, холостой Пушкин! Стали потчевать меня шампанским и пуншем и спрашивать, не поеду ли я к Софье Астафьевне? Все это меня смутило, так что я к Дюме являться уж более не намерен и обедаю сегодня дома, заказав Степану ботвинью и beaf-steaks».
Женщина могла появиться в ресторане только на курорте или путешествуя со своей семьей. Зайти в ресторан в одиночестве и сделать заказ для дворянки означало мгновенно и непоправимо скомпрометировать себя.
Впрочем, правила для того и существуют, чтобы их нарушать. Вот какую историю рассказывает нам Анна Керн: «Прасковье Александровне (Осиповой) вздумалось состроить partie fine [тайный кутеж с участием дам (фр.)], и мы обедали вместе все у Дюме, а угощал нас Александр Сергеевич и ее сын Алексей Николаевич Вульф. Пушкин был любезен за этим обедом, острил довольно зло, и я не помню ничего особенно замечательного в его разговоре. За десертом „les quatres mendiants“ [„четверо нищих“ (фр.) — название блюда] г-н Дюме, воображая, что этот обед и в самом деле une partie fne, вошел в нашу комнату un peu cavalierement [несколько развязно (фр.)] и спросил: „Comment cela va ici?“ [Ну, как дела? (фр.)]. У Пушкина и Алексея Николаевича немножко вытянулось лицо от неожиданной любезности француза, и он сам, увидя чинность общества и дам в особенности, нашел, что его возглас и явление были не совсем приличны, и удалился. Вероятно, в прежние годы Пушкину случалось у него обедать и не совсем в таком обществе».
Читателю, наверное, интересно, что это за «Четверо нищих», которых подавали на десерт в ресторане Дюме. Это десерт французского происхождения, состоящий из лесных орехов, изюма, вяленых фиг и миндаля, выложенных на блюдо. Легенда рассказывает, что этим лакомством угощали заблудившегося на охоте короля Генриха IV четверо нищих. Подробно ее излагает Александр Куприн в рассказе, который так и называется «Четверо нищих».
Каждая уважающая себя хозяйка дома заводила хорошего повара, а каждый уважающий себя семьянин время от времени давал званые обеды.
Меню подобного обеда могло выглядеть, к примеру, так:
Суп-пюре куриный с гренками.
Ботвинья с огурцами. Пирожки слоеные.
Филе говяжье, шпигованное каштанами.
Сиги, фаршированные шампиньонами.
Цыплята под шпинатным соусом.
Паштет из рябчиков с трюфелями.
Жаркое из тетерева.
Горошек зеленый отварной.
Шарлотка яблочная из черного хлеба.
Крем баварский с мараскином (мараскин — бесцветный сухой фруктовый ликер, изготавливаемый из мараскиновой вишни. —
Но, пожалуй, еще важнее, чем меню, было размещение за столом. Хозяин и хозяйка садились с торцов стола. По правую руку от хозяйки дома садился самый почетный гость, второй по «почетности» — по левую, третий — на третьем стуле справа от хозяйки дома (второй стул занимала дама), и т. д. По тому же принципу, но уже относительно хозяина дома, рассаживались дамы. При этом нужно было исхитриться и посадить рядом людей со сходным общественным положением, образованностью и находящихся в приязненных отношениях. Всякого рода ошибки и затруднительные положения, когда, к примеру, более молодой гость занимает более высокое положение, чем пожилой, и, соответственно, вправе претендовать на более почетное место, могли вызвать сильную досаду и испортить репутацию хозяев дома.
В помощь радушным хозяевам журнал «Московский наблюдатель» опубликовал в 1836 году статью, в которой анонимный автор описывал вошедший в моду во Франции в конце XVIII века обычай, согласно которому число лакеев в обеденной зале сводилось к минимуму и гости получали большую свободу: торжественный обед превращался в дружескую пирушку: «Кто хочет давать обеды, то есть хочет иметь влияние на ум и душу людей, на их действия, кто хочет будоражить партии, изменять жребий мира, — тот с величайшим вниманием должен читать статью нашу.
Правило первое, неизменное для всех стран и для всех народов: во время обеда ни хозяин, ни гости ни под каким предлогом не должны быть тревожны.
Во все время, пока органы пищеварения совершают благородный труд свой, старайтесь, чтобы такому важному и священному действию не помешало ни малейшее душевное движение, ни крошечки страха или беспокойства.
Почитайте обед за точку отдохновения на пути жизни: он то же, что оазис в пустыне забот человеческих.
Итак, во время обеда заприте дверь вашу, заприте герметически, закупорьте…
Второе общее правило состоит в том, чтобы хозяин совершенно изгнал во время обеда весь этикет, предоставил каждому полную свободу.
Гости ходят к нам не для церемоний, не для того, чтобы смотреть на длинных лакеев, не за тем, чтобы подчиняться строгой дисциплине. Они прежде всего хотят обедать без помехи, на свободе, весело.
Этикет всегда должен быть принесен в жертву гастрономии, которая сама по себе ничто без внутреннего глубокого, полного самоудовлетворения, при помощи которого человек умеет ценить наслаждения, и они для него удваиваются…
Для парадного обеда самое лучшее число гостей двенадцать. Но ограничьтесь только шестью, если хотите дать полный разгул удовольствиям каждого.
Более всего старайтесь быть предусмотрительны, предупреждайте желания каждого. Чтобы никто ни минуты не ждал, чтобы все, чего кто желает, было у каждого под рукой, чтобы не было ничего подано поздно.
Не только должно заранее размыслить о всех нужных принадлежностях, но надобно даже изобретать их, и притом так, чтобы они согласовались, гармонировали с кушаньями, которые должны сопровождаться ими…
С недавнего времени в некоторых знатных домах взошел обычай ставить перед каждым гостем маленький круглый столик, за которым он может распоряжаться, как хочет сам, не мешая никому другому. Такая утонченность обнаруживает в хозяине дома истинно поэта гастрономического.
Не так, к сожалению, думает большая часть хозяев домов; они постоянно содержат целую армию лакеев, одетых в галун, для общественного разорения и для того, чтобы скучать гостям… В лучших домах лакеи заставляют вас ждать по три минуты за соусом, который необходим к спарже, а между тем спаржа стынет и теряет вкус свой. Случается часто, что, обнося кушанье, они задевают вас рукавами по лицу. Но что сказать о частом похищении тарелок с кушаньем еще не докушанным, о необходимости тянуться со стаканом к слуге, который между тем глядит в потолок или на сидящую против вас даму.
Все это нестерпимо досадно, все предписывается смешным этикетом, недостойным нации просвещенной, все это следы времен варварских, и им давно бы уж пора совсем изгладиться.
Подумайте, что есть несвободно — значит быть самым несчастным существом в мире.
Предоставим гостям нашим полную свободу: они более будут благодарны за такую внимательность, чем тогда, когда бы выставили перед ними всю дичь лесов сибирских, все запасы икры, существующей в России; сколько мне случалось терпеть от таких обедов, и какие сладостные воспоминания, сколько благодарности осталось во мне от некоторых очень скромных обедов!
Представьте себе восемь любезных собеседников, стол, покрытый всевозможными лучшими блюдами, представьте себе, что каждый член этого гастрономического Парламента всеми силами старался услуживать и помогать соседу своему; необходимые принадлежности были поставлены заранее на стол; для общего наблюдения находилось только трое слуг, каждое блюдо стояло в двух экземплярах на столе, для того чтобы гость не был вынужден далеко тянуться за кушаньем или прибегать к пособию слуги.
Как этот ход обеда быстр и прекрасен, какая тактика удивительная при всей ее простоте!
Если бы у вас было только две стерляди, только две бараньи ноги, только шестнадцать котлет, только десерт и несколько бутылок бордосского вина, и тогда можно быть сытым, и такой обед привел бы в зависть самих богов…
Если даже у вас и один только слуга, вы можете давать все-таки еще прекрасные обеды: расставляйте кушанье благоразумно, искусно, предусмотрительно, помогайте усердно гостям, содержите все в порядке; пусть каждый кладет себе, что ему угодно, сам; предоставьте слуге только необходимую обязанность снимать тарелки, подавать чистые, обменивать бутылки, откупоривать их…
Много говорили о необходимости сажать рядом только знакомых: все это правда, но недовольно того, чтобы только знали друг друга: между людьми вообще существуют некоторые общности, и самый искусный хозяин был бы тот, который заранее угадал бы тайные симпатии гостей, которые видятся еще в первый раз.
Сидеть за обедом рядом с человеком, который вам нравится, значит вдвойне наслаждаться.
Хорошенькие женщины очень полезны во время обеда, только надобно, чтобы ни ум, ни красота их не блестели тем живым ненасытимым кокетством, которое приводит в смущение дух.
Женщина, охотница поесть, есть существо совершенно особое, достойное всякого уважения, существо драгоценное и очень редкое; это почти всегда женщина полная, с чудесным цветом лица, глазами живыми, черными, прекрасными зубами, вечной улыбкой.
Но я предпочитаю ей женщину-лакомку; в этом классе женщин бывает много изобретательных гениев, с которыми каждый гастроном должен советоваться…
Есть ли другой какой-либо вопрос более очаровательный, более угодный для женщин, более способный ко всем изменениям голоса, как следующий: „Сударыня, не позволите ли предложить вам рюмку вина?“
Взаимность взгляда, параллелизм двух рюмок, наполненных одной и той же влагой, взаимный поклон, сопровождаемый улыбкой, все это производит неодолимую симпатию.
Именно с такого же важного обстоятельства, с минуты, когда молния двух взглядов зажглась в пространстве, начались достопримечательнейшие успехи одного из приятелей моих, который всю жизнь питался только сердцами женщин.
Между тем как длинные лакеи, вооружась салфеткой и бутылкой, грозят уничтожить этот древний обычай, на защиту его восстают остроумнейшие люди Великобритании.
Кстати, говоря о вине и способе, каким его подают, не могу удержаться, чтоб не заметить, что чрезвычайно необходимо ставить этот нектар так, чтобы он был под рукою у каждого и гость не зависел бы в этом случае от капризов слуги. Прекрасная выдумка эти графины, нет надобности нисколько придерживаться закупоренных бутылок, это просто педантизм; пусть только будет вино хорошо, графин емок, и руке легко достать его…
Хочу, чтоб все знания гастрономов были смешаны, чтобы характеры имели между собою общие точки соприкосновения. Сажайте вместе юриста, военного, литератора, перемешайте, так сказать, все племена разговорщиков…
Часто одного новоизобретенного мороженого достаточно, чтобы прославить человека навсегда. Новость, простота, изящество вкуса — вот главные стихии хорошего обеда. Новость зависит от гениальности человека, дающего обед, но до простоты всякой может достигнуть; непозволительно, однако ж, пренебрегать изяществом вкуса. Я называю дурным вкусом возбуждать желания, когда гость не может им удовлетворить. Что это, например, за страсть, подавать прекрасную дичину третьим блюдом, в то время, как все уж наелись досыта?
Я желал бы, чтоб на всех хороших столах была разная зелень, не в большом количестве, однако ж, и отборного качества, приготовленная разнообразно, тщательно, но просто. Для чего не заимствовать у других наций их гастрономических особенностей: у французов — оливок и анчоусов, у итальянцев — макароны, у немцев — редьки и хрену?
Все эти принадлежности, когда употреблены со вкусом и соответственно, приносят обеду большую пользу.
Всякий, кто дает обеды, должен вести деятельную переписку и иметь многочисленных друзей, которые часто могут присылать ему вещи самые драгоценные; а такие присылки из далеких стран часто бывают для гостей источником необыкновенных наслаждений.
Каким специальным колером отличаются обеды, на которых красуется страсбургский пирог, приехавший из-за морей, гампширская устрица, сусексский каплун, шварцвальдский кабан!
Разумеется, что нет надобности собирать все эти богатства за один и тот же обед.
Столовая должна быть удобная, гости не многочисленны, кушанья изящны, кухня как можно ближе к столовой, чтоб не стыло, пока несут.
Вот условия достопримечательнейших обедов, при которых я присутствовал».
В середине века в моду снова вошли пышные обеды, где каждого гостя обслуживал свой лакей. Обеды «в интимном кругу» остались для семейных и дружеских посиделок.
После обеда обычно пили кофе с ликерами в гостиной. Однако молодым девушкам не рекомендовалось ни злоупотреблять кофе, ни пробовать ликеры. Также им не советовали пить вино за обедом.
После обеда Евгений Онегин с друзьями отправляются в театр. Спектакль начинается в 6 часов вечера. Онегин приезжает с опозданием и «идет меж кресел по ногам». «Кресла» — это не просто места в партере — это несколько первых рядов, перед сценой, которые, как правило, абонировались вельможной публикой. Именно эти вельможные ноги и оттаптывает (возможно, с некоторым злорадством) Евгений. Позади кресел размещались более дешевые стоячие места для смешанной публики.
Меж тем Онегин не унимается. Он совершает новую продуманную бестактность:
Женщины в театре могли появляться только в ложах. Обычно ложи абонировала семья на весь сезон. Хотя женщины, приходя в театр, в глубине души рассчитывали поразить публику своей красотой, нарядами и драгоценностями, но откровенно «лорнировать» их, то есть рассматривать в лорнет, было, конечно, в высшей степени вызывающим поведением. Все учебники хорошего тона строжайшим образом запрещали это. Дамам, в свою очередь, не рекомендовалось лорнировать публику, а молодым девушкам — слишком долго задерживать взгляд на актерах-мужчинах и слишком пристально смотреть на подмостки в время любовных сцен. Какой-нибудь добродушный дядюшка или заботливая тетушка могли пригласить к себе в ложу племянницу-бесприданницу, и такая поездка становилась для бедной девушки незабываемым событием.
Через некоторое время Онегин покидает театр и едет домой переодеваться. Он собирается на бал. На часах где-то между семью и восемью. Бал начнется около десяти. Онегин будет «наводить красоту» часа два-три и приедет на бал ближе к полуночи.
По традиции балы начинались с полонеза — «ходячего разговора», а точнее — торжественного танца-шествия, который создавал в зале особую бальную атмосферу. Если на бале присутствовала императорская семья, то император возглавлял полонез рука об руку с хозяйкой дома, во второй паре шла императрица с хозяином. Если бал обходился без присутствия высоких гостей, полонез возглавлял хозяин вместе с самой почтенной дамой, следом шла хозяйка с наиболее почтенным из приглашенных гостей. Вместе муж с женой не танцевали никогда — это считалось дурным тоном. На русских балах были популярны полонезы Огинского, Шопена и особенно полонез из оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя».
За полонезом следовали более легкие и эротичные танцы: вальсы, польки, кадрили, галопы. Вершиной бала мазурка. Именно к мазурке приезжает на бал Онегин.
Позже, описывая деревенский бал в поместье Лариных, Пушкин снова посвящает несколько строк мазурке:
Здесь все очень точно. В мазурке — танце храбрых польских офицеров — мужчины имитировали движения всадника (правда, очень условно): подпрыгивали, ударяя одной ногой о другую, сильно ударяли каблуками об пол, словно пришпоривая невидимого скакуна, падали на одно колено, словно помогая своей даме сойти с коня.
Смирнова-Россет пишет: «Шик мазурки состоит в том, что кавалер даму берет себе на грудь, тут же ударяя себя пяткой в centre de gravité (чтоб не сказать задница), летит на другой конец зала и говорит: „Мазуречка, пане“, а дама ему: „Мазуречка, пан Храббе“. Тогда неслись попарно, а не танцевали спокойно, как теперь, и зрители всегда били в ладоши, когда я танцевала мазурку».
Разумеется, все эти резкие и чересчур темпераментные па были не слишком уместны в светских гостиных. И мазурку стали танцевать по-новому, как писали современники, «легко, зефирно и вместе с тем увлекательно». Но по-прежнему мазурка оставалась любимейшим танцем россиян, и по-прежнему в финале дамы, словно в изнеможении, падали в объятия своих кавалеров. Недаром мазурка считалась танцем интимным, принять приглашение на мазурку можно было только от хорошо знакомого человека. Если молодой человек и девушка знакомились на балу (при помощи хозяйки дома или иного посредника), они могли танцевать вместе кадриль, но не мазурку и не котильон.
В мазурке есть и еще один приятный момент: когда в центре зала распорядитель и несколько пар исполняли очередную фигуру, остальные пары могли немного посидеть на стульях, выпить лимонада, угоститься мороженым. Отдых был желанным, ведь мазурка продолжалась больше часа, но не менее желанной была возможность побыть вдвоем. Пушкин пишет: «Во дни веселий и желаний / Я был от балов без ума: / Верней нет места для признаний / И для вручения письма…», имея в виду именно «мазурочную болтовню», когда кавалер мог нашептывать любезности на ушко девице и даже замужней даме. Недаром в романе «Анна Каренина» Кити так ждет, что Вронский пригласит ее на мазурку, и понимает страшную правду, увидев, как Вронский танцует мазурку с Анной.
«— Кити, что же это такое? — сказала графиня Нордстон, по ковру неслышно подойдя к ней. — Я не понимаю этого.
У Кити дрогнула нижняя губа, она быстро встала.
— Кити, ты не танцуешь мазурку?
— Нет, нет, — сказала Кити дрожащим от слез голосом.
— Он при мне звал ее на мазурку, — сказала Нордстон, зная, что Кити поймет, кто он и она. — Она сказала: разве вы не танцуете с княжной Щербацкой?
— Ах, мне все равно! — отвечала Кити».
За мазуркой следовал легкий ужин, потом могло быть еще несколько кадрилей и вальсов.
Завершался бал обычно котильоном — веселым танцем-игрой, в котором первая пара придумывала па и фигуры, а остальные пары следовали за нею. В котильон включали элементы из других танцев — польки, мазурки, вальса, использовали и специальные котильонные аксессуары — серсо, хлопушки, маски, сачки, вожжи (для игры в «лошадки»), мячики на длинных нитках (дама тащила этот мячик за собой, а кавалер должен раздавить его ногой) и т. д. Веселье в котильоне было столь непринужденным, а котильонные затеи столь непредсказуемыми, что люди, не желавшие терять достоинства, уезжали с бала еще до котильона. Так, к примеру, поступала императорская семья. Так поступает и Анна Каренина. После мазурки она уезжает с бала, несмотря на то что распорядитель уговаривает ее остаться. «Полно, Анна Аркадьевна, — заговорил Корсунский… — Какая у меня идея котильона! Прелесть!»
Можно было провести время и по-другому. Весьма популярны в то время рауты — вечерние собрания без танцев, где все время посвящалось разговорам. Современник Пушкина П. А. Вяземский называл вечера в одной из петербургских гостиных «изустной, разговорной газетой». В домах образованных людей, в кругу друзей не только обменивались светскими новостями, но и обсуждали последние новинки литературы, новые изыскания историков, последние политические новости. Именно таковы литературные вечера у директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Оленина, у поэта Василия Жуковского, у издателей журналов А. Ф. Воейкова и Н. И. Греча. Но это были скорее исключения. В большинстве гостиных шли «разговоры ни о чем». В этом последнем искусстве больших успехов достиг Евгений Онегин.
Популярностью пользовались и музыкальные вечера. На вечеринках гости сами запросто развлекали друг друга музыкой и пением (такой домашний концерт описан, к примеру, в повести Л. Н. Толстого «Крейцерова соната»), более изысканные ценители музыки приглашали выступить у себя дома известных исполнителей. Особенно славились в Петербурге концерты Филармонического общества в доме В. В. Энгельгардта.
Еще одной музыкальной Меккой для петербуржцев был Павловский вокзал. После того как в 1836 году до Павловска протянулась первая в России железная дорога, Павловский вокзал стал модным местом. Сюда приезжали, чтобы прогуляться по парку (он был открыт для посещения публики), пообедать в ресторане и, разумеется, опробовать новый способ передвижения с помощью «парохода» — именно так в XIX веке называли паровозы. Сначала оркестр просто играл на хорах во время обеда, затем в Павловском вокзале стали устраивать балы и наконец были организованы музыкальные вечера, в которых принимали участие А. Глазунов, А. Лядов, Ф. Шаляпин и А. Вяльцева. В течение шестнадцати сезонов на концертах в Павловске выступал «король вальса» Иоганн Штраус.
Но был ли счастлив Евгений?
Ответ вы уже знаете. Веселая светская жизнь ввергла Онегина в жесточайшую депрессию, от которой он, кажется, так и не нашел лекарства. И неудивительно: ведь в ней не было главного — смысла. Онегин не собирался делать карьеру, не нуждался в дружбе с «сильными мира сего», не хотел найти невесту с приданым, а больше в светских гостиных искать было нечего.
Эта мрачность и желчность Онегина, которая так удивляла поначалу Татьяну и казалась ей такой романтичной, впоследствии, вероятно, стала хорошо понятной героине романа Пушкина, когда она сама превратилась в «величавую и небрежную законодательницу зал», «неприступную богиню роскошной, царственной Невы». И хотя Татьяна ни на йоту не отступает от правил светского тона, она не таит от любимого своих настоящих чувств:
С Пушкиным и его героями соглашались многие думающие и талантливые люди XIX века. Вспомните жалобы Евдокии Ростопчиной на светское воспитание и светскую мораль, которая погубила горячее любящее сердце ее героини.
«Свет не простит естественности, свет не терпит свободы, свет оскорбляется сосредоточенной думой, он хочет, чтобы вы принадлежали только ему, чтоб только для него проматывали свое участие, свою жизнь, чтобы делили и рвали свою душу поровну на каждого… — писал в XIX веке прозаик, поэт, критик и хозяин литературного салона Николай Филиппович Павлов. — Заройте глубоко высокую мысль, притаите нежную страсть, если они мешают вам улыбнуться, рассмеяться или разгрустнуться по воле первого, кто подойдет. Свет растерзает вас…»
Но прежде чем окунуться в водоворот светской жизни, необходимо было запастись достаточным количеством костюмов, для того чтобы соблюдать светский «дресс-код». Лексиконы хороших манер напоминали, что «мужчины являются на завтрак в сюртуках. Жакет допускается только среди своей семьи, когда и хозяйка дома может быть в капоте, но даже при одном постороннем лице эти костюмы непозволительны. Женщинам приличнее всего иметь для таких случаев изящный домашний туалет; декольтированные корсажи, кружева, бархат были бы в высшей степени смешны, бриллианты и камни также доказали бы дурной тон своей обладательницы».
Женщине совершенно необходимо было иметь в своем гардеробе платья следующих разрядов: утренние платья, домашние, платья для визитов, для прогулок, вечерние (для выхода в театр или на званый вечер) и бальные. Причем было желательно, чтобы хотя бы отделка на вечерних и бальных платьях постоянно менялась. Поэтому их все время перешивали, подновляли и постепенно «понижали в звании», делая, например, из вечернего платья платье для визитов, из него — утреннее, а дальше — домашнее.
Однако таким попыткам семейной экономии сильно мешала переменчивость моды, которая касалась на только отделки и аксессуаров, но и главного — силуэта платья и тканей, из которых это платье надлежало шить.
В начале века модны «античные» платья с талией под грудью, сшитые из легких тканей, таких как шелк, бареж, шелковый тюль, дымка, газ, кисея, перкаль, муар, репс, кашемир, ажур, лен, атлас, дамас, муслин, плис, батист, батистовый муслин, коленкор, лен, шерстяная фланель, креп. Глазам мужчин, привыкших к фижмам и корсетам, скрывающим фигуру женщины, девица или дама, одетая по новой моде, представлялась почти голой, хотя под платье надевали нижнюю рубашку и несколько нижних юбок, причем не на талию, а под грудь, чтобы создать красивую линию. Под нижними юбками женщины иногда носили панталоны до колена или чуть выше, часто присобранные у колен и расшитые кружевами. Панталоны состояли из двух половинок, кроившихся для каждой ноги отдельно и соединявшихся завязками или пуговицами у талии, на спине.
Такая шокирующая мода продержалась недолго, ее быстро ввели в рамки приличия. После провозглашения Наполеона императором платья, по крайней мере вечерние, стали пышнее, для них начали использовать тяжелые плотные шелка и бархат. В бальных платьях появились съемные шлейфы из тяжелых тканей. После возвращения корсета в 1809 году прозрачные ткани обязательно сажались на плотную непрозрачную подкладку.
Для утренних и прогулочных платьев использовались светлые тона: белый, цвета слоновой кости, кремовый, серебристый, все светлые оттенки желтого, розового, голубого.
Парадные платья были более яркими: темно-зелеными, пурпурными, синими и т. д. Повседневные и вечерние платья украшались вышивкой, на парадных платьях встречаются бахрома и пайетки (золотые блестки). В моде была вышивка серебром и сталью, узоры из гирлянд цветов, листьев, колосьев, веточек, орнаментов. После 1815 года отделка становится чаще горизонтальной — воланы, рюши, кайма из лент, фестоны, кружева.
Талии вернулись на свое законное место в промежутке между 1822 и 1829 годами. Так, в «Графе Нулине», написанном в 1825 году, можно прочесть такой диалог между столичным франтом и провинциалкой:
«— Как тальи носят?
— Очень низко.
Почти до… вот по этих пор.
Позвольте видеть ваш убор;
Так… рюши, банты, здесь узор;
Все это к моде очень близко.
— Мы получаем „Телеграф“…» («Московский телеграф» — энциклопедический журнал, выходивший с 1825 по 1834 год и включавший среди прочих отдел «Моды». —
После 1825–1830 годов платья шьют из шелка, хлопка и шерсти, также в моде тафта гладкая и клетчатая, ситец набивной, газ, сатин, атлас, шерстяной батист, нансук, шотландка хлопчатобумажная, репс, муар, бязь, бархат, парча, сукно, кружева, глазет и аксамит (разновидность парчи), гризет, муслин, органди, индийский вощеный ситец.
Силуэт платья достаточно традиционен: приталенный лиф, юбка несколько укорочена и доходит до щиколотки. Под расширенную юбку надевали несколько нижних юбок, одной из них была так называемая юбка-кринолин, сшитая из специальной ткани, в которой конский волос использовался в переплетении с льняной или хлопковой нитью, и простеганная шнуром для жесткости. Отличительная черта платьев этого времени: пышные рукава, усиливающие контрастом впечатление узкой, тонкой талии, затянутой в корсет. Для того чтобы рукава «держали форму», внутри них находились жесткие подрукавники.
Именно эту моду описывает Николай Васильевич Гоголь в повести «Невский проспект», написанной в 1833–1834 годах. «Тысячи сортов шляпок, платьев, платков — пестрых, легких, к которым иногда в течение целых двух дней сохраняется привязанность их владетельниц, ослепят хоть кого на Невском проспекте. Кажется, как будто целое море мотыльков поднялось вдруг со стеблей и волнуется блестящею тучею над черными жуками мужеского пола. Здесь вы встретите такие талии, какие даже вам не снились никогда: тоненькие, узенькие талии, никак не толще бутылочной шейки, встретясь с которыми, вы почтительно отойдете к сторонке, чтобы как-нибудь неосторожно не толкнуть невежливым локтем; сердцем вашим овладеет робость и страх, чтобы как-нибудь от неосторожного даже дыхания вашего не переломилось прелестнейшее произведение природы и искусства. А какие встретите вы дамские рукава на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколько похожи на два воздухоплавательные шара, так что дама вдруг бы поднялась на воздух, если бы не поддерживал ее мужчина; потому что даму так же легко и приятно поднять на воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шампанским».
К 1835 году рукав достигает наибольших размеров, а через несколько лет вновь становится узким.
В 1840-е годы, после того как рукава сузились, силуэт платья стал несколько вытянутым, платье имело узкий лиф с чуть заниженной талией, что зрительно удлиняло ее, слегка опущенной линией плеча, юбка спадала до самого пола, собираясь в сборки на боках, платье как бы облегало женскую фигуру струящимися складками ткани. Иногда к нижним юбкам пришивались в несколько рядов ватные рулоны. Такие юбки держали объем и были легче юбок с рюшами.
Именно удлиненные лифы обсуждают в 1842 году провинциальные дамы в «Мертвых душах» Гоголя:
«— Да, поздравляю вас: оборок более не носят.
— Как не носят?
— На место их фестончики.
— Ах, это нехорошо, фестончики!
— Фестончики, все фестончики: пелеринка из фестончиков, на рукавах фестончики, эполетцы из фестончиков, внизу фестончики, везде фестончики.
— Нехорошо, Софья Ивановна, если все фестончики.
— Мило, Анна Григорьевна, до невероятности; шьется в два рубчика: широкие проймы и сверху… Но вот, вот когда вы изумитесь, вот уж когда скажете, что… Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском, и передняя косточка совсем выходит из границ; юбка вся собирается вокруг, как, бывало, в старину фижмы, даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам.
— Ну уж это просто: признаюсь! — сказала дама приятная во всех отношениях, сделавши движенье головою с чувством достоинства.
— Именно, это уж точно признаюсь, — отвечала просто приятная дама.
— Уж как вы хотите, я ни за что не стану подражать этому.
— Я сама тоже… Право, как вообразишь, до чего иногда доходит мода… ни на что не похоже! Я выпросила у сестры выкройку нарочно для смеху; Меланья моя принялась шить.
— Так у вас разве есть выкройка? — вскрикнула во всех отношениях приятная дама не без заметного сердечного движенья.
— Как же, сестра привезла.
— Душа моя, дайте ее мне ради всего святого.
— Ах, я уж дала слово Прасковье Федоровне. Разве после нее.
— Кто ж станет носить после Прасковьи Федоровны? Это уже слишком странно будет с вашей стороны, если вы чужих предпочтете своим.
— Да ведь она тоже мне двоюродная тетка.
— Она вам тетка еще бог знает какая: с мужниной стороны… Нет, Софья Ивановна, я и слышать не хочу, это выходит: вы мне хотите нанесть такое оскорбленье… Видно, я вам наскучила уже, видно, вы хотите прекратить со мною всякое знакомство».
К 1845 году рукав расширился книзу и стал называться «рукав-пагода». Его сменил «рукав бишоп», собранный у запястья, широкий у локтя. Обычно лиф был закрытым, иногда имел отложной воротничок, но бальные платья шили с глубоким, ровным горизонтальным вырезом. Поскольку зимой женщинам на балу угрожали сквозняки, особенно когда они разгоряченные выходили после бала на лестницу, и им приходилось подолгу ждать, когда подойдет их очередь садиться в карету, где лежали шубы, в моду вошли накидки «сорти де баль», отделанные мехом. Такую накидку с горностаем мы можем увидеть на знаменитом портрете Натальи Николаевны Пушкиной в бальном платье. В теплое время года «сорти де баль» шилась из шелка в форме пелерины (т. е. представляла собой широкую трапецию) и была украшена вышивкой, в моду вошли накидки «бурнусы», заканчивающиеся декоративным капюшоном с острым уголком, украшенным кистью из все тех же шелковых ниток.
Также были модны ткани с набивным рисунком — горошек, цветы, полоски, восточные огурцы, персидские узоры, клетка (на волне увлечения Оссианом, Вальтером Скоттом и Шотландией). Оттенкам цветов присваивали вычурные и забавные названия. Так, розовая ткань могла быть цвета гортензии, бедра испуганной нимфы, иудейского дерева, «детей Эдуарда», семги, Помпадур и др. В зеленом цвете различали следующие оттенки — саксонская зелень, английская зелень, мартовый, змеиная кожа, нильская вода, попугайный, перидотовый, вердрагоновый и др. Красно-коричневая гамма включала в себя цвета — «савоярский», «мордоре», «майский жук», Аделаида. Желто-коричневая — белокурый, камелопардовый, янтарный, цвет райской птички, последний вздох Жако, палевый и др. Просто коричневая — цвет лесных каштанов, голова негра, жженый кофе, орельдурсовый, лорд Байрон и др. Серая гамма — розовый пепел, испуганная мышь, гридеперлевый, наваринский пепел, гриделеновый, маренго-клер, гавана, борода Абдель-Кадера, дикий (некрашеный цвет) и др.
После сражения при Наварине в 1827 году в моду вошли цвета наваринский пепел, наваринский дым; наваринский синий, наваринский дым с пламенем.
В начале 1850-х годов юбки расширяются, и волосяной чехол-кринолин уже не может поддерживать их. Тогда в нижние юбки начинают вшивать обручи, сделанные из стали или китового уса.
В конце 1850-х годов обручи начинают носить отдельно от нижних юбок, соединяя их по вертикали лентами или тесьмой. В России такие кринолины называли — каж (от англ. cage — клетка).
Входят в частое употребление такие ткани, как парча, кружево, шелковый репс, меринос, тафта, тарлатан, шерстяной муслин.
Установилось четкое деление цветов по возрастам. Лиловые, синие, темно-зеленые, темно-красные, черные носили дамы старшего возраста. Розовый, голубой и белый был предназначен для молодых барышень. В моде был цвет, названный в честь фаворитки французского короля Лавальер (оттенок коричневого), после 1859 года в моду входит оттенок красного — «сольферино». Рисунок на платьях — клетка, гирлянды цветов, полоска, россыпи мелких цветов, горох, сочетание полоски и цветочного орнамента.
В 1860-х годах кринолины становятся чрезвычайно широкими (до 1,8 м в диаметре) и постепенно приобретают вытянутую назад форму, которую на парадных платьях подчеркивал шлейф или трен.
Во второй половине 1860-х годов постепенно уменьшаются объемы платьев, а линия талии приподнимается. В конце 1860-х годов в связи с изменением модного силуэта кринолин трансформируется в кринолет (crinolette). Кринолет представляет собой переходную форму от кринолина к турнюру, доминирующему впоследствии.
В 1870-е годы, а точнее после Всемирной выставки в Париже в 1867 году, в моду впервые входят турнюры (от фр. tournure — осанка — манера держаться). Первоначально турнюр формируется в виде густых воланов из плотной ткани, собранных на поясе. Затем он принимает вид подушечки, туго набитой хлопком или конским волосом, а также конструкции особой формы, материалами для которой служат пластины из металла, китового уса, льняная тесьма и плотная ткань. Снова эта мода была сочтена неприличной, так как делала акцент на той части тела женщины, о которой было непринято говорить в приличном обществе. И хотя турнюр сместил центр тяжести женской фигуры и заставил женщину ходить, наклоняясь вперед, т. е. находиться в неестественном, нефизиологическом положении, все же про сравнению с кринолином он сделал свою хозяйку значительно мобильнее.
Появились новые материи — кастор, фай, альпага, твид, люстрин, рафия (ткань из пальмового волокна, использовалась в том числе и для корсетов), тик. Парадные платья шили из шелка, атласа, тафты, муара. Для зрелых дам рекомендовались более плотные ткани, например, поплин и бархат. Платья в основном однотонные, из узоров встречается полоска, клетка, цветочный узор.
В конце XIX века турнюр постоянно менял очертания, то значительно выдвигаясь назад, то сокращаясь до легкого намека. В 1875–1883 годах турнюр пошел на спад, в моду вошел узкий силуэт. Вместо турнюра платье поддерживала узкая нижняя юбка с длинным шлейфом. Начиная с 1878 года стали носить пояса для чулок, к которым чулки прикреплялись с помощью подтяжек. До этого времени чулки носили на эластичных подвязках. В 1881–1883 годах появился новый стиль турнюра. Теперь это приспособление состояло из набитой соломой подушечки, прикрепленной к нескольким стальным полуокружностям или к проволочному каркасу, который крепился под юбку.
В конце XIX — начале XX века в моду вошел силуэт в форме латинской буквы «S». Верхняя часть тела слегка наклонена вперед, грудь приподнята, живот втянут (эта постановка фигуры так и называлась «Sans Ventre», т. е. «без живота»), осиная талия, юбка с турнюром. Для того чтобы «поставить» фигуру согласно тогдашней моде, дамам приходилось облачаться в жесткий корсет, сильно затрудняющий дыхание. Поверх корсета надевали корсаж, защищавший ткань верхнего платья от повреждений корсетом при неловких движениях и поворотах. Обычно он был щедро украшен кружевами и вышивкой.
На пике популярности были шелковые ткани: крепдешин, шелковый бархат, муслин, тафта, шифоновые шелка, тюль, а также плюш, репс, хлопковый бархат. С 1893 года особо популярны кружева. Гипюр часто используется для парадных платьев, нередко на контрастной подкладке, например, черный на розовом. Новые ткани: саржа, шелк-брокард, буклированный шелк. Для отделки используются коротковорсовые меха — каракуль, соболь, норка, бобер.
Окончательно освободил женщин от корсета французский модельер Поль Пуаре, чья первая коллекция произвела в 1906 году настоящий фурор. Пуаре вернул пояс под грудь, чуть укоротил юбки. В моду снова вошли легкие ткани, свободный фасон, зауженный силуэт, яркие краски, появились узоры из мистических египетских лотосов, тропических орхидей, китайских хризантем и японских ирисов.
Нужно также сказать несколько слов о верхней одежде. Ее шили из сукна, бархата или плюша, отделывали мехом или вышивкой, украшали гипюровыми воротниками или всевозможными меховыми дополнениями: муфтами, накидками, боа. Зимнюю одежду делали из толстой английской шерсти, гладкой или в клетку, отделывали длинноворсовым мехом по воротнику и подолу. Модными аксессуарами были длинные меховые шарфы, муфты и маленькие шапочки, украшенные перьями.
На протяжении XIX века пальто — предмет преимущественно мужского гардероба. Только в конце века на волне эмансипации женщины начали осваивать не только брюки, но и мужские пальто.
Различные формы теплой верхней женской одежды были по большей части разновидностями средневекового плаща. Например, точной копией плаща стала теплая пелерина, ее более усовершенствованный вариант — мантилья с полурукавами, когда в ткани плаща делались прорези, а поверх от плеча нашивались дополнительные куски ткани, прикрывавшие руки. Из такой мантильи «вырос» салоп — очень распространенная в XIX веке верхняя одежда. К полурукаву добавили часть спинки, что давало рукам большую свободу. В эпоху больших кринолинов боковые швы салопа ниже рукава не зашивали, а зашнуровывали, распуская шнуровку на нужный объем юбки.
В начале века англичанки носили пальто каррик, свободное двубортное, с несколькими воротниками или пелеринами, покрывающими плечи, названное в честь знаменитого в свое время английского актера Гаррика, который первым отважился надеть одежду такого фасона, или же от ирландского города Каррик. В 1840-е годы француженки, подражая английской мужской моде, начали носить мужские куртки для верховой езды — рединготы с двубортной застежкой и большими отворотами, позже на волне англомании каррики и рединготы добралась и до Санкт-Петербурга.
В 1860-е годы появился приталенный женский жакет — казакин, по покрою полукафтан со сборками, прямым воротником, без пуговиц на крючках, копирующий мужскую одежду. Он мог быть гладким, украшенным галунами, тесьмой, шнурами, пуговицами, бархатом и вышивкой. Юбка и казакин становятся формой одежды для прогулок и визитов.
В 1867 году из Ирландии, из стремительно развивающегося текстильного центра Ольстера, вышел покрой Ольстер — длинное просторное пальто из грубошерстного сукна, обычно с кушаком, иногда с капюшоном.
В конце века появились пальто-пелерины, с проймами до талии, где руки защищала пришитая у воротника пелерина.
Различные типы пальто назывались по именам известных политических и общественных деятелей, актеров, например, пальто Лалла Рук, названное в честь празднества в Берлине, на котором в роли индийской принцессы Лалла Рук в «живых картинах» на темы поэмы Т. Мура выступила принцесса Шарлотта — впоследствии жена Николая I, русская императрица Александра Федоровна. Были пальто Тальони, Гарибальди, Помпадур, Реглан, Колар, Спенсер Макферлейн и др.
И, конечно, традиционной и популярной теплой зимней дамской одеждой, которую носили буквально все сословия, являлись в России шубы. Но в модных шубах мех (хотя и дорогой — соболий, бобровый, лисий) был только подкладкой или отделкой, верх же шился из нарядных плотных тканей — дама, атласа. Для выездов в театр или на бал дамы надевали шубки-ротонды свободного кроя, чтобы не помять турнюра и драпировок. Такие шубы было модно подбивать мехом белой тибетской овцы. Левин в «Анне Карениной» вспоминает: «В известные часы все три барышни с m-lle Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках — Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго натянутых красных чулках были на всем виду».
В начале века на волне всеобщего опрощения туфли шили вовсе без каблуков, на ровной подошве. Первыми небольшой каблучок обрели уличные туфли, дольше всего — почти до середины века, продержались без каблуков бальные туфельки.
Во второй половине века туфли вновь обретают каблук, носки их становятся почти квадратными. Модные журналы того времени рекомендовали: «Поутру ботинки соответствуют цвету подкладки, на которую положено платье; вечером же они должны быть белые». Вот, например, описание «последнего писка моды» середины XIX века: «Ботинки из сатен-тюрка, цвету майского жука, очень нарядны». Цвет «майского жука» характеризовался, как «темный цвет с золотым отливом».
Самой распространенной тканью для обуви была прюнель — плотный и тонкий материал. Ее изготавливали из шелка, шерсти и хлопка. В рассказе А. Н. Майкова «Петербургская весна» мы можем прочитать следующее описание: «Красавица подобрала свое платье и бурнус, обнаружив… обутую в прюнелевый башмачок маленькую ножку».
В романе Чернышевского «Что делать?», написанном в 1862 году, читаем: «В нынешнюю зиму вошло в моду другое: бывшие примадонны общими силами переделали на свои нравы „Спор двух греческих философов об изящном“. Начинается так: Катерина Васильевна, возводя глаза к небу и томно вздыхая, говорит: „Божественный Шиллер, упоение души моей!“ Вера Павловна с достоинством возражает: „Но прюнелевые ботинки магазина Королева так же прекрасны“, — и подвигает вперед ногу».
В холода прямо на ботинки надевали фетровые или шерстяные боты на теплой подкладке. Еще одним способом утеплить ногу были гамаши: вязаные или сшитые из плотной ткани чулки без ступней, надеваемые поверх обуви и застегивающиеся по наружной стороне ноги на пуговицы. Гамаши были еще одним элементом, заимствованным женщинами из мужского костюма в 1880–1890-е годы. Сначала это был элемент спортивной одежды, например, у велосипедисток. Позже они стали встречаться в повседневной одежде женщин. Их быстро стали украшать кружевом, отделывать бисером и пайетками.
К концу XIX века вошли в моду кожаные сапожки с застежкой впереди или сбоку на многочисленных пуговицах, ботинки с тупыми или полукруглыми носками, с прямыми широкими или узкими каблуками. В дождливую погоду модницы обували штиблеты — обувь из сукна или полотна, плотно облегавшую ступню и застегивавшуюся на пуговицы, особенно дорогими и нарядными были пуговицы из слоновой кости. Когда появилась резиновая обувь, для дам стали выпускать резиновые боты с полым каблуком, в который можно было вставить каблук туфли. Они составляли с туфлями пару.
Ранее мы совершали первые покупки с девочкой Машей и ее экономной мамой. Сколько же будет тратить на наряды Маша, когда подрастет? Видимо, немало…
В 1804 году «Журнал для милых» в № 7 разместил шуточную заметку под названием «Что должно проживать в год женщинам», в которой автор приводил подробный перечень товаров, необходимых семнадцатилетней жительнице столицы, для того чтобы составить свой гардероб.
Одних булавок и шпилек ей потребуется на 50 рублей, на «шнурование» — 7 рублей, на головные уборы — 290 рублей, на платья, шлафоры, шубы и тулупы — 700 рублей, башмаки встанут в 300 рублей, на драгоценности она потратит целых 52 500 рублей. Лорнет, книги (вероятно, записные книжки и агенды) и бумаги — 100 рублей, конфеты — 200 рублей, веера — 10 рублей, гребни для волос — 25 рублей, карнавальные маски — 2 рубля. Всего на ткани для туалетов, содержание служанок, выплаты парикмахеру и т. п. родителям предстоит раскошелиться на
Как и в наше время, многие женщины получали истинное удовольствие от покупок и никогда не упускали возможности поторговаться. Такого опытного «байера» рисует нам Осип Иванович Сенковский в фельетоне «Моя жена».
«Когда мне нужно видеться с женою, я всегда иду прямо в Гостиный двор. Знаю, где она!.. В Шелковом ряду.
Если мне не верите, я тотчас надену теплую шинель, потому что у нас теперь лето! И резиновые калоши, возьму под мышку зонтик и найду вам Дарью Кондратьевну. Смотрите: я теперь стою у городской башни. В три прыжка, которые с особенною ловкостью выучился я делать с этого места в течение долговременного нашего супружества, я очутился под сырыми и холодными сводами Шелкового ряда. Теперь надобно только заглядывать в лавки и внимательно прислушиваться к голосам.
— Пошалюйте, господин! Голяндская полотно, сальфетка, скатерту, плятков, цитци, шульки!.. К нам, барин! На починок! дешево возьмем!.. Маменька, я не нахожу, чтоб это было дорого… Извольте, господин! У нас есть все, что нужно… Господин! У нас лучше: ситцы, материи, штофы, шали, французские платки, рюши, тюли… Экой плут! Да у тебя все гнилое… По три с полтиною, сударыня… Хорошо, отрежь семнадцать аршин…
О, здесь наверное Дарья Кондратьевна!.. Она не бросает денег так, без торгу. Моя жена — большая экономка. Пойдем подальше.
— Господин! Пожалуйте сюда… Не правда ли, ma chère, что этот ситец очень мил?.. Oui, ma chère [Да, моя дорогая… (фр.)]… Но он московский… Господин! Пожалуйте сюда: ленты, блонды, кружева, вуали, перчатки, кушаки… Ах, какие прелестные глаза!.. Кушаки, вуали, перчатки… Какая ножка!.. Чулки, перчатки, вуали… Какая талья!.. Кушаки, перчатки, вуали… Ты не хочешь?.. я побегу за нею!.. Господин! Лучше пожалуйте сюда: ситцы, материи, штофы, бур-де-сы, гра-грени… Ей-ей, сударыня, клянусь честью, по совести, ей-ей, в лавке вдвое дороже стоит! — Больше не дам ни копейки. Так извольте, отдаю…
А! Не здесь ли Дарья Кондратьевна?.. Она тоже твердого характера. Когда скажет слово… Нет, тут не видать. Пойдем подальше.
— Господин! Покорно просим к нам. — Крайняя цена, сударыня, а что пожалуете?.. Вот сюда, господин!.. Знакомый барин… Я знаю, чего вы ищете! Что вам угодно?.. Ситцы, материи, штофы, платки французские… Ленты, блонды, кружева, вуали… Перчатки, чулки, кушаки, подвязки…
У меня уже голова кружится. Я ничего не вижу и не слышу; уши мои набиты французскими платками и заклеймены свинцом гостинодворской приветливости; перед моими глазами пляшут огненные ленты, чулки, подвязки; иду, как во мраке, и только сердито огрызаюсь направо и налево словами: „Мне ничего не нужно!“
И вот слышу голоса.
— Два рубля тридцать… Право, нельзя, сударыня: ниже двух рублей тридцати пяти копеек не могу уступить ни полушки… Ну, возьми два рубля тридцать одну копейку!.. Ах, как вы, сударыня, любите торговаться! Извольте за два рубля и тридцать четыре… Нет, не дам: тридцать две!.. Тридцать четыре, сударыня!.. Тридцать две, голубчик!.. Ну уж так и быть, бери тридцать три копейки… Вы не оставите мне, сударыня, барыша ни одной копейки…
Стой!.. Так это моя жена.
Я бегу к дверям, из которых исходят эти звуки; опрокидываю на пороге мальчика, который уже под моими ногами допевает начатую в честь меня песню: „Ситцы, материи, штофы, бурдесы, грагрени!“ Беру лавку приступом и проникаю в заднее отделение. Я не ошибся: это она — о, я никогда не ошибусь!..
— А, ты здесь, Иван Прокофьевич?
— Здесь, душенька, Дарья Кондратьевна. Пришел сюда потолковать с тобою окончательно об этом деле…
— Ах, мой дружок бесценный!.. А мне теперь недосуг. Вот я обещала помочь Марье Михайловне сделать некоторые покупки. Она совсем не умеет торговаться.
— Хорошо. Я подожду, пока вы кончите…
— Не дождешься, друг любезный! После того я должна ехать к Наталье Ивановне, с которою тоже отправимся покупать разные вещи. Потом опять приеду сюда с Катериною Антоновною, а потом я дала слово Матрене Николаевне приторговать кое-что для ее свояченицы… Я теперь очень занята.
В самом деле, она теперь занята чрезвычайно. Жаль, что я так далеко сходил понапрасну!.. Но я найду случай потолковать с нею окончательно: я приду сюда сегодня после обеда. Она, может статься, тогда будет посвободнее.
Бедная моя Дарья Кондратьевна! Вы сами видите, что у нее почти даже не остается времени ни позавтракать, ни пообедать. Во всей нашей части ни одна иголка, ни один аршин черной ленточки не покупаются без ее содействия и совета. Все тащат ее в Гостиный двор, потому что она мастерица торговаться, не то она тащит всех туда, чтоб другие видели, как она умеет приводить цены к их настоящей точке. Боюсь только, чтоб когда-нибудь не случился с нею удар, ежели кто-либо скажет ей хоть в шутку, что он купил ту же вещь дешевле, нежели она. Ради бога, не говорите ей этого!..
Ежели, дочитав эту статью, вы усмотрите, что вашей супруги нет дома, то не беспокойтесь: она, наверное, уехала в Гостиный двор с моею Дарьею Кондратьевной. Когда вам угодно, приходите ко мне после обеда — пойдем вместе в Шелковый ряд искать наших сожительниц».
Купить дешево можно было на Фоминой неделе, когда во всех лавках России устраивались традиционные распродажи. Как вспоминает Иван Артемьевич Слонов: «На Фоминой неделе в Гостином дворе устраивалась „дешевка“, для которой специально заготовлялся разный брак и никуда не годные вещи. Для этого с наружной стороны, около лавок, ставились временные прилавки, на них лежали большими кучами разные товары, и в них покупательницы копались, как куры. Продажа „на дешевке“ обставлялась особыми правилами. Так, например, купленный „на дешевке“ товар не меняли, за его качество не отвечали и ни под каким предлогом денег обратно не выдавали».
Но, как и в наше время, кроме азартных любительниц купить подешевле, встречались и дамы, страстно мечтающие «купить подороже» в престижном магазине. Такие покупательницы могли отправиться, например, на Невский в «Английский магазин» (современный адрес — Невский пр., 16/7). Содержателями магазина в разное время являлись купцы К. В. Никольс, В. Ф. Плинке и Р. Я. Кохун, который впоследствии стал хозяином участка. Магазин был один из самых дорогих в Петербурге. За рождественскими подарками для семьи любил сюда захаживать сам император Николай I.
Не меньшим шиком считалось отправиться в «Лионский магазин», купить шляпку у madam Luise на Невском или заказать букет в магазине «Fleur de Nice».
Вообще все первые этажи домов Невского проспекта занимали разные магазины. Например, в соседнем доме № 18 (только перейти Малую Морскую улицу) открыл свою первую лавку по продаже «иностранных вин и колониальных товаров» П. Е. Елисеев. Здесь же располагалась знаменитая «Кондитерская Вольфа и Беранже». А на противоположном от «Английского магазина» углу находился меховой магазин братьев Чаплиных и магазин китайских чаев Ивана Аверина (современный адрес — Невский пр., 13). А с 1833 года в доме Чаплиных открылся музыкальный магазин фортепьянного учителя и издателя М. Бернара, считавшийся лучшим в Петербурге. Владелец назвал свой магазин «Северный Трубадур». В крыле дома № 9 по Большой Морской улице располагался ювелирный магазин К. Бока. Словом, оказавшейся на Невском проспекте моднице легко было разгуляться.
Нет ровным счетом ничего удивительного в том, что именно там случилось ужасное происшествие, описанное Владимиром Одоевским в «Сказке о том, как девушкам опасно ходить толпою по Невскому проспекту»: «Однажды в Петербурге было солнце; по Невскому проспекту шла целая толпа девушек; их было одиннадцать, ни больше, ни меньше, и одна другой лучше; да три маменьки, про которых, к несчастию, нельзя было сказать того же. Хорошенькие головки вертелись, ножки топали о гладкий гранит, но им всем было очень скучно: они уж друг друга пересмотрели, давно друг с другом обо всем переговорили, давно друг друга пересмеяли и смертельно друг другу надоели; но все-таки держались рука за руку и, не отставая друг от дружки, шли монастырь монастырем; таков уже у нас обычай: девушка умрет со скуки, а не даст своей руки мужчине, если он не имеет счастия быть ей братом, дядюшкой или еще более завидного счастия — восьмидесяти лет от рода; ибо „Что скажут маменьки?…“ Как бы то ни было, а наша толпа летела по проспекту и часто набегала на прохожих, которые останавливались, чтобы посмотреть на красавиц; но подходить к ним никто не подходил — да и как подойти? Спереди маменька, сзади маменька, в середине маменька — страшно!
Вот на Невском проспекте новоприезжий искусник выставил блестящую вывеску! сквозь окошки светятся парообразные дымки, сыплются радужные цветы, золотистый атлас льется водопадом по бархату, и хорошенькие куколки, в пух разряженные, под хрустальными колпаками кивают головками. Вдруг наша первая пара остановилась, поворотилась и прыг на чугунные ступеньки; за ней другая, потом третья, и, наконец, вся лавка наполнилась красавицами. Долго они разбирали, любовались — да и было чем: хозяин такой быстрый, с синими очками, в модном фраке, с большими бакенбардами, затянут, перетянут, чуть не ломается; он и говорит и продает, хвалит и бранит, и деньги берет и отмеривает; беспрестанно он расстилает и расставляет перед моими красавицами: то газ из паутины с насыпью бабочкиных крылышек; то часы, которые укладывались на булавочной головке; то лорнет из мушиных глаз, в который в одно мгновение можно было видеть все, что кругом делается; то блонду, которая таяла от прикосновения: то башмаки, сделанные из стрекозиной лапки; то перья, сплетенные из пчелиной шерстки; то, увы! румяна, которые от духу налетали на щечку. Наши красавицы целый бы век остались в этой лавке, если бы не маменьки! Маменьки догадались, махнули чепчиками, поворотили налево кругом и, вышедши на ступеньки, благоразумно принялись считать, чтобы увериться, все ли красавицы выйдут из лавки; но, по несчастию (говорят, ворона умеет считать только до четырех), наши маменьки умели считать только до десяти: немудрено же, что они обочлись и отправились домой с десятью девушками, наблюдая прежний порядок и благочиние, а одиннадцатую позабыли в магазине».
Первая забота молодой семьи — нанять и меблировать квартиру. Даже если своя квартира (или целый дом) у жениха уже имелась, ее нужно было отделать заново и приготовить комнаты для молодой жены.
Все это часто требовало значительных вложений.
Первый посланник Северо-Американских Соединенных Штатов в России и будущий шестой президент США Джон Куинси Адамс (1767–1848), приехавший в Петербург со своей семьей в 1809 году, писал матери: «Нанять дом или квартиру с обстановкой невозможно. За голые стены одного этажа или дома, достаточного для размещения одной моей семьи, нужно платить полторы или две тысячи долларов, то есть 6 или 7 тысяч рублей в год, а на меблировку потребуется в 5 раз больше. Количество слуг, которых здесь должно держать, втрое больше, чем в других странах. Мы содержим дворецкого, повара, в распоряжении которого двое кухонных мужиков, привратника, двух ливрейных лакеев, мужика, топящего печи, кучера и форейтора, Томаса, моего чернокожего камердинера, Марту Годфри — служанку, привезенную из Америки, горничную мисс Адамс, которая является женой дворецкого, уборщицу и прачку. Швейцар, повар и один из ливрейных лакеев женаты, и все их жены также живут в доме. У дворецкого двое детей, у прачки дочь, и они тоже содержатся в доме. Я ежемесячно оплачиваю счета булочника, молочника, мясника, зеленщика, торговца птицей, торговца рыбой и бакалейщика, помимо покупки чая, кофе, сахара, восковых и сальных свечей. Дрова, к счастью, включены в стоимость квартирной платы».
В пьесе Гоголя «Ревизор» подвыпивший Хлестаков вдохновенно врет о своей блестящей жизни в Петербурге:
И вдруг случайно проговаривается: «Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж — скажешь только кухарке: „На, Маврушка, шинель…“».
И тут же поправляется: «Что ж я вру — я и позабыл, что живу в бельэтаже. У меня одна лестница стоит… А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж… ж…ж… Иной раз и министр».
Действительно, такому важному лицу не пристало жить почти на чердаке. Настоящие (а не ряженые, как Хлестаков) потомственные дворяне, как правило, снимали под квартиру весь бельэтаж — второй этаж дома. На первом могла находиться лавка или складские помещения, на третьем — комнаты прислуги. Хлестаков, скорее всего, снимает комнатушку в так называемом «доходном доме», который строился для сдачи комнат и получения дохода владельцем и где можно было снять как дорогие многокомнатные квартиры, так и маленькие комнатки на верхних этажах, и даже углы (т. е. части комнат).
Но большие квартиры в доходных домах чаще снимали люди так называемых свободных профессий — врачи, адвокаты, профессора. Дворянство предпочитало иметь собственный дом, хотя бы и съемный.
Вот как Николай Герасимович Помяловский описывает типичный петербургский дом и типичных петербургских обывателей: «На Екатерининском канале стоит громадный дом старинной постройки. Он выходит своими фронтонами на две улицы. Из пяти его этажей на длинный проходной двор смотрит множество окон. Барство заняло средние этажи — окна на улицу; порядочное чиновничество — средние этажи — окна на двор; из нижних этажей на двор глядят мастеровые разного рода — шляпники, медники, квасовары, столяры, бочары и тому подобный люд; из нижних этажей на улицу купечество выставило свое тучное чрево; ближе к нему, под крышами, живет бедность — вдовы, мещане, мелкие чиновники, студенты, а ближе к земле, в подвалах флигелей, вдали от света божьего, гнездится сволочь всякого рода, отребье общества, та одичавшая, беспашпортная, бесшабашная часть человечества, которая вечно враждует со всеми людьми, имеющими какую-нибудь собственность, скрадывает их, мошенничает; это отребье сносится с днищем всего Петербурга — знаменитыми домами Сенной площади. Так и в большей части Петербурга: отребье и чернорабочая бедность на дне столицы, на них основался достаток, а чистенькая бедность под самым небом. В этом дому сразу совершается шесть тысяч жизней. Он представляется громадным каменным брюхом, ежедневно поглощающим множество припасов всякого рода; одни нижние этажи потребляют до осьми телег молока, огромное количество хлеба, квасу, капусты, луку и водки. На дворе беспрестанно раздаются голоса и гул, слышен колокольный звон к обедне, стук и гром колес по мостовой, в аптеке ступа толчет, внизу куют, режут, точат и пилят, бьют тяжко молотом по дереву, по камню, по железу; кричат разносчики, кричат старцы о построении храмов господних, менестрели и троверы нашего времени вертят шарманки, дуют в дудки, бьют в бубны и металлические треугольники; танцуют собаки, ломаются обезьяны и люди, полишинеля черт уносит в ад; приводят морских свинок, тюленя или барсука; все зычным голосом, резкой позой, жалкой рожей силится обратить на себя внимание людское и заработать грош; а франты летят по мостовой, а ступа толчет в аптеке, и тяжко-тяжко бьет молот по дереву, по камню, по железу».
Цена квартиры зависела также от того, в какой части города она располагалась. В книге Иоганна Готлиба Георги «Описание Российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятных окрестностей оного», вышедшей в 1794 году, перечисляются десять частей, из которых состоит город.
«1. Первая Адмиралтейская часть, состоящая из 4 кварталов, между большой и малой Невой.
2. Вторая Адмиралтейская часть, имеющая 5 кварталов, между Мойкой и Екатерининским каналом.
3. Третья Адмиралтейская часть, содержащая 5 кварталов, между Екатерининским каналом и Фонтанкою.
4. Литейная часть, имеющая 5 кварталов, на левом берегу Фонтанки.
5. Рожественская часть имеет 3 квартала и находится на правом берегу Лиговского канала, под Невскою перспективою.
6. Московская часть, состоящая из 5 кварталов, на левом берегу Фонтанки под Литейной частью.
7. Каретная ямская часть имеет 3 квартала и находится на правом берегу Лиговского канала напротив Рожественской части.
8. Василийостровская часть (так в источнике. —
9. Петербургская часть заключает в себе Санкт-Петербургский и близ оного лежащие острова, протоками Невы составляемые, и разделяется на 4 квартала.
10. Выборгская часть находится на правом берегу Невы и рукавов ее и имеет 3 квартала…»
Наиболее престижными считались Адмиралтейские части, в начале ХХ века квартплата здесь составляла около 180 рублей в месяц, в то время как в Рождественской части, где жили небогатые чиновники, она колебалась от 46 до 22 рублей в месяц.
Во второй Адмиралтейской части снял в 1836 году квартиру в доме княгини С. Н. Волконской Александр Сергеевич Пушкин.
При найме он заключил контракт следующего содержания: «Тысяча восемьсот тридцать шестого года сентября первого дня, я нижеподписавшийся Двора Его Императорского Величества Камер-Юнкер Александр Сергеевич Пушкин заключил сей контракт по доверенности Госпожи Статс Дамы Княгини Софии Григорьевны Волконской, данной Господину Гофмейстеру Двора Его Императорского Величества, Сенатору и Кавалеру Льву Алексеевичу Перовскому в том: 1-е. Что нанял я, Пушкин, в собственном Ея Светлости Княгини Софьи Григорьевны Волконской доме, состоящем 2-й Адмиралтейской части 1-го квартала под № 7-м весь, от одних ворот до других нижний этаж из одиннадцати комнат состоящий со службами, как то: кухнею и при ней комнатою в подвальном этаже, взойдя на двор направо; конюшнею на шесть стойлов, сараем, сеновалом, местом в леднике и на чердаке, и сухим для вин погребом, сверх того две комнаты и прачешную взойдя на двор налево в подвальном этаже во 2-м проходе; сроком вперед на два года, то есть: по первое число сентября, будущего тысяча восемьсот тритцать восмого года. 2-е. За наем оной квартиры с принадлежностями, обязываюсь я, Пушкин, заплатить Его Превосходительству Льву Алексеевичу Перовскому в год четыре тысячи триста рублей ассигнациями, что составит в два года восемь тысяч шестьсот рублей, которыя и имею вносить по три месяца, при наступлении каждых трех месяцев вперед по тысячи семидесяти пяти рублей, бездоимочно. 3-е. В каком виде теперь нанимаемые мною комнаты приняты, как то: полы чистые, двери с замками и ключами крепкими, рамы зимние и летние с целыми стеклами, печи с крышками тарелками и заслонками, в таком точно виде по выезде моем и сдать я обязан; а если что окажется изломано, разбито и утрачено, то за оное заплатить или исправить мне как было Пушкину своим коштом. 4-е. Буде я пожелаю во время жительства моего в квартире сделать какое-либо неподвижное украшение, то не иначе как на свой счет и то с позволения Его Превосходительства Льва Алексеевича, но отнюдь не ломая капитальных стен. 5-е. В нанятой мною квартире соблюдать мне должную чистоту: не рубить и не колоть в кухне дров, на лестницах не держать нечистоты также и на дворе ничего не лить и не сыпать, но всякую нечистоту выносить в показанное место. 6-е. От огня иметь мне, Пушкину, крайнюю осторожность; а дабы со стороны моего жительства никакого опасения не было, обязываюсь я наблюсти, чтобы люди мои не иначе выносили огонь на двор, как в фонаре. 7-е. Чищение печных труб и прочая Полицейская повинность зависит от распоряжения Его Превосходительства Льва Алексеевича. 8-е. О всяких приезжающих ко мне и отъезжающих от меня, должен я немедленно давать знать Управляющему домом; без паспортных же с непрописанными в квартале и просроченными билетами людей обоего пола ни под каким видом не держать, а если, паче чаяния, сие и случится, то вся ответственность падает на меня. 9-е. В случае продажи дома Его Превосходительство Лев Алексеевич со стороны своей обязывается уведомить меня об оной заблаговременно, дабы — если покупщик несогласен будет хранить — контракт в сей силе, то мог бы я приискать для жительства моего в ином доме квартиру; равно и я, Пушкин, если более означенного в сем контракте срока, нанять квартиры не пожелаю, то должен уведомить Его Превосходительство Льва Алексеевича, до истечения срока за месяц; и наконец 10-е. Сей контракт до срочного время хранить с обеих сторон свято и ненарушимо, для чего и явить его, где следует, подлинному же храниться у Его Превосходительства Льва Алексеевича, а мне, Пушкину, иметь с него копию. А что на второй странице, на третьей и на четвертой строках по чищенному написаны слова: месяцев вперед по тысячи семидесяти пяти рублей, то считать верно».
В квартире на Мойке, 12, были передняя, столовая, спальня, кабинет, детская, гостиная, буфетная и комнаты незамужних сестер Натальи Николаевны Александрины и Екатерины.
Об их отделке и обстановке известно немногое. «Полы во всех комнатах, порядочно потертые, были выкрашены красно-желтоватой краской, — вспоминал Н. В. Давыдов. — Передняя была окрашена ярко-желтой клеевой краской, а столовая и гостиная — бледно-голубой».
Содержать дом или даже квартиру в Петербурге требовало больших расходов, вот почему дворянам приходилось постоянно закладывать и перезакладывать имения или распродавать их по частям, чтобы получить все новые суммы денег. Пушкин пытался поправить дело, зарабатывая литературной и издательской деятельностью, — занятие для дворянина почти скандальное. Но издание «Современника» не принесло желаемых доходов, и Пушкин пишет А. Х. Бенкендорфу: «Император, удостоив взять меня на свою службу, сделал милость определить мне жалованье в 5000 руб. Эта сумма огромна, но тем не менее не хватает мне для проживания в Петербурге, где я принужден тратить 25 000 руб. и иметь возможность жить, чтоб заплатить свои долги, устроить свои семейные дела, и, наконец, получить свободу отдаться без забот моим работам и занятиям. За четыре года, как я женат, я сделал долгов на 60 000 рублей… Единственные способы, которыми я мог бы упорядочить мои дела, были — либо уехать в деревню, либо получить взаймы сразу большую сумму денег… Благодарность для меня не является чувством тягостным, и моя преданность персоне государя не затемнена никакими задними мыслями стыда или угрызений, но я не могу скрывать от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния его величества и что мне невозможно чего-нибудь просить».
Елена Молоховец в своей книге «Подарок молодым хозяйкам» пишет: «Чтобы приохотить молодых хозяек к исполнению обязанностей хорошей семьянинки, как в нравственном, так и в хозяйственном отношении, необходимо позаботиться и о доставлении им квартир, удобных во всех отношениях, что вообще большая редкость. Поэтому надеюсь, что прилагаемые мною планы домов средней величины могут быть отчасти полезны тем, кто собирается или строить, или перестраивать дом свой».
Идеальная квартира или собственный дом, в представлении Молоховец, должны обладать следующими архитектурными особенностями: «В нравственном отношении: Во 1-х). Чтобы комната для молитвы, куда бы раз в день могло собираться все семейство, а также и прислуга для молитвы. Во многих благочестивых семействах, как в России, так и за границей, принято это обыкновение, и я нахожу, что оно не только хорошо, но и необходимо, в особенности в наш век, а тем более в наше время, где нужны соединенные силы верующих, чтобы поддержать колеблемую веру в Бога, в Единородного Сына Его Иисуса Христа и веру в загробную жизнь. Чтобы установить поклонение Богу, в духе и истине, необходимо, чтобы каждый глава семейства ежедневно, усердною и единодушною молитвою и добрым примером своим старался внушать и вкоренять как в семействе, так и в прислуге своей беспредельную любовь к Богу и веру в нелицеприятное правосудие и милосердие Его к роду человеческому.
Во 2-х). Чтобы была одна большая столовая, куда бы все семейство собиралось для работы и чтения, где могли бы дети свободно бегать и играть на глазах родителей. Из этой столовой должна быть дверь на балкон крытый, украшенный в летнее время цветами, с лестницею в сад.
В 3-х). Чтобы детские были ближе к спальне.
В 4-х). Я нахожу, что прислуга отчасти исправится в нравственном отношении, что в кухне будет более чистоты и порядка, если она будет в одном этаже с прочими жилыми комнатами и отделена от них только небольшими, теплыми сенями.
В хозяйственном отношении:
1) Чтобы кухня была близко.
2) Чтобы из девичьей или буфета был ход прямо в кладовую, где должны храниться крупа, яйца и пр. В ней кругом стен должны быть широкие длинные чистые полки. Чтобы хозяйка не теряла времени при выдаче провизии, надобно, чтобы в кладовой каждая вещь стояла на своем месте. Мука в кадушечках, накрытых полотном и крышкою с надписью. Крупу же, макароны, изюм, перец и проч. удобнее всего держать в широком и невысоком простом шкафу с выдвижными ящиками разной величины, на каждом ящике приклеить надпись с обозначением, что в нем всыпано.
3) Из этой кладовой сделать люк и лестницу вниз, в подвал, который не имел бы других дверей. Этот подвал, который может занять пространство двух верхних комнат, должен быть аккуратно сделан, сухой, выложенный весь, и стены, и пол, кирпичом. В нем должны храниться вина, варенья, фрукты, коренья, молоко, масло, мясо в холодное время.
Это чрезвычайно удобно для хозяйки, потому что, сидя у стола, в теплой девичьей или в буфете, и по слабости здоровья, не входя в кладовую в холодное время, она может распоряжаться выдачею провизии. Мимо нее ничего не вынесут лишнего. Сверх того, когда подоят молоко, должны принести его в эту же комнату, тут же на столе разлить его. Хозяйка может иногда доставить себе удовольствие самой снять сливки или сметану, велеть при себе сбить масло и т. д.
В отношении удобства:
Чтобы каждая квартира, как бы ни была она мала, заключала бы в себе, в миниатюре, все удобства обширного и богатого помещения, чтобы каждый член семейства имел свой угол отдельный и спокойный. Для этого при составлении плана необходимо мысленно обозначить места для главной мебели, как, например:
1) Чтобы в зале или гостиной был хороший глухой простенок для дивана.
2) Место для фортепиано вдали от окон и печей.
3) Чтобы спальню и детскую предохранить от сквозного ветра, нужно, чтобы были хорошие простенки для кроватей, также подальше от окон и печей. Одним словом, чтобы был всевозможный комфорт и удобства, охраняющие и спокойствие и здоровье семейства. Не жалеть для этого лишнюю какую-либо сотню рублей. Предохранив семейство от простуды, излишний расход этот окупится в короткое время.
Общее примечание.
Для дач и даже для городских домов очень красиво, если они иногда строятся с выступами посередине переднего фасада, по сторонам которых устроены балконы. Так, например, если дом длиною 18 аршин, то выступ посередине должен быть длиною в 10 аршин, шириною в 2 аршина, а балконы по обеим сторонам в 4 аршина длины. Они должны быть соединены между собою во всех этажах красивыми колоннами, которые летом обвивать зеленью.
Вход на эти балконы должен быть с боковых стенок выступа, посередине дома, устраивать углубление для балкона, причем балкон с крышею будет посередине дома, а по бокам выступы.
Красиво также, при постройке дач и домов, срезывать углы и пополнять их сверху донизу балконами, спереди скругленными. Все эти балконы, во всех этажах дома, должны быть соединены красивыми колоннами, которые летом обвивать зеленью».
В XIX веке стены комнат уже редко затягивали штофом, чаще оклеивали бумажными обоями. В парадных комнатах стояла мебель из карельской березы, из красного дерева. Особой популярностью пользовалась мебель, изготовленная на фабрике Отта и Гамбса. Немецкий мебельный мастер Генрих Гамбс приехал в Россию в 1790 году вместе со своим учителем Рентгеном и позже на паях с австрийским коммерсантом Ионафаном Оттом открыл в Петербурге собственную мастерскую, до 1800 года она называлась «Отт и Гамбс» (позднее фамилия Отт из названия исчезла). С 1795 года фабрика Гамбса находилась у Калинкина моста, а магазин — на Невском проспекте у Казанской церкви. С 1801 года магазин Гамбса помещался на Большой Морской, а затем — в доме № 18 по Итальянской улице.
Для мебели Гамбса характерны прямые линии и простые силуэты, бронзовые накладки в виде тонких изящных цветочных гирлянд и листьев, использование дорогого дерева: красного, черного, грушевого и маркетри — декоративных композиций наборного дерева из тонкого шпона разных пород. Гамбс изготавливал мебель по рисункам Винченцо Бренны, Андрея Воронихина, Луиджи Руска и Карла Росси для Павловского и Гатчинского дворца. В 1815–1817 годах мастерская принимала участие в обновлении интерьеров Зимнего дворца в Петербурге, в 1820-х — дворца в Царском Селе. Мастера Гамбса сделали игрушечную мебель для знаменитого «нащокинского домика». В 1826–1829 годах на фабрике Гамбса изготавливали мебель в романтическом «готическом вкусе» для Коттеджа в Петергофе по рисункам архитектора А. Менеласа. В 1847 году по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера сыновья Гамбса обставили в стиле неорококо Розовую гостиную Зимнего дворца. И знаменитый гарнитур, который разыскивают герои романа И. Ильфа и Е. Петрова «12 стульев», тоже был изготовлен на фабрике Гамбса.
Проходные комнаты обставляли более дешевой мебелью в стиле «жакоб» — сделанной из фанеры со вставками красного дерева и с декором из тонкой листовой латуни, или со вставками из расписного стекла, или стекла, выполненного в особой технике — «эгломизе», названной в честь французского рисовальщика, гравера, антиквара и писателя Эжена Жана-Баттиста Гломи, разработавшего технику украшения стекла золотой или серебряной фольгой, силуэтом из цветной бумаги, иногда с росписью. Такими стеклянными вставками часто украшали столешницы. Неожиданно современным предметом обстановки был диван «шлафбано» с ящиками для постельного белья, на который можно было уложить прислугу, если в доме не хватало спальных мест.
Комнаты украшали канделябры и статуэтки, оформленные в античном стиле, вазы, дорогие часы. На стенах висели портреты хозяев или пейзажи. Если комната обогревалась камином, то от жара огня сидевших у камина людей защищал экран из ткани. Роспись подобных экранов была популярным женским занятием. В столовых царствовали роскошные фарфоровые сервизы, как привезенные из-за границы, так и изготовленные на Императорском фарфоровом заводе. Обязательной принадлежностью гостиной было фортепиано.
А вот описание аристократической столовой из романа М. Ю. Лермонтова «Княгиня Лиговская»: «Столовая была роскошно убранная комната, увешанная картинами в огромных золотых рамах: их темная и старинная живопись находилась в резкой противуположности с украшениями комнаты, легкими, как все, что в новейшем вкусе. Действующие лица этих картин, одни полунагие, другие живописно завернутые в греческие мантии или одетые в испанские костюмы — в широкополых шляпах с перьями, с прорезными рукавами, пышными манжетами. Брошенные на этот холст рукою художника в самые блестящие минуты их мифологической или феодальной жизни, казалось, строго смотрели на действующих лиц этой комнаты, озаренных сотнею свеч, не помышляющих о будущем, еще менее о прошедшем, съехавшихся на пышный обед, не столько для того, чтобы насладиться дарами роскоши, но чтоб удовлетворить тщеславию ума, тщеславию богатства, другие из любопытства, из приличий или для каких-либо других сокровенных целей. В одежде этих людей, так чинно сидевших вокруг длинного стола, уставленного серебром и фарфором, так же как в их понятиях, были перемешаны все века. В одеждах их встречались глубочайшая древность с самой последней выдумкой парижской модистки, греческие прически, увитые гирляндами из поддельных цветов, готические серьги, еврейские тюрбаны, далее волосы, вздернутые кверху a la chinoise, букли a la Sevigne, пышные платья наподобие фижм, рукава, чрезвычайно широкие или чрезвычайно узкие. У мужчин прически a la jeune France, a la Russe, a la moyen age, a la Titus, гладкие подбородки, усы, эспаньолки, бакенбарды и даже бороды, кстати было бы тут привести стих Пушкина: какая смесь одежд и лиц! Понятия же этого общества были такая путаница, которую я не берусь объяснить».
В 1850-х годах в моду входит стиль «второе рококо», обращающийся к эстетике XVIII века, к моде времен мадам Помпадур. Мягкая мебель в формах повторяет мебель французского классицизма XVIII века стиля Людовика XVI. В гостиных вновь появляется изгнанная в начале XIX века мебель в технике «буль», названная по имени французского мебельщика Андре Шарля Буля (1642–1732), начавшего применять мозаичные вставки из латуни, меди, слоновой кости, панциря черепахи, перламутра. Помимо цветов, натюрмортов и орнаментов в некоторых наборных панно на этой мебели запечатлены виды Петербурга и имений российских дворян.
Тогда же становятся модными русские национальные мотивы. Чаще всего русский стиль использовался в отделке столовых. Для них выпускают большие дубовые буфеты, массивные стулья и столы, кресла со спинкой в виде дуги и подлокотниками в виде топоров. Обстановку дополняют сундуки, самовары.
В спальне находился киот, где висели семейные иконы. Перед ним горела лампада. Кровать отделяла от остальной комнаты ширма. В будуаре — своеобразном женском кабинете — мог стоять не только туалетный столик, но и бюро, за которым хозяйка писала письма, просматривала счета. Здесь же иногда стояло детское фортепиано, оно служило для музицирования с детьми, когда они приходили на половину матери. Будуар, как и спальня (кстати, часто для экономии места он располагался в той же комнате), был доступен только для членов семьи.
В рассказе Ивана Панаева «Спальня светской женщины» на этом построена интрига: любовник молодой женщины угадывает, что его друг является его соперником, когда тот высказывает знакомство с обстановкой в спальне героини рассказа.
«Он стал рассматривать комнату.
— Кажется, это трюмо стояло у той стены, — говорил он. — Цвет занавес был гораздо темнее; кажется, новая ширма… я не знаю, что может сравниться с превосходной отделкой Гамбса. Какой вкус, какое изобретение! Ведь и какие-нибудь ширмы требуют создания, а не работы. Как ты об этом думаешь, Лидия?..
— Да перестань же сердиться…
Княгиня испытывала страшную муку пытки.
— Я много нашел перемен в твоей спальне. Это заставляет меня задумываться. Твоя спальня! Помнишь ли ты тот вечер, когда я…
— Ради бога… Граф! Я вас умоляю.
— Как это „вы“ несносно отдается в ушах. Ты можешь, и сердясь, называть меня „ты“…
— А можно ли заглянуть сюда?
Граф приподнялся, с намерением сделать шаг за ширму…
Она собрала оставлявшие ее силы и громко произнесла:
— Я вам приказываю остаться здесь!
— Как мило!.. О, произнеси еще раз это слово! Я так привык его слушать из уст твоих, я так привык повиноваться тебе…
Он наклонился, чтобы поцеловать ее в грудь.
В эту минуту за ширмой раздался выстрел, и пороховой дым окурил спальню.
Граф устремил на нее вопросительный взгляд.
Вслед за выстрелом, будто эхо, послышался на улице гром какого-то тяжелого экипажа, остановившегося у подъезда.
Княгиня не слыхала этого грома. Когда выстрел отозвался смертью в ушах ее, она бросилась к ширме, она уже ступила за ширму… Вдруг к ногам ее упал труп юноши, загородив ей дорогу: кровь забагровила узоры ковра.
Жизнь то вспыхивала, то застывала в ней; она, казалось, еще не потеряла присутствия духа, потому что давно ожидала чего-то страшного. Предчувствие не обмануло ее. Она схватила свой платок, чтобы зажать рану несчастного… Она припала к лицу его, как бы желая раздуть в нем искру жизни… Она произнесла только: я его убийца! Он дышал еще, он устремил на нее прощальный, безукорный взгляд и старался схватить ее руку.
Пораженный такою сценою, таким феноменом, совершившимся в спальне светской женщины, безмолвно стоял граф, взирая на умирающего товарища. Трудно было решить, что происходило в нем.
Тогда послышался необыкновенный разгром суматохи во всем доме… миг — и в спальню княгини вбежал человек средних лет, одетый по-дорожному, в военном сюртуке без эполет.
То был муж ее.
Граф невольно вздрогнул от такой нечаянности.
Княгиня увидала приезжего, но она не изменилась в лице, она даже не вздрогнула от страха, она по-прежнему стояла на коленях над трупом. Бледно, открыто, благородно, невыразимо прекрасно было лицо этой женщины. Оно резко обозначало ее нерушимый характер и силу любви ее.
Глаза бедного мужа остолбенели, руки его опустились от картины, представившейся ему.
— Боже мой! — произнес он, указывая на юношу, истекавшего кровью. — Что все это значит? Убийство! Кровь!! Лидия! Лидия!.. Кто этот человек?
Она отвечала твердым голосом:
— Это мой любовник!»
Кабинет — это мужское царство, в отличие от женского будуара, он был доступен гостям дома, и хозяин обставлял его как свою «визитную карточку», он знал, что по обстановке гости будут судить о нем.
Вот описание кабинета светского человека из рассказа Ивана Панаева: «Кабинет графа красовался умышленно поэтическим беспорядком. Вы сказали бы с первого взгляда, что это роскошное святилище поэта или заманчивая мастерская художника. Там и сям на столах с привлекательною небрежностью были разбросаны новейшие книги, журналы, эстампы; в углу стояли: станок художника, зрительная труба; все стены были увешаны снимками с картин Рафаэля, Доминикино, Корреджио, Мюрилло, в богатых золотых рамах; в амбразуре окон висели портреты великих поэтов и замечательных современников на политическом поприще. На доске мраморного камина стояли небольшие бюсты: Петра Великого, Екатерины, Наполеона, Говарда, Вольтера, Ньютона. Яркое освещение прихотливо играло на вычурных безделках бронзы. Но, рассмотрев эту комнату, вы приняли бы ее за выставку вещей, продающихся с публичного торга и соблазнительно расставленных для глаз покупателей».
А вот обстановка кабинета А. С. Пушкина строго функциональна: большую часть его занимают стеллажи с четырьмя тысячами книг на четырнадцати языках. Посреди комнаты стоит огромный письменный стол «простого дерева», как говорили тогда, рядом — конторка, где можно было писать и хранить бумаги, и большое удобное кресло с выдвигающейся подставкой для ног. Такие кресла называли «вольтеровскими». Дело в том, что в свое время французский просветитель XVIII века, писатель и философ Вольтер сконструировал для себя кресло на колесиках, к которому справа была приделана доска для письма, а слева — ящик, в котором хранились письменные принадлежности. Оно сохранилось до сих пор, и его можно увидеть в Hôtel Carnavalet — Музее истории Парижа. Позже вольтеровскими стали называть просто удобные глубокие кресла с высокой спинкой, но уже без приспособлений для письма.
На столе в кабинете Пушкина можно увидеть письменные принадлежности XIX века: чернильницу с арапчонком — подарок друга П. В. Нащокина на Новый год — и гусиное перо, а также костяной ножик для разрезания бумаг, бронзовый колокольчик для вызова прислуги.
Аналогом мужского кабинета являлся уже упомянутый женский будуар, где женщина «наводила красоту», прежде чем показаться в обществе. Порой там кипели нешуточные страсти. Если дама была уже немолода, но все еще претендовала на звание светской красавицы, как героиня повести Владимира Одоевского «Княжна Мими», то на этот процесс уходило много времени и сил.
«В эти минуты грусти, скорби, зависти, досады к княжне являлась утешительница.
То была горничная княжны. Сестра этой горничной нанималась у баронессы. Часто сестрицы сходились вместе и, побранив порядком своих барынь, каждая свою, — принимались рассказывать друг другу домашние происшествия; потом, возвратившись домой, передавали своим госпожам все собранные ими известия. Баронесса помирала со смеху, слушая подробности туалета Мими: как страдала она, затягивая свою широкую талию, как белила посиневшие от натуги свои шершавые руки, как дополняла разными способами несколько скосившийся правый бок свой, как на ночь привязывала к багровым щекам своим — ужас! — сырые котлеты! Как выдергивала из бровей лишние волосы, подкрашивала седые и проч.»
В начале века, на волне моды на сентиментализм и романтизм, румяна решительно изгнаны из арсенала модной женщины. Когда на бал собирается Наташа Ростова, она и ее мать не пользуются никакой косметикой, кроме пудры. «Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно тщательно, по-бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены».
И только старухи еще щедро румянились, как это было принято в XVIII веке.
Героиня пьесы Лермонтова, вернувшись с рокового «Маскарада», беседует со служанкой:
Сударыня, вы что-то бледны стали.
1
Я нездорова.
Вы устали.
Мой муж меня пугает, отчего,
Не знаю! Он молчит, и странен взгляд его.
(
Мне что-то душно: верно, от корсета —
Скажи, к лицу была сегодня я одета?
(
Ты права, я бледна, как смерть бледна;
Но в Петербурге кто не бледен, право?
Одна лишь старая княжна,
И то — румяны! Свет лукавый!
А вот «Пиковая дама» А. С. Пушкина: «Старая графиня*** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад…»
Старухам сопутствовали запахи амбры и мускуса, в то время как молодежь предпочитала более свежие, цветочные духи с ароматом гелиотропа и лаванды.
Запах амбры в романе Тургенева «Дворянское гнездо» для Лаврецкого связан с не самыми счастливыми воспоминаниями детства: «Иван воспитывался не дома, а у богатой старой тетки, княжны Кубенской: она назначила его своим наследником (без этого отец бы его не отпустил); одевала его, как куклу, нанимала ему всякого рода учителей, приставила к нему гувернера, француза, бывшего аббата, ученика Жан-Жака Руссо, некоего m-r Courtin de Vaucelles, ловкого и тонкого проныру, — самую, как она выражалась, f ne fl eur [цвет (франц.).] эмиграции, — и кончила тем, что чуть не семидесяти лет вышла замуж за этого финь-флера; перевела на его имя все свое состояние и вскоре потом, разрумяненная, раздушенная амброй a la Richelieu, окруженная арапчонками, тонконогими собачками и крикливыми попугаями, умерла на шелковом кривом диванчике времен Людовика XV, с эмалевой табакеркой работы Петито в руках — и умерла, оставленная мужем: вкрадчивый господин Куртен предпочел удалиться в Париж с ее деньгами».
В моде были экзотические ароматы тропических растений, таких как иланг-иланг (или Кананга душистая) и пачули (вид кустарниковых тропических растений из рода погостемон). В середине века уже запах пачулей стал навевать скуку. Тот же Лаврецкий, войдя в дом Калитиных, сразу его отмечает: «Первое, что поразило его при входе в переднюю, был запах пачули, весьма ему противный».
Между тем румяна постепенно снова входили в моду, а вместе с ними и новые помады, притирания для белизны кожи, карандаши, которыми подводили глаза, чтобы сделать взгляд томным и выразительным, и даже «голубая лазурь, для проведения жилок на плечах и на шее». Однако их по-прежнему официально не одобряли, пеняя женщинам на то, что косметические средства вредят коже, и спрашивали: «Какая же порядочная женщина станет себя разрисовывать?! К тому же эти косметики очень дороги — промышленность пользуется слабостью женщин к самоукрашению».
Косметические журналы того времени советовали мыть голову мыльной стружкой с отрубями и натирать кожу кремом, приготовленным из смеси скипидара, миндального масла, рыбьего жира, воска, оксида цинка и розовой воды.
Во второй половине XIX века изобрели жидкую пудру. Она прекрасно скрывала все пятна, прыщи и царапины и, застывая, создавала эффект ровной, мраморной кожи.
Купить французскую косметику и парфюм в XIX веке в России можно было на Невском проспекте и в Гостином дворе. В 1847 году открылась фабрика Линде. Продукцию, выпускаемую этой фабрикой, горожане покупали в доме под № 23. Вслед за ней открылись завод купцов Пыляевых «Царское мыло» и косметическая фабрика Сабурова на Никольской улице, 63. Сабуров, так же как Пыляевы, держал лавку в Гостином дворе.
Парики безвозвратно ушли в прошлое вместе с XVIII веком, а прически упростились настолько, что дама могла причесаться сама с помощью горничной. На небольшой промежуток времени даже появилась мода на короткие стрижки, но она оказалась слишком революционной и не привилась. В моде теперь были античные прически: волосы зачесывали кверху, заплетали в косы и обвивали вокруг головы «диадемой» или оставляли у щек локоны. Прически украшали камеями, жемчужными сетками, большими гребнями, гирляндами цветов.
Анна Керн пишет: «Для следующего бала было заранее выписано из Петербурга платье — тюлевое на атласе и головной убор: маленькая корона из папоротника с его воображаемыми цветами. Это было очень удобно для меня и для моей лени и неуменья наряжаться. Я только заплела свою длинную косу и положила папоротниковую коронку, закинув длинные локоны за ухо, и прикрепила царский фермуар… Можно сказать, что в этот вечер я имела полнейший успех, какой когда-либо встречала в свете!»
А la grecque, т. е. «по-гречески», причесаны героини «Войны и мира» Толстого. Князь Андрей в своем кабинете «смотрел на портрет покойницы Лизы, которая со взбитыми a la grecque буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки». И когда на бал собирается Наташа с Соней и с матерью: «На графине должно было быть масака (темно-красный с синеватым отливом цвет. —
Наташу причесывает горничная:
«— Не так, не так, Соня, — сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. — Не так бант, поди сюда. — Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.
— Позвольте, барышня, нельзя так, — говорила горничная, державшая волоса Наташи.
— Ах, боже мой, ну после! Вот так, Соня».
Но в середине века, когда свояченицу Толстого Татьяну Берс нужно причесать a la grecque, уже вызывают парикмахера. Она рассказывает в своих воспоминаниях: «А ты знаешь, Саша, ведь меня причесывал настоящий парикмахер. Это тетя Julie велела. Ты не заметил? Нет? — Заметил что-то необычное… Julie велела парикмахеру причесать меня „a la grecque“, как носили тогда на балах, с золотым bandeau (обручем) с приподнятыми буклями, а на шею надела мне бархатку с медальоном».
В самом деле, парикмахеры вернулись в конце 1820-х годов вместе с возвращением моды на пышные прически с массой завитых локонов (их назвали буклями). Прически украшали гребнями, спускавшимися на лоб обручами, лентами или цепочками с драгоценными камнями (фероньерами), лентами, цветами, перьями. Если не хватало своих волос, щедро использовали накладные.
Газета «Московский телеграф» писала: «Из накладных или искусственных волос локоны от ушей — тирбушоны, коих выгода особенно заметна при вечерней сырости», — входит в положение кокеток обозреватель «Московского телеграфа».
Из этого же источника узнаем новые подробности: «В головных дамских уборках цветы, бриллиантовые, золотые и серебряные колосья накалываются на верхней части головы и превышают собою самые высокие складки волосов. Часто цветы бывают на длинных стебельках, чтобы при малейшем движении головы они могли качаться. На задней стороне некоторых из сих уборок прикалывают широкий бант из газовой ленты, у которой висящие концы столь длинны, что простираются гораздо ниже пояса ~~~ Самые странные уборки головные теперь в самой большой моде. Ленты смешивают с цветами и бриллиантами, с перьями. Иногда дамы все это собирают вместе. Заметили пучки белых перьев, образующие диадему на лбу, и в той же уборке на задней части головы виден был хвост райской птички: между ними возвышались огромные банты лент с золотыми сеточками и с рядом волосов. Часты страусовые перья, в разных направлениях, видные с одной стороны, и букли, бриллиантовые колосья с гребенкою, осыпанною каменьями — с другой. Наконец, есть уборки из жемчугу, золотых и бархатных цветов, марабу и верхушек страусовых перьев разных цветов».
В 1840-е годы — новый поворот. В моду вошли прически из гладких волос. Волосы расчесывали на прямой пробор (эта часть прически называлась «бандо»), а сзади на шее укладывались мягким узлом или пучком локонов. В 1870-е годы прическа поднялась выше, и только несколько кудрей падало на лоб. В 1881 году француз Марсель изобрел щипцы для горячей завивки, в 1884–1885 годах он же довел до совершенства изобретенный немцем Фишером метод завивки волос с применением химических средств. В 1904 году немец по происхождению Шарль Нестле изобрел метод выполнения продолжительной завивки волос с помощью химических средств и обогрева. И в то же время вошла в моду короткая стрижка. Женщина эпохи модерна — это не только вычурная светская львица, но и женщина-мальчик, спортивная, угловатая, в коротком платье и с короткой стрижкой геометрических линий.
Важным помещением в доме оставалась кухня. Здесь стояла дровяная плита с вытяжкой. Рядом с ней ящик для дров, которые по утрам приносил истопник. В качестве холодильника использовали ящик, набитый льдом, пересыпанным песком. В частных домах во дворе иногда устраивали ледник (погреб со льдом), однако хранившиеся там продукты часто подтопляло грунтовыми водами. Лед для ледников и холодильников добывали на Неве.
В своей книге воспоминаний «Из жизни Петербурга 1890–1910 годов» Д. А. Засосов и В. И. Пызин пишут: «К весне на Неве и Невках добывали лед для набивки ледников. Лед нарезался большими параллелепипедами, называемыми „кабанами“. Сначала вырезались длинные полосы льда продольными пилами с гирями под водой. Ширина этих полос была по длине „кабана“. Затем от них пешнями откалывались „кабаны“. Чтобы вытащить „кабан“ из воды, лошадь с санями пятили к майне, дровни с удлиненными задними копыльями спускались в воду и подводились под „кабан“. Лошади вытаскивали сани с „кабаном“, зацепленным за задние копылья. „Кабаны“ ставились на лед на попа. Они красиво искрились и переливались на весеннем солнце всеми цветами радуги. Работа была опасная, можно было загубить лошадь, если она недостаточно сильна и глыба льда ее перетянет; мог потонуть в майне и человек, но надо было заработать деньги, и от желающих выполнять такую работу отбоя не было: платили хорошо. Майна ограждалась легкой изгородью, вечером вокруг майны зажигались фонари, чтобы предупреждать неосторожных пешеходов и возчиков.
Набивали ледники льдом особые артели. Эта работа была также опасна и требовала особой сноровки. „Кабаны“ опускали вниз, в ледник, по доскам на веревках, а там рабочие принимали их и укладывали рядами. Бывали случаи, когда „кабан“ срывался со скользкой веревки, калечил рабочих, стоящих внизу».
Постепенно на кухни проникал водопровод. В начале XIX века воду развозили водовозы — они наполняли большие бочки ведрами или специальными черпаками, использовались также «водокачальные машины», сооруженные в тех местах, где не было удобных спусков к воде. Бочки водовозов были раскрашены в разные цвета: белые — для питьевой воды из Невы, а зеленые и желтые — для воды, которую использовали в хозяйственных целях, эту воду брали из Фонтанки, Мойки, других небольших рек и каналов. К середине XIX века в Петербурге действовали 37 водокачек, которые представляли собой деревянные или каменные будки, оборудованные ручными насосами. Первая попытка проложить водопровод на паровой тяге была сделана в 1846 году. Паровая машина находилась в здании водокачки у наплавного Воскресенского моста (в том месте, где теперь к Неве выходит улица Чернышевского). В 1858 году в Петербурге было создано «Акционерное общество Санкт-Петербургских водопроводов». На Шпалерной улице, недалеко от Таврического дворца, построили Главную водонапорную башню и насосную станцию. Эта водопроводная система протянулась на 115 километров.
Домовладельцы подключались к магистральному водопроводу на улице за свой счет — 10 рублей с погонной сажени подводной трубы, а за пользование водой платили по 10–12 копеек за 100 ведер водопроводной воды. К 1900 году абонентами городской водопроводной сети числилось около 70 % петербургских домов.
В небольших квартирах, где не было отдельного помещения для прислуги, для кухарки ставили кровать прямо на кухне. Елена Молоховец советует использовать складную кровать, которая днем убирается в шкаф: «Кроме того, в ненаружной капитальной, следовательно, теплой стене кухни, хорошо пробить от пола нишу для кровати прислуги, если нет для нея другого помещения. Ниша шириною в 9 вершков, длиною в 2 ¾ аршинов и вышиною в 3 аршина. В этой нише устроить кровать следующим образом: сделать прочную, толстую лакированную полку, в ½ аршина ширины, в 2 ¾ аршина длины и на ¾ аршина от пола.
К этой доске прикрепить на петлях другую, почти такую же доску. К этой последней 3 или 4 ножки, также на петлях. На ночь отворить шкаф, откинуть доску, поставить ее на ножки, разложить постель, набитую сечкою из соломы или морскою травою. На день же постель поднять вместе с откидною доскою с ножками и затворить шкаф.
Под этою полкою или кроватью можно ставить сундук, половина которого войдет в нишу, а другая половина может заменять лавку на день, поэтому дверцы должны начинаться на расстоянии от пола на ¾ аршина. Наверху дверцы также не должны доходить до самого верха ниши, а надо оставлять нишу пустою, по крайней мере на ¾ аршина, чтобы не было в нише спертого воздуха.
В ногах кровати, в нише, можно прибить маленькую вешалку для платьев, а в головах вешалку для личного полотенца».
На кухне, или в примыкающей к ней кладовой, или прямо в коридоре оборудовали «внутренние, платяные и бельевые шкафы, а также маленькие шкафчики с выдвижными ящиками для разных запасов, как то: круп, макарон и т. п».
В частных домах или дворцах кухни иногда располагались с отдельном помещении, чтобы чад от них не попадал в жилые комнаты.
Продукты покупали в Гостином дворе и на многочисленных рынках — Сенном, Морском, Никольском и т. д. Хлебом, булками и выпечкой горожан снабжали немецкие булочники. Дешево купить «изыски» вроде устриц и импортных сыров можно было на Бирже — на Стрелке Васильевского острова, где разгружались иностранные корабли.
Кухарка использовала кастрюли, сковороды, противни, сотейники. Для приготовления мяса, птицы и рыбы на открытом огне применялись вертела и решетки (рашпоры). Для приготовления сладостей различной формы у кухарки или у повара в богатых домах имелись вафельницы, формочки для желе и печений, пасочницы (сейчас в некоторых областях называют «пасочками» детские формочки для песка), специальные раздвижные формы предназначались для паштетов. Были также специальные формочки для вырезания фигурок из корнеплодов. Этими фигурками украшали паштеты, жаркое, заливное и т. д.
В качестве «новейших приспособлений для обеденного и чайного стола» Елена Молоховец описывает жестяные «этажерки» для раков, двойные салатники для ягод, «вертящиеся на ножке подносы со вставленными 4–9 плоскими салатниками для закусок, посередине такой же, но только круглый салатник для хлеба. В продаже называется „фрюстюком“. Ц. от 3 руб. 50 коп. Такой поднос хорошо подавать и к чайному столу, положив на него приготовленную закуску, хлеб и печенье».
Книга Е. Молоховец написана в 1861 году, и описанные ею «новейшие приспособления» являются далекими отголосками той моды, которую завез в Россию знаменитый французский повар Мари-Антуан Карем, обслуживавший в апреле 1814 года торжественный прием Александра I в Париже, удостоившийся от русского царя тоста: «За здоровье короля поваров Антонена Карема!» — и приглашенный в Петербург. Приехав в русскую столицу на несколько месяцев в 1819 году и поработав главным поваром императора, Карем, относивший кулинарию к разряду архитектуры и воздвигавший на столах пирамиды, павильоны и дворцы из продуктов, привнес в русскую кухню оттенок изысканных и галантных версальских празднеств. Его торты получили название pieces motees, что значит «смонтированные части», и недаром.
Карем конструировал их из теста разных видов, бисквитные слои пропитывались сиропами, содержащими ром или коньяк, промазывались мармеладом, вареньем и кремами. Столь же сложны и декоративны были в его подаче закуски, блюда из дичи и рыбы. Журнал «Отечественные записки», публикуя рецензию на издание трудов Карема, писал: «В этих сочинениях кулинарные операции основаны на химическом анализе и строгих расчетах; рассечение мяс объясняется чертежами; какая-нибудь четверть телятины изображена в трех проекциях с точностью анатомического чертежа; ничто не забыто: от ученого трактата о том, как сделать ловкий надрез между ребрами темно-бурого Аписа, до наставления, как клеить невинные картонажи для boule de gomme или вырезать из бумаги кружево для украшения саженного блюда с рыбой». Эхом этого стремления математически точно рассчитать эффект, который еда производит на все органы чувств, являются этажерки и вертящиеся подносы с закусками на столах экономных хозяек скромного достатка, к которым обращена книга Елены Молоховец.
Карем высоко оценил изобилие закусок за русским столом. Он ввел в обычай сервировать их на специальном столе, причем каждый вид красиво оформлялся на отдельном блюде. В ассортимент закусок гармонично вошли старинные русские мясные, рыбные, грибные и квашеные овощные блюда.
Кроме того, Карем увез во Францию так называемую «сервировку стола по-русски». Как вам уже известно, во Франции в XVIII веке хозяева решили отказаться от большого количества лакеев в обеденных залах (после событий Французской революции многим приходилось прибегать к экономии), и отныне все блюда ставились на стол одновременно, горячие — на жаровнях или спиртовках, а гости наполняли свои тарелки сами. Неудобство заключалось в том, что есть приходилось не то, что хочется, а то, что ближе стоит. При сервировке русским способом на столе стояли лишь холодные кушанья и фрукты. Горячие блюда разносили лакеи, но теперь не каждый лакей обслуживал определенного гостя, а каждый отвечал за определенное блюдо. Зная меню всего обеда (они писались на специальных бланках, которые часто украшались оригинальными рисунками и помещались рядом с каждым прибором), гость может выбрать еду по вкусу.
Впрочем, и российские любители еды «с пылу, с жару» (а к таким относилась, например, последняя русская императрица Александра Федоровна) с удовольствием использовали спиртовки. В книге Молоховец описан целый ряд таких приспособлений, например: «Очень красива и удобна никелированная подставка для прогревания блюд. Подставка эта с одной стороны овальная, для длинного блюда, с другой стороны круглая, для круглого блюда. Посредине прикреплена спиртовая лампочка, опрокидывающаяся соответственно блюду. Ставятся на нее блюда с кушаньями, которые вкусны, когда подаются горячими, как то: колдуны, вареники, пельмени, макароны и пр.».
Также Елена Молоховец упоминает еще два механических приспособления, необходимых на кухне. Это мясорубка и мороженица. Мясорубку Молоховец описывает так: «Машинка для рубленых котлет и мясного фарша. Самая лучшая машинка — это под названием „Обыкновенная Американская“, состоящая из двух рядов ножичков, по 9 ножичков в ряд. Они должны непременно выниматься, как для точения их, так и для того, чтобы после каждого употребления их можно было вымывать в теплой, но отнюдь не горячей воде. При употреблении ее надо взять, например, 1 фунт мяса для котлет, нарезав его сперва мелкими кусками, класть их затем в отверстие — род воронки, прижимая мясо, вертеть рукояткой, пока мясо не пройдет сквозь машинку и не выйдет из нее на подставленную тарелку. Тогда положить в мясо ⅛ фунт нарезаннаго почечного жира, размешать, еще раз пропустить через машинку. Затем положить размоченный в молоке или воде мякиш французской булки, 1 яйцо, натертую сырую луковицу, размешать, пропустить третий раз сквозь машинку. Тогда уже сделать котлеты, обвалять их в сухарях и жарить на малом огне. А для того, чтобы машинки эти долее держались, необходимо предварительно нарезывать мясо помельче, чтобы понапрасну не тупить ножичков и тщательно каждый раз, после употребления, вымывать машинку, нередко вынимая и самые ножички. Отнюдь не ставить машинку на горячую плиту и никогда не употреблять ее для измельчения вареной говядины, от которой ножички сильно тупятся».
А вот устройство мороженицы: «Мороженица новейшей системы состоит из ведра, в которое вставляется форма с мороженым и осыпается льдом с солью. В форму эту вставляется металлическая палочка с несколькими крыльями, которые, вертясь в мороженом, соскабливают его со стенок так, что соскабливать его лопаточкой становится лишним. Цена от 3 р. 50 к. и дороже.
Накрыв форму крышкою, ее не надо снимать, пока не будет готово мороженое, что узнается по трудности верчения, что наступит минут через 20–30. Тогда надо открыть осторожно крышку, чтобы не насыпать в мороженое соли, вынуть металлическую палочку, соскабливая с нее ножом мороженое, накрыть крышкою, засыпать ее льдом с солью, пусть постоит так до самого отпуска. Тогда вынуть форму, обтереть, опрокинуть на салфетку, положенную на круглое блюдо, окружить форму полотенцем, намоченным в горячую воду и выжатым, снять форму».
Молоховец предостерегает хозяек от пищевых отравлений. «Более всего надо избегать медной посуды, а если она постоянно употребляется, то необходимо ее лудить каждые два месяца. Стараться избегать и чисто железной, потому что, если она хоть немного поржавеет, то придает пище, которую в ней варят, чернильный вкус и непривлекательный цвет, а следовательно, и вид, поэтому железная, равно как и чугунная посуда, должна быть внутри эмалирована, причем остерегаться и те, и другие ставить пустыми на горячую плиту или в горячую печь, так как от этого лопается эмаль и посуда делается непригодною, хотя и стоит довольно дорого. Их надо выбирать с закругленным дном, иначе в краях дна набирается грязь, которую трудно удалить».
То, что опасность отравиться медью из нелуженой медной посуды была реальна, свидетельствует Владимир Одоевский. В «Журнале Маши» мы читаем: «Маменька вчера возвратилась очень поздно и рассказывала, что дитятя занемог от какой-то нелуженой кастрюльки… Я никак не могла понять, каким образом дитя могло занемочь от нелуженой кастрюльки; но тогда папенька сказал: „Вот что может произойти, когда мать семейства сама не занимается хозяйством!“».
Только самые богатые семейства могли позволить себе нанять повара-француза, у остальных были русские повара или кухарки, как правило, из крепостных, которые часто обучались в домах счастливчиков, содержавших французских поваров. Так, главным поваром министра внутренних дел графа Карла Васильевича Нессельроде был француз Моиу, о котором говорили, что его блюдо potage a la Nesselrode (фр. суп Нессельроде) «гремел по всей просвещенной Европе не менее его дипломатических нот». «В доброе старое время, — писал М. И. Пыляев в очерке „Как ели в старину“, — почти вся наша знать отдавала своих кухмистеров на кухню Нессельроде, платя за науку баснословные деньги его повару».
Впрочем, для русского повара было также обязательным умение готовить русские блюда. В 1811 году в Петербурге рассказывали, что одна знатная девица: «Сбежала вместе с крепостным поваром своего дяди, замечательно хорошо готовившим расстегаи и стерляжью уху. Хотя сбежавших тотчас же поймали, и барышня была выдана замуж за другое лицо, тем не менее дерзкий повар не был наказан во внимание его искусства и снова занял свое место у плиты на кухне».
Пушкин, оставшийся в Петербурге в 1834 году и «севший на диэту» по случаю разлуки с женой, тоже лакомится традиционными русскими блюдами. Вот что пишет он Наталье Николаевне на Полотняный завод: «Я сижу дома, обедаю дома, никого не вижу, а принимаю только Соболевского; третьего дня сыграл я славную штуку со Львом Сергеевичем (брат Пушкина). Соболевский, будто ненарочно, зовет его ко мне обедать. Лев Серг. является. Я перед ним извинился, как перед гастрономом, что, не ожидая его, заказал себе только ботвинью да beafsteaks. Лев Серг. тому и рад. Садимся за стол, подают славную ботвинью; Лев Серг. хлебает две тарелки, убирает осетрину; наконец требует вина, ему отвечают: нет вина. — Как нет? Александр Сергеевич не приказал на стол подавать. И я объявляю, что с отъезда Натальи Николаевны я на диэте — и пью воду. Надобно было видеть отчаяние и сардонический смех Льва Сергеевича, который уж ко мне, вероятно, обедать не явится. Во все время Соболевский подливал себе воду то в стакан, то в рюмку, то в длинный бокал и потчевал Льва Серг., который чинился и отказывался. Вот тебе пример моих невинных упражнений».
А вот как рекомендовал готовить ботвинью Василий Андреевич Левшин, тульский помещик, секретарь Вольного экономического общества, автор свыше восьмидесяти сочинений и ста девяноста томов, в том числе: драмы «Торжество любви» (М., 1787); энциклопедий «Словарь ручной натуральной истории» (М., 1788); «Всеобщее и полное домоводство» (М., 1795); «Полная хозяйственная книга» (М., 1813–1815) и цитируемой ниже «Русской поварни, или Наставления о приготовлении всякого рода настоящих русских кушаньев и о заготовлении впрок разных припасов»:
Взять листов свекольных свежих или сушеных, либо трав крапивы или других, во щи употребляемых, разварить, отжать, изрубить мелко, развести квасом. В ботвинью прибавляют обыкновенно крошеных луку, огурцов свежих или соленых, а когда угодно, вареной мелко изрубленной свеклы.
Нередко одно и то же блюдо существовало в нескольких вариантах. Вот, например, как рекомендует готовить утку с репой Игнатий Радецкий, метрдотель двора Его Императорского Высочества герцога Максимилиана Лейхтенбергского, Санкт-Петербургского дворянского собрания, семей Паскевича и Витгенштейна, автор трехтомного «Альманаха гастрономов» (1852–1855 гг.): «Canards braises, aux navets. Очистить и обжарить на вертеле назначенные для соуса утки, когда в половину будут готовы, снять с огня и, разрезав в порционные куски, сложить в обширную кастрюлю; между тем очистить и обточить правильно соответственнoe количество молодой репы, вымыть в воде и, осушив на салфетке, сложить на растопленное в сотейнике масло и обжарить до колера, когда окончательно будет колероваться, посыпать мелким сахаром и, заколеровав ровно, выбрать из масла в кастрюлю, где сложены утки, налить красным соусом (коричневый мясной бульон, который получают при длительной варке 10–12 часов предварительно обжаренных костей. —
А вот тот же рецепт, но в более простом и «национальном» исполнении из книги все того же Василия Левшина «Повар королевский, или Новая поварня, приспешная и кондитерская для всех состояний; с показанием сервирования стола от 20 до 60 и больше блюд и наставлением для приготовления разных снедей» (1816 г.):
Выпотроша, опаля и сложа утку, сделай подпалку, положи в нее утку и обжаривай. Когда утка прожарилась, то влей на нее 2 полных уполовных ложки бульона, ежели оный есть; в недостатке же употреби воду с прибавкою соли, перца и одного листа лаврового; ворочай утку с ее приправами, пока закипит; тогда прибавь пучок петрушки и цибули и огонь усиль.
Когда утка варилась ¾ часа, положи к ней репу, отобрав всю одинаковой величины, кою прежде должно очистить и обжарить в коровьем масле и, дав отечь, положить к утке. Держа кастрюлю на слабом огне, счерпай жир и брось в нее кусочек сахара.
Отпуская на стол, утку вынь, оправь и, выложа на блюдо, обклади ее репою.
Зато десерты на званых обедах были, как правило, французские. Лексиконы хороших манер так определяли порядок десерта: «сыры, фрукты, пирожные, конфекты, мороженое».
Вот как учила готовить «обыкновенные конфекты» «Новейшая и полная поваренная книга», изданная в 1790 году:
Взять двадцать свежих яиц, выбить желтки на одно блюдо, а белки — на другое, белки избить хорошенько, а желтки бить немного, и в белки положить желтков, сахару, муки немного, класть в бумажные коробки, поставить в вольную печь, чтобы сухи были, и подавать на стол.
Для «конфектов» употреблялась «крупчатка первого разбора», так и называвшаяся «конфетной мукой». Это была наиболее дорогая мука — самого тонкого помола. «Вольная печь», упомянутая в рецепте, это печь, очищенная от дров и нагревающая продукты исключительно за счет так называемого вольного жара, накопленного ею в кирпичных закромах. Протопив хорошо печь, из нее выгребают уголья и закрывают устье заслонкой. Примерно через два-три часа, когда жара спадает, подчистую выметают помелом из хвои или чернобыльника. На выметенный под печи и рекомендовалось помещать «конфекты».
Первой женщиной — автором кулинарных книг была Екатерина Алексеевна Полевая-Авдеева, старшая сестра известных русских писателей и журналистов Николая и Ксенофонта Полевых. Родом она из Курска, детство провела в Иркутске, затем вышла замуж, родила пятерых детей, овдовела и взялась за перо, вероятно, ради заработка. Она оставила этнографические описания «Записки и замечания о Сибири. С приложением старинных русских песен» (М., 1837), «Записки о старом и новом русском быте» (СПб., 1842), «Русские сказки для детей, рассказанные нянюшкою Авдотьею Степановною Черепьевою» (СПб., 1844), куда впервые вошли такие известные русские сказки, как «Колобок», «Кот, петух и лиса», «Волк и семеро козлят». Эти книги вызывали неизменный интерес у петербургских читателей.
Написала Екатерина Алексеевна и целый ряд кулинарных книг: «Ручная книга русской опытной хозяйки» (СПб., 1842), «Руководство для хозяек, ключниц, экономок и кухарок» (СПб., 1846), «Карманная поваренная книга» (СПб., 1846), «Полная хозяйственная книга» (СПб., 1851), «Ручная книга русского практического хозяина и русской практической хозяйки» (СПб., 1858), каждая из которых выдержала несколько изданий. Книги рассчитаны на семьи среднего достатка. «Книга моя — образец не для хозяйства вельмож и богачей, но для домашнего быта моих добрых соотечественников», — писала Екатерина Алексеевна в предисловии. Автор дает подробные советы, как делать закупки, как хранить продукты, как не дать обмануть себя недобросовестным продавцам.
Вот один из рецептов Екатерины Алексеевны.
Очистить от верхней кожи нужное количество молодой репы, разрезать на 8 частей, обточить правильно, обланширить и, когда закипит, отлить на дуршлаг и окатить холодною водою. Потом сложить на сотейник, положить 2 ложки масла, фюмэ (концентрированный бульон. —
Разумеется, у Екатерины Алексеевны быстро нашлись последовательницы. Например, в 1880 году вышла «Русская поваренная книга, заключающая в себя более 700 правил приготовления различных блюд, скоромных и постных, простых и праздничных печений, запасов впрок, напитков и проч. с подробным указанием выдачи для них провизии мерой и весом, и практическими наставлениями, как закупать, наиболее выгодно распределять провизию и узнавать ее доброкачественность». Из титульного листа можно было узнать, что книгу «составила на основании многолетней практики Анна Макарова».
Вот один из ее рецептов:
Стереть 10 яичных желтков с 1 фунтом мелкого сахара, смешать хорошенько с бутылкой густых сливок и двумя стаканами малинового сока или сиропа, слить в форму, поставить на лед, обсыпать форму льдом и солью и вертеть, пока не превратится в мороженое.
И, конечно, нельзя не упомянуть уже неоднократно процитированную на этих страницах книгу «Подарок молодым хозяйкам, или Средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве» Елены Молоховец, вышедшую в 1861 году.
Ее автор Елена Молоховец (в девичестве — Бурман) родилась в Архангельске, в семье статского советника Ивана Ермолаевича Бурмана. Оставшись сиротой, она была принята в Смольный институт, который закончила в 1848 году с отличными отметками по религии, нравственности, музыке и французскому языку. При вручении диплома получила золотой браслет и Библию.
После окончания вернулась в Архангельск, где вышла замуж за архитектора Франца Молоховца, который был на 11 лет старше ее, и вместе с ним уехала в Курск. В их семье было десять детей.
После успеха кулинарной книги Елена пробовала себя в разных жанрах. Она написала учебник французского языка для детей и составила список медицинских вопросов для пациентов, которые вынуждены ограничиться лишь письменной консультацией, потому что врач живет слишком далеко. Из этого списка родилось что-то вроде домашней медицинской энциклопедии, содержавшей немало отнюдь не медицинских советов. «Если у вас потеют руки — весною взять в руки по молодой лягушке и держать их в руках до тех пор, пока не околеют». Русское общество охранения народного здравия опубликовало рецензию на эту книгу, содержавшую, в частности, такие слова: «Не знаем, чем больше возмущаться: непозволительным невежеством г-жи Молоховец или ее нахальством!»
Позже, когда в 1866 году семья Молоховец переехала в Санкт-Петербург, Елена увлеклась идеями спиритизма и православного мистицизма. В этот период она написала такие книги, как «Голос русской женщины, по поводу государственного и духовно-религиозно-нравственного возрождения России», «В защиту православно-русской семьи», «Монархизм, национализм и православие» и др. Елена Молоховец скончалась в 1918 году.
При жизни автора ее книга выдержала 29 изданий, общий тираж которых составил около 300 тысяч экземпляров, и породила огромное количество подражаний. В начале ХХ века выходили «Новый подарок молодым хозяйкам» некоего Мороховца, и «Полный подарок молодым хозяйкам» Мороховцева, и «Дорогой подарок молодым хозяйкам» Малковец, и «Настоящий подарок молодым хозяйкам» авторства Е. М.
В Москве книгопродавец Коновалов выпустил «Новейшую поварскую книгу», составленную Н. Е. Молоховец. В 1992 году в США появилось переведенное и аннотированное Джойсом Тоомре издание (Indiana University Press).
Возможно, один из самых интересных разделов книги Молоховец — это тот, где она приводит «меню или реестр обедов».
Елена предпосылает ему такое предисловие: «Для некотораго облегчения молодых хозяек в придумывании ими меню обедов, я поместила здесь 600 скоромных обедов, которые разделила на 4 реестра, сгруппировав в каждом из них обеды одинаковой стоимости, которой каждая хозяйка может придерживаться, смотря по желанию и своему состоянию.
К I-му разряду принадлежат так называемые званые большие обеды, которые, на 25 человек, могут стоить, приблизительно, от 40 до 60 рублей сер. без вина, а на 6–8 человек — от 10 до 15 и более.
К II-му разряду принадлежат обеды из 5, иногда 6 роскошных блюд; обеды эти в год, на 6–8 человек, круглым счетом могут стоить, приблизительно, от 7 до 10 р. сер. каждый.
К III-му разряду принадлежат те же самые обеды II разряда, но только одним кушаньем меньше; состоять, следовательно, из 4, иногда 5 блюд, так что на 6–8 человек, каждый обед, круглым счетом, может стоить в год от 4 р. до 6 р. сер.
К IV-му разряду принадлежат обеды из 3, иногда 4 блюд, которые в год на 6–8 человек могут стоить от 2 до 3 руб. сер. каждый.
Вообще цены в России так разнообразны и так меняются, а главное, так на все возвышаются, что трудно назначить даже приблизительную цену».
1) Суп-пюре из тетерева и суп зеленый из шпината.
К ним пирожки: слоеные с мозгами, выпускные яйца в раковинах, пирожки-булочки с раковым фаршем, рассыпчатые пирожки с фаршем из телятины.
Крепкия вина: херес, мадера, марсала, портвейн белый.
2) Говядина тушеная с крепким соусом.
Портер, медок, сан-жюльен, шато-лафит подогретый и портвейн красный.
3) Паштет заливное из рябчиков.
Портер или эль.
4) Трюфеля, огарнированные мозгами или котлетами из курицы.
Вино рейнское, шато-дьикем (шато д’икем. —
5) Суфле из грецких орехов.
Вино сладкое: малага, вейнштейн, кипрское.
6) Пунш имперьял из абрикосов.
7) Жаркое индейка, фаршированная каштанами с салатом. Шампанское холодное.
8) Мороженое сливочное из фисташек, или крем-брюле, или пломбир яблочный.
Сыр.
9) Фрукты.
10) Черный кофе, чай и к ним коньяк, ром и ликеры.
Бульон с листьями щавеля или шпината; пирожки с грибным фаршем или из мозгов.
Майонез из индейки.
Суфле из раков.
Жаркое дичь с салатом.
Мороженое сливочное, кофейное, торт фисташковый.
Пирог со свежею капустою.
Бульон с цветною капустою и кореньями.
Курица фаршированная.
Бланманже миндальное.
А вот несколько реальных меню XIX века.
Суп-пюре из грибов.
Бульон с кореньями.
Пирожки.
Стерляди с огурцами.
Говядина разварная.
Перепела с тертым горохом.
Холодное из раков.
Жаркое индейка и бекасы.
Салат.
Спаржа, соус голландский.
Пирог горячий с ананасами.
Мороженое.
Десерт.
Борщ и похлебка.
Стерляди паровые.
Телятина.
Заливное.
Жаркое: цыплята и дичь.
Спаржа.
Гурьевская каша.
Мороженое.
Бульон лукулловский.
Пирожки разные.
Холодное из рябчиков по-суворовски.
Жаркое: крупные цыплята на вертеле.
Салат.
Цельная спаржа.
Мороженое.
Десерт.
Стол строго делился на постный и скоромный, при этом лексиконы хороших манер рекомендовали на званых обедах, случавшихся во время поста, «каковы бы ни были религиозные воззрения самих хозяев дома, кушанья должны быть двух родов: скоромные и постные».
В конце XIX — начале XX века в России началось вегетарианское движение, поддержанное Львом Толстым. В 1901 году в Санкт-Петербурге зарегистрировано первое вегетарианское общество. Вскоре в разных городах России появились вегетарианские поселения, школы, детские сады, столовые.
Из отчета Санкт-Петербургского вегетарианского общества за 1916 год следует, что «к 1 января 1916 г. числится членов 116 — 4 почетных, 84 действительных и 28 членов-соревнователей».
За прошедший год состоялось 13 собраний, на которых были прочитаны лекции: «Вегетарианство как идеал и как первая ступень к совершенству», «Физиологические основания вегетарианства», «Вегетарианская обувь» (где утверждалось, что «обувь — результат изнеженности, хронического лихорадочного состояния, слабости, вегетарианство логически ведет к вегетарианской обуви и к отсутствию ее как к конечному идеалу»), «Вегетарианство и будущее человечества» и т. д. Также члены общества провели 9 загородных пеших экскурсий. «Библиотека была пополнена рядом сочинений, посвященных Л. Н. Толстому, а также сочинениями, разрабатывающими вопросы индусской философии, и некоторыми другими. Из периодических изданий получались: „Вегетарианское Обозрение“ (вышло лишь 5 номеров) и „Вегетарианский Вестник“, а также иллюстрированный журнал „Солнце России“ и газеты „Новое время“, „Речь“ и „Ведомости петроградского градоначальства“. Библиотекой и читальным кабинетом в помещении Общества члены Общества пользовались охотно». В течение года действовала общественная столовая, выдавались субсидии Ольгинскому детскому приюту трудолюбия «на обеды (вегетарианские) нуждающимся детям запасных нижних чинов, взятых на войну», также был организован детский вегетарианский приют для 10 детей беженцев. «Совет пригласил заведовать приютом бывшую Лесгафтичку и сестру милосердия Елену Михайловну Гебельт, а в помощницы ей — Мину Осиповну Лепп… В основе будет положен принцип семьи — мать, старшие и младшие дети. Все работы по возможности выполняются сообща всей семьей. Понятие „прислуги“ совершенно исключается. В образовательные занятия включается гимнастика. По возможности детям дается среднее образование, ремесленное и сельскохозяйственное (при даче имеется огород и пахотная земля). Цель колонии — воспитать здорового, работоспособного человека в вегетарианском духе… К концу года детей в приюте было 6 человек — 4 девочки и 2 мальчика. Все дети круглые сироты. Условия прежней их жизни и наследственность сказываются на них (худосочие, золотуха), но благодаря внимательному уходу дети стали поправляться».
Одной из самых известных петербургских вегетарианок была Наталья Борисовна Нордман-Северова, писательница, вторая жена И. Е. Репина. О ее вегетарианских обедах в усадьбе Репина «Пенаты» вспоминают разное.
Насмешники называли их «супами из сена», а саму столовую «сеновалом», и все же, как сознается Юрий Анненков, «сено, очень искусно и разнообразно приготовленное, действительно „валило валом“ на гостеприимные тарелки».
Кстати, правила поведения за столом также отличались от общепринятых в сторону демократизма. По мнению Натальи Борисовны, взрослый и здоровый человек вполне в состоянии сам справиться с тарелкой и столовыми приборами и не должен утруждать прислугу. Чтобы сделать самостоятельное обслуживание удобным и забавным, Наталья Борисовна и Илья Ефимович придумали конструкцию круглого стола с вращающейся серединой. Взявшись за специальную ручку, гость мог пододвинуть к себе приглянувшееся ему блюдо и положить кусочек себе на тарелку. Помогать друг другу за столом также запрещалось правилами дома. Провинившийся должен был подняться на маленькую трибуну и произнести импровизированную речь.
Домашняя жизнь являлась прежде всего отражением жизни светской. Если кто-то собирался на бал, значит, кто-то должен был этот бал «дать», если кого-то приглашали на обед, значит, кто-то должен был этот обед организовать, человек, одевающийся, чтобы ехать с визитом, рассчитывал застать хозяев дома, также одетых с иголочки и готовых к приему гостей.
«Альманах гастрономов» Радецкого приходил на помощь неопытным хозяевам, желающим устроить бал, но не знающим, как за это взяться. Прежде всего им нужно знать пять разновидностей балов. Это:
1) Утренний бал, или завтрак с танцами.
2) Вечерний бал, или чай с танцами.
В обоих случаях гостей приглашают просто на званый завтрак или на чай, а бал становится приятным сюрпризом, поэтому нет нужды соблюдать весь бальный этикет.
3) Бал обыкновенным порядком: то есть когда гостей созывают именно на танцы и завершают их ужином.
4) Бал порядком английским, когда специальный ужин не организуется, а гости угощаются из буфетов.
5) Первоклассный бал, особенно торжественный и роскошный, как правило, дается в честь какого-то случая или в честь почетного гостя.
Главным лицом в организации бала является дворецкий (в не богатых домах — экономка). Он или она «заблаговременно, до назначения дня бала, представляет на утверждение записку о питье, пирожном, мороженом, яствах и напитках и делает заказы, а в день бала объясняется окончательно с хозяевами насчет всего, потом собирает прислугу в одно место и назначает обязанность так, чтобы весь порядок бала был известен всем, прислуга же, получив приказание, заблаговременно ознакамливается с местностью и определенной каждому обязанностью».
Прежде всего залу украшали цветами, драпировками и «бронзами» (например, бронзовыми подсвечниками, статуэтками, часами), вдоль стен ставили стулья и маленькие столики, заботились об освещении, воздух ароматизировали духами.
На утренних балах было принято, встречая гостей, предлагать им чашку шоколада или кофе, затем их приглашали в столовую к завтраку, затем открывалась зала для танцев, и, пока гости танцевали, прислуга убирала со стола тарелки и накрывала его для десерта. К шоколаду и кофе подавали «сухари французские, немецкие, московские, сахарные, с миндалем и с изюмом, крендели сдобные. Московские, выборгские, сахарные, миндальные придворные, обваранки (баранки. —
Тем же порядком проходили вечерние балы, только гостей потчевали чаем с пирожными.
«Официальный» бал требовал более тщательной подготовки. Оборудовали кабинеты для дам и кавалеров, где они могли поправить свой наряд, хорошенько осветить лестницу и подъезд, приготовить букеты для дам, вовремя вынуть цветы из воды и поместить в прохладное место.
В перерывах между танцами гостям подавали мороженое, которое могло быть приготовлено из вишен, черешен, земляники, малины, красной, белой или черной смородины, барбариса, клюквы, морошки, брусники, ежевики, винограда, абрикосов, персиков, слив, груш, яблок, ананасов, апельсинов, лимонов, айвы, фиалок, арбузов, мелонов (дынь), померанцев (род цитрусовых); кофе, чай, ржаной хлеб, шоколад, сливки, карамель с ванилью, миндаль, фисташки, орехи, каштаны, флердоранж (белые цветки померанцевого дерева; украшение свадебного убора невесты), ликеры, а также фрукты, конфеты, прохладительные напитки: ораншада, лимонад, оршад, питье из клюквы, малины, черной смородины, фисташковое питье, питье из барбариса, питье апельсинное, сок малиновый.
Из этих названий непонятными могут показаться ораншада и оршад. Ораншада — это всего-навсего разведенный апельсиновый сок, а оршад — это питье из толченого миндаля (по сути, разведенное миндальное молоко), приправленное померанцевыми цветами. Таким же способом из толченых орехов готовилось и фисташковое питье.
Что же касается ужина, то Радецкий приводит такой пример меню:
Консоме в чашках.
Салат из ершовых филеев с гарниром.
Филеи из цыплят с маседуаном (гарнир из вареных овощей, иногда — из фруктов, запеченных под сыром).
Жаркое разное с салатом.
Крем из саго (крупа из крахмала, получаемого из сердцевины ствола саговой пальмы. —
На балах английским порядком необходимо было оборудовать два буфета, кондитерский и столовый. В первом находились принадлежности для чая, разнообразные варенья и пирожные: меренги, профитроли, тарталетки, а также торты, вафли и т. д. Во второй помещались холодные закуски: галантин из индейки, ветчина, ростбиф, судак, паштет из фазана с трюфелями, бок серны, котлеты из кур, дичи, жаркое с салатами и т. д. Здесь же находились вина и ликеры: мадера, херес, портвейн, сотера (сладкое белое крымское вино), шампанское, анизет (сладкий ликер из масел анисового семени и горького миндаля), ликер кюрасао, ликер ванильный, чайный, мараскин и т. д.
Что касается балов первоклассных, то нужно было решить, будут ли почетные гости ужинать в отдельном кабинете или вместе со всеми. Особая ловкость требовалась, если почетный гость сидит за тем же столом, что и дамы. Нужно было подготовить слуг с запасными блюдами так, чтобы яства предлагались дамам и почетному гостю строго одновременно, и никто из них не мог быть оскорблен тем, что его (или ее) заставили ждать.
Также дворецкий трижды сверял список гостей у швейцара: перед началом танцев, в полночь и перед ужином, а после окончания бала принимал из рук прислуги под счет столовое белье и серебро, а также следил, чтобы все сколь-нибудь ценные вещи, оброненные гостями, были переданы хозяевам.
Из предыдущей главки становится ясно, как велика была роль прислуги в процветании хозяйского дома. Лексикон хороших манер предупреждает свою читательницу: «Одни настаивают на выборе такой-то квартиры, другие восхваляют изящество и удобство такой-то мебели. Молодая девушка бросается на все, колеблясь и ни на что не решаясь, находя все прекрасным и не смея выразить свое мнение, если она выкажет решимость, у нее сейчас же окажется десяток врагов, и часто ей не достается ничего из того, что ей нравится и чего она желает. Есть, однако, один пункт, в котором она должна остаться непреклонной и в котором мать обязана поддерживать ее: это вопрос о прислуге. Родители жениха не преминут предложить ей образцы честности, усердия и благонадежности, подобных которым не найти в целом свете. Лучшее средство безобидно для всех отклонить подобные предложения состоит в том, чтобы заранее нанять себе прислугу и иметь потом право совершенно искренно отвечать услужливым друзьям: я в отчаянии, что не могу воспользоваться вашей любезностью, но у меня уже наняты люди!»
Где же нанять прислугу? До 1861 года набирали штат из дворовых, живших в родительском доме девушки, соответствующим образом воспитанных, знавших ее привычки и предпочтения. Если же это было невозможно, помещали объявление в газете, обращались в Контору частных должностей, открытую в 1822 году на углу Невского и Малой Морской, или отправлялись на одну из многочисленных бирж, где собирались пришедшие в город крестьяне, искавшие работу. Женскую прислугу нанимали на Никольском рынке, мужскую — у Синего моста, на Мойке. Последний способ был самым рискованным: у этих людей, как правило, не было рекомендаций, негде было осведомиться об их навыках и поведении. Однако их можно было обучить с нуля и надеяться, что, не пожив еще в господских домах, они не успели набраться дурных привычек.
Двумя самыми важными лицами в богатом доме были дворецкий и повар, которому помогала «кухонная служба», состоявшая из множества «работных баб». Для обслуживания званых обедов нужен был целый штат ливрейных лакеев. Француз Ле-Дюк оставил следующее любопытное описание барских домов Петербурга николаевского времени. «На вечерах поражает исключительное обилие ливрейной прислуги. В некоторых домах их насчитывают 300–400 человек. Таковы нравы русских бар. Они не могут жить без окружения значительным числом прислуги, незнакомым другим странам; это не мешает, однако, тому, что они являются людьми, хуже, чем где бы то ни было, обслуженными. В дни торжественных приемов по зову управляющего являются все проживающие в городе по оброку крепостные. Они надевают имеющиеся запасные ливреи и служат на торжественных приемах. На следующий день, придя куда-либо в магазин, вы не удивитесь, узнав в приказчике, отмеривающем вам материю или завязывающем ваши пакеты, того, кто подавал вам вчера чай или шербет. Таково все в России: „однодневный наряд, обманывающий блеск“».
Кроме того, были еще и лакеи «собственных» комнат, «выездные» лакеи, «швейцарские», дежурившие в прихожей, и «дне вальные», днем находившиеся для услуг в парадных апартаментах, а ночью по очереди спавшие на пороге господской спальни. Женскую половину семьи обслуживали горничные, камеристки, ключницы, следившие за запасами продуктов, свечей, столового серебра и т. д. Большею частью это были жены кучеров, поваров и садовников. Низшую часть прислуги составляли «хлебщицы», прачки «полочисты», истопники, иногда сапожники, столяры, шорники и слесари.
Далее отдельное «ведомство» в богатом доме составляла конюшня, где трудились несколько кучеров, конюхов и форейторов. Кучера делились на «выездных», умевших править запряженной цугом шестеркой лошадей, и на «ямских», посылавшихся в город с поручениями. Бывали и «собственные» кучера, возившие только барина. Люди, чьи дома стояли на берегу реки, часто заводили себе лодки для катания. Команда каждой лодки обычно состояла из 12 человек, которые использовали два рода весел: длинные для катания по Неве и короткие для рек и каналов. Так, гребцы Юсуповых были одеты в шитые серебром куртки вишневого цвета и шляпы с перьями. Они должны были петь во время гребли, как венецианские гондольеры.
В домах победнее прислуги насчитывалось гораздо меньше. В конце XVIII века в Петербурге была издана брошюра «Пропорция содержания дому от 3000 рублей доходу в год: сколько иметь дворовых людей и каких чинов». Как гласит этот документ: «В доме первый человек камердинер — 1, помощник его — 1, повар — 1, ученик его — 1, кучер — l, форейтар — l, лакеев — 2, истопник и работник — 1, женщину иметь вверху — 1, белую прачку — l, работную — 1. Кареты — 2, лошадей — 4. Итого в доме мужчин — 9, женщин — 3».
У Пушкиных, когда они жили на Мойке, работали две няни, кормилица, лакей, четыре горничных, три служителя, повар, прачка и полотер и верный камердинер Пушкина Никита Козлов.
Крепостного лакея, горничную, кормилицу можно было продать или купить за неплохие деньги. «Рабочие девки» стоили от 150–170 руб., горничные — 250 руб. За мужа-портного и жену-кружевницу просили 500 руб., за кучера и жену-кухарку — 1000 руб. После этого хозяевам предстояло тратиться только на прокорм и одежду прислуги, лишь иногда одаривая их на Рождество.
Прислугу обычно кормили простой сытной крестьянской пищей. Историк кулинарии Вильям Похлебкин приводит такой список блюд, встречавшихся в меню петербургской прислуги:
Щи из солонины с кислой капустой.
Щи из свежей капусты со снетками (для постных дней).
Картофельная похлебка.
Суп из рубцов.
Суп из легкого.
Рассольник с потрохами.
Свекольник на квасу.
Суп из черных грибов на квасу.
Лапша.
Ржаные блины.
Саламата (блюдо из муки с солью и маслом. —
Баранья голова с кашей.
Жареная печенка.
Кишки, начиненные кашей.
Пампушки из творога, яиц и муки — отварные со сметаной.
Яичница битая с молоком.
Каши: гречневая, пшенная, овсяная, полбенная, зеленая, черная (ржаная), ячневая.
Редька сырая тертая с квасом.
Пареная репа.
Свекла печеная.
Капустник (квашеная капуста с луком, подсолнечным маслом и квасом).
Кулага (тестообразное кушанье из ржаной или другой муки и солода, иногда с фруктами, ягодами. —
Соложеное тесто (приготовленное с применением солода — засушенного и крупно смолотого проросшего зерна. —
Гороховый кисель с конопляным молоком.
А вот какие блюда предлагает подавать прислуге Елена Молоховец:
«Завтрак. Жареный картофель. Выдать: 1 гарнца (гарнец (польск. garniec) — русская дометрическая единица измерения объема сыпучих тел — ржи, крупы, муки и т. п., равная ⅛ четверика (3,2798 литра). —
Каша гречневая крутая. Выдать: 3 фунта, т. е. ½ гарнца крупных гречневых круп, ¼ фунта масла, шпика или 2 бутылки молока. Такую кашу едят со щами, в таком случае не надо ни масла, ни молока. Или половину каши дать со щами, а другую половину оставить к ужину и выдать к ней ⅛ фунта масла или 4 стакана молока. К ужину вообще дается то, что остается от обеда.
Завтрак. Овсяная каша. 1 фунт, т. е. 1 ¾ стак. овсяных круп, ⅛ фунта шпика, масла или 4 стак молока.
Обед. Борщ. 2 фунта говядины 2-го или 3-го сорта, свинины, солонины или 1 фунт шпика, 3–4 свеклы, 1 луковицу, свекольного рассола и 1 ложку муки.
Клецки из муки. 2 фунта муки 1-го сорта, 2 яйца ¼ фунта шпика, масла или фритюра.
Завтрак. Простокваша. 3 бутылки молока.
Обед. Суп из круп без мяса. 1 ½ стак. ячневых или овсяных круп, ½ гарнца картофеля, ⅛ фунта масла, или свиного сала, или 2 стак. молока.
Жаркое говядина. 2 фунта говядины 2-го сорта и 2 луковицы.
Каша картофельная. 1 гарнец вареного картофеля размять, положить в него вместо масла соус из-под жаркого».
Иногда господа решали, что выгоднее будет выдавать «на харчи 3–5 рублей» в месяц мужчинам и на рубль меньше женщинам. Также лакеи получали ливреи, верхнюю одежду, шинели, тулупы, сапоги. Женщинам выдавали обувь, белье, «пестрядь» на платье и «затрапезу» (грубая пеньковая материя). Кроме того, они получали по полтинному в год «на подметки».
Провинившегося слугу можно было побить. Причем хозяин или хозяйка необязательно сами марали руки. Обычно провинившегося отправляли в полицейскую часть с запиской, где были описаны его прегрешения.
Прислуга жила в людской — обычно по 20–25 человек в одной комнате. Жена английского посланника при дворе Николая I леди Блумфильд пишет: «Комнаты мужиков были без всякой мебели, и, если не ошибаюсь, они спали на полу, завернувшись в свои бараньи тулупы. Пища их состояла из капусты, замороженной рыбы, сушеных грибов, яиц и масла, весьма дурного качества. Они смешивают все это в горшке, варят эту смесь и предпочитают эту тюрю хорошей пище. В бытность свою послом лорд Стюарт Ротсей хотел кормить мужиков, как и остальную прислугу, но они отказались есть то, что приготовлял для них повар. Они носили красную рубашку, широкие нанковые шаровары навыпуск, куртку и передник, причем они раздевались только раз в неделю, когда шли в баню».
Наемные слуги получали жалованье: мужчины — от 25 до
Следить за работой, питанием и условиями жизни прислуги было обязанностью хозяйки дома. Она же лечила слуг, если те заболевали, решала, нужно ли вызвать врача или обойдутся домашними средствами. Если же крепостной слуга умирал, хозяевам предстояло нести расходы на похороны.
Летом общество перемещалось на воды или на дачи, где к прогулкам, танцам и концертам добавлялись пикники, совместные поездки, прогулки по галереям минеральных вод и т. д. Учебники хорошего тона строго предупреждали: деревенская жизнь обладает особой непринужденностью, и, если утратить бдительность, можно невзначай завести в деревне знакомство, о котором позже пожалеешь в городе. «Люди, принадлежащие к высшему кругу, часто сходятся в деревне и на даче с гораздо низшими себя людьми». Такое знакомство было в высшей степени нежелательно, и его следовало тактично прервать при отъезде с дачи.
Дачная местность начиналась сразу за Невой, на Петербургской стороне, но аристократические дачи строились поближе к островам, где в Каменноостровском и Елагином дворце часто проводила лето царская семья.
Так, на берегу Малой Невки на Аптекарском острове находилась дача приятелей Пушкина Лавалей, описанная им в отрывке «Гости съезжались на дачу», рядом с ней — дача Закревских, там, где ныне находится Институт экспериментальной медицины, — дача Гагариных, далее по Песочной набережной — дача Столыпина.
Аристократические дачи занимали также большую часть Каменного острова и весь Крестовский.
На Каменном острове поместил Иван Панаев дачу героини своей повести «Спальня светской женщины».
«В последних числах мая месяца княгиня переехала на свою каменноостровскую дачу.
Любовались ли вы островами — этою летнею жизнью петербургских жителей? Всходили ли вы в час утра на Каменноостровский мост, в тот час утра, когда просыпающаяся природа еще не возмущена шумом и громом людской суеты? Когда она еще не стряхнула с своего личика капли алмазной росы? Когда она еще не успела запылиться прахом, взвеваемым гордостью людскою? Когда она еще не успела затускнеть от тлетворного дыхания людей?
Ничто не шелохнется. Солнце встает, разрезая лучами своими вуаль, сотканный туманами… Природа-красавица трепещет пробуждением и улыбается светлою улыбкой солнца… Туман разредился… Яхонт небес подернулся позолотою — и солнце, ослепив блеском, кокетничает и смотрится в зеркало Невки. Взойдите на правую сторону моста от дороги. Опаловые струи Невки омывают изумрудный берег дворца и тенистый лесок дачи княгини Лопухиной, расходятся в обе стороны и исчезают вдали. Прямо против вас, между кудрями леса, возвышается каменный двухэтажный дом с светло-зеленым куполом; далее по всему противоположному берегу пестреют легкие домики в густой зелени. Обернитесь налево: по обеим сторонам берега дача за дачей еще живописней играют разноцветностью красок, и все на той же зелени, любимой краске природы… Правда, не ищите здесь никакой торжественности, никакой величавости: это прекрасный ландшафт, не более! Сама природа, будто применяясь к местности, делается здесь немного изысканною, немного кокеткой, зато эта кокетка обворожительна ночью. Взгляните — луна, закрасневшись, будто девственница, пойманная впервые наедине с милым, будто разгоревшись от страсти, робко выглядывает из чащи дерев и, успокоенная безмолвием, тишью земной, бледнее выступает, будто пава, по звездистому паркету… Она не уверена в самой себе, она робка — но ее поступь по гигантскому помосту небес и страстна, и соблазнительна! Как мило освещает она тенистую аллею Строгановского сада (сад за Черной речкой, принадлежавший семье графа Строганова. —
Небольшая двухэтажная дача княгини, расположенная с тонким и разборчивым вкусом образованной женщины, лежала налево от Каменноостровского моста, по дороге, ведущей к летнему театру. Эта дача вверху обведена была кругом стеклянною галереею, уставленною цветами, которые совершенно закрывали ее стены и только давали место одним диванам, расположенным прерывисто вдоль стены. Половина галереи, выходившей в сад, отделена была ширмами из разноцветных стекол, так что составляла совершенно особую прелестную комнату. Она украшалась обыкновенно, будто на загляденье, отборными цветами, была окружена эластическими диванами и устилалась превосходным ковром, который был выписан мужем княгини в подарок ей из чужих краев. Эта комната, освещенная лунною лампою, была невообразимо упоительна!»
Прогуливаясь по Каменному острову, петербуржец и петербурженка XIX века могли увидеть немало дач, подходящих под это описание. Например, дача сенатора Половцова — просторный дом с колоннадой, построенный в стиле классицизма, интерьеры которого были отделаны великолепными росписями.
Один сезон на Каменном острове на даче Доливо-Добровольского провели Пушкины. Здесь родился их младший сын Григорий и был крещен в Чесменской церкви Святого Иоанна на Каменном острове.
В конце века модным местом для вечерних прогулок стала Стрелка Елагина острова. Сюда приезжали, чтобы насладиться зрелищем солнца, погружающегося в волны Финского залива. Об этом «ритуале» рассказывает стихотворение Николая Агнивцева из цикла «Блистательный Санкт-Петербург»:
Дачный район для менее состоятельных петербуржцев сформировался вокруг Большой Невки и Черной речки. Владельцы находившейся на берегу Большой Невки дачи Строганова устроили на своих землях большой увеселительный парк, где часто по вечерам играла музыка и устраивались танцы.
На месте современного дома № 10 по улице Савушкина в 1834 году построили заведение искусственных минеральных вод. Здесь торговали минеральной водой, приготовленной по рецептам из Карлсбада, здесь же можно было принимать морские ванны по 2 рубля 80 копеек за процедуру.
Метрдотель Александра I и Николая I немец Федор Иванович Миллер, владевший соседним участком, построил здесь несколько дач «по высшему разряду». Сюда приезжали на лето дочь и внучка М. И. Кутузова — давние приятельницы Пушкина Елизавета Михайловна Хитрово и Дарья Федоровна Фикельмон, президент Академии художеств Федор Петрович Толстой, литераторы Николай Иванович Греч, Александр Иванович Тургенев.
Летом 1833 года одну из дач сняли Александр Сергеевич Пушкин вместе с женой и маленькой дочерью Марией. Дача описана в письме Н. О. Пушкиной, матери поэта: «…при ней большой сад и дом очень большой — 15 комнат с верхом». Здесь родился старший сын Пушкиных — Александр. Пушкины снова сняли здесь дачу в 1835 году, Наталья Николаевна отдыхала после четвертых родов, много ездила верхом вместе с сестрами, танцевала в Строгановском саду. Один из знакомых Пушкина, С. М. Сухотин, оставил нам воспоминания об этих балах: «В августе, по возвращении гвардии из лагеря, на Черной речке на водах давались еженедельные балы, куда собиралось le mond elegant и где в особенности преобладало общество кавалергардских офицеров. Расхаживая по зале, вдруг увидел я входящую даму, поразившую меня своей грацией и прелестью: возле нее шел высокий белокурый господин… сзади Пушкин… Это была его жена, а белокурый господин С. А. Соболевский (поэт, публицист, один из близких друзей Пушкина. —
К сожалению, дачи Миллера не сохранились до наших дней, зато сохранилась расположенная дальше по течению Большой Невки дача Афанасия Федоровича Шишмарева (современный адрес — Приморский пр., 87), построенная в 1824–1825 годах архитектором А. И. Мельниковым. Здесь было царство цветов: от дома до самой воды тянулись цветочные клумбы, окаймленные деревьями и кустами, по бокам стояли цветочные оранжереи.
На даче Шишмарева часто гостили его друзья — художники Орест Кипренский и Карл Брюллов, написавший здесь знаменитый портрет дочерей Афанасия Федоровича Ольги и Александры Шишмаревых, хранящийся теперь в Государственном Русском музее. На заднем плане этой картины можно увидеть очертания дачи Шишмарева, к которой художник волей своего воображения «пристроил» широкую мраморную лестницу.
Портрет еще одной петербурженки, светлейшей княгини Елизаветы Павловны Салтыковой, урожденной графини Строгановой, Брюллов написал в ее особняке на Черной речке, построенном в 1837–1838 годах архитектором Гаральдом Боссе. Ныне этот особняк находится рядом со станцией метро «Черная речка».
Пользовались популярностью дачи, расположенные поблизости от других императорских резиденций: в Царском Селе, Павловске, Петергофе и т. д. Неслучайно Каренины в романе Толстого снимают дачу в Царском Селе, куда приезжает с маневров в Красном Селе Вронский. На самом деле ежегодные маневры были одним из самых важных событий дачного сезона.
В Павловске дачники собирались на музыкальные концерты в Павловском вокзале. Там одиннадцать сезонов выступал Иоганн Штраус, посвятивший своей русской возлюбленной, музе и коллеге — Ольге Смирницкой вальс «Проказница», а Павловску — польку «В Павловском лесу».
Фешенебельное общество собиралось и на Сестрорецком курорте. Здесь были курзал, водолечебница и гостиница. В курзале летом давал концерты симфонический оркестр, устраивались балы. В дождливые дни публика гуляла в застекленной галерее, построенной вдоль железной дороги.
Купание в то время — это сложная, но и забавная процедура. Поскольку у берега очень мелко, купальни строились на значительном расстоянии от кромки берега, и купальщики шли туда по длинным деревянным мосткам или даже приезжали на специальных повозках. За пользование купальней (а она была нужна в первую очередь для того, чтобы, соблюдая приличие, скрывать купальщиков от посторонних глаз) приходилось платить около 3 рублей в сезон.
Любивший берега Финского залива Александр Блок описывает такое купание, показывая, насколько нелепо выглядят светские модники и франты перед лицом стихии, пусть вполне мирной и спокойной. А затем превращает пошлые картины светской жизни в высокую поэзию.
Наша героиня принадлежит к старинному дворянскому роду, внесенному в Бархатную книгу Но ее отец Алексей Оленин был замечателен не только своим происхождением. Среди множества почетных и важных постов, которые он занимал, для потомков важнее всего оказались два: с 1808 года он был помощником директора Императорской библиотеки, а с 1887 года — президентом Академии художеств, и много сделал для улучшения работы этих учреждений.
Кроме того, он сам был историком, специалистом по средневековому русскому оружию, к нему часто приходили консультироваться художники и писатели и становились его друзьями.
Оленин женился по любви на бедной украинской дворяночке Елизавете Полторацкой, у них было четверо детей. Анна была младшей дочерью в этой семье. Она родилась 11 августа 1808 года.
Семейство владело домом на Фонтанке и имением под Санкт-Петербургом, где они гостеприимно принимали весь цвет петербургской интеллигенции того времени. Здесь бывали Иван Андреевич Крылов, Василий Андреевич Жуковский, Николай Иванович Гнедич (по словам Пушкина, «преложитель (переводчик) слепого Гомера»), Николай Константинович Батюшков, Карл Брюллов, Орест Кипренский, Михаил Иванович Глинка, Адам Мицкевич и другие…
«О количестве гостей, посещающих семейство Олениных, можно судить по тому, что на даче находилось 17 коров, а сливок никогда недоставало», — вспоминали современники.
Гости охотились, совершали верховые и пешие прогулки, разыгрывали домашние спектакли. Анна с юных лет принимала участие в этих развлечениях, так, в 7 лет она играла в домашнем водевиле «Стихотворец в хлопотах» госпожу Догадкину.
Образование она получила домашнее. Сама Анна писала: «Батюшке я сама во многом обязана, от его истинного глубокого знания и мне кое-что перепало. В его разговорах, выборе для меня книг и в кругу незабвенных наших великих современников: Карамзина, Блудова, Крылова, Гнедича, Пушкина, Брюллова, Батюшкова, Глинки, Мицкевича, Уткина, Щедрина и прочих почерпала я все, что было в то время лучшего».
Позже она так описала свой склад ума: «Я люблю спорить потому, что знаю, что спорю умно, разумно, что доказательства мои не суть доказательства пустые. Когда читаю книги и потом рассуждаю о них, часто сама отвечаю на мысли сочинителей; спрашиваю мнение отца, сообщаю ему свои суждения и так часто получаю от него одобрение, что это заставляет меня думать, что я сужу здраво. Вот почему я люблю спорить серьезно. Когда же я шучу, то, конечно, принимаюсь за софизмы, доказывая, что белое — черное и обратно. Весело так спорить, когда видишь, что твой соперник горячится, и когда сама чувствуешь, что говоришь против себя же. Весело заставлять его сперва соглашаться, чтобы потом снова заставить его переменить мнение».
В 17 лет она стала фрейлиной императорского двора, а когда ей исполнилось 20, на нее обратил внимание ценитель женской красоты и ума Александр Сергеевич Пушкин. Сама девушка в это время начала писать по-французски роман «Непоследовательность, или Надо прощать любви».
Сохранились отрывки из него, в которых автор от третьего лица описывает встречу с поэтом: «Однажды на балу у графини Тизенгаузен-Хитровой Анета увидела самого интересного человека своего времени и выдающегося на поприще литературы: это был знаменитый поэт Пушкин. Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие — вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия. Говорили еще, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно все знать; что он распутный человек, но, впрочем, вся молодежь почти такова. Итак, все, что Анета могла сказать после короткого знакомства, есть то, что он умен, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен. Среди особенностей поэта была та, что он питал страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что он предпочитает их даже красоте.
Анета соединяла с посредственной внешностью две вещи: у нее были глаза, которые порой бывали хороши, порой глупы; но ее нога была действительно очень мала, и почти никто из ее подруг не мог надеть ее туфель.
Пушкин заметил это преимущество, и его жадные глаза следили по блестящему паркету за ножками молодой Олениной. Она тоже захотела отличить знаменитого поэта: она подошла и выбрала его на один из танцев; боязнь, что она будет осмеяна им, заставила ее опустить глаза и покраснеть, подходя к нему. Небрежность, с которой он спросил у нее, где ее место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять ее за дуру, оскорбило ее, но она ответила просто и за весь остальной вечер уже не решалась выбрать его. Но тогда он в свою очередь подошел выбрать ее исполнить фигуру, и она увидела его, приближающегося к ней. Она подала ему руку, отвернув голову и улыбаясь, потому что это была честь, которой все завидовали».
Красавица начинает тайно встречаться с поэтом: «Происходили эти тайные свидания так, — вспоминал с ее слов ее внучатый племянник, — она уезжала со своей гувернанткой англичанкой в Летний сад; в эти же часы туда являлся Пушкин, и вот они там под надзором этой англичанки прогуливались. Англичанка была, так сказать, в заговоре, и моя тетушка с ней уговаривалась всегда в обществе называть Пушкина „Бренским“, чтобы скрыть с первым свои свидания».
Рассказ подтверждает поэт Вяземский: «Из всего Озерова затвердил он одно полустишие: „Я Бренского не вижу“. Во время одной из своих молодых страстей, это было весною, он почти ежедневно встречался в Летнем саду с тогдашним кумиром своим. Если же в саду ее не было, он кидался ко мне или к Плетневу и жалобным голосом восклицал: „Где Бренский? Я Бренского не вижу“.
Разумеется, с того времени и красавица пошла у нас под прозванием Бренской».
Пушкин увлекся девушкой не на шутку и даже хотел просить ее руки, но сватовство не состоялось. Отец нашей героини узнал о близости поэта с декабристами, об особом отношении к нему царя и не захотел связываться с таким легкомысленным молодым человеком. Братья нашей героини были сослуживцами и друзьями декабристов, отец и сама девушка сочувствовали сибирским узникам, но тем не менее относились к вольнодумным идеям как к опасной и бессмысленной авантюре. Свою роль сыграли и отношения поэта с племянницей Елизаветы Олениной Анной Керн.
На память об этой любви нам остались прекрасные стихи, среди которых:
Сама же Оленина была в это время влюблена вовсе не в Пушкина. Она вскоре бросает писать роман, заявив: «Я хотела писать роман, но это мне надоедает, лучше уж я это брошу и просто буду писать дневник».
И пишет о том, что волнует ее: «Вот настоящее положение сердца моего в конце прошедшей бурной зимы. Но, слава Богу, дружба и рассудок взяли верх над расстроенным воображением моим; холодность и спокойствие заменили место пылких страстей и веселых надежд. Все прошло с зимой холодной, а с летом настал сердечный холод! И к счастью, а то бы проститься надобно с рассудком!.. Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадовался и вместе перепугался, увидя на Конюшенной улице коляску, в которой сидел мужчина с полковничьими эполетами и походивший на… Но зачем называть его! Зачем вспоминать то счастливое время, когда я жила в идеальном мире, когда думала, что можно быть счастливой и быть спутницей его жизни, потому что то и другое смешивалось в моем воображении. Счастье и Он… Но я хотела все забыть!.. Ах, зачем попалась мне коляска. Она напомнила мне время… невозвратное!»
«Он» был другом и сослуживцем ее старшего брата, вдовцом с тремя детьми и тринадцатою годами старше ее.
О продолжении их романа мы можем узнать из романа нашей героини: «Анета имела подругу, искреннего друга, которая одна знала о ее страсти к Алексею и старалась отклонить ее от этого. Маша часто говорила: „Анета, не доверяйся ему: он лжив, он фат, он зол“. Подруга обещала ей забыть его, но продолжала любить. На балу, на спектакле, на горах, повсюду она его видела, и мало-помалу потребность чаще видеть его стала навязчивой. Но она умела любить, не показывая того, и ее веселый характер обманывал людей».
В то же время она задумывается о замужестве и пишет с своем дневнике: «Сама вижу, что мне пора замуж: я много стою родителям, да и немного надоела им. Пора, пора мне со двора, хотя и это будет ужасно. Оставив дом, где была счастлива столько времени, я войду в ужасное достоинство жены! Кто может узнать судьбу свою; кто скажет, выходя замуж, даже по старости: „Я уверена, что буду счастлива?“
Обязанность жены так велика: она требует столько abnegation de soi-тете (самоотречения. — фр.), столько нежности, столько снисходительности и столько слез и горя! Как часто придется мне вздыхать из-за того, кто пред престолом Всевышнего получил мою клятву повиновения и любви; как часто, увлекаемый пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности! Как часто будет любить других, а не меня… Но я преступлю ли законы долга, будучи пренебрегаема мужем? Нет, никогда!»
Впрочем, она видит и другие опасности в браке: «Все жить в ладу — скучно: мир — образ постоянства — можно поощрять только в дружбе и любви. Итак, единообразность, обыкновенно, доводит нас к скуке, скука — к зевоте, зевота — к расстроенным нервам, нервы — к слабости души, а слабость — ко сну, сон — к смерти, а смерть — к вечности. А так как до последней я не хочу так скоро добраться, то стараюсь усыпать мой путь не маковыми цветами, которые склоняют ко сну, но розами и даже розами с шипами: последние, кольнув больно, разбудят иногда тебя в раю воображения».
Какое-то время она считала, что встретила подходящего человека. Им был некий казачий офицер А. П. Чечурин. В дневнике она пишет: «Он был мой идеал. Он не мог подумать без ужаса о распутстве. Чистая душа его не понимала жизни безнравственной».
Но и из этой любви ничего не получилось, и Анна записывает в дневник: «Я чувствую сама, что во мне уже нет тех прелестей, которые были в 18, 19 лет… Тогда я могла внушать страсти, ну а что теперь? Нужна ли страсть, чтобы удачно выйти замуж и быть счастливой? — Нет, но надо, чтобы было немного любви с той и другой стороны, а я… могу ли я ее внушить?»
В конце концов она вышла замуж за Федора Александровича Андро, бывшего одесского знакомого Пушкина, полковника лейб-гвардии гусарского полка, сына графа А. Ф. Ланжерона, военного губернатора Херсона и одного из основателей Одессы.
Молодожены поселились на Большой Морской, в доме, купленном в 1830 году у князя Гагарина. В этом доме бывал один из однополчан Федора Андро — Михаил Юрьевич Лермонтов. Позже супруги уехали в Варшаву, где прожили около 40 лет. Андро получил представительскую должность, которая называлась «Президент Варшавы». У них родилось три дочери. Но муж жестоко ревновал ее к прошлому, и «все, что некогда наполняло ее девичью жизнь, не должно было более существовать, даже как воспоминание». После смерти мужа Анна Алексеевна переехала в имение младшей дочери Антонины Федоровны Уваровой в Волынской губернии.
На склоне лет она записала в своем дневнике: «Я собрала в памяти своей столь много великих и прекрасных воспоминаний, что в нынешнее время, когда глаза слабеют и слух изменяет, они являются для меня отрадою, и я спокойно с надеждой и верою думаю о близкой будущей жизни… Старость моя, хотя и болезненная, надеюсь, не в тягость другим, и всем этим я обязана былому, великому прошедшему. Сижу иногда, работаю, молчу, а мысли — одна другую сменяют. Моему воображению представляются то исторические факты, то веселые и умные шутки Крылова и других, то какой-нибудь анекдот, стихи, музыка Глинки, разговоры батюшки с Александром Гумбольдтом… Приходят мне также на память наши приютинские праздники, павловские театры у Блудовых, Плещеевых, и звон колоколов… Поверит ли кто теперь этому?»
Анна Алексеевна скончалась в возрасте 80 лет.
И суд истории согласился с ней. Мало кто сейчас вспомнит графиню де Ланжерон, но многие помнят Анну Оленину, вдохновившую Александра Сергеевича Пушкина на эти строки:
Купцы составляли чуть меньше 1 % от населения России, но были кровью, питавшей все ее части.
С 1775 года купечество делилось на три гильдии согласно размеру объявляемого капитала. При этом минимум капитала, необходимого для записи в третью гильдию, был установлен на уровне 500 руб., вторую — 1 тыс. руб., первую — 10 тыс. руб. Третья гильдия могла заниматься только мелочной торговлей, а также держать трактиры, бани и т. д. Купцы второй гильдии были свободны в выборе товара, но не могли снаряжать суда или держать фабрики. Купцы первой гильдии могли торговать с иностранцами, содержать фабрики и заводы. В XIX веке купцы обязывались не только объявлять капитал, но и приобретать специальное гильдейское свидетельство.
Каждая гильдия платила в казну сбор, установленный в сумме 1 % от величины объявляемого капитала. Если какой-то купец не мог или не хотел платить сбор, он покидал свое сословие и становился мещанином. Также мещанами становились и дети купца, если они не занимались торговлей и не объявляли о своем капитале.
Купечество получило сословные привилегии: освобождение от подушной подати, рекрутской повинности, телесных наказаний (последняя привилегия распространялась на купцов первой и второй гильдий).
Многие купеческие семьи приезжали в Петербург из Сибири или из средней полосы России, они долго сохраняли в своем быте традиции старого времени, некоторые исповедовали «старую веру», то есть так и не приняли реформ патриарха Никона. В 1800 году митрополит Московский Платон дал возможность старообрядцам примириться с официальной церковью, для этого они соглашались принимать к себе священников от православных архиереев, за это им разрешалось пользоваться старинными богослужебными книгами и совершать церковные обряды на старинный, дореформенный лад. Для старообрядцев было построено несколько отдельных храмов, среди них Никольский на Захарьевской улице и Никольский на Николаевской улице (ныне — ул. Марата), это способствовало их замкнутости, обособленности. Позже мы увидим, что в купеческих семьях религии и религиозным обрядам отводилось гораздо больше места, чем в семьях дворянских.
Брак между купцом и дворянкой был немыслим, браки между дворянами и купеческими дочерями случались, но на них смотрели косо.
Например, дочерью такого неравного брака стала Ольга Смирницкая — талантливая музыкантша и композитор, возлюбленная Иоганна Штрауса-сына. Штабс-капитан Василий Николаевич Смирницкий, происходивший из довольно богатой дворянской семьи, в 1834 году женился на купеческой дочери Евдокии Иоакимовне Гороховой. Видимо, дворянская родня приняла невесту не слишком благосклонно, и обиженная Евдокия стала культивировать в себе сословную спесь.
Когда маэстро Штраус, познакомившийся с Ольгой на концертах в Павловске и включавший в программу ее произведения, пришел делать предложение, именно мать Ольги — «купчиха во дворянстве» — отказала композитору, сославшись на его низкое происхождение и еврейскую кровь. «Что касается ее поведения, — жаловался Ольге в письме оскорбленный австриец, — она была неделикатна, — бесспорно! Потому что, когда она пожелала потребовать от меня твои письма и я поклялся, что твои письма уйдут со мной в могилу, она заявила, что при моем слабом здоровье я могу умереть каждую минуту, поэтому она не может быть спокойна… В высшей степени обидным было ее выражение, что она должна потребовать письма назад уже только потому, что это необходимо для Твоего будущего, то есть для Твоего жениха. Я спросил ее, преступление ли это, что я люблю ее дочь? Она ответила холодно: „Без надежды“. Я не отдам Твои письма ни за что на свете».
Позже Ольга вышла замуж за дворянина польского происхождения Александра Степановича Лозино-Лозинского, служившего большую часть жизни в военном министерстве и прошедшего по служебной лестнице путь до действительного тайного советника (то есть почти до самой высокой ступени в чиновничьей иерархии). У Лозинского сразу сложились весьма неприязненные отношения с тещей. Она обвиняла его в скупости и мелочности, он ее — в излишней расточительности. Как бы то ни было, но большое состояние семьи в конце концов растаяло.
Возможны были «мезальянсы в другом направлении». Так, отец писателя и журналиста Николая Александровича Лейкина женился на мещанке, модистке, бывшей крепостной. Конечно, ему пришлось преодолевать сопротивление отца, но все устоялось. Интересно, что Любовь Ивановна Лейкина не перестала брать заказы и после свадьбы, поддерживая купеческую семью своим заработком.
Петербургские купчихи, в отличие от московских, сибирских или волжских, редко вдохновляли писателей. Хотя торговля и торговое сословие приносили значительный доход в казну Петербурга, но все же никто не осмелился назвать его купеческим городом. Несколько сатирических зарисовок — вот максимум того, чего удостаивались столичные купчихи. Например, в «Петербургских трущобах» Крестовского при описании Сенной площади читаем: «Служба кончалась; из церкви повалил народ. Вышла купчиха пожилая, толстая, сонная, с благочестиво-тупым и забито-апатическим выражением в лоснящемся от поту лице, и, как к знакомой, приветливо обратилась к Макриде:
— Здравствуй, Макридушка, здравствуй, голубушка! — заговорила она на полужалобный распев. — Приходи-тко завтра на блинки… родителев помянуть… Не побрезгуй… да вот — и блаженного упроси с собою.
Фомушка при появлении этой особы мгновенно преобразил выражение своей физиономии, сделав его необыкновенно глупым и бессознательно улыбающимся, что означало у него вступление в амплуа юродивого.
— Раба Степанида! — забормотал он, крестясь. — Ангели ликуют, на Москве колоколам трезвон… Ставь столы дубовые, пеки кулебяку с блинами: я те, раба Степанида, к небеси предвосхищу.
— Предвосхищи, Фомушка, предвосхищи, блаженненький! — слезно умилялась низколобая толстуха, уловив только звукопроизношение, но не поняв значения последней фразы юродивого, и сунула пятак в его лапу.
Ободренный Фомушка уже нараспев, скороговоркой доканчивал свою мысль:
— Предвосхищу, мать моя, предвосхищу, идеже вся святии упокояются; на венчиках красные, христосские яйца, в яйцах Фомушкина копеечка мотается — тук-тук-тук молоточком!
При фразе насчет упокоения и молоточка бессмысленный, овечий страх отразился на физиономии толстухи, Макрида, заметив это, толкнула в бок своего приятеля Фомушку и строго повела на него бровями.
— Не печалуйся, раба, не печалуйся! — снова забормотал блаженный. — Гряди домой с миром, хозяин твой пьян лежит, надо полагать, бить будет; а ты, раба Степанида, сто лет проживешь.
Раба Степанида успокоилась и вздохнула.
— Это точно то, это ты правильно, голубчик, божью волю предсказываешь, — заговорила она в минорном тоне, — пожалуй, и вправду бить станет, потому надо бить, верно, хмельной воротился да самовару не нашел… Ох-тих-тих! Житье-то наше!
— Блаженный, мать моя, в просветлении теперь находится, в просветлении! — благочестиво пояснила ей Макрида. — А то тоже бывает, что на него затмение находит, яко мертв лежит, — это значит: душа его с Богом беседует.
— Касьянчику-старчику копеечку Христа-а ради! — прерывает и дребезжащий козелок безногого.
Купчиха, повторив свое приглашение на блинки, оделяет пятаками Макриду с Касьянчиком и продолжает свое тучное шествие далее, с таким же наделом прочей братии».
Реноме купеческого сословия решили восстановить сами молодые купцы. Так, Георгий Тихонович Полилов в повести «Диван» рассказывает историю любви молодой дочери купца к дворянину-офицеру. История достаточно банальна и заканчивается несчастливым браком молодой купчихи и богатого старого купца, но бытовые подробности, которые приводит Полилов, бесценны.
Впечатления, которые получала в первые годы жизни девочка из купеческой семьи, зачастую отличались от впечатлений дворянки. Начать с того, что их детство проходило в разных частях города. Купцы селились за рекой Фонтанкой, в Ямской и Нарвской части, на Песках, за Охтой, в центре Васильевского острова или на Петербургской стороне, поблизости от биржи, буянов (пристаней, где разгружали товары) и складов.
Вот как описывает местность, где стоял их дом, петербургский купец Г. Т. Полилов: «Петербургская сторона в начале прошлого столетия представляла собой малозаселенную местность, в особенности ближе к Малому проспекту. Громадные пустыри, зачастую даже не огороженные заборами, прерывались кое-где небольшими деревянными строениями, преимущественно особняками. Дома с жильцами существовали только на Большом, Кронверкском проспектах, да в местности около Сытного рынка… В Грязной улице Егор Тихонович (дед автора. —
В Съезжинской он занял весь верхний этаж: цены за помещения были тогда очень недороги. За свою квартиру дед платил триста рублей ассигнациями в год, причем пользовался всеми удобствами, только дрова нужно было покупать, воду из Невы возили водовозы за особую цену».
Чуть ниже он рассказывает, как дед вспоминал, что во время наводнения 1824 года: «Вода была нам выше колен, и когда я к дому нашему подошел, Танюша, дочь, и Тихон кричали мне в окно: „Не ходите, папаша, через двор, утонете“, а сами горько плакали, а я все-таки успел согнать двух наших коров на высокое место». Следовательно, при доме был небольшой скотный двор.
А вот описание местности, где жила семья Н. А. Лейкина: «До двенадцатилетнего моего возраста семья наша на дачу в летнее время не переселялась. В сороковых годах дача была достоянием людей со средствами, а в купеческом быту ею очень мало пользовались и люди состоятельные. Летнюю природу я впервые созерцал в маленьком садике на дворе барона Фредерикса, на Владимирской улице, где мы жили. В этот миниатюрный садик посылали нас гулять с нянькой Клавдией. Садик этот прилично содержался, и в нем росли только три сорта насаждений: сирень, желтая акация и бузина, которую мы называли волчьими ягодами и красные ягоды которой нам строго запрещалось есть. Помню, что с акации я собирал червей, то есть гусениц, и хранил их у себя в коробке в детской, давая им листочки. Также ходил я с нянькой гулять в ограду Владимирской церкви, где росли кое-какие убогие деревца и прилегал пруд соседнего двора, огороженный решеткой. В пруде плавали гуси. Предпринимали мы и более дальние прогулки в Владимирову рощу, которая находилась на Лиговке, близ строившейся тогда Николаевской железной дороги. Березовая роща эта занимала тогда все пространство, где теперь находится колония „Сан-Галли“ и каменные дома его, и простиралась вплоть до Кузнечного переулка. Ходили мы гулять и на огороды, которых было несколько на Кабинетской, Большой и Малой Московских (тогда Гребецких) и на Грязной (Николаевской) улицах. Огороды эти, обнесенные заборами, были промысловые; там у моей няньки, ярославки, были знакомые ярославские мужики-огородники, и нас там иногда одаривали репкой, морковкой, огурцами, горшком резеды или левкоя. На эти же огороды ходил я с матерью и за покупкой овощей, имея возможность с детства наблюдать, как растут капуста, огурцы, корнеплоды».
По воспоминаниям того же Н. А. Лейкина, «в доме на Владимирской, в квартире о шести комнатах, в четвертом этаже, во дворе, и платили за эту квартиру тридцать рублей в месяц без дров. Осталось у меня в памяти, что говорили о дороговизне квартиры. Помню, что комнаты были маленькие, окрашенные клеевой краской, с панелью другого цвета, и по стенам были выведены фризы, а в углах белых потолков намалеваны по трафарету какие-то цветные вазы. Бумажные обои тогда только еще входили в моду и были очень редки и дороги. Мебель была потемнелого красного дерева, мягкая, но не пружинная, потертая и в чехлах. На окнах висели кисейные занавески, перед простеночными зеркалами на ломберных столах с бронзовыми ободками стояли подсвечники с никогда не зажигавшимися восковыми свечами. Стеариновых свечей тогда не было, и жгли только сальные свечи, снимая нагар с их светилен щипцами. Восковые свечи перед большими праздниками всегда мыли с мылом, так как они до того засиживались мухами и покрывались копотью, что делались пестрыми. В углах каждой комнаты было по нескольку старинных икон в серебряных окладах, с серебряными же лампадами. Иконы эти были родовые, от прапрадеда, прадеда и деда, и каждая имела свою историю, которые так любил рассказывать отец. Одна икона Тихвинской Божией Матери в натуральную величину называлась старообрядческой. По рассказам отца, она досталась прабабушке моей из разоренной старообрядческой моленной. Прабабушка была старообрядка беспоповщинского толка, Косцова согласия. После нее осталось много эмалированных медных складней и старообрядческих медных крестов. Эти складни и кресты висели на иконах. Один из таких складней находится теперь у меня. Покойный Н. С. Лесков, знаток медных складней, определял его древность с лишком в четыреста лет.
Помню, что икона Тихвинской Божией Матери висела в столовой. Она была в темном киоте. Лик иконы был коричневый с преувеличенно большими глазами и настолько необычайными морщинами, что я, мои братья и сестры питали к ней непреодолимый страх, и, когда по вечерам в столовой бывало темно, боялись в нее входить. Помню и что, когда мы, дети, по постам украдкой ели что-нибудь скоромное, мы завешивали лик этой иконы, чтобы она не видела, что мы делаем. В киоте этой иконы, среди кусочков артоса (хлеб, освящаемый в Пасху и раздаваемый в субботу. —
Семья у нас была большая, жили мы тесно, но сравнительно чисто. Тараканы и клопы водились, считаясь неизбежной принадлежностью жилья, но их время от времени морили бурой, скипидаром, ошпаривали кипятком. Это была своего рода эпоха для нас, детей, и развлечение. Помню, что полы у нас в квартире были простые, крашеные, и по субботам происходило генеральное мытье их, после чего расстилались половики, полотняные дорожки, а вечером, во время всенощной, зажигались у икон все лампады. И мы, дети, бродя по слабо освещенным теплящимися лампадами комнатам, чувствовали, что завтра праздник, воскресенье».
Такова была обстановка в доме небогатых купцов. В домах посостоятельнее появлялись фамильные портреты и копии картин, столы, стулья, кресла и комоды из красного и орехового дерева, мягкие диваны, дорогие фарфоровые вазы, зеркала в резных рамах. На туалетных столиках купчих красовались те же модные безделушки, что и у дворянок: фарфоровые шкатулки и фигурки, парижские флаконы для духов. В залах для танцев могли стоять громадные пальмы и фикусы, превращавшие комнату в зимний сад. И наконец дома знаменитых своими богатствами купеческих семей Елисеевых, Полежаевых, Целибеевых и других невозможно было отличить от дворянских особняков. Так, в доме Петра Семеновича Елисеева (современный адрес — наб. р. Мойки, 59) приемная была декорирована в стиле Людовика XVI, кабинет — в стиле французского ампира, зал — в стиле барокко, будуар хозяйки — в стиле рококо, столовая — в стиле Ренессанса.
В другом доме, принадлежавшем «другому Елисееву» — Александру Григорьевичу, расположенном на углу Французской набережной и Гагаринской улицы, только в бельэтаже насчитывалось 23 комнаты, не считая подсобных помещений. Четыре спальни, столовая, кабинеты хозяина и хозяйки, бильярдная, несколько гостиных, картинная галерея, комната с коллекцией бронзы, образная, где находились 44 иконы в драгоценных окладах.
В XVIII веке купцы носили традиционную русскую одежду, зато жены их и дочери красовались в самых модных европейских нарядах. Это была продуманная стратегия: мужчина выглядел респектабельно и внушал уважение, женщина была его витриной, где он демонстрировал свое богатство. Но чем дальше, тем больше купцы «полировались», как говорили в XIX веке, европеизировались, и к середине века по внешнему виду уже нельзя было догадаться, кто перед тобой.
Вот как описывает Г. Т. Полилов внешность своего деда, жившего в 1820-х годах: «Довольно высокого роста, статный, черноволосый, с совершенно бритым лицом, одетый всегда в сюртук с шелковыми отворотами, белую манишку, высокие воротнички которой подпирали подбородок, в то время как белая косынка батистовая с вышитыми концами, носимая тогда согласно моде вместо галстуха, обтягивала шею, — он совсем не походил на русских купцов, продолжавших в те времена носить длинные, чуть не до пят сюртуки, сибирки и сапоги с высокими голенищами. Точно так же и цилиндр, носимый дедом неизменно летом и зимою, отличал его от русских торговцев, в большинстве случаев ходивших в высоких картузах».
Хотя случались и смешные ошибки.
Так, Полилов пишет, что его дед: «Cадясь пить чай, надевал женский ситцевый капот с всевозможными бахромками и фалборками (оборками. —
Домашние и близкие знакомые, привыкшие к подобному чудачеству, не обращали внимания, но приходившие изредка вечером по делам чужие посетители поражались подобной метаморфозой и с изумлением поглядывали на серьезно рассуждавшего с ними деда.
Чудачества Егора Тихоновича не ограничивались только собственным подобным маскарадом, он заставил свою жену остричь чудную косу и носить прическу а la Titus, мелко завивая свои короткие волосы».
Дочь Егора Тихоновича Ульяна вспоминает, как подруга для посещения театра сделала ей прическу «а ла пуль — локоны длинные завила, ими уши немного прикрыты». Такая прическа была модна во Франции в конце XVIII века (названа так в честь известного фрегата «Belle Poule», который атаковал и победил английский фрегат в 1778 году) и в начале XIX века смотрелась, вероятно, немного старомодно (Ульяна ездила в театр в 1831 году). Но если девушка была молодой и хорошенькой, в «розовом кисейном платье, шея и руки открыты», то ей прощали некоторую старомодность прически.
Впрочем, иногда купчихам решительно изменяло чувство меры, и тогда дворянки не упускали случая посмеяться над ними. Вот как описывает увиденную ею на празднике в августе 1803 года купчиху англичанка Марта Вильмот: «За трехчасовую прогулку мы встретили множество нарядно одетых людей, вовсе не относящихся к знати, ибо по праздникам парк открыт для всех чинов и званий. Тут впервые я увидела настоящую русскую купчиху. Хочу описать ее наряд, но боюсь, ты не поверишь, что в такую жару она облачилась в затканную золотом кофту с корсажем, расшитым жемчугом, юбку из дамаска, головной убор из муслина украшен жемчугом, бриллиантами и жемчужной сеткой, и все сооружение достигает пол-ярда высоты. 20 ниток жемчуга обвивали шею, а на ее толстых руках красовались браслеты из 12 ярдов жемчуга (я даже сосчитала). Разряженная купчиха прогуливалась рядом со своим бородатым мужем, одетым в исконно русское платье: зеленый плисовый кафтан, полы которого доставали до пят… Не могу высказать, какое удовольствие доставила мне эта пара». Через год, описывая масленичные гуляния, она пишет в дневнике: «Особенно блистали купчихи. Их головные уборы расшиты жемчугом, золотом и серебром, салопы из золотного шелка оторочены самыми дорогими мехами. Они сильно белятся и румянятся, что делает их внешность очень яркой. У них великолепные коляски, и нет животного прекраснее, чем их лошади. Красивый выезд — предмет соперничества».
Миновало почти сто лет, и вот перед нами описание бала, состоявшегося 20 января 1891 года в доме Петра Семеновича Елисеева. И снова одним дамам решительно изменяет чувство меры, другие (в частности, семья Елисеева) одеты элегантно: «Нам пишут, что 20 января состоялся у П. С. Елисеева, у Полицейского моста, бал, который привлек львиную часть нашего петербургского именитого купечества. В числе гостей были семейства: Смуровых, Полежаевых, Меншуткиных, Журавлевых, Щербаковых и многих других. Тут же присутствовали представители финансового мира, было также много военных и купеческой молодежи, которая особенно усердствовала в танцах. Дамы, конечно, как подобает богатому петербургскому купечеству, щегольнули роскошными платьями… почти все туалеты отличались такою роскошью, что немыслимо было сказать, какое платье красивее других, который туалет изящнее другого. Бриллианты так и сверкали. Одна из дам явилась в корсаже, сплошь сделанном из бриллиантов. Ценность такого корсажа, по расчету одного из присутствовавших, равняется ценности целой Приволжской губернии! Необычайно роскошный туалет был одет на хозяйке дома и ее невестке: первая была одета в платье из белых кружев с оранжевым шлейфом, на голове — бриллиантовая диадема; вторая — в белое же платье с вышитыми цветами со шлейфом цвета „реки Нил“. Известная красавица девица О. Меншуткина была одета в бледно-розовое платье, покрытое сплошь цветами. Танцы — частью под рояль, частью под звуки духового оркестра — отличались необычайной оживленностью, молодежь веселилась от души, поддерживая славу „веселого купечества“. Во время котильона всем гостям были розданы очень ценные сюрпризы: дамам — золотые браслеты, усыпанные камнями (причем блондинки получили браслеты с сапфирами, брюнетки же — с рубинами). Кавалерам же раздавались золотые монограммы, брелоки с надписью. Вообще надо сказать, что елисеевский бал удался вполне и оставил надолго приятное воспоминание среди гостей».
Питались в домах купцов сытно, хотя и строго соблюдали посты. В меню входили в основном традиционные блюда.
Н. А. Лейкин пишет: «Воскресенье ощущалось и по пирожной опаре, которая ставилась в субботу в кухне в большом горшке. Без пирога в воскресенье или в какой-либо праздник за стол не садились. А пирог всегда был громадный, так как накормить нужно было много ртов. Дабы угодить на разные вкусы, его пекли с двумя, а иногда и с тремя разными начинками по концам. Пирог был всегда гордостью кухарки и хозяйки. В то время кухарка и ценилась в нашей семье по пирогу. О пироге говорили с вечера и в день, когда его ели. В особенности ценились постные пироги. А постное мы ели не только по постам, но даже в среду и в пятницу. Впоследствии как-то среды и пятницы отпали, но посты остались, и я помню, что на первой и на последней неделях Великого поста не ели даже рыбы. Вот в эти недели пироги уж царили ежедневно, и я теперь удивляюсь тому разнообразию постных начинок, которые тогда нам предлагались. Пеклись пироги с капустой, с лапшой, с грибами, с зеленым луком, с гречневой кашей, с рисом, с манной крупой, с солеными груздями и т. д., а сладкие пироги, помимо ягодного варенья, — с моченой брусникой, с сушеной малиной, с миндалем и коринкой, с изюмом и т. д. Каждый день к столу подавалась какая-нибудь каша. И вот поэтому-то у меня и до сих пор сохранилось влечение к пирогам и кашам.
Вообще мучного и в скоромные дни ели больше, чем мяса. Помню масленую. На масленой неделе мясо совсем исчезало со стола и заменялось рыбой, а блины пекли, начиная с сборного воскресенья, каждый день по два раза. Блинная опара заготовлялась такого объема, что в ней ребенку утонуть было можно. Всю неделю квартира наша была пропитана блинным чадом. А когда масленица кончалась, у нас выжигались сковороды от скороми. Для этой же цели выпаривали горшки, вываривались кастрюли в щелоке, а остатки скоромной еды отдавали кучеру, татарину, служившему у кого-то на нашем дворе. Не говоря уже о масленой и Пасхе, когда в изобилии пеклись куличи на всю неделю, усиленной мучной едой отмечались и другие праздники. Так, например, на Крестовоздвижение пеклись из теста кресты, на Сорок мучеников — жаворонки, а во все родительские субботы — блины и приготовлялся кисель. Кисели ели, помимо ягодных, миндальные, гороховые, овсяные. Думаю, что такой перевес мучной пищи надо приписать относительной дороговизне мяса, потому что помню жалобы матери, что к говядине „приступа нет, сделалась десять копеек фунт“. Это было в конце сороковых и в начале пятидесятых годов.
Было двое прислуг: кухарка и нянька. У меня осталось в памяти жалованье этой прислуги. Они получали по четыре рубля в месяц, обе были крепостные и высылали своим господам оброк, помогая и родне в деревне и посылая деньги только с оказией, с земляками. Такое жалованье тогда считалось хорошим. Впрочем, ходили они всегда босиком, имея обувь только на выход. Чулки вязали себе сами из присланных из деревни в подарок от родных ниток или шерсти.
За покупкой провизии мать сама ходила или ездила в Ямской мясной рынок, находящийся недалеко от Владимирской улицы, где мы жили, и очень часто брала меня с собой как старшего. Извозчики были тогда дешевы, чтобы проехать в такой конец зимой на санях, мать платила пятачок, да и летом извозчики на дрожках-гитарах возили также за пятачок. От пятачковой платы извозчики не отворачивались, и мы, дети, ездили с отцом даже в баню в Лештуков переулок за пятачок. От Гостиного двора, места очень бойкого, до Владимирской извозчики охотно брали гривенник, а зимние — возили за пятачок.
Я хорошо помню даже фирмы лавок в Ямском рынке, в которых мы покупали провизию. Они существуют и поныне: мясная лавка Степановых и зеленная и курятная с лабазом Любимова. Остались в памяти и кое-какие сцены конца сороковых годов. В лавки я ездить любил, потому что меня там баловали. При появлении нашем в лавке старик хозяин Любимов тотчас же лез в банку с паточными леденцами и преподносил мне леденец. Эти леденцы продавались во всех мелочных лавках четыре штуки за копейку. Они были со стихами на всунутых в них билетиках, совсем не детского содержания, хотя раскупались детьми. На билетиках было напечатано:
Иногда подносился мне Любимовым пряник, изображающий конька, на голове которого был прикреплен кусочек сусального золота. Помню, что пряники того времени, изображавшие какие-либо предметы (сердце, лестницу, конька, рыбу, бабу, упершую руки в бока и т. д.), непременно были украшены маленьким кусочком сусального золота».
Также традиционно строго соблюдался порядок за столом. Г. Т. Полилов вспоминает: «Дед с семьей обедали ровно в полдень, когда он возвращался с буяна. Обед был незатейливый, но сытный, вина за столом не полагалось, пили один квас. Во время еды все должны были молчать, произнесенное кем-либо из обедающих слово сердило главу семьи, и в наказание он ударял виновника по лбу ложкою.
Прислуга молча переменяла кушанье, дед ее приучил понимать, что он указывал знаками. „Отец наш, — говорит его дочь Татьяна Егоровна, — довел тишину за столом до того, что нечаянно брякнувшая тарелка, вилка или ложка вызывали его недовольный взгляд, и виновник нечаянного шума не знал, куда ему деться от последнего. Мы знали по движению пальцев отца, чего он хочет, и немедленно исполняли его желание. Окончив обед и помолившись Богу, разрешалось говорить, но и тут негромко“. После обеда, по русскому обыкновению, дед ложился часа на полтора отдохнуть до ухода на биржу, в которую тогда собирались в три часа, она продолжалась до четырех с половиной. Явившись домой, Егор Тихонович находил уже на столе кипящий самовар, летом в саду в беседке, а зимою в столовой, но говорить во время чая не запрещалось.
В восемь часов вся семья садилась ужинать, причем опять подавался суп, щи или другое какое-нибудь горячее варево».
Экономили на еде не только бедные, но и богатые купцы. Так, у Григория Петровича Елисеева на стол подавали подпорченные фрукты, которыми уже нельзя было торговать.
Вильям Похлебкин в книге «Мое меню» приводит такие примеры более дорогих, а потому более «европеизированных» купеческих обедов:
Скоромный стол
№ 1
1. Рассольник со смоленской крупой.
2. Соус из телячьих ножек со свежими огурцами.
3. Дрозды жареные.
4. Пирожки с повидлом.
№ 2
1. Суп из макарон с сыром.
2. Каплун — жаркое.
3. Пирожки растворчатые.
4. Персиковое мороженое.
№ 3
1. Суп с горошком и почками.
2. Сосиски с картофельным пюре.
3. Жареная телятина с салатом.
4. Вафли со взбитыми сливками.
Постный рыбный стол
№ 1
1. Уха монастырская.
2. Соус из осетрины.
3. Навага жареная.
4. Шарлотка яблочная.
№ 2
1. Щи с головизной.
2. Судак заливной.
3. Снетки белозерские жареные.
4. Пирожки из пресного теста с судаковым фаршем.
№ 3
1. Борщ с жареными карасями. К нему — пирог с судаком и семгой.
2. Осетрина заливная.
3. Миндальные узелки (марципаны печеные).
Слово «купчиха» ассоциируется с пышнотелой кустодиевской дамой, сидящей за самоваром с блюдцем чая в руке. Но чай, вывозимый из Китая, стал популярен в купеческих семьях только в середине XIX века, до этого он был слишком дорог, и в качестве повседневного питья купцы предпочитали квас. Чай подавали только на праздники.
Полилов пишет: «В субботу вечером приезжали ночевать к деду с Адмиралтейской стороны старшая дочь с мужем и детьми, собиралась молодежь, играла в „петушки“ (карточная игра типа подкидного дурака, где проигравший должен был кукарекать петухом. —
Уход за младенцами был также традиционным. Вероятно, купчихи (особенно бедные) чаще кормили грудью, чем дворянки. Во всяком случае, Н. А. Лейкин пишет, что мать кормила его грудью, никак особенно не выделяя этот факт. Как и в дворянских семьях, младенцев часто кутали, держали в тепле. Лейкин пишет: «Меня холили, нежили, держали под мехом в тонком белье, батистовых чепчиках, гарусных шапочках и шерстяных башмаках… Ребенком одет я был, по словам матери, всегда, как куколка. Родившись хилым, я очень скоро стал говорить, но долго не мог приучиться ходить и даже стоять на ногах. Чтобы придать ногам моим скорее больше крепости, меня ставили в четверике и засыпали овсом или горохом. В овсе или горохе я приучался стоять. От груди я был отнят очень рано, так как у матери пропало молоко, и меня пересадили на манную кашу, протирая мне десна обручальным кольцом, дабы скорее выходили у меня зубы, и для той же цели давали кусать солодковый корень. Молочной кашей я питался лет до трех, на горе моих родителей, отказываясь от другой пищи, так что к супам и мясу меня пришлось приучать силой, хотя зубы у меня вышли в свое время, и говорить я начал рано».
Так же, как и в дворянских семьях, для присмотра за детьми брали няньку, часто крепостную, отпущенную барином в оброк.
А вот как описывает Лейкин игрушки свои и своих сестер: «Игрушек на елку нам дарили много, так как тут были дары отца и матери, двух дядей, матери крестной, но игрушки эти были дешевые куклы с головами из черного хлеба, выкрашенными краской, а то из тряпок с нарисованными физиономиями и с пришитой куделью вместо волос, но мать и мать крестная, как портнихи, одевали этих кукол по-своему, в более роскошные наряды и шили им костюмы. Затем неизбежными игрушками были барабан, бубен, дудка, труба из жести (это были игрушки для мальчиков. —
Припоминая теперь дни своего детства, я должен сказать, что ни у нас, ни у наших родных никогда ничего изящного не было. Все было самое примитивное, грубое, простое. Двоюродным братьям моим, Крупенкиным, отец которых имел ножовую лавку в Гостином дворе, какой-то приезжий иностранный агент торгового дома за хорошую выписку их отцом товара привез из-за границы и подарил две игрушки: маленького зайчика с пружиной, бегавшего по полу, и музыкальный ящичек, наигрывающий две пьесы. Эти две игрушки так ценились и казались настолько редкими, что, как только у Крупенкиных бывали гости, сейчас же вынимались эти игрушки и показывались гостям. Зайчик заводился и бегал по полу, музыкальный ящичек пиликал пьески, а гости смотрели, слушали и умилялись. А по нынешнему игрушки были самые простые и заурядные».
Телесные наказания были в порядке вещей, так же как в дворянских семьях. Лейкин вспоминает: «Наказывала нас, детей, мать довольно часто, хотя и любила нас. В спальне ее, за туалетным зеркалом, всегда торчала розга, розга всегда ходила по нас, когда мы упрямились, дерзничали, портили какие-либо вещи. При приготовлении к экзекуции я прятался под кровать или под диван, но меня оттуда вытаскивали и стегали. После экзекуции я опять прятался под кровать и лежал там. Мать была горяча, но отходчива. Когда гнев ее стихал, она выманивала меня из-под кровати уже гостинцами.
Отец был мягче матери, и когда мать наказывала, отнимал меня от нее, но и он раза два отхлестал меня подтяжками. Секли обыкновенно, повалив на четвереньки и ущемив голову между колен. Тогда это было в обычае и составляло непременную суть воспитания детей. Семейные дамы, приходя друг к другу в гости и перецеловав всех детей, хвалили их за ум и тотчас же спрашивали, часто ли их наказывают и чем именно. Хозяйки удовлетворяли любопытство и в свою очередь задавали вопрос о наказаниях. В большом ходу были ременные плетки, продававшиеся в игрушечных и щепяных магазинах, и эти плетки даже дарили детям на елку. Так, мой дядя, теткин муж А., смотритель Биржевого гостиного двора на Васильевском острове, человек многосемейный, имевший детей от двух жен, устраивая на Рождестве елку для своих детей и для нас, племянников, каждому ребенку дарил по плетке. Розга и плетка ходили и по девочкам. У моего дяди и отца крестного, Ивана Ивановича Лейкина, женатого на рижской уроженке, староверке беспоповского толка, были только дочери, но в их семье и по девочкам ходили розга и плетка. Мать моя тоже не делала исключения для моих маленьких сестер. Плетка имела гражданственность, была какой-то непременной принадлежностью воспитания и учения. Когда меня дома посадили за азбуку, о чем будет речь впереди, прежде всего положили на стол плетку. Делалось это добродушно, без злобы, но делалось. Была даже поговорка о плетке при учении: „Аз, буки — бери указку в руки, фита, ижица — плетка ближится“».
Первой учительницей детей была мать, она обучала мальчиков и девочек основам грамоты, читала с ними азбуку, учила писать, заставляя копировать собственные прописи. Мальчиков посылали учиться дальше — как правило, в училища, девочки оставались у матери, «приучались вести хозяйство».
Н. Г. Полилов так описывает образование своих теток: «Дочерям, согласно условиям и взглядам того времени, дед дал очень скромное образование. Татьяна Егоровна училась в небольшом пансионе там же, на Петербургской стороне, приходила учительница на клавикордах, но все это продолжалось недолго. Через два с половиной года после начала занятий они были прекращены, и, нужно прибавить, благодаря курьезному случаю.
Егор Тихонович, заметив учебник французского языка у дочери, рассердился, говоря: „Не пригоже, чтобы дочь знала язык, которого не понимает ее отец“».
«Летом, — пишет Полилов, — после обеда шли все вместе гулять, причем конечною целью этих прогулок был Крестовский остров. Расположившись на травке у берега, там, где теперь помещается Гребное общество, семья слушала роговой хор, игравший на даче Нарышкина, стоявшей, где теперь кончается Левашовский проспект и находится лесопильный завод Колобова. Роговой хор, по словам старожилов, был действительно замечательный, слушать его собирались целые толпы обывателей Петербургской стороны. Дача эта принадлежала Марье Антоновне Нарышкиной и по царившей в ней роскоши соперничала с многими загородными дворцами.
По окончанию музыки дед с семейством отправлялись по обыкновению дальше по Крестовскому острову. В том месте, где теперь помещается Крестовский сад, на большой полянке какой-то предприимчивый мещанин продавал за небольшую плату самовары и чайную посуду. „Пили чай или прямо на траве, или же у небольших столиков, нарочно для сего сделанных, — замечает Егор Тихонович в своем дневнике. — На гитаре играл некто весьма замечательно, а молодые люди плясали“.
Иногда, желая доставить детям еще большее удовольствие, Егор Тихонович нанимал баркас или ялбот с двумя гребцами от Крестовского, и плыли по речке Крестовке, Средней Невке и по реке Ждановке возвращались домой, но подобное удовольствие случалось нечасто».
Н. А. Лейкин тоже с удовольствием описывает летние пикники: «Помню, что иногда в воскресенье семья наша ездила и за город, на Крестовский остров или в Екатерингоф. Делалось это так: пекли дома пирог, забирали с собой закусок, самовар, чай, сахар, посуду, садились в ялбот на Фонтанке на углу Графского переулка и всей семьей, с двумя перевозчиками, отправлялись пить чай „под елки“. По приезде на место ставили самовар, согревая его еловыми шишками, собиравшимися нами, детьми, там же, располагались на ковре, пили, ели и возвращались домой в сумерки. Такого же рода выезды делали и на Волково кладбище на могилки, где у нас за решеткой были похоронены дед, бабка, прадед и другие родственники. На Волково отправлялись в четырехместной карете, которую тогда можно было нанять для такой поездки за рубль или рубль с четвертью. На могилках располагались также с самоваром и с едой. Кто-нибудь снимал с ноги сапог и голенищем раздувал самовар, что нам, ребятишкам, очень нравилось. Поездка эта иногда объединялась несколькими родственными нам семьями. Служили литии по покойникам. У мужчин не обходилось и без возлияний.
Помню и две поездки на лошадях — одну в Петергоф, в царские именины на фейерверк, другую в Колпино, на богомолье, в Николин монастырь, 9-го мая. Ездили также с провизией и самоваром. Кареты были набиты битком, сидели и на козлах с извозчиком, а на крышах карет были привязаны корзины с провизией и посудой.
Помню также, что ходили мы весной справлять семик (Семик, или Зеленые святки, — седьмой четверг или седьмое воскресенье после Пасхи. Народный праздник, связанный с поминанием покойников и исполнением ритуалов плодородия, ведущих происхождение с языческих времен. —
Из увеселительных садов в эту эпоху в Петербурге существовала только одна „Королева дача“ на Выборгской стороне, близ Черной речки.
Там играл оркестр музыки, была лотерея аллегри (быстрая лотерея — от итал. allegro, быстрый. —
А затем музыку слушали мы у себя на дворе. В то время, помимо самых разнообразных шарманок, ходили по дворам целые оркестры, и жильцы всего двора усердно кидали им за игру медные деньги из окон. Вместе с шарманками ходили по дворам петрушки с ширмами, ученые собаки в костюмах давали свои представления, ходили акробаты и плясали девицы в балетных костюмах по проволоке. Большим успехом пользовался на дворах обезьяний цирк с маленькой лошадкой, угадывавшей среди столпившихся зрителей пьяниц. Возили показывать и зверей: тюленя в бадье, барсуков, медвежат, лисиц. Ребятишки толпами сопровождали их со двора на двор.
Вот летние развлечения, которыми пользовалась наша семья и я до моего школьного возраста».
Постепенно купцы начали выезжать на дачи. «Купеческими» дачными районами сделались Старая Деревня и берега реки Карповки.
Лейкин посвятил купеческим дачам отдельный очерк «Наше дачное прозябание», где описал начало далеко идущего процесса приобщения купцов к дворянской жизни.
«Карповка — это первая ступень дачной жизни. Серый купец, познавший прелесть цивилизации в виде дачной жизни и решаясь впервые выехать на лето из какой-нибудь Ямской или с Калашниковской пристани, едет на Карповку и потом, постепенно переходя к Черной речке, Новой Деревне, Лесному, доедет до Парголово и Павловска. На Карповке он отвыкает от опорок, заменяя их туфлями, ситцевую рубаху с косым воротом и ластовицами, прикрытую миткалевой манишкой, меняет на полотняную сорочку, начинает выпускать воротнички из-за галстуха, перестает есть постное по средам и пятницам, сознает, что можно обойтись и без домашних кваса и хлебов, начинает подсмеиваться над кладбищенскими стариками, наставниками древнего благочестия, сознает, что и „приказчики — тоже люди“, укорачивает полы сюртука, отвыкает от сапогов со скрипом и впервые закуривает на легком воздухе „цигарку“ — одним словом, приобретает лоск и быстро идет по пути к прогрессу».
Популярным развлечением на Карповке были гусиные бои. Разумеется, дети на них не допускались, и мальчики и девочки могли посмотреть на схватки разве что тайком, забравшись на какой-нибудь сарай или поленницу дров. А посмотреть было на что. Вот как описывает один из поединков очевидец: «Василь Митрич обещался нам про сие воскресенье гусачный бой устроить; знаменитый Алексей Хонин (биржевой купец) держит свово гусака неделю на „маханике“, зол, клювом загород щиплет. Егор Тихоныч аглицкого гуся через Холидея выписал, а Харичкову с Украины из Почепа прислали, удивительно драться будут…
День был красный. Гусаки, ажно змеи, шипели, рвались из рук, заклады купцы ставили немалые, Бабков триста выложил, напрежь Петр Глушков двумя сотнями шел. Василь Митрич свово гусака юже приготовил, куды тут, мал, щупляв насупротив аглицкого.
В три часа спустили. Точно собаки, сцепились, допрежь хонинский с петуховым, петухов одолел, скоро шею свернул алексееву гусаку, а затем аглицкого гуся выпустили. Хорош, берет с наскоку, храбер, шипит, но не разумен, а у палиловского — духа нет, назад прет, от англичанина трус берет. Стоят, а нейдут, шеи тянут, кусать остерегаются. Устали все, ажно губы заломило, более получаса бились, стравили. Аглицкий гусь шел на перву голову, наскоком, а почепский гусак только шипел; завертелись, ахнули мы, пухом всю площадку заволокло. Видывали бои, но допрежь ничего такого не норовилось. Долго кочевряжились, но свое взяли, поди, немало время дрались и если бы не розняли, друг другу не поддались бы. На предбудущий воскресный день оставили».
На Рождество во многих купеческих семьях наряжали елку, переняв этот обычай у немецких торговых партнеров. Иногда в Рождественские праздники купеческие семьи ходили в театр (где брали ложу второго или третьего яруса) или в цирк. С большой охотой ходили на масленичные и святочные гуляния, катались с гор, устраиваемых на Исаакиевской площади, кружились на каруселях, рассматривали балаганы.
Лейкин пишет: «И вот в один из дней масленицы нанимались извозчичьи четырехместные, так называемые поповские сани, куда сажали нас, детей, и возили вокруг балаганов и гор, где в то время бывало народное гулянье. Катанье это было в большой моде у купечества. Богатые купеческие семьи показывали дорогие меха, рысаков, парадную упряжь. Да и не одни купеческие семьи. Этими катаньями не брезговал и высший свет. В придворных каретах возили вокруг гор воспитанниц-смольянок в красных гарусных капорах, воспитанниц из Екатерининского и Николаевского институтов в зеленых салопах. Кареты и другие экипажи тянулись в несколько рядов, а между рядами стояла военная и статская чиновная молодежь и перемигивалась с хорошенькими юными питомицами. Катали и нас среди этой вереницы и раздирающей уши смеси звуков оркестров и шарманок; прислушивались с восторгом к грохоту стрельбы в балаганах. Тогда балаганные представления были все с пальбой. Сделав три-четыре круга, сани останавливались около какого-нибудь балагана, и нас вели в места смотреть представление. Помню, что лучший балаган был балаган Легата с арлекинадой, превращениями, с чертями. Арлекина рубили и резали на части, он оживал несколько раз, бил всех линейкой и к концу представления при освещении красным бенгальским огнем и при выстрелах возносился на облака к потолку вместе с девицей в трико и тюлевом платье. Помню, что после такого представления я долго задавал себе вопросы, как это делается, что Арлекина изрубят на глазах, разбросают его голову, руки и ноги, а он потом жив. Мать говорила мне, что это делается машинами, а нянька уверяла, что глаза отводят».
Инициатива в заключении брака исходила от жениха и его семьи, отец жениха мог обратиться к отцу невесты напрямую. Но чаще для этого приглашали сваху Обычно для первых смотрин выбирали гулянье на Духов день в Летнем саду: жених и невеста могли оценить друг друга, посмотрев издалека и не давая друг другу опрометчивых обещаний. Вот как описывает свои смотрины Ульяна Полилова, героиня повести Полилова «Диван»: «„Он“, так сильно мною любимый Петр Семенович, — он зачастил к Гусевым, днюет там, и за Машенькой, средней дочерью, ухаживает. Каков изменник! Я не поверила бы, если бы услыхала это от кого-нибудь другого, но сестрицам верю, они не солгут.
Кончено! Я завтра иду с маменькой в Летний сад и буду смотреть жениха, которого мне сватает Захарьевна!
Проплакала весь день, но своего решения не изменила.
С трудом поднялась с постели, посмотрела на себя в зеркало. Какая я бледная, глаза вспухли, красные…
Все утро умывалась огуречным рассолом, немного попудрилась; лицо посвежело.
Маменька была до крайности изумлена моим неожиданным решением.
„Позвольте мне, маменька, надеть желтое с прошивками платье“, — спросила я ее.
„Охотно, Юленька, — засуетилась моя старушка, — оно к тебе значительно идет“.
Я это знаю отлично и сама.
Папенька не обманул: вместо испорченной шкипером шляпки купил мне другую, очень красивую, соломенную, кибиточкой, желтым канусом подбитую, а сверху бледная чайная роза приколота. Когда оделась, я снова посмотрела на себя в зеркало и понравилась сама себе.
Черные мои волосы небрежными кудрями выбивались из-под шляпки, лицо хотя было и бледно, но эта бледность делала меня еще интереснее. Платье сидело отлично, а ажурная шаль, бледно-розового цвета, согласовалась с платьем.
Маменька тоже осталась довольна мною и сама помогла завязать мои башмаки.
О, если бы он, злодей, увидел меня сегодня, я уверена, что позабыл бы Машеньку Гусеву, да и других всех.
Когда мы приехали на линейке с маменькой к Летнему саду, у решетки и на набережной стояло очень много народу.
Я скромно опустила глаза и прошла через ворота, где больше всего толпилось мужчин. Медленною лентою двигались вдоль главной аллеи молодые барышни с матерями.
Вдоль всей аллеи, по обеим ее сторонам, плотными рядами стояли женихи со свахами.
Кого тут не было! И военных, и партикулярных, молодых и старых.
В то время как мы, невесты, подвигались одна за одной по аллее, стоящие по сторонам ее мужчины осматривали нас с ног до головы, громко толковали между собою и даже называли нередко ту или другую девицу по имени.
Хотя я опустила глаза книзу, но все-таки исподтишка смотрела на женихов.
Не доходя до конца аллеи, маменька меня дернула за платье и глазами указала направо. В первом ряду я заметила Захарьевну и рядом с нею небольшого роста тучного мужчину лет тридцати.
Белесоватый цвет его волос, а равно и все его лицо с такого же цвета еле заметными усиками и бровями, мне не понравилось.
Он уставился пристально на меня, по указанию свахи, но я прошла мимо, как будто не замечая его.
Пройдя несколько шагов дальше, я взглянула опять направо и обомлела… Передо мною стоял молодой красавец офицер. Наши взгляды встретились; я сразу почувствовала особое к нему влечение и совсем позабыла, что обращаю на себя общее внимание, обернула голову и не спускала глаз с офицера.
Мы еще раз прошли по аллее. Поразивший меня брюнет военный все еще находился на том же месте. Он снова пристально глянул на меня, улыбнулся и сделал мне под козырек.
Я еле помню, что было дальше со мною. Дойдя до Невы, я не пошла обратно, хотя маменька желала еще раз пройтись по аллее. Мы добрались до нашей линейки и сейчас же отправились домой.
Не успели мы немного отъехать, как сзади нашего экипажа раздался лошадиный топот. Точно по чьему-то таинственному приказу, я обернулась и… увидела снова поразившего меня военного кавалера…»
Но если смотрины проходили более успешно и между мужчинами также не возникало разногласий относительно приданого, назначалась следующая встреча, на этот раз в доме невесты.
«Вот как обыкновенно устраиваются браки, — вспоминает Лейкин. — Лишь только жених найдет себе подходящую невесту и сойдется в приданом по росписи, принесенной ему свахой, тотчас же просит у отца невесты назначить день последних смотрин. День назначается, и жених в сопровождении родственников является в дом будущего тестя, который и встречает их… Все садятся, начинается разговор о погоде, о церквах и незаметно сворачивается на торговлю. Здесь, жених, крепись: он должен выказать все свое знание дела. Вскоре является невеста, робко потупляет взор, раскланивается и садится, за нею следом идут мать и сваха. Минут с десять все еще длится разговор, наконец жених встает с места и шепчет отцу невесты: „Мне нужно с вами кой о чем переговорить“. — „Пожалуйте, пожалуйте!“ — отвечает тот, и они уходят в другую комнату. Здесь жених объявляет, с каким намерением он пришел в дом, и спрашивает, все ли то есть за невестой, что означено в росписи. Тесть согласен, ударяет по руке будущего зятя, лобызает его, выводит его перед лицо невесты и объявляет женихом. Все молятся Богу, причем мать невесты и вся женская родня считают за нужное прослезиться. Является бутылка хересу, присутствующие пьют и поздравляют с решением дела. Жениха тоже принуждают выпить; он берет рюмку, прикасается к ней губами и снова ставит на поднос. Великий искус для пьющего человека! Но было бы верхом невежества, ежели бы он выпил всю рюмку, тогда он проиграл бы во мнении родни по крайней мере процентов на двадцать пять. Подают чай. Жених садится рядом с невестой… всеми силами старается быть любезным, хочет сказать что-нибудь дельное, но как ни осматривает потолок и печку в комнате, ища в них вдохновения, все-таки остается нем как рыба, а невесте самой начать разговор неприлично, — сочтется выскочкой, ей еще с малолетства натолковали, что она должна быть скромною и больше молчать. Наконец жених откашливается и спрашивает: „Я вам нравлюсь?“ — „Да…“ — отвечает невеста. — „И вы мне тоже нравитесь. Погодите, мы с вами лихо заживем!“ Снова следует молчание, и будущие супруги снова начинают созерцать — один потолок и печку, а другая — свое платье. Присутствующие выводят их из замешательства и продолжают прерванный разговор о торговле. На другой день отец невесты выходит в лавку, потирает, стоя на пороге, свое брюшко и объявляет соседям, что выдает дочь замуж, выражаясь следующим образом: „А ведь мы вчера дочку-то, Богу помолились, по рукам ударили, пропили“ — „За кого?“ — „За Семена Брюхина“. — „Ну, поздравляю! Славный парень!“ И через час весь Апраксин знает о вчерашнем происшествии. С этих пор жених начинает ходить к невесте каждый день вплоть до самой свадьбы».
Невеста начинает приглашать к себе подруг — дошивать приданое. Жених с друзьями часто заходят к ней, развлекают девушек, танцуют. Никто этому не препятствует. Перед свадьбой обязательно устраивают девичник и мальчишник.
«У апраксинцев, да и вообще у купечества средней руки, существует дикий обычай, — за день или за два дня до свадьбы ездить огромной компанией в баню, — указывает Лейкин, — мытье это происходит среди страшного пьянства… То же почти было и у женщин. Невеста в сопровождении своих подруг, свах, замужних родственниц и женской прислуги также посещала баню. Обычай требует, чтоб в этот день пили вино и поддавали им на каменку».
Утром жениху отсылали приданое, после венчания в церкви накрывали стол «у кухмистера», т. е. в ближайшем трактире, «после, — пишет Лейкин, — танцы, нередко часов до шести утра».
Как мы видим, у невесты было немного возможностей высказать свои желания и даже понять, чего она хочет. И все же, если у невесты был характер, она иногда могла повернуть дело на свой лад. Вот как описывает Полилов историю замужества своей тетки Татьяны: «Второй дочери деда, Татьяне Егоровне, шел уже шестнадцатый год в 1836 году; она была очень красива собою, и от женихов у нее не было отбоя.
В те времена для сватовства, в особенности у купцов, необходимо нужно было иметь сваху, но дед, повидавший обычаи Польши, сердился, когда являлись эти устроительницы браков, и говаривал: „Если моим дочерям будет счастие, они сами замуж выйдут, а то в монастыре места много“.
Андрей Егорович Шестаков, его лучший приятель, не раз заводил разговор с дедом о том, что Татьяну Егоровну пора выдать замуж, но дед недовольно ворчал: „Успеет еще“.
И когда за нее посватался сын его приятеля Жукова, Иван Андреевич, дед ответил, что еще дочь молода, погодить нужно. Сватовство было отложено…
Василий Яковлевич Немчинов, брат одного из главных доверителей Егора Тихоновича, приехав как-то в Петербург по делам, был у деда и видел Татьяну Егоровну. Молодая девушка ему понравилась, и он просил Марфу Федоровну Жукову, мать первого жениха Татьяны Егоровны, посватать ему последнюю. Жукова, предполагая, что сын ее, уехав из Петербурга, успел охладеть к предмету своей любви, не отказалась помочь ему, и предложение Немчинова было принято дедом.
Невеста хотя и согласилась, но каждый день молила Бога, чтобы этот брак расстроился. Сватовство тянулось более года, наконец был назначен день свадьбы.
Чуть ли не за неделю до нее вернулся в Петербург Жуков.
„А у нас, Ванечка, сватовство завелось: Танечка Полилова за Василия Яковлевича замуж идет“.
„Кто же сосватал?“ — спросил пораженный молодой человек.
„Я похлопотала, сынок“, — отвечала ничего не предполагавшая мать.
Иван Андреевич разразился градом упреков, обвиняя мать: „Я нарочно приехал, чтобы повторить свое предложение, а вы сами мое счастье разбиваете“.
И, не ожидая возвращения из биржи своего отца, молодой человек уехал на той же тележке, на которой прибыл, обратно в провинцию».
Марфе Федоровне предстояла забота расстроить каким-нибудь образом ею же налаженное сватовство. С этою целью она явилась к деду, как будто от имени жениха, и сказала: «Жених-то нам говорил: „Пусть будущий тесть даст за Танюшей серьги брильянтовые да шаль настоящую, ковровую турецкую“.
Дедушка сдвинул брови — это было признаком, что он волнуется.
„А еще просит ширму в спальню не ставить, а занавеску сделать около кровати, да целых три: штофную для парада, ситцевую и кисейную для лета“, — продолжала свою хитрость Жукова».
Егор Тихонович вскочил со стула и порывисто поднялся на антресоли, где жили дети.
«Я в это время вышивала бисером, — рассказывает Татьяна Егоровна. — Услыхав папенькины шаги по лестнице, засуетилась куда-нибудь спрятать пяльцы с бисером, он не любил, когда я занималась вышиваньем, называя это пустяками.
Папенька вошел весь красный от гнева. Я поздоровалась с ним, но он вместо ответа громко закричал: „Слышала, что твой возлюбленный-то требует?“
Меня обидело это название, и я резко ответила: „У меня никаких возлюбленных нет, папенька“. Мой ответ как будто успокоил отца, и он взволнованным голосом передал требование жениха.
„Что же ты скажешь?“ — „Скажу ему, вот и все“, — горячо проговорила я и быстро спустилась вниз, радуясь в душе разрыву. „Папенька говорил мне, что Василий Яковлевич вздумал командовать, еще не женившись на мне, так пускай он у себя в Мосальске и жену себе берет, мы, петербургские девушки, к этому не привыкли“, — отпела я свахе, и дело разошлось.
Отказ мой от брака с Василием Яковлевичем не понравился маменьке, и она решила: лучше, чем выдавать меня замуж, отдать в монастырь. Несколько дней спустя папенька позвал меня с моих антресолей вниз в гостиную и здесь вместе с маменькой заявил мне, что они решили отдать меня в монастырь, а чтобы жилось мне там удобнее, он положит на меня две тысячи рублей ассигнациями.
Я была бойкая, решительная девушка и в ответ на это предложение смело ответила: „Я согласна, но только не в женский, а в мужской“.
Дерзкий мой ответ рассердил папеньку, и меня сейчас же заперли на мои антресоли, не позволяя спускаться вниз ни к обеду, ни к чаю, ни к ужину.
В моем невольном заточении я находилась уже две недели, как к нам в дом приехали папенькины любимые гости, монахи из Александро-Невской лавры. Я услыхала из своей светелки громыханье двух колясок, въехавших на двор, и смотрела в окно. В них прибыли отец Аарон, архимандрит, а впоследствии и лаврский настоятель, отец Амвросий, отец Иоанникий, просфорник, отец Виктор, протодиакон, и еще кто-то из монахов, теперь не помню.
Когда они вошли в комнату, первый их вопрос был: „А где же Танюша?“
Мое присутствие было необходимо уже потому, что, заведуя хозяйством, я постоянно приготовляла гостям пуншик и умела угодить на вкус каждого, кому с ромом, кому с коньяком, больше, меньше сахару и т. п. Папенька принужден был объяснить причину моего отсутствия, и тогда отец Аарон, седовласый старец, сам поднялся ко мне на антресоли и начал уговаривать меня сойти вниз, но я решительно заметила: „Сойду только тогда, когда папенька подойдет к лестнице и сам меня позовет“.
Сломить его упрямство было бы очень трудно, но ради своих гостей, которых он любил и уважал, подойдя к лестнице, крикнул: „Таня Черномор (это было мое прозвище), иди сюда“.
Я быстро спустилась вниз и принялась за приготовление пуншика, в то время как гости вместе с папенькой распевали в гостиной старинные духовные канты и молитвы. В подобном пении они проводили всегда время, когда посещали наш дом.
С этого дня предложение маменьки отдать меня в монастырь никогда больше не возобновлялось, — рассказывает Татьяна Егоровна, — меня старались выдать поскорее замуж».
В конце концов Татьяне нашли жениха, который пришелся ей по нраву. Это был квартирмейстер Павловского полка Федот Иванович Григорьев.
«Новобрачному шел тридцать седьмой год, — пишет Полилов, — тогда как его молодой жене минуло восемнадцать лет. Ни по летам, ни по виду он не мог равняться с первыми двумя женихами Татьяны Егоровны. Как тот, так и другой, оба были молоды и красивы, но с Федотом Ивановичем Татьяна Егоровна прожила счастливо пять лет, когда он скончался и она осталась вдовою с тремя детьми».
Образ жизни замужней дворянки зависел от доходов и рода занятий ее мужа. И здесь могли быть некоторые варианты. После замужества дворянка могла остаться в столице, держать «открытый дом» и блистать в свете или стать «первой дамой» уезда или губернии. Могла вести тихую и уединенную жизнь в поместье и растить детей. Могла стать «полковой дамой» и вместе с мужем путешествовать с полком. Могла стать женой дипломата и уехать за границу. Для купеческой дочери все было проще. Ей предстояло заниматься домом и детьми, в то время как муж будет заниматься делами.
Если для дворянки домовитость и хозяйственность — приятный «бонус», то от купчихи никто не ожидал ничего иного. Выйдя замуж, она брала в свои руки бразды правления в доме, заведовала кладовыми, покупками, столом, одеждой, поддержанием в доме порядка, приемом гостей. Если ее муж был небогат, то помогали ей в этом разве что кухарка да нянька. Впрочем, большинство купеческих дочерей, с детства помогавших матерям в домашних хлопотах, были к этому готовы. Сложнее им приходилось, когда у мужа были еще дети от первого брака. Тогда 16-или 17-летняя девушка в одночасье становилась матерью детям, которые зачастую были всего лишь лет на 10 младше ее.
Так, 17-летняя Анна Федоровна Целибеева, выйдя замуж за 32-летнего Григория Петровича Елисеева, стала мачехой его дочери от первого брака 9-летней Елизаветы. Анне Макаровне Целибеевой, жене Степана Федоровича Целибеева, пришлось воспитывать сразу двух падчериц от двух разных матерей, правда, ей было уже за тридцать. 22-летняя Татьяна Алексеевна Потиталовская, в замужестве Дурдина, жена владельца пивоваренного завода на Обводном канале (современный адрес: Обводный канал, 169–177) Ивана Ивановича Дурдина, стала мачехой сразу четверых детей — трех пасынков и падчерицы. Позже у нее родились пятеро своих детей: три мальчика и две девочки. В завещании Татьяна Алексеевна одаривает только своих родных детей — сыновьям отходят принадлежащие ей паи Товарищества и доходного дома Дурдиных (унаследованные ею от умершего 12 лет назад мужа), а дочерям — по 100 000 рублей и бриллиантовые украшения.
К сожалению, купчихи редко писали мемуары, и поэтому мы не знаем, легко или трудно было справляться юным мачехам со своими новыми обязанностями. Только по таким скудным данным, как содержание завещаний, дарственных и т. д., мы можем хотя бы отчасти судить об отношениях в семьях.
С семьей Дурдиных связан еще один «сюжет» о неравном браке, не принесшем счастья ни жениху, ни невесте. Татьяна Дурдина — дочь Ивана Ивановича от первого брака — вышла замуж за дворянина, гвардейского офицера Александра Николаевича Соболева, сына калужского помещика. Вероятно, женитьбу на купеческой дочери с большим приданым Александр Николаевич и его отец рассматривали как хороший шанс поправить дела в разоренном имении. Желая добиться этого брака, они скрыли от семьи невесты неприятную правду о том, что Александр Николаевич незадолго до свадьбы лечился от душевного расстройства. Однако после брака признаки душевной болезни вновь появились, и врачи признали положение Соболева безнадежным. Брак расторгли «по причине добрачного сумасшествия мужа», и одновременно с признанием недействительности брака маленький сын Соболевых Иван оказался официально незаконнорожденным. В течение трех лет Татьяна Ивановна добивалась восстановления справедливости, и наконец Иван Соболев высочайшей волей получил права потомственного дворянства.
Несчастливым был также брак Агриппины Григорьевны Растеряевой и представителя старинного немецкого дворянского рода Виктора Владимировича Зеге фон Лауренберга. Через шесть лет после свадьбы разоренная Агриппина вернулась в дом отца и подала прошение на высочайшее имя выдать ей отдельный вид на жительство и отдать двух дочерей, рожденных в браке. Она писала: «Я выросла в богатой семье, и воспитание получила самое непрактичное. В 19 лет я с трудом отличала добро от зла и думала, что зла на свете вовсе не существует. Встретившись в обществе с блестящим кирасиром, я не могла себе представить, как можно блистать в обществе, не имея ничего, кроме долгов… Теперь я живу в скромной квартире на небольшую сумму, которую выделяет отец. Совершенно разорена…» Суд признал мужа несостоятельным должником, его имение выставлено на продажу, покупателем стал Сергей Григорьевич Растеряев, брат Агриппины. Таким образом, она получила средства к существованию. Ее дочери обучались в Екатерининском институте в Петербурге.
Более удачным оказался неравный брак Марии Григорьевны Елисеевой, возможно, потому, что она устроила его сама. В 16 лет ее обвенчали с 24-летним купеческим сыном Александром Михайловичем Жуковым, и у них в скором времени родились двое сыновей и дочь. Потом здоровье Александра Михайловича расстроилось, семья выехала за границу для лечения, где обратилась к услугам доктора Франца Францевича Гроера из Варшавы. Очевидно, образованный, светский и обходительный врач составлял резкий контраст с теми купеческими типами, которые привыкла видеть вокруг себя Мария Григорьевна. Во всяком случае, когда Франц Францевич покинул семейство, чтобы поступить врачом в походный поезд Красного Креста, отправлявшийся на фронт (тогда в разгаре была война с Турцией), Мария Григорьевна записалась в тот же поезд сестрой милосердия, а вернувшись в Петербург, потребовала развода. Расставание с первым мужем было долгим и сложным, за это время Мария Григорьевна, практически постоянно жившая с Гроером в Варшаве, родила ему двух детей — сына Степана и дочь Софью. Наконец первый брак расторгли и тут же заключили второй. Невестка Марии Григорьевны Габриэль Гроер, бывшая женой Степана Гроера, вспоминает о жизни в этой семье: «И Степа, и Соня высоко чтили своего отца, а моя свекровушка Мария Григорьевна, конечно, была очень влюблена в своего видного, красивого и талантливого мужа, она целыми днями не отходила от его постели, когда его болезнь приняла катастрофический характер… Но в нормальное время она из любви к нему отравляла ему жизнь сценами ревности… Он обладал прекрасным голосом и музыкальностью, окружил себя и свою семью друзьями из театрального и музыкального мира для устройства домашних концертов… Но он был строгих правил, очень следил за хорошим воспитанием своих детей…
…Характер у нее (Марии Григорьевны. —
Еще одной обязанностью купчих было молиться за мужа и родных. Разумеется, все купеческое сословие было богомольно, но считалось, что у женщин больше времени, чтобы исполнять церковные обряды, ездить в паломничества и т. д.
Просвещенные купчихи участвовали в благотворительности наравне с мужьями, братьями, сыновьями. Так, в число основателей и пожизненных попечителей Еленинской бесплатной больницы для женщин в Лесном (ныне — Политехническая ул., 32) входили Александр Григорьевич и Елена Ивановна Елисеевы (муж и жена), их дочь Елизавета и невестка Екатерина Ивановна Аверина. Супруги Елисеевы и их дочь также были попечителями бесплатной рукодельно-хозяйственной школы на Среднем проспекте Васильевского острова (ныне — В.О., Средний пр., 20). Александр Григорьевич купил здание для школы и оплатил его перестройку.
Мария Андреевна Елисеева, жена Григория Григорьевича Елисеева (брата Александра Григорьевича), также много занималась благотворительностью. В годы Русско-японской войны она состояла членом Санкт-Петербургского дамского лазаретного комитета, возглавляла Комитет фонда вспомоществования нуждающимся бухгалтерам и их вдовам.
Имена женщин-благотворительниц из купеческого сословия будут еще неоднократно встречаться на страницах нашей книги.
Если муж умирал первым, вдова могла жить на процент от капитала, полученного ею в наследство. Так, Екатерина Васильевна Тарасова получала (правда, по завещанию свекрови, а не мужа) 50 000 рублей серебром единовременно и 2500 руб лей на ежегодное содержание. В наследство вдовам часто оставалась также недвижимость, имевшая большую ценность. Мария Исидоровна Дурдина, вдова Андрея Ивановича Дурдина, в 1896 году передала своим дочерям принадлежащие ей два дома. Первый из них с землей 392 кв. сажени оценили в 127 660 рублей, второй с землей в 433 кв. сажени — в 120 950 рублей.
Значительное состояние унаследовала от первого мужа, купца 1-й гиль дии Тюменева, Татьяна Степановна Елисеева: она владела доходными домами, лавкой в Гостином дворе, дачными участками в Новой Деревне. Выйдя замуж во второй раз за Николая Михайловича Полежаева, она назначила из своих денег стипендию для одной из воспитанниц женской рукодельной школы Дома призрения и ремесленного образования бедных детей, попечителем которого состоял ее муж. Позже она была активным членом Общества пособия бедным приходской Благовещенской стародеревенской церкви.
Но иногда вдовы решали сами попытать счастья в бизнесе. Так поступила Мария Гавриловна Елисеева, вдова Петра Елисеевича Елисеева — основателя рода Елисеевых. Мария Гавриловна, несмотря на то что у нее было трое взрослых сыновей, взялась продолжать дело мужа, вести торговлю фруктами и колониальными товарами (ром, кофе, сахар, рис, провансальское масло, трюфели, пряности, сыры, анчоусы и т. д.). Лавка Елисеевых располагалась тогда в доме Котомина на Невском проспекте (ныне — Невский пр., 18). В 1825 году она записалась в купечество по 2-й гильдии, в 1832 году объявила капитал по 1-й гильдии, но, очевидно, несколько поторопилась и в 1833–1838 годах снова вернулась во 2-ю гильдию, зато с 1839 года она уверенно перешла в 1-ю и оставалась там до самой смерти в 1841 году, а унаследовавшие дело сыновья позже неизменно объявляли капитал по 1-й гильдии.
Спустя полвека во 2-ю гильдию записалась Анна Макаровна Целибеева, которая торговала сапожным и башмачным товаром в Гостином дворе. В 1892 году в купечество по 2-й гильдии записалась Анна Григорьевна Тарасова, вдова Николая Ивановича Тарасова, унаследовавшая от мужа деревообрабатывающую фабрику на Песочной улице.
Забавно юридически иллюстрируется история Марии Степановны Целибеевой. По завещанию мужа она стала пожизненной владелицей дома Целибеевых на Загородном проспекте (ныне — Загородный пр., 68 / Серпуховская ул., 2), а также двух доходных домов (сдаваемых внаем) в Апраксином переулке (дом № 14) и на бывшей Софийской улице (ныне — Угловой пер.) в Нарвской части Петербурга. Как крупная домовладелица она платила в городскую казну большие налоги, что давало право избираться в Городскую думу. Но, будучи женщиной, она не могла им воспользоваться и передала это право сыну Николаю Федоровичу Целибееву.
Елизавета Сергеевна Смурова, оставшись после смерти мужа тридцатитрехлетней вдовой с девятью детьми, открыла чайный магазин на Кронверкском проспекте (ныне — Кронверкский пр., 77).
Уверенно вела семейное дело Агриппина Васильевна Растеряева, вдова Сергея Нефедьевича Растеряева, совладельца Санкт-Петербургского Металлического завода. Кроме унаследованных от мужа активов, включавших в себя лавки в Гостином и Апраксином дворах, она владела химическим заводом на Гутуевском острове (купленным еще при жизни мужа на ее имя), кожевенным и чугунолитейным заводом в Выборгской части города.
Наша героиня родилась в 1870 году в знаменитой купеческой семье Елисеевых и была единственной дочерью Александра Григорьевича Елисеева. Ее мать Прасковья Сергеевна, урожденная Смурова, умерла, когда маленькой Лизе едва исполнился один год.
Детство Лизы прошло в доме Елисеевых на Васильевском острове, в доме, принадлежавшем ее деду Григорию Петровичу Елисееву. Через три года в ее жизни появилась мачеха Елена Ивановна, урожденная Аверина. Габриэль Гроер вспоминает, что это была «очень полная и милая дама, любила окружать себя молодежью и детьми, сама не имея их из-за тяжелой астмы, от которой она и скончалась». Действительно, Елена Ивановна рожала трижды, но все дети умерли при рождении. Елизавета воспитывалась дома.
В 1892 году Александр Григорьевич покупает новый дом на углу Французской набережной и Гагаринской улицы и поселяется там с женой, дочерью и зятем — к тому времени Елизавета вышла замуж за Николая Владимировича Новинского, купеческого сына, с успехом делающего карьеру в армии и бывшего в тот момент поручиком. В 1893 году он получил чин штабс-капитана, а позже стал кавалером орденов Св. Анны III степени и Св. Станислава II степени.
Два семейства вольно расселились в доме и зажили весело. По свидетельству Габриэль Гроер: «Дом его (Елисеева. —
Однако в 1903 году на Новинского обрушивается череда бед. В сентябре его отчислили от должности «заведующего в полку хозяйством» за какой-то серьезный проступок, 29 ноября того же года он развелся с женой «с осуждением на всегдашнее безбрачие», что говорило, опять же, о тяжести предъявленных ему обвинений, а в январе 1904 года Николай Владимирович скоропостижно скончался в возрасте 44 лет.
В том же 1904 году Елизавета вышла замуж за Ивана Яковлевича Фомина, врача по образованию, также недавно разведенного с первой женой. Иван Яковлевич был на четырнадцать лет старше Елизаветы, но супруги жили в согласии. В 1904 году у них родился сын Платон, в 1908-м — дочь Алла. Видимо, именно Ивану Яковлевичу принадлежала идея об основании Еленинской больницы для женщин, во всяком случае, он принимал активное участие в ее организации.
Семью уничтожила революция. Елизавета Александровна весной 1917 года отправилась на лечение кумысом и бесследно исчезла. Иван Яковлевич летом того же года покончил с собой в Белогорке. В том же 1917 году умерла от астмы Елена Ивановна. Платон и Алла остались на попечении деда, но и он умер в 1918 году. Платон попал в детский дом, затем учился в геологическом техникуме, строил Ферганский канал, был участником Великой Отечественной войны и умер в преклонном возрасте. Судьба Аллы неизвестна.
Мещане и мещанки составляли значительную долю горожан — около 35 % городского населения и от 6 до 10 % от общего населения России. В него входили в основном мелкие торговцы (те, что не могли объявить купеческий капитал) и ремесленники.
Это сословие несло податную и рекрутскую повинность, их имена были записаны в так называемой «городовой обывательской книге». Оно обладало определенными ограничениями свободы перемещения: мещанин мог покинуть на время родной город, только получив временный паспорт (для этого у него не должно было оставаться долгов), а для того, чтобы поселиться на новом месте, ему требовалось разрешение от городских властей.
Мещане имели право корпоративного объединения и сословного мещанского самоуправления (реализовывалось через мещанские управы). Их дела разбирал отдельный мещанский суд, который мог применить к ним среди прочих и телесные наказания. В середине XIX века мещане были освобождены от телесных наказаний, с 1866 года — от подушной подати.
Из мещанского сословия человек мог перейти в купеческое (и обратно) или мог сделаться разночинцем (так называли людей, не принадлежавших ни к дворянству, ни купечеству, ни к мещанам, ни к цеховым ремесленникам, ни к крестьянству, не имевших личного дворянства или духовного сана). Как правило, это были люди, получившие образование, имевшие невысокую чиновничью должность, не дававшую личного дворянства, и не записывавшиеся ни в купечество, ни в ремесленные цехи, не оформившие и почетного гражданства (особый, межсословный класс, законодательно оформленный в 1875 году и имевший определенные привилегии перед мещанством: были свободны от телесного наказания; имели право на владение садами, загородными дворами, фабриками, морскими и речными судами; в почетные граждане автоматически зачислялись дети личных дворян, священников, окончивших семинарию, дети лютеранских и реформатских проповедников и т. д., право просить о почетном гражданстве имели купцы, пробывшие в 1-й гильдии 20 лет, а также окончившие полный курс учения в русских университетах, воспитанники коммерческих училищ и многие др.). Ученые и художники удостаивались звания именитых граждан. Значительную долю среди разночинцев составляли отставные солдаты и солдатские дети.
Женщины этого сословия относились к числу городских невидимок, и тем не менее их руками выполнялась значительная часть работы, требующейся для того, чтобы город функционировал. Они не только следили за домом и детьми, но и обшивали городское население, кормили его, прислуживали дворянам и купцам, а с появлением и ростом в городе заводов и фабрик влились в ряды рабочего класса. Очень немногих из них мы знаем по именам, и, как правило, благодаря каким-то чрезвычайным обстоятельствам. Можно сказать, что их вклад в городскую жизнь был неоценим настолько же, насколько он недооценен.
Сентименталисты включили мещанок, так же как и крестьянок, в сферу изящной словесности. Так, в 1800 году Василий Васильевич Попугаев, один из основателей Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, опубликовал повесть «Аптекарский остров, или Бедствия любви», где описывает трагическую историю мещанки Маши. Она влюбилась в некого Н., который «занимался поэзиею». Их любовь зародилась на фоне идиллических полусельских пейзажей Аптекарского острова.
«Там мелкая излучистая Карповка, отделяясь от Невы, влечет струи свои, местами светлые, как серебро, местами несколько мутные от иловатого дна ее, где с тихим приятным шумом, сладким для сердца чувствительного, омывает она зеленую травку и пестренькие цветочки тенистых берегов своих, там, повторяю я, выдается небольшой мыс, несколько перед прочими местами возвышенный. Поверхность его покрыта прелестною травкою и цветочками и украшена молодыми березками, цвет зеленых листьев коих столь нежен, что солнечные лучи, преломляясь об оные, отражают блеск золота, а кора столь бела, что представляет молодые кряжи их серебряными. С обеих сторон по берегу примыкаются две аллеи, из тех же самых березок составленные самою природою, которые приближаясь к мысу, местами преломляются. Аллеи сии довольно густы: деревья, покрывающие мыс, также не редки и могут сокрыть от глаз проходящих по позади лежащей дороге счастье любовников — лишь единые птички, любезные обитательницы мест сих, могут быть свидетелями их восторгов и воспевать их счастье».
Н. вызывает Машу на свидание, она приходит вечером на берег Карповки. «Накинуть на себя шаль, надеть на черные волосы шарлотку (женская шляпа с воланами, названная в честь Шарлотты Корде. —
Взаимная любовь столь пылка и страстна, что влюбленные забывают о благоразумии. «В сию минуту зефир дунул на любовников, косынка Маши расшпилилась и слетела, белая алебастровая грудь открылася, две алые розы на двух белых упругих полуглобусах поражают взор Н…. В восторге берет он руку Маши, целует, обнимает свою любезную. Чувства любовников смущаются, жар горит в сердцах их, купидон усиливает пламенник свой, стрелы его, как град, сыплются на грудь их, и увы! Гименей! Зачем ты медлил? Твои тайны свершились, и роза — пала».
Но жадная мать Маши хочет выдать ее за богатого купца. Тот начинает ухаживать за Машей и, встретив отпор, насилует и порочит ее. Об этом узнает Н. и, думая, что Маша ему изменила, кончает жизнь самоубийством.
В 1861 году Николай Герасимович Помяловский опубликовал две повести «Мещанское счастье» и «Молотов», в которых он рисует более реалистичные образы мещан. Главный герой повестей разночинец Молотов работает секретарем в барской усадьбе, где в него влюбляется дочь небогатой провинциальной помещицы Леночка — «кисейная барышня» (словосочетание, придуманное Помяловским). Однако Молотов не отвечает на ее чувства и уезжает в город, где встречает семейство Дорогова. И Помяловский рассказывает историю их «мещанского счастья».
«Да, не сразу устроилась эта жизнь; лет сто, целый век должен был пройти прежде, нежели создалась эта мирная семейная группа, которую мы видим в светлой, уютной комнате за круглым столом. Лет сто назад, когда еще не было громадного дома старинной постройки, жили в Петербурге старик со старухой. Старик шил дрянные сапоги, а старуха пекла дрянные пироги, и такими трудами праведными они поддерживали с бедой пополам свою дрянную жизнь».
Изменить эту жизнь к лучшему решается их дочь Мавра, вышедшая замуж за бедного чиновника.
«Уже в медовый месяц началась ее трудовая жизнь; вставала она в четвертом часу, ложилась в одиннадцать, стряпала, стирала, шила, мыла, а потом, когда благословил ее бог, нянчила детей — все сама. Научилась она бабничать, знакома была с мелкими торговками, умела все купить по крайне дешевой цене. При всех недостатках, Мавра Матвеевна с изумительным тактом сводила концы с концами и даже откладывала кое-какие гроши в запас, не на черный день, а, как мечтала она, на светлый. Жизнь ее день ото дня становилась светлее. В квартире Чижикова незаметно стали являться довольство и приличие, которых до того он не знал… Однако Мавра Матвеевна предоставила мужу не одно наслаждение жизнью; она доставала ему переписку нот и бумаг, по ее настоянию он выучился делать конверты, коробочки, вырезать из алебастра зайцев с качающимися головами, лепить из воску мышей, кошек и медведей. Гордость маленького чиновника сначала оскорблялась подобными занятиями; но когда под руками жены мыши и коробки превратились в рубли и полтинники, а рубли и полтинники вносили достаток в его семью, он подавил в себе гордость и удвоил рвение к занятиям всякого рода».
Постепенно, долгими годами неуклонного труда Мавра Матвеевна добилась если не богатства, то благосостояния, и стала украшать свой дом по своему вкусу Поскольку ее вкус был не развит, то украшения выглядели смешно и вульгарно, на взгляд постороннего, но Мавре Матвеевне они, скорее всего, напоминали о ее трудах и сбывшихся мечтах.
«Чего хотели эти люди? — спрашивает Помяловский. — Они из сил бились-выбивались, чтобы заработать себе благосостояние, которое состояло не в чем ином, как в спокойном порядке с расчетом совершающемся существовании, похожем на отдых после большого труда, так чтобы можно было совершать обряд жизни сытно, опрятно, честно и с сознанием своего достоинства… Трудно представить себе то довольство, то бесконечное наслаждение, какое ощущали они, глядя на дитя в кружевных пеленках на руках здоровой и красивой няньки, дитя, начинающее жить так, как им хотелось. „Так бы и нам расти нужно было!“ — думали они. Жизнь этого ребенка была произведением многих рук, непокладно работавших двадцать лет, потому он и был гордостью семьи. „Что-то будет?“ — думали они, и ни на минуту не закрадывалось в их сердце сомнение, что Аннушка, быть может, не оправдает их надежд».
Дочь Мавры Матвеевны Анна вышла замуж не по страстной любви, но в полном сознании того, что она делает и как намерена жить в браке, придерживаясь семейных заветов.
«…Она решилась добыть себе мирную жизнь и вот повела многолетнюю переработку своего сожителя, и после неимоверно напряженной и тайной, неуследимой борьбы у Дорогова оказалось не то лицо, не та походка, не те вкусы, не те речи, не те друзья и знакомые, которые были прежде, — так он переменился. Обуздали его и перевоспитали. И что удивительнее всего, во всем этом не вражда была; нет, это любовь была. Каких чудес не совершается в православной, русской жизни? Она любит своего мужа, всегда верна ему, о своих удовольствиях заботится менее, нежели о его удовольствиях; она скорее сошьет мужу шубу, нежели себе салоп, а еще скорее деньги употребит на детей. Она лелеет его, покоит, Богу за него молится. Ведь Дорогов — произведение рук ее, — как же не любить ей Дорогова? Но главным образом любовь и терпение Анны Андреевны вытекали из ее положения. Любовь ее была обязательная, предписанная законом, освященная церковью и потому неизбежная. Ей нельзя было ненавидеть мужа, иначе она погибла бы. В иных слоях общества жена мужу говорит: „Я не хочу с тобой жить“, — и уезжает на вольную квартиру, а здесь об этом и думать было невозможно… Бежать?.. Куда?.. А проклятие матери, которая ее не пощадила бы? А ненависть родных? А бедность? А дети? — бросить их, что ли? А страстное желание жить, как люди?.. А, наконец, сила брачных обязательств? Все так сложилось в жизни Анны Андреевны, что она поставлена была в необходимость полюбить своего мужа, и она сумела полюбить душу его, наружность, общественное положение. Для этого она отыскала в муже добрые стороны, выдумала их, обольстила себя насильно, что было возможно только при ее холодном и степенном характере. Само собою разумеется, что обязательная любовь Дороговой не могла быть страстною, романтическою. Это была сдержанная, спокойная, искусственно воспитанная привязанность к законному мужу. Из этой сферы, довольно узкой и душной, никогда не порывалась Анна Андреевна. За пределами заколдованного круга она не знала ни смыслу, ни свету. Ей думалось, все, что она слышала о нравственном, изящном, святом, осуществилось наконец в ее жизни. Она была невозмутима; совесть ее спокойна; и если каялась Анна Андреевна духовному отцу, приговаривая: „Грешна, батюшка, грешна“, то единственно по христианскому смирению. На самом же деле она сознавала свое достоинство и считала себя безгрешною, и муж едва ли не признавал ее святою — так была безукоризненна ее репутация. Все в ней нравилось Дорогову, он видел в ней что-то аристократическое, важное, она похожа на барыню хорошего тона, что окончательно покоряло его; она хороша, умна, получила некоторое образование, любит мужа, отличная хозяйка, у нее так много детей, она так хороша с гостями, детьми, прислугой, его друзьями. В добром расположении духа Игнат Васильич, целуя свою жену, говаривал, что благоговеет перед нею. Но Игнат Васильич смутно чувствовал, что через жену стал домовитым человеком, и никогда не мог допустить и сознаться, что в его доме царствует женщина. „Я глава дома!“ — думал он с непобедимою своею упорностью. Анна Андреевна о словах не спорила; ей дорог был результат. Женщина с большими запросами от жизни объявила бы явную вражду такому мужу, как Игнат Васильич, и непременно проиграла бы, потому что он крепок был на слово и на дело; а она не проиграла, взнуздала мужа, укротила его и поехала куда хотела».
С дочерью Дорогова Надеждой Молотов и связал свою жизнь.
Мы видим, что хотя Помяловский рисует мещан ограниченными людьми, для него они — не отрицательные персонажи. Им дано простое счастье довольства жизнью, хоть они и вынуждены платить за него большую цену.
Но для литераторов начала XX века «мещанство» — один из самых страшных упреков, который они бросают в лицо обществу. «У вас — с тоски помрешь… ничего вы не делаете… никаких склонностей не имеете ~~~. Вы ржавчина какая-то, а не люди!» — говорят мещанскому семейству Бессменовых их жильцы в пьесе Максима Горького «Мещане» (1901 г.). А дочь Бессменовых Татьяна, работающая учительницей, признается: «И жизнь совсем не трагична… она течет тихо, однообразно… как большая мутная река. А когда смотришь, как течет река, то глаза устают, делается скучно… голова тупеет, и даже не хочется подумать — зачем река течет?»
А Владимир Набоков выносит мещанству свой приговор в лекции, прочитанной американским студентам: «Мещанин — это взрослый человек с практичным умом, корыстными, общепринятыми интересами и низменными идеалами своего времени и своей среды… Обыватель и мещанин — в какой-то степени синонимы: в обывателе удручает не столько его повсеместность, сколько сама вульгарность некоторых его представлений. Его можно назвать „благовоспитанным“ и „буржуазным“. Благовоспитанность предполагает галантерейную, изысканную вульгарность, которая бывает хуже простодушной грубости. Рыгнуть в обществе — грубо, но рыгнуть и сказать: „Прошу прощения“ — не просто вульгарно, но еще и жеманно… Буржуа — это самодовольный мещанин, величественный обыватель».
Однако реальные петербургские мещане и мещанки не всегда похожи были на «величественных обывателей».
Большинство ремесленников в Петербурге и в других городах Российской империи объединялись в цеха, куда женщинам был вход воспрещен. И все же существовали ремесла (как правило, приносившие невысокий доход), которыми занимались и женщины, и мужчины, или преимущественно женщины.
Может быть, самыми знаменитыми из рабочих женщин Петербурга были молочницы-охтенки. Обитательницы расположенных за Охтой финских деревень пасли коров на заречных лугах или скупали молоко у своих соседок и доставляли его в город, переправляясь через реку у Смольного собора летом на лодке, зимой — на санках.
В водевиле П. И. Григорьева «Петербургский анекдот с жильцом и домохозяином» молочница-охтенка, один из персонажей пьесы, поет:
Писатель Павел Васильевич Ефебовский так описывал охтенских молочниц: «Посмотрите, как кокетливо охтянка выступает зимою, таща за собою санки, нагруженные кувшинами с молоком и сливками. Наряд ее, особливо при хорошеньком, свежем личике, подрумяненном морозом, очень красив: кофта, опушенная и часто подбитая заячьим мехом, очень хорошо выказывающая стройность талии; ситцевая юбка и синие чулки с разными вычурами и стрелками. Все это, вместе с красивыми лицами, встречаете вы у молодых охтянок. Но вместе с ними отправляются на торговлю также и матушки, тетушки, а что мудреного — и бабушки, потому что нередко случается видеть на улицах Петербурга пожилых женщин, которым, кажется, едва под силу тащить тяжелые кувшины; оттого подле этих почтенных женщин найдете вы нередко двенадцатилетних спутниц, которые, знакомясь с городом, вместе с тем помогают старушкам в их тяжкой работе».
Молочница, как правило, обслуживала 10–12 семей, остатки молока продавала прохожим на улице.
Селедочницы покупали соленую рыбу на Сельдяном буяне, а продавали ее посетителям Сенного рынка. Д. А. Засосов и В. И. Пызин, авторы книги «Из жизни Петербурга 1890–1891 гг. Записки очевидцев», вспоминают: «У Сельдяного буяна можно было наблюдать следующее: идут подводы, груженные бочками с сельдями. Возчик скидывает бочку под откос, там бабы-селедочницы разбивают бочку и перекладывают сельди в свои кадушки. Через некоторое время во дворах жилых домов раздавались их певучие голоса: „Селедки голландские, селедки голландские“».
Женщины также часто торговали на углах горячими пирогами и другой немудреной едой, которой могли наскоро перекусить рабочие и просто проголодавшиеся прохожие. Приехавшая в Петербург герцогиня Кобургская отметила обыденную картинку, которую видела ее семья в послеобеденное время из окон Зимнего дворца: «София (ее дочь. —
Писатель Федор Михайлович Решетников в своем романе «Где лучше?» оставил такое описание торговок с Никольского рынка: «Все столы были заняты торговцами и торгашами, но женщины здесь превосходили своим количеством мужчин. На столах стояли огромные чайники с каким-то кисло-сладким теплым пойлом, называемым медом, и стеклянные кувшины с квасом из клюквы; лежали печенки, рубцы, яйца, тешка, черный и белый хлеб. По улице мимо лавок шли торгаши с яблоками, апельсинами и лимонами, с сахарным мороженым, ребята со спичками. Все эти люди громко, почти во все горло, кричали и предлагали встречным купить их товар… Появились на рынке, около столиков с яствами, каменщики с замазанными глиной передниками, штукатуры, маляры; некоторые из них были даже без шапок и фуражек, и у иных в длинных или всклокоченных волосах, на бородах и на лице была тоже или глина, или известка; появились рабочие с черными от дыма, пота и угля лицами, с черными, как уголь, ладонями, с черными фартуками; появились мальчики от двенадцати до восемнадцати лет, тоже с черными передниками, с вымаранными слегка лицами. Все они быстро подходили к женщинам, брали у них фунт черного хлеба, селедку, или тешку, или яйцо, на деньги или в долг, и потом так же быстро уходили через Старо-Никольский мост в питейные заведения. Стало быть, теперь первый час; рабочие уволены до второго часу обедать. Здесь, может быть, читатель спросит: отчего они нейдут обедать домой? Они нейдут домой потому, что им, может быть, до дому ходу целый час. Работая по Фонтанке и около Крюкова и Екатерининского каналов, они предпочитают за лучшее покупать хлеб, рыбу и проч. на рынке, а не в мелочных лавках, в которых они уже успели задолжать; покупая сначала на деньги с шуточками и остротами, они, наконец, добиваются, что им верят в долг до получки заработанной платы».
Всеволод Владимирович Крестовский тоже изобразил бойкую торговлю едой: «На галерее стояли две молоденькие девушки перед дымящимися котлетами. Одна продавала похлебку, другая — вареный картофель, а рядом помещались пирожник, сбитенщик и саечник. Эту группу тесно обступала толпа разношерстного народу… Среди общего гула и говора то и дело раздавались возгласы продавцов: „Кому картошки! Похлебки!.. Пироги горячи, горячи из печи! Сбитень московский, сахарный, медовый, на скус бедовый, с перцем, с сердцем, с нашим удовольствием!“ Все это раскупалось нарасхват…»
Своеобразным промыслом была торговля подгнившими фруктами. Торговки, как правило, старухи, скупали залежавшиеся фрукты на рынке и продавали их прямо на улицах, раскладывая свой товар на рогожках, постеленных на землю.
Торговля букетиками цветов начиналась на петербургских улицах ранней весной. Торговками были преимущественно женщины. Зимой они часто изготавливали искусственные цветы и продавали их с рук или сдавали в специальные лавки. В конце XIX — начале XX века петербургские издательства выпускали многочисленные пособия, по которым можно было научиться изготавливать искусственные цветы.
В предисловии к одному из таких пособий «Подробное руководство к практическому изучению производства искусственных цветов и листьев из материи» автор писал: «В настоящее время влечение к ручному труду получило значительное распространение среди интеллигенции. Да оно вполне естественно: чем более просвещен и образован человек, тем больше он стремится к полезному занятию и труду, дорожит временем и старается с большей пользой как для себя, так и для других употребить часы досуга. Занятой человек и понятия не имеет, что такое „скука“.
В последнее время среди наших дам и молодых девушек то и дело стали возникать различные кружки любительниц и специальные школы по части рукоделия, ремесел и изящных работ. К числу таких изящных работ принадлежат искусственные цветы. Как известно, цветы — живые и искусственные — издавна были любимыми украшениями женщин. Но так как живые цветы доступны не каждому и не во всякое время года, и не соответствуют всем потребностям, то их заменили искусственными, которые все более и более входят в моду. К тому же в наш практичный век это занятие далеко не бесполезное, и кроме того, очень интересное, разнообразное, и, если заняться посерьезнее, то оно даст верный заработок, обеспечивающий существование честной труженице».
Перед Первой мировой войной на улицах Петербурга появились разносчицы-китаянки, торгующие китайским шелком, атласом, чесучой, разноцветными гофрированными фонариками, веерами и раскладными игрушками из бумаги. Товар носили в коробах или в тюках на спине, с собой брали металлический аршин, чтобы отмерять ткани. По китайской традиции ноги у женщин забинтовывали с детства, чтобы искусственно затормозить рост стопы. Бедняжки ходили, ковыляя, им приходилось часто отдыхать, прислонясь к стене.
Некоторые женщины, чаще всего вдовы, содержали собственные лавки, как правило, занимавшиеся мелочной торговлей. В рассказе «Муромцев приехал» (Берлин, 1927) Сергей Горный (псевдоним Александра Авдеевича Оцупа. —
Большое количество женщин было занято в производстве одежды, тоже по преимуществу женской. В романе Авдотьи Яковлевны Панаевой «Три страны света» главная героиня — портниха-надомница, которая едва сводит концы с концами, но все же, по ее собственным словам, «трудами зарабатывает себе на хлеб». Вот как Панаева описывает ее: «Переулок приходился почти на краю города, и стук экипажей не мешал слушать всему населению тоненький голос башмачника, который, прилежно работая и пристукивая, пел немецкую песню у растворенного окна; ему тихо вторила молоденькая черноглазая девушка, сидевшая у окна второго этажа. Вокруг нее лежали лоскутки только что раскроенного платья».
Портнихи, француженки и немки, могли позволить себе более состоятельных клиентов и шили по выкройкам из иностранных модных журналов. Так, Наталье Николаевне Пушкиной платья шила m-me Sichler (или Цихлер, как говорили по-русски), которая именовала свое предприятие на Большой Морской улице «торговля новинками». В архиве Пушкина сохранился счет от нее — на 3364 рубля за дамские наряды.
Модистки (т. е. портнихи, шившие модные наряды) принимали клиентов в роскошно отделанных ателье, где были зеркала от пола до потолка, уютные диваны и кресла, пальмы в кадках и вазы с живыми цветами. Можно было не спеша выбрать ткань и отделку из предлагавшихся образцов, полистать отечественные журналы «Модистка» («Модный журнал специально для моделей шляп, головных уборов и украшений») и «Модный свет», а также зарубежные издания, оценить, как сидит платье того или иного фасона на манекенщице, заказать шляпку, подходящую к платью.
За кулисами роскошных ателье шла постоянная работа: десятки девушек кроили и сшивали платья, вышивали на пяльцах, пришивали фурнитуру, украшали шляпки искусственными цветами и перьями, изготовляли из мехов боа, муфты и горжетки.
Вершиной карьеры модельера или модистки было стать поставщиком императорского двора.
В Петербурге эта удача выпала торговому дому «Альбер Бризак», обеспечивавшему одеждой императрицу Марию Федоровну, жену Александра III, а позже императрицу Александру Федоровну, и их детей. Одеждой императриц и великих княжон занималась мадам Бризак. Ее сын Рене позже писал: «Императрица очень любила мою мать, она относилась к ней с большим доверием и часто советовалась с ней относительно своих детей… Моя бедная матушка, прибыв в Россию в возрасте двадцати лет, сразу после своего замужества, разделила свою жизнь между заботой и работой. С осознанным чувством долга она прожила, как святая. Будучи очень юной, она потеряла свою мать и несла на себе ответственность за своих восьмерых братьев и сестер. В двадцать шесть лет на нее легли заботы уже о своих четверых детях в чужой стране, языка которой она не знала. Разорившись после тридцати лет работы во время русской революции, она не щадила себя; она страдала в жизни и страдала при смерти. Упокоившись, она отдыхает теперь на кладбище Монпарнас в той же могиле, что и мой дедушка Бризак».
Он так же скупо пишет об устройстве мастерской, которую унаследовал: «Наш Дом моделей был довольно крупным, в нем работало около двухсот служащих и рабочих, и весь персонал питался в Доме. Большинство рабочих и служащих трудились в Доме в течение многих лет, с тех пор, когда я родился». Уезжая из России после революции, Бризаки, по словам Рене: «Оставляли нашему персоналу: недвижимость, которой мы обладали уже более сорока лет, все товары, находившиеся в Доме моделей, включая склад с прекраснейшими мехами — шиншиллы, соболи, горностаи, не говоря уже об остальных, очень ценный комплект настоящих кружев, большое количество тканей, среди которых были многочисленные отрезы великолепных лионских броше, которые сегодня стоили сотню франков за метр и которые заказывались для придворных выездов и для пошива стильных платьев».
Великая княжна Ольга Александровна вспоминает о мадам Бризак: «Это была высокая смуглая женщина. Всякий раз, как она появлялась, чтобы проследить за примеркой, я указывала ей на дороговизну ее услуг. Бриссак сначала смотрела на меня с обиженным выражением лица, затем с заговорщицким видом шептала: „Прошу Ваше Императорское Высочество никому не говорить об этом в Царском Селе, но для вас я сделаю скидку“. Позднее Алики рассказывала мне о том, как она посетовала на чересчур высокие цены, на что мадам Бриссак ответила: „Прошу Вас, Ваше Императорское Величество, никому об этом не сообщать, но я всегда делаю скидку для Вашего Величества“. Мы с Алики от души расхохотались! Вот старая пройдоха! Она так хорошо на нас заработала, что могла жить на широкую ногу в собственном особняке в Петербурге».
По высочайшему повелению императрицы Дом Бризак мог обслуживать также Анну Павлову и Анастасию Вяльцеву.
Придворные платья с золотым шитьем изготавливались в мастерской «г-жи Ольги», Ольги Николаевны Бульбенковой, которой позже руководила ее племянница — Ариадна Константиновна Виллим. Непосредственно вышивками занимались монахини Новодевичьего монастыря.
Еще одним императорским модельером была москвичка Надежда Федоровна Ламанова. После Октябрьской революции она стала основоположницей советской школы моделирования.
О женской прислуге подробно рассказано в 8-й главе. Работа горничной и кухарки — также традиционное женское занятие, обеспечивающие маломальский доход. Однако некоторые женщины решались начать собственный бизнес, в частности, содержали трактиры, постоялые дворы или питейные заведения.
Одной из самых интересных личностей такого рода была Луиза Кессених, хозяйка «Красного кабачка», расположенного на Петергофской дороге. Она родилась в 1786 году в городе Ханау, в Пруссии. Еврейка по происхождению, она в 19-летнем возрасте перешла в христианство, получила имя Луиза и вышла замуж за лютеранина Графемуса, служившего подмастерьем у ювелира. Луиза вносила лепту в семейный бюджет, вышивая бисером. У супругов родились сын и дочь.
В 1809 году муж Луизы уехал в Россию; там он поступил добровольцем в русский уланский полк и затерялся в водовороте войны. Через четыре года молодая жена решила его отыскать. Оставив детей на попечение родственников, она скрыла свой пол и вступила добровольцем во 2-й Кенигсбергский уланский ополченский полк генерала Блюхера. Воевала она храбро, несколько раз была ранена и к концу войны получила звание вахмистра, была награждена Железным крестом (за захват пленных), а затем и медалью.
Мужа Луиза действительно отыскала, но вскоре он был убит. После войны Луиза переехала в Россию, вышла замуж за известного рижского переплетчика Иоганна Кессениха и родила ему двух сыновей и дочь. И снова, не пожелав сидеть дома, активно взялась за заработок, выкупив «Красный кабачок» и открыв в доме Тарасова у Измайловского моста танцкласс, который быстро стал популярным. Здесь играл оркестр под управлением венского дирижера Й. Германа, здесь бывали Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Ф. М. Достоевский. «Красный кабачок», в свою очередь, прославился вафлями, прохладительными напитками и танцевальными вечерами для гвардейцев, приезжавших на ежегодные маневры в Красное Село. Здесь бывали А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, императоры Александр I и император Николай I. В Кабачке поддерживалась традиционная немецкая кухня, впервые в Петербурге здесь стали петь цыганские хоры.
Луиза Кессених умерла в Петербурге 30 октября 1852 года, в возрасте 66 лет и похоронена на Волковском лютеранском кладбище.
Еще одна женщина-предпринимательница, вошедшая в историю — «прекрасная голландка» Софья Гебгардт, жена Юлиуса Гебгарда, готовившая и продававшая вафли. Известный юрист А. Ф. Кони вспоминает, как она «заседала за прилавком в своем национальном наряде и в кружевном чепце над металлическими бляхами на висках».
В 1865 году супруги Гебгардт основали в Петербурге частный зверинец, коллекции которого стали основой Ленинградского зоопарка. В 1871 году, когда во время поездки в Берлин за очередной партией животных заболел холерой и умер Юлиус, 60-летняя София возглавила дело.
Через два года она вышла замуж за 30-летнего Эрнеста Антоновича Роста, ставшего управляющим зоосада, и вместе они добились, что предприятие стало приносить стабильный доход. На территории зоосада были открыты ресторан и театр. С 1879 года устраивались этнографические выставки.
Именно благодаря трудам Юлиуса и Софьи Гебгардтов и Эрнеста Роста в современной коллекции Зоологического музея хранятся редчайшие экспонаты животных и птиц, ныне исчезнувших с лица земли.
Проституция стала легальной профессией в России в 1843 году. Проститутки делились на «билетных» и «бланковых». «Билетные» жили в публичных домах и проходили регулярные медицинские осмотры, результаты которых отмечались в специальной книжке, называемой «желтым билетом». В билете указывались также имя, фамилия и место проживания женщины, он выдавался в обмен на паспорт.
Романтическое описание петербургского борделя оставил Н. В. Гоголь в повести «Невский проспект»: «Лестница вилась, и вместе с нею вились его быстрые мечты. „Идите осторожнее!“ — зазвучал, как арфа, голос и наполнил все жилы его новым трепетом. В темной вышине четвертого этажа незнакомка постучала в дверь, — она отворилась, и они вошли вместе. Женщина довольно недурной наружности встретила их со свечою в руке, но так странно и нагло посмотрела на Пискарева, что он опустил невольно свои глаза. Они вошли в комнату. Три женские фигуры в разных углах представились его глазам. Одна раскладывала карты; другая сидела за фортепианом и играла двумя пальцами какое-то жалкое подобие старинного полонеза; третья сидела перед зеркалом, расчесывая гребнем свои длинные волосы, и вовсе не думала оставить туалета своего при входе незнакомого лица. Какой-то неприятный беспорядок, который можно встретить только в беспечной комнате холостяка, царствовал во всем. Мебели довольно хорошие были покрыты пылью; паук застилал своею паутиною лепной карниз; сквозь непритворенную дверь другой комнаты блестел сапог со шпорой и краснела выпушка мундира; громкий мужской голос и женский смех раздавались без всякого принуждения.
Боже, куда зашел он! Сначала он не хотел верить и начал пристальнее всматриваться в предметы, наполнявшие комнату; но голые стены и окна без занавес не показывали никакого присутствия заботливой хозяйки; изношенные лица этих жалких созданий, из которых одна села почти перед его носом и так же спокойно его рассматривала, как пятно на чужом платье, — все это уверило его, что он зашел в тот отвратительный приют, где основал свое жилище жалкий разврат, порожденный мишурною образованностию и страшным многолюдством столицы. Тот приют, где человек святотатственно подавил и посмеялся над всем чистым и святым, украшающим жизнь, где женщина, эта красавица мира, венец творения, обратилась в какое-то странное, двусмысленное существо, где она вместе с чистотою души лишилась всего женского и отвратительно присвоила себе ухватки и наглости мужчины и уже перестала быть тем слабым, тем прекрасным и так отличным от нас существом».
Бордельные проститутки платили содержательнице борделя за место проживания, еду и одежду. Цены устанавливались такие, что девушки быстро оказывались должны своей хозяйке и становились фактически рабынями.
В бордели чаще всего попадали крестьянки, пришедшие в город наниматься на работу, или горожанки, временно эту работу утратившие. Ф. М. Решетников в уже упоминавшемся романе «Где лучше» рисует сцену найма на Никольском рынке: «К женщинам подошла толстая пожилая женщина в шелковой мантилье, в шелковом же черном платке на голове. В правой руке она держала зонтик. Подойдя к женщинам, она стала оглядывать их.
— Я! Я! Я! — кричали женщины, окружая нанимательницу.
Толстая женщина молчаливо выдержала напор женщин. Минут через пять она начала звать к себе самых молодых.
В числе десяти молодых попала Пелагея Прохоровна с Евгенией Тимофеевной.
— Кто из вас желает ко мне поступить? — спросила толстая женщина с зонтиком.
Поступить пожелали все.
— Мне нужно трех, для комплекта.
Она опять посмотрела женщин и выбрала из них трех. Эти три были: Пелагея Прохоровна, Евгения Тимофеевна и одна чухонка, девушка.
— Замужние?
— Нет, — отвечали враз все три женщины.
— Болезни никакой нет?
— Нет.
К толстой женщине подошла мать с девочкой.
— Купи девочку.
— На что мне ее: кабы она большая да красивая была — так! — крикнула толстая женщина с зонтиком.
Сердце дрогнуло у Пелагеи Прохоровны. Она шепнула Евгении Тимофеевне на ухо:
— Слышишь? Тут что-то неладно…
— Возьми хоть даром… — приставала мать девочки, утирая глаза.
— Я сказала, что таких не беру… Продай еврейкам; они за христианку деньги дадут. Ну, желаете вы поступить ко мне? — спросила нанимательница выбранных ею женщин.
— А позволь тебя спросить, что у тебя за работа? — спросила Пелагея Прохоровна.
— Да у меня работы никакой нет. Разве себе что будете шить.
— А какая цена за это? — опять спросила Пелагея Прохоровна.
— Цены я назначить не могу. Вы будете мне платить, каждая за свою комнату, так как я нанимаю целый дом и от себя отдаю комнаты жиличкам…
— Так ты это нас на квартиру зовешь?
— Да!
— Ну, не-ет… Мы в работу нанимаемся, потому у нас денег ни гроша нет. А она еще на квартиру к себе зовет! — проговорила Пелагея Прохоровна и отошла. Прочие женщины тоже отошли.
— Послушайте! Эй, вы, три?!. — крикнула толстая женщина.
— Да нечего тут слушать! — крикнула Пелагея Прохоровна.
Толстая женщина с зонтиком подошла к Евгении Тимофеевне.
— Послушай. Я за квартиру беру по истечении месяца, за пищу — пища тоже от меня — тоже по истечении месяца.
— Да из чего платить-то! Ведь нужно наперед найти работу! — отвечала Евгения Тимофеевна.
— Работа будет… За всеми расходами, я так думаю, у тебя останется к каждому первому числу рублей пятнадцать.
— Но какая работа?
— Я уж за это берусь.
— Но вы должны здесь сказать.
Толстая женщина нагнулась к девушке и что-то ей шепнула. Щеки девушки покрылись румянцем. Она задрожала и ничего не могла выговорить.
В это время к ней подошла Пелагея Прохоровна.
— Што с тобой, Евгения Тимофеевна?
— Вот… Подлая женщина!..
И она зарыдала.
Пока Пелагея Прохоровна успокоила Евгению Тимофеевну, толстая женщина подошла к чухонке-девушке, поговорила с ней, и немного погодя чухонка пошла за ней, а потом женщина посадила ее с собой в пролетку и уехала.
— Вот как чухонки-то! С извозчиком ездят! — кричали женщины.
— Как? Чухонка таки уехала? — крикнула Евгения Тимофеевна.
— Уехала.
— А надо бы ее воротить, бабы! — крикнула Пелагея Прохоровна.
— А што?
Пелагея Прохоровна рассказала, для какой цели эта женщина приглашала их.
Женщины заохали. Им жаль было чухонки, но теперь ее уж не воротишь. Стали говорить о том: убежит чухонка или нет. Мнения были различные. Теперь на Пелагею Прохоровну все смотрели с уважением и говорили про нее, что эта белолицая бабенка не пропадет и не даст пальца в рот, чтобы его откусили. А попадись дура, как чухонка, которой стоит только насулить всякой всячины, — и попала, как кур во щи».
Бланковые проститутки могли работать на съемных квартирах и искать клиентов на улицах. Они обязывались являться для медицинского осмотра раз в неделю. Обычными местами, где бланковые проститутки брали клиентов, являлись Невский проспект и Знаменская площадь у Московского вокзала, где было несколько гостиниц. Петербургский журналист Николай Николаевич Животов так описывает «охоту» проституток на клиента: «Довольно-таки безобразную картину представляет Невский проспект ночью с высоты извозчичьих козел! Остановившись против Гостиного двора, я стал ждать… Было совсем светло… Народ двигался беспрерывной волной, но что это за народ?! Почти исключительно „отравленные“, с бессмысленными взорами, нетвердыми шагами, дикими выходками, неприличными телодвижениями, непристойными окликами… Поминутно столкновения, препирательства, брань, ругань… „Отравленные“ не отдают себе отчета в том, что делают… Один сбивает палкою шапки с извозчиков и дворников, а если выходит препирательство, лезет в карман за мелочью… Другой хватает встречных дам и говорит плоскости, третий пишет зигзаги по панели и бормочет мотив из „Анго“… Вот идет бывший товарищ старшины одного сословия, человек лет за 60, совершенно пьяный, две девицы в красочных кофточках и шляпах-фурор (женская фетровая шляпа с широкими полями, украшенными вуалью. —
— Извозчик, на Знаменскую!
— Проходите, — отвечаю.
— Ах, ты… (непечатная брань).
Вот гласный Думы, даже оратор, с глазами осовевшими беседует с девицей под вуалью и с длиннейшим шлейфом.
Разговор начинается шепотом, девица берет гласного под руку, и идут ко мне.
— Проходите, проходите, не поеду…
Число „девиц“ велико, и не меньше разгуливает их „спутников“ в виде сутенеров.
Устраивается охота за пьяными и полупьяными мужчинами, выходящими из ресторанов: Лейнера, Лежена, „Пассажа“ и др. Девицы сговариваются с сутенерами насчет „охоты“ и берут в соучастники извозчиков. Ко мне, например, подошли две павы со шлейфами и сделали такое приблизительно предложение:
— Ты нас катай по Невскому проспекту. Если к нам пристанут кавалеры и мы пересядем к ним в экипаж, то тебе скажем заплатить полтора рубля, будто ты нас из „Аркадии“ везешь. А если никто не пристанет, ничего не получишь — все равно так ведь стоишь.
Этот „заговор“ девиц с извозчиками, очевидно, весьма распространен, потому что по Невскому проспекту катается немало таких заговорщиков».
Проститутки побогаче для встреч с клиентами часто выбирали дорогие рестораны.
Сутенер обеспечивал проститутке маломальскую защиту, вел ее «бухгалтерию», предупреждал об облавах. Но он же, зачастую являясь ее любовником, отбирал у нее деньги, выгонял на «работу», строго следил за тем, чтобы она не приискала себе другое место, и при малейшем недовольстве избивал ее.
Попасться в полицейскую облаву без «бланка» означало подвергнуться унижениям и избиению полицейских и быть высланной из города.
Прасковья Прохоровна, героиня романа Решетникова, помотавшись на Никольском рынке и попробовав работать по найму, попадает на фабрику.
«Начали говорить о работе. Софья Федосеевна говорила, что женщин больше обижают, чем мужчин, и меньше дают против мужчин дела; поэтому женщин мало работает в сравнении с мужчинами, и работают большею частию девушки, привычные к фабричной работе с малолетства в провинции или здесь, в Петербурге; но эта работа многих из них убивает преждевременно.
— Мне двадцать девятый год; я начала работать с восьмого года, здесь, в Петербурге, — говорила Софья Федосеевна.
— Неужели и у вас, в Петербурге, так же берут в работу, как и у нас в горных заводах?
— Не знаю, как там у вас. По вашим рассказам, ваша жизнь тоже похожа на нашу, только вас давила крепость, а нас самосудство.
— Ну и у нас, Софья Федосеевна, тоже приказчики помыкали нами, как господа.
— У нас это вежливее делается. Да вот я про себя расскажу. Мать моя была, может быть, такая же женщина, как и я. Судить об ней я не могу, потому что была немного постарше этой девочки. Может быть, она и любила меня, только к чему и любовь, когда есть нечего… Ведь вот и у меня не всегда есть заработок; бывает, что по четыре дня без работы живешь. Починку на себя и для ребенка нечего считать за работу. Хорошо еще, что с сестрой живем дружно… А моя мать, вероятно, была одна-одинехонька. Должно быть, ей было невмоготу с ребенком, и она продала меня. На седьмом году меня заставляли сучить бечевки, ткать. К четырнадцатому году я только и умела, что бечевки делать и ткать ковры. Я не была крепостною; меня считали за воспитанницу, и я за то, что меня кормили хлебом и одевали, должна была повиноваться. Но вот я узнала, что срок моему вскормлению кончился. У меня были подруги. Все мы были, конечно, против наших воспитателей; имели много веры в себя, думали, что нам и руки-то оторвут, требуя нас на работу. Оказалось не то. Куда мы ни придем — нужно учиться сызнова: ткачей мало из женщин, и заработок этот, как мы узнали, дешевле против прежнего наполовину… Потом я работала на бумажной мануфактуре. Нас было там, по крайней мере, до двухсот женщин, и заметьте: замужних было только штук тридцать. Я сперва находилась при чесальне и получала в день по пятнадцати копеек. Некоторые женщины получали и семьдесят пять копеек, но это такие, которые были в близких отношениях с мастерами, конторщиками, начальством, и труд их был очень легок. Им стоило только смотреть, направлять машины и распоряжаться девчонками. Я там ничего не приобрела: все, что получала, шло на одежду и на хлеб. Оттуда перешла на обойную фабрику. Там машин было мало, и нашему брату приходилось растеребливать и сортировать хлам. Вдруг фабрика закрылась, и нам за три недели не заплатили заработку. Нужно было платить за квартиру, лавочнику; а тут вышли новые порядки — нужно в полицию платить за адресный билет. Меня посадили в часть».
В 1913 году в промышленности России трудились 1389,2 тыс. мужчин и 580,4 тыс. женщин. В основном это бывшие крестьяне, приехавшие в город «на заработки». Половину работниц составляли замужние женщины, трудившиеся вместе с мужьями, меньше было девушек, еще меньше — вдов.
Рабочий день на многих петербургских фабриках длился от 9 до 16 часов, причем женщины работали всего на полчаса меньше мужчин, а заработная плата была значительно меньше, что заставляло женщин увеличивать в возможных пределах свое рабочее время, участвовать в сверхурочных работах.
Заработная плата одного рабочего была недостаточна для того, чтобы прокормить семью, и жены, как правило, тоже работали. М. Давидович, автор книги «Петербургский текстильный рабочий в его бюджетах», вышедшей в Санкт-Петербурге в 1912 году, пишет: «Семья существует потому, что в ней существует второй рабочий, и семья текстильного рабочего содержится не одним, а обоими рабочими».
Большинство семейных рабочих снимали комнату или даже квартиру недалеко от их завода. Так формировались рабочие поселки на окраинах, за Нарвской и Невской заставами. Одинокие обычно селились в углах — отгороженной части комнаты. Один из участников обследования условий проживания рабочих в Петербурге весной 1898 г. писал: «Площадь пола, занимаемая… кроватью, и носит общее употребительное название „угла“. Если угол занят целой семьей или девушкой, то кровать отгораживается ситцевыми занавесками (пологом), подвешенными на веревочках; в таком отгороженном углу живет иногда семейство из 4 и даже 5 человек: муж и жена на кровати; грудной ребенок в подвешенной к потолку люльке; другой, а иногда и третий — в ногах…» Самые бедные не имели собственной кровати: они делили ее с рабочим или работницей, трудившейся в другую смену. Жили очень скученно.
Федор Федорович Эрисман, обследовавший подвальные помещения Петербурга в 1871 году и нашедший, что пространство в них в расчете на каждого жильца часто равнялось 5–6 м3, а в большинстве случаев 3–4 м3 (при норме 12 м3), писал: «…эти цифры еще значительно уменьшаются при вычислении пространства, занятого большой русской печью, мебелью, самими людьми». И далее он отмечал, что фактически на каждого жильца обследованных помещений приходилось «приблизительно такое количество воздуха, какое заключается в небольшом шкафе».
Типичная обстановка в угловых квартирах выглядела так: «За занавеской развешано и разложено все имущество семьи: платье, белье и т. п. Постельные принадлежности семейных жильцов и других несезонных, т. е. проводящих и лето, и зиму в Петербурге, в большинстве случаев более или менее удовлетворительны: у них можно встретить и подушку с наволочкой, и одеяло, и тюфяк, и простыни. У жильцов же, приезжающих в столицу только на лето, часто отсутствуют какие бы то ни было постельные принадлежности: неприхотливые летники спят на голых досках или подстилают под себя ту самую грязную одежду, в которой работают, нередко в страшной грязи, в течение дня… некрашеный дощатый стол, 2–3 табурета, иногда соломенный стул из так называемой дачной мебели или деревянная скамья дополняют собой незатейливую обстановку угловой квартиры и вместе с койками и нарами составляют все ее убранство».
В квартирах рабочих позажиточнее встречались картинки, наклеенные на стены, старые кресла, зеркала, этажерки с книгами.
Отапливались эти комнаты и углы дровяными печами, освещались керосиновыми лампами, а так как на керосине экономили, то вечером в помещениях царил полумрак. В 1895–1896 годах проведено обследование жилищ рабочих в одном из пригородов и на Выборгской стороне Петербурга. На Выборгской стороне оказалось всего 12 квартир с водопроводами, в 23 случаях водяная колонка была в коридоре, в 7 — на дворе и в других местах и в 41 квартире пользовались водой, привозимой в бочках. В пригороде не было ни одной квартиры с водопроводом. Жильцы лишь 27 из 90 квартир пользовались водопроводом во дворе, а остальные покупали воду у водовоза или сами носили ее из ближайшего источника, который «в большинстве случаев представлял… очень загрязненную речку или ручей».
Жена рабочего могла подрабатывать дома, готовя обеды для холостяков или обстирывая их. Семейные рабочие старались обедать дома, так как пища была лучшего качества и из лучших продуктов, чем в трактирах и заводских столовых. Вот что рассказывали врачи столичной медицинской полиции о типах питания рабочих в 1896 году: «На табачной фабрике К. и П. Петровых, где было занято более 600 рабочих, проживавших исключительно на „вольных“ квартирах, мужчины уходят обедать (в перерыв), а женщины или приносят с собою холодный обед, состоящий из супа или щей, каши, картофеля, мяса, который разогревают, или готовят его в имеющейся для этой цели при фабрике кухне; от хозяина только кипяток и право пользоваться… дровами». Но такой возможности были лишены работники мелких фабрик, среди которых было много женщин и детей. В книге «Пищевое довольствие рабочих на фабриках» Ф. Ф. Эрисман приводит такие данные: «На языке фабричных, рабочие, которые пользуются домашними припасами, называются „кусошниками“. Таким рабочим нередко не приходится видеть горячей пищи в течение всей недели, ибо на фабрике разогревать и готовить приносимые из дома припасы некогда и негде… Такие рабочие, пробавляющиеся почти исключительно сухоядением (хлеб, картошка, селедка и т. п.) и среди которых местами находится много детей, подростков и женщин, получили характерное название „сухарники“. На предприятиях, где количество женщин и малолетних было невелико, они обедали в артелях вместе с мужчинами, но из-за более низких заработков не могли позволить себе покупать, даже в складчину, мясо, а ели только похлебку и хлеб; оплачивая лишь половину стоимости питания взрослого мужчины — члена артели, иногда с прибавкой копейки или двух в день на хлеб, расходуя в общей сложности в месяц 3,3–4 руб.». Одинокие женщины-работницы обходились в большинстве случаев без горячей пищи, «сухоядением», а если и варили себе пищу, то сразу на несколько дней.
«Питаются рабочие, как обыкновенно всюду, 4 раза в день: в 8 час. утра — чай с хлебом, от 12 до часу — обед из супа или щей, каша, картофель или макароны, в 4 часа снова чай, а вечером ужин из хлеба с колбасой или остатков обеда» — так характеризовали врачи столичной медицинской полиции рацион рабочих и работниц в Петербурге в начале ХХ века.
О питании семейных рабочих-текстильщиков рассказывает М. Давидович: «Первым блюдом, в артелях и семьях одинаково, в большинстве являются капустные щи. Реже наблюдается чередование щей и картофельного супа… Большее разнообразие, в виде борща, вермишели, горохового супа, встречается почти исключительно у семей с матерью дома… Вторым блюдом была обычно поджаренная картошка с салом (в частности, у питавшихся в артели) или с постным маслом (у „рядовых“ рабочих, причем не только в пост). У половины обследованных семей второе блюдо бывало лишь по праздникам. В большинстве при этом оно состоит из жареного картофеля и в меньшинстве — из поджаренной колбасы (самый худший сорт…) или печенки. Очень часто, кроме того, в семьях — праздничный пирог с рисом или салом. В артелях вторым блюдом в праздник бывает обыкновенно жаркое, изредка встречающееся и в зажиточных семьях. В тех семьях, где второе блюдо бывает и в будни, им наряду с жареным картофелем является каша, преимущественно гречневая…
…Творческая деятельность хозяйки в области семейного питания относится не столько к обеду, составные части которого — мясо и овощи — в семьях обеих категорий потребляются приблизительно одинаково, сколько к завтраку и ужину. Семьи без хозяйки для простоты отдуваются чаем и кофе с хлебом, семьи с хозяйкой предпочитают создать закуску. Этим-то и объясняется большее потребление сахару у первых, на первый взгляд как будто говорящее не в пользу хозяйки… Так выражается общеизвестный факт замены горячей пищи чаепитием». О недостаточности питания рабочих беспокоятся все санитарные врачи и в столице, и в провинции. Один из них — И. П. Сидоров — пишет: «Есть такие семьи, матери которых вынуждены, кормя детей, рассыпать кашу тонким слоем по столу и заставлять детей есть кашу щепотками, так как ложка при такой трапезе слишком большое орудие».
Театры были особым замкнутым мирком, в котором женщины, с одной стороны, свободны от большинства условностей, с другой, часто становились игрушкой мужских страстей. Актрис, балерин, певиц «увозили», за ними «волочились», с ними «сходились», «приживали детей», их «обеспечивали» и выдавали замуж, но на них очень редко женились. Судьба знаменитой «крепостной актрисы» Прасковьи Ковалевой-Жемчуговой показывает, насколько глубока была пропасть, разделявшая актрису и дворянина в начале XIX века. Для того чтобы этот брак стал возможен, Прасковье быстро придумали происхождение от «польских дворян Ковалевских».
Об истории российского театра написаны тысячи томов. Задача автора скромнее: показать читателю несколько зарисовок среды, в которой жили и творили русские актрисы, и несколько характеров, сформировавшихся в этой среде.
В начале XIX века в Петербурге было три труппы: русская, французская и немецкая. Все они находились на содержании у Дирекции императорских зрелищ и музыки. Труппы попеременно выступали на сценах различных театров: Эрмитажного, Большого или Каменного на Карусельной площади (ныне — здание Консерватории на Театральной площади), Малого, находившегося на Невском проспекте близ Аничкова моста, на театральной сцене Дома Кушелева (Дворцовая площадь). В течение XIX века открылись Александринский, Михайловский, Мариинский и Каменноостровский театры. В начале XIX века, в 1803 году, артистов разделили на драматическую и музыкальную труппы, музыкальная в свою очередь разделилась на оперную и балетную. Автором этого разделения стал Катерино Альбертович Кавос, возглавивший оперу в Санкт-Петербурге. Однако, несмотря на разделение трупп, в них сохранялось общее руководство, администрация, общая костюмерная и т. д.
Актрисы, как и актеры, выходили на сцену из стен Петербургской Театральной школы разных специальностей, созданной в 1779 году на базе Танцевальной школы. О царивших там нравах вспоминает Авдотья Яковлевна Панаева, выросшая в актерской семье: «Программа наук в школе была хорошая, но учение было плохое, так что исключенный воспитанник не мог себе найти заработка. Других театров, кроме императорских, тогда не допускалось…
На третий же день меня с братом отправили в театральную школу. Многие воспитанницы знали меня, но все-таки обступили и стали расспрашивать: каким образом я попала в школу? Узнав, что я тоже буду ходить в классы на уроки, они заявили мне, чтобы я подчинилась их установленным правилам: „Никогда не отвечать уроков учителям“. Но когда я заметила, что учителя могут пожаловаться на меня, они уверяли, что не посмеют! Я была поражена, как взрослые воспитанницы обходятся с учителями. Если учитель их спрашивал урок, то они все только восклицали: „Да, страсти, девицы!“ — и отворачивались с презрением от него. Если же он настаивал, то ему все разом восклицали: „Да, девицы! Несчастный!..“ — и потом прибавляли: „Мы ваших уроков не учили и не будем учить“. Учитель пожимал плечами, развлекал учениц посторонним разговором, чтобы только они не разбежались из класса.
Ко мне, как к новенькой, учителя попробовали было обратиться с вопросами, но воспитанницы хором заявили, что я также не готовила уроков.
В младших классах, по примеру старших, также не учили уроков, отговариваясь тем, что не было времени. Впрочем, иногда точно у них не было времени учиться: утром их возили на репетицию балета, а вечером в спектакль, откуда они возвращались в час ночи. Взрослые воспитанницы-танцовщицы совсем не ходили в классы… Окна в дортуаре были громадные, все меры были приняты, чтобы воспитанницы не могли смотреть в них на своих обожателей, катавшихся по целым часам мимо школы. Окна были очень высоко от полу, а подоконники так узки, что едва можно было поставить ноги; три стекла были закрашены белой масляной краской, только самое верхнее стекло оставалось чистым. Воспитанницы ухитрялись все-таки взбираться на окна и выскоблили в краске два кружка для глаз и смотрели на проезжающих. Только и были слышны восклицания: „Да, девицы, счастливая! Мой сегодня на вороных!“, „Да, девицы, несчастная! Мой в одиночку сегодня!“, „Девицы, ай, страсти, опять штафирка едет: урод!“
Пока воспитанницы смотрели в окна, в дверях дежурила одна из товарок, обожатель которой в этот день не катался. Она тотчас извещала, если в коридоре появлялся инспектор. Все соскакивали с окон, восклицая: „Девицы, да страсти!“ или „Да, девицы, черт противный!“.
Я знала все знаки, которыми переговаривались воспитанницы-танцовщицы со сцены со своими поклонниками, сидящими в первых рядах кресел. Если проведет пальцем по губам, означает, что желает конфет или фруктов; возьмется за ухо — желает серьги; за руку — браслета. Если же возьмется обеими руками за голову, как бы поправляя прическу, то, значит, была головомойка за разговоры с обожателем на сцене. Множество было и других знаков, но я их уже забыла».
Успех на сцене во многом зависел от способностей актрисы к флирту и интриге. Нужно было удерживать при себе поклонников, умело устранять соперниц, подольщаться к начальству. Иначе актрису ждали скудное жалованье, бедность, тесные наемные квартиры и гримерки, голод и сквозняки, постоянная зубрежка ролей, тяжелая работа и очень часто — ранняя смерть.
Одну такую историю рассказывает Авдотья Панаева: «Кавос начал ставить большие оперы с русскими певцами. Публика охотно слушала их. Но, к несчастью, Воробьева не долго пела на сцене, она потеряла голос по следующему обстоятельству: на репетиции Воробьева почувствовала неловкость в горле и заявила, что не может петь вечером в „Семирамиде“. Но Гедеонов раскричался на нее:
— Ты воображаешь, что я для тебя стану делать перемену спектакля? Изволь петь.
Гедеонов всем артистам говорил „ты“, исключая моего отца, — вероятно, зная его историю с Тюфякиным.
Воробьева расплакалась и пела вполголоса на репетиции. Приехав вечером в театр, она чувствовала себя хуже и просила хоть сделать анонс, чтобы публика была снисходительна к ней. Гедеонов снова раскричался и погрозился, что на неделю засадит ее в бутафорскую и сделает вычет из жалованья. Артисток никогда не сажали в бутафорскую, но для Гедеонова закона не существовало.
— Я проучу всех, кто у меня вздумает капризничать! Смотри, не важничай у меня, я тебя вышколю! — грозя пальцем у лица Воробьевой, говорил Гедеонов перед поднятием занавеса.
Воробьева выдержала всю оперу и пела так, что публика пришла в восторг и аплодировала ей до конца.
Гедеонов в антракте продолжал допекать Воробьеву:
— Что, не могла петь? Я тебя, голубушка, отучу ломаться перед мной!
На другое утро Воробьева не могла взять ни одной ноты, и голос у нее пропал навсегда».
В 1791 году антрепренер Иосиф Мире создал в Петербурге Немецкий театр, набрав туда актеров из распавшихся трупп Карла Книппера и Луизы Каролины Тиллер. Театр Мире открылся 20 февраля 1799 года торжественным стихотворным прологом Г. Рейнбека в исполнении актрисы Ш. Мюллер, а также пьесой Ф. В. Циглера «Величие государя». Современники отмечали, что «госпожа Мюллер, господа Линденштейн, Виланд и Мюллер, так же, как и мадам Мире, могли бы оказать честь любой сцене». Однако в 1805 году Мире не смог расплатиться с очередными кредитами и разорился, а немецкую труппу присоединили к Театральной Дирекции и «на содержание оной из казны» положили «ежегодно по 25 000 рублей».
Театр ставил пьесы на немецком языке, среди которых были оперы Моцарта, Бетховена и Вебера, прозаические переделки Шекспира, пьесы Коцебу и Иффланда, «Коварство и любовь», «Разбойники», «Мария Стюарт» Шиллера, немецкие зингшпили (разновидность комической оперы, название происходит от немецких слов singen — петь и Spiel — игра) и французские водевили. Его главными зрителями оставались петербургские немцы, а также часть образованного дворянства, знавшая немецкий язык.
Французская труппа под руководством актера Шарля Сериньи действовала в Петербурге начиная в 1742 года. Вначале труппа была придворной и давала спектакли только в Эрмитажном театре, но постепенно французские актеры стали появляться на разных петербургских сценах. С 1833 года труппа получила постоянную сцену в Михайловском театре. Многие артисты труппы обучались в парижской консерватории. Современники отмечали их безупречную дикцию, точное знание текста, отточенную пластику и тщательную отделку каждой детали сценического образа. На Михайловской сцене в разные годы блистали такие выдающиеся французские актеры, как супруги Аллан, Ж.Б.-Ф. Брессан, Ш.-Ф. Бертон, Ж.-С. Арну-Плесси, Л. Вольнис, Л. Майер, М. Броган, Г.-Ж. Напталь-Арно, Л.-Р. Лагранж-Белькур, А. Дюпюи, Г.-И. Вормс, М. Делапорт, А.-М. Паска, Л. Гитри, Л. Мент и др.
Французская труппа славилась своими балетами, здесь же были наиболее богатые декорации и костюмы. Впрочем, костюмы и манера игры подвергались критике со стороны наиболее взыскательных зрителей. Так, граф Соллогуб в обозрении «Французский Петербург» (1883 г.) отмечает: «г-жа Рашель Феликс казалась если не дочерью своего сына, то, по крайней мере, его младшею сестрою. Играя такие роли, не нужно забывать гримировки — а в этом случае она была совсем забыта ~~~ Неужели молодая девушка (г-жа Берта Стюарт), отправляясь по железной дороге, наденет кисейное платье с красными бархатными разводами. Это, конечно, мелочи деталей, но они поневоле шокируют зрителя и портят общее впечатление». (Упомянутая им Рашель Феликс — знаменитая французская актриса еврейского происхождения, с большим успехом гастролировавшая в России).
А позже русский писатель, драматург, переводчик, историк искусства, театральный деятель Петр Петрович Гнедич в своей статье «Публика Михайловского театра» (1890 г.) напишет: «Публика Михайловского театра слишком привыкла к красивым условностям французской сцены, к известному шаблону конструкции пьес и к манерности играющих; нередко упрекает г-жу Лего и г-на Гитри за их излишнюю натуральность».
Русская труппа, собранная еще Федором Волковым, долгое время оплачивалась очень скудно. Так, в 1809 году Дирекция императорских зрелищ и музыки отпустила на содержание французской труппы 175 648 рублей, а русской — 54 600 рублей (напомню, что четырьмя годами раньше немецкая труппа получила 25 000 рублей).
Возможно, именно с этой скудностью содержания и связана скромность постановок русского драматического театра. Известный театральный деятель А. С. Суворин сравнивал продуманное и тщательное оформление спектаклей на французской сцене с небрежностью русского театра: «Отчего там гостиная действительно похожа на гостиную, кабинет — на кабинет, столовая — на столовую; отчего там мебель изящна, когда по пьесе она должна быть изящной, отчего там портьеры и занавесы походят на портьеры и занавесы, а не на грязное белье, развешанное прачкой?.. Видали ли вы, как устраиваются балы на Александрийской сцене? Смех и жалость! Какие-нибудь три девицы приткнулись в углу, два-три кавалера ходят взад и вперед, не зная, куда деваться, а хозяйка бала говорит: „Какая толпа у меня сегодня“. Зрителю хочется прыснуть со смеху, и иллюзия пропадает. Французская труппа гораздо меньше русской, а между тем на Михайловской сцене умеют сделать все, что нужно, даже людный и оживленный вечер, умеют сделать иллюзию, которая почти всегда разрушена для вас на Александрийской сцене».
Однако театр — это не только декорации и костюмы, это прежде всего актеры или, в нашем случае, — актрисы. И талантливыми актрисами русская сцена была неизменно богата. Например, в начале века здесь выступали мать и дочь Асенковы. Мать Александра Егоровна была замечательной комической актрисой, по воспоминаниям современников, «с блеском, живостью и изяществом играла роли субреток в высоких комедиях». Она оставила мемуары под названием «Картины прошедшего. Записки русской артистки», в которых описала быт и нравы петербургской театральной сцены. В XIX веке актриса не могла, выйдя замуж, оставаться на сцене, поэтому ее дочь Варвара Николаевна Асенкова всю жизнь носила клеймо «незаконнорожденной».
Варвара Николаевна прославилась как актриса-травести, игравшая роли мальчиков, девочек и молоденьких девушек. Общепризнанная красавица Варвара Николаевна долго не могла найти свою манеру игры. В 13 лет ее выгнали из театрального училища, как бесталанную, позже с ней по просьбе ее матери занимался знаменитый актер Александринского театра Иван Иванович Сосницкий. Она дебютировала на его бенефисе, сыграв роль Роксоланы в водевиле «Сулейман II, или Три султанши» Ш. С. Фавара и роль Мины в водевиле «Лорнет, или Правда глаза колет» Э. Скриба. Журнал «Русская старина» так описывает ее дебют: «Роль Роксаны в этой комедии может дать молодой дебютантке выказать в полном блеске красоту, ловкость, голосовые средства, грацию, но отнюдь не художественное творчество; создать этой роли — невозможно: единственная задача — превратить французскую марионетку в живое существо… И эту трудную задачу В. Н. Асенкова разрешила как нельзя лучше, сыграв роль Роксаны неподражаемо. Сыгранная ею в тот же вечер роль Мины в водевиле „Лорнет“ упрочила за нею первое место единственной водевильной актрисы».
По словам актера П. А. Каратыгина, который перевел тексты водевилей на русский язык: «Государь Николай Павлович, по окончании спектакля, удостоил ее милостивым своим вниманием и сказал ей, что такой удачный дебют ручается за будущие ее успехи на сцене». Через несколько дней Варваре Асенковой были «всемилостивейше пожалованы» бриллиантовые серьги.
Белинский так отозвался об игре Асенковой: «Действительно, она играет столько же восхитительно, сколько и усладительно, — словом, очаровывает душу и зрение… каждый ее жест, каждое слово возбуждает громкие и восторженные рукоплескания… Я был вполне восхищен и очарован, но отчего-то вдруг мне стал тяжело и грустно».
П. А. Каратыгин вспоминал: «Асенкова умела смешить публику до слез, никогда не впадая в карикатуру; зрители смеялись, подчиняясь обаянию высокого комизма и неподдельной веселости самой актрисы, казавшейся милым и шаловливым ребенком».
Асенковой суждено было пробыть на сцене всего 6 лет: очень скоро молодая актриса приобрела как поклонников, так и недоброжелателей, заговор против нее возглавила ее бывшая однокашница по Театральному училищу, также водевильная актриса Надежда Самойлова. Александр Иванович Вольф в «Хронике петербургских театров» писал: «23 мая 1840 года на спектакле „Капризы влюбленных“ П. С. Федорова несколько молодых людей под предводительством кавалериста А-ва, приняв изрядное количество рюмочек в буфете, вошли в зал, а сам А-в, заняв место в первом ряду, стал громко комментировать действия актеров, перекрывая их голоса. Особенно досталось бедной Асенковой. Ей пришлось выслушать самые непечатные циничные выражения, наконец она не выдержала, разрыдалась и убежала за кулисы… Всего примечательнее то, что ни соседи пьяной компании и никто из публики не отважился вмешаться в дело и прекратить скандал… Вслед за тем занавес опять поднялся, и пьеса продолжалась своим порядком. Обиженную, конечно, приняли восторженно. Как было слышно, г. А-ва перевели в армию тем же чином и отправили на Кавказ». Актриса умела от чахотки в возрасте 24 лет.
Недоброжелательница Варвары Асенковой Надежда Самойлова принадлежала к знаменитой актерской семье Самойловых. Ее родители — драматический оперный актер Василий Михайлович Самойлов и оперная певица Софья Васильевна Самойлова, братья и сестры — актеры Василий Васильевич, Вера Васильевна, Мария Васильевна Самойловы. Ее племянники — известные артисты петербургского Александринского театра Николай Васильевич Самойлов 2-й и Павел Васильевич Самойлов, племянница — выдающаяся драматическая актриса Вера Аркадьевна Мичурина-Самойлова. С историей этой семьи можно познакомиться в музее-квартире семьи актеров Самойловых, филиале Музея театрального и музыкального искусства, расположенном по адресу: улица Стремянная, дом № 8.
Евдокия Яковлевна Панаева (с которой мы еще встретимся) пишет в своих мемуарах: «Все семейство Самойловых я знала, начиная с их отца, матери, взрослых их дочерей, сыновей и кончая маленькой девочкой, которая была одних лет со мной, или немного помоложе меня. Старшие дочери старика Самойлова ходили в гости к теткам, а с младшими я виделась в клубном немецком саду, который на летний сезон помещался на Мойке, близ Поцелуева моста, в доме разорившегося Альбрехта, выстроившего для себя дом с разными барскими затеями: с манежем, с оранжереями и большим садом. Экономные распорядители немецкого клуба за плату на все лето пускали детей гулять только до 7 часов вечера, потому что потом собирались члены, играли в кегли и в карты. Старший сын старика Самойлова был уже чиновником и членом клуба; он любил разговаривать со мной, кормил сладкими пирожками и защищал меня и братьев перед распорядителями клуба, которым садовник приносил жалобы на нас, что мы лазаем по крыше беседки, по заборам, таскаем яблоки с деревьев. Его две младшие сестры [Надежда Васильевна и Вера Васильевна] также приходили в сад гулять… Самая старшая сестра, Мария Васильевна Самойлова, пробыла недолго на сцене и вышла замуж. Из семейства старика Самойлова на сцене были три дочери и один сын. Надо заметить, что старики Самойловы очень заботились о воспитании своих детей. Девочек отдавали в хорошие пансионы, а мальчиков — в разные заведения.
В сад ходила гулять и дочь актрисы Асенковой. Она была лет 14, казалась взрослой, но любила еще побегать, и мы с ней до упаду бегали вперегонки. Асенкова была очень хорошенькая, и я гордилась, что большая девочка и такая хорошенькая не пренебрегает мной.
Двух Самойловых и Асенкову мне пришлось видеть впоследствии на сцене. Надежда Васильевна Самойлова и Варвара Николаевна Асенкова были на одном амплуа. Обе были хорошие водевильные актрисы. Гуляя девочками в саду и разговаривая между собой, они тогда, конечно, и не думали, что наступит время, когда между ними возникнет непримиримая вражда».
Все актрисы Самойловы были талантливы, но судьбы их сложились по-разному. Надежда Васильевна вышла замуж за офицера Макшеева, но так как по законам времени офицеры русской армии не могли официально жениться на актрисах императорских театров, поэтому, чтобы не мешать артистической карьере жены, офицер уволился в отставку. Вера Васильевна покинула сцену и вышла замуж за офицера Мичурина. Ее дочерью была Вера Аркадьевна Мичурина-Самойлова, ставшая народной артисткой СССР в 1939 году и лауреатом Сталинской премии первой степени в 1943. Она оставила воспоминания «Полвека на сцене Александринского театра» и «Шестьдесят лет в искусстве».
Одним из самых частых партнеров Асенковой на сцене был Николай Осипович Дюр. «Водевиль, Дюр и Асенкова — три предмета, которых невозможно представить один без другого», — писал в некрологе Варвары Васильевны Асенковой критик «Северной Пчелы». А сестра Дюрова Любовь Осиповна (в замужестве — Каратыгина) в 1821 году дебютировала на сцене Петербургского театра в роли Агнессы («Школа жен» Ж. Б. Мольера). Современники отмечают, что игра Любови Осиповны, исполнявшей главные роли в трагедиях, была психологически точной и тонкой. Актриса много играла в пьесах князя A. А. Шаховского, писавшего роли специально для нее: Любовь («Батюшкина дочка, или Нашла коса на камень», переделка «Укрощения строптивой» У. Шекспира), Ребекка («Иваной, или Возвращение Ричарда Львиного Сердца», по «Айвенго» B. Скотта), Наина («Финн», по мотивам «Руслана и Людмилы» А. С. Пушкина). Критика отмечала: «Она сразу стала любимицей публики. Прелестная и грациозная, Дюрова царила одинаково в легкой комедии и в трагедии. Всегда эффектная, Дюрова была всегда естественна и разнообразна». Через несколько месяцев после замужества с П. А. Каратыгиным Любовь Осиповна скончалась от чахотки в возрасте 28 лет.
Более известной драматической актрисой была Екатерина Семеновна Семенова. Это ей посвящены строки «Евгения Онегина»:
Прозой же Пушкин писал о Семеновой так: «Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой — и, может быть, только об ней. Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою. Семенова никогда не имела подлинника… Игра всегда свободная, всегда ясная, благородство одушевленных движений, орган чистый, ровный, приятный и часто порывы истинного вдохновенья — все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано. Она украсила несовершенные творения несчастного Озерова и сотворила роль Антигоны и Моины; она одушевила измеренные строки Лобанова; в ее устах понравились нам славянские стихи Катенина, полные силы и огня, но отверженные вкусом и гармонией. В пестрых переводах, составленных общими силами, и которые, по несчастью, стали нынче слишком обыкновенны, слышали мы одну Семенову, и гений актрисы удержал на сцене все сии плачевные произведения союзных поэтов, от которых каждый отец отрекается поодиночке. Семенова не имеет соперницы; пристрастные толки и минутные жертвы, принесенные новости прекратились; она осталась единодержавною царицей трагической сцены».
Семенова действительно прославилась в ролях Антигоны, Поликсены и Моины и в трагедиях Озерова, написанных на сюжеты Софокла, Еврипида и Макферсона, а также Ксении из «Дмитрия Донского». Но зрители-современники также вспоминают ее игру в «Марии Стюарт» Шиллера, «Ифигении в Авлиде», «Федре» и «Андромахе» Расина, в трагедиях Вольтера. Семенова стала первой Софьей в постановке «Горя от ума» Грибоедова.
В 1826 году Семенова покинула окончательно сцену и, переехав в Москву, обвенчалась со своим давним покровителем князем Иваном Алексеевичем Гагариным, который был старше ее на 15 лет. Их дом в Москве посещали многие прежние поклонники Семеновой: Пушкин, Аксаков, Надеждин, Погодин.
Младшая сестра Екатерины Семеновой — Нимфадора Семеновна Семенова, была артисткой оперной труппы императорских театров. Современники отзывались о ней так: «Имеет стройный стан и привлекательное греческое лицо. Голос ее довольно приятен. С охотою и старанием, она в короткое время достигла до степени хорошей певицы; в отношении же к игре она давно уже пользуется правом отличной актрисы». Она дружила с Грибоедовым, Гнедичем, Жуковским.
Семенова-младшая прославилась своим добрым нравом и благотворительностью. Она стала крестной матерью более 200 детей актеров, хористов и даже театральных плотников и сторожей, в ее доме наравне с ее дочерями воспитывалось несколько бедных девушек.
Долгие годы она пользовалась покровительством мецената графа В. В. Мусина-Пушкина, с которым прожила больше 20 лет и от которого имела трех дочерей. Через несколько лет после его смерти вышла замуж за француза Лестрелена.
Екатерина Семенова прожила 62 года, а Нимфадора Семенова — и вовсе 88 лет. Обе Семеновы за несколько лет перед смертью ослепли. Возможно, сказалось то, что им постоянно приходилось напрягать глаза, уча наизусть роли при скверном освещении.
Театральная жизнь Екатерины Семеновой не обошлась без соперничества. В 1818 году она дебютировала ролью Антигоны, а затем и Моины Александра Михайловна Колосова, которую Катенин и его последователи выдвигали на место первой русской трагической актрисы. В театральном мире мгновенно сформировались «партия Семеновой» и «партия Колосовой». Семенову поддерживал, в частности, Пушкин, который написал на ее соперницу следующую едкую эпиграмму:
Позже, однако, он написал своеобразное извинение в послании «К Катенину»:
Колосова же вышла замуж за Василия Андреевича Каратыгина (брата Павла Каратыгина) и скончалась в возрасте 78 лет. В своих воспоминаниях о Пушкине она пишет: «Но за что Пушкин мог рассердиться на меня, чтобы, после наших добрых отношений, бросить в меня пасквилем? Нет действия без причины, и в данном случае, как узнала впоследствии, причиною озлобления Пушкина была нелепая сплетня, выдуманная на мой счет каким-то „доброжелателем“. Говоря о Пушкине у князя Шаховского, Грибоедов назвал поэта „мартышкой“ (un sapajou). Пушкину перевели, будто бы это прозвище было дано ему — мною! Плохо же он знал меня, если мог поверить, чтобы я позволила себе так дерзко отозваться о нем, особенно о его наружности; но как быть! Раздраженный, раздосадованный, не взяв труда доискаться правды, поэт осмеял меня (в 1819 г.) в своем пасквиле. Катенин и Грибоедов пеняли ему, настаивали на том, чтобы он извинился передо мной; укоряя его, они говорили, что выходка его тем стыднее, что ее могут приписать угодливости поэта „Клитемнестре“ (так называли они Е. С. Семенову). Пушкин сознался в своей опрометчивости, ругал себя и намеревался ехать ко мне с повинной».
О своей же сопернице по сцене она вспоминает так: «Никогда, во все продолжение одновременной моей службы с Семеновой, я не унижала себя завистью и, еще того менее, соперничеством с нею. Одаренная громадным талантом, но равномерно ему и себялюбивая, Семенова желала главенствовать на сцене. Желание неисполнимое! Превосходная трагическая актриса, она была невозможна в высокой комедии и современной драме (la haute comédie et le drame moderne), то есть именно в тех ролях, в которых я заслуживала лестное для меня одобрение публики. Каждому свое! Неподражаемая Федра, Клитемнестра, Гекуба, Медея, Семенова не могла назваться безукоризненною в ролях Моины, Химены, Ксении, Антигоны, Ифигении.
П. А. Каратыгин в своих „Записках“ рассказывает, как однажды Катерина Семеновна Семенова и Софья Васильевна Самойлова играли наивных девочек в комедии И. А. Крылова „Урок дочкам“; в другой раз, по той же шаловливости, Семеновой вздумалось играть роль субретки Саши в „Воздушных замках“ Н. И. Хмельницкого… Оно действительно было очень смешно; но с тем вместе это было глумление самой актрисы над собственным талантом и над сценическим искусством… Ни за какие блага в мире я не позволила бы себе, в бытность мою на сцене, играть роль в каком-нибудь водевиле!
Впоследствии времени, когда Катерина Семеновна, тогда уже княгиня Гагарина, приезжала в Петербург из Москвы по поводу несчастного семейного процесса ее дочери, она часто бывала у нас, обедывала и проводила вечера. Мы вспоминали с нею былое, ее беспричинную вражду, неосновательное подозрение меня в невозможном соперничестве и от души смеялись…
До самой кончины княгини Гагариной мы были с нею в самых добрых и приязненных отношениях. Когда она скончалась, мы с мужем провожали ее прах на Митрофаниевское кладбище и присутствовали на отпевании. Немногие лица из театрального мира отдали последний долг знаменитой актрисе».
Летом 1801 года в Россию по приглашению директора императорских театров Петербурга Н. Б. Юсупова приехал Шарль Дидло и возглавил Петербургскую балетную труппу Российских императорских театров.
О двух женах Дидло (обе носили имя Роза) вспоминают как о замечательных балеринах. Первой из них была Роза Вестрис — дочь и ученица знаменитого балетмейстера, незадолго до переезда в Россию родившая сына Карла и впоследствии два года радовавшая петербуржцев своими танцами. Сам Дидло в предисловии к либретто «Амура и Психеи» пишет о своей жене так: «Вестрис-отец, Лепик, покойная моя супруга не обладали ни силой, ни чрезвычайной живостью, туров делали мало, да и те с трудом (их жанр служил им помехой), и все же были они величайшими образцами танца. Есть люди, которые утверждают, что подобная метода устарела. Роза жила и танцевала еще шесть лет тому назад. Танцуй она сейчас, и благородный ее талант был бы по-прежнему всеми любим и особенно отличен теми, кто создан быть ценителем искусства, толкающим его на правильный путь. Прекрасен был твой талант, о Роза!» Роза Вестрис умерла в Петербурге в 1803 году. Впоследствии Дидло женился на танцовщице Розе Колинет, которая обучала танцам великих княжон и много лет преподавала танец в Смольном институте.
Лето чета Дидло проводила на Петербургской стороне, где у них была дача (современный адрес — наб. р. Карповки, 21). Туда они брали своих маленьких учениц, чтобы те могли отдыхать и тренироваться на свежем воздухе. При этом Дидло не фамильярничал с ученицами и учениками — напротив, у него была слава очень строгого и вспыльчивого учителя, он приходил на занятия с палкой и поколачивал учеников, если те совершали ошибки.
Эпоха Дидло в русском балете ознаменовалась появлением таких замечательных балерин, как Е. И. Колосова, М. И. Данилова, А. С. Новицкая, А. И. Истомина.
Евгения Ивановна Колосова приходилась матерью Александре Михайловне Колосовой-Каратыгиной и теткой Николаю и Любови Дюр. Она училась у балетмейстера Ивана Вальберха и дебютировала в 1796 году (т. е. еще до приезда Дидло) в возрасте 14 лет. Дидло высоко ценил талант Колосовой и поручал ей самые трудные и ответственные партии в балетах «Рауль де Креки», «Венгерская хижина», «Федра», «Тезей» и др. По словам современников, она исторгала своим танцем у зрителей слезы.
Своей лучшей ученицей Дидло назвал Марию Ивановну Данилову, которая стала партнершей и музой приехавшего в 1808 году французского танцовщика и балетмейстера Луи Дюпора. Триумфом Даниловой был поставленный Дидло балет «Амур и Психея».
Газеты писали о балерине: «Прекрасные, благородные черты лица, стройность стана, волны светло-русых волос, голубые глаза, нежные и вместе с тем пламенные, необыкновенная грациозность движений, маленькая ножка — делали ее красавицей в полном смысле, а воздушная легкость танцев олицетворяла в ней, как нельзя лучше, эфирную жрицу Терпсихоры. Данилова участвовала в спектаклях почти каждый день, и чудные поэтические создания Дидло представляли обширное поле, где необыкновенный талант ее мог развиваться в различных видах… Роль Психеи, казалось, была создана нарочно для нее, и она выполнила ее с тем совершенством, которое принадлежит только талантам гениальным».
Имя Душеньки (Психеи) стало ее сценическим прозвищем. Так, историк театра П. Арапов приводит такое стихотворение, посвященное «русской пляске», которую Данилова исполняла вместе с Дюпором:
Во время одного из спектаклей, когда Психея должна была лететь по воздуху, что-то сломалось в театральной машине, и балерину сильно рвануло, от чего она потеряла сознание. В тот же день у нее пошла кровь горлом.
Едва оправившись от кровотечения, Данилова продолжала выступать, исполнив за короткое время свыше шестидесяти главных партий на сценах петербургских театров. Однако болезнь вернулась, и в возрасте 17 лет Данилова скончалась от чахотки.
Анастасия Семеновна Новицкая, еще одна ученица Дидло, была, по воспоминаниям современников, «одаренной танцовщицей и пантомимной актрисой». Р. М. Зотов в книге «И мои воспоминания о театре» отмечал, что в ее искусстве «невыразимая легкость и чистота соединялись с нежностью и скромностью».
Новицкая не только выступала на сцене, но и преподавала танцы в Смольном и Екатерининском институтах. Из-за ссоры с балериной Телешовой, претендовавшей на ее роли, ее вызвали к покровителю Телешовой, петербургскому генерал-губернатору Милорадовичу.
Балетный историк Ю. А. Бахрушин рассказывает об этом так: «Милорадович предложил ей раз и навсегда прекратить борьбу с Телешовой под страхом быть посаженной в смирительный дом. Этот разговор так потряс впечатлительную артистку, что у нее началось тяжелое нервное расстройство. Тем временем слухи об этом происшествии стали распространяться по городу и дошли до царского двора. Милорадовичу было указано на неуместность его поведения. Решив исправить дело, он отправился с визитом к уже поправлявшейся артистке. Услышав о приезде генерал-губернатора и не зная причины его посещения, Новицкая пришла в такой ужас, что у нее случился припадок. Усилия врачей не смогли вернуть здоровья больной, которая вскоре после этого скончалась».
В постановках Дидло прославилась и Авдотья Ильинична Истомина, которой восхищался Пушкин. Она не только прекрасно танцевала, но и исполняла комические роли в водевилях, специально написанных для нее. Истомина стала причиной знаменитой «дуэли четверых» на Волковом поле 12 ноября 1817 года, когда стрелялись на шести шагах два ее поклонника — Шереметев и Завадовский, а потом, почти год спустя, два секунданта — Якубович и Грибоедов. Шереметев был смертельно ранен. Его убийце — графу Завадовскому — пришлось покинуть Россию.
На потеху публике выступали не только драматические актрисы, балерины и певицы, но и циркачки. Здесь тоже была своеобразная сословная лестница: от «аристократии», выступавшей в цирке Чинизелли, через певичек, танцовщиц и гимнасток в кафе и летних театрах и до уличных акробаток, ходивших по дворам.
Цирк Чинизелли основан в 1877 году. Когда его руководитель Гаэтано Чинизелли умер, бразды правления приняла на себя его жена Вильгельмина, но скоро она уступила место сыновьям Андреа и Сципионе.
С 1895 года, после смерти Андреа, Сципионе владел цирком единолично.
К числу самых знаменитых артисток цирка Чинизелли относились Люция Чинизелли (жена Сципионе, в прошлом цирковая балерина), которая показывала высшую школу езды в шарабане, управляя лошадью при помощи длинных вожжей, и его дочь Лиза, перепрыгивавшая верхом на лошади через накрытый обеденный стол, за которым сидели два человека.
Афиши цирка также предлагали полюбоваться номерами гротеск-наездницы Беллини, эквилибристки на слабо натянутой проволоке, и дрессировщицы голубей мисс Мацелли, жонглера Генриетты. Гимнастка Бианка, балансируя на трапеции, играла на гармонике, а потом, завязав глаза и надев на себя мешок, прыгала из-под купола в сетку. Многие актрисы работали под псевдонимами. Так, одной из первых дрессировщиц в труппе цирка была мисс Кора, а заклинательница змей взяла псевдоним Наль Дамаяни в честь средневековой индийской поэмы «Повесть о Нале и Дамаяни». В 1893 году братья Гикс и девица Нелли демонстрировали чтение мыслей на расстоянии.
В конце XIX — начале XX века популярным зрелищем стали выступления женщин-силачей и женская борьба.
В 1890 году в «Пассаже» на Невском проспекте выступала «женщина-геркулес» мисс Мари. Она исполняла «наитруднейшие геркулесовские упражнения с гирями до 20 пудов весу, а также зубные эквилибры с разными тяжеловесными предметами».
С 1896 года гремела слава 19-летней эстонки Аугусты Йоост, выступавшей на арене с поднятием тяжестей под именем Линды Беллинг. Газета «Спорт» писала: «Хрупкая и худощавая на вид дама делает такие номера, которые были под силу только серьезным атлетам. К примеру, однажды она взяла на плечи двух мужчин (на длинном шесте) и стала с ними кружиться, чем вызвала бурю зрительского восторга».
Еще одна эстонка Мария Лоорберг (сценическое имя — Марина Лурс) легко жонглировала двумя двухпудовыми гирями (пуд — 16 килограммов); толкала двумя руками 5 пудов; вырывала одной рукой 3 пуда; лежа 32 раза выжимала ногами легкую штангу, на которой сидели два человека (общий вес — 184 кг); на поднятых ногах держала девять человек; раскручивала ногами платформу, на которой сидели несколько человек. Своеобразный рекорд она установила в августе 1913 года: упершись руками о колени, Лурс удержала на вытянутых ногах тринадцать человек общим весом 55 пудов (880 кг — почти тонна).
Газеты за 1907 год извещали публику: «На днях впервые в Петербурге открылся „чэмпионат“ женской борьбы. Состязания в борьбе происходили ежедневно в закрытом театре в Крестовском саду. Многие „борчихи“ уже получили призы за борьбу в Москве, Одессе, Севастополе, Финляндии и за границей. Чистота приемов, ловкость и красота движений вызывают шумное одобрение переполненного театра». А «Спортивная жизнь» за 1913 год писала: «Аркадия. Закончился чемпионат женской борьбы. Представительницы „прекрасного и слабого пола“ кончили удивлять публику приемами, от которых потемнело бы в глазах у самого свирепого и толстого борца. Первый приз — „Золотой венок“ и звание „Чемпионка России“ — получила госпожа Дамберг; второй приз: золотую медаль и звание „Чемпионка Петербурга“ — госпожа Гиральди».
Другая газета провела опрос читателей. Они высказали такие мнения: «Вид женщин, мнущих и треплющих друг друга, может внушать либо отвращение, либо смех… В борьбе мужчин нет ничего дурного, но вид борющихся женщин производит впечатление чего-то дикого, некультурного, первобытного… Я никогда не ходил на борьбу, зрелище это некрасиво… Женщинам тем менее подходит борьба, что женщина должна быть грациозна. А борьба, как свалка, исключает всякую грацию…»
Шестикратной чемпионкой по женской борьбе стала Мария Поддубная (по мужу — Матлаш, сценический псевдоним — Матлос), сестра известного борца Ивана Поддубного. Знамениты были такие женщины-борцы, как Анна Знаменская, Фрида Дамберг, Элис Вильямс, Лора Беннетт, Хаазел Паркер, Мэри Харрис.
Своеобразной и частично ограниченной от остального мира общиной были женские монастыри. После того как в конце XVIII века закрыли общину Смольного монастыря и его полностью отдали под институт благородных девиц, Николай I отдал приказ о постройке новых зданий для женского Новодевичьего монастыря за Московской заставой. Название монастыря было связано с тем, что первые монахини переселились сюда из Новодевичьих монастырей Москвы и Смоленска (современный адрес — Московский пр., 100). Игуменьей назначили матушку Феофанию из Горицкого монастыря (старинный женский православный монастырь в селе Горицы Вологодской области).
Александра Сергеевна Щулепникова, выпускница Екатерининского института, рано овдовела (ее мужем был генерал С. С. Готовцев, убитый во время шведской кампании) и пережила смерть четырехлетней дочери. В 27 лет Александра Сергеевна приняла постриг под именем Феофании. Она приехала в Петербург из Горицкого монастыря вместе с еще двадцатью монахинями, они и положили начало новой обители, жизнь в которой, как и во всех монастырях, была подчинена строгому распорядку и регламенту.
Во главе монастыря стояла настоятельница, ей подчинялись должностные лица, заведовавшие отдельными областями жизни монастыря: казначея, ризничая (хранительница церковной утвари), благочинная (надзирающая за нравственным состоянием монахинь), эконом, келарь, уставщик (наблюдающий за порядком служб), регент (управляющий хором), свечница, лавочница, алтарница, звонарь, письмоводитель, библиотекарь, рухлядная (заведующая обувью и одеждой), просфорница, трапезная, гостиничная и больничная сестры. Была также должность будильной сестры, она должна была будить монахинь за полчаса до утренней службы.
Церковные таинства (исповедь, причастие, соборование и т. д.) над сестрами осуществлял духовник, назначаемый архи ереем. В духовники монастыря избирался «в совершенных годах иеромонах или выше по чину честного и богоугодного жития, одаренный от Бога духовным рассуждением и прилежный к чтению» Слова Божия и святоотеческих писаний.
Девушки, вступавшие в монастырь, проходили послушничество в течение трех лет (так называемое «время искуса»), далее, если их находили достойными обители, то совершали постриг и давали на первое время монахиню-наставницу. Запрещено было вступать в монастырь замужним женщинам, не находящимся в разводе или имеющим малолетних детей.
В монахини поступали представительницы разных сословий, и все они по монастырским правилам должны были жить одной семьей, не различая звания и происхождения. Однако это не всегда получалось.
В качестве наказаний для нерадивых монахинь применялось удаление от общей трапезы на один или несколько дней, а также перевод с послушания более ответственного и почетного на менее ответственное и почетное или «поставление на поклоны» (требование прочесть определенное количество молитв).
Время монахинь должно было делиться между церковными службами, работой в соответствии со своими обязанностями и чтением Библии и благочестивыми размышлениями. Родственницы монахинь при посещениях допускались в кельи, с мужчинами можно было встречаться только в специальном помещении и под надзором.
Позже, при игумении Валентине, открыли приют для детей-сирот и общеобразовательное училище. При монастыре действовала иконописная мастерская, в которой преподавали в разное время академики живописи Г. И. Яковлев, П. И. Невзоров, И. И. Тихобразов, А. А. Колчин, П. П. Чистяков. Больница монастыря оказывала помощь не только монахиням, но и бедным прихожанам. Во время Первой мировой войны при ней организовали госпиталь.
В конце 1889 года при монастыре учреждена Свято-Владимирская церковно-учительская школа для подготовки учительниц церковно-приходских школ и школ грамотности Петербургской епархии. Для нее построили двухэтажное здание, на первом этаже которого располагались классы и кухня, на втором — церковь.
После революции монастырь был разорен. Настоятельницу и монахинь отправили в ссылку в Башкирию.
Иоанновский ставропигиальный женский монастырь основан святым праведным Иоанном Кронштадтским в 1900 году на набережной реки Карповки (современный адрес — наб. р. Карповки, 45).
Монастырь задумывался как подворье (представительство монастыря, находящегося за его пределами) к Иоанно-Богословскому женскому монастырю села Сура Архангельской области. В 1903 году монастырь получил статус самостоятельного, названного Иоанновским в честь преподобного Иоанна Рыльского, покровителя святого батюшки.
Монастырь знаменит прежде всего своим великолепным храмом во имя Двенадцати апостолов, построенным в неовизантийском стиле по проекту епархиального архитектора Н. Н. Никонова. В усыпальнице покоятся мощи святого праведного Иоанна Кронштадтского.
В обители проживало более 350 монахинь, работали иконописная, золотошвейная и белошвейная мастерские, типография, лазарет на 10 коек. На территории монастыря были разбиты сад и образцовый огород, с которых сестры ежегодно снимали большой урожай. В печах просфорной выпекались за раз до 1000 просфор для монахинь и прихожан. В 1919 году обитель превратили в трудовую коммуну, а в 1923 году закрыли.
Кроме того, в Петербурге находились подворья других женских монастырей: Бежецкого Благовещенского монастыря (Тверской губ.) — в 10-й роте Измайловского полка (ныне — 10-я Красноармейская ул.); Покровского Зверина монастыря (Новгородской губ.) — на углу Жуковского и Надеждинской улиц (ныне — ул. Маяковского); Кашинского Сретенского монастыря (Тверской губ.) — на Сампсониевском проспекте Выборгской стороны; Леснинского Богородицкого монастыря (Седлецкой губ.) — на набережной Черной речки в Новой Деревне; Леушинского Иоанно-Предтеченского монастыря — на Бассейной ул., Шестаковской женской общины — на Песках, на углу Старорусской и Кирилловской улиц.
Мещане, небогатые купцы, ремесленники, мелкие чиновники ютились на верхних и нижних этажах доходных домов Санкт-Петербурга. Самым малоимущим из них доставались подвалы и чердаки.
Одним из таких небогатых районов была Коломна, название которой, возможно, происходит от первых жителей этого района — рабочих из подмосковного села Коломенское. К середине XIX века основное население этих мест формировалось не столько по сословному, сколько по имущественному цензу — квартиры здесь были дешевы. Жителями Коломны являлись адмиралтейские служители и работники невысокого ранга, а также мелкие чиновники, ремесленники, провинциальные дворяне, музыканты и актеры, работавшие в Консерватории и в Большом, а позже в Мариинском театре.
В свой повести «Портрет», напечатанной в 1835 году, Н. В. Гоголь так описывает этот район: «Вам известна та часть города, которую называют Коломною… Тут все непохоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка, все, что осело от столичного движенья. Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, имеющие знакомство с сенатом и потому осудившие себя здесь почти на всю жизнь; выслужившиеся кухарки, толкающиеся целый день на рынках, болтающие вздор с мужиком в мелочной лавочке и забирающие каждый день на пять копеек кофию да на четыре сахару, и, наконец, весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный, — людей, которые с своим платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца, а бывает просто ни се ни то: сеется туман и отнимает всякую резкость у предметов… Эти люди вовсе бесстрастны: идут, ни на что не обращая глаз, молчат, ни о чем не думая. В комнате их не много добра; иногда просто штоф чистой русской водки, которую они однообразно сосут весь день без всякого сильного прилива в голове, возбуждаемого сильным приемом, какой обыкновенно любит задавать себе по воскресным дням молодой немецкий ремесленник, этот удалец Мещанской улицы, один владеющий всем тротуаром, когда время перешло за двенадцать часов ночи.
Жизнь к Коломне страх уединенна: редко покажется карета, кроме разве той, в которой ездят актеры, которая громом, звоном и бряканьем своим одна смущает всеобщую тишину. Тут все пешеходы; извозчик весьма часто без седока плетется, таща сено для бородатой лошаденки своей. Квартиру можно сыскать за пять рублей в месяц, даже с кофием поутру. Вдовы, получающие пенсион, тут самые аристократические фамилии; они ведут себя хорошо, метут часто свою комнату, толкуют с приятельницами о дороговизне говядины и капусты; при них часто бывает молоденькая дочь, молчаливое, безгласное, иногда миловидное существо, гадкая собачонка и стенные часы с печально постукивающим маятником. Потом следуют актеры, которым жалованье не позволяет выехать из Коломны, народ свободный, как все артисты, живущие для наслажденья… После сих тузов и аристократства Коломны следует необыкновенная дробь и мелочь. Их так же трудно поименовать, как исчислить то множество насекомых, которое зарождается в старом уксусе. Тут есть старухи, которые молятся; старухи, которые пьянствуют; старухи, которые и молятся и пьянствуют вместе; старухи, которые перебиваются непостижимыми средствами, как муравьи — таскают с собою старое тряпье и белье от Калинкина мосту до толкучего рынка, с тем чтобы продать его там за пятнадцать копеек; словом, часто самый несчастный осадок человечества, которому бы ни один благодетельный политический эконом не нашел средств улучшить состояние».
На окраинах города долгое время сохранялись целые районы маленьких деревянных домиков, где жили небогатые петербуржцы. Одним из таких районов была Петербургская сторона, другим — Галерная гавань, описанная в одноименном очерке Ивана Панаева.
«Чем далее вы углубляетесь по Большому проспекту от Первой линии, тем все тише и спокойнее становится вокруг вас. Вы идете как будто большой аллеей сада, потому что домов не видать за кустами и деревьями. За 7-й линией появляются уже деревянные мостки вместо плитных тротуаров; экипажи все реже и реже; за 12-й линией вам попадаются только извозчичьи дрожки и то изредка. Здесь и пешеходов-то немного… Матрос в холстинном сюртуке, замазанном дегтем, идущий в Галерную гавань, молодой чиновник в форменном пальто с блестящими пуговицами, в фуражке с кокардою и красным околышем, очень довольный, по-видимому, этой полувоенной формой. Чиновник вдруг останавливается, пораженный, и провожает глазами очень стройную, очень хорошенькую и очень бедно одетую девушку, которая, не обращая внимания, спешит к художнику, которому служит натурщицей.
Далее за Финляндскими казармами, вправо, огромное поле с лесом в глубине, из которого выглядывают главы церквей: это Смоленское кладбище. Деревянные мостки с каждым шагом вашим вперед становятся беспокойнее и опаснее; здесь они служат не удобством, а препятствием для пешехода: доски в иных местах вздуло и покоробило, в других они сгнили и провалились, обнаружив небольшую пропасть, покрытую грязною плесенью; к тому же у каждых ворот надо прыгать с этих патриархальных тротуаров и потом карабкаться на них, а у иных домов они поднялись больше, чем на аршин. Боясь переломить или вывихнуть себе ногу, вы сходите с них и продолжаете ваш путь по узенькой тропинке между заборами и палисадниками и этими допотопными тротуарами. Навстречу вам почти уж никто не попадается, а если и попадается какой-нибудь обитатель или обитательница Галерной гавани, то они посмотрят на вас с таким удивлением и недоумением, с каким смотрят только разве на выходцев с того света. Впереди вас и уж очень недалеко полосатое бревно шлагбаума, за шлагбаумом взморье и парус лодки, а вправо ряд лачуг, которые тянутся к Смоленскому кладбищу — это-то и есть Галерная гавань, начинающаяся на конце Смоленского поля, или, вернее, болота, и спускающаяся к мутно-серой воде взморья.
Вот что-то похожее на улицу перед вами: вы поворачиваете в нее… Неужели в самом деле это улица? С двух сторон ряд небольших деревянных, полусгнивших, одноэтажных домиков, перед которыми торчат одни безобразные остовы, на которых некогда были устроены мостки; а между этими остовами страшная топь, черная грязь и лужи: действительно, это улица. Она то вздувается холмом, то снова спускается в яму. Эти холмы покрыты яркою зеленью, которую пощипывают две грязные и тощие козы. В черной топи против одного домика, почти посередине улицы, стоит невыкрашенная, почерневшая лодка, на которой, может быть, за несколько дней перед этим плавали ее хозяева по этой улице. Домики по большей части в три окна, много в пять; они выкрашены были некогда желтой и серой краской, следы которой еще видны доселе; крыши подернуты зеленым или желтым сухим мохом; у иных домиков вместо забора рогожи, прибитые к палкам, за которыми, когда рогожи распахнутся от ветра, выглянут две или три гряды капусты. Замечательно, что почти все эти домики заклеймены красными такого рода надписями: „Сей дом должен быть уничтожен в мае 1854 года“, а внизу иногда другая надпись: „Простоять может до 1860 года“, или „сей дом может простоять до 1850 года“, и, несмотря на это, он еще кое-как стоит до сей минуты, сильно, впрочем, покачнувшись набок. Эти надписи поражают человека, в первый раз зашедшего в Галерную гавань: тяжело становится, глядя на эту заклейменную нищету, на эту шаткую, ненадежную собственность с определенным сроком для существования. Но посмотрите повыше: еще страшнее этих клейм ярлыки почти под крышами, с надписью 7 Ноября 1824 года. Между полусгнившими лачужками, у завалинок которых растут крапива и грибные наросты, попадаются нередко и новые домики, выкрашенные яркой краской, с бальзаминами и геранью на окнах и с кисейными занавесками, — аристократические домики, потому что везде есть аристократы, — даже и в Галерной гавани…
Людей в этой печальной слободе почти не видно: изредка перейдет через улицу от своего разваливающегося дома к мелочной лавочке старушонка в лохмотьях, держа в иссохшей и морщинистой руке молочник с отбитым носиком, или, услышав шум ваших шагов, высунется из окна девушка, целый день не отнимающая головы от срочного шитья, и с любопытством и удивлением посмотрит на вас и задумается: откуда, как и для чего попал сюда незнакомый человек? Тишина на улице нарушается только криком гусей, размахивающих крыльями и вылетающих из канала на берег, и мычанием коровы, которая, остановившись у ворот, глухо мычит, просясь домой и виляя своим хвостом от нетерпения. Канал, разделяющий гавань пополам, оканчивается большим прудом, берега которого поросли ивовыми кустами, а поверхность покрыта широкими круглыми листьями желтых болотных кувшинчиков. У моста, где канал довольно широк, стоит большая барка без мачт, набитая разным тряпьем и стружками, в которых очень усердно копаются старуха и девочка… Воздух в Галерной гавани пропитан болотистым, грибным запахом и гнилью. Самый бедный, отдаленный, грязный городок внутри России нельзя сравнить с этою несчастною слободою, которая еле держится на трясине болота. Глядя на эти домишки и улицы, не веришь, что это частичка великолепного Петербурга и что гранитная набережная Невы с ее огромными зданиями только в трех верстах отсюда».
Вокруг фабрик и заводов возникали рабочие деревни: Жерновка (на Пороховых), Емельяновка, Тентелевка, Металловка или Таракановка на реке Екатерингофке (первое название было дано по Металлическому заводу, второе — по фамилии владельцев завода), Село Смоленское на левом берегу Невы и Веселый Поселок — на правом.
Рабочие пытались по мере возможностей поддерживать традиции крестьянского быта. Мещане же и мелкие чиновники подражали дворянам в планировке и обстановке комнат. Типичную картинку мещанского дома и мещанского быта создают в своем романсе, написанном в 1851 году, композитор Александр Гурилев и поэт Сергей Любецкий:
А вот яркое описание мещанского быта в прозаическом произведении. Дмитрий Васильевич Григорович, кстати, живший на Мещанской улице (ныне — Гражданская ул., 28 / наб. кан. Грибоедова, 77), рассказывает в очерке «Лоторейный бал» о квартире мелкого чиновника на Петербургской стороне: «Во-первых, она имела общий недостаток всех петербургских, а именно, начиналась кухней; из кухни тянулся узенький коридор, делавшийся решительно непроходимым чрез двухспальную постель обоих супругов, которую не было никакой возможности поместить в другое место, так что попасть в следующую за коридором комнату можно не иначе, как пробравшись бочком или, если кому излишняя дородность не позволяла это сделать, перескочив чрез нее; впрочем, при дородности и этот способ не мог быть употреблен в действие. За коридором находились две комнаты; первая из них служила гостиною и залою, вторая спальнею Верочки, Надиньки и Любочки».
В этой квартире семейство коллежского асессора хочет устроить «бал с лотореей». Организация его представляет немалые трудности: «В восьмом часу лестница Крутобрюшковых осветилась сальными огарками, тщательно сберегаемыми экономною хозяйкою дома. Огарки эти были весьма искусно вставлены в огромные репы, посреди которых сам Фома Фомич просверлил дыры; на подъезде горели две плошки; в комнатах, на каждом почти столе возвышались на высоких подсвечниках стеариновые свечи; судя по иллюминации, бал обещал быть великолепным…
Софья Ивановна уже давно была на кухне; стараниями заботливой хозяйки воздвигнулись на тарелках груды винных ягод, пастилок, крымских яблок (принадлежность всякого рода балов, вечеров и пикников), разрезанных пополам; бутерброды также занимали не последнее место. Шеренги стаканов, покуда пустых, вытягивались на комоде кухни, готовые принять в свою пустоту тот благотворный нектар, который чиновник окрестил названием пунштика. Несмотря на такого рода занятия, Софья Ивановна находила время присматривать за Савишной, месившей на сундуке кулебяку (столы все до единого были заняты).
— Ну, смотри же, Савишна, — сказала Софья Ивановна, — делай так, как я тебе сказывала; гостям мужеска пола подавай пуншт, а женщинам чай, да не забудь: не наливать по второму стакану, пока сама не скажу… Эх! Кулебяку-то не поджарь…
— Слушаюсь, Софья Ивановна, не обмолвлюсь…
— То-то же, да нарежь ее… Нет, нет, я сама это сделаю… ты только знай подавай, когда я прикажу.
— Слушаю-с, Софья Ивановна… Нешто гостев-то много буде?
— Да, да, черт бы их взял, прости господи, немало…
— Что же это они не едут, Софья Ивановна? — произнес Фома Фомич, входя на кухню. — Скоро девятый час…
— Успеют еще… Ну а что Люба, Надя готовы? Я чай, время было примазаться…
— Нет еще, я немало говорил им: вот застанут вас гости; а оне то косыночку, то булавочку… просто беда мне с ними, да и только.
— Постой, вот я их потороплю! — Сказав это, Софья Ивановна направилась в гостиную, где именинницы снаряжались к балу.
— Что, скоро ли вы? Люба! долго ли ты станешь еще жеманиться перед зеркалом?
— Господи! И одеться-то не дадут! Салопницами, вы хотите, чтобы мы показались, что ли?.. Уж без того бог знает на что похожи…
— А вот, поговори-ка у меня еще…».
Гости остались не совсем довольны приемом. В частности, мужчин не устроила крепость «пунштика».
«— Скажите, пожалуйста, почтеннейший Акула Герасимович, — сказал вполголоса Михаила Михайлович, — нас, верно, пригласили сюда с тем, чтобы уморить с голода… ну уж вечеринка!.. А еще написано „с угощением и разными забавами“, — хороши забавы, когда есть не дают…
— Да, я сам что-то проголодался…
— Ну, слава богу, кажется, несут пунштик…
Действительно, из коридора показалась Савишна с огромным подносом в руках, обставленным стаканами и чашками, за нею шла Надинька, неся, с потупленным взором, корзину с сухарями и ломтиками белого хлеба.
Гости окружили поднос.
— Ну, пунштик, — продолжал Михаила Михайлович на ухо экзекутору, — только слава, что пунштик… просто какой-то жиденький чаишка… Э! Хе, хе!..
— Я думаю, можно подлить туда немного, знаете, того… ромашки.
— Послушай, милая, как тебя зовут?
— Савишна-с.
— Знаешь ли, Савишна, нельзя ли как-нибудь подлить в наши стаканы ромцу, а?
— Нет, Софья Ивановна и то заругалась, говорит: много налила…
— Что ты врешь, дурища ты этакая! — вскричала Софья Ивановна, лицо которой побагровело от досады. — Извините-с, Михаила Михайлович, глупая баба, только что из деревни, сию минуту… пожалуйте ваш стакан.
— Деревенская простота-с, — заметил Михаила Михайлович, злобно улыбаясь… — Ах ты, Савишна, Савишна! Вчерашняя-давишня! — продолжал он, глядя на смутившуюся бабу…»
Зато молодежь повеселилась.
«Аполлон Игнатьевич, чиновник чрезвычайно великого роста, худощавый, одетый в вицмундир светло-зеленого цвета, сел за фортепьяно. Звуки „Ну, Карлуша, не робей“ возвестили начало бала; кавалеры засуетились подле своих дам, остальные лица прижались к стенкам.
Начались танцы.
Между тем во второй комнате игра становилась горячее и горячее; Вакх Онуфриевич, который, вопреки приказаниям, данным Софьею Ивановной кухарке, подавать гостям не более одного стакана пунша, успел каким-то способом подхватить пару, горячился не в пример другим.
— Нет, братец ты мой, как хочешь, — кричал он Акуле Герасимовичу, ударяя кулаком по столу, — а не смей сбрасывать трефовой дамы; этого, брат, ты не смей!..
— Во-первых, я не ты, — сердито отвечал ему экзекутор, — а во-вторых, не имея чести вас знать лично, я спрашиваю вас, милостивый государь, по какому праву вы осмеливаетесь здесь кричать?..
— Что? Что?..
— Полноте, господа! Вакх Онуфриевич, как тебе не стыдно! — сказал Фома Фомич. — Эка беда, что Акула Герасимович сбросил трефульку, а тебе бы козырнуть да козырнуть, и дело было бы с концом.
Не знаю, чем бы окончилось все это, если б звуки первой французской кадрили, шарканье танцующих и в особенности неистовые притаптывания молодого Кувыркова не возбудили в игроках желания посмотреть, что происходило в гостиной. Действительно, было чем полюбоваться: Петр Петрович, танцующий с Любовию Фоминишною, казалось, хотел на этот раз превзойти самого себя. То с каким-то страстным томлением провожал он свою даму глазами, то вдруг вскидывался в сторону и семенил ногами чрезвычайно быстро; когда даме его следовало делать балансе, он преклонял пред нею одно колено, махал по воздуху платком и улыбался так, что сама Любочка невольно должна была потуплять глаза. Были и другие лица, достойные внимания, как, например, Волосков и еще какой-то молодой чиновник в черном фраке, танцующий с дочерью Силы Мамонтовича, и который употреблял все свои усилия, чтобы обратить на себя внимание, но они решительно исчезали перед удалью Петра Петровича…»
И даже завязалась светская беседа:
«— Ну, уж, признаюсь, сударыня, ваш сын так танцует, — сказал толстый бухгалтер Пелагее Кузминишне, — что я и сказать не умею… и где это он так ловко навострился?..
— Мой Петинька еще по сию пору не покидает уроков… каждую субботу аккуратно посещает он танцклассы.
— А должно быть, там очень хорошо учат, в этих танцклассах?
— Он говорит, что нигде так нельзя научиться танцам… кроме этого, общество, компания, все это там так хорошо, благовоспитанно…
— Конечно, — сказала Наталья Васильевна, — для молодого человека с образованием это много значит, в особенности если там, как вы говорите, общество, внушающее ему блеск, лоск, этак, знаете, необходимый… лессе-алле… — тут дама запуталась, или, как говорит Гоголь, зарапортовалась.
— А позвольте узнать, сударыня, сколько там платят, или это так приглашение какое-нибудь? — продолжал расспрашивать простодушный бухгалтер.
— О, нет-с, платят так же, как и в Клубе соединенного общества, — отвечала не менее простодушная Пелагея Кузминишна. — Только не знаю, сколько… да вот, Петинька, Петинька! Сколько ты платишь в танцклассе за урок?
— Целковый! — звонко закричал молодой Кувырков, делая антраша.
— Скажите, пожалуйста, да это просто клад.
— Уж не говорите…
Кадрили шли одна за другой и прерывались только Софьею Ивановной и Савишной, разносившими гостям (как бы нарочно во время танцев) яблоки, пастилу и винные ягоды…»
Получилась пародия на великосветский бал, но сами ее участники, разумеется, не воспринимали бал как пародию. Они были рады отдохнуть от своих трудов и проблем и развлечься так, как это им было доступно. Бахвальства, тщеславия и искреннего веселья на мещанских балах было, пожалуй, не меньше и не больше, чем в светских гостиных.
С самого своего основания Петербург был многонациональным городом. Национальные общины сохраняли свой уклад и вносили особый колорит в пеструю жизнь города.
Одной из самых древних таких общин были финны, или чухонцы: частью потомки прежнего допетровского населения невских берегов, частью эмигранты из финских деревень, из Швеции или Финляндии. Финские деревни сохранились за Охтой, на Крестовском острове, в нижнем течении реки Фонтанки. Мужчины-финны работали извозчиками — вейками, женщины торговали молоком или нанимались в качестве прислуги, их ценили за чистоплотность и старательность, но побаивались, так как они часто обладали крутым нравом и умели «поставить себя».
Финская община вначале собиралась на молитвы вместе с петербургскими шведами в деревянной лютеранской церкви Святой Анны (современный адрес — ул. Большая Конюшенная, 8а). В 1745 году шведская и финская общины разделились. Финская община осталась на прежнем месте, а шведы построили свою церковь рядом — на Малой Конюшенной улице, 1.
Начиная с 1860-х годов в здании был сиротский приют для девочек, работала богадельня, касса для бедных, с 1820-х годов действовали воскресные школы, где юноши и девушки изучали лютеранское вероучение и финский язык. Приходу также принадлежала часовня на финском участке Митрофаниевского кладбища и молитвенный дом в Лахте.
Вместе с финнами в Петербург приезжали и шведы. Наверное, самым знаменитым шведским семейством в Петербурге была семья Нобелей, получившая свое имя от шведской деревни Остра Ноббелев. Основатель петербургского клана Нобелей Эммануэль Нобель-старший приехал в Петербург в 1842 году и основал механический завод. Во время Крымской войны 1853–1856 годов поставлял в русскую армию вооружение и изобретенные им подводные мины. После войны, в 1859 году, Нобель-старший вернулся в Швецию, оставив предприятие сыновьям. Одним из них был Альфред Бернхард Нобель, организатор и совладелец предприятий по производству динамита почти во всех странах Западной Европы, учредитель Нобелевских премий.
Младший сын в семье Людвиг Нобель — предприниматель, конструктор станков, член Русского технического общества, преобразовал предприятие, оставленное ему отцом, в крупный машиностроительный завод «Людвиг Нобель» (впоследствии завод «Русский дизель»). В 1876 году основал вместе с братьями Робертом и Альфредом нефтепромышленное предприятие в Баку (с 1879 года — Товарищество нефтяного производства братьев Нобель), которое стало крупнейшей нефтяной фирмой в России.
Но нас интересует женская половина семейства Нобелей.
Жена Людвига, Эдла Нобель, приехала в Петербург в 1869 году, работала учительницей в школе при шведской церкви, а после смерти мужа, в 1888 году, возглавила семью. При ней был построен городок для рабочих завода на Лесном проспекте и Народный дом-читальня. Причем строили их архитекторы Р. Ф. Мельцер и В. А. Шретер, получавшие также заказы от императорского дома. Особняк Нобелей (современный адрес — Лесной пр., 21) построил архитектор шведского происхождения Федор Лидваль.
В 1894 году она купила усадьбу Ала Кирьола (Нижняя Кирьола) под Выборгом и построила там красивый усадебный дом. Госпожа Нобель построила в деревне общеобразовательную школу, а позже, в 1906 году, основала в своей усадьбе домоводческую школу для девочек.
Одна из дочерей Эдлы и Людвига Марта Хелена Нобель участвовала в филантропической деятельности матери. Об этом вспоминает Лев Успенский, видевший Марту Нобель в детстве: «Я сижу на диване во грустях: почему это нас с братом ни вчера, ни сегодня не ведут гулять?
Крашеный пол моет Настя. Про эту Настю я знаю, что она — „жена забастовщика“. Он работает на заводах Нобеля, там где-то, на краю света, чуть ли не за Нейшлотским переулком. Когда там забастовка, мужа Насти сажают в тюрьму… Настя тогда переходит жить к нам; почему, я не знаю. Я знаю только, что она ходит обедать в „столовую для забастовщиков“. Чтобы туда попасть, она берет у мамы толстенькую книжечку с билетами: один билет — обед, второй билет — то ли завтрак, то ли ужин, то ли чай. Эти книжечки лежат целыми стопками у нас в прихожей под вешалкой — синенькие такие, пухленькие книжки. И я сам видел, как их однажды привезла к нам в красивом „собственном“ ландо с фонарями не кто иная, как Марта Людвиговна Нобель-Олейникова, мамина знакомая. Швейцар Алексей, выскочив, весь усердие, — „госпожа Нобельс-с!“ — забрал из экипажа тючки с этими книжками и, всем аллюром своим выражая высшую меру почтительности, понес их рысью к нам наверх. Марта Людвиговна, поддерживая еще рукой и без того прихваченную резиновым шнуром — „пажом“ — длинную юбку, сошла с подножки и, улыбнувшись нам с няней (мы были завсегдатаями ее „Нобелевского сада“ (сад у Народного дома Нобелей. —
Я запомнил эту сцену, вероятно, потому, что вечером за столом произошла перепалка между мамой и папиным братом Алексеем. Смысл спора мне остался тогда неясным, но дядя Леля ядовито издевался над синими книжками, при помощи которых Марта Нобель подкармливает рабочих, уволенных Людвигом и Густавом Нобелями… „Воистину, правая рука не ведает, что творит левая!“»
Позже Марта Нобель окончила Санкт-Петербургский Женский медицинский институт, вышла замуж за военного врача Георгия Павловича Олейникова, человека передовых взглядов, в молодости дружившего с Александром Ульяновым, работала хирургом в Обуховской больнице, рентгенологом в своей alma mater и врачом-педиатром в детских приютах шведского прихода. Летом она жила с мужем на мызе Ангела по соседству с усадьбой матери.
В 1917–1918 годах Нобели укрывались в Ала Кирьола от большевиков. Затем они уехали в Стокгольм.
Еще одной петербургской шведкой, известной за пределами Петербурга, стала художница Эльза Каролина Баклунд, в замужестве Цельсинг, дочь астронома Пулковской обсерватории Оскара Баклунда. Она училась в Петербургской Академии художеств у Ильи Репина. Картины Эльзы Баклунд-Цельсинг хранятся в Национальном музее Швеции и в Русском музее.
Другой старинной и уважаемой общиной были петербургские немцы. Первые немцы, поселившиеся в Петербурге, приглашались сюда Петром I, высоко ценившим их способности к ремеслу и торговле. Немецкие лютеранские церкви находились на Невском проспекте (Петрикирхе, современный адрес — Невский пр., 22–24), в Литейной части (Анненкирхе, современный адрес — Кирочная ул., 8) и на Васильевском острове (Катариненкирхе, современный адрес — Большой пр., 1) и Церковь Святого Михаила (Средний пр., 18).
Немецкое дворянство быстро смешалось с русским. Простые немцы и немки дольше сохраняли свою национальную самобытность.
Немцев было много среди врачей, аптекарей (самым знаменитым немецким аптекарем был доктор В. Пель), мастеров, изготавливающих мебель, кареты, музыкальные инструменты, ювелиров, часовщиков, граверов, чеканщиков. Немок охотно нанимали кухарками, горничными и прачками. Немецкие модистки и портнихи составляли конкуренцию француженкам.
При немецких церквях действовали приходские и торговые школы, гимназии, детские и вдовьи приюты, общества предоставления дешевых квартир.
Особенно были знамениты две школы — мужская Петришуле и Анненшуле при Анненкирхе, где были отделения для мальчиков и девочек.
В начале XIX века Аннешуле школа включала в себя три класса, позже в ней ввели гимназический курс для мальчиков и девочек. В школу принимали детей любого вероисповедания, и она была весьма престижной. Сорок ее выпускников стали студентами Петербургского, Московского, Дерптского и Гельсингфоргского университетов, а 33 выпускницы сдали экзамен на гувернанток. В 1867–1868 годах в Анненшуле училось 537 учеников и 305 учениц, и помещений стало не хватать, а в 1908 году — 1733 ученика. Анненшуле тогда состояла из мужской и женской гимназий, реального училища, элементарной и подготовительной школ и сиротского дома.
Екатерина II, а затем Александр I радушно принимали немцев, переселившихся в Россию. Так на окраинах Петербурга возникло более двадцати колоний — в Стрельне, Петергофе, Колпине, Шувалове, Пискаревке, в 1830-е годы появились Веселый Поселок и Немецкая Гражданка.
Одна из них — Колония Каменка, расположенная недалеко от Коломяг, основана в 1865 году на землях, арендованных у графа Шувалова немецкими поселенцами. Ежегодно в августе в колонии располагался на отдых 2-й эскадрон кавалергардского полка. Один из офицеров оставил воспоминания об этих визитах: «При въезде в селение Каменку немцы-колонисты устроили нашему эскадрону торжественную встречу. На краю этого селения из шестов и древесных ветвей они построили арку и украсили ее гирляндами зелени и цветов; здесь же собрались все колонисты: мужчины в суконных куртках с характерными бритыми лицами и женщины в пестрых нарядных платьях; хор детей под управлением учителя пел кантаты на русском языке, и очень стройно…Колонисты оказались людьми добрыми и внимательными; они кормили нас до отвала картофелем, которого у них были целые горы, и во всякое время у себя на плите кипятили нам воду для чая и жарили грибы, которых тогда было много в соседнем лесу; к чаю в виде лакомства мы собирали клюкву, которой было много на обширном болоте, находящемся почти у самого селения».
Еще одной колонией была Гражданка в районе современного Гражданского проспекта. В 1827 году здесь купили землю братья Вализеры, после чего рядом с ними стали селиться и другие немцы. Колонисты занимались огородным и молочным хозяйством, выращивали картофель, летом сдавали жилье дачникам. «Колонист тщательно выбрит, одежда у него немецкого покроя, а колонистки являются в город, на рынок, в неизбежных чепчиках. Фасон чепчика, вывезенного некогда из своего отечества, колонистка строго сохраняет и передает из поколения в поколение… Дома довольно большие, в два этажа; обшиты тесом; впереди небольшой садик, в котором разбиты клумбы с цветами. Все дома построены по одному типу, с неизбежными двумя балконами по фасаду. Заборы и палисадники, выкрашенные белой краской, стоят прямо, ровно, точно вытянулись в струнку. Внутри стены оклеены обоями», — так описывал в 1903 году Гражданку знаток петербуржского быта А. Бахтиаров.
Позже вблизи дороги, связывавшей Гражданку с Петербургом, возникло еще одно поселение, где жили русские, финны и немцы — называлось оно Дорога в Гражданку. Территориально все три поселения шли примерно по обеим сторонам нынешнего Гражданского проспекта.
С колонией Гражданка связана легенда о влюбленных Карле и Эмилии, которые были слишком бедны, чтобы пожениться, и от горя покончили с собой.
Существуют разные варианты этой романтической истории. В 1916 году Сергей Безбах, член кружка изучения Лесного при Коммерческом училище, разыскал местного колониста-старожила, который рассказал подробности истории влюбленных. По его словам, молодого человека звали вовсе не Карл, а Луи Брудерер, а девушку — Эмилия Каретан. Их тела нашли рано утром 4 августа 1855 года в Беклешовом парке, вблизи торфяных болот по направлению к Парголово и Мурино. В обоих телах пули прошли сквозь сердце. Похоронили их на опушке Беклешова парка. Позже над могилой поставили простой железный крест, на ней всегда лежали свежие цветы.
В течение всего XVIII века число членов голландской общины постоянно увеличивалось. Из Голландии приезжали ремесленники, корабельные мастера и шкиперы, граверы, торговцы. В 1850 году в церковной книге было записано 249 прихожан, из которых 37 мужчин и 11 женщин родились в Голландии. Далее община включала 39 мужчин и 41 женщину, появившихся на свет в Петербурге от голландских родителей. И, наконец, 52 мужчины и 49 женщин голландского происхождения имели российское подданство. Последний рост численности голландской общины в городе на Неве пришелся на 1850–1870-е годы, на период наивысшего расцвета торговых компаний.
В этой главе мы уже познакомились с предприимчивой голландкой Софьей Гебгардт, ставшей одной из основательниц зоосада. Голландцы посещали реформатскую церковь, расположенную на углу Невского проспекта и Большой Конюшенной, а усопших хоронили в основном на Волковском кладбище.
Среди французов, прибывавших в Петербург в течение всего XVIII века, было много ремесленников, инженеров, врачей, офицеров, воспитателей, а с учреждением Академии художеств стали приезжать архитекторы, скульпторы и живописцы.
В конце 1810-х годов в Петербурге жили почти четыре тысячи французов, эта цифра оставалась почти неизменной на протяжении следующих ста лет и составляла от 0,5 до 0,2 % численности всех петербуржцев. Из иностранцев, населявших Петербург, французы находились на третьем месте после немцев и шведов.
Французы-католики вместе с поляками и итальянцами посещали католический собор Св. Екатерины, освященный в 1783 году (современный адрес — Невский пр., 32–34), где действовали приют для престарелых, детский интернат, «Комитет труда» в помощь ищущим работу и две гимназии — мужская и женская, последняя была учреждена в 1839 году при участии французского посланника П. де Баранта.
Гугеноты ходили во французскую реформатскую церковь Св. Павла (Большая Конюшенная ул., 25), при которой в 1838 году открылся пансион Шене для девушек мещанского происхождения.
Французское благотворительное общество, расположенное на Васильевском острове, в квартале между 13-й и 14-й линиями, финансировало французскую больницу Марии Магдалины (14-я линия, 59), в которой помимо амбулатории и родильного отделения уже в начале ХХ века имелся рентгеновский кабинет и гидротерапевтическая комната.
Выдающейся француженкой, оставившей свой след в истории Петербурга, была восемнадцатилетняя Мари Анн Колло, вылепившая голову Петра I для «Медного всадника». Петербургская Академия художеств приняла Мари Анн Колло в свои ряды.
Другой француженкой, удостоенной той же чести, стала Элизабет Луиза Виже-Лебрен — художница, дочь живописца и жена торговца картинами, написавшая за свою восьмидесятисемилетнюю жизнь 662 портрета. В том числе около 50 портретов представителей петербургского высшего света. Она прожила в русской столице несколько лет и пользовалась особым покровительством Павла I и Марии Федоровны.
Нельзя не упомянуть еще о двух француженках незнатного происхождения. Это Камилла ле Дантю и Полина Гебль.
Камилла была дочерью Мари-Сесиль ле Дантю, приехавшей в Россию со своим вторым мужем и работавшей гувернанткой в доме генерал-майора П. Н. Ивашева. Камилла жила вместе с матерью в доме Ивашевых, а потом нашла себе место и сама стала работать гувернанткой. Влюбившись в сына Ивашевых Василия, она скрывала свои чувства, так как считала, что разница в их социальном положении непреодолима. Однако когда Ивашев был арестован и сослан в Сибирь, Камилла призналась его семье и выразила желание стать его женой.
Один из родственников Ивашева писал будущему мужу: «…Простота и любезность столько непринужденны, столько естественны, что нельзя не предугадать, нельзя не ручаться за счастье, которое тебе предназначается».
И действительно, супруги искренне полюбили друг друга. Камилла родила мужу трех детей. Но, к сожалению, брак продлился всего 8 лет. Простудившись, беременная четвертым ребенком Камилла скончалась, а ровно через год умер от горя и Василий Ивашев. Мария, Вера и Петр — дети Ивашевых, воспитанные двумя бабушками, посвятили себя общественной деятельности. Наиболее известная из них — Мария Васильевна (в замужестве Трубникова), одна из первых русских феминисток и организаторов «Общества дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Санкт-Петербурга». Подробнее о ее жизни и работе будет рассказано в 15-й главе 5-й части книги.
Полина Гебль, дочь наполеоновского офицера из Лотарингии, приехала в Москву по приглашению торговой фирмы Дюманси работать продавщицей в магазине, размещавшемся на Кузнецком Мосту. В России Полина познакомилась с молодым дворянином Иваном Анненковым и родила от него дочь, но, когда он предложил ей тайно обвенчаться, она отказалась, не желая обманывать семью Анненкова. После ареста и ссылки возлюбленного Полина собралась за ним в Сибирь. В Петербурге она оказалась проездом, чтобы обратится к императору с просьбой разрешить ей следовать за Анненковым. Здесь она узнала, что Анненков находится в подавленном настроении и помышляет о самоубийстве. Не задумываясь, Полина решила увидеться с ним во что бы то ни стало: «В это время мосты были все разведены, и по Неве шел страшный лед. Иначе, как на ялике, невозможно было переехать на другую сторону. Теперь, когда я припоминаю все, что случилось в ночь с 9-го на 10 декабря, мне кажется, что все это происходило во сне. Когда я подошла к реке, то очень обрадовалась, увидав человека, привязывавшего ялик, и еще более была рада узнать в нем того самого яличника, который обыкновенно перевозил меня через Неву. В этакую пору, бесспорно, не только было опасно пускаться в путешествие, но и безрассудно. Между тем меня ничто не могло остановить, я чувствовала в себе сверхъестественные силы и необыкновенную готовность преодолеть всевозможные препятствия. Лодочник меня также узнал и спросил, отчего не видал так долго. Я старалась ему дать понять, что мне непременно нужно переехать на другую сторону. Он отвечал, что это положительно невозможно, но я не унывала, продолжала его упрашивать и наконец сунула ему в руку 25 рублей. Тогда он призадумался, а потом стал показывать мне, чтобы я спустилась по веревке, так как лестница была вся покрыта льдом. Когда он подал мне веревку, я с большим трудом могла привязать ее к кольцу, до такой степени все было обледеневшим, но, одолев это препятствие, мигом спустилась в ялик. Потом только я заметила, что руки у меня были все в крови: я оборвала о ледяную веревку не только перчатки, но и всю кожу на ладонях.
Право, не понимаю, как могли мы переехать тогда, пробираясь с такой опасностью сквозь льдины. Бедный лодочник крестился все время, повторяя: „Господи, помилуй“. Наконец с большим трудом мы достигли другого берега. Но когда я подошла к крепостным воротам, то встретила опять препятствие, которое, впрочем, ожидала: часовой не хотел впустить, потому что было уже 11 часов ночи. Я прибегла опять к своему верному средству, сунула и ему денег. Ворота отворились, я быстро прошла до церкви, потом повернула направо к зданию, где были офицерские квартиры, пошла по лестнице, где было темно, хоть глаз выколи, перепугала множество голубей, которые тут свили свои гнезда, потом взошла в комнату, где на полу спали солдаты. Я в темноте пробиралась, наступая беспрестанно им на ноги. Наконец добралась до комнаты Виктора Васильевича.
Это был один из офицеров, которого я знала более других, особенно жену его (фамилии его я не знаю). У них было еще темнее, но я так хорошо знала расположение их комнаты, что ощупью дошла до кровати и разбудила жену Виктора Васильевича, говоря, что мне необходимо видеть его. Он тотчас же вскочил, я объявила, что хочу видеть Ивана Александровича. Он ответил, что никак нельзя, и начал рассказывать, как Иван Александрович хотел повеситься на полотенце, но, к счастью, полотенце оборвалось, и его нашли на полу без чувств. На это я стала ему доказывать, что мне тем более необходимо видеть Ивана Александровича, Виктор Васильевич колебался, я взялась опять за кошелек, вынула сторублевую ассигнацию и показала ему. Тогда сон у него прошел, он сделался сговорчивее и отправился за Иваном Александровичем, а я вышла на улицу и прижалась у какого-то здания, близ которого проходил какой-то канал (или маленькая речка, не знаю, только тут мы всегда виделись с твоим отцом). Это было довольно пустынное место, где почти не было проходящих.
Вскоре Виктор Васильевич привел узника. Мы горячо обнялись, но едва успели обменяться несколькими словами, как Виктор Васильевич начал торопить нас и все время тащил Ивана Александровича за рукав. Чтобы выиграть еще хотя одну минуту, я сняла с себя последнюю цепочку с образом и отдала Виктору Васильевичу. Он немного подождал, потом опять начал сердиться. Делать было нечего, приходилось расстаться. Я успела только передать Ивану Александровичу кольцо с большим бриллиантом, которое посылала ему мать, и сказала, что напишу все, что имею еще передать ему от нее. Мы простились, и надолго этот раз. Иван Александрович, сделав несколько шагов, вернулся, торопливо передал мне кольцо, говоря, что отнимут, и прибавил, что их, вероятно, скоро увезут в Сибирь. Тогда я сняла с своей руки другое, маленькое кольцо, которое всегда носила и которое было составлено из двух очень тоненьких кольчиков. Я разделила их, отдала ему одно, догоняя его, другое оставила у себя и сказала вслед, что, если не добьюсь позволения ехать за ним в Сибирь, то пришлю другую половину кольца. Все это было сделано в одну минуту. Вскоре вернулся ко мне Виктор Васильевич, которого я просила проводить меня из крепости».
Не зная русского языка, с двумя слугами Полина Гебль отправилась в Читу. Там в Михайло-Архангельской церкви ее обвенчали с Иваном Александровичем. Только на время венчания с жениха были сняты кандалы. Анненковы прожили в Сибири тридцать лет. Полина вела хозяйство, развела большой огород, учила других декабристок огородничеству и кулинарии.
Полина рожала 18 раз, но выжили только шестеро ее детей. После возвращения из ссылки супруги поселились в Нижнем Новгороде, где Полина умерла в возрасте 76 лет.
В XVIII веке после присоединения к России Крыма (1783 г.), Литвы, Польши и Волыни (1793–1795 гг.) еврейское население Российской империи значительно возросло. Свободный выезд за черту оседлости для них запретили, но выдавались специальные разрешения для тех, кому нужно было приехать в столицу по делам. Это, например, Зундель Гирш, поставлявший серебро на Монетный двор Екатерины I, или Леви Липман, выходец из Курляндии, исполнявший при дворе обязанности «обер-гофкомиссара» и «коммерческого агента».
Кроме того, для упорядочения управления российскими евреями в Петербурге сформировали специальную комиссию, в работе которой принимали участие депутаты от еврейских обществ. Возглавляли их купцы из Белоруссии Абрам Перец и Нота Ноткин. Вместе с депутатами приехали члены их семей, еврейская прислуга. Таким образом, в 80-х годах ХVIII века в Петербурге появляется маленькая еврейская община. Ее собрания проходили в доме, где жил Перец — на углу Невского проспекта и Большой Морской улицы. В 1802 году был приобретен участок под еврейское кладбище (в лютеранской части Волкова кладбища). Религия и особые установления в быту надежно отделяли евреев от других жителей города и помогали сохранению национальной самобытности.
С 1828 года в русскую армию стали призывать евреев. Солдаты-евреи вместе с женами и детьми поселялись по месту службы, в том числе и в Петербурге. Позже им было разрешено оставаться в столице и после выхода в отставку. Они занимались ремеслом, мелкой торговлей, поступали на службу в пожарные команды и городскую полицию.
С 50-х годов XIX века по ходатайству крупного еврейского финансиста Евзеля Гинцбурга право жительства в столице получают евреи-купцы 1-й гильдии, евреи-ремесленники, а затем и все евреи, имевшие высшее образование.
В 1869 году в Петербурге по официальным данным, постоянно проживало 6654 еврея (за вычетом выкрестов и нелегальных эмигрантов), из них 2903 женщин, что составило 1 % от всего населения столицы. В Спасской части жили 635 человек, в Московской — 423, в Казанской — 324. В этот период была построена Большая Хоральная синагога.
В 1910 году евреев уже насчитывалось 34 995, из них 17 229 женщин.
Мужчины-евреи выбирали себе профессии врачей, адвокатов, фармацевтов, чиновников, преподавателей высших учебных заведений, журналистов, архитекторов, фотографов. Они владели белошвейными и чулочно-вязальными мастерскими, скорняжными заведениями, слесарными, механическими, столярными мастерскими. Менее образованные и зажиточные становились скорняками, сапожниками, портными, механиками. Женщины традиционно присматривали за домом и детьми, кроме того, они могли заниматься мелкой торговлей, брать шитье на заказ, чтобы поддержать семью. Слава еврейских матерей была вполне заслужена. Так, уровень смертности на каждую тысячу детей до 1 года составлял в конце XIX века среди православных — 282,8; у лютеран — 178,5; у католиков — 149; у магометан — 166,4; у евреев — 130,4.
В рамках еврейских традиций было почитание учености и помощи бедным, сиротам, наделение приданым бедных невест и так далее (на иврите такая помощь называется «цдака» — справедливость — и является одной из религиозных заповедей). Поэтому при еврейской общине возникли многочисленные благотворительные общества, а также Общество для распространения просвещения между евреями России (ОПЕ), Общество охранения здоровья еврейского населения (ОЗЕ), Общество еврейской народной музыки. По данным статистики, 47 % петербургских евреек знали грамоту (среди православных грамотным был 41 % женщин). С 1879 года работала Еврейская народная дешевая столовая, за которой присматривали дамы-попечительницы: баронесса М. Ю. Гинцбург, В. А. Гурьян, А. А. Соловейчик и А. Р. Нисселович.
Рядом с Большой хоральной синагогой организовали девятиклассное мужское и восьмиклассное женское ремесленные училища Общества для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ). В конце века здесь учились 221 мальчик и 208 девочек. Обучение было бесплатным для детей из бедных семей, остальные платили от 7 до 18 рублей в год. В программе было изучение Танах и основ иудаизма (девочкам преподавали сокращенный курс), иврит, русский язык, еврейская и русская история, арифметика, география, природоведение, физика (только мальчикам), рисование, пение. Мальчики обучались слесарному и столярному делу. Девочек учили шить белье и верхнюю одежду, делать искусственные цветы.
При училище была библиотека, мастерские, учеников часто вывозили за город, на экскурсии в музеи, на фабрики и заводы. Педагоги читали детям вслух, отмечали вместе с ними праздники. Летом ослабленных детей бесплатно вывозили на дачу.
В начале XX века мужским училищем заведовал А. М. Конштам, женским — П. П. Антокольская. Среди педагогов были известные в Петербурге ученые, писатели, журналисты.
При синагоге на Васильевском острове (3-я линия, дом № 48) работал хедер — еврейское училище для детей бедняков под руководством Софьи Афанасьевны Зельцер. Программа училища, рассчитанная на три-четыре года, включала изучение Танах, иврита и основ еврейской истории. (В 1918–1920 годах еще один хедер действовал при синагоге на Среднем проспекте Васильевского острова, в доме № 16).
В 1906 году была организована еврейская гимназия в Никольском переулке, 7 (ныне — улица Мясникова), которая затем размещалась на Театральной площади. Это открыло еврейским юношам и девушкам возможность поступать в высшие учебные заведения. Французский язык здесь преподавала А. И. Пинскер, дружившая с известным драматургом Морисом Метерлинком.
В 1881 году в специально построенном здании на 10-й ли нии Васильевского острова в доме № 37 Анна Гесселевна Гинцбург основала еврейский сиротский приют. Она была женой знаменитого еврейского финансиста, общественного деятеля и мецената, барона Горация Евзеловича Гинцбурга. Баронский титул был дарован отцу и сыну Гинцбургам герцогом Гессен-Дармштадтским, им было Высочайше разрешено пользоваться титулом в России. «Еврейская энциклопедия» Брокгауза и Эфрона так отзывается об Анне Гесселевне: «Женщина редких душевных качеств, имевшая громадное влияние на своего мужа и тестя Евзеля Гаврииловича Гинцбурга». Приютом управлял дамский попечительский комитет под председательством баронессы Матильды Юрьевны Гинцбург (жены Давида Горациевича Гинцбурга).
В 1904 году при Российском обществе защиты женщин (председательницей которого была принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская) был образован отдел попечений о еврейских девушках. Его целью было «предохранить девушек от действия окружающих их вредных в нравственном отношении условий жизни и содействовать их нравственному развитию». А именно: «Принятие законных мер к ограждению девиц от дурного с ними обращения, притеснения и обид; в посещении призреваемых девиц на местах, где они живут, работают или служат; в устройстве помещений, в которых девицы могли бы проводить свободное от занятий время, а также общежитий, дешевых квартир, комнат, углов, кухонь и летних колоний; в устройстве для них развлечений и образовательных курсов; в оказании девицам поддержки при приискании мест и занятий, а также в учреждении для них артелей по разным ремеслам».
После смерти председателя бюро Горация Гинцбурга отдел возглавила жена его сына, Александра Горациевича, баронесса Роза Сигизмундовна Гинцбург. В бюро входили А. И. Браудо (секретарь), Б. Б. Гинзбург (казначей), А. Г. Гинцбург, Н. Г. Варшавская, Д. Ф. Зисканд, Л. Э. Кауфман, Э. А. Лунц, Б. Г. Мочан, Л. С. Розенталь, А. В. Таненбаум и А. А. Шлосберг.
На собранные отделом средства были основаны библиотека и бюро приискания труда, они располагались на Офицерской ул., 42 (ныне — ул. Декабристов), общежитие, вечерние собрания и дешевая столовая (Английский пр., 40).
На субботних собраниях проводились публичные чтения, групповые беседы, занятия по арифметике, русскому и еврейскому языкам и рукоделию; устраивались музыкальные концерты. Субботние собрания посещало в год свыше 350 девушек в возрасте от 14 до 30 лет. Во время собрания можно было посетить бесплатного врача.
В общежитии из 10 комнат с 31 кроватью (позже 13 комнат и 50 кроватей) за плату от 3 руб. до 5 руб. в месяц в течение года жили свыше 60 девушек от 16 лет, в основном, ремесленниц. В декабре того же года открылось второе общежитие отдела на 19 человек на Дегтярной ул., 12. В 1910 году это общежитие переехало на 4-ю Рождественскую (ныне 4-ю Советскую) ул., 18, и получило имя барона Г. О. Гинцбурга.
В том же 1910 году у отдела появилась первая летняя колония для еврейских девушек, для которой была нанята дача из шести комнат в Лесном, в Воронцовом пер., 3. Летом на даче на полном пансионе (при стоимости 5 руб. за две недели) проживало 39 девушек (по 15 одновременно).
Пожалуй, только в церковные праздники бедное население Петербурга могло сбросить со своих плеч груз забот и предаться безудержному веселью.
Конечно, самым главным и самым волшебным праздником являлось Рождество. На этот праздник наряжали елку, привязывая к веткам конфеты, пряники, яблоки, укрепляя на них свечи. Цепи из бумаги и другие украшения дети часто делали сами. Вечером ждали, когда на небе появится первая звезда, и только тогда садились за праздничный стол. Из хлопушек доставали праздничные короны трех королей, пришедших в Вифлеем, и, надев их на головы, водили вокруг елки хоровод. «Рождество в бедном, но честном семействе» было частым сюжетом в детской нравоучительной литературе. В рассказе Александры Никитичны Анненской «Надежда семьи» избалованная девочка, дочка бедного чиновника, вытребовав у семейства новые наряды, едет встречать Рождество к своим богатым друзьям, а ее родители и младшие братья остаются дома ни с чем.
«И вот желание Маши исполнилось. Елизавета Ивановна, скрепя сердце, пошла с ней по магазинам покупать необходимые для бала вещи. Тринадцати рублей, которые просила сначала девочка, оказалось далеко недостаточно: одно платье стоило пятнадцать рублей, да к нему понадобился широкий пояс из лент, да перчатки, да новые ботинки, да убор головы у парикмахера. Маша с необыкновенным оживлением распоряжалась всеми приготовлениями к предстоящему удовольствию, она была весела, как птичка, и нарочно старалась не замечать грустных взглядов, которые бросал на нее отец, и того неудовольствия, с каким мать отдавала ей рубль за рублем из своего сокровища. Больше половины денег, полученных Иваном Алексеевичем в награду, пришлось истратить на ее прихоти, остальные пошли на уплату долгов да на покупку дров; о подарках младшим детям, о том, чтобы доставить какое-нибудь удовольствие самим себе, ни отец, ни мать не могли и думать.
Настал вечер сочельника. В восемь часов к домику Смирновых подъехала карета, — это одна из Машиных подруг заехала взять ее с собою. Маша, целый час перед тем вертевшаяся перед зеркалом, охорашивая свой наряд и любуясь собой, наскоро попрощалась с родителями и побежала садиться в карету. Отец и мать стояли у окна и провожали ее глазами. Мальчики приютились тут же и с любопытством поглядывали и на отъезжающую сестру, и на ярко освещенные окна противоположного дома.
— Папа, — вскричал шестилетний Миша, — смотри-ка, там, напротив, уж зажгли елку! Когда же ты нам подаришь игрушки? Теперь пора!
— Я уж очистил на столе место для солдатиков, — сказал Вася, заискивающими глазами поглядывая на отца.
Ивану Алексеевичу было очень тяжело, что он обманул надежды детей, что он ничем не мог порадовать их.
— Милые мои! — с усилием выговорил он. — Нет у меня для вас игрушек, потерпите, когда-нибудь я и вас потешу! — И он отвернулся, чтобы не видеть грустно недоумевающего выражения, с каким дети слушали его слова, чтобы не видеть слез, брызнувших из глаз их.
— Да, нечего сказать, не так думали мы встретить нынче праздник! — со вздохом проговорила Елизавета Ивановна. — Зато дочка-барышня в карете поехала!
— Не сердись на нее, — кротко заметил Иван Алексеевич, — ведь она еще ребенок, сама не понимает, что делает; вырастет большая, за все нас вознаградит!
— Ах, полно, пожалуйста, не говори ты мне этого! — вскричала Елизавета Ивановна. — Уж если теперь у нее нет никакого желания потешить чем-нибудь маленьких братьев или избавить от лишней работы отца с матерью, так большая вырастет — еще хуже будет! Теперь она стыдится перед такими же девчонками, как сама, признаться, что отец ее бедный, а вырастет — и отцом не захочет считать бедного человека!
Иван Алексеевич опустил голову.
— Господи, неужели это правда?! — тихо прошептал он. — А ведь я так люблю ее! — И он сам не заметил, как две слезы медленно скатились по щекам его.
Итак, Маша была на балу у своей подруги и была в настоящем бальном платье. Она одна из всей семьи встречала праздник среди веселья. Но было ли ей самой весело?»
В другой повести Лидии Чарской «Лизонькино счастье» бедная маленькая девочка должна отправиться на праздник в дом губернатора, но вместо этого из-за коварства подруги она попадает к злым шарманщикам, те хотят похитить ее и ходить с нею по дворам. Но благодаря тому, что в одном из шарманщиков просыпается совесть, девочке удается бежать.
Однако гораздо интереснее почитать, как представляла себе Чарская праздник Рождества в XXI веке. В ее рассказе «Елка через сто лет» мальчик Марсик засыпает, ожидая, когда его пустят посмотреть на елку, и ему снится праздник будущего.
«Вдруг темное пространство за окном озарилось светом. Марсик даже вздрогнул от неожиданности и зажмурил глаза. Когда он их раскрыл снова, то остолбенел от удивления. За окном прямо против него остановился небольшой воздушный корабль. На носу корабля сидели бабушка, дедушка и Таша. И у дедушки, и у бабушки, и у Таши в руках были свертки и пакеты.
— Здравствуй, здравствуй, Марсик! — весело кричали они ему. — Мы прилетели к тебе на елку. Надеемся, не опоздали, и елочку еще не зажгли?
Марсик очень обрадовался гостям, доставленным сюда таким необычайным способом. Два электрических фонаря, горевшие на передней части воздушного корабля, ярко освещали их лица. Марсику очень хотелось обнять поскорее дорогих гостей, но он не знал, как это сделать. Между ними и им находилось плотно закрытое на зиму окно.
Но тут поднялся дедушка и протянул к окошку свою палку, на конце которой был вделан крошечный сверкающий шарик.
Дедушка провел этим шариком по ребру рамы, и окошко распахнулось настежь, а с воздушного корабля перекинулся мостик к подоконнику, и по этому мостику бабушка, дедушка и Таша, со свертками и пакетами в руках, вошли в комнату. Окно тут же само собой захлопнулось за ними.
— Ну, веди нас к елке, где твоя елка? — целуя Марсика, говорили они.
В тот же миг распахнулись двери гостиной, и Марсик вскрикнул от восторга и неожиданности. Посреди комнаты стояла чудесная елка. На ней были навешаны игрушки, сласти, а на каждой веточке ярко сверкал крошечный электрический фонарик, немногим больше горошины.
Вся елка светилась, как солнце южных стран. В это время заиграл большой ящик в углу. То был не граммофон, но другой какой-нибудь музыкальный инструмент. Казалось, что чудесный хор ангельских голосов поет песнь Вифлеемской ночи, в которую родился Спаситель. „Слава в Вышних Богу и в человецах благоволение“, — пели ангельски прекрасные голоса, наполняя своими дивными звуками комнату.
Скоро, однако, замолкли голоса, замолкла музыка. Папа подошел к елке и нажал какую-то скрытую в густой зелени пружину. И вмиг все игрушки, привешенные к ветвям дерева, зашевелились, как бы ожили: картонная собачка стала прыгать и лаять; шерстяной медведь урчать и сосать лапу. Хорошенькая куколка раскланивалась, поводила глазками и писклявым голоском желала всем добрых праздников. А рядом паяц Арлекин и Коломбина танцевали какой-то замысловатый танец, напевая себе сами вполголоса звучную песенку. Эскадрон алюминиевых гусар производил ученье на игрушечных лошадках, которые носились взад и вперед по зеленой ветке елки. А маленький негр плясал танец, прищелкивая языком и пальцами. Тут же в небольшом бассейне нырнула в глубь подводная лодка, и крошки-пушки стреляли в деревянную крепость, которую осаждала рота солдат.
У Марсика буквально разбежались глаза при виде всех этих прелестных самодвижущихся игрушек. Но вот бабушка и дедушка развернули перед ним самый большой пакет, и перед Марсиком очутился воздушный поезд с крошками-вагончиками, с настоящим локомотивом, с малюсенькой поездной прислугой. Поезд, благодаря каким-то удивительным приспособлениям, держался в воздухе, и, когда дедушка нажал какую-то пружинку, он стал быстро-быстро носиться над головами присутствующих, описывая в воздухе один круг за другим.
Кукольный машинист управлял локомотивом, кукла-кондуктор подавала свистки, куклы-пассажиры высовывались из окон, спрашивали, скоро ли станция, ели малюсенькие бутерброды и яблоки, пили из крохотных бутылок сельтерскую воду и лимонад и говорили тоненькими голосами о разных новостях. Потом появилась из другого пакета кукла, похожая как две капли воды на самого Марсика, и стала декламировать вслух басню Крылова „Ворона и Лисица“.
Из третьего пакета достали военную форму как раз на фигуру Марсика, причем каска сама стреляла, как пушка, винтовка сама вскидывалась на плечо и производила выстрел, а длинная сабля побрякивала, болтаясь со звоном то сзади, то спереди.
Не успел Марсик достаточно наохаться и наахаться при виде всех этих подарков, как в гостиную вкатился без всякой посторонней помощи стол-автомат.
На столе стояли всевозможные кушанья.
Были тут и любимая Марсикина кулебяка, и заливное, и рябчики, и мороженое, и сладкое в виде конфет и фруктов.
— Ну, Марсик, чего тебе хотелось бы прежде скушать? — ласково спросила его бабушка, в то время как невидимая музыка заиграла что-то очень мелодичное и красивое.
— Рябчика! — быстро произнес Марсик.
Тогда бабушка тронула пальцем какую-то пуговку внизу блюда, и в тот же миг жареный рябчик отделился от блюда и перелетел на тарелку Марсика.
Нож и вилка опять по неуловимому движению кого-то из старших так же без посторонней помощи прыгнули на тарелку и стали резать на куски вкусное жаркое.
То же самое произошло с кулебякой и с заливным. Утолив голод, Марсик пожелал винограда и апельсинов, красиво разложенных в вазе. Опять была тронута какая-то кнопка, и сам собой апельсин, автоматически очищенный от кожи, прыгнул на Марсикину тарелку. Тем же способом запрыгали и налитые золотистым соком ягоды винограда. Марсику оставалось только открывать пошире рот и ловить их на лету.
— Ну что, — нравится тебе и такой ужин? А елка понравилась? — с улыбкой спрашивали Марсика его родные.
— Папа! Бабушка! Мамочка! Дедушка! Что же это значит? — ответил им весело и радостно изумленный, взволнованный Марсик.
— А то значит, мой милый, что это елка и ужин будущих времен. Такие чудесные елки увидят, может быть, твои внуки тогда, когда люди изобретут такие приборы и машины, о которых теперь и мечтать нельзя, — отвечала ему мама и крепко поцеловала своего мальчика».
Думаю, такую елку не отказались бы увидеть все петербургские мальчики и девочки не только в XIX веке!
На святках по городским окраинам начинали ходить ряженые. Они надевали шубу наизнанку, делали себе носы из папье-маше, бороды и густые брови — из пакли. В руки брали метлу, ухват или кочергу. Подходя к дому, пели колядки, желали блага хозяевам, выпрашивали угощенье.
Иногда девушки переодевались цыганками и ходили по дворам «табором» — пели, плясали, при случае, если хозяева оказывались недостаточно щедрыми, могли и стащить что-то, но позже возвращали украденное владельцу.
В колядках появлялись и приметы нового времени: колядующие просили мандарины, варенье.
Другим развлечением девушек на святки было гадание о суженом: по растопленному воску, по сгоревшей бумаге, по кольцам. Самым страшным было гадание с зеркалом в бане. Девушки шепотом рассказывали друг другу, что неосторожную гадальщицу, не успевшую «зачураться» (крикнуть «Чур меня!»), черти утащат прямо в ад.
Еще одним из любимых праздников петербургского простонародья была Масленица. В эти дни устраивались гуляния: сначала на Марсовом поле, позже — на Семеновском плацу, где открывалось множество балаганов, торгующих горячими блинами, пирожками, пряниками, леденцами, сбитнем и вином, дешевой галантереей (платочками, косынками, бусами, лентами), воздушными шарами, детскими игрушками, книжками и т. д. Здесь выступали шарманщики и петрушечники, работали карусели, разыгрывались лотереи. Посмотреть на Масленичные гуляния приезжали дворяне и богатые купцы. Но они оставались в экипажах и не смешивались с толпой.
На шестой неделе Великого поста открывались Вербные базары. Здесь был свой набор сластей: рахат-лукум, халва, орехи в меду, сахарная вата и горячие вафли с кремом. Разумеется, торговали пучками молодых веток вербы с «сережками», с ними в Вербную субботу шли в церковь. Продавались также птицы, которых покупатели сразу же выпускали в небо. Об этом ритуале писал еще А. С. Пушкин:
Большой популярностью пользовались бумажные цветы — дешевое украшение для мещанских домов и квартир. Продавались вербные херувимы, игрушечные чертики в банке, одного из которых так любила маленькая Марина Цветаева, их почему-то назвали «американскими жителями», свистульки, «тещины языки», конфетти, серпантин, павлиньи перья, мячики-раскидаи на резинках.
На Вербных гуляниях бывал в молодости художник М. В. Добужинский. Он пишет в своих мемуарах: «Вербный торг помню еще у Гостиного двора (на Конногвардейском бульваре он был позже). Среди невообразимой толкотни и выкриков продавали пучки верб и вербных херувимов (их круглое восковое личико с ротиком бантиком было наклеено на золотую или зеленую бумажку в виде крылышек), продавали веселых американских жителей, прыгающих в стеклянной трубочке, и неизбежные воздушные шары, и живых птичек (любители тут же отпускали на волю и птичек, и шары), и было бесконечное количество всяческих восточных лакомств, больше всего рахат-лукума, халвы и нуги».
Разумеется, по всем церковным праздникам петербуржцы посещали храмы. На Пасху на стол подавали куличи, пасхи, крашеные яйца, которые дети скатывали с горки (если обычная горка была недоступна, в дело шла наклонная дощечка). Пасхальные яйца также клали на могилу при посещении кладбища.
На кладбища ходили и в праздник Троицы. Дома и церкви украшали свежесрезанными березками. Очень популярны были гуляния 1 мая в Екатерингофском парке. Мария Фредерикс пишет в своих мемуарах: «1-го мая императрица всегда выезжала на народное гуляние в Екатерингофе, несмотря часто на холодную погоду. Государь ехал верхом со свитой, а государыня — в английском нарядном экипаже с великими княжнами, сопровождаемая полковым командиром и всеми офицерами своего Кавалергардского полка верхом, в их алых вицмундирах. Этот выезд всегда был очень наряден и красив, все высшее общество находилось в этот день в Екатерингофе, и ряды нарядных экипажей тянулись между толпами народа».
Летом люди, не имевшие средств, чтобы нанять дачу, старались хотя бы на один день вырваться из душного города на окраины, чаще всего «на острова», где устраивали пикники, катались на лодках. На Иванов день петербургские немцы собирались на Крестовском острове на праздник «Кулерберг». Они разжигали костры, ставили палатки, ели, пили кофе, танцевали и главное — скатывались или сбегали с высокого холма, что должно было принести здоровье и удачу в текущем году. Во второй половине XIX века в празднике стали принимать участие и русские — прислуга, торговцы, фабричные рабочие и работницы и т. д.
Раскрыть личные истории незнатных и незнаменитых петербуржцев помогает неожиданный источник: судебные речи адвокатов. Проблемы, которые преследовали наших героев, часто заставляли их искать выхода в преступлении. И, попав в суд, они волей-неволей рассказывали всему миру историю своей жизни.
Один из примеров — история короткой жизни Анастасии Назаренко, известной нам по речи адвоката С. А. Андреевского, защищавшего в суде ее убийцу.
По словам адвоката: «Сердце переворачивается, когда вспомнишь об этом ужасном убийстве молодой женщины. Мы знаем о покойной, что это была молодая миловидная мещаночка, жившая своей тихой жизнью. Была она горничной, попала в любовницы к женатому буфетчику, родила ребенка, отвезла его в воспитательный дом… жила на Пороховых заводах весьма бедно вместе со своим маленьким братом, любила свою мать и среди своей неказистой жизни сохранила, однако, свежесть, бодрость и ту привлекательность общения, которые сразу подкупили в ее пользу подсудимого. В эту тихую жизнь вдруг ворвалась бурная личность Иванова — и через неделю со дня первой встречи Настасья Назаренко уже была казнена!»
Иванов, работавший слесарем на Пороховых заводах, впервые увидел Настю «в дилижансе». Очевидно, они ехали со своей окраины в город или возвращались на Пороховые. Позже он так описывал суду свои впечатления: «Ее милая речь, интонация чрезвычайно очаровали. Ее несчастье возбудило мою жалость, и в общем я нашел ее милою, прелестною девушкою, которая может составить мое счастье. Ночью видел ее во сне!»
На следующий же день он отправляется к свахе, та рассказывает всю «подноготную» Насти: о ее внебрачной связи, о ее ребенке, но это не останавливает Иванова. Он сватается и получает согласие Насти и ее матери. Пока он занимает деньги на предстоящую свадьбу, приятели рассказывают ему, что «эта особа не так хороша, как он о ней думает», но Иванов ни на что не обращает внимания. Всю неделю их знакомства он проводит «в любовном чаду». Однако сплетни вокруг Насти множатся. «Самая честная из заводских девушек Катя подтвердила связь Насти с буфетчиком и прижитие от него ребенка, еще одна кумушка уверяла Иванова, что и после знакомства с ним к Насте ходил буфетчик и даже, вероятно, был у нее в ту ночь, так как утром видели какого-то мужчину, выходившего из ее дома».
Иванов отправляется к Насте, чтобы потребовать объяснений, по словам адвоката, «как входят верующие во храм со своим горем».
Дальше события развивались стремительно и трагически.
«Войдя, Иванов, к своей досаде, застал Настю не одну. Надо было с ней сейчас же поговорить, а тут были посторонние. В гостях у нее было две или три женщины… и она слушала их болтовню. Она подала ему руку, не глядя на него. Это, конечно, увеличило его досаду, тревогу, нетерпение остаться наедине. Он попросил воды. Настя с холодной миной подала ему стакан. И это снова укололо его. Он примолк и, кипя от гнева, уселся с маленьким Степой (младший брат Насти. —
Тогда он с криком потребовал, чтобы Настя осталась с ним для объяснения. Бабы струсили и вышли… Настя присела на стул. Начался допрос. Иванов излил все, что у него накипело… Но на все его обвинения, высказанные прерывающимся от гнева и ревности голосом, Настя только молчала и как-то гадко улыбалась… Нестерпимо больно становилось Иванову! Ведь он любил Настю, любил даже и в эту минуту! Ведь этот ни с чем не сравнимый образ, ведь это невыразимо дорогое существо врезалось в его мозг и сердце. Он горел и жил Настей, как в бреду, всю неделю: Настя к нему уже приросла, ее жизнь билась в его крови, хотя между ними и не было связи. Отдирать ее от себя — значило то же, что резать самого себя! Ведь это одно из тех мучений, которым мало равных на свете! Он и ревнует, и негодует, и видит, что его чистая Настя уже погибла, и он оскорбляет эту другую — сидящую перед ним, — но все еще он будто за что-то цепляется, ждет, безумно надеется, что она попросит пощады, что она каким-то чудом не ускользнет от него. Ведь так недавно… еще вчера… она его любила! Но вот Настя встала со стула, вышла на середину комнаты и в театральной позе, с поднятыми руками, сказала: „Боже мой, если я такая худая, как и мать моя, что вы хотите? Уходите тогда, оставьте меня в покое“. Этот поворот объяснения был самым ужасным: от этих именно слов Насти дело так страшно быстро пошло к концу. „Как! Тебе это так легко? Ведь ты меня любила…“ — „Нет, вы мне только нравились“. — „Ты меня не целовала?“ — „Нет!“ Он „заскрипел зубами“. Можно сказать, что только в эти секунды дикий зверь стал просыпаться в этом замученном до последней возможности человеке, с его огненной кровью, с буйным характером и в то же время с его высоко нравственными требованиями от женщины… Тогда-то совершенно внезапно настал конец. Тогда на искаженном лице Иванова Настя вдруг прочитала свою гибель. Она с ужасом закричала: „Уходите!“ Иванов спросил в последний раз: „Ты меня гонишь?!“ (Нож был уже у него в руке: вот только когда этот нож, как змей, проскользнул в его руку). — „Да, убирайтесь вон“. — „Умри же, несчастная!..“
Настя прожила всего несколько минут после нанесенного ей удара в сердце… Ясно только одно, что он сделал это убийство неожиданно для себя, в „запальчивости и раздражении“, в роковую минуту жизни, решавшую его судьбу и судьбу несчастной женщины».
Иванова присяжные признали виновным в умышленном убийстве без заранее обдуманного намерения и приговорили к шести годам каторжных работ.
Такими «преступлениями на почве страсти» пестрят сборники адвокатских речей. Вот некто Андреев познакомился «в Лесном, на общественном гулянии» с Саррой Левиной, «общедоступной барышней из швеек». Из любви к ней он развелся с женой и женился на Сарре, которую иначе грозили выслать из Петербурга «за непристойное поведение», т. к. она забеременела от Андреева. Однако, выйдя замуж, родив ребенка и прожив в браке 14 лет, Сарра (теперь носившая имя Зинаиды Николаевны Андреевой) завела любовника — генерала Пистолькорса, захотела развестись с мужем. Во время ссоры муж ударил ее финским ножом, и она скончалась от полученной раны. Благодаря защите все того же С. А. Андреевского присяжные признали, что убийство было совершено в состоянии «крайнего раздражения и запальчивости» и оправдали Андреева.
Вот корнет А. М. Бартенев выстрелил в свою любовницу — артистку Марию Висновскую. (Это дело легло в основу рассказа И. А. Бунина «Дело корнета Елагина».) Ф. Н. Плевако в речи на суде пытался доказать, что это убийство было частью двойного самоубийства влюбленных, не доведенного до конца. Бартенев был признан виновным в умышленном убийстве и приговорен к 8 годам каторжных работ, которые по «высочайшему повелению» были заменены ему разжалованием в рядовые.
Вот «дело Ольги Палем», убившей вечером 16 мая в гостинице «Европа» своего любовника студента Александра Довнара. Благодаря блистательной речи Н. П. Карабчевского Ольга была оправдана, однако после кассации приговор пересмотрели, признали ее виновной в «убийстве, совершенном в запальчивости и раздражении» и приговорили к десятимесячному тюремному заключению.
Однако встречаются среди судебных дел и такие, которые так и остались загадкой, а виновный не был найден. Одно из них: нашумевшее «дело Мироновича» — дело об ограблении ссудной кассы, во время которого была убита тринадцатилетняя Сарра Беккер.
Ее труп был обнаружен в помещении кассы на Невском проспекте 28 августа 1883 года. Девочка лежала на мягком кресле, ее обнаженные выше колен ноги были раздвинуты, а юбка задрана. Она была убита ударом по голове. По показаниям владельца кассы И. И. Мироновича, из витрины пропали ценные вещи на 400 рублей.
Первым подозреваемым оказался сам Миронович, так как следователь быстро установил, что он неоднократно заигрывал с Саррой, отец которой работал у него. Следователь предположил, что Миронович, пользуясь отъездом отца, изнасиловал девочку и инсценировал ограбление. Однако, по заключению эксперта, Сарра осталась девственницей, более того, отсутствовали какие бы то ни было указания на изнасилование.
Затем 29 сентября 1883 года в полицию явилась некая гражданка Семенова и показала, что Миронович не виноват: Сару Беккер убила она сама со своим помощником М. М. Бреззаком во время ограбления кассы. Орудием преступления стала тяжелая гиря, испробованная до этого Семеновой «на скамейке Таврического сада».
Однако позже Семенова, очевидно, под влиянием Бреззака, отказалась от своих показаний и рассказала, что стала свидетельницей убийства, совершенного Мироновичем, тот подкупил ее, заставив молчать. Мироновича в суде защищали Н. П. Карабчевский и С. А. Андреевский. Суд его оправдал. Кто на самом деле убил Сарру Беккер, так и осталось неизвестным.
«Редко кто из выдающихся писателей возбуждал при жизни и после смерти столько разноречивых оценок, как Н. А. Некрасов. Рядом с восторженным изображением его как „печальника горя народного“ существуют отзывы о нем как о тенденциозном стихотворце, в произведениях которого „поэзия и не ночевала“, как о лицемере, негодующее слово которого шло вразрез с его черствостью и своекорыстием», — так начинает свои воспоминания о Некрасове Анатолий Федорович Кони. Но те же слова можно в полной мере отнести к женщине, которая много лет была подругой, возлюбленной, соратницей и соавтором великого поэта — к Авдотье Яковлевне Панаевой.
Список обвинений, предъявляемых ей, очень велик.
«Интересно знать, — писал Писемский в своей „Библиотеке для чтения“, — не опишет ли он (Иван Панаев. —
Панаеву упрекали во вздорности характера: «Ему (Некрасову. —
Ему вторил Тургенев: «Я Некрасова проводил до Берлина; он должен быть теперь в Петербурге. Он уехал с госпожою Панаевой, к которой он до сих пор привязан и которая мучит его самым отличным манером. Это грубое, неумное, злое, капризное, лишенное всякой женственности, но не без дюжего кокетства существо… владеет им как своим крепостным человеком. И хоть бы он был ослеплен на ее счет! И то — нет».
Ее мемуары считались образцом предвзятости и чуть ли не бульварной литературы. Казалось, не было сплетни, которую она не повторила бы. А ее ненависть к Тургеневу сделалась притчей во языцех.
Уже в XX веке писатель и историк Михаил Константинович Лемке обвинил Панаеву в присвоении чужих денег (без малого 300 тыс. руб.), а Корней Иванович Чуковский, защищая нашу героиню, отозвался о ней следующим образом: «Если же она и присвоила какую-нибудь часть этих денег, то нечаянно, без плана и умысла, едва ли сознавая, что делает. Тратила деньги, не думая, откуда они, а потом оказалось, что деньги чужие. Это ведь часто бывает. Деньги у нее никогда не держались в руках, недаром ее мужем был Панаев, величайший мот и транжир. Некрасов тоже приучил ее к свободному обращению с деньгами. Да и раздавала она много: кто бы ни просил, никому не отказывала. Этак можно истратить не одно состояние. Виновата ли она, мы не знаем, но если виновата, мы с уверенностью можем сказать, что злой воли здесь она не проявила, что намерения присвоить чужое имущество у нее не было и быть не могло. Это противоречило бы всему, что нам известно о ней». Другими словами: может, и не воровка, но однозначно — дура.
Но ее не только обвиняли, ее и жалели.
«Сегодня был у Авдотьи Яковлевны, — пишет знаменитый историк Грановский. — Жаль бедной женщины. Сколько в ней хорошего. А мир, ее окружающий, в состоянии задавить кого хочешь. Не будьте же строги к людям, дети мои. Все мы жертвы обстоятельств».
«Прилично ли, — негодовал Чернышевский на Некрасова, — прилично ли человеку в его лета возбуждать в женщине, которая была ему некогда дорога, чувство ревности шалостями и связишками, приличными какому-нибудь конногвардейцу?»
«Очень простая, добродушная женщина, то, что называется бельфам (фр. belle femme — хорошо сложенная женщина. —
Она именно Авдотья — бесхитростная, угощающая чаем и вареньем. Из любовницы стала экономкой, полезным, но малозаметным существом, у которого, в сущности, и нет никакой биографии. Потому-то о ней так мало написано, особенно об этой полосе ее жизни, потому-то ни один из тысячи знавших ее литераторов не оставил нам ее характеристики. Что же и писать об экономке? С ней здороваются очень учтиво и спешно идут в кабинет к хозяину, к Николаю Алексеевичу, тотчас же забывая о ней, а она зовет Андрея и велит отнести в кабинет два стакана чая с вареньем…
…Она ведь была не мадам де Сталь, не Каролина Шлегель, а просто Авдотья, хорошая русская женщина, которая случайно очутилась в кругу великих людей…
Мудрено ли, что эта элементарная, обывательски-незамысловатая женщина запомнила и о Тургеневе, и о Льве Толстом, и о Фете, и о Достоевском, и о Лермонтове лишь обывательские элементарные вещи, обеднила и упростила их души. Похоже, что она слушала симфонии великих маэстро, а услышала одного только чижика: чижик, чижик, где ты был?»
Но заслуживает ли эта женщина нашего презрения или жалости и снисхождения? Возможно, когда вы познакомитесь с ней поближе, вы начнете испытывать по отношению к ней совсем другие чувства. До сих пор историки спорят, была ли она воровкой и транжирой, истеричкой и сплетницей. Возможно, была. Но одно несомненно: Авдотья Панаева была кем угодно, только не «элементарной, обывательски-незамысловатой женщиной». И она совершенно не случайно «очутилась в кругу великих людей».
Авдотья Панаева родилась и выросла среди актеров. Ее отец и мать были артистами императорского театра, семья жила в казенном доме при театре, ее первые впечатления связаны с домашними репетициями, на которые она проникала тайно, прячась за большим диваном в кабинете отца, позже она получала образование в театральном училище.
Мир, который она видела вокруг себя, был миром театральных сплетен, войн между актерами и актрисами и плохо скрываемых романов. В своих мемуарах Панаева рассказывает, как наблюдала из окон своей квартиры за Пушкиным, который прохаживался под окнами театральной школы, так как «был влюблен в одну из воспитанниц-танцорок».
Этот мир был жесток к детям. Знаменитый танцовщик Дидло добивался своих замечательных результатов не иначе как побоями. «Я видела, как девочки возвращались из класса танцев в слезах и показывали синяки на своих руках и ногах», — пишет Панаева.
Этот мир был по-особому жесток к женщинам. Здесь ценились молодость и красота, и девушки стремились продать свой «товар» побыстрее и подороже. «Воспитанницы театральной школы… заботились постоянно заготовить себе, еще находясь в школе, богатого поклонника, чтобы при выходе из школы прямо сесть в карету и ехать на заготовленную квартиру с приданым белья и богатого туалета». Когда же актрисы надоедали своим знатным поклонникам, те выдавали их замуж за актеров и обеспечивали приданым. Так девушка с юных лет понимала и принимала тот взгляд на себя, который так больно ранил «Бесприданницу» Островского: «Уж если быть вещью, так одно утешение — быть дорогой, очень дорогой».
Судьба уберегла Авдотью от такой участи. В 1839 году, девятнадцати лет от роду, она вышла замуж за Ивана Ивановича Панаева — внучатого племянника Гавриила Романовича Державина, племянника известного поэта и коллекционера Владимира Ивановича Панаева, двоюродного брата публицистов Валериана и Ипполита Александровичей Панаевых. Жених был завидный: из дворянской семьи, с состоянием, красивый, обаятельный, образованный и начисто лишенный сословных предрассудков. Он познакомился с Яковом Брянским — отцом Авдотьи, когда тот искал пьесу для своего бенефиса. Панаев предложил отцу свой перевод шекспировского «Отелло», а немного погодя предложил его дочери руку и сердце.
Тут нужно оговориться. Оба — и жена, и муж — написали на склоне дней мемуары. И оба ни словом не обмолвились в них о своих отношениях. Поэтому, уважая их волю, не стоит доискиваться до того, счастливы они были или нет и кто виноват в том, что в конце концов они расстались. Гораздо важнее другое: Панаев ввел свою молодую жену в мир литературы и в круг литераторов. В то время он работал в «Отечественных записках» — ежемесячном журнале, издававшемся в Петербурге в 1820–1830-х годах П. П. Свиньиным. Позже Панаев с Некрасовым выкупили и возродили пушкинский «Современник». Журнал печатал произведения И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, И. А. Гон чарова («Обыкновенная история»), А. И. Герцена («Кто виноват?», «Сорока-воровка», «Записки доктора Крупова»), Н. П. Ога рева, А. В. Дружинина («Полинька Сакс»), статьи В. Г. Белинского, Т. Н. Грановского, СМ. Соловьева, К. Д. Кавелина. Журнал публиковал переводы произведений Диккенса, Жорж Санд, Теккерея и других западноевропейских писателей. Практически все перечисленные отечественные писатели и литературные критики близко дружили с обоими издателями, часто бывали в их домах.
И хотя литературный мир бывал порой не менее жесток к женщинам, чем мир театральных подмостков, однако у писательских и издательских жен имелась возможность, которой не было у актрис — зарабатывать на жизнь своим умом, а не только молодостью и красотой. Доказательством тому служит история жены заведующего критическим отделом «Отечественных записок» В. С. Межевича, ее приводит в своих мемуарах Панаева: «Когда моя приятельница вышла замуж за Межевича, я предполагала с огорчением, что она непременно должна раскаяться в том, что связала свою судьбу с Межевичем, но вышло наоборот. Она страшно мучилась, что погубила его жизнь, и ему пришлось жить с такой болезненной женой. Моя приятельница через месяц после свадьбы захворала и в продолжение пяти лет не выходила из своей комнаты, испытывая страшные физические и нравственные страдания. Ее хорошенькое личико было неузнаваемо от болезни, да и весь ее организм разрушился; доктора уверяли ее, что она страшно золотушна, и петербургский климат вызвал болезнь наружу. (По свидетельству В. Белинского, жена Межевича заразилась сифилисом от мужа. —
У моей приятельницы была необыкновенная сила воли; в присутствии мужа она скрывала свои страдания, всегда была кротка и весела; только мне она доверяла, как нетерпеливо ждет смерти, чтобы освободить своего мужа. Она упрашивала его, чтобы он положил ее в больницу, но Межевич и слышать не хотел об этом. Он чувствовал, что пропадет без жены, потому что она не раз выпутывала его из критического положения. Его жена писала в Москву к своим знакомым, прося в долг денег, пополняла кассу, а сама день и ночь переводила романы и всякую всячину для книгопродавцев и уплачивала долг. Бывало, придешь к ней, она едва сдерживает стоны от боли в ногах, но работает и говорит в отчаянии: „Только бы мне уплатить последние деньги своего долга, пусть тогда приходит смерть, я ее радостно встречу“.
Зачастую Межевич засиживался в гостях и не являлся к 12 часам ночи домой, чтобы проредактировать и сдать в типографию номер газеты. Тогда его больная жена исполняла обязанности редактора… Она распоряжалась газетой и не сделала ни одного промаха. Я стала ее звать „редакторшей“. Тогда казалось смешным и диким, чтобы женщина могла носить такое название».
Панаева наблюдала со стороны за кипением литераторских страстей, прислушивалась к их разговорам и, вероятно, постепенно поняла, что «не боги горшки обжигают». Во всяком случае, когда несколько лет спустя Панаеву и Некрасову потребовались тексты для приложения к «Современнику», она без колебаний взялась за перо и написала свою первую повесть «Семейство Тальниковых».
Эту повесть часто называют «лучшим произведением Панаевой», но, скорее, она представляется просто талантливой пробой пера. Повесть написана в модном тогда в демократических кругах жанре «физиологических очерков».
Начало этому жанру положил сам Некрасов, опубликовавший в 1845 году сборник «Физиология Петербурга». В предисловии к этому сборнику Белинский так описывает его задачи: «Эта книга… приятно занимает читателя и заставляет его мыслить». Чем же она его занимает? На этот вопрос Белинский отвечает здесь же, в предисловии: «Содержание нашей книги… не описание Петербурга…, но его характеристика преимущественно со стороны нравов и особенностей его народонаселения».
А о чем должен был задуматься читатель? На этот вопрос Белинский ответил чуть раньше в письме своему другу (также хорошо знакомому с Панаевым и Панаевой) В. П. Боткину: «Социальность, социальность — или смерть! Вот девиз мой!.. Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня, блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня не общее с меньшими братиями моими. Сердце мое обливается кровью и судорожно содрогается при взгляде на толпу и ее представителей. Горе, тяжелое горе овладевает мною при виде и босоногих мальчишек, играющих на улице в бабки, и оборванных нищих, и пьяного извозчика, и идущего с развода солдата, и бегущего с портфелем под мышкою чиновника, и довольного собою офицера, и гордого вельможи».
Произведением, отвечающим этим требованиям, для Белинского стал прежде всего роман Достоевского «Бедные люди». По воспоминаниям современников, Некрасов с Григоровичем прочли роман за ночь и вдвоем прибежали в четыре часа утра к Достоевскому, чтобы поздравить его. На следующий день Некрасов передал рукопись Белинскому со словами: «Новый Гоголь явился!» Белинский же, прочитав «Бедных людей», сказал: «…роман открывает такие тайны жизни и характеров на Руси, которые до него и не снились никому… Это первая попытка у нас социального романа, и сделанная притом так, как делают обыкновенно художники, то есть не подозревая и сами, что у них выходит».
Повести «Семейство Тальниковых» не выпало на долю такой славы. Она даже не была напечатана из-за цензурного запрета. Однако отзыв Белинского сохранился на страницах мемуаров Панаевой: «Я уже сказала, что мое первое произведение было запрещено. Никто из литераторов не знал, что я пишу, и я не хотела, чтобы об этом преждевременно толковали…
Поэтому я была крайне изумлена, когда вдруг совершенно неожиданно Белинский явился ко мне. Он долго не мог отдышаться, чтобы заговорить.
— Я сначала не хотел верить Некрасову, что это вы написали „Семейство Тальниковых“, — сказал он, — как же вам не стыдно было давно не начать писать? В литературе никто еще не касался столь важного вопроса, как отношение детей к их воспитателям и всех безобразий, какие проделывают с бедными детьми. Если бы Некрасов не назвал вас, а потребовал бы, чтобы я угадал, кто из моих знакомых женщин написал „Семейство Тальниковых“, уж извините, я ни за что не подумал бы, что это вы.
— Почему? — спросила я.
— Такой у вас вид: вечно в хлопотах о хозяйстве.
Я рассмеялась и добавила:
— А ведь я вечно только думаю об одних нарядах, как это все рассказывают.
— Я, грешный человек, тоже думал, что вы только о нарядах думаете. Да плюньте вы на всех, пишите и пишите!
Белинский стал меня расспрашивать, что я намерена еще писать.
— Да пока еще ничего, очень может быть, что не буду в состоянии еще написать что-нибудь.
— Вздор! Сейчас же пишите что-нибудь… Давайте мне честное слово, что засядете писать!
…И, медленно встав с дивана, он протянул мне руку, говоря: „Прощайте, выполните же ваше честное слово — пишите! Бог знает, когда мы еще увидимся“.
Я проводила Белинского до передней, и лакей свел его с лестницы и усадил на извозчика, хотя он жил очень близко от нас. Это было наше последнее прощание. Я уже более его не видала».
Что же в повести вызвало похвалу Белинского и гнев цензуры?
Повесть представляет собой воспоминания некой петербургской мещанки о своем детстве. Героиня выросла в небогатой семье музыканта вместе с семью братьями и сестрами. Однако гораздо больше, чем от бедности, дети в этой семье страдают от небрежения и нелюбви. Они — «лишние рты», помеха и для пьющего отца, и для увлеченной молодым любовником матери, и для мечтающих о замужестве теток, и для садистки-гувернантки. Панаева рисует своих героев энергичными и точными штрихами. Семейство Тальниковых — фантасмагорическое сборище взрослых моральных уродов и несчастных, страдающих, никому не нужных детей.
Тальниковы жестоки к своим детям не сознательно, а скорее в силу общей моральной недоразвитости: «Мать нас мало ласкала, мало занималась нами, зато мы мало от нее и терпели; но свирепость, в которую иногда впадал отец, была для нас слишком ощутительна. В минуты своей раздражительности он колотил всех встречных и ломал все, что попадалось ему под руку. И бил ли он детей или свою легавую собаку, выражение лица его было одинаково — желание утолить свою ярость… Помню, раз мне и трехлетнему брату случилось испытать порыв его бешенства. Была вербная неделя; отец пришел откуда-то домой, спросил завтрак и выпил целый графин водки. В углу той же комнаты играла я с братом в вербы. Отец вздумал принять участие в нашей игре и предложил брату бить себя вербой, сказав: „Увидим, кто больнее ударит…“ Брат с восторгом ударил отца, но вслед за тем получил до того сильный удар, что вскрикнул от боли. Отец сказал: „Ну, теперь опять твоя очередь. Не плачь! На то игра: верба хлес — бьет до слез!..“ Но брат продолжал плакать, за что получил новый удар, за которым последовало еще несколько медленных, но не менее жестоких ударов. Отец славился своей силой: он сгибал в узел кочергу. Сперва я не смела вступиться за брата: о правах родителей я имела такое понятие, что они могут не только наказывать, но и убивать детей, а несправедливости я еще не понимала. Но вопли брата заставили меня все забыть: я кинулась к нему и заслонила его собой, оставляя на жертву отцу свою открытую шею и грудь. Ничего не заметив, отец стал бить меня. То умолкая, то вскрикивая сильней, я старалась заставить его прекратить жестокую игру, но он, бледный и искаженный от злости, продолжал хлестать вербой ровно и медленно… Не знаю, скоро ли кончилась бы эта сцена и что было бы с нами, если б на крик наш не прибежала мать и не оттащила отца. Мы были окровавлены: мать, как я помню, в первый раз в жизни прижала меня к сердцу, но нежность ее была непродолжительна: опомнясь, она велела мне идти в детскую и грозила наказать, если я осмелюсь еще раз без ее позволения играть в спальне. Отец молча ходил по комнате, как будто приискивая новую пищу своему бешенству. Наконец он спросил еще графин водки, выпил весь, взял шляпу и вышел. Пронзительный визг собаки, попавшейся ему в прихожей, раздался по всему дому».
Корней Чуковский считает, что «в „Семействе Тальниковых“ Авдотья Панаева изображает свое уродливое „варварское“ детство». Если это и так, то в мемуарах Панаевой этому нет подтверждений. Скорее, она, как и авторы других «физиологических» очерков, изобразила типичную мещанскую семью и типичное отношение к детям в такой семье. Именно это правдивое изображение «нравов», по всей видимости, и разозлило цензора, который сопроводил рукопись заметками: «цинично», «неправдоподобно», «безнравственно», а в заключение написал: «Не позволяю за безнравственность и подрыв родительской власти».
Чуковский также пишет: «Возможно даже, что поэт (Некрасов. —
Некрасов и Панаева работали вместе еще как минимум дважды. Ими написаны два толстенных (иначе не скажешь) романа — «Три страны света» и «Мертвое озеро». Источником вдохновения и на сей раз послужила необходимость — нужно было чем-то заполнять страницы «Современника», опустевшие в результате жертв цензуры. Авторы скрестили физиологические очерки со старым добрым авантюрным романом, и получилось неплохо — затейливо и занимательно.
Сюжет романа «Три страны света» стар, как мир, он был стар еще во времена гомеровской Греции. Герой путешествует по свету в поисках счастья, а его возлюбленная, оставшаяся дома, отвергает притязания других женихов, которые с каждым днем становятся все более настойчивыми и бесцеремонными.
Ближайшим аналогом (и возможным источником вдохновения) мог стать роман Генри Филдинга «Приключения Тома Джонса, найденыша», который печатался в «Современнике» практически одновременно с «Тремя странами света».
Героиня романа Поленька — «хорошая девушка», работящая, верная и невинная, постоянно выручает из беды своего беспутного, хотя и добродушного возлюбленного Каютина. Она с гордостью говорит о себе: «Я трудами достаю хлеб…», — и мужественно противостоит зловещему горбуну-ростовщику.
Литературоведы много спорят о степени участия обоих соавторов в создании произведения. В том числе спорят с самой Авдотьей Яковлевной. «Указание Панаевой: „Я писала те главы, действие которых происходило в Петербурге“, — носит весьма неопределенный характер и не может быть признано достоверным, тем более что при рассмотрении романа это указание Панаевой не находит себе подтверждения», — пишут в комментариях к роману В. Е. Евгеньева-Максимова и А. Н. Лурье.
Далее они подвергают роман доскональному разбору и приходят к выводу, что большая часть его написана Некрасовым. И наконец они выносят приговор: «Роман не производит цельного впечатления. Совместная работа столь различных по дарованию и по творческим методам писателей, как Некрасов и Панаева, не могла не создать стилистического разнобоя. Некрасов во время работы над романом твердо стоит на позициях реалистического изображения действительности в духе натуральной школы, его соавтор Панаева прибегает к приемам творчества, которые характеризуют стиль эпигонов романтизма. Она широко вводит в роман… „бьющие исключительно на внешние эффекты“ эпизоды… „страсти и ужасы“. Но хотя этот стилистический разнобой сильно снизил художественный уровень всего произведения, оно, несомненно, является значительным этапом в творчестве молодого Некрасова». То есть бездарная Панаева испортила роман Некрасова.
Одним из самых распространенных объяснений является уже знакомое нам указание на литературную неопытность Авдотьи Яковлевны. Однако роман производит впечатление именно «классического первого романа начинающего автора» — затянутого, рыхловатого, с несомненно удачными и несомненно провальными страницами. Понятно желание комментаторов приписать все удачи Некрасову, а все провалы — его соавтору, однако, коль скоро никаких объективных доказательств этому нет и быть не может, единственное, что мы можем сделать — воздержаться от субъективных предположений.
Приписывать те или иные сцены перу того или иного из соавторов на основании их жизненного опыта, мягко говоря, наивно. Как будто собственные воспоминания являются единственным источником вдохновения для писателя… И если Некрасов мог, по мнению литературоведов, описывать парижский праздник, воспользовавшись рассказами Панаева и Панаевой, то непонятно, почему Панаева не могла описать нравы книгопродавцев или быт «петербургских углов», пользуясь рассказами Некрасова.
Утверждение Панаевой о том, что она вела «петербургскую» (т. е. «женскую») линию романа, а Некрасов — линию «путешествия» (т. е. «мужскую»), кажется вполне правдоподобным. Однако, в конце концов, не так уж важно, кто именно написал ту или иную страницу. Гораздо важнее, что при работе над романом между соавторами, несомненно, шел интенсивный обмен опытом, что каждый из них получил возможность увидеть одни и те же события как с точки зрения мужчины, так и с точки зрения женщины.
Роман «Мертвое озеро» реалистичнее и тем интереснее. Одна из основных сюжетных линий связана с приключениями труппы актеров в провинции, и тут уж Панаева оказалась «в своей тарелке». Ее описания живые, яркие, сочные. Она не боится показать человеческую грязь, и низость, и искалеченную человеческую душу, способную тем не менее на чистые и бескорыстные поступки. Очень интересен образ главной героини Анны Любской. Тоже сирота, как и Поленька, тоже столкнувшаяся с самых юных дней с безразличием и жестокостью, она, в отличие от идеальной героини «Трех сторон света», сознательно не стала сохранять свою чистоту и невинность, а, напротив, научилась играть по правилам своих угнетателей и борется за свою жизнь и судьбу с упорством, достойным Скарлетт О’Хара.
И снова встает вопрос об авторстве. Относительно «Мертвого озера», которое в советское время публиковалось под фамилией одного Некрасова и входило в его собрание сочинений, есть свидетельство критика А. Скабичевского, первого биографа Некрасова: «Что же касается „Мертвого озера“, то Некрасову принадлежит в нем лишь один сюжет, в составлении которого он принимал участие вместе с г-жой Панаевой, и много что две-три главы. А затем Некрасов захворал, слег в постель и решительно отказался продолжать роман. Таким образом, „Мертвое озеро“ почти всецело принадлежит перу г-жи Панаевой». Тем не менее комментатор советского издания «Мертвого озера» А. Н. Лурье со Скабичевским не согласен, приводя такие доводы: «Она (глава. —
Кроме «Семейства Тальниковых» и двух романов, написанных совместно с Некрасовым, Панаева создала еще несколько произведений, в которых неизменно ставились актуальные вопросы общественной жизни и в первую очередь — воспитания, семьи и брака, положения женщины. Это рассказы «Неосторожное слово», «Безобразный муж», «Жена часового мастера», «Пасека», «Необдуманный шаг», повествующие о женщинах, ставших жертвами социальных условий и не нашедших в себе сил бороться с ними; роман «Мелочи жизни», в котором изображена героиня, пришедшая к убеждению о необходимости борьбы за свои права; повести о девушках-труженицах «Роман в петербургском полусвете», «История одного таланта»; о судьбе женщин-дворянок рассказывают повести с красноречивыми названиями «Домашний ад», «Воздушные замки», «Фантазерка», «Капризная женщина». В романе «Женская доля», написанном под влиянием идей Н. Г. Чернышевского, Панаева обратилась к изображению «новых людей», лишенных домостроевских представлений о месте женщины в обществе и семье, свободных, разумных и уважающих достоинство друг друга.
Остановимся только на одной повести «Рассказ в письмах» и посмотрим, каково было отношение «просто Авдотьи» к эмансипированным женщинам.
В своих мемуарах, рассказывая о влиянии романа Тургенева «Отцы и дети» на умы поколения, Панаева пишет: «Иные барышни пугали своих родителей тем, что сделаются нигилистками, если им не будут доставлять развлечений, т. е. вывозить их на балы, театры и нашивать им наряды. Родители во избежание срама входили в долги и исполняли прихоти дочерей. Но это все были комические стороны, а сколько происходило семейных драм, где родители и дети одинаково делались несчастными на всю жизнь из-за антагонизма, который, как ураган, проносился в семьях, вырывая с корнем связь между родителями и детьми.
Ожесточение родителей доходило до бесчеловечности, а увлечение детей до фанатизма. В одном семействе погибли разом мать и дочь; в сущности, обе любили друг друга, но в пылу борьбы не замечали, что наносили себе взаимно смертельные удары. Старшая дочь хотела учиться, а мать, боясь, чтобы она не сделалась нигилисткой, восстала против этого; пошли раздоры, и дело кончилось тем, что мать, после горячей сцены, прогнала дочь из дому.
Молодая девушка, ожесточенная таким поступком, не искала примирения, промаялась с полгода, бегала в мороз по грошовым урокам в плохой обуви и холодном пальто и схватила чахотку. Когда до матери дошло известие, что ее дочь безнадежно больна, она бросилась к ней, перевезла к себе, призвала дорогих докторов, но было уже поздно, дочь умерла, а мать вскоре с горя помешалась».
Но в своей повести Панаева дала слово такой сбежавшей из дома «нигилистке» и заставила читателя услышать ее правду: «За кого бы я стала считать себя, если бы вернулась домой? Значит, я струсила бы, отказалась от своих убеждений, когда я уже раз сказала, что считаю позорным жить той жизнью, какой меня заставляли жить. Я не продам своих убеждений ни отцу, ни матери, ни любимому человеку, никто подобной жертвы от меня не дождется, да и не может требовать. Я могу погибнуть, но не могу блаженствовать по расчету.
Вспомни, как давно задумала я бежать из дому! Сколько слез было пролито по этому случаю! И что это были за страдания, когда я стала уговаривать тебя и доказывать тебе, что все это делается из благоразумия, потому что я доходила до отчаяния. Ты ведь знаешь отлично, от каких преследований я ушла из дому: через два дня я должна была венчаться с человеком, которого я не только не могла любить, но не могла и уважать.
Я доехала до Петербурга с очень почтенными людьми, нашими знакомыми — ну а что же говорили обо мне? Что я убежала со студентом, что я в Москве родила, и даже видели меня с ребенком на руках просящей милостыню, вероятно — в церкви на паперти. Ведь каждый день доходили до вас вроде этого обо мне слухи, — не правда ли? Ты ничему не верила, и что же вдруг ты так теперь переполошилась? Что я остригла волосы?.. Это правда, я сделала этот тотчас, как приехала в Петербург. Это очень просто — когда хочешь с себя сбросить все старое, то всегда доходишь до утрировки. Впрочем, успокойся: у меня волосы за год отросли и стали еще гуще.
Да и что тут такого важного? Разве взбивать волосы не так же глупо? Однако никто от этого в ужас не приходит. Не понимаю — отчего всякая детская выходка считается за какое-то преступление, а множество действительно возмутительных вещей находят себе оправдание! Возмущаются, например, тем, что стриженые барышни ходят в гости к холостым мужчинам — ну что ж такое? Это такие мужчины, с которыми безопаснее провести целый день с глазу на глаз, чем с другим протанцевать кадриль в освещенной зале, под внимательным наблюдением тетушек и маменек. Помнишь ли, когда мы были почти девчонками, как один господин, танцуя с нами, у нас на бале, говорил нам такие вещи, что мы только долго спустя поняли их смысл? Помнишь ли, как он упрашивал нас прийти в сад вечером, для того чтобы сообщить нам какую-то тайну, от которой, по его словам, зависело будто бы спасение нашей матери? Хорошо, что мы, несмотря на его просьбы не говорить об этом никому, рассказали это друг другу — и были поражены одними и теми же словами!..»
Конец у повести Панаевой счастливый. Героиня находит в городе друзей, учителей и единомышленников, находит работу по душе, находит и любовь.
«Ты совершенно права, любить и быть любимой — это такое блаженство, какого нельзя себе и представить, не испытав его, — пишет она сестре, пытающейся вернуть ее на путь „высшего предназначения женщины“. — Как теперь мне, кажется, легко и хорошо жить! Чувствую какую-то силу, все кажется возможным, всякий труд нипочем, и не страшно за будущую деятельность, потому что знаешь, что не одинока, что возле тебя есть человек, который поможет, даст совет, которому твое счастье, стремления и потребности так же дороги, как и свои собственные… Мне так хочется теперь видеть тебя, обнять, рассказать все, что я чувствую, как я бесконечно счастлива. И нашей любви, нашему счастью не мешают ни родственники, ни пошлые условия, потому что мы прежде сумели сделаться независимыми и отыскать в самих себе опору».
После этого взгляды другой Авдотьи — Евдокии Аполлоновны Нагродской, урожденной Головачевой, дочери А. Я. Панаевой и ее второго мужа, публициста А. Ф. Головачева, секретаря редакции «Современника», не должны нас удивлять.
Рождение дочери для Панаевой было чудом. В 1866 году, когда девочка появилась на свет, ее матери было 46 лет и у нее уже было двое неудачных родов. В 10 лет девочка потеряла отца, в 27 лет — мать. О ее детстве лучше всего рассказывает полушутливое-полусерьезное стихотворение, которое послал Некрасову один из друзей Панаевой — П. М. Ковалевский, которого Некрасов в своей сатире назвал «экс-писатель бледнолицый».
Ей, в отличие от матери, не «посчастливилось» стать любовницей великого поэта, а потому ее жизнь, ее внешность, ее личность не подвергались скрупулезному анализу.
Известно, что она вышла замуж за профессора Института путей сообщения Владимира Адольфовича Нагродского, видного масона, и сама восприняла масонские идеи (особенно духовное совершенствование), которые отразились в ее литературном творчестве.
Известно, что первый же ее роман «Гнев Диониса» «сделал скандал» в обществе и до революции выдержал 10 переизданий.
Известно, что о ней упоминала в 1913 году Александра Коллонтай в своей статье «Новая женщина», в которой она пишет о том «…как трудно современной женщине сбрасывать с себя эту воспитанную веками, сотнями веков способность в женщине ассимилироваться с человеком, которого судьба выбрала ей во властелины, как трудно ей убедиться, что и для женщины грехом должно считаться отречение от самой себя, даже в угоду любимого, даже в силу любви…»
Известно, что после революции Евдокия вместе с мужем эмигрировала в Париж, где и скончалась в 1930 году. Ее роман «Гнев Диониса» переиздан в современной России и в настоящее время широко доступен.
Роман начинается как классическая любовная история. Молодая женщина Татьяна (Тата) едет на Кавказ знакомиться с семейством будущего мужа. Маленькая деталь — то, что будущий муж уже был гражданским мужем Татьяны в течение пяти лет до тех пор, пока не смог получить развод от первой законной жены, кажется просто пикантной приметой нового времени. В вагоне она встречает космополита Эдгара Старка — полуангличанина-полурусского, воспитывавшегося в Париже. Дорожное знакомство быстро перерастает в симпатию, симпатия — в страстную любовь. (Кстати, по дороге они проезжают ту самую станцию Бологое, где состоялось первое объяснение между Вронским и Анной Карениной.)
У Старка репутация циника, бездушного ловеласа, относящегося к женщинам как к вещам. Но Тате не так просто разбить сердце: она художница и влюблена в свои картины, в свою работу сильнее, чем в любого из мужчин. И Старк, чувствуя в Тате особую силу и самостоятельность, меняется на глазах, превращаясь в нежного и чуткого любовника, а немного погодя — в любящего и заботливого отца.
Однако оказывается, что Тата любила его, только пока видела в нем героя собственной картины — греческого бога Диониса. Но картина окончена, а с нею из сердца Таты уходит страсть. Однако Старк требует у нее «залог любви» — их ребенка. Четыре года Тата разрывается между мужем и сыном, живущим со Старком. И… с ужасом начинает замечать, что ее снова тянет к бывшему любовнику, который изводит ее сценами ревности и грозит разлучить с сыном. Она видит один выход — лгать обоим мужчинам и сохранять отношения с обоими. Но ложь глубоко противна ее правдивой натуре. «Я считаю, что жизнь моя кончена — я о себе больше не думаю. Я буду жить для ребенка и этих двух людей, которые меня любят — к несчастью. Я думаю, ни одна женщина не попадала в такое положения, как я, — думает она с горечью. — Я сама вижу, что моя жизнь сложилась так странно, так неестественно».
Тогда ее старый друг, к которому она обращается за советом, разъясняет ей получившуюся коллизию: «Татьяна Александровна, вы мужчина. Что же в том, что вы имеете тело женщины. Женщины, к тому же женственной, нежной и грациозной. Все же вы мужчина. Ваш характер кажется очень оригинальным и сложным, если смотреть на вас, как на женщину, а как мужчина вы просты и обыкновенны. Добрый малый, большой поэт, увлекающийся, чувственный, но честный и любящий, хотя и грубоватый, как все мужчины…
Судьба столкнула вас со Старком… Здесь я вижу действительно странный случай, какую-то „шутку сатаны“, потому что Старк был именно тем между мужчинами, чем вы между женщинами.
Сильный, смелый, он имел женскую натуру, даже больше, чем вы. В вашей наружности нет ничего мужского, тогда как формы тела Старка, его манеры нежнее и изящнее, чем у большинства мужчин. А его любовь к ребенку? Разве это отцовская любовь? Нет, он мать, и мать самая страстная.
Ни он с другой женщиной, ни вы с другим мужчиной этой страсти не испытали бы никогда. Вы счастливая женщина, друг мой…»
Это «объяснение» находится в родстве с популярной на рубеже веков в России книгой Отто Вайнингера «Пол и характер». Автор сомневался в наличии у женщин души, в их способности выносить моральные суждения, а также отказывал женщинам в обладании самостоятельным творческим потенциалом, приписывал им в лучшем случае способность к подражанию, повторению, воспроизведению того, что создано мужчинами. С этой точки зрения тот факт, что Тата — самостоятельна, ответственна, а главное — то, что она художница, и художница талантливая, можно объяснить только одним — она «мужчина в женском теле». И, что характерно, родив ребенка, Тата перестает рисовать — словно теперь «женское» в ней перевешивает «мужское».
К счастью, Нагродская была не права, точно так же, как был не прав Вайнингер. К счастью, женщине не нужно рождаться или становиться мужчиной, для того чтобы быть творцом. Для этого ей нужно лишь одно — оставаться собой. Но именно этого как раз и не могут позволить Тате (и не только Тате) любящие ее мужчины.
Как ни странно, но лучше всех, на мой взгляд, сформулировала главную идею романа в конце XX века женщина, никогда не читавшая его, — чернокожая лесбиянка, феминистка и писательница Октавия Батлер: «Я решила писать не о феминизме, а о свободных женщинах. Потому что это отлично — читать о женщинах, способных на поступки, которые они в состоянии совершить. Я всегда писала о женщинах так, словно они имеют ту же степень свободы, что и мужчины». И сам факт, что настолько схожие идеи приходили в голову русской женщине и американке, которых разделяет больше ста лет, не может не наводить на размышления.
Такой женщиной, способной на поступки, была Авдотья Панаева. Такой была Евдокия Нагродская. И во многом благодаря им у нас есть слова и смелость для того, чтобы выразить себя.
Женское образование в России имело в основе своей странное противоречие. Ни самой ученице, ни ее педагогам не было понятно, на что она должна употребить свои знания. Бедная девушка, мещанка, могла получить профессию и ею зарабатывать себе на жизнь. Купчиха обходилась элементарными знаниями грамоты и Священного Писания, которые ей передавала ее мать. Но дворянка могла учиться годами, для того чтобы «стать хорошей женой и матерью», а точнее, чтобы соответствовать образу хорошей невесты, жены и матери, принятому в обществе.
Это противоречие ясно увидел Лев Толстой, заставивший свою Наташу поступить вопреки обычаю. «Взбивать локоны, надевать роброны и петь романсы, для того чтобы привлечь к себе своего мужа, показалось бы ей так же странным, как украшать себя для того, чтобы быть самой собою довольной, — пишет он в эпилоге „Войны и мира“. — Украшать же себя для того, чтобы нравиться другим, — может быть, теперь это и было бы приятно ей, — она не знала, — но было совершенно некогда. Главная же причина, по которой она не занималась ни пением, ни туалетом, ни обдумыванием своих слов, состояла в том, что ей было совершенно некогда заниматься этим».
Для большинства девушек такого противоречия не существовало. Они были вполне довольны, закончив учение и забыв большую часть выученного либо создав с помощью освоенных умений притягательный образ светской женщины, пользующийся популярностью и одобрением света. При этом важнее всего была разумная осторожность. Девушка и женщина, учившаяся слишком много или изучавшая «не женственные» дисциплины, рисковала оказаться белой вороной и вместо восторгов заслужить славу «нелюдимки» (так называлась одна из пьес Евдокии Ростопчиной), «философки» или «синего чулка».
Но некоторые женщины хотели большего. Им не нравилось, что общество превращает их в глупеньких куколок, которыми приятно любоваться, и называет этот процесс «образованием женщины». Они были готовы сменить кисейное платьице на мантию ученого и даже на простую одежду работника.
В 1858 году Мария Николаевна Вернадская, жена экономиста Ивана Владимировича Вернадского, опубликовала ряд статей, посвященных вопросам воспитания и женскому труду.
Она писала: «Мне кажется, что всякая исключительная система женского воспитания вредна для счастья женщин: их должны учить так же, как и мальчиков. И первая мысль, которую должны внушить детям обоего пола, …это мысль — труда и пользы!..
Пока труд будет в презрении, вы будете всегда в подчиненном состоянии. Как часто случается нам слышать жалобы женщин на свою горькую участь. Мы рождены для страдания!.. Мужчинам все прощается, нам же и малейшая ошибка вменяется в преступление; мужчины совершенно свободны, а мы — невольницы. Мы должны подчиняться всем условиям света, повиноваться капризам и деспотизму мужчин. Часто и очень, очень часто приходится нам переносить всякие обиды и унижения от них, и если даже которая-нибудь из нас и не унижена и не угнетена мужчиной, то это только случай, потому что мужчина не хочет унижать; но право на это он имеет всегда! За что мы поставлены в такое ужасное положение? Разве мы глупее мужчин? Напротив, есть очень много глупых мужчин и очень много умных женщин, так, что доля ума одинакова и у мужчин, и у женщин…
Уничтожьте этот предрассудок, убедите женщин, что единственно в труде их независимость, и тогда они сами, без помощи дипломов, сумеют выучиться наукам, и искусствам, и ремеслам…
Если женщину не берут в чиновники, то торговля, фабричное дело, сельское хозяйство, литература, наука, преподавание, медицина, художества, сцены, музыка, ремесла — доступны женщинам. Им необходимо готовиться, развивать свои способности…»
Разумеется, вступление женщин в мужские профессии не обходилось без казусов. Журналистка Надежда Тэффи посмеивалась над девушками, которые, получив гимназическое образование, пытаются работать переводчицами: «Каждую весну раскрываются двери женских гимназий, пансионов и институтов и выпускают в жизнь несколько сотен… переводчиц.
Я не шучу. До шуток ли тут!..
Выйдет девица из института, сунется в одну контору — полно. В другую — полно. В третьей — запишут кандидаткой.
— Нет, — скажут, — сударыня. Вам не особенно долго ждать придется. Лет через восемь получите место младшей подбарышни, сразу на одиннадцать рублей. Счастливо попали.
Повертится девица, повертится. Напечатает публикацию: „Окончившая институт, знает все науки практически и теоретически, может готовить все возрасты и полы, временем и пространством не стесняется“.
Придет на другой день старуха, спросит:
— А вы сладкое умеете?
— Чего-с?
— Ну да, сладкое готовить умеете?
— Нет… я этому не училась.
— Так чего же тогда публикуете, что готовить умеете. Только даром порядочных людей беспокоите.
Больше не придет никто.
Поплачет девица, потужит и купит два словаря: французский и немецкий.
Тут судьба ее определяется раз навсегда.
Трещит перо, свистит бумага, шуршит словарь…
Скорей! Скорей!
Главное достоинство перевода, по убеждению издателей, — скорость выполнения.
Да и для самой переводчицы выгоднее валять скорее. Двенадцать, пятнадцать рублей с листа. Эта плата не располагает человека к лености.
Трещит перо.
„Поздно ночью, прокрадываясь к дому своей возлюбленной, увидел ее собаку, сидеть одной на краю дороги“.
„Он вспомнил ее слова: „Я была любовницей графа, но это не переначнется““.
Бумага свистит.
„Красавица была замечательно очаровательна. Ее смуглые черты лица были невероятны. Крупные котята (chatons — алмазы) играли на ее ушах. Но очаровательнее всего была ямочка на подзатыльнике красавицы. Ах, сколько раз — увы! — этот подзатыльник снился Гастону!“
Шуршит словарь.
„Зал заливался светом при помощи канделябров. Графиня снова была царицей бала. Она приехала с дедушкой в открытом лиловом платье, отделанном белыми розами“.
„Амели плакала, обнимая родителям колени, которые были всегда так добры к ней, но теперь сурово отталкивали ее“.
„Она была полного роста, но довольно бледного“.
„Он всюду натыкался на любовь к себе и нежное обращение“.
Вот передо мною серьезная работа — перевод какой-то английской богословской книги.
Читаю:
„Хорош тот, кто сведет стадо в несколько голов. Но хорош и тот, кто раздобудет одного барана. Он также может спокойно зажить в хорошей деревне“.
Что такое? Что же это значит?
Это значит вот что:
„Блажен приведший всю паству свою, но блажен и приведший одну овцу, ибо и он упокоится в селениях праведных“.
Все реже и реже шуршит словарь. Навык быстро приобретается. Работа приятная. Сидишь дома, в тепле. Бежать никуда не надо. И знакомым можно ввернуть словечко, вроде:
— Мы, литераторы…
— С тех пор как я посвятила себя литературе…
— Ах, литературный труд так плохо оплачивается… У нас нет ничего, кроме славы!»
Но профессия переводчицы стала востребована прежде всего потому, что к книгам потянулись люди малообразованные, у которых не было нескольких лет на изучение иностранных языков, потому что они трудились всю свою жизнь.
Одной из этих переводчиц была, например, Анна Николаевна Энгель гардт, выпускница московского Елисаветинского института, которая подарила русским читателям, не знавшим французского, «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, «Эмиля» Руссо, «Сентиментальное воспитание» Флобера и сочинения Золя. Анна Николаевна принадлежала к числу сторонниц женского равноправия; она стала первой женщиной-конторщицей, работавшей в книжном магазине, возглавляла кружок женщин-издательниц. Она печатала фельетоны из заграничной и провинциальной жизни, передовые статьи, политические обозрения, разборы произведений иностранной словесности в «Биржевых Ведомостях», «Голосе», «Русском Мире», «Санкт-Петербургских Ведомостях», вела колонку «С театра войны» в 1870–1871 годах. Сотрудничала также в «Отечественных Записках», «Неделе» и других изданиях.
Постепенно женщины, которые, подобно Анне Николаевне, хотели большего, стали не исключением, а правилом. Они искали для себя новое место в мужском мире.
После смерти Екатерины II патронат над Смольным институтом приняла новая императрица — супруга императора Павла Мария Федоровна. В это время там обучались 503 воспитанницы. О том, каких взглядов на женское образование она придерживалась, лучше всего свидетельствует запись в ее тетради, сделанная еще в родительском доме и озаглавленная «Philosophie des femmes» («Философия женщины»).
«Нехорошо, по многим причинам, чтобы женщина приобретала слишком обширные познания. Воспитывать в добрых нравах детей, вести хозяйство, иметь наблюдение за прислугой, блюсти в расходах бережливость — вот в чем должно состоять ее учение и философия».
Новая патронесса резко изменила программу преподавания в женских институтах: с 1797 года прекращается преподавание женщинам литературы и естественных наук. Во времена Марии Федоровны получила хождение книга «Отеческие советы моей дочери», в которой, в частности, утверждалось: «Бог и человеческое общество хотели, чтобы женщина зависела от мужчины, чтобы она ограничила круг своей деятельности домом, чтобы она признавала свою слабость и преимущество мужа во всяком случае и снискала бы его любовь и приязнь скромностью и покорностью…»
Женщина должна быть «совершенная швея, ткачиха, чулочница, кухарка; должна разделять свое существование между детской и погребом, амбаром, двором и садом». Так были сведены на нет достижения женского образования, копившиеся на протяжении XVIII века.
Мария Федоровна также выступала за строгое сословное разделение учениц.
«Признаюсь, — писала она, — что вижу большие неудобства в смешении благородных девиц с мещанскими, ибо несомненно, что обязанности и назначение последних во многих отношениях различествуют от обязанностей и назначения благородных девиц… Приобретение талантов и приятных для общества искусств, которое существенно в воспитании благородной девицы, становится не только вредным, но и пагубным для мещанки, ибо это ставит ее вне своего круга и заставляет искать опасного для ее добродетели общества… Стало быть, непременно надо их (т. е. благородных и мещанок) разделить».
Однако ухудшение образования было не единственной проблемой женских институтов. В XIX веке их становится больше: открываются Институты ордена святой Екатерины в Петербурге и в Москве, затем Патриотический институт в Петербурге, Павловский и Александровский институты и т. д.
Постепенно институты теряют свою элитарность, и, следовательно, ослабевает и августейший контроль, растут злоупотребления среди администрации, и оторванные от семей маленькие девочки оказываются заложницами и источником дохода недобросовестных и нечистых на руку наставников.
Материальное положение воспитанниц ухудшается, они страдают от холода и голода. Так, Анна Владимировна Стерлигова вспоминает, какое впечатление произвел на нее первый ужин в институте: «Большая часть девочек стали по парам и с классной дамой во главе вышли из класса. Я обратилась с вопросом: „Куда идут они?“ — „Чай пить“, — отвечала сидевшая рядом со мною девочка и объяснила, что классным дамам родители воспитанниц платили по 30 рублей в год за стакан чая и несколько сухарей, которые давались в комнате классной дамы ежедневно вечером. Классную даму заменила пепиньерка (так называли воспитанниц педагогического класса (от фр. pepiniere — питомник), которые в будущем должны были стать гувернантками или классными дамами. —
О постоянном голоде вспоминает и Анна Николаевна Энгельгардт: «Я росла вечно голодная в самом буквальном физическом смысле этого слова. Я часто плакала от голода, только от голода, нестерпимого, больно рвущего все внутренности голода. Ощущения голодного человека мне вполне понятны. Я по целым годам никогда не была сыта, и от недостатка питания у меня, при моем железном организме, было самое хилое, самое чахлое детство. Я не росла все время, пока находилась в институте, и вечно бывала больна, мне казалось, что быть вполне сытой достаточно для счастья человека».
Чтобы спастись от голода, институтки ели бумагу, мел, уголь и даже отламывали и жевали кусочки от грифельных досок.
Не меньше, чем голод, институток мучил холод. Температура в помещениях Смольного не поднималась выше 16 градусов. Неудивительно, что туберкулез был частым гостем в спальнях пансионерок.
Именно голодом, а также необходимостью постоянно носить корсет и объясняется то, что институтки часто падали в обморок. Другую их черту — экзальтированность, склонность к слезам и истерикам — объяснить еще проще, стоит только вспомнить, что это были маленькие девочки, оторванные от семей, живущие в условиях полной изоляции, строгой дисциплины и всеобщей подозрительности. Елизавета Водовозова рассказывает в своих мемуарах, как ее едва не исключили из института за то, что она на свидании с родными поцеловала в щеку брата.
Ответственность за жизнь и здоровье институток несли классные дамы, как правило, не получившие никакого педагогического образования. Единственным условием для поступления на эту работу было не состоять в браке. Поэтому среди классных дам было много старых дев, завидовавших молодежи и с особым рвением исполнявших свои «полицейские обязанности». Попадались среди них и настоящие садистки.
У девочек было только два способа бороться с постоянным унижением: одни из них становились «мовешками» (от французского mauvaise — дурная), или «отчаянными», и объявляли войну классным дамам и институтскому начальству Разумеется, победа в этой войне всегда оставалась на стороне взрослых, но девочки по крайней мере были искренни в своей ненависти. Другие пытались подладиться, играть по правилам, чтобы заслужить звание «парфеток» (от фр. parfaite — совершенная), и постепенно превращались в ограниченных ханжей. Все человеческие чувства им заменяло «обожание» старших воспитанниц, учителей или членов императорской фамилии.
В конце XIX — начале XX века Смольный институт окончательно изжил себя. Современники отмечали, что «девочки, выходя оттуда, точно спускались с луны, им приходилось… всю жизнь представлять из себя лишних, ненужных членов того общества, в которое они вступали».
Восторженные и невежественные институтки заслуживали презрительные усмешки со стороны своих сверстниц — «гимназисток» и «курсисток».
Учителями-предметниками в институтах были, как правило, мужчины, но с девочками неотлучно находились классные дамы, надзиравшие за их прилежанием на уроках и поведением во внеурочное время.
Они были такими же подневольными существами, как их ученицы. Оклад был единственным средством к их существованию, и они больше всего боялись лишиться его. Для того чтобы удержать своих учениц в повиновении, они не брезговали никакими средствами и щедро раздавали девочкам уроки жестокости и ханжества.
Вот что пишет о классных дамах Смольного института Елизавета Водовозова: «Нравственное воспитание у нас стояло на первом плане, а образование занимало последнее место; вследствие этого наши учителя не имели никакого значения в институте. Все воспитание было в руках классных дам, являвшихся нашими главным руководительницами и наставницами.
Дочь бедных родителей, окончив курс в институте, шла в гувернантки, — это было почти единственное средство заработка для женщины того времени. Она могла быть и учительницей в пансионе, но их было слишком мало, чтобы приютить всех желающих. Институт редко принимал в классные дамы очень молодых девушек, а потому им по окончании курса в институте волей-неволей приходилось начинать свою жизнь с гувернантства. Умственно и нравственно неразвитая — все ее образование заключалось в долбне и в переписывании тетрадей, — белоручка по воспитанию и привычкам, она не могла заинтересовать детей своим преподаванием, не имела и практического такта для того, чтобы дать отпор тогдашним избалованным помещичьим детям. Положение гувернантки в крепостнический период было вообще самое печальное, а положение гувернантки-институтки вследствие полной неподготовленности к жизни было еще того хуже. Меняя одно место на другое, выпив до дна полную чашу обид и унижений, девушка после нескольких лет гувернантства дожидалась наконец места классной дамы, если только, конечно, во время своего институтского воспитания она сумела хорошо зарекомендовать себя перед начальством. За время гувернантства она не обновила своего умственного багажа, а только испортила характер и явилась на казенную службу уже особою озлобленной, с издерганными нервами, мелочною и придирчивою. Окруженная молодыми девушками, она не могла без зависти смотреть на молодые лица. В этом возрасте и она мечтала о счастье взаимной любви (других мечтаний в то время у молодой девушки не бывало), и они, как она, тоже, вероятно, рассчитывают выйти замуж за богатых и знатных, которые с обожанием будут склонять колени перед ними. Но ее мечты не осуществились, ее встретили в жизни лишь тяжелая зависимость и неволя… И с ними, — думала она, — будет то же, что и с нею, но они счастливее ее уже тем, что еще могут надеяться и мечтать!.. И новая классная дама сразу становилась с воспитанницами в официальные отношения, а затем делалась все более придирчивою и злою. Ее гувернантство не дало ей педагогической опытности, а если бы она и приобрела ее, то не могла бы применять ее в институте, где существовали особые правила и традиции для воспитания и где весь строй жизни был противоположен семейному.
В качестве классной дамы она продолжала влачить свою жалкую жизнь, не скрашенную даже привязанностью воспитанниц, вверенных ее попечению. Через несколько лет своей службы она уже была на счету „старой девы“, и наконец сама приходила к окончательному выводу, что жизнь ее обманула, что больше ей уже не на что рассчитывать, и, разочаровавшись во всем и во всех, она начинала думать только о своем покое. Вот почему классные дамы так ревниво охраняли мертвую неподвижность, вот почему они не допускали шума даже во время игр и забав. Невежественные, мелочные, придирчивые, многие из них были настоящими „фуриями“ и „ведьмами“, как их называли. В маленьких классах они грубо толкали девочек, чувствительно теребили их; со старшими было немыслимо позволять это себе, но зато их можно было наказывать за всякий пустяк: за недостаточно глубокий реверанс, за смех, за оборванный крючок платья, за спустившийся рукавчик, за прическу не по форме и т. д. до бесконечности.
К классной даме принято было обращаться только с просьбою: „Позвольте мне отправиться в музыкальную комнату для упражнений на фортепьяно“, „Позвольте мне выйти в коридор“, но вступать с нею в простой, человеческий разговор считалось непозволительною фамильярностью. Самым обычным наказанием было сорвать передник, поставить к доске на несколько часов, что обыкновенно сильно мешало приготовлять уроки к следующему дню. Некоторые классные дамы, наказывая воспитанницу младшего класса, не позволяли ей плакать: резко отрывая носовой платок от глаз ребенка, они кричали: „Souff rez votre punition, souff rez“ („Терпите ваше наказание, терпите“ (франц.). —
Известный детский ночной грех возбуждал к провинившейся бесчеловечное отношение со стороны всех без исключения окружающих. Это несчастие случалось с некоторыми воспитанницами обыкновенно лишь в первый год их вступления в институт, следовательно, когда им было 9 или 10 лет. В младшем классе редко кто из девочек понимал позор доноса на подругу, и никто из них не умел разобраться в том, происходит ли несчастие с товаркой от дурной привычки или от болезни. Совершенно так же плохо были осведомлены на этот счет и классные дамы. Между тем те и другие твердо усвоили понятие о том, как постыдно не соблюдать чистоплотных обычаев. Как только утром воспитанницы вставали, и одна из них замечала, что у подруги не все обстоит благополучно, она объявляла об этом во всеуслышание. Провинившуюся осыпали бранью, кричали ей, что она опозорила дортуар, и звали классную даму, которая надевала провинившейся мокрую простыню поверх платья и завязывала ее на шее. В таком позорном наряде несчастную вели в столовую и во время чая ставили так, чтобы все взрослые и маленькие воспитанницы могли все время любоваться ею. Тут опять на несчастную сыпался град насмешек и издевательств, отовсюду раздавались вопросы — из какого дортуара эта особа? Во время урока несчастную избавляли от позорного трофея, но когда приходилось спускаться в столовую к завтраку и обеду, она опять была украшена им.
Этого несчастия воспитаннице никогда не удавалось скрыть от подруг, а между тем оно обыкновенно повторялось… Подруги, считая себя из-за нее окончательно опозоренными, все запальчивее выражали к ней ненависть и презрение, не называя ее иначе, как позорными эпитетами, толкали, щипали ее. Чтобы предупредить повторение этой слабости, воспитанницы каждый раз, когда кто-нибудь из них просыпался, считали своею священною обязанностью будить несчастную. В дортуаре было до 30 девочек, они то и дело просыпались ночью и совсем не давали спать злосчастному ребенку. Понятно, что при этих нападках несчастие с ребенком начинало быстро учащаться и в конце концов делалось хроническим явлением. Такие девочки являлись настоящими мученицами…
Грубость и брань классных дам, под стать всему солдатскому строю нашей жизни, отличались полною непринужденностью. Наши дамы, кроме немки, говорившей с нами по-немецки, обращались к нам не иначе, как по-французски. Они, несомненно, знали много бранных французских слов, но почему-то не удовлетворялись ими и, когда принимались нас бранить, употребляли оба языка, предпочитая даже русский. Может быть, это происходило оттого, что выразительною русскою бранью они надеялись сильнее запечатлеть в наших сердцах свой чистый, поэтический образ! Как бы то ни было, но некоторые бранные слова они произносили не иначе, как по-французски, другие не иначе, как по-русски. Вот наиболее часто повторяемые русские выражения и слова из их лексикона: „Вас выдерут как сидоровых коз“, „негодница“, „дурында-роговна“, „колода“, „дубина“, „шлюха“, „тварь“, „остолопка“; из французских слов неизменно произносились: „brebis galeuse“ („паршивая овца“), „vile populace“ („сволочь“). Брань и наказания озлобляли одних, а к другим прививали отчаянность и бесшабашность, иных делали грубыми и резкими, а многих заставляли терять всякое самолюбие. И это естественно: там, где не действует убеждение, уже никак не может благотворно влиять наказание, в корне убивающее стыдливость.
Воспитание ограничивалось строгим надзором классных дам лишь за внешним видом и поведением учениц: они зорко наблюдали за тем, чтобы воспитанницы были одеты, кланялись, здоровались, отвечали на те или другие вопросы точь-в-точь так, как это было в институтских обычаях. За малейшее уклонение от общепринятого этикета классная дама могла карать по своему усмотрению. В младшем классе она в то же время обязана была объяснять детям уроки, заставлять их читать и писать на трех языках. Но эту обязанность выполняли очень немногие, и притом обыкновенно крайне формально и небрежно. Так же мало внимания обращали они на то, кто как учится, обнаруживают ли ответы ученицы ее способности или показывают полное непонимание и тупость. По своему невежеству и отсутствию педагогических способностей классные дамы не могли быть полезными кому бы то ни было, а тем более воспитанницам старшего возраста, с большинством которых у них были даже враждебные отношения. Надуть, обмануть, ловко провести классную даму, устроить ей какую-нибудь каверзу в старшем классе считалось настоящим геройством. Как бы жестоко ни обращалась классная дама с воспитанницами, выполняла она или нет свои обязанности, не превышала ли своей власти, — за этим никто не следил, даже инспектриса, хотя это было ее прямым долгом. Понятно, что воспитанницам некому было жаловаться на возмутительное обращение с ними классных дам.
М-lle Нечаева, дортуарная дама одного из отделений кофейного класса, всегда отличавшаяся необыкновенною неуравновешенностью своего характера, начала вдруг приходить все в большее нервное расстройство: то и дело немилосердно трепала кофулек, бросала в них книгами, беспрестанно ставила их на колени в угол, оставляя в таком положении по нескольку часов. Из ее дортуара вечно раздавались крики, стоны, слезы. Девочки приходили в класс и столовую с распухшими от слез глазами. Скоро к этому присоединились и новые выходки m-lle Нечаевой, от которых ее питомицам приходилось страдать еще тяжелее: по ночам она внезапно вбегала в дортуар с криком: „Вставайте!“, хватала за руку спящих детей и заставляла их одеваться, а затем вопила пронзительным голосом: „На молитву! Господь прогневался на вас!“ При этом она бросалась на колени, увлекая за собой и детей. В то же время она сильно изменилась: исхудала, не ходила, а как-то суетливо бегала, громко разговаривала сама с собою; если кто-нибудь обращался к ней с замечанием, она подымала шум, возню, скандал. Начальство по этому поводу таинственно перешептывалось между собой, но никто ее не трогал и, вероятно, долго не тронул бы, если бы ее похождения ограничились лишь ее дортуаром; но они приняли более широкие размеры. Однажды, разбудив воспитанниц и не дав им времени одеться, Нечаева потащила их молиться в класс, добраться до которого приходилось через несколько коридоров. Армия босоногих девочек, из которых многие были в одних рубашках, с отчаянным криком и плачем бежала за нею. После молитвы в классе Нечаева отправилась с детьми в апартаменты инспектрисы. Но к этому времени m-me Сент-Илер уже успела приготовить все, чтобы отправить ее в сумасшедший дом. Инспектриса превосходно знала, что Нечаева уже несколько месяцев до этого происшествия по ночам будила детей и жестоко терзала их, но не ударила палец о палец, пока та не привела к ней ночью полуголых детей».
Еще одним своеобразным явлением институтской жизни были уже упоминавшиеся в воспоминаниях А. В. Стерлиговой пепиньерки. Они продолжали слушать лекции в институте и проходили практику — дежурили в младших классах, помогали классным дамам. Пепиньерки носили форменное платье — серое с черным передником, с кисейною, а по праздникам и с кружевною пелеринкою.
Хотя пепиньеркам разрешалось на выходные посещать родных, в прочие дни они были буквально узницами института: не ожидали выпуска, как воспитанницы, не вспоминали о прошлом, как классные дамы. Их жизнь в самые молодые годы была определена, их кругозор ограничивался стенами института. Их развитие всецело согласовывалось с институтскими порядками.
Иван Александрович Гончаров в очерке «Пепиньерка» смеется над необразованными девушками, живущими придуманными чувствами, но писатель не замечает, что жизнь этих девушек изуродовали лишь для того, чтобы их воспитанницы соответствовали требованиям мужчин.
«Обязанности пепиньерки многоразличны. Главнейшая из них — не обожать — нет! это дело не девиц, а девочек. Девицы, достигши полного развития, очень хорошо понимают, что обожания не существует. Обязанность ее — любить по-настоящему, как все любят, — и быть любимой; если же она не любит, то казаться влюбленной. Последним даром пепиньерка владеет еще не искусно. Она редко может скрыть охлаждение к своему предмету, так же как не может скрыть и любви, и называет его, пока любит, — разумеется, про себя и между подруг — душкой, а когда разлюбит, то иногда величает и противным, чего по светским уставам делать никак не следует. Но в этом случае пепиньерка руководствуется более влечением сердца.
Пепиньерка может еще быть, по каким-нибудь причинам, нелюбимой; могла бы, конечно, быть и не влюбленной, но этого не бывает: это уж так заведено; иначе ее существование было бы весьма незавидно. Она была бы парией между своих подруг. Ее бы бегали, боялись; все отвергали бы ее дружбу, потому что дружба корпуса пепиньерок держится на взаимных тайнах, а что за тайны без любви? Неужели можно назвать тайною, когда побранят начальство, передразнят классную даму, не послушаются инспектрисы? Фи! это составляет только тайну маленького класса. Пепиньерская комната — вольный город, порто-франко, куда беспошлинно привозятся важнейшие тайны, даже городские, и где ими свободно производится меновой торг. Что же бы стала делать пепиньерка, не будучи участницей дружеских тайн? Она была бы лишняя в пепиньерской; ей оставалось бы печально бродить по коридору или подслушивать у дверей. Она для одного этого всеми силами старается влюбиться, а если нет случая, то выдумывает сама себе и любовь, и тайны.
Прочие обязанности пепиньерки не так уже важны. Замечательнейшая между ними — чтение запрещенных в заведении книг. Это необходимо для составления себе вполне имени пепиньерки. Пепиньерка, не читавшая романов, — редкость. Чем же ей отличиться от девиц высшего класса, как не чтением романов, которых там вовсе нельзя иметь. Да оно нужно и для того, чтоб, в случае недостатка настоящей любви, сочинить себе последнюю. Выше следовало упомянуть, что в пепиньерскую кроме тайн проносятся запрещенные книги и разные другие к приносу запрещенные вещи, например, сигары. Из этого можно заключить, что там вообще водится и табак, если не курительный, что было бы заметно, то, вероятно, нюхательный. Не знаю хорошенько, проносится ли вино: надо справиться. Все это показывает, что корпус пепиньерок составляет род маленькой республики под покровительством монархии начальства.
Все эти важные обязанности пепиньерки нарушаются разными мелочными развлечениями, установленными в заведении постоянно, как то: дежурством, хождением в классы, смотрением за девицами, усмирением возникающих между ними бунтов и т. п. Но пепиньерка не любит этих шумных развлечений. Она предпочитает им свои мирные занятия. Она ведет взвод девиц к обеду, а сама мечтает о предмете. Улучит свободную минутку и бежит в комнату, садится за фортепиано и напевает: „Я не скажу, я не открою, в чем тайна вечная моя!“ — или что-нибудь подобное…
…Притом пепиньерка имеет прелестные особенности в своем характере. Она уже не воспитанница, но и не светская девушка, а среднее между ними. От воспитанницы она отличается тем, что выезжает изредка к родным и знакомым, видит не одни педагогические лица, не обожает, как та, а любит, только особенно, по-своему. Ум и сердце ее развились и готовы к принятию всех впечатлений жизни. От светской девушки она отличается тем, что выезжает реже и живет все-таки в затворничестве, подчиняясь непреложным уставам своего заведения. Это самое и сообщает особенности ее характеру. Она живее, пламеннее принимает впечатления, потому что они редки. Принося впечатление из города в пепиньерскую, она иногда, и по большей части, не имеет уже случая повторить, поверить или продолжить его и поневоле дополняет его воображением, тогда как светская девушка, пользуясь большею свободою, доводит это впечатление до желаемого конца, следовательно, она более испытывает, потому что более слышит и видит, или советуется с какой-нибудь опытной подругой, слышавшей и видевшей еще более ее, или же пользуется оплошностью, обмолвкой маменьки, тетушки. А с кем посоветуется пепиньерка? с подругами? Но они так же неопытны. С классной дамой? С инспектрисой… Та-та-та-та! Боже сохрани! Есть впечатления, которые страшнее и романов, и пахитосок и которые подлежат в таких местах вечному остракизму. Эти впечатления, попадая в пепиньерскую, уже более не выносятся, а там и умирают или выносятся только опять в то место, откуда взяты. „Поверить инспектрисе! — сказали бы мне пепиньерки. — Каково это! вот еще что выдумали! Она, конечно, ангел, но…“
Поэтому пепиньерка находится иногда в затруднительном положении и не знает, что делать с своим впечатлением. Светская девушка как раз вывернется из запутанного казуса, потому что она живет вполне настоящим, пепиньерка большею частию будущим. Первая анализирует каждый представляющийся ей опыт, замечает его и таким образом мало-помалу составляет себе руководство, курс тактики для следующих опытов. О будущем она не думает: у ней так много забот в настоящем. Пепиньерка создает себе внутренний мир, подмешивая в него мелькающие перед ней образы, отрывочные чувства и скудные опыты, заимствованные из внешнего: оттого она более мечтательница…
…Кроме этих особенностей жизнь в массе кладет также на пепиньерку свою неизгладимую печать. Она не действует одним своим умом; она не самостоятельна в мнениях, даже в чувствах. Все это невольно, более или менее, подчиняется влиянию того тесного кружка, в котором она живет. У ней все общее с подругами: мысли, чувства и дела, как стол, комната и запрещенные книги; даже тайна подлежит тому же разделу — тайна, эта невидимая, неслышимая гостья, зарываемая другими так бережно на дне души, вылетает у пепиньерки, как ручная птичка, которая, покинув отворенную настежь клетку, попорхает по кустам и потом летит назад. Так и тайна пепиньерки, вылетая беспрестанно и облетев всех подруг, возвращается опять в вечно отворенную клетку — сердце своей хозяйки…»
Предметом любви пепиньерки, по свидетельству Гончарова, становится знакомый инспектрисы, который посещает ее в институте (Гончаров называет их «блаженными»). Описание пятничного вечера в институте, когда пепиньерки могут встретиться со своими «предметами», напоминает сцену в борделе.
«Блаженные, в свою очередь, еще с большим нетерпением ожидают появления пепиньерок. Они уже приветствовали инспектрису, наговорили ей и почетным ее гостям тьму любезностей; но и для них наступило ожидание. Один смотрит на все часы. Другой сел в уединенном углу и поставил шляпу на пустой, стоящий напротив его, стул, чтобы его не занял кто-нибудь. Это место не вакантное: оно ждет кого-то. Третий спрашивает инспектрису: „А что ваших малюток не видать? уж здоровы ли они? Или, может быть, того… классы еще не кончились?“ Но хитрая маменька проникает лукавый вопрос и, как любезная хозяйка, спешит послать, только не за детьми. Четвертый все шутит с нянюшкой, которая стоит у самого входа. Вот — слышно что-то необъяснимое. Походка не походка, шорох не шорох, а так, приближение толпы сильфид. Это приближение не слышится, а чувствуется блаженными, и только одними блаженными. Пепиньерка никогда не войдет одна, а целым корпусом. Войти — это для нее важное дело. Она долго стоит в нерешительности перед дверьми и шепчется, смеется с подругами. Иногда вдруг толпа появится в дверях и вмиг опять со смехом исчезнет, или, как говорят, брызнет, в коридор.
Наконец она решится, примет сколько можно серьезную мину и войдет. А на лице у самой написано: я знаю, что вы здесь! я вас видела, слышала, как вы шли. Но она не останавливается с блаженным, а, слегка ответив на его поклон, идет прямо к инспектрисе и целует у ней руки, плечи, как будто блаженный для нее — так, ничего, пустое. „Не мешайте, не мешайте, — говорит инспектриса, — подите и будьте любезны с гостями“.
Тогда-то настает для пепиньерки вечер, ожидаемый целую неделю. Надо сказать то, узнать это: ах, удастся ли, успеется ли? будет ли догадлив блаженный? Но блаженный, сверх множества разных других добродетелей, обладает еще одним необходимым достоинством: он более или менее плут. Вот он и пепиньерка идут от чайного стола прочь, и идут, кажется, в разные стороны, а посмотришь, через минуту — уж сидят или стоят вместе под сенью плюща или дикого винограда. Шляпа уж под стулом, а на стуле сидит пепиньерка. Они молчат несколько минут или говорят пустяки. „Что это у вас как поздно кончилось сегодня дежурство? — говорит он громко, а тихо прибавляет: — Я был здесь третьего дня и думал найти вас: вы, кажется, хотели прийти?“ — „Нынче у нас танцкласс! — отвечает она громко же, а потом, глядя в сторону, тихонько говорит: — Меня позвала неожиданно начальница и продержала у себя два часа“. Тут кто-нибудь проходит мимо. „Если б вы знали, — говорит, возвышая голос, блаженный, — что за ужасная погода теперь…“ А тихо: „Я целую неделю только и жил, и дышал этим днем“. — „Неправда! — говорит она. — Вам и так весело: вчера вы были у N. N.“. — „Что у N. N.! — отвечает он. — Когда там нет…“ — и останавливается; а она потупляет глаза, зная очень хорошо, что следует далее. „Будете вы завтра у P. P.?“ — „Не знаю; если возьмут“. — „Ах! будьте! Что же за праздник, если…“ „Будьте на празднике: без вас что за праздник?“ У пепиньерки застучало сердце. „Как что за праздник? — спрашивает она, желая выведать поболее. — Там много будет без меня!“ — „Без вас!.. Что мне много! — отвечает блаженный с пылающим взором. — На небе много звезд прелестных…“ — „Что вы там делаете в углу? — кричит вдруг хозяйка, не покровительствующая этим уголкам. — Вам скучно: подите сюда к нам!“ — „Скучно!.. — ворчит блаженный. — Ведь выдумает же что сказать!..“ Но делать нечего: надо идти. Впрочем, главное сказано, или, точнее, в сотый раз повторено. И блаженный счастлив, что сказал две или три глупости, пепиньерка торжествует, что выслушала их. „Он любит! — думает она вне себя от радости. — Любит! О да! И я, кажется, люблю… да! Да — люблю! Ах, душка! Ах, милый! Annette! Annette! Он любит, и я люблю!“
Пепиньерка умрет, но не выскажет своей любви. Как же узнается последняя? Ее высказывает взгляд неопытной девушки, невольное смущение — словом, неуменье обращаться с сердечным бременем, и потом доверенность, сделанная подруге за взаимную откровенность. Но что же из этого выходит? У блаженного кроме предмета поклонения есть между пепиньерками нечто вроде друга, которому он поверяет все или, лучше сказать, от которого все искусно выведывает. И тайна подруги переходит к нему.
Вот, например, пепиньерка, услышав от блаженного стих „На небе много звезд прекрасных“, относит его, разумеется, к себе и в тот же вечер, ложась в постель, или на другой день поверяет это избранной подруге. „Катя, Катя!“ или „Мери!“ — говорит она и делает значительную мину. Та тотчас постигла, в чем дело, и обе идут подальше от девиц, в глушь и дичь сада, где растут заветные яблоки, не доступные ни питомицам, ни пепиньеркам и обогащающие только трапезу эконома. „Тайна?“ — спрашивает одна. „Тайна! — отвечает та. — Только, ради Бога, никому на свете… это такая, такая тайна… ах, какая тайна!“ — „Не скажу никому на свете, ни за что, ни за что! хоть умру…“ И шепчут. „Каково же! — восклицает слушательница. — Так и сказал?“ — „Так и сказал! Не знаешь ли, душка, что дальше следует в книге…“ И если не знают, то поставят на ноги всех братцев и кузеней; книга добывается, и справка наводится. „Ты счастлива! — говорит подруга. — А я-то…“, — и глазки туманятся слезой. „Что с тобой? Скажи, душка! Ах, скажи! Хи-хи-хи!“ — „Меня не любит!“ — продолжает та. „Как! Он тебе сказал?“ — „Фи! разве мы говорим с ним об этом! какого же ты обо мне мнения?“ — „Да как же ты узнала?“ — „Мне сказал его друг. Он говорит, что этот блаженный — хороший человек, бог знает какой умный! да только, говорит, не верьте ему: он все врет“. — „Как врет?“ — „Да так: он любить не может. Это в городе уже известно, и ему ни одна городская девица не верит: это мы только такие простенькие… суди, ma cherie, хи-хи-хи…“ — „Каково это! — восклицает та. — Бедненькая!“
Часто случается, что блаженный, желая уничтожить соперника, или выместить досаду, или выставить себя более в выгодном свете, или, наконец, для каких-нибудь других видов, роняет другого блаженного во мнении его предмета. Он взводит на него какую-нибудь небылицу или обнаруживает истину, которую тот скрывает. Это на языке блаженных называется подгадить. Блаженный, которому подгажено, замечая перемену в предмете, часто не догадывается о причине. Тогда он принимает на себя вид отчаянного и так, ни с того ни с сего, при каждой встрече твердит пепиньерке:
а когда догадается, то ударяет себя кулаком в лоб и говорит с досадой: „Кто бы это подгадил мне?“ И не узнав кто, начинает сам подгаживать всякому сплошь да рядом.
Так оканчивается любовь — и, посмотришь, через недельку затевается новая и с той и с другой стороны. Я знал блаженных, которые так проворно любили, что, перелюбив всех раза по два, возвращались по порядку к первым любвям в третий раз. Впрочем, есть блаженные, отличающиеся своим постоянством: те равнодушно смотрят на перемены, как дьяк, в приказах поседелый, и не тревожатся, что предмет их перескакивает из сердца в сердце».
Гончаров представляет ситуацию в комическом свете, для него пепиньерки — это просто забавные зверушки. Он не дает себе труда задуматься, что при других обстоятельствах они могли бы стать людьми.
Дочери дворян и купцов могли учиться в одном из многочисленных частных пансионов. Такие пансионы, как правило, держали немки или француженки, иногда не имевшие специального педагогического образования, но обеспечивавшие девочкам комфорт и обучавшие их тому, что знали сами: языкам, музыке, танцам, этикету.
Еще в XVIII веке в газетах можно было прочесть такие объявления: «Г. де Лаваль с женою берет девиц для обучения французскому языку, истории, рисованию, арифметике», «Две француженки открыли французскую школу для женщин, которых будут обучать: нравоучению, истории, географии, кто пожелает — арифметике, музыке, танцам, рисованию, доброму домостроительству и прочему, что требуется к воспитанию честных женщин», «Француженка Ришар будет обучать французскому и немецкому языкам, истории, географии, арифметике и прочему, что касается до доброго воспитания…»
В 1811 году министр народного просвещения граф А. К. Разумовский поднял вопрос о вреде иностранных воспитателей и принял ограничительные меры по отношению к частным пансионам. В особом докладе Александру I министр писал: «В отечестве нашем далеко простерло корни свои воспитание, иноземцами сообщаемое… Все почти пансионы в империи содержатся иностранцами, которые весьма редко бывают с качествами, для звания сего потребными. Не зная нашего языка и гнушаясь им, не имея привязанности к стране, для них чуждой, они нашим россиянам внушают презрение к языку нашему и охлаждают сердца их ко всему домашнему, и в недрах России из россиян образуют иностранца».
Содержателей и содержательниц пансионов обязали сдавать экзамены и вести преподавание на русском языке. Однако это не могло сильно повлиять на уровень образования. Он всецело зависел от способностей и взглядов начальницы пансиона. А она обычно ориентировалась на потребности родителей пансионерки.
В пансионах преподавались: Закон Божий (не всегда), русский, французский и немецкий языки, арифметика, история, география, музыка, танцы, различные рукоделия, чистописание или рисование. В некоторых пансионах ученицы изучали также мифологию, естественную историю, эстетику, итальянский и английский языки, пение. Плата колебалась от 200 до 800 руб. в год для пансионерок и от 60 до 80 руб. для приходящих.
В мемуарах начала XIX в. рассказывается, как воспитывали девушек в таком пансионе: «Начальница встречала их в большом рекреационном зале и заставляла проделывать различные приемы светской жизни.
— Ну, милая, — говорила начальница, обращаясь к воспитаннице, — в вашем доме сидит гость — молодой человек. Вы должны выйти к нему, чтобы провести с ним время. Как вы это сделаете?..
Затем девицы то будто провожали гостя, то будто давали согласие на мазурку, то садились играть, по просьбе кавалера, то встречали и видались с бабушкой или дедушкой».
В пансионе девушку наделяли светским лоском, не слишком развивали ее разум, воспитывали в ней чувствительность, но ни в коем случае не чувственность. Это подчеркивает А. С. Пушкин в «Графе Нулине», заставляя свою героиню, выпускницу пансиона, читать сентиментальный и благонравный роман:
В 1830-х годах министр народного образования С. С. Уваров в правительстве Николая I начал войну с частным образованием. Он писал, что министерство: «Не могло упустить из виду великость вреда, который может производить учение, предоставленное произволу людей, которые или не обладают необходимыми познаниями и нравственными свойствами для дела столь великой важности, или не умеют и не хотят действовать в духе правительства и для целей, им указываемых». Поэтому его задачей было «включить и эту ветвь народного образования в общую систему, распространить и на нее усугубленный надзор свой, привесть ее в соответствие и связь с воспитанием общественным, доставив перевес отечественному образованию перед иноземным. Беспрерывное умножение частных заведений и прибывающих из чужих краев учителей и воспитателей сделали необходимым принять наконец особые меры осторожности».
Уваров представил Николаю I доклад, в котором предлагал четыре основных направления контроля за частными школами: 1) «впредь до усмотрения особой надобности» остановить открытие частных пансионов в столицах; 2) в других городах разрешать их открытие лишь в том случае, если «не представляется другой возможности к образованию юношества в казенных учебных заведениях»; 3) разрешать устройство частных пансионов и школ лишь русским подданным; 4) установить за этими школами и пансионами особый строгий надзор. На этом докладе император начертал: «Совершенно согласен, и давно о сем помышлял».
Запрет на открытие частных учебных заведений был отменен Александром II только 17 января 1857 года, когда вновь было «разрешено свободное открытие частных пансионов и школ без ограничения их числа». В 1864 году таких учебных заведений было 179 с 7377 учащимися.
В ходе николаевских реформ и введения государственного контроля над частным образованием на содержателей пансионов был наложен еще один запрет. В 1834 году в пансионах было прекращено совместное обучение детей обоего пола.
В 1900 году новый опыт совместного обучения предприняла Елена Сергеевна Левицкая, внучка известного писателя и историка Н. А. Полевого, в своем пансионе в Царском Селе. Он располагался на Бульварной ул., 25 (ныне — Октябрьский бульвар), а затем — на Новодеревенской ул., 12. Она считала, что «истинная школа должна быть построена по образцу семьи, где братья и сестры естественно развиваются рядом, оказывая здоровое влияние друг на друга».
О трудностях, стоявших на ее пути, Левицкая писала так: «Обычно школа отвечает лишь за применение уже установившихся принципов воспитания и образования, но Школе Левицкой приходилось, да и приходится, ответствовать не только за применение принципа, но отчасти и за самый принцип. Это делает историю этого учебного заведения до некоторой степени исключительной.
Знакомство с литературой по вопросам совместного воспитания и обучения меня еще более убедило в истинности идеи создания совместной школы с непременным условием вынести ее за город, на усадебный простор, где-нибудь в окрестностях университетского центра.
К маю 1900 г. мои внутренние колебания окончились, и вопрос о создании совместной школы был мною решен. Разрешение на открытие учебного заведения 3-го разряда, как зародыш всякой будущей школы, с пансионом для мальчиков, я получила 23 мая 1900 г., но меня предупредили, что я не должна н мечтать о возможности продолжить совместное обучение, не говоря уже о воспитании, далее 2-го класса. Это предупреждение усилило во мне энергию и желание твердо идти к намеченной цели.
Для ознакомления с практической стороной дела совместного воспитания я решила в июне 1900 г. поехать в Англию и поселиться подле Бидэльской школы, о которой писали Победоносцев и Демолен. Излишне будет упоминать, что я осталась в полном восторге от всего виденного у M-r Badley, и, покидая английскую школу, я говорила в себе, что если мне удастся устроить в России для русских детей хотя бы частицу того, что сделал M-r Badley в Англии, я буду считать себя счастливой.
В конце июня я вернулась в Россию, проникнутая глубокой верой в дело, к которому я приступала, готовая преодолеть все препятствия, которые я неизбежно должна была встретить на пути насаждения совместного воспитания в России. Здесь я нашла очень мало сочувствия: мне указывали на всю рискованность этого дела, полную невозможность получить разрешение открыть средние, а затем и высшие классы, чтобы создать полную среднюю школу, на несочувствие общества, трудность подыскать подходящий персонал, и пр., и пр.
Но мною руководило твердое убеждение, что если я сумею доказать правоту своего дела, то правительственные сферы не могут отказать мне в содействии; а что касается общества, то, если совместное воспитание не является пока продуктом спроса, потребностью общества, так именно в том и заключается моя задача, чтобы указать новый и правильный путь семье и своей упорной работой, бескорыстным посвящением себя служению этому делу доказать наглядно и очевидно свою правоту.
Итак, окрыленная верой в идею и, думается, с достаточным запасом энергии, 14 сентября 1900 г. я открыла приготовительный и первый классы. В этот день на молебне собрались: небольшое количество поступивших детей (3 мальчика-пансионера и 7 приходящих девочек), их родители, несколько сочувствовавших этому делу лиц. На следующий день, 15 сентября, школа приступила к занятиям».
Позже в ней учились до 53 человек: 34 мальчика и 19 девочек. Из 34 педагогов 10 были женщинами. Учебный курс соответствовал мужской классической гимназии и был рассчитан на шесть лет: два приготовительных класса и четыре основных. Плата в основных классах с приходящих — 300 руб., с пансионеров (проживание и питание при школе) — 850 руб. в год. В приготовительных — 250 и 750 руб. в год. Это было очень дорого, чем, вероятно, и объясняется малочисленность учащихся. (Плата в женских гимназиях в тот период составляла от 40 до 74 рублей в год, а в женских институтах — 185 руб. в год).
В спальнях школы поддерживалась низкая температура. Утро начиналось с пробежки, обтирания или обливания холодной водой. Температуру воды и режим обливания врачи определяли для каждого ребенка индивидуально. Зимой дети занимались уборкой снега, катались на коньках и с горы, играли в хоккей, летом в их распоряжении были теннисный корт и футбольное поле. Они работали в пришкольном саду и огороде. Елена Сергеевна организовала один из первых отрядов герлскаутов. В футбол девочки не играли, зато им были доступны хоккей и крикет, уроки гимнастики проводились раздельно.
Закалять считалось необходимым не только тело, но и дух. Детей приучали, например, отказываться от воды, когда им хотелось пить, и хвалили, если им удавалось побороть раздражительность во время ссоры. В школе работал товарищеский суд, который сурово осуждал грубость, хвастовство, ябедничество.
Большое внимание уделялось русской словесности. Выразительная декламация выделялась в отдельный предмет. Также была расширена программа изучения природы: ученики и ученицы собирали гербарии и коллекции насекомых, ходили на экскурсии в лес. Курс географии был дополнен заключительным курсом землеведения. Математику и физику изучали по программе мужских реальных училищ (31 и 10 часов в месяц). Изучались иностранные языки. Девочки могли учить латынь, что было необходимо для поступления в Женский медицинский институт.
Рисование преподавала О. Д. Комарова — будущая писательница Ольга Форш, ученица профессора Академии художеств, царскосельского художника П. П. Чистякова.
Председателем организационного комитета пансиона стал известный поэт И. Ф. Анненский, много лет бывший директором Царскосельской мужской гимназии. Елене Сергеевне удалось добиться одобрения со стороны главы Священного Синода Русской православной церкви К. П. Победоносцева и императрицы Александры Федоровны. И тем не менее каждый год она испрашивала Высочайшего разрешения продолжать эксперимент и получала разрешение, «ввиду совершенно исключительных условий… единичный опыт».
На праздновании 10-летия открытия школы заведующий учебной частью школы В. И. Орлов произнес речь, в которой, в частности, отметил «сопротивление мира официального, глубоко консервативного, которому идея Левицкой, женщины-педагога, казалась немыслимой, утопической и даже опасной». По его словам, «нужна была глубокая вера в истинность своей идеи, железная настойчивость и сила духа, чтобы по крупице преодолевать это сопротивление».
Какие же выводы сделала сама Елена Сергеевна по итогам 10 лет работы в школе?
«Переходя к совместному воспитанию обоих полов в одном заведении, почти в одном пансионе, до полной их зрелости, — я перехожу к нравственному фундаменту Школы, без которого не считала бы ее целесообразною и не взялась бы даже вовсе за основание Школы: потому что только эта совместность создает из школы ту организованную семью, которая мне представляется единственною нормальною средою роста детей. Девочки исполняют, безусловно, все те обязанности, которые несут и мальчики, и принимают участие во всех занятиях, за исключением только обучения военному делу (в духе английских скаутов), стрельбы и foot-ball. Но ни в других ученических упражнениях и работе, ни в занятиях классными предметами они отличия и послабления не имеют…
Постоянное присутствие девочек в их массе и около массы же учеников, безусловно, заставляет мальчиков быть постоянно сдержаннее, „настороже“, не допускает их до той грубости движений, поступков и слов, которая в высшей степени нежелательна и предупредить которую, однако, нет никакой возможности, раз ученики остаются долгое время только в своем мужском обществе. Все то огрубляющее, что неизменно испытывает ученик, переходя из семьи в корпус, в лицей, в гимназию, в какое бы то ни было училище или пансион, он собственно и испытывает от того, что выходит из смешанного мужского и женского общения, какое находит дома, которое есть, безусловно, во всякой семье. Ибо даже семья является грубоватою для детей, если лишена матери и сестер, если она состоит только из братьев и отца.
Насколько показал опыт уже многих лет, в этой среде постоянного общения мальчиков и девочек не образуется того, тревожный вопрос о чем всегда чувствуется, когда заходит речь о совместном воспитании полов: влюбление. За десять лет не пришлось наблюдать ни одного подобного факта: и объясняется это именно тем, что общение — постоянно, ежедневно — и устраняет ту „отдаленность предмета“, которая есть условие возникновения к нему романтического чувства, всегда при участии большой дозы воображения и мечтательности. Реальность общей школьной жизни своим ясным смыслом, своим хлопотливым и ответственным содержанием гонит прочь мечтательную сентиментальность, не допускает сгущенного воображения. Отношения становятся в этом хорошем смысле „товарищескими“, можно сказать больше: ученики и ученицы относятся друг к другу, как „братья“ и „сестры“. Единственное, так сказать, „преувеличение“ чувства, которое получается из различья пола, состоит в том, что когда завязывается „дружба“ не между учеником и учеником класса, или ученицею и ученицею, а между учеником и ученицею, то оно сильнее, более повышенного темпа, нежели как могло бы быть и чем как наблюдается „дружба“ между субъектами одного пола».
Этот опыт заинтересовал провинциальные города, для которых, вероятно, было накладным содержать и мужскую, и женскую школу. Так или иначе, но к 1917 году в России оказалось 150 школ с совместным обучением.
С начала 1840-х годов появляются первые женские училища для дочерей духовенства, создаваемые под покровительством императорской фамилии и содержащиеся на средства прихода.
Их особенностью было то, что они готовили девочек к совершенно конкретной стезе — жизни «матушки», т. е. супруги священника, которая должна была вести домашнее хозяйство, воспитывать детей и при необходимости лечить простейшие болезни прихожан. Именно такое образование и решили давать девочкам две сестры Надежды Павловна и Елизавета Павловна Шипова, дочери надворного советника Павла Антоновича Шипова, которым пришла идея создать в России женские духовные училища.
Позже сын Надежды Павловны Павел Александрович Шульц так писал о намерениях своей матери: «…священникам, особенно сельским, нужны жены, которые не уступали бы институткам в научном образовании и умственном развитии, но получали бы воспитание религиозно-нравственное и более простое, в отношении внешнего лоска и обстановки, которые, не мечтая о светских успехах, не умея танцевать, бренчать на фортепиано и болтать по-французски, умели бы быть хорошими хозяйками, а при нужде и работницами в доме, не чуждались бы общества простых людей, приобретая доброе, нравственное на них влияние, но в то же время стоя, по образованию и развитию, на одном уровне с мужьями, были бы для них настоящими подругами, сами занимались первоначальным обучением детей своих, помогали бы мужьям в преподавании в сельских школах и, в кругу образованных людей, могли бы занимать с мужьями равное место, держа себя и ведя разговор так, как прилично образованной женщине, которая не должна быть чужда тому кругу, где принят муж ее, а у себя дома должна привлекать гостей беседою, а не одним угощением.
Такого воспитания дочерям сельских священников получить было негде. Институты были малодоступны и готовили светских барышень или гувернанток, предназначаемых для домашнего приготовления из детей достаточных родителей таких же светских барышень. Частных пансионов было мало, да и те были дороги и, по системе образования, подражали институтам. Приюты давали слишком ограниченное образование. Гимназий женских еще не было, да и будь они тогда учреждены — от них было бы мало пользы сельским священникам, как от заведений открытых; ибо куда же было поместить дочь на жительство в город, где у священника сельского не было ни близких родных, ни знакомых? Содержание дочери на квартире наемной стоило бы дорого и ничем не обеспечило бы религиозно-нравственное направление воспитания. Вот эти-то мысли и привели Надежду Павловну и Елизавету Павловну к глубокому убеждению в необходимости учреждения специальных учебных заведений для дочерей духовных лиц…»
Надежда Павловна и Елизавета Павловна, будучи выпускницами Екатерининского института, оказались дружны с наставницей великой княжны Ольги Николаевны. Им удалось уговорить великую княжну стать патронессой таких заведений. Первое духовное женское училище открыли в Царском Селе.
В программу входили Закон Божий, чтение и письмо на русском языке, русская и общая история и география, начала арифметики, рисование («сколько последнее нужно для составления узоров шитья»), церковное пение, рукоделие, начала педагогики и медицины. Ученицам предлагалось «сообщать понятия о хождении за детьми и о физическом их воспитании, о хождении за больными, об употреблении и свойствах врачебных растений».
О порядках, установившихся там, рассказывает одна из его выпускниц.
«Училищная жизнь начиналась рано. Часа в 4 утра вставали дежурные по хозяйству воспитанницы старшего класса, уходили в кухню растворять хлебы, булки или пироги, месить тесто в маленькой квашне и т. п. Летом, случалось (в мое время изредка), доили коров или, по крайней мере, смотрели, как их доит коровница, затем убирали с нею молоко на погреб летом и в молочную кладовую зимою, записывали количество подоенного молока в свои дежурные тетради. Затем под надзором наставницы по хозяйству Елизаветы Ивановны Захаровой (ныне покойной) вешали на весах хлебы, испеченные накануне, проверяли количество хлеба, оставшегося в хлебной кладовой от употребления вчерашнего дня, отмечали количество вновь испеченного и съеденного хлеба на особой черной доске, стоявшей в кухне. Мягкий хлеб уносился в кладовую, оттуда доставали хлеб для завтрака воспитанниц… Сама Елизавета Ивановна в большом белоснежном переднике была живым воплощением чистоты, которой требовала и от всей кухонной прислуги. Со звонком, будящим воспитанниц, летом в 6, зимою в 6 ½ часов утра, в кухню приходили дежурные воспитанницы среднего и младшего классов за ключами от шкафов, буфета и столовой и, поздоровавшись с Елизаветой Ивановной, уходили приготавливать столы для утреннего завтрака воспитанниц. Со звонком вставали лишь воспитанницы младшего класса. Старший и средний классы пользовались разрешением вставать ранее звонка, и со звонком обычно в спальнях открывались уже окна и форточки для проветривания их. Позволением вставать до звонка девочки очень дорожили и часто, вставая одновременно с дежурными, проходили в класс за час и два до звонка. В течение дня у воспитанниц бывало мало минут, которыми бы они могли распорядиться по своему усмотрению, и потому ранние часы свободных занятий по их выбору были любимыми часами дня. Любительницы чтения сидели над книжками, прилежные усердно повторяли уроки; там занимались черчением, раскрашиванием географических карт, здесь переписыванием выученных стихотворений в хорошенькие тетрадки…
Воспитанницы младшего класса вставали со звонком, имея разрешение до звонка, лишь сидя в кроватке, в случае надобности, штопать свои чулки или починить разорвавшееся накануне платье. В первое время по поступлении в училище младшие умывались, оправляли свои кроватки, причесывали головы и одевались под присмотром и по указаниям своих „старших“. У всякой „младшей“ была своя „старшая“. Так называлась воспитанница старшего класса, имевшая одинаковый номер в своем классе с номером девочки младшего класса… Старшие имели некоторого рода власть и сообразно с нею ответственность по отношению к своим младшим. Они играли роль как бы старших сестер и пользовались со стороны младших нежною любовью. Эти отношения старших к младшим вносили в строй училища жизни совершенно семейный характер и заставляли девочек скоро свыкаться с училищем, где они находили новую семью, встречавшую их ласково и любовно. Никаких насмешек и шуток, подчас и злых, обычных во многих заведениях над новенькими, в Царскосельском училище никогда не бывало. Новеньких баловали все, начиная с их воспитательницы, лишь только исподволь и умело подчинявшей их требованиям дисциплины училища…
Утренние часы времени у воспитанниц были свободны от занятий уроками. Исключение допускалось лишь для уроков чистописания и пения. Остальные же уроки происходили в послеобеденное время от 2 до 5 часов дня. Лишь в старшем классе в те дни, когда было три урока (время от 2 до 5 было занято двумя полуторачасовыми уроками), первый из них начинался утром в 10 часов и продолжался до 12, до времени обеда. Это распределение уроков было приноровлено к удобству хозяйственных занятий воспитанниц. После завтрака дежурные всякого рода шли к обязанностям своего дежурства: в столовой мыли чашки и затем приготовляли столы для обеда; в кухне чистили овощи и помогали при приготовлении кушанья, делая все, что им по силам, по указанию наставницы по хозяйству; в классах и рукодельной комнате обтирали пыль, и если требовалось, то подметали полы (полотер натирал полы раз в день рано утром); в спальнях оправляли кроватки и выравнивали их ряды до полной симметрии; дежурные у воспитательниц прибирали их комнатки. Кроме дежурных, часто целые классы или часть классов отправлялись на какое-нибудь хозяйственное занятие: шли на кухню, когда нужно было стряпать ватрушки, оладьи, блины, котлеты, пирожки или другое какое-нибудь подобное блюдо, перебирали ягоды для варенья или сушеные фрукты для компотов или киселей, в конце лета и осенью ходили солить огурцы, рубить и шинковать капусту, весною или ранним летом — в училищный огород садить огурцы, полоть гряды, собирать ягоды, там же в хорошую погоду и купались в нарочно устроенной купальне, в прачечной перед выпуском учились стирать под руководством бельевой, в гладильной складывали, катали на катке и гладили утюгами свое белье. Вообще же утренние часы посвящались рукоделиям всякого рода. С самого первого дня поступления в училище девочка начинала учиться шить и вязать. Ранее чем начинались занятия уроками в младшем классе, она должна была переметить своим номером все данное ей белье, перешить под руководством воспитательницы и при помощи иногда своей старшей по росту платья и другие принадлежности одежды. В течение учебного времени все нужное им белье воспитанницы шили сами. Но кроме шитья в училище много занимались и изящными рукоделиями всевозможного рода. Без хвастовства можно сказать, что не было рукоделия, о котором воспитанницы не имели бы понятия; они шили священные облачения; шили рясы и подрясники, а лучшие рукодельницы достигали большого совершенства в таких работах, как вышиванье гладью, шитье золотом, шелками и шерстью. Предметы рукоделия воспитанниц часто предназначались в подарки Высочайшим особам и потому должны были отличаться особенною тонкостью и художественностью выполнения. Нужно сказать при этом, что особых учительниц рукоделия не было. В занятиях рукоделием воспитанницами руководили их воспитательницы, которым поэтому и приходилось зорко следить за успехами всякого дела. Но рукоделие занимало лишь руки воспитанниц. Чтобы и голова их не оставалась праздною, рукоделие всегда сопровождалось чтением вслух по очереди воспитанницами. Чтение начиналось с подробного жизнеописания Святого дня, затем уже переходили к чтению книги, выбранной начальницей или, по крайней мере, с ее ведома, воспитательницей из библиотеки училища. И чтением ближайшим образом руководили все те же воспитательницы. В старших классах некоторые сочинения прочитывались в присутствии на чтении самой Надежды Павловны. Таковы были: „История государства Российского“ Карамзина (чтение 13 томов, которое растягивалось почти на целые два года старшего класса), некоторые из патриотических и исторических романов и комедий Кукольника, Загоскина и Алексея Толстого и еще две книжки: „О должностях пресвитеров“ и „Об обязанностях священного сана“ Стурдзы, которыми Надежда Павловна хотела дать идеальное представление о высоте звания священника будущим матушкам — супругам пастырей Церкви…
В 12 часов дня воспитанницы обедали в присутствии начальницы училища. Обед состоял из двух блюд, простых, но свежих и вкусно приготовленных при участии самих воспитанниц. После обеда время до 2 часов дня было свободным. Воспитанницы проводили его в рекреационных залах — зимой, и в училищном саду — летом. Воспитанницы младших классов бегали и резвились, а старшие подруги их пользовались им для того, чтобы возобновить в своей памяти уроки, выученные накануне. В хорошие солнечные сухие дни воспитанницы делали в это время прогулку по большим аллеям Царскосельского парка.
В 2 часа дня начинались уроки, продолжавшиеся до 5 часов… Подобно тому, как утренние занятия рукоделием сопровождались чтением вслух, так и в продолжение уроков воспитанницы сидели с легким рукоделием в руках. Это нисколько не отвлекало внимания от урока; наоборот: привычные и почти механические движения спиц или рабочего челночка в руках способствовали поддержанию внимания в классе во все время полуторачасового урока (разумеется, эти занятия рукоделием — до вышивания включительно — допускались лишь на тех уроках, где не приходилось иметь дела ни с картою, ни с грифельною доскою, ни с вспомогательными приборами, и лишь на ту часть урока, которая посвящалась спрашиванию выученных ученицами уроков).
Занятия иностранными языками не разрешались покойною Императрицей, настаивавшею, чтобы воспитанницы училища хорошо усвоили себе русский язык. Из искусств в первые годы жизни училища преподавалась живопись: некоторые иконы училищной церкви были работой учениц училища. Но в мое время рисованию (кроме черчения) уже не учили. Пение процветало в училище во все время его существования. И здесь особенность, достойная внимания и подражания: училище не имело избранного хора певчих. Певчими были все воспитанницы училища. Начиная с младшего класса, девочки образовали хор, который постепенно, возрастая и учась петь, достигал возможного совершенства при переходе в старший класс. Хор старшего класса пел на клиросе и, оканчивая курс, уступал свое первенствующее место другому, следующему классному хору. Так можно сказать, что в училище было столько хоров, сколько классов, но вместе с тем (как на общей молитве) все училище образовывало один общий хор, так как руководитель всех этих хоров был один и тот же.
На выразительное чтение прозы и стихов обращалось большое внимание. Главнейшие образцы русской словесности прочитывались в классе учителем словесности, обладавшим замечательно выработанною художественною манерою чтения. Стихотворений знали очень много. При выборе их Надежда Павловна руководствовалась той же главною мыслью — сделать воспитанниц высоконравственными, сострадательными и отзывчивыми ко всякой беде ближнего. Целый отдел стихотворений для младшего класса, с просто изложенными жизненными правилами и примерами, переписывался каждою старшею для своей маленькой, и эти тетрадки тщательно хранились в училище, и я уверена, что большинство воспитанниц, подобно мне, сохраняют их с любовью по сие время. В старших классах изучались наизусть образцовые по мысли произведения лучших поэтов и ораторов. В моей голове живы и до сих пор проникают все мое существо великолепные речи церковных ораторов: Феофана Прокоповича, Георгия Конисского, Иннокентия и др. Чтобы судить, насколько Надежда Павловна была строга на выбор заучивания наизусть, расскажу нижеследующее. Случилось мне, по выходу из училища, приготовленную заданную французским учителем известную басню „Стрекоза и Муравей“ отвечать Надежде Павловне, — что я должна была делать каждый раз перед уроком. Когда она прослушала, нашла, что эта басня безнравственна, бесчеловечна. Как можно допустить гибель ближнего с таким злорадством! Не позволила мне отвечать эту басню, а заменила ее другою, из своей тетрадки, подобною, но с иным концом, и с той поры выбор стихотворений для меня взяла на себя, так как, говорила она, нужно учить наизусть только одно прекрасное, чтобы из выученного составился изящный букет, подобный цветочному, что не выйдет из головы в минуты досуга или горестей, давало бы успокоение, смягчало бы сердце и возвышало бы ум. Но главная забота начальницы была обращена на толковое и осмысленное чтение воспитанниц в церкви при богослужении. В нем принимали участие девицы старшего класса, хотя приготовлялись к нему, начиная с младшего. И приготовлялись тем, что усваивали себе из объяснений законоучителя смысл всякого стиха, мысль каждого псалма Псалтири, каждой песни октоиха (октоих — греч. Ὀκτώηχος, „восьмигласник“, „голос“ — богослужебная книга православной церкви, содержащая в себе чинопоследования вечерни, повечерия, утрени и Литургии для шести будничных дней недели, а для воскресных дней кроме того — малой вечерни и полунощницы. —
В 5 часов уроки кончались и воспитанницы шли полдничать: так назывался второй вечерний завтрак в училище. Полдник состоял опять из молока в скоромные и сбитня в постные дни. Нередко же подавался за полдником лишь черный хлеб и к нему квас и вода. (Я нарочно везде упоминаю о простоте пищи воспитанниц, которые, несмотря на нее, отличались удовлетворительным здоровьем и вполне бодрым и веселым расположением духа. Ропота на пищу не было в училище. Мы все, питаясь черным хлебом, были сыты, довольны и благодарны.) Лишь в конце второго десятилетия училища чай с черным хлебом и в скоромные дни с молоком стал входить в ежедневное употребление воспитанниц. До 6 часов воспитанницы проводили в залах, а с 6 начиналось приготовление уроков к завтрашнему дню. Все ученицы класса обычно делились попарно для совместного приготовления уроков, причем наиболее способные получали самых неспособных девочек, а средние по успеваемости девочки имели и товарку для учения приблизительно одинакового уровня способностей. В занятиях с малопонимающими подругами незаметным образом развивался в лучших ученицах педагогический талант: стараясь объяснить урок порученной ее вниманию подруге, девочка инстинктивно употребляла методы и способы, о которых впоследствии узнавала из педагогики. Нужда — лучший учитель. А лучшие ученицы класса в силу необходимости во все шесть лет бывали учительницами своих слабых подруг. Оттого для них самих уроки оказывались уже вполне усвоенною, переработанною пищей, и никогда никакой неожиданный вопрос учителя не мог смутить их.
Обычно и уроки приготовлялись все так же при занятых руках. Голова работала, а руки делали свое дело: вязали чулок или что другое подобное. В 8 часов был ужин, состоящий в скоромные дни из супа, а в постные — из супа же и жидкой каши с маслом. В 8 был звонок на общую молитву. Летом, впрочем, молитва начиналась часов в 9. Время до молитвы после ужина девочки проводили зимою в залах, а летом, в хорошую погоду, в саду. Здесь я помню темные вечера позднего лета и ранней осени, посвящавшиеся любимой девочками игре в разбойники. Жутко замирает сердце, когда идешь, бывало, с избранным вожаком в темь глубоких аллей сада и чутко ловишь каждый звук, выдающий присутствие атамана и разбойников. После молитвы расходились по спальням. Но ранее, чем лечь в постель, девочка должна была пересмотреть к завтрашнему дню полную исправность своего туалета, сложить, гладко выправить свое полотняное белье: передник, рукавички и манишку. В 10 часов училище спало крепким сном людей, заслуживших трудом дня свой ночной отдых. Начальница засыпала не иначе, как обошедши своей легкой поступью все спальни воспитанниц и уверившись, что вся ее семья спит мирным сном, набираясь силою на завтрашний трудовой день…
…Как и в настоящей семье, старшие члены семьи училищной в праздники употребляли все зависящее, чтобы порадовать своих детей. Воспитательницы превращались в старших сестер, руководя играми девочек; воспитанницы старших классов придумывали новые игры, разучивали новые песни, составляли любимые тогда шарады в действиях сюрпризом для начальницы и для воспитательниц младших подруг своих; образовывали общие игры, в которых одновременно могли участвовать все желающие. И сколько этих игр существовало в училище! Иные из них требовали ловкости и силы физической, другие развивали соображение, иные сопровождались пением, иные представляли маленькие пьески, разыгрываемые под пение. Игры, сопровождавшиеся пением, составляли главную особенность вечеров рождественских праздников, на которые в большой рекреационный зал училища собирались вместе с воспитанницами все служащие при училище со своими семейными и часто гостями, так что эти вечера вполне достойны были названия семейных вечеров. В первый день Рождества устраивалась елка с подарками от Государыни Императрицы — для каждой девочки каждого класса по несколько различных, сообразных с ее возрастом вещей, для старшего класса и очень ценных. Главные удовольствия лета составляли прогулки, иногда очень дальние и всегда умело организованные, по чудному Царскосельскому парку и лесу и по примыкающим к ним паркам Павловского и Баболовского дворцов…»
Сама Надежда Павловна так описывала идеальную воспитанницу своего училища: «Вот какою люблю я, — писала она, — представлять себе нашу воспитанницу по выпуске из заведения, в ее жизни. Дом ее служит образцом добрых нравов, согласия, чистоты, порядка, благосостояния.
Муж ее, возвращаясь домой от служения духовным нуждам прихожан своих, находит желанный отдых в обществе жены своей; они беседуют и читают вместе. Она не любит ходить по гостям и выходит из дому, почти всегда имея в виду дело любви и благотворительности. Слышит о больной по деревне — спешит подать возможную помощь. Слышит про бедность, про нужду, про горе — идет утешить, пособить добрым словом или советом. У самой нет средств помочь в нужде — идет просить у богатого помещика, у соседа: женщину добрую и образованную примут, выслушают охотно, послушают».
Училища начали открываться по всей стране. Одно из них было создано в Петербурге. Организованное на основе сиротского приюта при Александровском доме для призрения бедных духовного звания, основанного митрополитом Новгородским, Санкт-Петербургским и Финляндским Исидором, оно называлось Исидоровским.
Основной курс в училищах составлял 6 лет, позже в некоторых открылись дополнительные 7-е классы, дававшие выпускницам право преподавать в церковно-приходских или начальных школах. Оклад на таких местах был совсем не велик: сельская учительница получала 15 руб. в месяц, городская, в зависимости от количества уроков, — от 60 до 90 руб., при том что шерстяное платье стоило 10 руб., а простой, но сытный обед — около 50 коп. Тем не менее из более чем двух тысяч девочек, обучавшихся в епархиальных училищах, половина стали учительницами.
Если девушка хотела учиться дальше, ей приходилось много заниматься дополнительно, так как программа училища была недостаточна для того, чтобы поступить в высшее учебное заведение. Известна по крайней мере одна выпускница Исидоровского училища, которая поступила на Бестужевские курсы. Это была Вера Никитична Моисеева (в замужестве Афанасьева). Ей пришлось закончить после семи классов училища 8-й класс Царскосельской женской гимназии. Поступив на историко-филологическое отделение курсов, она закончила их в 1915 году, после чего уехала с мужем в Евпаторию, где преподавала историю и литературу.
В книге уже говорилось о женском ремесленном еврейском училище, организованном при хоральной синагоге. Подобные училища были доступны и девочкам-мещанкам других национальностей.
Так, в 1803 году при Воспитательном доме для воспитания и образования незаконнорожденных детей, сирот и детей бедняков, основанном еще в XVIII веке И. И. Бецким, сподвижником Екатерины II, и при Повивальном институте, где принимали роды у бедных женщин, был создан класс, в котором девочки могли изучать повивальное искусство.
Семь частных школ открыло Императорское Женское патриотическое общество, созданное в 1812 году: Выборгскую (с июня 1817 года), 1-ю Васильевскую (с 1818 года), Петербургскую (с 1820 года), Литейную (учреждена до 1820 года), 2-ю Адмиралтейскую (с 1817 года), 3-ю Адмиралтейскую (с 1821 года) и 4-ю Адмиралтейскую частную школу (с 1816 года). Здесь под патронажем дам обучались грамоте девочки из бедных семей данного района.
Общество также основало Патриотический институт (первоначально — Училище женских сирот 1812 года) для дочерей младших офицеров, погибших или искалеченных на войне.
В 1819–1820 годах по инициативе Марии Федоровны при Санкт-Петербургском Воспитательном доме открыли Училище для взаимного обучения детей обоего пола по «ланкастерской» системе, т. е. старшие учили младших тому, что сами недавно узнали от преподавателей. 100 мальчиков и 100 девочек из бедных детей всех сословий получали здесь начальное образование. Впоследствии его объединили с женской ланкастерской школой, основанной в 1822 году англичанкой Саррой Кильгам. В 1828 году, после смерти Марии Федоровны, патронессой училища стала великая княгиня Елена Павловна, в 1854 году его преобразовали в закрытое женское учебное заведение — Училище св. Елены, а в 1888 году — в Институт св. Елены. Сюда принимали девочек на полный пансион, большинство — за казенный счет. Единственным требованием при приеме в приготовительный класс было умение читать по-русски. Девочек обучали не только грамоте, но и иностранным языкам, естественной истории, гигиене, педагогике, гимнастике, танцам. (Современный адрес — ул. Блохина, 31.) Кроме того, в 1851 году при Воспитательном доме основали отделение (позднее — школу) для приготовления нянь, в 1854 году — училище фельдшериц, в 1864 году — школа для образования сельских учителей, а в 1867 году — женское училище.
Получить профессию медицинской сестры можно было в Александровской общине сестер Красного Креста, созданной вскоре после окончания Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В ее задачу входила подготовка сестер «путем теоретического обучения в мирное время и уходом за больными в госпиталях, больницах и частных домах, к деятельности их на театре войны». В годы Первой мировой войны штат общины был существенно увеличен. На 1 января 1915 года в ней числилось 82 сестры и 104 испытуемых, на 1 января 1916-го — 75 сестер и 125 испытуемых. К 1 января 1916 года сокращенные курсы сестер милосердия, организованные общиной, окончили 246 женщин.
В 1870-е годы при Николаевском сиротском институте работали ремесленные курсы и реальное училище для 335 девиц от 14 лет, где их обучали домоводству.
В 1841 году принцессой Терезией Васильевной Ольденбургской, супругой П. Г. Ольденбургского, было основано училище для «образования девиц недостаточного состояния, которых будущность должна быть обеспечена трудом честным и благородным» (современный адрес — П.С, Большой пр., 73).
Девочек обучали Закону Божию, русскому и иностранным языкам, арифметике, рукоделию, домоводству, музыке. Число воспитанниц быстро увеличилось от 35 до 200, выпускницы стали получать свидетельство по образцу других закрытых женских учебных заведений. В 1891 году училище получило статус института, но по-прежнему принимало малолетних девочек, а учебные программы соответствовали женским гимназиям. В старших классах ввели уроки машинописи, шитья, начальной медицинской помощи, практического ухода за младенцами и дошкольниками.
В 1820 году открылась Литейная рукодельная школа, которая позже перешла под покровительство великой княгини Екатерины Михайловны (ул. Шпалерная, 4). В ее шестилетнюю программу кроме основных предметов входил обширный курс рукоделия. К 1913 году в школе обучались 113 девочек, из них 40 жили на полном содержании. При школе было организовано Бюро попечения о бывших воспитанницах, работавших швеями, белошвейками, вышивальщицами.
Девушки из провинции могли обучаться кружевоплетению, ковроделию и вышивке в Мариинской школе кружевниц, основанной в 1883 году Софьей Александровной Давыдовой (урожд. фон Гойер), устраивавшей многочисленные выставки народных промыслов и написавшей книгу «Русское кружево и русские кружевницы». Мастерицы принимались на два года на полный пансион с оплатой проезда. С 1883 по 1908 год школу закончили 834 мастерицы, в дальнейшем ежегодно их выпускалось около 20. В 1890-е годы ученицы школы начали сами преподавать кружевоплетение на платных курсах.
Школы работали не только при императорских, но и при частных благотворительных учреждениях.
В 1839 году при Демидовском доме трудолюбия в Коломне (наб. р. Мойки, 108), основанном меценатом из семьи горнозаводчиков Анатолием Николаевичем Демидовым в 1831 году, для того чтобы «бедным лицам женского пола свободного состояния доставить способы к производству рукодельных работ, посредством которых они могли бы честным и полезным образом снискивать содержание себе и своим семьям», открылась Камер-юнгферская школа, готовившая девочек к работе горничными. Здесь учились 140 девочек из сирот и детей бедных родителей. В программе школы были Закон Божий, русский язык, арифметика и рукоделие. Изделия учениц продавались в специальном магазине.
В 1894 году Демидовский дом трудолюбия преобразовали в первое в России женское коммерческое училище, программа которого была составлена аналогично мужским коммерческим училищам, а в 1904 году в новом четырехэтажном здании открыли демидовскую гимназию и педагогические курсы иностранных языков.
Меценатами были и члены еще одной знаменитой купеческой семьи — Елисеевы. В 1893 году уже знакомые нам Александр Григорьевич Елисеев, его жена Елена Ивановна, дочь Елизавета и зять Николай Владимирович Новинский открыли в собственном доме Елисеева на Васильевском острове (5-я линия, 2) бесплатную женскую рукодельно-хозяйственную школу. Здесь учились 30 девочек, преимущественно сирот, всех сословий, православного вероисповедания, в возрасте от 12 до 15 лет, выдержавшие экзамен в объеме курса городских начальных училищ. При открытии школы в ней было 30 приходящих учениц, но прием постоянно увеличивался.
Позже для школы построили трехэтажное каменное здание на углу 4-й линии, 27, и Среднего проспекта, 20. Оно возводилось по проекту архитектора А. К. Гаммерштедта в соответствии с новыми требованиями в области строительства и гигиены — большие окна, удобные классы, широкие коридоры, актовый и спортивный залы, библиотека, просторный двор, мастерские.
В 1896 году в школе открыли интернат, в нем обучалось 130 девочек (55 постоянно живущих и 75 приходящих). К 1903 году число учениц увеличилось до 150 (75 постоянно живущих и 75 приходящих), а к 1907 — до 176 (85 постоянно живущих и 90 приходящих). По окончании четырехгодичного курса желающие могли остаться на пятый год, чтобы совершенствоваться в своей специальности.
Курсы и школы обучения ремеслу существовали при многих благотворительных организациях. Рукоделью обучали девочек в Доме призрения и ремесленного образования бедных детей, основанном в 1860 году по инициативе сестры Крестовоздвиженской общины сестер милосердия В. И. Щедриной в Малой Коломне на Эстляндской улице. Позже его преобразовали в Женскую рукодельную школу императрицы Марии Александровны в 10-й роте (ныне — 10-я Красноармейская ул., 22).
Императрица Александра Федоровна, жена Николая II, организовала промышленно-кустарную школу для русских крестьянских девушек, где их обучали рукоделию, а также школу сестер милосердия, в которой обучали уходу за детьми и больными.
Класс женского рукоделия существовал при Доме трудолюбия в Кронштадте. Работе на пишущей машинке, а также кройке и шитью можно было научиться на курсах при Доме трудолюбия для образованных женщин, основанном в 1896 году (Знаменская ул., 2), правда, обучение было платным. Машинопись стоила 2 рубля в месяц, а кройка и шитье — 10 рублей за двухмесячный курс. Сапожному делу обучали женщин, больных сифилисом и выписавшихся из Калинкинской больницы «в период отсутствия видимых признаков болезни», в Обществе «Квартира трудовой помощи» при Благотворительном обществе при городской Калинкинской больнице в Санкт-Петербурге (Рижский пр., 54). и т. д.
О «своих университетах» рассказывает Елена Андреевна Брио. Дочь сапожника из Тамбовской губернии, она в детстве вместе с родителями переехала в Петербург, на Охту. Отец приохотил ее к чтению, мечтал, чтобы она стала писательницей. Однако жизнь сложилась так, что Елене Андреевне пришлось осваивать другие профессии.
Вот что она пишет в своих мемуарах: «В одиннадцать лет отец сумел меня определить в одну маленькую частную гимназию. Закончила я лишь шесть классов: материальные дела семьи с болезнью отца совсем пошатнулись, а тут еще и Первая мировая война грянула. Получила я справку, а справка та никакой юридической силы не имела. Что же делать? Найти бы какие-нибудь курсы, какого-то наставника, который бы подготовил меня к экзаменам на звание народной учительницы. И такой человек, и такие курсы, на мое счастье, нашлись. Опытный педагог Анастасия Адамовна Вейдеман открыла курсы при своем частном Подготовительном училище. Находилось оно на Петроградской стороне на Гатчинской улице в доме № 17. Педагогом Анастасия Адамовна была замечательным! …Экзамены сдала на отлично и хорошо (а их было немало: девять, за исключением иностранных и древних языков почти все — на уровне гимназических требований), и вот 7 июня 1913 года я стала обладателем первого в своей жизни диплома, который именовался „Свидетельством“ о том, что „означенная Елена Ударова удостоена звания учительницы народных училищ“. С сентября 1913 года по декабрь 1916 года вела я занятия для учениц Анастасии Адамовны, взрослых учениц, будущих учительниц, а также с ребятами-малышами. Это уже были профессия, должность, доход. Хотя учебное заведение Вейдеман числилось „состоящим в ведении Министерства народного просвещения“, все бремя расходов лежало на самой заведующей, а она сама-то еле сводила концы с концами, многое делая из чистого энтузиазма.
А время между тем становилось все суровее и голоднее. Пришлось думать о второй, параллельной профессии. В мае 1914 года я узнала о Елизаветинской общине, о том, что там можно и работать, и учиться, а при определенных условиях и успевать совмещать медицину с педагогикой. Судьба мне улыбнулась — меня зачислили сестрой-хозяйкой и дали возможность пройти фельдшерский курс за три года, говоря современным языком, „без отрыва от производства“.
Слово „община“ у нас, как правило, ассоциируется либо с крестьянской общиной (и всей пореформенной полемикой вокруг нее в русской журналистике и публицистике), или с общиной в плане чисто религиозном. Елизаветинская община как учреждение носила совершенно самостоятельный характер. Это было заведение и учебное, и лечебное, и миссионерское, и благотворительное, и хозяйственное, и посредническое… Сразу всего и не назовешь. Одно могу сказать со всей ответственностью — елизаветинки дали мне такую медицинскую выучку, что я на всю жизнь все, чему учили, запомнила. И больных лечила, и детей чужих, и своих, и взрослых, и в пути людям помощь оказывала, и в блокадном Ленинграде, и в эвакуации в Татарии в Кинзикеево и в Шугурах, и роды принимала, и швы накладывала, и зубы рвала, и от простуд и отравлений лечила, и диагнозы многие довольно точно ставила, и в фармакологии немного разбиралась, и даже сама несколько раз несложные операции делала, и после войны уже маленького внука после тяжелейшей дизентерии выходила и спасла! А все это берет истоки там, в Елизаветинской общине.
…На Полюстровской набережной вблизи Охты около завода „Промет“ до сих пор стоит длинное белокаменное двухэтажное здание с железными львами, посаженными на чугунные плиты, с толстыми цепями, идущими от пасти каждого льва. А их там было штук десять!.. Так вот, это здание и была Елизаветинская община…
Девушки сюда попадали изо всех слоев общества, даже из обедневшего дворянства. Здесь они находили приют, покой, душевное равновесие, забвение ото всех былых горестей, унижений, обид. Их кормили, одевали, лечили, учили ухаживать за больными, они приобретали многие нужные, полезные, а то и необходимые каждой женщине навыки. Скажем, готовить и шить елизаветинки умели неплохо! Правда, рабочий день их продолжался почти 20 часов в сутки! Но это не всегда, не каждый день, а прежде всего — в военную годину, когда раненых привозили по несколько раз днем и ночью. К родным и близким младших сестер отпускали лишь раз в месяц, и то с обязательным условием оставить адрес, указать характер родства. Строго уточнялось и время увольнения. Как в армии. В форме в город выходить запрещалось, а старшим сестрам, напротив, запрещалось выходить в город в вольном платье.
Младших сестер брали на годичный испытательный срок. В течение этого года сестра имела право уйти из общины, однако спустя год она уже давала обязательную подписку, закрепощавшую ее на пять лет без права „выхода на волю“ и выхода замуж. Роковой год выдерживали немногие, но те, кто выдерживал, впоследствии из медицины, как мне известно, не уходили, оставаясь ей верными до конца.
Санитарок в современном понимании этого слова в общине не было. Так что младшие сестры несли на себе и груз разного рода уборок, стирок и т. д. Даже в вечерние часы младшая сестра не могла просто так посидеть, почитать. Она была обязана, словно тень, скользить от больного к больному. Впоследствии в разных больницах (то почки донимали, то сердце) я такого ухода никогда и нигде не видывала.
А что еще делали младшие сестры? Шили белье, катали бинты, чистили инструментарий. Ко всему были приобщены, всю медицину, можно сказать, своими руками прощупали, все перевидали, все запомнили… Со всей ответственностью могу заявить: так, как нас, не учили нигде. Конечно, теоретическая подготовка всюду велась основательнее, да и успехи медицины за минувшие годы неоспоримы, однако, что касается навыков, умений, профессионализма, то тут пальма первенства за елизаветинками.
А как младшие сестры были одеты? Серое или песочного цвета платье, белый передник, белая косынка, завязанная бантиком под подбородком — вот их форма. Старшие сестры носили сатиновые коричневые платья и белый или черный передник с красным крестом на груди. Отсюда и название „крестовицы“.
Диплом за номером 59 560, выданный мне 5 июля 1917 года, определил всю мою трудовую биографию. Обратите внимание на номер диплома — пятизначная цифра! Вот каков был масштаб деятельности Елизаветинской общины как учебного центра! Через всю жизнь пронесла я этот диплом, через всю жизнь…»
Учреждения, о которых речь шла ранее, за немногим исключением, придерживались сословного принципа. Одни предназначались для дворян, другие — для дочерей купцов и мещанок, третьи — для детей духовенства. Преимущественной формой устройства девочек был пансион — т. е. ученицы находились в стенах своего учебного заведения круглосуточно. Но в 1858 го ду было открыто первое всесословное женское училище «для приходящих девиц». (Аналогичные заведения для мальчиков существовали с 1828 года.)
Училище называлось Мариинским, оно находилось в здании на углу Невского проспекта и Троицкой улицы (ныне — ул. Рубинштейна) и состояло под покровительством императрицы Марии Александровны. Там должны были обучаться 250 девочек от 9 до 13 лет. В первый год туда поступили 162 девочки — дочери чиновников, мещан, священнослужителей, офицеров. В отличие от институтов и епархиальных училищ, у девочек не было специальной формы.
Курс учения был семилетний, с обязательными предметами: Закон Божий, русский язык, история, география, естествоведение, арифметика, пение, чистописание, рисование и рукоделие — и необязательными: французский и немецкий языки, музыка, танцы. Родители учениц платили 25 руб. за общий курс плюс за обучение иностранным языкам и танцам — 5 руб. за предмет, музыке — 1 руб. за урок. По окончании курса ученицы получали звание домашней учительницы. Девочки, закончившие четыре класса, получали права «на звание первоначальных учительниц и учительниц народных училищ, если они, по достижении 16-летнего возраста будут исполнять в течение полугода обязанности помощниц учителя или учительницы при каком-либо начальном училище».
Позже при Мариинской гимназии открылись двухгодичные женские педагогические курсы, на базе которых был создан педагогический институт. В их программу впервые входили анатомия и физиология человека.
В том же году в столице открылись еще три подобных училища — Коломенское (Торговая ул., 16, ныне — ул. Союза Печатников), Васильевское (В.О., 6-я линия, 6) и Петербургское (ул. Плуталова, 24). Начальником всех этих училищ был назначен Н. А. Вышнеградский.
Такие училища сразу стали называть на греческий лад «гимназиями» (от слова гимнасион — место для упражнений). Часть из них относилась к Министерству народного просвещения, часть — к благотворительному Ведомству учреждений императрицы Марии.
В 1867 году их насчитывалось 25, а училищ Министерства образования — 112. Училища Ведомства учреждений императрицы Марии находились в несравненно лучших экономических условиях, так как получали средства непосредственно из ведомства и могли рассчитывать на постоянный приток денег. Училища же Министерства народного образования существовали за счет пожертвований частных лиц, дворянства и городских обществ. При этом дворяне обычно ограничивались назначением нескольких именных стипендий, а основной груз денежного обеспечения училищ несли податные сословия. (В то же время мужские гимназии получали средства исключительно от государства.)
В первые годы существования женских училищ жалованье учителя в них было гораздо ниже, чем в мужских. «Если училища существуют, — писал по этому поводу попечитель С.-Петербургского учебного округа, — то потому, что учителя преподают за весьма незначительную плату, а иногда и даром». Более того, учителя часто не только не получали платы за свою работу, но и жертвовали собственные средства. Только в 1865 году учителя женских гимназий были уравнены в правах, «по чинопроизводству и пенсии» с учителями мужских гимназий. Министерство народного образования полагало, что эта мера «даст возможность женским гимназиям иметь своих особых учителей, а не зависеть в этом случае от мужских гимназий и училищ, к немалому ущербу для собственных успехов».
Большая часть училищ относилась к так называемому II разряду и предлагала своим ученицам трехгодичный курс обучения. Плата за обучение в них была очень низкой — всего 8 руб. в год. Впоследствии они получили название прогимназий, в то время как перворазрядные училища с шести- и семилетним курсом обучения стали официально называться гимназиями с 1862 года.
В начале своего существования училища выгодно отличались демократичным и гуманистическим подходом к образованию. В частности, «Правила внутреннего распорядка», утвержденные принцем П. Г. Ольденбургским для Мариинского училища, по примеру которых создавались правила для других гимназий, содержали такой параграф: «Понятие о порядке в классе часто понимается совершенно превратно, а потому и требует… точного изъяснения. Истинный педагогический порядок класса состоит не в мертвой тишине и не в однообразном, неподвижном физическом положении детей; как то, так и другое, будучи несвойственно живой природе детей, налагает на них вовсе ненужное стеснение, крайне утомляет их, разрушает детское доверчивое отношение между наставниками и ученицами… Класс должен, сколько возможно, больше походить на семью; чем полнее будет это сходство, тем ближе будет и класс к своей истинной цели. А в благоразумных семьях никогда не требуют, чтобы дети сидели неподвижно и однообразно, чтобы они не смели смеяться или обратиться к старшим по поводу того, что кажется им непонятным. Уничтожение семейного элемента в общественных училищах убивает природную живость детей, омрачает Богом дарованную им веселость, истребляет доверчивость и любовь к наставникам и наставницам, к училищу, к самому учению, — в натурах энергических образует характеры скрытные, недоверчивые, разрушительные, в натурах мягких — ничтожные, совершенно безличные».
Организаторы гимназий стремились максимально приблизиться по стандартам к тому образованию, которое получали мужчины. Преподавателями в новые учебные заведения в первую очередь приглашали учителей из мужских гимназий. Эти добрые намерения породили новую проблему. Руководила гимназией начальница, что вызывало нарекания у некоторых консервативных чиновников, считавших подчинение мужчин женщине неестественным. Например, педагогический совет 5-й санкт-петербургской гимназии полагал, что «женщины, как бы они ни были образованны, не имеют способности управлять учебным заведением».
В 1870-х годах в программе женских и мужских гимназий одинаковое время уделялось изучению Закона Божьего (соответственно 14 и 12 часов в месяц), русского языка и словесности (23 и 24 часа), истории (по 12 часов), географии (10 часов). В изучении французского и немецкого языков гимназистки даже обгоняли гимназистов (26 и 19 часов для каждого языка). Однако в женских гимназиях не изучали мертвые языки: латынь и греческий. Довольно неожиданным может показаться то, что в женских гимназиях на математику отводилось 23 часа, в то время как в мужских ее не преподавали вообще. Но мальчики изучали математику (и в гораздо больших объемах) в реальных училищах (31 час) и в военных гимназиях (39). Сильно отставала женская гимназическая программа по естественной истории и по физике (10 против 37 часов). Впрочем, в гимназиях Ведомства учреждений императрицы Марии естественную историю и физику преподавали по 18 часов, а математику — 15 часов (это было одно из самых больших различий в программах женских гимназий, относящихся к различным ведомствам), вероятно, причина была, как уже говорилось, в значительно лучшем финансовом обеспечении гимназий Ведомства императрицы Марии, которое позволяло закупать учебные пособия и приборы для уроков.
Впоследствии гимназии стали готовить женщин-преподавательниц, способных работать не только в домашнем образовании или в народных училищах, но и в самих гимназиях. Для этого воспитанницы училищ первого разряда после семи лет обучения должны были прослушать в течение года особый курс педагогики и дидактики и пройти практику под руководством учителей в низших классах училища. После экзаменов они получали дипломы учительниц в женских училищах I и II разряда. В документах Министерства народного образования 1870 года значится: «В прогимназиях и в низших трех классах гимназий преподавание поручается преимущественно, где окажется возможным, лицам женского пола».
В 1914 году средние женские учебные заведения составляли 59,7 % всех средних школ России, а число учащихся в них — 63,5 % от общего числа учеников. То есть женское среднее образование по распространенности и охвату обогнало мужское. И если в 1865 году 62 % учениц гимназии являлись дочерями дворян, а дочери городских сословий — купцов и мещан составляли всего 28 %, то к 1898 году дворянок стало всего 45 %, а доля городских сословий увеличилась до 43 %. Это показывает, насколько велик был спрос на среднее образование, прежде всего в среде небогатых и незнатных горожанок.
Своими воспоминаниями о гимназической жизни делится Вера Сергеевна Новицкая, окончившая Литейную женскую гимназию на улице Бассейной (ныне — ул. Некрасова, 15а) в 1890 году и позже ставшая начальницей частной гимназии в городе Лиде.
«Ну, теперь я, кажется, всякий уголок и закоулочек y нас в гимназии знаю, все облетела и высмотрела.
В самом низу один только первый, выпускной класс, квартира начальницы, докторская, дамская и еще какая-то большая-большая комната с желтыми шкафами и столами, a на них все хитрые машины стоят; написано „физический кабинет“, но кто его знает, что там делают. В среднем этаже второй, третий и четвертый классы, a на самом верху остальные. Во всех трех этажах есть коридор и зала, и оба верхних, как две капли воды, друг на друга похожи, только в средней зале есть образ „Благословения детей“, потому что там всякое утро общая молитва бывает.
Нам, малышам, бегать вниз только до начала уроков позволяют, a потом ни-ни.
Класс у нас большой, светлый, веселенький. Уроков каждый день пять полагается, только в субботу четыре…
~~~
Дамская комната в самом конце нижнего коридора, дальше первого класса. Вот, прохожу я мимо него и вижу — что за штука? Уж больно там что-то хитрое происходит.
Остановилась, конечно, y стеклянной двери, смотрю. На полу разостланы четыре простыни, на каждой из них лежит по ученице, a четыре другие берут их за руки и со всех сил то к себе потянут, то от себя отпихнут, да еще и ноги для чего-то в коленях сгибают. Что за ерунда? Я сперва думала, они себе так, одни дурачатся, Потом вижу — нет: и классная дама, и докторша, что y них гигиену или геометрию, не знаю, что-то преподает, обе глядят на это, не злятся, но и не смеются. Я и про тетрадки забыла, стою, вытаращив глаза, и смотрю на это беснование.
Может, я и долго так бы простояла, да одна моя знакомая девочка, Попова, в это время из класса напиться вышла.
— Ты тут что делаешь? — спрашивает.
— Нет, — говорю, — вы-то вот там что вытворяете?
— А это, — отвечает, — искусственное дыхание.
Ногами-то, да руками? Да кто ж это когда так дышал? И зачем это им? Разве они не могут дышать, как все? — A она, знай, только заливается, хохочет. Насилу толку от нее добилась, да и то не так, чтобы уж очень хорошо поняла. Оказывается, что если кому-нибудь иногда дурно сделается, или, например, утопленника вытащат, так ему таким образом дышать помогают. Вот ученицам и показывают, может, когда наука эта пригодится.
Но я все-таки не понимаю, отчего, если человека заставить дрыгать ногами и размахивать руками, ему от этого легче дышать станет? По-моему, наоборот, устанешь только и запыхаешься. Надо будет попробовать…
A что, ведь не особенно y нас в гимназии скучно…
~~~
Да, чуть-чуть не забыла. История-то y нас на днях какая приключилась, опять раскрасавица наша Зубова отличилась. Мало того что с книжки списывает да девятки за поведение получает, она уже теперь сама дневник себе подписывать стала.
Евгения Васильевна несколько дней все требовала, чтобы она ей показала подпись за прошлую неделю; та все: „забыла да забыла“. Наконец Женюрка объявила, что если она еще раз забудет, то ее родителям не забудут по городской почте письмо послать. Струсила та. Приходит, говорит — подписано.
„Слава Богу, давно пора, — отвечает Евгения Васильевна: — Покажите!“
Ta подает. Евгения Васильевна открывает, смотрит:
— Это кто же, мама подписывала?
Зубова красная как рак.
— Да, мама.
— Странно, будто не ее почерк.
— Нет, Евгения Васильевна, это мама, честное слово, мама, ей-богу, мама, a только она очень торопилась.
— Неправда, Зубова, это не мама подписывала, — говорит Евгения Васильевна; она тоже красная, значит, сердится, и в голосе y нее звенит что-то.
Зубова молчит.
— Я спрашиваю, кто подписывал ваш дневник? Это не мама.
— Извините, Евгения Васильевна, я ошиблась, я забыла, это правда не мама, она больна, это тетя.
Тут Евгения Васильевна как крикнет на нее: „Не лгите, Зубова! Стыдитесь! Сейчас вы божились, что мама, теперь говорите — тетя. Так я вам скажу, кто подписывал, — вы сами!“
Зубова воет чуть не на весь класс, a все свое повторяет:
— Нет… Ей-богу … Нет… Ей-богу…
— Молчать!
Как крикнет на нее Евгения Васильевна, я даже не думала, что она и кричать-то так умеет.
— Идемте.
Взяла за руку и повела рабу Божию вниз.
Минут через двадцать, когда Надежда Аркадьевна нам уже диктовку делала, Евгения Васильевна привела всю зареванную Зубову, та забрала свою сумку, и обе сейчас же опять ушли. Потом Евгения Васильевна говорила, что инспектор велел ее исключить…
~~~
Вы не находите, что иногда полезно бывает позлиться? Право. Сгоряча да со злости такую чудную штуку можно придумать — прелесть! Вот, например, не рассердись я на нашу противную Грачеву, быть может, мне и не пришла бы в голову такая гинуальная мысль (кажется, не наврала, — ведь такие мысли так называются?).
Давно уж я на Таньку зубы точу, еще с той самой письменной арифметики, когда она Тишаловой нарочно неверный ответ подсказала; я тогда же дала себе слово „подкатить“ ее, да все не приходилось, a тут так чудно пришлось!
Вызвала m-lle Linde Швейкину к доске выученный перевод писать. Швейкина — долбяшка, старательная и очень усердная, но ужасная тупица, a ведь с этим ничего не поделаешь — коли глуп, так уж надолго.
Вот пишет она себе перевод, аккуратненько букву к букве нанизывает, и верно, хорошо, ошибок нет, но трусит, бедная, страшно: напишет фразу и поворачивается, смотрит на класс, чтобы подсказали, верно ли. Я ей киваю: хорошо, мол, все правильно. Еще фразу написала, тоже нигде не наврано, но сдуру она возьми, да посмотри на Грачеву; та, противная, трясет головой: нет, мол, не так. Швейкина испугалась, да в die Ameise (муравей — нем.), которая хорошо была написана, и всади второе „m“. Танька кивает: хорошо, верно. Вот гадость! И ведь ничего с ней в эту минуту сделать нельзя — не драться же за уроком?
Как-никак, a Швейкина все-таки 11 получила, a было бы 12; может быть, ей это гривенничек убытку.
Стали потом устно с русского на немецкий еще не ученный, новый урок переводить. Как раз Таньку и вызвали. Встает.
— Подсказывайте, пожалуйста, подсказывайте, — шепчет кругом.
Как же, дожидайся!
Сперва переводила так, через пень-колоду, ведь по немецкому-то она совсем швах, самых простых слов и то мало знает. Доходит наконец до фразы: „Самовар стоит на серебряном подносе“. Стоп!.. Самовар стоит, и Таня тоже… ни с места!
Вот тут-то и приходит мне чудная мысль, и я ей изо всех сил отчетливо так шепчу:
— Der Selbstkocher steht auf der silbernen Unternase. (Самовар стоит на серебряном под носу (нем.). Игра слов. Мура разделила слово „поднос“ на „Unter“ — под „Nase“ — нос.)
Она так целиком все и ляпни. Немка сначала даже не сообразила, Женюрочка с удивлением подняла свои вишневые глаза. Я опять шепчу еще громче и отчетливее. Люба катается от хохоту, потому уже расслышала и давно все сообразила. Танька опять повторяет. Отлично!
На этот раз все слышали и все фыркают. Даже грустное личико m-lle Linde улыбается, a Евгения Васильевна собрала на шнурочек свою носулю, выставила напоказ свои тридцать две миндалины и смеется до слез.
Таня краснеет и сжимает зубы, видя, что все над ней смеются: этого их светлость не любит; самой издеваться над другими — сколько угодно, но ею все должны лишь восхищаться!
A что, скушала, матушка? Ну и прекрасно! Подожди, я тебя к рукам приберу, уму-разуму научу, будешь ты других с толку сбивать!
Так я это ей и объяснила, когда она после урока чуть не с кулаками на меня накинулась.
Правда, эта фраза была хорошо составлена? Уж такой верный перевод, самый точный-преточный: самовар — Selbstkocher, — под нос — UnterNase („Unter“ — под, „nase“ — нос. (нем.))…
~~~
Вчера не одной только Тане, Мартыновой тоже не повезло.
Надо вам сказать, что Мартынова наша — кривляка страшная, воображает себя чуть не раскрасавицей, a с тех пор как ее учитель танцев хвалить стал, она думает, что и впрямь настоящая балерина. Да, кстати: a учитель-то наш препотешный, будто весь на веревочках дергается и ногами такие ловкие па выделывает; видно, что они y него образованные. Теперь, как только танцы, она не знает, что ей на себя нацепить: и туфли то бронзовые, то голубые шелковые напялит, и бант на голову какой-то сумасшедший насадит. Нет, все еще мало! Вчера приходит, так вся и шуршит, сразу слышно, что юбка шелковая внизу, но только мы нарочно, помучить ее, будто ничего не замечаем. Уж она и подол приподнимает, и платье в горсть вместе с нижней юбкой загребает, чтобы больше шуршало, — оглохли все, не слышат. Тут она новое выдумала.
После перемены спускаемся все в танцевальную залу, a Марты нова, будто нечаянно, и расстегни себе пояс от платья, чтобы через прореху голубой шелк виден был.
Надо вам сказать, что, на свою беду, она и в классе сидит, и в паре танцует с Тишаловой, потому что они совсем одного роста. Стоим в зале. Учителя еще нет, вот она и говорит Шуре:
— Ах, y меня, кажется, юбка расстегнулась, поправь, пожалуйста.
Шурка рада стараться; застегивает ей добросовестно все три крючка, a сама в то же время, будто нечаянно, развязывает тесемки от ее шелковой юбки.
Начинаем танцевать. Реверанс, шассе, поднимание рук — все идет гладко. Наконец вальс.
— Прошу полуоборот направо, — кричит учитель.
Конечно, все, кроме двух-трех, поворачиваются налево, не нарочно, не назло ему, a так уж оно всегда само собой выходит. Ну, учитель, понятно, ворчит, велит повернуться в другую сторону и танцевать вальс.
Танцует себе наша Мартынова и беды не чувствует, a из-под платья y нее виднеется сперва узкая голубая полоска, потом она делается все шире и шире; Мартынова начинает в ней путаться. Вдруг — шлеп-с! — юбка на полу; хочет она остановиться, да не тут-то было: Шурка притворяется, что ничего не замечает, знай себе танцует и Мартынову за собой тащит; a та, как запуталась одной ногой в юбке, так ее через всю залу и везет. Наконец Мартынова вырвалась, живо подобрала с полу свои костюмы и, красная как рак, стремглав полетела в уборную.
Теперь все видели ее юбку…
На перемене наша компания житья ей просто не давала: то одна, то другая подойдет:
— Пожалуйста, Мартынова, не можешь ли свою юбку на фасон дать, мне страшно нравится, удобная, — прелесть, — и серьезно это так, только Люба не выдержала, прыснула ей в лицо. Мартынова чуть не ревела со злости.
Ну, я думаю, она больше этой юбки не наденет».
Программа женских гимназий базировалась на принципах, разработанных выдающимся русским педагогом К. Д. Ушинским. Будучи инспектором классов Смольного института благородных девиц, он увидел, насколько уродует душу девочек ханжество и лицемерие институтского образования. Крайне негативно Ушинский отзывался о воспитании будущей женщины в русле ее «природного назначения»: будь то назначение «французско-галантерейное» (женщина как украшение общества и семьи) или «немецко-хозяйственное» (женщина как хозяйка и добрая мать семейства). Последнее направление мысли, полагал он, являет собой не что иное, как «самым циническим образом выраженное желание приготовить в женщине думающий хозяйственный пресс».
Обращаясь к смолянкам на своих уроках, он говорил: «Вы обязаны проникнуться стремлением к завоеванию права на высшее образование, сделать его целью своей жизни, вдохнуть это стремление в сердца ваших сестер и добиваться достижения этой цели до тех пор, пока двери университетов, академий и высших школ не распахнутся перед вами так же гостеприимно, как и перед мужчинами».
Однако, призывая женщин к высшему образованию, Ушинский понимал под ним прежде всего образование педагогическое, которое, на его взгляд, вытекало напрямую из функций женщины как воспитательницы подрастающего поколения.
«Характер человека, — отмечал он, — более всего формируется в первые годы его жизни, и то, что ложится в этот характер в эти первые годы, — ложится прочно, становится второй природой человека; но так как дитя в эти первые годы свои находится под исключительным влиянием матери, то и в самый характер его может проникнуть только то, что проникло уже прежде в характер матери. Все, что усваивается человеком впоследствии, никогда уже не имеет той глубины, какой отличается все, усвоенное в детские годы. Таким образом, женщина является необходимым посредствующим членом между наукой, искусством и поэзией, с одной стороны, нравами, привычками и характером народа, с другой. Из этой мысли вытекает уже сама собой необходимость полного всестороннего образования женщины…»
Сделав, таким образом, реверанс в сторону традиционных ценностей, Ушинский приступает к главному: обоснованию необходимости организации педагогического образования для женщин.
«Личные мои наблюдения над преподаванием женщин в школах, — писал Ушинский, — убедили меня вполне, что женщина способна к этому делу точно так же, как и мужчина, и что если женское преподавание в иных местах (как, например, во Франции) слабее мужского, то это зависит единственно от малого приготовления женщин к учительскому делу… и от того стесненного положения, в которое ставят учительницу закон и общественное мнение».
Возможно, дело было в том, что главной целью Ушинского было образование и просвещение, доступное для народа. Но он понимал, что сколько-нибудь значимое количество мужчин привлечь к этому тяжелому и плохооплачиваемому труду не удастся. Поэтому он решил, что будет вполне разумно восполнить недостаток учителей народных школ, открыв эти школы для учительниц. И оказался отчасти прав.
Уже в 1880 году среди учителей сельских начальных народных училищ европейской части России женщины составляли 20 % — 4878 человек. Из них выпускниц средних женских учебных заведений было 62,7 % (3059 человек). Возраст большинства девушек не превышал 25 лет. К 1911 году учительниц в начальных народных училищах стало в 20 раз больше, они составили 53,8 % общего количества народных учителей.
Будущее, однако, показало, что, открывая девушкам доступ к высшему образованию, невозможно ограничить их только педагогической стезей. Каковы бы ни были взгляды мужчин на «предназначение» женщин в мире, построенном по мужскому разумению, женщины не собирались выполнять мужские указания. Но мужчинам понадобилось время, чтобы осознать это.
В 1848 году Королевский колледж и Бедфордский колледж в Лондоне стали допускать на лекции женщин. В том же 1849 году первая американка Элизабет Блэквел получила высшее медицинское образование. Возможно, оглядываясь на их опыт, русские женщины тоже начали посещать университетские лекции на свой страх и риск.
В 1863 году Министерство народного просвещения России разрабатывало новый университетский устав и запросило университеты, готовы ли они принять в ряды своих студентов женщин, принимать у женщин экзамены и выдавать им дипломы о высшем образовании. Советы университетов не сошлись во мнениях. Московский и Дерптский отказались иметь дело с женщинами. Казанский и Санкт-Петербургский согласились принимать женщин вольнослушательницами, причем петербуржцы считали, что диплом должен давать женщинам право на медицинскую практику и на штатные должности лишь в высших женских учебных заведениях, казанцы же полагали, что женщины не должны этим ограничиваться. Харьковский и киевский университеты были за то, чтобы дать женщинам возможность учиться и получать дипломы без каких-либо ограничений. Получив результаты опроса, министерство с облегчением положило закон о высшем женском образовании под сукно.
Меж тем в Европе женщин стали принимать в Цюрихский университет (1867 г.); его примеру последовали остальные университеты Швейцарии. В Цюрихском университете в 1872–1874 годах русские студентки образовали группу «Фричи» (названную так по фамилии хозяйки пансиона), в которой проповедовались идеи народничества. В этот кружок входили Софья Бардина, Вера и Лидия Фигнер, Варвара Александрова (впоследствии — Натансон), Ольга и Вера Любатович, Евгения, Мария и Надежда Субботины, Берта Каминская, Анна Топоркова, Доротея Аптекман. Позже кружок «фричей» превратился в ядро «Всероссийской социально-революционной организации». Участницы кружка в 1877 году, вернувшись в Россию, почти в полном составе предстали перед судом во время так называемого московского «процесса 50-ти», где их обвинили в участии в «тайном сообществе, задавшемся целью ниспровержение существующего порядка». Участники и участницы процесса (в том числе и Лидия Фигнер) получили по нескольку лет каторги или ссылки.
О своей учебе в Цюрихе и последующей работе фельдшерицей в деревне Вера Николаевна Фигнер рассказала в мемуарах «Запечатленный труд».
В 1869 г. в Англии организовали четыре специальных высших учебных женских заведения: Margaret-Hall и Sommerville-Hall в Оксфорде и Girton College и Newnham College в Кембридже. А с 1876 года парламент предоставил университетам право давать женщинам ученые степени.
Во Франции благодаря активным действиям Жюли-Виктуар Добье, Эммы Шеню и Мадлен Брэ при поддержке министра просвещения В. Дюрюи и императрицы Евгении в 1866 году женщины получили возможность сдавать экзамены на степень бакалавра в высших учебных заведениях. Через год они смогли поступать на все факультеты всех вузов, кроме теологического, с правом получения той же ученой степени, что и для мужчин. В первой половине 1870-х годов Эмма Шеню читала лекции в Сорбонне. В 1870-х годах женщин стали допускать в высшему образованию в Швеции. Это привело к тому, что большое количество российских девушек и женщин, желающих учиться, уезжали за границу.
Среди них была Софья Ковалевская. В 1868 году, заключив фиктивный брак с Владимиром Онуфриевичем Кова левским, она вместе с мужем и сестрой Анной отправилась за границу. В 1869 году она учится в Гейдельбергском университете, позже — частным образом у профессора Берлинского университета, в 1874 году защищает диссертацию в Геттингенском университете. Вернувшись на родину, в 1879 она делает сообщение на VI съезде естествоиспытателей в Санкт-Петербурге, но не может найти работы и уезжает в Швецию, где в 1884 году получает место профессора кафедры математики в Стокгольмском университете. В 1888 году Софья получила премию Парижской академии наук за открытие третьего классического случая разрешимости задачи о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки. Вторая работа на ту же тему в 1889 году отмечена премией Шведской академии наук. И только тогда Ковалевскую избрали членом-корреспондентом на физико-математическом отделении Российской академии наук.
2 января 1868 года Евгения Ивановна Конради — русская писательница, журналистка, публицист, переводчик — от имени кружка женщин обратилась с письмом к I съезду русских естествоиспытателей, собравшемуся в Петербурге, и публично поставила вопрос о необходимости систематического женского образования.
Эту инициативу подхватили другие женщины, и уже в мае 1868 года на имя ректора Санкт-Петербургского университета поступили заявления от 400 женщин с просьбой об устройстве «лекций или курсов для женщин». Ректор перенаправил обращение в Министерство образования. Министр согласился на организацию «общих публичных лекций, то есть совокупно для мужчин и женщин, на основании общих постановлений о публичных лекциях».
Их стали читать с 1870 года в здании Владимирского уездного училища (Владимирский пр., 19). Тематика лекций была обширной: по русской словесности, всеобщей и русской истории, ботанике (морфологии и физиологии растений), зоологии, геологии, анатомии и физиологии человека, органической и неорганической химии, по государственному и уголовному праву. Их посещало более 900 слушателей, большинство из которых были женщинами. В связи с этим позже курсы перевели в Василеостровскую женскую гимназию (В. О., 9-я линия, 6).
Чуть раньше, в 1869 году, педагог начальной школы Иосиф Иванович Паульсон открыл в здании 5-й Санкт-Петербургской мужской гимназии, у Аларчина моста, так называемые Аларчинские подготовительные курсы, которые помогали женщинам подготовиться к лекционной системе Владимирских курсов. Здесь изучали русский язык, геометрию, алгебру, физику, педагогику, ботанику, зоологию, географию. Существовали курсы за счет платы за обучение, частных пожертвований, доходов от благотворительных концертов и т. д.
В 1875 году Владимирские курсы закрылись, но позже их учредители Е. И. Конради, Н. В. Стасова, В. П. Тарновская, Е. Н. Во ронина, О. А. Мордвинова, А. П. Философова, М. В. Труб никова, А. Н. Бекетов добились разрешения открыть в 1878 году высшие женские курсы с систематическим, университетским характером преподавания. Главой педагогического совета был назначен К. Н. Бестужев-Рюмин, поэтому курсы стали называть бестужевскими. Надежда Васильевна Стасова получила должность «распорядительницы курсов».
Бестужевские курсы имели три отделения: словесно-историческое, физико-математическое и специально-математическое. Обучение длилось три года, с 1881 года — четыре. По приглашению учредителей, лекции читали лучшие профессора Петербурга. Курсистки могли посещать библиотеку, пользоваться хорошо оборудованными лабораториями. В аудиториях имелись все необходимые для обучения приборы и наглядные пособия. В 1878 году на первый курс поступило 814 женщин, треть из них — на словесно-историческое отделение, большинство же выбрало физико-математическое. Девять курсисток из первого выпуска были оставлены при курсах в качестве ассистенток или руководительниц практических занятий.
В 1884 году новый министр народного просвещения И. Д. Делянов составил всеподданнейший доклад, в котором указал три главные, с его точки зрения, ошибки, допущенные правительством при реформировании женского образования: 1) создание всесословных женских гимназий; 2) открытие при них специальных педагогических классов, ибо эти классы, по словам Делянова, привлекали в гимназии «таких лиц, которым свойственно было бы искать элементарного образования»; 3) создание высших женских курсов, которое прямо объявлялось «роковой случайностью». Для устранения этих ошибок и случайностей, по мнению Делянова, необходимо было принять срочнейшие меры. И в 1886 году Министерство народного просвещения предписало прекратить прием слушательниц на все высшие женские курсы, мотивируя эту меру необходимостью пересмотра вопроса о высшем женском образовании.
Снова началась эмиграция девушек, желающих получить высшее образование. «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» приводит следующие цифры: в 1889/90 учебном году в Париже было 152 студентки, из которых француженок — 24, англичанок — 8, русских — 107; из них на медицинском факультете училось — 123 (в том числе 92 русские), на физико-математическом — 19, на филологическом — 7, на юридическом — 3.
Одной из парижских студенток-юристов была Екатерина Абрамовна Флейшиц, первая в России женщина-адвокат.
Меж тем Бестужевские курсы не закрылись, но на их деятельность наложили значительные ограничения. Курсы получали назначаемого (а не избираемого) директора и Совет профессоров, запрещались собрания курсисток вне курсов, вводилась (как в институтах благородных девиц) должность инспектрисы, надзиравшей за нравственностью слушательниц, в частности, они не могли снимать квартиры, должны были жить или в общежитии при курсах, или у родственников. Было запрещено преподавание естественных наук: физиологии человека и животных, естественной истории и гистологии. Количество слушательниц сократили, каждая девушка поступала не иначе, как с согласия директора, повысили плату за обучение до 200 рублей. Для зачисления на курсы девушки были обязаны предоставить письменное разрешение родителей или опекунов и справку о наличии средств для безбедного существования.
С приходом к власти Николая II отношение к курсам стало более либеральным. В 1895 году на них снова начали читать ботанику, а в 1902 году и физиологию. Должность директора вновь стала выборной. Император утвердил указы о допущении к преподаванию всех предметов в старших классах женских гимназий и прогимназий женщин, окончивших Бестужевские курсы. Позднее, в 1906 году, им было разрешено преподавать и в некоторых классах мужских гимназий.
13 мая 1906 года открылся новый юридический факультет, где читали энциклопедию права (дисциплина, представляющая обзорный анализ национального права и правовых учреждений. —
Правда, бестужевкам, окончившим юридический факультет, так и не пришлось состязаться в зале суда с обвинителями. Когда в 1907 году курсистки только начинали изучать право, Е. А. Флейшиц, сдав экстерном курс юридического факультета Санкт-Петербургского университета, получила диплом первой степени и в 1909 г. была принята помощником присяжного поверенного округа петербургской судебной палаты. Однако на первом же ее деле о краже бильярдных шаров товарищ прокурора Ненарокомов попытался доказать невозможность проведения процесса в связи с участием в нем женщины в качестве защитника, а после того как судья отказал ему, покинул судебный зал, сорвав заседание. Екатерина Абрамовна бросила ему вслед: «Вот уж поистине противная сторона!»
После этого прецедента в стране разгорелась дискуссия о том, можно ли допускать женщин к адвокатской работе.
Противники этих новшеств утверждали, что:
1) Согласно закону, «присяжный поверенный, выступая перед судом, должен иметь на лацкане фрака значок университета, в котором он получил диплом». А поскольку женщины не носят фраков, то они не могут быть адвокатами.
2) Женщина может быть беременной.
3) Женщина не имеет права быть свидетельницей при заверении завещания, а потому доверять ей не будут.
4) Женщины «неразвитые, юридически необразованные, практически не подготовленные».
5) Дамы-адвокаты будут кокетничать с судьями и присяжными заседателями, влияя таким образом на принятие решения в свою пользу.
6) Необходимо «пощадить женскую природную стыдливость» и поберечь нервы женщинам.
7) Присутствие женщин в суде стесняет мужчин.
8) Адвокатов и без женщин достаточно.
9) Занятие адвокатурой возможно только с разрешения мужа.
Выдающийся русский адвокат А. Ф. Кони выступил с речью в Государственном Совете (позже она была опубликована под заголовком «О допущении женщин в адвокатуру»), где выдвинул следующие аргументы в пользу женщин:
1) Клиент имеет право выбора своего адвоката и самому решить, хочет ли он, чтобы его представляла женщина «в интересном положении».
2) Реальная причина противодействия участию женщин в суде — боязнь конкуренции.
3) «Разве суд — это компания кутящих мужчин, где говорят непечатные слова и рассказывают неприличные анекдоты?» В заседаниях суда женщины, конечно, присутствовали — и в качестве сторон, и обвиняемых, и потерпевших, и свидетелей. Не говоря о том, что заседания суда были публичные, и дамы присутствовали среди публики, что суд нисколько не стесняло. Почему же их должно смущать присутствие дамы как адвоката?
4) Женщинам надо иметь возможность самостоятельно зарабатывать на жизнь.
5) «А много ли приходится слышать о растратах и присвоениях, совершенных женщинами, у которых на руках были деньги?»
6) Во Франции женщины допущены к адвокатуре на равных правах с мужчинами с 1900 года. Также женщины допущены в адвокатуру и в Швейцарии.
7) Устав гражданского судопроизводства уже давал целому ряду женщин — родителям, супругам, имеющим общую тяжбу, заведующим имениями или делами, — право выступать в качестве ходатаев на суде.
8) «Я думаю, что женщина-адвокат внесет действительно некоторое повышение нравов в адвокатуру… она их своим присутствием поддержит и упрочит, ибо очень часто женщина укрепляет человека в хороших намерениях, а присутствие женщины связывает блудливый язык и сдерживает размах руки мужчины, она внесет облагорожение и совсем в другие места … Женщина не будет сидеть в низшего сорта трактирах, не будет в закоулках писать полуграмотные прошения. Она явится с юридическим образованием, которого частные ходатаи не имеют, и эту ближайшую к народу адвокатуру подымет технически и морально. Вот почему я высказываюсь за проект Государственной думы и подам голос согласно с ним».
Сама Екатерина Абрамовна написала несколько статей «О женской адвокатуре», «Права женщин-юристов», «Адвокаты будущего» и «Изъятые из адвокатуры». Однако до 1917 года женщинам доступ в адвокатуру был закрыт, и на долю Е. А. Флейшиц и ее будущих коллег с Бестужевских курсов осталось лишь изучение истории и теории права.
30 мая 1910 года свидетельства об окончании Бестужевских курсов были приравнены к дипломам университета.
За годы своей работы Бестужевские курсы не раз меняли адрес. В течение первого года они находились в здании Александровской женской гимназии (Гороховая ул., 20), затем был нанят частный дом Боткиной на Сергиевской улице (Сергиевская ул., 7). В 1885 году по проекту академика архитектуры А. Ф. Красовского построили специальное здание для Бестужевских курсов на 10-й линии Васильевского острова (дома № 31–35). Впоследствии к нему пристроили множество флигелей и корпусов: общежитие, учебные корпуса, флигель с актовым залом и библиотекой и т. д. В 1914 году по проекту архитектора В. П. Цейдлера было построено здание, выходящее фасадом на Средний проспект (дом № 41) и соединенное с основным зданием курсов переходом внутри квартала. В нем намеревались разместить физический факультет («Физико-химический институт им В. П. Тарновской»), но в связи с началом Первой мировой войны здание отдали под госпиталь.
Всего за 32 выпуска (первый выпуск был в 1882 году, а 32-й — в 1916-м) Бестужевские курсы окончило около 7000 человек, а общее число обучавшихся — включая тех, кто по разным причинам не смог закончить обучения, — превысило 10 тысяч. Наибольшее количество окончивших было на историко-филологическом факультете — 4311 из 6933, физико-математический факультет окончило 2385 человек и юридический — 237. Основная часть выпускниц стали преподавателями в средней школе.
Среди прославившихся бестужевок — писательницы Александра Яковлевна Бруштейн и Ольга Дмитриевна Форш; поэтессы Софья Яковлевна Парнок и Анна Дмитриевна Радлова; Екатерина Вячеславовна Балобанова (Балабанова), специалист по истории кельтов, в течение 42 лет заведовавшая библиотекой Бестужевских курсов, написавшая первое в России руководство по библиотечному делу, а также издавшая несколько монографий по кельтологии и несколько сборников кельтских сказок для детей; египтолог Милица Эдвиновна Матье; медиевист Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская; педагоги Анна Ильинична и Ольга Ильинична Ульяновы и Надежда Константиновна Крупская.
О своем обучении на бестужевских курсах вспоминает Е. Р. Изместьева-Новожилова: «Поскольку Высшие Женские Курсы были частным учебным заведением, существовавшим на собственные средства, то на них преподавали профессора, отстраненные или лишенные права преподавать в Санкт-Петербургском университете (Д. Д. Гримм, М. Я. Пергамент, И. А. Бодуэн де Куртенэ и др.).
В 1915 г., когда я поступила на юридический факультет, вступительную лекцию для всех курсов читал в большом актовом зале Максим Максимович Ковалевский. После запрещения ему в 1887 г. чтения лекций по конституционному праву в Московском университете он провел 15 лет за границей, где занимался литературно-научной деятельностью, прерываемой чтением курсов в Оксфорде, Париже, Брюсселе, Чикаго, Стокгольме…
Нам, бестужевкам, Ковалевский дорог также тем, что он должен был стать мужем знаменитой С. В. Ковалевской. Их свадьба была назначена на лето 1891 г. Однако, возвращаясь из Генуи, где Софья Васильевна встречалась с Максимом Максимовичем, она простудилась и умерла от воспаления легких (29 января 1891 г.). Ковалевская принимала активное участие в борьбе за открытие курсов, была в составе первых 12 выборных членов комитета Общества доставления средств ВЖК. Память о ней увековечена созданием на ВЖК фонда имени С. В. Ковалевской. Бюст С. В. Ковалевской стоял в математической читальне курсов.
Естественно, что слушать М. М. Ковалевского пришли курсистки с разных факультетов. Зал был переполнен, сидели на подоконниках, на полу у кафедры. Мощная импозантная фигура лектора, белоснежные волосы, красиво откинутые назад, плавная речь, уверенные жесты опытного оратора внушали уважение и почтение, гордость, что он, известный социолог, историк, юрист, общественный и государственный деятель, выступает перед нами. На курсах М. М. Ковалевский читал специальный курс по истории демократических доктрин.
Материалист, сторонник эволюционной теории, первый час лекции он посвятил переходу семейной патриархальной общины при матриархате в современную семью…
Историю римского права на первом курсе (4 часа) и догму на втором (6 часов вместе с практическими занятиями) читал Давид Давидович Гримм — пожилой, сухонький, с ежиком седоватых волос, удивительно умными, проницательными голубыми глазами. Влюбленный в логически точные и краткие формулировки, самое звучание латыни, он с вдохновением читал и заставлял нас читать отрывки из Пандект (римское частное право, действовавшее в измененном виде в Германии в XVI–XIX вв. —
Д. Д. Гримм был членом Государственного Совета по выборам от Академии Наук и Университетов и наряду с А. Ф. Кони, Н. С. Таганцевым и другими активно выступал за допущение женщин в адвокатуру. Соответствующий законопроект, принятый в 1913 г. Государственной Думой, был повторно отклонен в 1916 г. Государственным Советом… Председатель Государственного Совета Акимов заявил бестужевкам на приеме: „Императрица против женской адвокатуры, и я дал слово, что этот законопроект будет отклонен Государственным Советом…“
Историю философии права нам читал В. Н. Сперанский. Самая большая аудитория не могла вместить всех слушателей, а количество желающих заниматься у него в семинаре было так велико, что приходилось вести занятия по отдельным группам, в разные дни. На семинары приходили слушательницы других факультетов, которых интересовали предлагаемые Сперанским темы: „Политические утопии древнего мира“, „Проблемы кары у Достоевского“, „Нравственная философия Канта“, „Об исторической школе юристов“. Манера чтения лекций Сперанского несколько удивляла, но в то же время и привлекала. Это был стройный, элегантный, сравнительно молодой человек с красивым римским профилем, блестящими глазами и чуть седеющей гривой волос, которые он отбрасывал назад привычным жестом. Говорил он громко, приятным баритоном. Ни записок, ни портфеля. Цитаты наизусть из Метерлинка, Франса, Шопенгауэра, Ницше, Канта. Он уклонялся от объявленной темы, декламировал Гете или Пушкина, вновь возвращался к теме и вновь от нее уходил. После лекций Сперанского у меня был полный сумбур в голове, почти ничего от основной темы и восторженное, взволнованное состояние от соприкосновения с великими умами человечества…
Семейное право в 7 и 8 семестрах читал, а также вел практические занятия приват-доцент Александр Григорьевич Гойхбарг. Мы с большим интересом посещали его лекции. Увы, царские законы осуждали женщину — мать, жену, дочь на подчиненное положение. Браки, заключаемые по правилам разных вероисповеданий, превращали их в „таинство“ и делали труднорасторжимыми. Со жгучим вниманием слушали мы взволнованную критику этих законов. В лекциях Гойхбарга затрагивались животрепещущие вопросы, обсуждавшиеся в печати, в студенческих кружках, за чашкой чая. Поэтому Александру Григорьевичу задавались бесчисленные вопросы, разрешаемые в дружеской, товарищеской обстановке взаимного понимания и единства взглядов. А. Г. Гойхбарга любили и уважали, считали старшим товарищем…
На 4-м курсе исключительно интересно вел практические занятия по уголовному процессу проф. П. И. Люблинский. Мы разбирали подлинные дела из архива Санкт-Петербургского Окружного суда, изучали дореформенный процесс по делам 1789–1840 гг., реферировали монографии по уголовному процессу, был инсценирован процесс по „Анфисе“ Леонида Андреева. Посещались Музей уголовного права, женская тюрьма, колония для несовершеннолетних преступников. Бестужевка Смоленская вспоминает, какое тяжелое впечатление произвело на всех посещение колонии. „Нас предупредили, — пишет она, — чтобы мы детей ни о чем не спрашивали. Работники колонии старались показать, что детям хорошо, но мы этого не видели“.
Курс лекций по международному частному праву читал проф. А. А. Пиленко. Его интересные обзоры международной жизни появлялись в газете „Новое время“ — самой обширной, осведомленной, но реакционной газете. Свое сотрудничество в ней он оправдывал тем, что выполняет свой долг, поскольку, мол, другой сотрудник газеты вел бы отдел международной жизни с реакционных позиций.
Сейчас, на 82-м году жизни, я не могу не выразить глубокой признательности своим профессорам. Они научили нас сознательно и самостоятельно работать над книгой, дали широкий кругозор и пробудили чувство ответственности за порученное дело, интерес к познанию. Каждый из них доносил до нас передовые идеи своей науки».
Специализированные женские институты открылись только в конце XIX — в начале XX века.
В 1872 году по инициативе Анны Павловны Философовой, жены военного прокурора Владимира Дмитриевича Философова, при Медико-хирургической академии были организованы женские врачебные курсы, просуществовавшие до 1887 года, сначала как курсы «ученых акушерок», затем, с 1876 года, как врачебные. Здесь читали лекции А. П. Красовский, А. Я. Раухфус, К. А. Руднев, М. М. Сеченов, И. М. Склифосовский, Н. В. Гудновский, и др. Однако девушки, закончившие курсы, получили лишь временные свидетельства, без указания профессии, и не были внесены в список врачей, имеющих право практики.
Одной из выпускниц этих курсов была Анна Николаевна Шабанова, которая, получив начальное медицинское образование в Гельсингфорсе, затем закончила учебу на на курсах «ученых акушерок» при Медико-хирургической академии. За блестящие успехи в учебе она была оставлена ассистентом в детской клинике при Николаевском военном госпитале и получила место врача в детской больнице принца Ольденбургского. В то же время она преподавала курс гигиены в женских гимназиях и в Смольном институте, вела частную практику и научную работу. Много лет Анна Николаевна боролась за уравнение профессиональных прав женщин и мужчин-врачей. Благодаря ее усилиям женщины получили право работать ординаторами при госпиталях. В 1880 году по ее инициативе был учрежден нагрудный знак с аббревиатурой «ЖВ» — «„Женщина-врач“, для внушения уважения военным фельдшерам, не признававшим распоряжений женщин-ординаторов».
В 1883 году правительство пыталось вернуть женщинам-врачам звание «ученых акушерок». Шабанова вместе с коллегами подала Александру III докладную записку с объяснением того, что это звание умаляет профессиональные достижения женщин и не соответствует действительности. В результате дискриминирующее женщин решение было отменено и выпускницам стали присваивать звание «врач женщин и детей».
Закрытие врачебных курсов вызвало возмущение российского общества. Анна Николаевна Шабанова писала: «Эти курсы составили эру в женском медицинском образовании и открыли путь к установлению равенства — они были пробным камнем для испытания женских сил и сыграли большую роль в женском движении.
Много лишений, стеснений, ненужных строгостей выпало на долю первых слушательниц врачебных курсов, но желание учиться и получить права преодолевали все трения на этом пути.
В 1877 г. в России появились первые женщины-врачи de facto, но не de jure, потому что они не имели еще никаких прав; но, несмотря на бесправие, они тотчас начали свою деятельность в городских больницах, в земствах, в клиниках и в ученых лабораториях. К числу врачей первого выпуска принадлежат П. Н. Тарновская, А. Н. Шабанова, Р. А. Павловская, Ю. И. Заволжская и др. Д-р П. Н. Тарновская не только принимала деятельное участие в открытии женских врачебных курсов, но и своими многочисленными трудами по антропологии приобрела известность в области научного мира. Половина выпускных слушательниц еще до окончания курса, по объявлению войны с Турцией, отправились на театр военных действий (В. Некрасова, Н. И. Драгневич, М. М. Мельникова и др.), где их самоотверженная деятельность и научная подготовка снискали себе должную оценку начальствующих лиц; другая половина выпускного курса осталась сдавать окончательные экзамены, которые были обставлены всевозможными затруднениями.
Женские врачебные курсы, состоявшие при Военном министерстве, жили 10 лет, давая России ежегодно подготовленных врачей, но в 1881 г. были закрыты по распоряжению военного министра П. С. Ванновского. Министерство народного просвещения также отказалось принять их в свое ведение, как и Министерство внутренних дел.
Опять началось движение, агитация, собирание средств, борьба с препятствиями за возобновление женского медицинского образования в России. В этой работе главное участие принимали женщины-врачи и бывшие профессора курсов. Вновь пришла на помощь делу семья Шанявских и много других сочувствующих лиц. На дело возобновления курсов откликнулась вся Россия, и за короткий период времени было собрано 700 000 руб. на эту цель.
Пионеркам этого дела пришлось пробить твердую броню невежественности, предрассудков и недоброжелательности, чтобы доказать свою правоспособность. На войне, в земствах, в городах и в глухих деревнях женщина-врач работала наравне с мужчиной: она работала и на поприще науки, представив научные труды (Шабанова, Тарновская и др.), и на педагогическом поприще, как преподавательница гигиены, и в качестве ассистентки при клиниках, и работала без прав и часто без всякого вознаграждения. Заслуги женщин-врачей были осознаны правительством, признаны обществом, и земством, и народом, что выразилось в единодушном протесте против решения военного министра закрыть женские врачебные курсы, состоявшие при Военном министерстве. Опубликованное постановление было поколеблено, официальных поводов к отказу о возрождении курсов не находилось: с одной стороны, женщины-врачи доказали свою подготовку и заслужили общественное признание, с другой стороны, представлялось материальное обеспечение на устройство курсов. И после разных странствований „дела“ по комиссиям, после кипы исписанных отношений, в 1897 г. был открыт Женский медицинский институт в Петербурге как государственное учреждение. И женщинам-врачам присуждены равные с мужчинами права на врачебную деятельность и на государственную службу (кроме прав по чинопроизводству)».
Действительно, на добровольные пожертвования врачей и профессуры в 1897 году открыли Женский медицинский институт, разместившийся в здании на Архиерейской улице (ныне — ул. Льва Толстого, 6–8). Это событие восторженно приветствовал журнал «Врач»: «Исправлена наконец печальная ошибка тех, которые с легким сердцем и с таким глубоким неведением потребности русского общества 15 лет назад убили славное, молодое, полное жизни и сил дело образования женщин-врачей». Одновременно П. Ф. Лесгафтом были организованы Курсы воспитательниц и руководительниц физического образования.
В институт принимали девушек христианского вероисповедания в возрасте 20–35 лет, получивших среднее образование и выдержавших испытание по латинскому языку или на высших женских курсах, или непосредственно при поступлении. Срок обучения определялся в пять лет.
Клинической базой института стала Петропавловская больница, располагавшаяся по соседству, на участке между Архиерейской улицей и речкой Карповкой. Первый выпуск института состоялся в 1902 году. Выпускницы получили звание «врача женщин и детей», предоставляющее им:
1) право повсеместной частной практики;
2) право занимать (без прав госуд. службы) должности врачей при женских учебных и богоугодных заведениях, женских и детских больницах, при общинах сестер милосердия и врачебно-полицейских учреждениях;
3) право заведовать земскими медицинскими участками и сельскими больницами, а в городах — женскими и детскими больницами и отделениями при общих больницах;
4) право быть приглашаемыми в качестве помощницы судебного врача при судебно-медицинском освидетельствовании женщин и детей.
Одновременно институт получил право экзаменовать женщин-врачей, учившихся за границей. В 1904 году он был переведен на казенное содержание и приравнен к медицинским факультетам университетов: выпускницам присваивалось звание лекаря (врача), провизора, зубного врача, аптекарского помощника и право на соискание ученой степени магистра фармации, доктора медицины. Одновременно было снято ограничение, связанное с вероисповеданием студенток, но для девушек иудейского вероисповедания была установлена квота в 3 %. К началу 1905 года в институте обучалось 1500 человек.
В 1918 году институт преобразован в 1-й Петроградский (с 1924 года — Ленинградский) медицинский институт им. академика И. П. Павлова.
В 1903 году при Николаевском сиротском институте образован Императорский Женский педагогический институт со словесно-историческим и физико-математическим отделениями, учебные планы которых соответствовали университетским (будущий педагогический институт им. А. И. Герцена). Для него построили здание на Малой Посадской улице (дом № 26).
Студентки изучали богословие, психологию, логику, историю, философию, французский и немецкий языки, русский язык, математику, естествознание и методики их преподавания, физиологию и гигиену, этику, методику элементарного обучения, детскую литературу, рисование и лепку, историю и теорию педагогики. Они начинали давать пробные уроки на третьем курсе, после чего сдавали подробные отчеты, которые разбирались на специальных институтских конференциях. После четвертого курса проходили полгода педагогической практики. Для этого при институте были образованы Константиновская женская гимназия (названная в честь покровителя института великого князя Константина Константиновича), детский сад, приют.
Детский сад работал по системе немецкого педагога Фридриха Фребеля, считавшего целью воспитания развитие природных особенностей ребенка, его самораскрытие в четырех сферах: деятельности, познания, художественного творчества и религиозного чувства, в первую очередь, через игру. В течение трех месяцев, с 1 июня по 1 сентября 1917 года, в одной из аудиторий института и на его приусадебном участке работала детская площадка с обучением по методике Марии Монтессори, организованная выпускницей Бестужевских курсов Юлией Ивановной Фаусек.
«Площадка была рассчитана на сто двадцать пять детей от трех до семи-восьми лет, но их пришло до ста пятидесяти! — писала Ю. И. Фаусек. — Возраст был самый разнообразный: кроме означенного возраста пришли дети и старше — десяти, двенадцати и даже четырнадцати лет; среди этих старших было несколько мальчиков, но большинство девочек-„нянек“, принесших на руках своих годовалых братишек и сестренок. Когда мы пытались им отказывать, аргументируя отказ тем, что площадка назначена для маленьких, девочки настойчиво утверждали, что „на руках у нас ведь маленькие“, а что „сами мы не будем вам и маленьким мешать“. Мальчики же возражали: „Нам надоело по улицам бегать“ или: „Что же, по-вашему, нам лучше на улице собак бить?“ — и не уходили. Пришлось соглашаться с подобного рода аргументами и принимать всех…
Няньки усаживали своих младенцев в уголочек на пол, положив перед ними брусок с цилиндрическими вкладками или кубики, или же, держа на одном колене малыша, хватались за различные предметы материала, орудуя с ними с глубоким интересом. Вначале дети беспорядочно кидались от одного предмета к другому, но, при осторожной помощи руководительниц, скоро каждый углубился в то, что всего более его интересовало.
Когда я показала им ящик с цветными табличками, восторгу не было конца — как со стороны девочек, так и со стороны мальчиков. Ящик был один и в то время уже очень дорогой, и потому я не могла предоставить его в полное распоряжение этих маленьких грязнулей (настоящего умывания мы не могли наладить; дети едва могли ополоснуть руки, часто без мыла). Я давала ящик детям только в своем присутствии. Через две-три недели эти дети сделали поразительные успехи в смысле распознавания цветов, что особенно ярко сказалось на рисовании, когда они стали осмысленно и обдуманно выбирать цветные карандаши для раскрашивания картинок».
На приусадебном участке для детей разбили индивидуальные грядки.
«Дети ухаживали за ними самым тщательным образом; были такие, которые, придя с утра, не входили в класс, а оставались у своих грядок, проводя часами время в немом созерцании. Были случаи, что некоторые приносили где-то выкопанное растеньице и пересаживали его на свою грядку. Один большой уже двенадцатилетний мальчик притащил как-то откуда-то добытый им высокий подсолнечник с корнями и посадил его на своей грядке. Восторгу его не было конца, когда подсолнечник прижился и продолжал расти. Часто можно было видеть его стоящим рядом со своим питомцем и радующимся его быстрому росту. Некоторые мальчики не хотели уходить домой, чтобы остаться на ночь караулить свои грядки. „А то кто-нибудь испортит, мы ж работали!“ — говорили они. У них уже зародилось чувство бережливости и уважения к труду. Дети с такой любовью относились к растениям, жизни которых они способствовали своим трудом и заботами, что, когда у них вырастала редиска или салат, они, сами вечно голодные, не хотели их срывать для еды, им жаль было с ними расставаться».
Площадка продолжала свою работу и после Октябрьской революции. Осенью 1918 года на Петроградской стороне сотрудницы площадки открыли детский дом по системе Монтессори на пятьдесят детей.
На каникулах «педагогички» (как их называли) ездили с преподавателями на экскурсии в Москву, Великий Новогород, Киев, Псков, Суздаль, Владимир, посещали монастыри, останавливались на жительство в женских обителях. Вместе с педагогом Н. М. Каринским работали в деревнях над записью диалектов и говоров. Во внеурочное время работали кружки русского языка, математический, исторический, литературный, психолого-педагогический. Успешно окончившие институт получали право на преподавание во всех классах женских гимназий. Получившие же по одному из предметов четверку не могли преподавать его в старших классах.
При институте работали касса взаимопомощи, обеспечивающая нуждающихся студенток учебниками, билетами в театр, на концерты, дешевыми комнатами; бюро труда, подыскивавшее для девушек летние «кондиции» — уроки в семьях, которые проводили лето на дачах или в своих имениях; общество вспомоществования, устраивавшее заболевших в лучшие клиники Петербурга. Деньги собирали, устраивая публичные лекции, благотворительные лотереи, ежегодные благотворительные концерты-балы, на которых выступали лучшие артисты Петербурга, певцы, музыканты, чтецы-декламаторы.
Годы существования института пришлись на революционный подъем в России, и будущие педагоги не остались равнодушны к политическим событиям в стране.
В 1905 году студентки, несмотря на противодействие профессуры, присоединились к всероссийской студенческой забастовке, вызванной реакцией на Кровавое воскресенье. После окончания забастовки девушки обратились к администрации института, требуя права на созыв собраний, устройства в институте общественной читальни и воскресной школы для детей и работающих женщин, введения в учебные курсы социальных наук и государственного права. Эти требования были удовлетворены частично: в 1906 году начали работу читальня и воскресная школа. Тем не менее студентки, работавшие в ней, считались неблагонадежными: их предпочитали не оставлять в Петербурге, а отправлять на работу в провинцию; была лишена дипломов группа студенток 4-го курса, отказавшихся во время педагогической практики вести уроки Закона Божьего.
В 1910 году делегация студенток ездила в Ясную Поляну возложить цветы к гробу Л. Н. Толстого. В 1914 году в институте выступали крестьянские поэты Сергей Есенин и Николай Клюев, а в 1916-м — Александр Блок.
В августе-сентябре 1914 года при институте был создан лазарет, принявший за первый год существования 366 раненых солдат. Студентки прошли медицинскую подготовку на краткосрочных сестринских курсах, круглосуточно дежурили в палатах, помогали при перевязках и по уходу за ранеными, изготавливали мази, микстуры, капли, порошки, в аптеке на базе химической лаборатории стерилизовали перевязочные материалы, проводили рентгенологические исследования. Для выздоравливающих было организовано обучение грамоте, беглому чтению, каллиграфии, арифметике, русской истории, иностранным языкам, ручному труду — шитью туфель, приготовлению конвертов, выпиливанию, сапожному мастерству и др. Для чтения солдат были подготовлены более тысячи книг, устраивались лекции в сопровождении «волшебного фонаря», концерты, экскурсии по городу, посещения соборов и Зимнего дворца.
В 1898 году Прасковья Наумовна Ариян, выпускница физико-математического факультета Бестужевских курсов, выступила во «Взаимном благотворительном обществе» с предложением об устройстве чертежных курсов для женщин. Однако необходимые средства удалось собрать только семь лет спустя.
Весной 1905 года в Санкт-Петербурге возникло «Общество изыскания средств для технического образования женщин», которому было разрешено открыть женские политехнические курсы с инженерно-строительным и электрохимическим отделениями, по программе высших учебных заведений, с 4-летним курсом на каждом отделении. С 1915 года курсы были преобразованы в Женский политехнический институт, состоящий из четырех отделений: архитектурного, инженерно-строительного, химического и электромеханического.
Программа включала в себя элементарную и высшую математику, начертательную геометрию, теоретическую механику, геодезию, физику, неорганическую химию, прикладную механику, сопротивление материалов, статику сооружений, строительные материалы, строительные работы, домовую канализацию и водоснабжение, строительное законодательство, архитектуру общую и специальную, архитектурные формы, ордера, историю изобразительного искусства, эстетику, архитектурное черчение, рисование, акварель, конструктивные чертежи, составление шаблонов, композицию и декоративное искусство, моделирование, лепку, проектирование, гигиену человека и общественную, геологию, политическую экономию, философию, французский, немецкий, английский языки.
Обучение на курсах было платным. Годовая плата в 1906–1907 годах составляла 100 руб. + 10 руб. «за пользование чертежными принадлежностями»; с 1907 года — 125 руб., позже она возросла до 150 руб.
Иногородним студенткам приходилось тратить деньги еще и на съем квартиры. А далеко не все из них могли получать достаточно денег из дома. Одна из студенток пишет: «Обычно вдвоем снимали комнату с уговором: два самовара в день и уборка. Питались в столовой. Домой к чаю приносили традиционный студенческий паек: сахар и сушки. Если приглашали в гости друзей, покупали булку и колбасу. Но главное, конечно, было не в угощении, а в бесконечных беседах и спорах».
Поэтому при курсах вскоре были организованы касса взаимопомощи, столовая, бюро труда. Курсистки давали уроки математики в богатых домах, брали заказы на переписку, переводы, статистические и чертежные работы, корректуру.
Об обучении на курсах вспоминает Юлия Ивановна Бакиновская, инженер-сторитель, впоследствии работавшая на Кругобайкальской и Закавказской железных дорогах и участвовавшая в прокладке трамвайных путей в Петрограде: «…В то прозрачное сентябрьское утро я пришла поступать в „Женские политехнические курсы“. Первые впечатления стерлись из памяти. От взволнованности, от переполняющей сердце радости ожидания необходимые формальности выполняла как во сне. Потом — словно толчок, словно высвеченная тысячью прожекторов из вороха лет и событий картина — первая лекция. То была даже не лекция, а скорее гимн во славу науки.
Профессор математики Долбня посвятил его нам — первым женщинам России, решившим стать инженерами. Он говорил о математике, доминирующей над всеми инженерными науками. Как великолепно, стройно, захватывающе уводил он в мир формул и строгих цифр наше юное воображение! Изумительно органично он мог слить воедино и эти формулы, и эти цифры с непревзойденными творениями искусства. „Без математики, — говорил он, — нет и не может быть музыки, балета, поэзии… Композиторы призывают ее на помощь, создавая прекрасные по силе гармонии произведения. В балете исключительно важен ритм танца. В поэзии — ритм стиха“.
Он рассказывал нам о Бахе и Чайковском, читал стихи Гейне и Пушкина…
Мы полюбили математику, по-настоящему увлекались механикой, физикой… Был у каждого и свой предмет, которому отдавалось предпочтение. У меня очень быстро стал им курс мостов. Не могу с достоверностью утверждать, но, по-видимому, в этом большую роль сыграло не только то, как нам читали его, но и постоянное восхищение изумительными по инженерной мысли и художественному воплощению мостами Петербурга.
Но увлечение увлечением. Ему отдавались основные силы и время. И все-таки постоянно жило сознание того, что какую бы человек ни выбрал себе специальность, пусть даже самую узкую, он должен, он обязан иметь широкий кругозор. А где же, как не в Петербурге, можно его расширить. Все были любознательны, большинство из нас впервые попало в Петербург с его неповторимыми памятниками архитектуры, всемирно известными театрами и музеями. Мы отрывали от скудных средств несколько копеек, выкраивали вечера и бежали на спектакли с Шаляпиным, Собиновым, Баттистини, на концерты с участием дирижеров Никиша и Направника, старались ни в коем случае не пропустить гастроли знаменитой Сары Бернар.
Жили трудно и радостно, стремительно и напряженно. Хотелось все услышать, обо всем узнать. Нас одолевала страсть к познаниям. Мы бегали даже на лекции в университет, где можно было послушать любого профессора. Мне довелось слышать М. М. Ковалевского. Он читал на юридическом факультете „Парламентаризм в Англии“. Слушала я там же и курс профессора Петражицкого „Энциклопедия права“.
Тогда мы только пускались в длинный и трудный жизненный путь. Путь этот брал начало в великое время первой русской революции. Вот почему мы были буквально захвачены общим революционным подъемом, стремлением быть полезными своему народу. А для этого нужны были знания, очень много знаний, и мы, женщины, впервые получившие доступ в высшую школу, поглощали их с жадностью…
У нас на курсах читали лучшие профессора города, ученые с мировым именем. Хорошо помню лекции нашего бессменного ректора профессора Николая Леонидовича Щукина. Это был очень интересный педагог и замечательный человек. Занимая пост товарища министра путей сообщения, он упорно добивался для нас прав инженеров.
Перед экзаменами по теоретической механике у Николая Леонидовича мы все дрожали. Казалось, что он видит каждую из нас насквозь. Случалось, что, почти не спрашивая, он ставил пятерку или предлагал прийти к нему через месяц.
Одним из главных предметов на факультете считали курс мостов. Проект моста большого пролета был обязателен для всех, вне зависимости от темы дипломной работы. Читал этот курс профессор Григорий Петрович Передерни, известный уже в то время ученый. Слушать его лекции было трудно. Он не обладал ораторским талантом Н. Л. Щукина, в его изложении материала не было блеска, но мы с величайшим вниманием ловили каждое сказанное им почти шепотом слово. В аудитории стояла идеальная тишина. Его книга „Мосты“ многим из нас казалась увлекательнее любого романа.
Как руководитель проектов Григорий Петрович был незаменим. Его лаконичные, меткие замечания давали так много, как никакие многочасовые консультации с другими преподавателями. К проекту он предъявлял высокие требования, главное из них — выражение индивидуальности проектанта.
Задания по мостам были и интересными, и серьезными. Так, одна из наших курсисток, Саввина, делала проект Бородинского моста через реку Москву…»
Первый выпуск женщин-инженеров состоялся в 1912 году. До 1916 года курсы выпустили 50 женщин-инженеров. В своих воспоминаниях они мало пишут об учебе, больше о том, как проходили практику, а позже искали себе место, как устраивались на работу. Это понятно: на курсах они были среди единомышленников, позже им пришлось доказывать, что они не зря учились, бороться с предубеждениями.
Многие женщины-инженеры рассказывали, что им на работе коллеги устраивали «проверку на прочность» — заставляли пройти по тонкой балке на высоте, подняться на шаткие леса.
Уникальный опыт удалось получить Александре Ивановне Соколовой-Марениной. Она понимала, что для того, чтобы с гарантией найти работу, ей нужно овладеть знаниями, которых не было у большинства мужчин-инженеров. «Так родилась мысль подучиться сначала у американцев, у которых техника была бесспорно выше, чем во всех других странах. Я считала, что в Америке увижу и освою все, что было в то время передового в технике, и, если даже побуду там простым рабочим, вернусь в Россию с необходимым практическим опытом».
Приключения начались, стоило пароходу подойти к Лонг-Айленду. Александру отказались пускать на берег: у нее было мало наличных денег и ее никто не встречал. К счастью, за нее поручился кассир парохода и дал расписку, что при необходимости ее поддержит и не допустит, чтобы она нищенствовала. Работы для женщины-инженера не было ни в Нью-Йорке, ни в крупном промышленном городе Буффало. Александра Ивановна потратила первые несколько месяцев на изучение английского языка, одновременно давая уроки русского и зарабатывая деньги на жилье и еду. После этого она придумала хитрость, которая помогла ей найти работу по специальности.
«И тут я решила: если американцы не хотят дать работу женщине, надо превратиться в мужчину! При помощи моей новой знакомой достала мужское платье, переоделась и стала молодым человеком.
Как сейчас помню, чего мне это все стоило. Надо было постоянно следить за собой, чтобы вести себя так, как положено мужчине: уступать женщине место, ходить с краю тротуара, не стараться поддерживать сзади воображаемую юбку при спуске с лестницы, смело смотреть вперед, ничем не смущаясь.
По-видимому, роль мужчины я все же играла неплохо…
В отделе найма рабочей силы первого же сталелитейного завода, куда я обратилась, мне предложили зайти за ответом через два дня. Была заполнена короткая анкета, в которой требовалось указать адрес, возраст и специальность. Очевидно, сообщенные мною данные администрацию устраивали, поскольку через два дня, которые показались мне бесконечными, я получила положительный ответ: меня приняли в электромеханическую мастерскую. Здесь производился ремонт заводского электрооборудования — преимущественно мощных электромоторов и больших электропечей…
Первое время я очень боялась, что меня разоблачат. Но вскоре страх почти прошел. Американцы вообще не любопытны, да и темпы работы, ее напряжение не давали времени что-либо замечать. Тем более что никому не приходила в голову возможность такого маскарада. Но, конечно, я очень внимательно за собой следила, старалась копировать движения и манеры окружающих мужчин».
Александра Ивановна проработала в США два года и сменила несколько мест. С началом Первой мировой войны через Норвегию она вернулась в Россию, в Петроград, где начала преподавать на кафедре электрических измерений в Женском политехническом институте и руководила мастерской электроизмерительных приборов в Технологическом институте. После Октябрьской революции она получила медицинское образование, занималась электрофизиологическими исследованиями нервной деятельности, стала автором институтского курса и нескольких работ о физиологии гипноза.
Движение за женское равноправие, начавшееся в конце XIX века, не успело добиться значительных успехов, но укрепило в женщине сознание того, что борьбу нужно продолжать.
Одним из проявлений этой борьбы стало в конце XIX — начале XX века все более уверенное освоение женщинами профессий, традиционно считавшихся мужскими. Причем делали они это уже не для того, чтобы удивить публику, а потому что полагали это своим призванием или долгом.
Так, в начале XX века появилось несколько женщин-летуний или авиатрисс. Они относились в основном к дворянскому сословию, так как, для того чтобы обучиться летному делу и обзавестись своим самолетом, нужны были немалые деньги. Среди первых русских авиатрисс были княгиня Софья Долгорукая — первая русская светская дама, самостоятельно управляющая монопланами, вдовствующая великая княгиня Анастасия Михайловна Мекленбург-Шверинская, баронесса Т. А. Каульбарс, г-жа Палицына, княгиня Е. М. Шаховская.
Некоторые авиатриссы, например, Софья Долгорукая и Елена Самсонова, были к тому же опытными автомобилистками. В 1913 году, по итогам автомобильных соревнований, Самсонова была награждена призом — аналогом современного приза «За волю к победе».
Петербурженка Лидия Виссарионовна Зверева, дочь генерала русской армии, героя войны на Балканах 1877–1878 годов Виссариона Лебедева, выпускница Мариинского женского училища, 19-летняя вдова инженера И. С. Зверева, стала в 1911 году первой женщиной, выдержавшей экзамены на пилота в Гатчинском аэроклубе «Гамаюн».
Известный летчик Константин Арцеулов, учившийся вместе с ней в авиашколе, впоследствии вспоминал: «Зверева летала смело и решительно, я помню, как все обращали внимание на ее мастерские полеты, в том числе и высотные. А ведь в то время не все рисковали подниматься на большую высоту».
В Гатчине она познакомилась со своим вторым мужем пилотом-инструктором Владимиром Слюсаренко.
В 1911 году они вместе принимали участие в знаменитом перелете из Петербурга в Москву. Лидия выполняла в полете обязанности механика и штурмана. К сожалению, из участников перелета до Москвы добрался только Александр Васильев, один из пилотов — Константин Шиманский — погиб, а сам Владимир Слюсаренко пострадал при вынужденной посадке. «После ужасного несчастья со Слюсаренко и его другом Шиманским, само собой разумеется, госпожа Зверева разлюбит авиацию», — писала «Петербургская газета». Однако Лидия не только не отказалась от полетов, но и, получая диплом Всероссийского общества пилотов, сказала корреспондентам: «Открывая путь в авиацию для русских женщин, я приглашаю их следовать за мной к полной победе над воздухом».
В 1913 году Владимир Слюсаренко и Лидия Зверева организовали в Риге мастерские по ремонту и постройке самолетов и одновременно — небольшую летную школу, в которой сами же обучали полетам. Позже завод перебазировался в Петроград и взялся за военные заказы. В 1914–1916 годах он сдал военной приемке 40 самолетов: «Фарман-XXII бис» — 15 экземпляров и «Моран-Парасоль» — 25 экземпляров. За эти же два года было выпущено 8 самолетов «Фарман-VII» и 10 самолетов «Фарман-IV», строилось несколько экземпляров 14-метровых «Моран-Ж» и был заказ на 20 самолетов «Лебедь-XII».
Лидия Зверева умерла в 1916 года от тифа в возрасте 26 лет. Во время ее похорон над Никольским кладбищем Александро-Невской лавры кружили аэропланы с Комендантского аэродрома.
В Гатчинском аэроклубе училась и Любовь Александровна Голанчикова, бывшая профессиональная актриса, выступавшая под псевдонимом Мили Море. 22 ноября 1912 года в Берлине она установила рекорд высоты в 2400 метров. Полет длился 30 минут, а спуск — 6,5 минуты. Во время Первой мировой войны Любовь Александровна, вернувшаяся в Россию, испытывала аэропланы «Фарман-XXII».
Княгиня Евгения Михайловна Шаховская служила в 1-м армейском авиаотряде Северо-Западного фронта. Примерно через месяц ее арестовали по обвинению в шпионаже. Благодаря личному вмешательству царя княгиня избежала смертной казни. Была приговорена к пожизненному заключению и освобождена большевиками. После революции Шаховская работала следователем в Киевской ЧК, была убита во время случайной перестрелки в 1920 году.
В годы Первой мировой войны многие женщины добровольцами ушли на фронт, причем не только для того, чтобы работать в госпиталях, но и для того, чтобы воевать в боевых частях. Самой знаменитой из них была Мария Леонтьевна Бочкарева, крестьянка из Томской губернии, которая в 1914 го ду по личному разрешению Николая II была зачислена рядовым в Томский запасной батальон, ходила в штыковые атаки. За уверенные действия в ходе газовой атаки противника, когда она вынесла с поля боя нескольких раненых, получила свою первую награду — медаль «За храбрость», а в 1917 году создала первый в истории русской армии женский батальон, названный ею «Батальон смерти».
21 мая она выступила в Мариинском дворце с призывом: «Гражданки, все, кому дороги свобода и счастье России, спешите в наши ряды, спешите, пока не поздно, остановить разложение дорогой нам родины. Непосредственным участием в военных действиях, не щадя жизни, мы, гражданки, должны поднять дух армии и просветительно-агитационной работой в ее рядах вызвать разумное понимание долга свободного гражданина перед родиной… Для всех членов отрядов обязательны следующие правила:
1. Честь, свобода и благо родины на первом плане;
2. Железная дисциплина;
3. Твердость и непоколебимость духа и веры;
4. Смелость и отвага;
5. Точность, аккуратность, настойчивость и быстрота в исполнении приказаний;
6. Безупречная честность и серьезное отношение к делу;
7. Жизнерадостность, вежливость, доброта, приветливость, чистоплотность и аккуратность;
8. Уважение чужих мнений, полное доверие друг другу и стремление к благородству;
9. Ссоры и личные счеты недопустимы, как унижающие человеческое достоинство».
Близким же людям она говорила: «Я знаю, что женщина как воин ничего ценного не может дать Родине. Мы — женщины — только должны показать пример солдатам-дезертирам, как нужно спасать Россию. Пусть мы все погибнем — лишь бы они поняли свой долг перед Родиной! Дайте нам больше триумфа, проводите нас с музыкой. Вот все, что нам нужно — привлечь внимание!» Но батальон же Бочкаревой едва пережил боевое крещение. Генерал А. И. Деникин позднее писал: «Что сказать про „женскую рать“?.. Я знаю судьбу батальона Бочкаревой. Встречен он был разнузданной солдатской средой насмешливо, цинично. В Молодечно, где стоял первоначально батальон, по ночам приходилось ему ставить сильный караул для охраны бараков… Потом началось наступление. Женский батальон, приданный одному из корпусов, доблестно пошел в атаку, не поддержанный „русскими богатырями“. И когда разразился кромешный ад неприятельского артиллерийского огня, бедные женщины, забыв технику рассыпного строя, сжались в кучку — беспомощные, одинокие на своем участке поля, взрыхленного немецкими бомбами. Понесли потери. А „богатыри“ частью вернулись обратно, частью совсем не выходили из окопов».
Однако журналистка Рита Дорр, общавшаяся с ранеными женщинами из батальона писала: «…там были шесть сестер милосердия, которые пришли умирать за свою несчастную страну. Там была женщина-врач, которая до этого работала в больнице. Там были женщины-служащие, фабричные девчонки, служанки, крестьянки. Десять женщин сражались в мужских подразделениях.
У каждой была своя история. Я услышала не все из них, но я выслушала многие, каждая — история страданий, утрат или стыда за несчастную участь России.
Одна из девушек девятнадцати лет, казачка, хорошенькая, с темными глазами, оказалась совершенно брошенной на произвол судьбы после того, как у нее погибли в бою отец и двое братьев, а мать погибла во время обстрела госпиталя, в котором она работала. Батальон Бочкаревой казался ей безопасным местом, а винтовка — лучшим способом защиты…
Каждая из этих раненых девушек-солдат хотела вернуться на фронт. Если сражение было ценой свободы России, они готовы были сражаться и сражаться. Если они могли поднять мужчин в бой, они не хотели больше ничего другого, только иметь еще шансы сделать это снова. Раны — ничто, смерть — ничто по сравнению с честью и бесчестьем.
…Они говорили, что сражение — не самая неприятная работа, которую когда-либо им приходилось делать. Они говорили, что это не столько тяжело, разве что — более опасно, чем работать на фабрике или в поле…
Я хочу сказать, что страна, которая может производить на свет таких женщин, не может быть разрушена навсегда. Возможно, потребуется время, чтобы ей восстановиться от анархии, но она обязательно восстановится».
После Октябрьской революции батальон распустили. Бочкарева уехала в Англию, но вскоре вернулась в Россию, рассчитывая поднять женщин на борьбу с большевиками. В 1920 году ее арестовали и, вероятно, расстреляли чекисты (существуют разные версии, в том числе, что Бочкаревой удалось скрыться и она дожила до 1940-х годов).
Мария Бочкарева так же, как веком раньше Надежда Дурова, была награждена за храбрость Георгиевским крестом. Кроме нее ту же награду получили еще несколько русских женщин-воинов. Среди них адъютант Марии Бочкаревой, дочь адмирала Скрыдлова — Мария Скрыдлова, Антонина Пальшева, Антонина Потемкина, Наталья Комарова, вовевавшие в мужской одежде и под мужскими именами. Другими женщинами-воинами, сражавшимися на фронтах Первой мировой войны, были монахиня Анна Христофорова, казачки Александра Лагарева и Елена Чорба, подполковник Маргарита Коковцева, гренадер Клавдия Богачева. Кроме того, посмертно была награждена орденом Святого Георгия IV степени сестра милосердия Раиса (Римма) Иванова, после гибели офицеров принявшая на себя командование ротой.
Кроме батальона Бочкаревой летом и осенью 1917 года было сформировано еще 3 женских батальона и до десятка отдельных рот и команд. Но в боевых действиях участия они не принимали, а командовали ими офицеры-мужчины. Одному из них, Второму Московскому батальону, выпал жребий оказаться в числе последних защитников Зимнего дворца.
Позже с девушками, защищавшими Зимний, встретилась другая американская журналистка Луиза Брайант. Вот что она рассказывала: «Это была большая комната, где было десять девушек и десять кроватей, длинная скамья и русская печь. Девушки были рады гостье издалека. Мы сидели на скамейке и разговаривали большую часть ночи…
„Мы — девушки из маленьких городов. Некоторые пришли с благословением родителей, но большая часть — с их проклятием. Мы все были готовы умереть за революцию. Но мы были очень несчастны. Нас везде не понимали. Мы ожидали, что нас будут чествовать, как героев, а нас засыпали солеными шутками. Нас оскорбляли на улицах. Ночью мужчины стучались в наши бараки и выкрикивали непристойности. Большая часть из нас так и не добралась до фронта. Солдаты считали нас воинственными врагами революции, наконец они нас разоружили и распустили“.
Другая девушка сказала: „В ту ночь мы хотели покончить с собой, потому что нам ничего другого не оставалось. У нас не было одежды и нам некуда было идти, жизнь была невыносима. Некоторые из нас предлагали обратиться к большевикам, созвать конференцию и объясниться.
Мы хотели сказать им, что мы готовы пойти на фронт, чтобы драться на их стороне или на другой. Нашей целью было спасение России.
Но когда мы это предложили, то некоторые стали возражать и пытались заставить нас уйти к казакам. Мы были в ужасе, и тогда мы поняли, как нас обманули. Конечно, мы бы не пошли…“
„Тринадцать пошли“, — крикнула одна из девушек. „Но они были аристократками“, — сказала первая девушка с презрением…
…После долгих поисков я нашла пострадавшую девушку, которая действительно попала в госпиталь… Эта девушка жила с подружкой в одном из неиспользуемых, похожих на амбар зданий, что было общепринято в Петрограде. Ее звали Кира Волокетнова. Она была портнихой и всегда была бедной…
Я долго стучала с парадного хода, но никто не открывал, тогда я нашла открытый черный ход и зашла…
В маленькой комнатке я нашла Киру и ее подругу Анну Шуб.
Анне было семнадцать, она приехала из Могилева. Я попросила Киру рассказать, каким образом она пострадала.
„В ту ночь, когда большевики взяли Зимний дворец и сказали нам расходиться по домам, некоторые из нас разозлились и стали спорить“, — рассказывала она. — „Мы заспорили с солдатами Павловского полка. Очень большой солдат и я подрались. Мы кричали друг на друга, наконец он разозлился и сильно толкнул меня, я вылетела через окно. После этого он побежал вниз, и все остальные тоже побежали… Этот большой солдат плакал, как ребенок, из-за того, что я пострадала по его вине, он нес меня всю дорогу до госпиталя, а потом навещал меня там каждый день“.
„А как ты живешь сейчас? — спросила я ее. — Как тебе удается добыть себе пропитание?“
„Ну, красногвардейцы… — сказала она, немного покраснев. — Они делились своим хлебом, а вчера они принесли шесть поленьев, и у нас сегодня тепло“.
„Ты простила большевиков за то, что они вас разоружили?“ — спросила я Киру.
Анна перебила Киру: „Почему мы должны их прощать? Это они должны нас простить. Мы — рабочие девушки, а нас предатели хотели уговорить воевать с нашим собственным народом. Мы были одурачены и почти уже начали воевать“».
Читателю уже известно, что благотворительность была традиционным занятием для женщин императорской семьи, женщин-дворянок и жен купцов. В конце XIX века в России сложилась разветвленная система благотворительных учреждений, охватывавших все категории населения, нуждающиеся в помощи: учреждения Ведомства императрицы Марии, сиротские приюты, дома трудолюбия, богадельни и т. д. Постепенно женщины стали осознавать, что с помощью одних только денег невозможно добиться своих целей. Необходим доступ к власти.
Одной из выдающихся российских дам-благотворительниц была графиня Софья Владимировна Панина. Она организовала вместе со школьной учительницей Александрой Васильевной Пошехонской Лиговский народный дом, или Народный дом графини Паниной на углу Тамбовской (дом № 63) и Прилукской улиц, с бесплатной столовой, прачечной, библиотекой, юридической консультацией (в ней в числе других работал А. Ф. Керенский — будущий глава Временного правительства), вечерними классами черчения, чтениями с «волшебным фонарем», «детскими собраниями», ремесленными и общеобразовательными классами для детей и женщин, дневным приютом для детей, особо нуждавшихся в призоре (они до 17 лет находились на полном иждивении Народного дома), гимнастическим залом, где проводились занятия по системе профессора П. Ф. Лесгафта, и театральным залом на 1000 мест. Здесь был организован Общедоступный театр под руководством П. П. Гайдебурова, в котором впервые вышли на сцену будущий основатель Театра юных зрителей (ТЮЗа) А. А. Брянцев и будущий руководитель Московского камерного театра А. Я. Таиров. Театр совершал летние гастроли по стране.
С 1903 года в заведении начались лекции по естественнонаучным предметам для взрослых, которые читали В. И. Вернадский, А. П. Карпинский, Г. О. Графтио и П. Ф. Лесгафт, И. Е. Репин и др. В 1905 году открылась первая в стране «Общедоступная обсерватория», которой заведовал А. Г. Якобсон. По инициативе М. Н. Страховой организовали Подвижной музей учебных пособий с коллекциями наглядных учебных пособий по различным дисциплинам, все экспонаты изготавливались здесь же в специальной мастерской и предоставлялись во временное пользование школам и другим просветительным учреждениям.
По образцу Народного дома графини Паниной были открыты подобные заведения в других частях С.-Петербурга (Народный дом императора Николая II, Народный дом Нобеля), в Москве и в других городах. В 1910 году на Международной выставке в Брюсселе Народному дому графини Паниной присудили премию за пропаганду достижений науки, техники и искусства.
Среди 40 женщин и 24 мужчин, работавших в Народном доме, были члены РСДРП: Н. К. Крупская, В. К. Слуцкая и А. М. Коллонтай. Здесь располагалась редакция большевистского журнала «Голос рабочего», 15 февраля 1906 года состоялась Общегородская конференция петербургской организации РСДРП, а 9 мая 1906 года на митинге выступил В. И. Ульянов (Ленин).
После февральской революции графиня Панина стала товарищем министра государственного призрения во Временном правительстве, в затем — товарищем министра народного просвещения. С приходом к власти большевиков ее арестовали, но позже освободили, она участвовала в Белом движении и в 1920 году эмигрировала из России. В 1921–1924 годах С. В. Панина — представитель при Верховном Комиссаре по делам беженцев в Лиге Наций.
Тем же путем — от благотворительности в политическую деятельность — шли многие женщины.
В 1858 году уже знакомые нам Мария Васильевна Трубникова, Анна Павловна Философова, Надежда Васильевна Стасова, Евгения Ивановна Конради основали «Общество доставления дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Санкт-Петербурга». Деньги получали путем сбора взносов, пожертвований, устройства увеселений, лотерей, позже — сдачей части недвижимости в аренду. В 1860 году Общество насчитывало уже 300 членов, в его кассе было 3000 руб., на которые оно снимало для беднейших жителей столицы квартиры в разных частях города.
Вскоре Общество было в состоянии брать в аренду, а после и выкупать, уже целые дома, в которых семьи могли жить за очень низкую плату, а наиболее бедные — бесплатно. Первым стал дом в 3-й Роте (ныне — 3-я Красноармейская ул.) архитектора К. И. Реймерса, вторым — дом Тура на Знаменской площади (ныне — пл. Восстания), между Невским проспектом и Гончарной улицей.
Позже для детей при этих домах открыли школу, столовую и детский сад. Потом Общество организовало мастерские для более чем 40 000 женщин. В доме Тура был устроен театральный зал, где Общество организовывало праздники для детей. В свободное время помещение сдавалось в аренду антрепренерам, а деньги шли в фонд общества.
В 1871 году Философова, Стасова и еще одна сотрудница общества Ю. Ф. Гамбургер на торгах в военном министерстве выкупили подряд на 100 тысяч штук военной амуниции. При этом Ю. Ф. Гамбургер внесла в залог собственные акции. Заказ обеспечил на три года работой 500 женщин.
В 1873 году Общество построило собственный дом на участке между 2-й и 3-й Ротами (ныне — ул. Егорова, 5). Тогда же барон Гораций Гинцбург на свои средства открыл в восьми комнатах нового здания «отделение для учащихся бедных женщин», где поселились 16 девушек (в честь его жены они были названы «Аннинским отделением»).
В 1880 году дом Реймерса перестроили, появилось водяное отопление и газовое освещение. В нем организовали общежитие для рабочих на первом этаже, на остальных этажах размещалось по 27 жилых комнат, устроенных по коридорной системе, и общая кухня. Его постройка обошлась Обществу в 116 000 руб. Тогда же на средства О. Н. Рукавишниковой было организовано «отделение для бесприютных детей в память В. Н. Рукавишникова». Общее число призреваемых в обоих домах общества достигло 300 человек.
В 1903 году Обществом построена школьная дача на 60 мест в Дудергофе близ Красного Села. При домах товарищества была организована бесплатная амбулатория и приемный покой.
Ариадна Тыркова, лично знавшая организаторов Общества, так описала их: «Члены триумвирата служили отличным дополнением друг к другу. План и воля исходили от Трубниковой. На долю Стасовой выпало исполнение, упорство в проведении дела. Философова воплощала в себе душевность и этику. Ее участие, ее стремительная отзывчивость вносили в их кружок своеобразную окраску женственности. Когда смотришь на их портреты, Стасова кажется монахиней, оставшейся в миру; от правильного строгого лица Трубниковой веет напряженностью отвлеченного мышления, и только очаровательное женское личико Философовой светится непосредственной радостью жизни».
Сама же Философова, вспоминая о своих подругах и единомышленницах, говорила: «И вот перед нами вырисовываются личности двух замечательных русских женщин, которые и начали это святое дело. Я говорю о Марии Васильевне Трубниковой и Надежде Васильевне Стасовой. Первая из них была нашим истинным добрым гением, она нас просвещала, давала нам добрые советы, вливала в нас энергию, и под ее руководством легко работалось пионеркам женского движения. Но, вдохнув жизнь в это дело, она, к нашему горю, рано должна была сойти с поприща деятельности, но завещала нам свою энергию. Надежда Васильевна продолжала работу М. В. Трубниковой: она дожила до глубокой старости и до самой смерти отдавала себя всецело на служение страждущему человечеству и женскому просветительному движению. Помянем же дорогую память этих двух пионерок и пойдем твердо по их пути».
Анна Павловна создала «Общество пособия слушательницам врачебных и педагогических курсов», «Русское женское взаимно-благотворительное общество», «Общество содействия сельскохозяйственному образованию женщин», «Общество защиты женщин», «Общество усиления средств женского медицинского института» и «Артель переводчиц и издательниц» (цель последнего — увеличить количество хороших книг и дать заработок интеллигентным женщинам).
Она участвовала в организации магазина Общества для пособия бедным женщинам в Санкт-Петербурге, располагавшегося сначала на Вознесенском проспекте, затем на Офицерской улице (ныне — ул. Декабристов). Магазин продавал женское и детское платье, дорогое и модное женское белье, сшитое руками мастериц, находящихся под опекой общества. Выручка, за вычетом отчислений на содержание магазина, выдавалась мастерицам. В отчете Общества за 1867 год говорилось: «Главный прием, давший такие блистательные результаты, — это то, что магазин ведется на строго коммерческих началах, без излишней сентиментальности: магазин составил кружок из 40 швей и им выдает постоянную работу, остальные же записываются в запасные и снабжаются работой только по удовлетворению постоянных. Лучшие из запасных становятся постоянными, а худшие из постоянных — запасными. Этим способом магазин приобрел большой состав опытных работниц и завоевал доверие публики». Кроме того, магазин принимал на комиссию вещи, изготовленные посторонними женщинами, и рекомендовал предлагающих свои услуги мастериц лицам, желающим пригласить таковых на дом.
На доходы магазина малолетние мастерицы обучались грамоте, для чего была приглашена особая учительница.
Кроме того, А. П. Философова занималась устройством воскресных школ и была одной из основательниц «Комитета грамотности». Эта работа привела ее и ее подруг к мысли, что работа важна не только для неимущих и необразованных женщин. Что законы, «милосердно» охранявшие женщину от образования и труда, охраняли их также от влияния на политическую жизнь страны, на устройство общества. Благотворители и благотворительницы могли только просить, в их руках не было реальных рычагов власти.
Одна из сотрудниц Общества Н. А. Белозерская писала: «Наиболее серьезные и развитые женщины все более и более приходили к убеждению, что без труда и заработка русская интеллигентная женщина останется все в том же заколдованном кругу, что и раньше».
В 1899 году Анна Павловна Философова вступила в Западноевропейскую женскую организацию, участвовала в двух женских конгрессах. По ее инициативе Русское женское взаимно-благотворительное общество собрало более четырех с половиной тысяч подписей под петицией с требованием предоставить женщинам гражданские и политические права и обратилось с ней в I и II Государственные думы (за это их стали называть равноправками). Не получив ответа, Общество в 1908 году созвало I Всероссийский женский съезд.
Идея созыва женского съезда возникла еще в 1902 году, но только три года спустя было получено разрешение министра внутренних дел В. К. Плеве на «устройство съезда деятельниц по благотворению и просвещению». Однако доверия «дело благотворительности и просвещения» у правительства не вызывало, и мероприятие было сорвано из-за того, что петербургский генерал-губернатор Д. Ф. Трепов потребовал предварительной полицейской цензуры всех докладов.
6 февраля 1906 года состоялось первое общее собрание Женской прогрессивной партии, основной задачей которой ставилась также борьба за равноправие женщин.
Через год и месяц, 6 марта 1907 года, было зарегистрировано общество под названием Российская лига равноправия женщин.
Во втором пункте Устава общества определялась его основная цель — «получение женщинами политических и гражданских прав, одинаковых с правами русских граждан, с целью улучшения правового и экономического положения женщин».
В 1906 году А. Н. Шабанова и А. П. Философова сделали новую попытку всероссийского обсуждения «женского вопроса». В обращении в Государственную думу от имени Русского женского взаимно-благотворительного общества они писали: «…половина населения России лишена права голоса в общем для всех граждан деле, признана неправоспособной и отнесена к категории несовершеннолетних и бесправных существ.
Русское женское взаимно-благотворительное общество, неустанно служившее в течение 10 лет своего существования интересам женщин и поддержанное сочувствием нижеподписавшихся лиц, считает своей нравственной обязанностью во имя справедливости, во имя защиты человеческого достоинства женщины поставить на решение Государственной Думы вопрос о политическом равноправии женщин в России.
Русская женщина во всех областях труда и забот в деле развития и роста родины участвует наравне с мужчиной: в труде крестьянском, земледельческом, в работе фабричной, промышленной, на поприще науки, литературы и искусства, на службе в правительственных, общественных и частых учреждениях, в высоком служении врача и учительницы, в несении великих обязанностей воспитания будущих граждан. Она платит налоги и подати наравне с мужчиной и одинаково ответствует перед обязательным для всех граждан законом.
Являясь одинаковой плательщицей налогов, труженицей наравне с мужчиной, ответственной в одинаковой мере перед законом, женщина, по справедливости, должна иметь право на защиту своих интересов путем участия в законодательном собрании, решения которого так же близко касаются ее судьбы, как и мужчины».
Активисткам не удалось добиться разрешения на дебаты по проблеме политического равноправия женщин, но они добились того, что в программу съезда был включен вопрос о создании национальной женской организации, которая впоследствии должна была присоединиться к Международному Совету женщин — первой всемирной организации, защищавшей права женщин, основанной в 1888 году в Вашингтоне, главной задачей которой был суфражизм (от англ. suff rage — избирательное право). К этому времени благодаря деятельности британских суфражисток Кейт Шепард и Мэри Энн Мюллер право голоса получили белые женщины в некоторых британских колониях: в Австралии, в Новой Зеландии и на островах Раротонги (Острова Кука).
В организационный комитет I съезда кроме Шабановой и Философовой вошли писательницы Ольга Шапир и Елена Щепкина; педагог, ответственный секретарь «Союза равноправности женщин», редактор-издательница журнала «Союз женщин» Мария Чехова; врач, аболиционистка, учредительница и председательница Женской прогрессивной партии и издательница журнала «Женский Вестник» Мария Покровская; писательница, общественная деятельница Елизавета Чебышева-Дмитриева. Со всей страны в Петербург прибыло 1053 депутатки. Согласно анкете, раздававшейся на съезде, 84 % из них имели высшее и среднее образование. Приезжим было предоставлено жилье с полным пансионом из фонда Взаимоблаготворительного общества. Заседания проходили в помещениях Взаимоблаготворительного общества (Спасская, 18) и Петербургского женского клуба (наб. р. Фонтанки, 83).
Работа съезда проходила по четырем направлениям:
1-я секция — «Деятельность женщин в России на различных поприщах» (заведующая А. П. Философова).
2-я секция — «Экономическое положение женщин и вопросы этики в семье и обществе» (заведующая Е. Н. Щепкина).
3-я — «Политическое и гражданское положение женщины» (заведующая А. Н. Шабанова).
4-я — «Женское образование в России и за границей» (заведующая М. А. Чехова).
От партии эсеров на нем присутствовала М. А. Спиридонова, от социал-демократов — А. М. Коллонтай, от кадетов — А. В. Тыркова.
Съезд открылся 10 (23) декабря 1908 г. в Александровском зале Городской думы и работал шесть дней.
Председательница Организационной комиссии съезда А. Н. Шабанова выступила с приветственной речью: «Милостивые государыни и милостивые государи! С чувством величайшей радости и высокого удовлетворения произношу эти дорогие для нас слова: Первый всероссийский женский съезд открыт!»
После этого слово было предоставлено А. П. Философовой. В своей речи она вспомнила Марию Васильевну Трубникову и Надежду Васильевну Стасову, не доживших до этого дня, но много сделавших для его приближения, и коснулась трудностей, испытываемых женским движением в России: «Приветствую вас, собравшихся здесь во имя равноправия. Хочется мне при этом воскресить в памяти славные шестидесятые годы и помянуть теплым словом тех, которые самоотверженно и бестрепетно шли по тернистому пути, расчищая нам дорогу для завоевания равных прав как на образование, так и на труд. Наше женское движение началось при самых неблагоприятных условиях. У нас в России не было ни исторических традиций Западной Европы, ни готовой почвы для развития идеи женского вопроса, как в Америке. Так называемый женский вопрос стал намечаться, и то лишь в частностях, в сороковых годах, а с конца пятидесятых годов начали носиться новые веяния, к которым женщины стали прислушиваться. Но это были лишь проблески самосознания. В шестидесятых годах, в эту великую эпоху русской жизни, зародилось в обществе серьезное стремление прийти на помощь русскому народу в его порыве к образованию. Само собой разумеется, что это стремление увлекло и женщин. Для нас теперь открытие маленьких воскресных школ кажется мелким событием, а между тем каким чреватым было именно это событие! Столкнувшись с народом, русская женщина поняла, что ее призвание — не только учить, но и учиться. Много препятствий встретили женщины на этом пути, но и они были преодолены. Без ложной скромности мы должны сказать, что в деле высшего женского образования мы далеко опередили Запад».
О трудностях в установлении равных прав для мужчин и женщин говорила и Шабанова: «Какие же главные препятствия предстоит преодолеть для достижения прав и какими путями следует идти к достижению торжества справедливости? В числе препятствий одним из главных являются сами женщины: одни из них благополучные, которым так хорошо живется, что для них чужды интересы их обездоленных сестер: запертые в клетке эгоистических интересов, они довольствуются этим положением и с насмешкой относятся к так называемой политике женского вопроса, другие — несознательные, несущие молча и терпеливо ярмо подчинения, затем апатичные, проявляющие полное равнодушие ко всем общественным явлениям, и, наконец, существуют убежденные противницы женского равноправия. Пробудить самосознание у таких женщин, стараться привить им интерес к общей великой цели и ввести их в семью работниц на этом поприще лежит на нравственной обязанности каждой убежденной и сознательной женщины. Вторым препятствием, и самым существенным, является так называемый сильный пол. Я говорю не о тех просвещенных мужчинах, наших друзьях, которые помогают женщинам в достижении самостоятельности, которые идут с ними рядом, которые доказали на деле, что они верят в силы и способности женщин, но о том громадном большинстве, которое считает женщину своей собственностью, которое признает ее низшим существом, отводит ей место по хозяйству и для наслаждений, не признавая в ней ни человеческих прав, ни общечеловеческих интересов. Не стану тревожить духа известных философов — Шопенгауэра, Ницше, Вейнингера и др., отрицательное отношение которых к женщине всем известно, но даже и современный известный писатель, профессор Годе, на вопрос об избирательных правах женщин отвечает, что он из уважения к женщине должен отказать ей в этом праве.
Для того чтобы признать в женщине человека, равного себе, одни мужчины требуют от нее героических подвигов, другие — исполнения воинской повинности, третьи совсем не желают вникнуть в этот вопрос, четвертые прикрывают свое отрицательное отношение галантными фразами, что женщины и без прав управляют мужчинами… Все эти взгляды основаны на предубеждении и игнорировании фактов: среди женщин немало было и есть борцов за общечеловеческие идеалы, женщина несет более тяжелую повинность, чем воинская, рождая в муках будущих воинов, и свой героизм женщина доказала, жертвуя своей жизнью за идею и приходя на самоотверженное служение каждому общественному бедствию, как война, эпидемия и голод.
Средства для борьбы с воззрениями мужчин должны заключаться в подготовлении юношества, воспитании в будущих поколениях чувства равенства всех людей, а также в неустанной борьбе с существующими и предвзятыми взглядами путем организованной серьезной работы.
В связи с отношением большинства мужчин к этому вопросу стоит наше законодательство, созданное ими. Это препятствие самое трудное, но не непреодолимое. Наше законодательство лишает женщину даже в отводимой ей специальной области, семье, самых примитивных прав человека: права на свободное передвижение, права на труд — и всецело подчиняет ее воле мужа. Такое же отношение к женщине нашего устаревшего закона является и в наследственном праве, все преимущества которого предоставлены мужчине: „Вопросы брака, о праве на развод, об удержании детей“ — всей тяжестью обрушиваются на женщину. Только на почве такого великого рабства могла развиться такая позорная язва, как торговля белыми невольницами. Гражданские права женщины ограничены: что касается политических прав, то она их не имеет совсем, приравненная законом 6 августа и 17 октября к разряду существ несовершеннолетних и слабоумных. Но если женщина не имеет голоса ни в местном самоуправлении, ни в политической жизни страны, если она не может сама избирать лиц, которым доверяет, лишена права обсуждения участия в вопросе о войне, на которую отдает своих детей, заработок ее ценится ниже, почему же она обязана платить те же налоги и подати, как мужчина, почему же она подвергается тем же наказаниям, взысканиям и карам, как обладающий правами гражданин… Равные обязанности должны сопровождаться равными правами… но этот нравственный принцип не применяется к женщине, на ней лежат только обязанности…
В вопросе высшего образования те же преграды и несправедливость: женщины, добившиеся с громадным трудом юридического образования, выдерживают экзамен на доктора прав, но к практической деятельности их не допускают. Женщина-врач, имеющая звание приват-доцента, к преподавательской деятельности в университетах не допускается. Почему? Потому что не принадлежит к привилегированному полу.
Единственным средством для того, чтобы женщина сделалась реальной силой в общественной и государственной жизни, должно служить организованное женское движение, объединение стремлений к получению избирательных прав.
Этот путь принят женщинами всех культурных стран в настоящее время. Концентрация сил на одном стремлении, на одной цели является важным фактором каждого идейного и практического движения. Только неумолкаемым напоминанием, постоянным требованием одного, самого ставного, а именно избирательных прав, можно получить частичные уступки; на которых нельзя успокаиваться, но упорно продолжать работу для достижения конечной цели. Это принцип для осуществления цели. Средством для ее достижения должно служить объединение сил в форме организации женских обществ, клубов, союзов, специальных отделов, имеющих сношения между собой, на обязанности которых должно лежать — следить за женским движением, как за границей, так и в России и пользоваться удобными моментами для возвышения голоса в общественных и административных сферах. Цементом для объединения отделов обществ должны служить женские съезды. Особое внимание в подобной работе должно быть сосредоточено на экономических и правовых условиях быта крестьянок, ненормальное положение которых требует серьезной реформы, а также на вопросах охраны труда, материнства и детей».
Резолюция съезда гласила: «Работа Первого Всероссийского женского съезда, посильно осветившая как политические и гражданские запросы, так и экономические нужды современной русской женщины, привела съезд к глубокому убеждению, что удовлетворение этих запросов возможно лишь при равноправном с остальными гражданами участии женщин не только в культурной работе, но и в политическом строительстве страны, доступ к которому окончательно откроется для женщины лишь при водворении демократического строя на основе всеобщего избирательного права без различия пола, вероисповедания и национальности.
Съезд ставит женщинам великою целью добывание этих прав как главного орудия для полного раскрепощения и освобождения женской личности.
Для практического осуществления поставленных перед нею задач женщина должна отдавать свою энергию как существующим уже общим организациям, так и созиданию отдельных женских союзов, которые объединят и вовлекут широкие круги женщин в сознательную политическую и общественную жизнь».
Подводя итоги съезда, Ольга Шапир говорила в докладе «Идеалы будущего»: «Сегодня в 4 часа закончились работы Первого Всероссийского съезда женщин, по целям своим главным образом информационного.
Мы явились сюда и возбужденные, и как бы отуманенные напряженной шестидневной работой… Мы принесли сюда наши горячие животрепещущие впечатления! Сегодня я говорю с этой кафедры случайно: мой доклад, стоявший в программе первого Общего собрания 10 декабря, не мог быть заслушан за недостатком времени и перенесен на повестку нынешнего собрания. Маленькая случайность — незначительное обстоятельство. И между тем в эти шесть дней совершилась такая громадная перемена в настроении этого собрания, что я должна отбросить целую половину моей работы. Да, конечно, и теперь, как тогда, я хочу говорить об идеалах будущего. Но тогда я подходила к ним путем беглого исторического контура, намечающего картину вековечного полового рабства и социального бесправия половины человеческого рода, а сегодня я уже не хочу, я не могу оглядываться назад. Мысль отказывается останавливаться на картинах, которые, однако, я не считаю и сегодня менее поучительными: мысль слишком прикована к настоящему и будущему.
В работе съезда мы многим можем быть удовлетворены, но, конечно, далеко не всем мы можем быть довольны. На этой большой, в рамках одной недели даже огромной работе не могла не отразиться непривычность женщин к стройной коллективной умственной работе. Излишняя горячность иной раз отнимала много времени, много напрасных напряжений, которые могли бы быть лучше использованы, но, пожалуй, это не так уж важно! Чего я не умею сегодня, тому могу научиться завтра. Важно то, что Первый съезд собрал тысячу женщин, и собрал бы значительно больше, если бы условия помещения не вынудили нас прекратить дальнейшую запись. И все эти женщины, как одна, почувствовали, что назад нет пути! Раскрепощение женщины должно и может совершиться только ее собственными силами — ее натиском. В самом деле, нельзя же требовать, чтобы мужчина стремился к ограничению собственных привычных монополий с таким же жаром, с каким нам естественно добиваться всех человеческих прав. Первый съезд много сделал для поднятия женского самосознания».
Женщины активно участвовали в революционной борьбе второй половины XIX века. Организацию «Земля и воля», а затем «Народную волю» поддерживала Вера Фигнер, непосредственными исполнителями террористических актов «народников» были Софья Перовская, Вера Засулич и многие другие.
Настроения того времени, ставшего предвестником первой русской революции, замечательно описал в поэме «Девятьсот пятый год» Борис Пастернак:
В 1901–1911 годах партия эсеров развернула в стране настоящую террористическую войну, убивая в ходе террористических актов государственных чиновников. По подсчетам историков, они совершили 263 террористических акта, в ходе которых было убито и ранено около 4500 государственных служащих различного уровня.
Среди 78 членов боевых отрядов, входивших в состав партии эсеров с 1902 по 1910 год, было 25 женщин. Всего же в партии состояло около 40 женщин: 15 из них дворянки или дочери купцов, 4 происходили из среды разночинцев, 11 — из мещан, одна была дочерью священника и 9 родились в крестьянских семьях (крестьянка Анастасия Биценко и дочь солдата Зинаида Коноплянникова получили специальное образование и стали учительницами). Эти женщины рвались совершать террористические акции, хотя дело было смертельно опасным. Так, Анна Распутина, приговоренная к смерти в 1908 году за организацию покушения на министра юстиции Щегловитова, рассказывала смотрителю арестантских помещений Петропавловской крепости полковнику Г. А. Иванишину, что обвинитель в суде сказал: «В этих людях убит инстинкт жизни, и поэтому они не дорожат жизнью других». «Это не так, — заметила Распутина, — …у нас убит инстинкт смерти, подобно тому как убит он у храброго офицера, идущего в бой».
Анна была повешена 17 февраля 1908 года в Лисьем Носе, близ Петербурга, вместе с еще двумя женщинами, Лидией Стуре и Елизаветой Лебедевой, и тремя мужчинами. История членов Летучего боевого отряда, преданных Азефом, легла в основу известного «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева.
Знаменем левых эсеров стала Мария Спиридонова, убившая 16 января 1906 года на вокзале Борисоглебска советника тамбовского губернатора Г. Н. Луженовского, отличившегося в подавлении революционных выступлений во время революции 1905 года. Позже ее рассказ о совершенном убийстве в списках разошелся по всей России. Она писала: «Я вошла в вагон и на расстоянии 12–13 шагов, с площадки вагона, сделала выстрел в Луженовского, проходившего в густой цепи казаков. Так как я была очень спокойна, то я не боялась не попасть, хотя пришлось метиться через плечо казака; стреляла до тех пор, пока было возможно. После первого выстрела Луженовский присел на корточки, схватился за живот и начал метаться по направлению от меня по платформе. Я в это время сбежала с площадки вагона на платформу и быстро, раз за разом, меняя ежесекундно цель, выпустила еще три пули. Всего, по показанию Богородицкого (Богородицкий — хирург в Тамбове), нанесено 5 ран: две в живот, две в грудь и одна в руку.
Обалделая охрана в это время опомнилась; вся платформа наполнилась казаками, раздались крики: „бей“, „руби“, „стреляй“. Обнажились шашки. Когда я увидела сверкающие шашки, я решила не даваться им живой в руки. В этих целях я поднесла револьвер к виску, но на полдороге рука опустилась, и я, оглушенная ударами, лежала на платформе. „Где ваш револьвер?“ — слышу голос наскоро меня обыскивавшего казачьего офицера. И стук прикладом по телу и голове отозвался сильной болью во всем теле. Пыталась сказать им: „Ставьте меня под расстрел“. Удары продолжали сыпаться. Руками я закрывала лицо; прикладами руки снимались с него. Потом казачий офицер, высоко подняв меня за закрученную на руку косу, сильным взмахом бросил на платформу. Я лишилась чувств, руки разжались, и удары посыпались по лицу и голове. Потом за ногу потащили вниз по лестнице. Голова билась о ступеньки, за косу взнесена на извозчика.
В каком-то доме спрашивал казачий офицер, кто я и как моя фамилия. Идя на акт, решила ни одной минуты не скрывать своего имени и сущности поступка. Но тут забыла фамилию и только бредила. Били по лицу и в грудь. В полицейском управлении была раздета, обыскана, отведена в камеру холодную, с каменным полом, мокрым и грязным…
Я часто бредила и, забываясь, в бреду, мучительно боялась сказать что-либо. В показаниях этих не оказалось ничего важного, кроме одной чуши, которую я несла в бреду.
Придя в сознание, я назвала себя, сказала, что я социалистка-революционерка и что показания дам следственным властям; то, что я тамбовка, могут засвидетельствовать товарищ прокурора Каменев и другие жандармы. Это вызвало бурю негодования: выдергивали по одному волосу из головы и спрашивали, где другие революционеры. Тушили горящую папиросу о тело и говорили: „Кричи же, сволочь!“ В целях заставить кричать давили ступни „изящных“ — так они называли — ног сапогами, как в тисках, и гремели: „Кричи!“ (ругань). — „У нас целые села коровами ревут, а эта маленькая девчонка ни разу не крикнула ни на вокзале, ни здесь. Нет, ты закричишь, мы насладимся твоими мучениями, мы на ночь отдадим тебя казакам…“
„Нет, — говорил Аврамов, — сначала мы, а потом казакам…“ И грубое объятие сопровождалось приказом: „Кричи“. Я ни разу, за время битья на вокзале и потом в полиции, не крикнула. Я все бредила…
Теперь у меня очень болит голова, ослабла память, и я очень многое забыла, и мне трудно излагать логично мысли. Болит грудь, иногда идет горлом кровь, особенно когда волнуюсь. Один глаз ничего, кроме света, не видит. Теперь обращение со стороны начальства очень приличное, хотя оно было всегда прилично, то есть на меня не кричали, не сажали в темную и не били.
Но часовые вмешиваются в каждую минуту моей жизни: запрещают петь, смеяться, бегать по комнате, переставлять лампу, садиться на окно и т. д.
Был случай, я задумалась и долго смотрела в одну точку, открывается форточка в двери, и часовой кричит: „Чего уставилась; перестань смотреть!“ Настроение у меня замечательно хорошее: я бодра, спокойно жду смерти, я весела, я счастлива».
Смертную казнь для Марии заменили ссылкой в Нерчинск.
После Февральской революции 1917 года Спиридонова вернулась из ссылки. Будучи страстным оратором и публицистом, она помогла партии эсеров приобрести популярность среди самых разных слоев общества. Она работала в Петроградской организации эсеров, агитировала за прекращение войны, передачу земли крестьянам, а власти — Советам; писала статьи для газеты «Земля и воля», была редактором журнала «Наш путь», входила в состав редколлегии газеты «Знамя труда». Перед Октябрьской революцией Мария Спиридонова стала одним из лидеров партии эсеров. Джон Рид называл ее тогда «самой популярной и влиятельной женщиной в России».
Вместе со своей партией Мария Спиридонова принимала участие в октябрьских событиях 1917 года в Петрограде. После Октябрьской революции она представляла интересы своей партии во Всесоюзном центральном Исполнительном комитете.
Впоследствии из-за серьезных разногласий с политикой большевиков Мария Спиридонова была неоднократно арестована, сослана и в сентябре 1941 года расстреляна.
В 1913 году член партии социал-демократов Александра Коллонтай, побывавшая на европейском конгрессе женщин-социалисток от профсоюза текстильщиц, привезла в Россию традицию праздновать 8 марта как день борьбы женщин за свои права. Самая крупная демонстрация женщин состоялась 8 марта (23 февраля) 1917 года и положила начало Февральской революции. Питирим Сорокин записал в те дни в своем дневнике: «Если будущие историки захотят узнать, кто начал русскую революцию, то им не следует создавать запутанной теории. Революцию начали голодные женщины и дети, требовавшие хлеба. Они начали с крушения трамвайных вагонов и погрома мелких магазинчиков. И только позже, вместе с рабочими и политиками, они стали стремиться к тому, чтобы разрушить мощное здание русского самодержавия».
После Февральской революции Временное правительство и Советы рабочих и солдатских депутатов отказались поддерживать требования женщинами избирательного права. Но 40-тысячная демонстрация женщин 19 марта 1917 года в Петрограде, которая была организована Российской лигой равноправия женщин, образованной в 1907 году, заставила их изменить свое мнение. Это был уже не «бунт голодных женщин», а организованное политическое шествие. «Впереди — женщины-амазонки на лошадях для поддержания порядка и большое знамя „Российская Лига Равноправия Женщин“ и 2 оркестра музыки, — пишет одна из участниц демонстрации. — Посередине шествия, окруженный слушательницами Бестужевских курсов, двигался автомобиль, в котором была одна из крупнейших борцов за свободу России — Вера Николаевна Фигнер в сопровождении председательницы Совета Российской Лиги Равноправия Женщин Поликсены Несторовны Шишкиной-Явейн. По пути шествия от Городской Думы к Государственной Думе огромные толпы народа приветствовали манифестанток и В. Н. Фигнер, забрасывая ее цветами и выражая сочувствие женскому движению возгласами: „Да здравствует равноправие женщин“. Наблюдение за порядком шествия, охрану спокойствия в городе в это время взяли на себя некоторые женские организации, создав отряды милиционерок. Среди большого количества плакатов выделялись следующие: „Место женщин в Учредительном собрании“, „Избирательные права женщин“, „Без участия женщин избирательное право не всеобщее“, „Женщины, объединяйтесь“, „Работницы требуют избирательных прав“, „Свободная женщина в свободной России“ и много мн. друг.».
15 апреля 1917 года Временное правительство приняло постановление «О производстве выборов гласных городских дум, об участковых городских управлениях», согласно которому избирательными правами наделялись все граждане, достигшие 20 лет, без различия национальности и вероисповедания. Такая же формулировка была принята в положении о выборах в Учредительное собрание. Весной 1917 года прошли выборы в городские думы, в которых женщины смогли принять полноправное участие. В 1918 году уже в Советской России была принята конституция, закрепившая юридическое равноправие женщин с мужчинами.
В революции 1917 года на стороне большевиков принимали участие Анна и Мария Ульяновы, Надежда Крупская, Мария Андреева, Ольга Варенцова, Инесса Арманд, Александра Коллонтай, Лариса Рейснер, Розалия Землячка, Федосия Драбкина, сестры Невзоровы и многие другие женщины. Их судьбы в последующие годы сложились по-разному.
В статье «Как я стал детским писателем» Л. Пантелеев признается: «…Среди многих умолчаний, которые лежат на моей совести, должен назвать Лидию Чарскую, мое горячее детское увлечение этой писательницей… несколько раньше познакомился я с Андерсеном и был околдован его сказками. А год-два спустя ворвалась в мою жизнь Чарская. Сладкое упоение, с каким я читал и перечитывал ее книги, отголосок этого упоения до сих пор живет во мне — где-то там, где таятся у нас самые сокровенные воспоминания детства, самые дурманящие запахи, самые жуткие шорохи, самые счастливые сны.
Прошло не так уж много лет, меньше десяти, пожалуй, и вдруг я узнаю, что Чарская — это очень плохо, что это нечто непристойное, эталон пошлости, безвкусицы, дурного тона. Поверить всему этому было нелегко, но вокруг так настойчиво и беспощадно бранили автора „Княжны Джавахи“, так часто слышались грозные слова о борьбе с традициями Чарской — и произносил эти слова не кто-нибудь, а мои уважаемые учителя и наставники Маршак и Чуковский, что в один несчастный день я, будучи уже автором двух или трех книг для детей, раздобыл через знакомых школьниц какой-то роман Л. Чарской и сел его перечитывать.
Можно ли назвать разочарованием то, что со мной случилось? Нет, это слово здесь неуместно. Я просто не узнал Чарскую, не поверил, что это она, — так разительно несхоже было то, что я теперь читал, с теми шорохами и сладкими снами, которые сохранила моя память, с тем особым миром, который называется Чарская, который и сегодня еще трепетно живет во мне.
Это не просто громкие слова, это истинная правда. Та Чарская очень много для меня значит. Достаточно сказать, что Кавказ, например, его романтику, его небо и горы, его гортанные голоса, всю прелесть его я узнал и полюбил именно по Чарской, задолго до того, как он открылся мне в стихах Пушкина и Лермонтова.
И вот я читаю эти ужасные, неуклюжие и тяжелые слова, эти оскорбительно не по-русски сколоченные фразы и недоумеваю: неужели таким же языком написаны и „Княжна Джаваха“, и „Мой первый товарищ“, и „Газават“, и „Щелчок“, и „Вторая Нина“?..
Убеждаться в этом я не захотел, перечитывать другие романы Л. Чарской не стал. Так и живут со мной и во мне две Чарские: одна та, которую я читал и любил до 1917 года, и другая — о которую вдруг так неприятно споткнулся где-то в начале тридцатых. Может быть, мне стоило сделать попытку понять: в чем же дело? Но, откровенно говоря, не хочется проделывать эту операцию на собственном сердце. Пусть уж кто-нибудь другой постарается разобраться в этом феномене. А я свидетельствую: любил, люблю, благодарен за все, что она мне дала как человеку и, следовательно, как писателю тоже.
И еще одно могу сказать: не со мной одним такое приключалось. Лет шесть-семь назад на прогулке в Комарове разговорился я с одной известной, ныне уже покойной московской писательницей. Человек трудной судьбы и большого вкуса. Старая партийка. Давняя почитательница Ахматовой и Пастернака, сама большой мастер, превосходный стилист. И вот эта женщина призналась мне, что с детских лет любит Чарскую, до сих пор наизусть помнит целые страницы из „Второй Нины“. Будучи в Ленинграде, она поехала на Смоленское кладбище и разыскала могилу Чарской. Могила была ухожена, на ней росли цветы, ее навещали почитательницы…
— И не какие-нибудь там престарелые фон-баронессы, как кто-нибудь может подумать, а обыкновенные советские женщины. И не такие уж древние».
Пантелеев не одинок в своем «детском» и «взрослом» восприятии романов Чарской. Практически все, кто писал о Чарской, будь то в дореволюционное, советское или постсоветское время, не забывали упомянуть эти две, казалось бы, взаимоисключающие оценки: «эталон пошлости, безвкусицы, дурного тона» и «сладкое упоение… самые сокровенные воспоминания детства, самые дурманящие запахи, самые жуткие шорохи, самые счастливые сны».
Итак: взрослые читатели презирают (и весьма обоснованно) книги Чарской, дети же (пусть необоснованно, но от этого не менее горячо) их любят.
19 января 1875 года в семье военного инженера Алексея Александровича Воронова родился первый ребенок — дочь Лидия. Через несколько лет ее мать скончалась, и девочка осталась на руках у отца.
«Он стоит предо мною — молодой, статный, красивый, с черными как смоль бакенбардами по обе стороны красивого загорелого лица, без единой капли румянца, с волнистыми иссиня-черными же волосами над высоким лбом, на котором точно вырисован белый квадратик от козырька фуражки, в то время как все лицо коричнево от загара. Но что лучше всего в лице моего „солнышка“ — так это глаза. Они иссера-синие, под длинными, длинными ресницами. Эти ресницы придают какой-то трогательно простодушный вид всему лицу „солнышка“. Белые, как миндалины, зубы составляют также немалую красоту его лица.
Вы чувствуете радость, когда вдруг, после ненастного и дождливого дня, увидите солнце?
Я чувствую такую же радость, острую и жгучую, когда вижу моего папу. Он прекрасен, как солнце, и светел и радостен, как оно!
Недаром я называю его „моим солнышком“. Блаженство мое! Радость моя! Папочка мой единственный, любимый! Солнышко мое!» — так напишет она много лет спустя.
Возможно, девочка боялась потерять отца так же, как до того потеряла мать, и поэтому любила его страстной и ревнивой любовью собственницы.
А отец, как король в сказке, «выбрал себе другую жену». И хоть мачеха Лиды была вполне обычной женщиной со своими достоинствами и недостатками, девочке она казалась злой мачехой-колдуньей из сказки. Отношения между двумя женщинами-соперницами — маленькой и большой — не заладились, и Лиду решили отправить на обучение в Павловский институт благородных девиц.
Она пробыла в стенах института семь лет, и эти впечатления оказали решающее влияние на ее жизнь.
Если вы заглянете в любой из романов Чарской, посвященный институтской жизни, вы не найдете там и следа ужасов, о которых пишут институтки в своих мемуарах. Да, девочки мучают «новеньких», но те сами виноваты: зазнаются. Да, классные дамы бывают строги, но и справедливы тоже. Да, учитель истории говорит, прощаясь, своим ученицам: «Через два месяца вы уйдете отсюда, разлетитесь вправо и влево и понесете с собою тот, надо признаться, довольно скудный багаж познаний, который вам удалось „нахватать“ здесь. Груз, как вы сами понимаете, невелик, и не знаю, как справятся с ним те, которым придется учить ребят… Чего же вам пожелать на прощанье?.. Выходите-ка вы поскорее все замуж… Мужу щи сготовить да носки починить — дело немудреное, и справитесь вы с ним отлично». Но его голос тут же тонет в хоре других голосов, которые пророчат институткам счастливое будущее. (Кстати, мы можем судить об уровне преподавания в институте по рукописям самой Чарской, в которых встречаются многочисленные орфографические ошибки.)
И даже сам постоянный институтский голод описан у Чарской «как бы невзначай» и в таком описании вовсе не страшен. «В кухню ходили каждое утро три дежурные по алфавиту воспитанницы осматривать провизию — с целью приучаться исподволь к роли будущих хозяек. Эта обязанность была особенно приятной, так как мы выносили из кухни всевозможные вкусные вещи вроде наструганного кусочками сырого мяса, которое охотно ели с солью и хлебом, или горячих картофелин, а порой в немецкое дежурство (немецкая классная дама была особенно добра и снисходительна) приносили оттуда кочерыжки от кочней капусты, репу, брюкву и морковь».
Так почему же Чарская создает такой привлекательный образ института, того самого института, о котором современник писательницы Корней Чуковский говорил как о «гнездилище мерзости, и застенке для калеченья детской души»?
Чуковский совершенно справедливо сравнивает «Записки институтки» с «Записками из Мертвого дома», совершенно справедливо пишет: «Поцелуи, мятные лепешки, мечты о мужчинах, истерики, реверансы, затянутые корсеты, невежество, леденцы и опять поцелуи — таков в ее изображении институт.
Никаких идейных тревог и кипений, столь свойственных лучшим слоям молодежи. Вот единственный умственный спор, подслушанный Чарской в институте: „Если явится дух мертвеца, делать ли духу реверанс?“
Когда девушки, окончив институт, вступают в жизнь, начальница, по утверждению Чарской, заповедует им: „Старайтесь угодить вашим будущим хозяевам (!!!)“.
И даже эта холопья привычка лобзать руки, падать на колени прививается им в институте: „Если maman не простит Лотоса, — поучает одна институтка другую, — ты, Креолочка, на колени бух!“ И даже воспитательница шепчет малюткам: „На колени все! Просите княгиню простить вас“.
И когда, как по команде, сорок девочек опустились на колени, Чарская в умилении пишет: „Это была трогательная картина“.
Это была гнусная картина, подумает всякий, кто не был институтской парфеткой…
Теперь, когда русская казенная школа потерпела полное банкротство даже в глазах Передонова, только Чарская может с умилением рассказывать, как в каких-то отвратительных клетках взращивают ненужных для жизни, запуганных, суеверных, как дуры, жадных, сладострастно-мечтательных, сюсюкающих, лживых истеричек…
Вся эта система как будто нарочно к тому и направлена, чтобы из талантливых, впечатлительных девочек выходили пустые жеманницы с куриным мировоззрением и опустошенной душой».
Одно Чуковский забывает: он смотрит на институт глазами взрослого, сильного человека, мужчины, которому нет нужды бояться институтской начальницы, нет нужды падать перед ней не колени и лобызать руки — он может говорить с ней на равных. А Чарская видит институт глазами бесправного ребенка.
Оказавшись в ситуации полной зависимости от равнодушных взрослых, девочки, которых с детства учили, что «строптивые дети — плохие», не могли отважиться на открытый протест. Легче было убедить себя, что ничего страшного не происходит, взрослые по-прежнему всегда правы (за исключением некоторых, но их осуждают и изгоняют, тем самым восстанавливая справедливость).
Очевидно, сама Лидия Чарская все же сознавала, что опыт, полученный ею в институте, был довольно травматичным. Возможно, именно поэтому один из ее «взрослых» романов «Ее величество любовь», где речь идет о Первой мировой войне, практически целиком и полностью посвящен насилию над женщинами. И неслучайно в 1909 году она напишет публицистическую книжку «Профанация стыда», в которой резко и страстно осуждается применение телесных наказаний.
Но вот Лида Воронова покидает институт. Очень скоро она выходит замуж за ротмистра Отделения корпуса жандармов Бориса Чурилова. Дальше события развиваются не менее стремительно: у Лидии рождается ребенок, затем супруги расстаются (они оформят развод в 1900 году), и молодая мать оказывается перед необходимостью содержать семью. Перебрав немногие профессии, доступные женщинам в конце XIX — начале XX века, она решает поступить на драматические курсы при Императорском Санкт-Петербургском театральном училище.
Позже в автобиографической повести «Мой принц» она напишет: «Если выдержу — впереди карьера, работа во имя моего Юрика, надежда впоследствии осуществить то, о чем я так мечтала, а может быть, кроме того, имя, слава. Провалюсь — впереди серое, будничное существование… Не хочу! Не хочу! Я должна поднять на собственный заработок моего „принценьку“… Именно на собственный труд, заработок. Но вместе с тем хочу, надеюсь еще достичь славы, чтобы „принценька“, мой мальчик светлокудрый, гордился своей матерью».
Закончив курсы в 1900 году, Лидия Чурилова поступает в Александринский театр под псевдонимом Чарская. Вожделенной славы она так и не дождалась, ей суждено было оставаться на вторых ролях: сумасшедшая барыня в «Грозе» (постановка Всеволода Мейерхольда), Шарлотта в «Вишневом саде», графиня-бабушка в «Горе от ума» — вот самые запомнившиеся ее работы за без малого 25 лет службы в театре.
Одновременно молодая женщина пробует себя и в другом амплуа — она пишет повесть на основе детских впечатлений о Павловском институте. И здесь ее ждал успех. Журнал «Задушевное слово», издаваемый в Петербурге «Това риществом М. О. Вольф», начал печатать повести Чарской из номера в номер. Одна за другой выходят: «Записки институтки» (1902), «Княжна Джаваха» (1903), «Люда Влассовская» (1904), «Белые пелеринки» (1906), «Сибирочка» (1908), «Вторая Нина» (1909), «Лесовичка» (1912), «Джаваховское гнездо» (1912) и т. д. Пишет Чарская также автобиографические повести: «За что?» (1909), «Большой Джон» (1910), «На всю жизнь» (1911), «Мой принц» (1915) и исторические повести: «Смелая жизнь» (1905) о «кавалерист-девице» Н. А. Дуровой, «Газават» (1906) о событиях Кавказской войны 1817–1864 годов, «Грозная дружина» о походе Ермака и покорении Сибири; «Желанный царь» о событиях Смутного времени, предшествующих воцарению юного Михаила Романова, «Паж цесаревны», «Царский гнев», «Евфимия Старицкая», «Так велела царица».
Наверное, каждый взрослый согласится, что назвать Л. Чарскую «тонким стилистом» будет, мягко говоря, преувеличением. Главный ее недостаток — удручающая банальность, слащавость. Вот как начинается знаменитая «Княжна Джаваха»: «Я родилась в Гори, чудном, улыбающемся Гори, одном из самых живописных и прелестных уголков Кавказа, на берегах изумрудной реки Куры. Гори лежит в самом сердце Грузии, в прелестной долине, нарядной и пленительной со своими развесистыми чинарами, вековыми липами, мохнатыми каштанами и розовыми кустами, наполняющими воздух пряным, одуряющим запахом красных и белых цветов. А кругом Гори — развалины башен и крепостей, армянские и грузинские кладбища, дополняющие картину, отдающую чудесным и таинственным преданием старины».
Можно посчитать, что в данном случае такое описание психологически достоверно, так как его автор — маленькая грузинская девочка, тоскующая по родине. Но достаточно открыть любой из романов Чарской, написанный от третьего лица, как на вас тут же польется все тот же сахарный сироп.
«Большой, старый сад сарапульского городничего Андрея Васильевича Дурова ярко иллюминован. Разноцветные бумажные фонарики — красные, желтые и зеленые — тянутся пестрыми гирляндами между гигантами деревьями, наполовину обнаженными от листвы беспощадною рукой старухи-осени.
Пылающие плошки, разбросанные там и сям в сухой осенней траве, кажутся грандиозными светляками, дополняя собой красивую картину иллюминации. А над старым садом, непроницаемая и таинственная, неслышно скользит под своим звездным покровом черноокая красавица — осенняя прикамская ночь…» — так начинается «Смелая жизнь».
А вот так — «Ради семьи»: «…Где-то поблизости с шумом упало яблоко, и Катя раскрыла милые сонные глаза…
В ее растрепанной головке еще плыли сонные грезы, какие-то сладкие сны, с которыми так не хотелось сейчас расставаться. А кругом звенел своим летним звоном ее любимец сад. Жужжали пчелы, пели стрекозы, чиликали птицы, порхая между ветвями старых яблонь и лип. В узкое отверстие входа заглядывало ласковое солнце, и из шалашика, любимого места Кати, куда она приходила мечтать, грезить, а иногда и спать, можно было видеть наливавшиеся в последней стадии назревания сочные яблоки, словно алой кровью пропитанные ягоды красной смородины и играющий изумрудными огнями сквозь тонкую пленку кожицы дозревающий на солнце крыжовник. Одним общим ласковым взглядом черные глазки девочки обняли родную ее сердцу картину, и она быстро вскочила на ноги».
А вот, для разнообразия, описание дремучего леса из повести «Лесовичка». Оно, пожалуй, не «переслащено», но зато изрядно «пересолено». «Тьма ночи исчезала и снова чернела; свет менялся со мглой, как бы играя в ужасную, злодейскую и стихийную игру. Великаны-деревья шумели глухо и зловеще. А там, невдалеке, в восьми или десяти саженях, зияла страшным, бездонным глазом Чертова пасть, огромный и глубокий обрыв, скорее пропасть, скрывавшаяся в глубине лесной чащи».
«Об одном прошу тебя, брат Аркадий, не говори красиво», — просил от имени своего героя Базарова И. С. Тургенев. Несомненно, простительные маленькой институтке банальные красивости звучат смешно в устах взрослой женщины. Однако, как ни странно, возможно, именно в этом один из секретов обаяния Чарской. Недостаток образования и неразвитый литературный вкус не позволили ей «подняться» над своими маленькими читателями, заговорить с ними на безупречном «взрослом» языке. И благодаря этому мальчики и девочки безошибочно узнавали в ее героях себя, а в авторе — «своего». Что, разумеется, не мешало им, став взрослыми удивляться, как они когда-то могли восхищаться подобной «пошлостью».
Сохранив детскую склонность к преувеличениям и нарочитой красивости, Чарская принесла с собой из детства и еще несколько куда более ценных даров: живость, непосредственность и искренность. Большинство ее романов начинаются «с места в карьер», часто с прямой речи, с диалога. Мы словно видим персонажей глазами ребенка, который, как Наташа Ростова, невзначай, не рассчитав скорости, забежал в комнату, где сидят взрослые, и мгновенно оказался в гуще событий. Взгляд Чарской наивен и одновременно по-детски проницателен. Ее интонации искренни и идут из самой глубины души. И пусть сама по себе эта душа не так уж глубока и сложна, но и этим она созвучна душе юного читателя.
Одной из почитательниц Чарской была девочка, которую трудно было упрекнуть в отсутствии литературного вкуса — Марина Цветаева. Она даже начала прозаическую повесть о гимназистках, подражая любимой писательнице. «Я знала, что Маруся пишет повесть „Четвертые“, — свидетельствует Анастасия Цветаева, — о старших подругах, переселив их из седьмого в четвертый (Маруся училась в четвертом) класс… Бунтарский дух ее создавал драматические положения — те, которых она искала, поступив в интернат, нужный ей как плацдарм для собственных ее действий, проявлений ее недовольства окружающим, особенно — нестерпимым для нее духом интерната».
«Цветаева понесла в поэзию самый быт: детская, уроки, мещанский уют, чтение таких авторов, как Гауф или малоуважаемый Ростан, — все это по критериям 1910 г. было не предметом для поэзии, и говорить об этом стихами было вызовом. Сейчас редко вспоминают вольфовский детский журнал „Задушевное слово“ для младшего и старшего возраста, образец невысокопробной массовой литературы (это в нем читала Цветаева повесть Л. Чарской „Княжна Джаваха“, которой посвятила патетические стихи), — но можно прямо сказать, что стихи молодой Цветаевой по темам и эмоциям ближайшим образом напоминают стихи из этого Богом забытого журнала, только отделанные безукоризненно усвоенной брюсовской и послебрюсовской техникой.
Чтобы слить такие два источника, объявить детскую комнату поэтической ценностью, для этого и нужен был самоутверждающий пафос цветаевской личности: „Если я есмь я, то все, связанное со мной, значимо и важно“», — так пишет о юношеских стихах Цветаевой Михаил Гаспаров. Но тем же пафосом, являющимся основой мироощущения любого ребенка, проникнуты и повести Чарской, пусть она выражает его значительно менее сознательно и со значительно меньшим талантом.
Неслучайно Цветаева «помогла» любимому автору, написав в 1909 году «патетические стихи» «ПАМЯТИ НИНЫ ДЖАВАХА» и превратив сентиментальную мелодраму в высокую трагедию.
Популярность Чарской росла, журнал «Русская школа» в девятом номере за 1911 год констатировал: «В восьми женских гимназиях (I, II и IV классы) в сочинении, заданном учительницей на тему „Любимая книга“, девочки почти единогласно указали произведения Чарской. При анкете, сделанной в одной детской библиотеке, на вопрос, чем не нравится библиотека, было получено в ответ: „Нет книг Чарской“».
В феврале 1911 года журнал «Новости детской литературы» опубликовал статью «за что дети обожают Чарскую», где, в частности, было написано:
«Как мальчики в свое время увлекались до самозабвения Пинкертоном, так девочки „обожали“ и до сих пор „обожают“ Чарскую. Она является властительницей дум и сердец современного поколения девочек всех возрастов. Все, кому приходится следить за детским чтением, и педагоги, и заведующие библиотеками, и родители, и анкеты, проведенные среди учащихся, единогласно утверждают, что книги Чарской берутся читателями нарасхват и всегда вызывают у детей восторженные отзывы и особое чувство умиления и благодарности…»
И даже язвительный отзыв Корнея Чуковского в 1912 году, по свидетельству современников, лишь вызвал новую волну интереса к романам Чарской. Увы! «Институтка» оказалась действительно мало приспособленной к реальной жизни: она заключила невыгодный договор, и большая часть доходов от ее огромных тиражей уходила издателю. Однако пока что она была полна сил, работала в театре и смотрела в будущее с оптимизмом.
В 1913 году Лидия Чурилова вышла замуж «за сына потомственного дворянина» Василия Дивотовича (в другом месте значится Ивановича) Стабровского.
Казалось, жизнь устроена и размечена на долгие годы вперед: новые роли, новые книги, новые поклонники, солидная пенсия актрисы Императорского театра. Но наступил 1917 год, и все изменилось.
Может быть, для кого-то это прозвучит неожиданно, но в конфликте «угнетателей и угнетенных» Чарская была, пожалуй, на стороне последних. Конечно, она по-детски благоговела перед «обожаемым монархом», но так же по-детски инстинктивно не признавала сословных барьеров. Аристократы, чванящиеся своим происхождением и ничего собой не представляющие, всегда были сугубо отрицательными героями ее произведений. И наоборот, любимые герои и героини Чарской зарабатывали на жизнь собственным трудом и стремились помогать самым бедным, нищим и обездоленным.
«Золото, а не барышня, — отзывается о героине романа „Солнце встанет!“ знакомый с ней крестьянин. — Лучше фелшара али даже дохтура тебе всякого от разной, слышь ты, болезни вылечит… И ребят тоже, слышь ты, учит, и в больнице она, и на фабрике, и где тебе хошь… повсюду. И целый-то день в работе. Где силушки берет только…»
В другой повести «Сестра Марина», действие которой происходит в больничных бараках для бедных, молодой врач говорит своей невесте: «Не на беззаботную, светскую жизнь веду я вас за собой, не на веселье и суету праздной жизни… Нет, Нюта, мы оба скромные, маленькие жрецы человеческого благополучия».
Герой еще одной повести «Сестра милосердия» князь Леонид Вадбергский так отзывается о своем титуле: «…князем обозвали. Нешто это не брань? Терпеть не могу, когда меня титулуют. Если я имел несчастье им родиться, так это только горе для меня. Князь, у которого нет денег и который должен висеть на шее у старика отца потому только, что давать уроки — при княжеском титуле — это значит, вооружить против себя тех бедняков, которые имеют большее право на заработок, нежели я…»
Но одновременно Чарская не обольщалась, рисуя в своих романах идеальные образы «простых тружеников». Нет, она прекрасно знала, как велика накопленная русским народом злоба. В уже упоминавшемся романе «Солнце встанет!» есть такая сцена: тетка главной героини читает газету с новостями: «Аграрные беспорядки… — шептала она чуть слышно, не отрывая взора от газеты. — „Сто человек крестьян из деревни Сидоровки, собравшись за околицей, нестройной толпой двинулись к дороге, к имению князя Бубенцова. Управляющий встретил толпу на полудороге, уговаривая разойтись, но в ответ на его благое предложение были пущены камни из толпы. Управляющий не преминул благоразумно скрыться. Толпа проследовала до самого хутора, разграбила и уничтожила все богатое имущество князя, не пощадила старинного саксонского сервиза, прорвала и обезобразила картины старинного византийского письма, до которых князь был большой охотник, и, опустошив роскошные комнаты княжеского дома, ушла назад. В имение были вызваны казаки…“
Маленькая женщина с энергичными губами, вооруженными усиками, презрительно отшвырнула газету.
— Вот она, матушка, святая Русь! — произнесла она, брезгливо поджимая губы и морщась, словно от боли. — И „эти“ хотят добиться желаемого!.. Почему европейский крестьянин не сжег бы и не ограбил бы? Потому что он сыт. В своем маленьком уголке он сыт. У него есть кусок сыра и бутылка кислого бордо, у него есть и умная, рассудительная башка на плечах. Он знает, что уничтожением и бойней он не достигнет ничего. А этот бедный темный народ думает… Нет, прежде чем дать ему хлеба, надо вскормить его мозг, надо вскормить его душу принципами гуманности и уважения к себе самому и своему праву. Да, надо научить его суметь признавать это право не в силу громящего разбойничьего инстинкта, а в силу доблестного сознания того, что он — сила великая, сила необходимая для огромного мирового атома, который зовется Россия; что вместе с караваем хлеба ему необходимо принять в себя дозу европейской цивилизации, иначе он заглохнет и одеревенеет и будет слепо следовать за своими вожаками, которые поведут его ради собственного влечения и наживы на темные и грязные дела. Ах, как слаба еще Россия, как много еще надо ей, чтобы достигнуть общеевропейского роста, чтобы заглушить те стоны нищеты и нужды, которые то и дело слышатся во всех углах и закоулках!»
А сама героиня, та самая «золотая барышня», которая отдает все свое время и силы помощи рабочим, так говорит о причинах восстания: «Там просто проснулся голодный рабочий инстинкт, просто человек понял, что не заслуживает той собачьей доли, какою его наградила судьба и которую вы, господа капиталисты, бросаете им из милости с тех пор, как железное царство воцарилось над царством человеческого труда, этим царством сгорбленных спин, вытянутых с натуги, царством потухших от ядовитых кислот глаз и пр., и пр». В этом трогательном «и пр., и пр.» в прямой речи — вся Чарская. Она говорит, что думает, самозабвенно, не слыша себя, словно ребенок, которому недосуг обряжать свою мысль в грамматически правильные конструкции — те, кому нужно, и так поймут.
Чарская пыталась сотрудничать с новой властью.
В 1918 году она опубликовала статью: «О своевременности постановки мелодрамы», в которой пыталась убедить новое правительство, что «в дни разрухи, всеобщей сумятицы и братоубийственной бойни ~~~ запросы толпы» определяет тяготение «к тому, что ясно, просто и доступно сумеет всколыхнуть ее душу, сумеет вызвать слезы на за минуту до этого злобно сверкавшие глаза, сумеет заставить хохотать над поражением сатаны и радоваться торжеству добродетели». Поэтому она призвала известные театры обратиться к жанру мелодрамы, поставить «бессмертную „Даму с камелиями“, „Хижину дяди Тома“, „За монастырской стеной“, „Две сиротки“».
В 1919 году газеты сообщали, что «артистке Академического театра Лидии Чарской, авторше популярных детских рассказов, предложено Временным Комитетом написать пьесу для детских спектаклей в Михайловском театре. Г-жа Чарская предполагает инсценировать один из своих лучших рассказов».
Однако альянс оказался недолговечным. В 1922 году начались сокращения в труппе Александринского театра. К тому времени Чарская была тяжело больна. Ее перевели «на разовые выходы», обещая, что в ближайшее время примут опять в штат. Но в 1924 году сократили окончательно. В ее личном деле сохранились заявления, которые свидетельствуют о том, как тяжело она пережила расставание с театром, и о том, насколько трудным было в тот период ее материальное положение. (В тексте сохранена орфография оригинала):
«Я только что узнала по слухам о своем сокращении. Я этому не могу поверить. За что?
Если это потому только, что я была мало занята, то причины этому нижеследуют:
Благодаря хроническому, со дня сокращения, недоеданию и употреблению дешевой, нездоровой для туберкулезной пищи, я была дважды за эти полтора года больна…
Кто-то пустил слух, что я могу заработать литературой. Это — явный абсурд, так как сбыта нет. Издательства детские горят, денег у них нет, за прежние труды не получаю ни копейки. Да и, кроме того, что я могу писать теперь, при таком моральном состоянии, в котором нахожусь со дня первого сокращения, в вечной нужде, в холоде, без дров, в конуре вместо квартиры… с вечной тоскою по моем родном театре.
Мой муж больной туберкулезом, уже три месяца без службы благодаря ликвидации его учреждения, и если меня сократят, мне грозит — неминуемо — голодная смерть. Лидия Чарская (Иванова)».
В том же году она с горечью напишет: «Работаю 12,5 лет, а все в долгу с головою. Пишу же буквально день и ночь».
Ее сын Юрий Чурилов оказался на строительстве КВЖД, жил в Харбине и умер в 1937 году.
Лидия Чарская, так ничего и не узнавшая о судьбе «своего принценьки», также скончалась в 1937 году. По злой иронии судьбы, ее, демократку по убеждениям, сделали символом «пошлого мещанства», которое Чарской было отвратительно ничуть не меньше, чем ее критикам. Однако в этом нет ровным счетом ничего удивительного. Очень часто, думая о писателе, мы видим перед собой прежде всего воплощение наших идеалов или «антиидеалов», а не живого человека — в чем-то несовершенного, в чем-то слабого, в чем-то противоречивого. Институтское воспитание так и не позволило Чарской повзрослеть. Но именно оно позволило ей заговорить с детьми на их языке, найти путь к их сердцам. И именно оно навсегда отвратило от нее взрослых читателей. Одного нельзя отнять у Чарской: она всегда была искренна. И именно поэтому — уязвима.
В конце XIX — начале XX века даже «институтке» Чарской было понятно, что в России назрел кризис, жить по-старому больше нельзя.
В политической борьбе женщины нашли ответ на «женский вопрос» XIX века. Они завоевали права, получили возможность строить свою жизнь по собственному выбору. Конечно, не без трудностей и не без ошибок, но ведь трудности и ошибки были и раньше, а вот возможности их исправить не было. Но тут же перед ними встал новый вопрос: как женщины могут преобразовать общество, сделав его более справедливым и комфортным для себя и для мужчин? Искать ответ на него пришлось уже женщинам XX века.
Основными видами атласа, распространенными в XIX веке, были:
— люкзор (франц. lucsor, от назв. егип. города Луксора) — ткань, изготовленная из шелка с шерстью, чаще всего узорчатая;
— помпадур — темный атлас с золотым узором, применялся для придворных платьев;
— ментенон — темный атлас, затканный цветами;
— дюбарри — светлый атлас, затканный цветами;
— трианон — атлас с узором из гвоздик.
(Эти названия даны в честь фавориток французских королей мадам Помпадур, мадам де Ментенон и мадам Дюбарри. Последнее название — в честь любимого дворца Марии-Антуанетты).
Разновидности бархата:
— вельвет — плотная хлопчатобумажная ткань с уточным ворсом, выходящим на лицевую поверхность в виде продольных рубчиков. Название происходит от английского слова velvet — бархат. В XIX веке использовался в основном в качестве обивки для мебели.
— велюр — от французского velours — бархат, шерстяная плотная ткань с коротким, густым и мягким ворсом. Позже так стали называть особую выделку фетра, при которой он приобретал ворс.
С 1830-х годов в моде:
— газ-кристалл, замечательный переливами разноцветных нитей, напоминающими блеск драгоценных камней,
— газ «Донна Мария» — белый, затканный серебром;
— газ Шамбери с цветными атласными полосами по белому полю, часто украшенный вышитыми шелком цветами;
— gaze de Sylphide — очень легкий и воздушный газ разных цветов;
— haze Cephise — затканный узором из веток и листьев;
— газ-марабу — золотистая ткань, несколько более плотная, чем обычно, так как ткалась из крученых нитей. Название происходит от аиста марабу, чьи волнистые перья, употреблявшиеся для вееров и боа, напоминали скрученные шелковые нити;
— газ-рис — более мягкий, так как ткался тоже из шелка-сырца, но из некрученой пряжи;
— блондовый атлас (см. «блонды») — розовая, голубая, вишневая и т. д. газовая ткань, покрытая узором из атласных цветов и ветвей.
Разновидности:
— гроденапль — плотная однотонная шелковая ткань, тканная из толстых, в несколько нитей, основы и утка. Использовалась для изготовления шляпок, галстуков;
— гродафрик — шелковая ткань репсового плетения с крупными растительными узорами, название от франц. gros d’afrique — африканский гро. Использовалась для изготовления платьев, преимущественно в купеческой среде;
— гродетур (гарнитур) — очень плотная (за счет того, что каждая нить основы закрыта двумя нитями утка) одноцветная темная ткань. Названа по первоначальному месту производства — г. Тур (Tours) во Франции. Немнущаяся и ноская, она использовалась для шитья женского и мужского платья, преимущественно в среде купечества и духовенства.
Известны также узкий полосатый шелк гро д’Анвер, одноцветный муар с особо четким отливом — громуар, так называемый китайский гродешин, гродерьен и др.
Разновидности:
— английский креп — шелковый, черного цвета в мелкую складку, использовался для траурных повязок и вуалей;
— китайский креп — шелковый, набивной;
— креп-жоржет — шелковый, очень тонкий и прозрачный, однотонный или с набивным узором;
— креп-марокен — шелковый, плотный и мягкий, однотонный или узорчатый, напоминающий тисненую кожу, производившуюся в Марокко;
— креп-рашель (название в честь франц. актрисы Рашель) — золотистого цвета;
— креп-сатин — шелковый, однотонный, отличающийся сочетанием шероховатой поверхности с одной стороны и гладкой блестящей — с другой;
— крепон — шерстяной креп.
Разновидностями муслина были:
— зефир — хлопчатобумажная ткань из отбеленной скрученной пряжи с текстильным орнаментом в виде мелких клеток;
— нансук — тонкая хлопчатобумажная белая ткань для дешевого белья, мелких деталей женского туалета;
— тартлан — тонкая хлопчатобумажная ткань с матовым блеском, окрашенная или с набивным рисунком для пошива платьев.
Самым дорогим сортом парчи был аксамит — ткань с ворсом, образованным петлями золотых или серебряных нитей, покрытая растительным или «звериным» узором, привозилась на Русь из Византии, использовалась для нужд царского двора и высшего духовенства.
Александр II. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 1995.
Александр III. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2001.
Великий князь Гавриил Константинович в Мраморном дворце. М., 2007.
Воспоминания великой княжны Ольги Николаевны 1825–1846. Сон юности. http://dugward.ru
Воспоминания М. А. Рычковой / Публ. [вступ. ст. и примеч.] М. Сидоровой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М., 2001.
Епархиалки. Воспоминания воспитанниц женских епархиальных училищ. М., 2011.
Жизнь в свете, дома и при дворе. СПб., 1890.
Институтки. М., 2001.
История жизни благородной женщины. М., 1996.
Ландшафт моих воображений. М., 1990.
Мелочи жизни. Русская сатира и юмор второй половины XIX — начала XX в. М., 1988.
Николай I. Молодые годы. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2008.
Николай II. СПб., 1994.
О женских батальонах смерти. Электронная версия: http://ljwanderer.livejournal.com
Они теряли гребенки и шпильки. Электронная версия: http://ljwanderer.livejournal.com
Первые женщины-инженеры Л., 1967.
Петербургское купечество в XIX веке. СПб., 2003.
Письма германской принцессы о русском дворе. 1795 год // Русский архив. 1869. VII, 1.
Россия первой половины XIX века глазами иностранцев. Л., 1991.
Русская романтическая повесть (первая треть XIX века) М., 1983.
Русская светская повесть первой половины XIX века. М., 1990.
Русский водевиль. М., 1970.
Светский человек, изучивший свод законов общественных и светских приличий. Сиб. Типография Б. Г. Янзольского. 1880.
Семейство Адамс // СПб. собака. ру. № 4 (97). Апрель. 2011.
Сообщество по истории костюма. Электронная версия: http://costumology.livejournal.com
Судебные речи известных русских юристов. М. 1958.
Тайны царского двора (из записок фрейлин). М., 1997.
Физиология Петербурга. М., 1984.
Царские дети в Гатчине. Электронная версия: http://history-gatchina.ru
Частная школа совместного обучения Е. С. Левицкой. Электронная версия: http://kfnkelshteyn.narod.ru
Энциклопедия благотворительности Санкт-Петербурга: http://encblago.lfond.spb.ru
Энциклопедия тканей: http://www.tkani4u.ru
From Tsar to Kaiser. Te Betrayal of Russia by Captain Donald C. Tompson NY.1918.
Inside the Russian Revolution by Rheta Childe Dorr 1917 Red Heart of Russia by Bessie Beatty, NY 1918.
Six Red Months in Russia: An Observers Account of Russia Before and During the Proletarian Dictatorship by Louise Bryant.