Возвращаясь с Грик-стрит, Каролина остановилась перед убогим, сумрачным писчебумажным магазинчиком, заметив внутри него — да неужели? — и точно, Тишу, или Конфетку, как называет ее большинство знакомых с нею людей. Даже в сумраке — и особенно в сумраке — долговязая фигура ее узнается безошибочно: тощая, точно жердь, плоскогрудая и костистая, как у чахоточного юноши, с кистями рук, великоватыми для дамских перчаток. Первое производимое Конфеткой впечатление неизменно оказывается все тем же: тошнотворным изумлением, порождаемым видом рослого, сухопарого юнца, от шеи до щиколок укрытого женским платьем, а следом, при взгляде на лицо этого странного существа, пониманием того, что перед вами не юнец, а девица.

Услышав свое прозвище, женщина оборачивается, прижимая к темно-зеленому лифу стопу писчей бумаги. Да, под этим лифом все же присутствует грудь. Ребенка ею, может быть, и не вскормишь, но определенного рода мужчин она удоволить способна. А уж таких золотисто-оранжевых волос, такой светозарно бледной кожи ни у кого, кроме Конфетки, не сыщешь. Одних только глаз Конфетки, даже одень ее арабской одалиской, которой, кроме глаз, и показать-то больше нечего, хватило бы, чтобы выдать ее пол. Нагие глаза, опушенные мягкими волосками, поблескивающие, точно очищенные от шкурки плоды. Глаза, которые обещают мужчине все.

— Кэдди?

Лицо узнавшей подругу молодой женщины озаряется выражением, которое столь многие мужчины находили неотразимым: бесспорной благодарностью за то, что она дожила до этой счастливой встречи. Она бросается к Каролине, обнимает и целует ее, отчего физиономию стоящего за прилавком приказчика искажает досадливая гримаса. Недовольство его вызывает не столько выставляемая напоказ приязнь двух женщин, сколько удар, нанесенный его гордыне: он принял Конфетку за леди, обслуживал со всевозможной угодливостью — и, судя по вульгарности ее подруги, дал маху.

— Это все, мадам? — кисло осведомляется он, принимаясь любовно обмахивать перьевой метелкой череду пузырьков с чернилами.

— Да, благодарю вас, — отвечает Конфетка голосом, который неизменно полнится у нее изысканно сладкими гласными и безупречными согласными. — Вот разве… если вы будете настолько любезны… нельзя ли устроить так, чтобы мне было легче нести покупку?

И она вручает приказчику стопу бумаги, немного помятой только что прижимавшимися к ней с двух сторон женскими бюстами. Приказчик, скривясь, обертывает покупку украшенной тонкими полосками бумагой и обвязывает шпагатом, сооружая из него подобие ручки. Конфетка, воркуя чарующе и благодарно, принимает от него сверток и недолгое время любуется рукоделием приказчика, сладострастно поглаживая шпагат обтянутыми кожей перчаток пальцами, дабы показать, как высоко оценила она его работу. А после поворачивается к нему спиной и берет подругу под руку.

Выйдя под солнечный свет, тесно прижавшись одна к другой, Каролина и Конфетка украдкой оглядывают друг дружку. В то время внешности женщины грозило немало непоправимых напастей — кожу съедала оспа; волосы прореживал ревматизм; глаза наливались кровью; искривлялись, заживая, рассеченные ударом ножа губы. Однако ни Каролине, ни Конфетке страсти подобного рода не грозят. Жизнь была к ним добра — или, по крайней мере, не была жестока.

Губы Конфетки, отмечает женщина постарше, бледны, сухи и шелушатся, но разве такими они и не были всегда? В дни ее бедности, еще до того как Конфетка перебралась в жилье поизысканнее, они с Каролиной были в Сент-Джайлсе соседками, их разделяли всего три дома, и даже гости их, случалось, стучались не в ту дверь, спрашивая «девушку с сухими губами». Каролина знает, к тому же, что с гантированными руками Конфетки не все ладно: ничего такого уж серьезного, просто не очень приглядное кожное заболевание, которое, опять-таки, мужчины всегда готовы простить. Почему они с такой терпимостью относились ко всем изъянам Конфетки, было да и остается загадкой для Каролины, — в сущности, ни об одной телесной черте подруги она не могла бы по чести сказать, что у нее, у Каролины, эта штука устроена хуже.

Стало быть, есть в ней что-то, с первого взгляда не обнаружимое.

— Выглядишь страх до чего хорошо, — говорит Каролина.

— А чувствую себя отвратительно, — негромко отвечает Конфетка. — Да проклянет Господь и Господа, и все Творение Его.

Лицо и голос ее остаются спокойными, подобным тоном она могла бы отпустить замечание о погоде. Карие глаза светятся — или так только кажется? — мягким и добрым юмором.

— Армагеддон, вот что нам не помешало бы, — а, как по-твоему? Может, тут какая-то непонятная мне шутка, гадает Каролина, — из тех, которыми Конфетка перебрасывается с образованными господами: теперь, когда она обосновалась на Силвер-стрит. Прежде, во времена Черч-лейн, Конфетка любила посмеяться. Каролина и поныне улыбается, вспоминая ее коронный номер, пользовавшийся у проституток большой популярностью. Не то, чтобы она хорошо его помнила, нет; суть номера состояла не только в актерской игре, но и в словах, в сотнях слов, они-то и были самой его солью. Конфетка показывала, как она совращает незримого мужчину, как умоляет его голосом, почти истерическим от похоти. «Ох, ну дай же мне погладить твои яйца, они такие красивые — как… как собачье дерьмо. Собачье дерьмо, укрывшееся под твоим…». Под чем? У Тиши было для этой штуки такое хорошее слово. Слово, от которого и у тебя становилось мокро между ног. Но Каролина его забыла, а сейчас спрашивать о нем не время.

То, что Конфетка оказалась шлюхой куда более вожделенной и взыскуемой, чем она, всегда ставило Каролину в тупик, однако так оно и было, а в последнее время, если верить слухам, которые ходят среди девушек ее ремесла, популярность Конфетки еще и возросла. Нечего и сомневаться, переезд миссис Кастауэй из Сент-Джайлса на Силвер-стрит, с которой можно в три прискока попасть на самую широкую, богатую и пышную из улиц Лондона, объяснялся не столько амбициями Мадам, сколько спросом на Конфетку.

А отсюда проистекает вопрос: как оказалась Конфетка, живущая по соседству с роскошными магазинами Вест-Энда, здесь, в задрипанной писчебумажной лавчонке Грик-стрит? Зачем рискует она загрязнить подол прекрасного зеленого платья, переходя улицу, с которой никто не спешит сметать конский навоз? Да собственно говоря, зачем ей было вообще вылезать из постели (по-королевски роскошной, как представляется Каролине) еще до полудня?

Однако, когда она спрашивает: «Что тебя занесло в наши края?» — Конфетка лишь улыбается беловатыми, сухими, как крылья ночной бабочки, губами.

— Я… навещала друга, — говорит она. — Провела там всю ночь.

— А, ну понятно, — ухмыляется Каролина.

— Нет, правда, — серьезно настаивает Конфетка. — Давнего друга. Женщину.

— Ну и как она? — спрашивает Каролина, надеясь выведать имя. Конфетка на секунду закрывает глаза. Ресницы у нее густые и пышные, такие у рыжей женщины встретишь не часто.

— Она… покинула наши края. Я с ней прощалась.

Странную они составляют пару, идущие вместе по улице Каролина и Конфетка: женщина постарше тонка в кости, круглолица и пышногруда; рядом со своей спутницей, высоким, гибким созданием в зеленом, как мох, платье из peau-de-soie,[2] она выглядит складной и статной. Но, хоть у нее, у этой самой Конфетки, и нет груди, о которой стоило бы говорить, и кости ее пугающе выступают из-под ткани лифа, она, тем не менее, движется с большим, чем у Каролины, достоинством, с большей женственной надменностью. Голову она держит высоко и выглядит единым целым со своим платьем, как если б оно было собственной ее шкуркой либо оперением.

Не эту ли животную безмятежность, гадает Каролина, и находят столь притягательной мужчины. Ее, да еще дорогую одежду. Впрочем, она ошибается — все дело в способности Конфетки разговаривать со всяким мужчиной так, точно она с ним давно уже пребывает на короткой ноге. В этом и в умении никогда не говорить «нет». Теперь вопрос задает Конфетка:

— Далеко ли от дома собираешься сегодня начать?

— Да уж не там, — отвечает женщина постарше, махнув рукой в сторону Сент-Джайлз. — Может быть, на Краун-стрит.

— Что так? — участливо спрашивает Конфетка. — У тебя ведь неплохо все складывалось пару месяцев назад — помнишь, на Сохо-сквер? (Вот вам еще одна причина, но которой Конфетка столь преуспела в своей профессии: ее способность запоминать — из того, что относится к жизням других людей, — не одни только увлекательные пустячки.)

— У меня на нее духу не хватает, — вздыхает Каролина. — В тот раз, когда я столкнулась с тобой, просто-напросто день был удачный, вот я и не могла нарадоваться на Сохо-сквер — подцепила там двух роскошных клиентов подряд и думала: теперь это мое место! Сама знаешь, Тиша, новичкам везет. Для таких хороших мест я попросту не гожусь. Надо знать свой шесток.

— Глупости, — отвечает Конфетка. — Они ничего не смыслят, мужчины. Оденься в черное, набери побольше воздуху в грудь, надуй щеки, и они примут тебя за королеву.

Каролина с сомнением усмехается. По ее-то опыту, произвести впечатление на этот пресыщенный мир далеко не так просто.

— Да они же меня насквозь видят, Тиша. Из свиной жопы шелковый кошелек не сошьешь.

— О, думаю, тебе это удалось бы, — неожиданно посерьезнев, отвечает Конфетка. — Тут все зависит от клиента.

Каролина вздыхает.

— Понимаешь, если я держусь своей части города, у меня и клиентов набирается больше, и осечек выходит меньше. А стоит мне зайти на запад дальше Краун-стрит, и сразу начинаются сложности. — Прищурясь, она бросает вдоль Грик-стрит взгляд в направлении Сохо-сквер, и вид у нее при этом такой, словно все, что лежит за еврейской школой и благотворительным приютом, представляет собой вершину, на которую ей не взобраться. — Да, конечно, мне удается подцепить там иностранца, еще бы, или деревенского сопляка, или кого-нибудь из тех, кому хватает смелости только на то, чтобы таскаться за тобой по пятам. С этими нужно разговаривать по дороге сюда, не закрывая рта: «О да, и что же привело в Лондон такого человека, как вы, сэр?» — они и опомниться не успевают, а уже вот она, Черч-лейн, назад не повернешь. Ну и получают свой фунт мяса и хорошо тебе платят, списывая денежки на знакомство с достопримечательностями. Но ведь попадаются и такие, кто всю дорогу ноет: «Чего это так далеко, почему так далеко, разве мы еще не пришли? — это же Старое Сити, трущобы какие-то». Их иногда приходится заводить в проулок и устраиваться раком, однако бывает, они тебя тут же отталкивают, свирепеют, орут: «Лезла бы лучше к тем, кто тебе по чину!». И знаешь, Тиша, от этих у меня просто руки опускаются. Чувствую себя униженной до того, что хочется уйти домой и выплакаться…

— Ну уж нет, — протестующе покачивает головой Конфетка. — Не надо так на это смотреть. Унижаются-то они, а не ты. Они считают себя Прекрасными Принцами, а ты показываешь им, что в принцы они рылом не вышли. Да если бы их добродетели так всем и лезли в глаза, разве подошла бы к ним женщина вроде тебя? Поверь мне, это они идут домой и там плачут — надменные, трусливые мелкие гниды. Ха!

Женщины заливаются смехом, впрочем, Каролине хватает его ненадолго.

— Ну, так или этак, — говорит она, — а я из-за них, бывает, и нюни распускаю. Да еще и на людях.

Конфетка берет Каролину за ладонь — зеленая и серая перчатки смыкаются одна на другой — и говорит:

— Пойдем на Трафальгарскую площадь, Кэдди. Купим себе пирожных, голубей покормим — и полюбуемся на бал гробовщиков.

И они опять разражаются смехом. «Бал гробовщиков» — это их личная шуточка; шутки-то главным образом и сохранились от тех трех лет, что они провели по соседству, каждодневно поверяя свои мысли друг дружке.

Скоро две женщины уже идут по лабиринту улиц, каждая из которых совершенно для них бесполезна, — улиц, о которых они знают только, что на них расположены другие бордели и дома свиданий, улиц, уже предназначенных к сносу градостроителями, которым грезится широкая авеню, названная в честь графа Шефтсбери. Перейдя незримую границу приходов Святой Анны и Святого Мартина-в-полях, женщины не обнаруживают никаких свидетельств присутствия здесь святых либо полей, если не считать последними окруженную деревьями лужайку на Лестер-сквер. Нет, глаза двух женщин отыскивают кондитерскую, в которую они заходили при последней их встрече.

— Разве не эта? — (В нынешние новые времена лавчонки появляются и исчезают так скоро.)

— Нет, дальше.

Лондонские кондитерские («petisseries», как стали они титуловать себя в последние годы) — жалкие, маленькие заведения, походящие на принаряженные лавки скобяных товаров и выставляющие в витринах нечто приплюснутое, поименованное в честь geteaux,[3] — французов, посетивших Англию, они могли бы и напугать, однако Франция раскинулась далеко, за далеким отсюда проливом, а людям вроде Каролины, и та «petisserie», что стоит на Грин-стрит, представляется вполне экзотичной. И когда Конфетка вводит ее в дверь такого заведения, глаза Каролины освещаются предвкушением незамысловатого удовольствия.

— Два вот этих, пожалуйста, — говорит Конфетка, указывая на самые что ни на есть липкие, сладкие и богатые кремом из выставленных на прилавке пирожных. — И вот это. Две штуки — да, по паре каждого.

Женщины посмеиваются, ободренные самой механикой согласованных действий двух старых подружек. Большую часть их жизней им приходится старательно избегать любого слова и жеста, которые способны стать препоной для переменчивых приливов мужской гордыни, и какое же это облегчение — забыть обо всем и дать себе волю!

— Каждое в свой стаканчик, медама. — лавочник, превосходно сознающий, что леди из них такие же, какой из него француз, взирает на двух посетительниц плотоядно, но не без подобострастия.

— О да, благодарю вас.

Каролина мягко сжимает ладонями конические донышки картонных стаканчиков, сравнивая лежащие внутри их кремовые пирожные и пытаясь решить, какое она съест первым. Получивший плату лавочник провожает их радостным «бон жуир». Если проститутки покупают по два пирожных каждая, так подавайте сюда проституток, да и побольше! Дожидаясь добродетельных дам, выпечка недолго останется свежей, — на глазури и так уж начинают проступать капельки пота.

— Заходите снова, медаме!

Ну, а теперь к следующему развлечению. Женщины еще только подходят к Трафальгарской площади — как точно они выбрали время! — а оно уже начинается. Не зримый отсюда колосс вокзала Чаринг-Кросс изверг из себя самый объемистый за весь день груз пассажиров, и этот людской поток течет, направляясь сюда, по улицам. Сотни клерков, одетых в мрачное черное платье, вливаются в поле зрения женщин, большая волна одноцветного единообразия наплывает на конторы, готовые ее поглотить. Многочисленность и спешка клерков сообщают им вид смехотворный, но при этом лица их хранят выражения веские и бесстрастные, как будто каждый из клерков помышляет о высоких материях, — отчего они кажутся лишь более смешными.

— Бал гро-бовщиков, бал гро-бовщиков, — точно дитя, напевает Каролина. Ничего смешного в этой шуточке давно уже не осталось, однако Каролина дорожит ею, как старой знакомой.

А вот Конфетку потешить не так легко; на ее вкус, любая привычная реакция отзывается западней. Обмениваться старыми шутками, распевать старые песни — значит признавать поражение, довольствоваться своим уделом. Парки присматривают за нами с небес и, услышав что-либо подобное, мурлычат друг дружке: «О, эта вполне довольна собой, не стоит в ней ничего менять, она лишь с толку собьется». Ну так знайте: Конфетка намеревается перемениться. Парки могут посматривать на нее, когда им заблагорассудится, — они всегда увидят ее стоящей наособицу от общего стада, готовой к тому, что волшебная палочка перемен коснется ее головы.

И потому кишащие перед нею клерки не могут остаться гробовщиками — но кем же тогда им быть? (Разумеется, банальная правда состоит в том, что они клерки и есть — однако это не годится: без помощи воображения прорваться к лучшей жизни не удавалось еще никому). И стало быть… это огромная толпа гостей, которые покидают обед, задававшийся в богатом отеле, вот что! Там учинилось волнение: Пожар! Потоп! Спасайся кто может! Конфетка бросает взгляд на Каролину, прикидывая, не стоит ли поведать ей это новейшее толкование. Однако улыбка женщины постарше выглядит глуповатой, и Конфетка решает — нет, не стоит. Пусть Каролина сохранит своих драгоценных гробовщиков.

Клерки теперь уже повсюду — они вылезают из омнибусов, маршируют в десятках направлений, держат в руках перевязанные бечевкой свертки с ленчами. А между тем, прибывают, грохоча, все новые омнибусы и крыши их тоже облеплены дрожащими на ветру клерками.

— Вот бы дождь пошел, — ухмыляется Каролина, вспоминая, как в прошлый раз они с Конфеткой стояли в укрытии, попискивая от наслаждения, пока омнибусы свозили сюда клерков под безжалостным ливнем. Тем, кто сидел внутри, не грозило ничто, а вот несчастные, которым достались места только на крыше, прежалостно горбились под покровом теснившихся зонтов. «Ах, что за зрелище» — радостно восклицала тогда Каролина. И сейчас она сжимает, точно в молитве, укрытые перчатками длани, желая, чтобы небеса разверзлись и подарили ей это зрелище снова. Однако сегодня небеса остаются закрытыми.

Озаряемые благосклонным солнцем улицы становятся все оживленнее, столпотворение пешеходов и экипажей почти уж и не позволяет отличить тротуары от мостовых. Сквозь орды клерков медленно, будто крестьянские сенные возы, что продираются через овечью отару, проезжают в безвкусных брогамах еврейские комиссионеры. Пообок от них восседают с дрожащими на коленах собачонками дамы высшего купеческого сословия. Оптовые торговцы, держащие головы приметно выше розничных, выступая из кебов, расчищают себе дорогу взмахами тростей.

Однако полный масштаб этого шествия можно оценить, лишь стоя посреди Трафальгарской площади, ибо толпы клерков обтекают и огибают ее подобно огромной армии, берущей в кольцо Нельсона. Все, что следует сделать Каролине и Конфетке, это протиснуться, держа наотлет пирожные и сверток, на собственно площадь. На каждом шагу двух женщин мужчины, несмотря на давку, расступаются перед ними — одни отпрядывают в почтительном неведении, другие в осведомленном отвращении.

И неожиданно к услугам Каролины и Конфетки оказывается словно бы весь мировой простор. Они прислоняются к пьедесталу одного из каменных львов и поедают пирожные, склонив головы и слизывая с перчаток пятнышки крема. По меркам респектабельности это все равно, что слизывать брызги спермы. Порядочная женщина употребляет пирожное только с тарелки — в отеле или, по меньшей мере, в большом, тopгующем всем на свете магазине, хоть нынче и не скажешь, с кем или с чем рискуете вы повстречаться в заведении, отличающемся гостеприимством столь неразборчивым.

Впрочем, на Трафальгарской площади скандальное поведение их бросается в глаза не так сильно, в конце концов, здесь вечно толкутся иностранцы и в еще больших количествах голуби, а как человеку соблюсти совершенную благопристойность посреди такой грязи и бездны перьев? Люди из разряда тех, кого заботят подобные вещи (леди Констанция Бриджлоу как раз из них, однако до знакомства с ней вам еще далеко), сказали бы, что в последние годы городские власти лишь потворствовали этим жалким созданиям (под каковыми словами она разумеет голубей, а, быть может, и иностранцев), установив здесь лоток для продажи фунтиков с птичьим кормом, по полпенни за штуку. Покончив с пирожными, Конфетка и Каролина покупают с лотка по фунтику, дабы развлечься, каждая, наблюдением за подругой, окруженной сонмищем птиц.

Идея принадлежит Каролине; потоки клерков иссякают, поглощаемые посольствами, банками и конторами; да как бы там ни было, они ей уже и наскучили. (Прежде чем покинуть стезю добродетели, Каролина могла часами зачарованно вглядываться в вышивку или в сонно помаргивающего ребенка: ныне ей едва-едва удается сосредоточиться и на оргазме — оговоримся: не ее собственном, — когда таковой разражается в одном из отверстий ее тела.)

А Конфетка, что может позабавить ее? На Каролину она смотрит с благодушной улыбкой матери, не способной вполне поверить тому, какие пустяки тешат ее дитя, но ведь мать-то из них двоих — Каролина, а Конфетка — совсем еще юная женщина. И если кормление стаи дурно воспитанных старых птиц не доставляет ей удовольствия, то чем же оное доставляется? О, для того, чтобы это узнать, вам придется заглянуть в такие ее глубины, до каких никто еще не добирался.

Вот на вопросы попроще я вам ответить cмогy. Сколько Конфетке лет? Девятнадцать. Давно ли она состоит в проститутках? Шестой год. Проделав арифметические выкладки, вы получите результат, способный лишить вас душевного равновесия, особенно если вы вспомните о том, что девушки вашего времени созревают обычно годам к пятнадцати-шестнадцати. Да, но ведь Конфетка всегда была существом, развитым не по годам — и удивительным. Даже в ту пору, когда она только еще осваивала азы своего ремесла, Конфетка бросалась на фоне мерзости Сент-Джайлса в глаза — отчужденная, серьезная девочка посреди разлива грубого гогота и пьяного панибратства.

«Странная она какая-то, эта Конфетка, — говорили ее товарки-блудницы. — Далеко пойдет». Так и случилось. Она одолела путь, ведущий на Силвер-стрит, а это, в сравнении с Черч-лейн, рай. И все же, воображая ее фланирующей под парасолем по Променаду, они ошибаются. Почти все время Конфетка проводит в четырех стенах, одна, запершись в своей комнате. Других проституток Силвер-стрит, работающих в соседних домах, ничтожная малость rendezvoux,[4] которую позволяет себе Конфетка, скандализирует: одно в день, а бывает и не одного. Что она о себе воображает? Поговаривают, будто она взяла с одного мужчины пять шиллингов, а с другого аж две гинеи. Что у нее на уме?

В одном сходятся все: привычки у этой девушки какие-то странные. Она проводит без сна ночи напролет, даже когда мужчину ей принимать не приходится, — и что она делает после того, как тушится свет, если не спит? Да и питается Конфетка не как все нормальные люди — кто-то видел однажды, как она ела сырой помидор. И всякий раз, поевши, она хватается за зубной порошок и прополаскивает рот прозрачной жидкостью, которую покупает бутылками. Румян Конфетка не употребляет, сохраняя жутковатую бледность щек, крепких напитков не пьет, ну, разве что мужчина принудит ее к этому (да и тогда, если ей удается заставить такого мужчину повернуться к ней спиной, выплевывает то, что держит во рту, или выливает содержимое своего стакана в вазу). Что же она, в таком случае, пьет? Чай, какао, воду — да и те, судя по ее вечно шелушащимся губам, в количествах на редкость малых.

Странно? Если верить другим потаскушкам, вы еще и половины не слышали. Конфетка не только умеет читать и писать, ей и то, и другое нравится. Она, быть может, и пользуется у богатых повес репутацией превосходной любовницы, однако репутацию эту и сравнить невозможно с известностью, приобретенной Конфеткой в среде коллег, которые называют ее «та, что все книжки перечитала». И речь, заметьте, идет не о двухпенсовых книжицах — о книгах толстых, в которых столько страниц, что даже самой умной из девушек Черч-лейн нечего и надеяться дочитать ее до конца. «Хочешь ослепнуть, твое дело» — не устают повторять Конфетке товарки, или: «Ты хоть изредка думаешь: ну, хватит с меня, эта книжка — последняя». Однако Конфетке никогда и ничего не хватает. С тех пор, как она перебралась в Вест-Энд, Конфетка пристрастилась проходить, пересекая Гайд-парк, мимо Серпантина в Найтсбридж и навещать там одно из двух георгианского пошиба строений, стоящих на Тревор-сквер, — они, быть может, и смахивают на шикарные бордели, однако, на деле, в них расположены публичные библиотеки. Она еще и газеты с журналами покупает, даже те, в которых и картинок-то днем с огнем не сыскать, даже те, на которых значится: «Только для джентльменов».

Впрочем, главную статью ее расходов составляет одежда. Добротность нарядов Конфетки удивительна даже по меркам Вест-Энда, а уж в грязище Сент-Джайлса она представлялась попросту поразительной. Вместо того чтобы приобретать выброшенные кем-то старые тряпки из тех, что свисают с мясницких крюков вдоль Петтикоут-лейн, или сносные имитации модных ныне нарядов, предлагаемые пропыленными лавчонками Сохо, Конфетка откладывает шестипенсовик за шестипенсовиком, пока не обретает возможность позволить себе платье, создающее впечатление, будто его соорудил именно для нее наилучший из дамских портных. Такие иллюзии, даром что продаются они в больших магазинах, стоят недешево. Одни только названия тканей: левантийская фолисе, атласная veloute,[5] алжирская — и их цвета: люсин, гранатовый, дымчатый нефрит, — экзотичны настолько, что у проституток, которым Конфетка о них рассказывает, стекленеют глаза. «Сколько хлопот, — заметила как-то одна из ее слушательниц, — и все ради тряпок, которые мужик сдирает с тебя на пять минут да еще и ногами топчет». Однако мужчины Конфетки задерживаются в ее комнате много дольше пяти минут. Некоторые сидят там часами и, когда Конфетка выходит оттуда, выглядит она так, словно ее и вовсе не раздевали. Чем же она там занимается с ними?

«Разговариваю», — отвечает она тому, кто набирается смелости задать этот вопрос. Ответ лукавый, он хоть и дается с серьезной улыбкой, однако всей правды в себе не содержит. Выбрав мужчину, Конфетка покоряется ему во всем. Если ему только и требуется, что дыра между ее ног, он эту дыру получает, хотя сама Конфетка предпочитает другие отверстия, ротовое и ректальное — с ними и грязи меньше, и чувствуешь себя потом намного спокойнее. Хрипотца в ее голосе появилась после того, как ей, еще пятнадцатилетней, ткнул, не рассчитав своей силы, острием ножа в горло один из тех немногих мужчин, которых ей не удалось удовлетворить.

Но не одни лишь покорность и порочность предоставляет Конфетка в распоряжение мужчин. Покорность и порочность стоят недорого. Любая беззубая карга с охотой обслужит всеми известными способами того, кто даст ей пару пенни на джин. Конфетку же обращает в великую редкость иное — она делает все, на что готовы совсем уж отчаявшиеся уличные поблядушки, но делает это с улыбкой детской невинности. А в профессии ее нет драгоценности более редкостной, чем непорочного обличия девушка, которая, утопая против воли своей в пучине грязного разврата, восстает из нее пахнущей розами, с ласковыми, как у спаниеля, глазами и улыбкой, чистой, что твое отпущение грехов. Мужчины возвращаются к ней снова и снова, спрашивают ее по имени, уверенные, что ее похотливая приверженность к определенного рода пороку равна их собственной; а товаркам Конфетки, когда они видят этих простаков, остается лишь покачивать в завистливом восхищении головами.

Тех, кто ее недолюбливает, она старается очаровать. И в этом ей помогает причудливая память, хранящая едва ли не все, что когда-либо говорилось Конфетке. «Ну, и как поживает в Австралии твоя сестра? — может она, к примеру, спросить у старой знакомой, с которой не виделась уже год. — Этот О'Салливан из Брисбена женился на ней или нет?». И глаза ее наполняются участием или чем-то столь схожим с участием, что и самая недоверчивая потаскушка чувствует себя тронутой.

Не менее полезной оказывается острая память Конфетки и в отношениях с мужчинами. Говорят, будто музыка способна смирять скотов свирепосердых, однако Конфетка нашла для усмирения скотообразных мужчин способ более действенный: она запоминает их суждения о тред-юнионах или о неоспоримом превосходстве черного нюхательного табака над коричневым. «Ну, разумеется, я вас помню! — говорит Конфетка омерзительному мужлану, два года назад закрутившему ей соски с такой силой, что она едва сознание не потеряла от боли. — Вы тот джентльмен, который считает, что пожар на Тули-стрит устроили еврейские царисты!». Еще парочка подобных отрыжек памяти, и он уже готов превозносить ее до небес.

Жаль, по правде сказать, что мозг Конфетки достался не мужчине, но вынужден стыдливо ежиться, будучи затиснутым и умятым в изящную девичью головку. Какую пользу могла бы она принести Британской империи!

— Прошу пардона, леди!

Каролина с Конфеткой разворачиваются на каблуках и видят мужчину с треногой и фотографической камерой, практикующегося неподалеку от них в своем хобби. Выглядит он устрашающе: темные брови, совсем такая же, как у Троллопа, борода, тартановое пальто, — женщины отступают, решив, что он просит их очистить поле зрения его людоедского глаза на трех ногах.

— О нет, нет, леди, не-е-ет! — протестующие восклицает мужчина, когда они отходят в сторонку. — Почту за честь! Почту за честь запечатлеть ваш образ на веки вечные!

Женщины обмениваются взглядами и улыбками: это еще один фотограф-любитель, нисколько не отличающийся от прочих — истовый, точно спирит, и шальной, как мартовский кот. Перед ними человек, наделенный шармом, достаточным для того, чтобы приманить голубей в картинку, которую нарисовало его воображение, — а если нет, так достаточно тороватый, чтобы купить удачливому прохожему на полпенни птичьего корма. А у этих женщин уже и собственный корм имеется — чего же лучше!

— Премного обязан вам, леди! Если бы вы могли еще встать чуть подальше одна от другой…!

Они хихикают, поеживаются, и к ним отовсюду начинают слетаться голуби, опускаясь на их шляпки, поклевывая протянутые ладони, садясь на плечи — и повсюду, где рассыпано семя. Несмотря на вихрь движения, происходящего в такой близи от их глаз, они изо всех сил стараются не моргать, надеясь, что решающий миг застанет их в должном виде.

Голова фотографа ходит под большим платком взад-вперед, все тело его напрягается, а затем облегченно вздрагивает. В утробе камеры рождается химический образ Конфетки и Каролины.

— Тысяча благодарностей, леди, — произносит он, и женщины понимают, что это прощание: не до новой встречи, но навсегда. Он получил от них то, что хотел.

— Ты слышала, как он сказал? — спрашивает Каролина, пока они смотрят вслед фотографу, уносящему свою добычу к Чаринг-Кросс. — На веки вечные. Навсегда. Но ведь этого быть не может, правда?

— Не знаю, — задумчиво отвечает Конфетка. — Я побывала однажды в студии фотографа и стояла с ним рядом в темной комнате, пока он проявлял пластинки.

На самом деле, она помнит, что затаила под красным светом дыхание, наблюдая, как в неглубокой, заполненной химикатами купели проступают изображения — подобно стигматам, подобно призракам. Она бы и рассказала об этом Каролине, но понимает, что ей придется объяснять каждое слово.

— Они рождаются в ванночке, — говорит Конфетка, — и знаешь, что: они ужасно воняют. Я уверена, то, что так сильно воняет, навек сохраниться не может.

Однако лоб ее идет под челкой морщинами, свидетельствуя: ни в чем она не уверена.

Она загадывает — сохранятся ли ее сделанные в том салоне снимки на веки вечные, — и говорит себе: лучше бы не сохранились. В то время Конфетка, пока шла работа, никаких опасений не питала — позировала голышом перед растениями в кадках; в одних чулках перед задернутым пологом кровати; сидя по пояс в бадье с теплой водой. Ей даже притрагиваться ни к чему не пришлось! Однако после стала жалеть о случившемся — с тех пор, как один из ее гостей достал из кармана захватанную фотографию голой нескладной девицы и потребовал, чтобы Конфетка приняла такую же, как у той, позу, и с точно такой же щеткой для ногтей, предусмотрительно принесенной им с собой. Тогда-то она и поняла, сколь неизменна Конфетка, или Лотти, или Люси — да кто угодно, — запертая в квадратике картона, который разглядывают люди ей совершенно чужие. Какому бы насилию день за днем ни подвергалась Конфетка в уединенности своей спальни, оно заканчивалось и не оставляло следа, и ко времени, когда на коже ее подсыхала испарина, Конфетка уже наполовину забывала о нем. А вот оказаться запечатленной химическим способом во времени и вечно переходить из рук в руки — такой наготы не прикроешь уже никогда.

Если бы я показала вам фотографии Конфетки (да-да, некоторые из них сохранились), вы, верно, подумали бы, что тревожиться ей было не о чем. О, но они же очаровательны, сказали бы вы, — безобидные, своеобразные и даже полные странного благородства! Всего столетие с небольшим — или, скажем, одиннадцать дюжин лет, — и они оказались пригодными для воспроизведения где бы то ни было, и никто не сочтет их способными развратить или прогневать впечатлительного созерцателя. Великий уравнитель безобразий прошлого — большого формата альбом — мог бы даже наделить их художественным ореолом. «Неизвестная проститутка, год 1875» значилось бы в этом альбоме — куда уж анонимнее? Однако вы не уловили бы самую суть стыда, который гложет Конфетку.

— Только представь, — говорит Каролина. — Ты помрешь, а твоя картинка лет еще сто протянет. И если бы я скорчила рожу, то и рожа протянула бы… Просто дрожь пробирает, правда.

Конфетка отсутствующе поглаживает свой сверток, размышляя, как бы ей направить разговор в русло не столь нечистое. Она смотрит через площадь на здание Национальной галереи, и мучительные воспоминания о мужчине со щеткой для ногтей понемногу выветриваются.

— А как же живописные портреты? — спрашивает она, вспомнив о преувеличенном обожании, с которым Каролина относится к студенту-живописцу, однажды расплатившемуся с ней рисунком, изображавшим долины Йоркшира — так, во всяком случае, уверял студент. — От них тебя дрожь не пробирает?

— Это совсем другое, — отвечает Каролина. — Там же… ну ты понимаешь… короли и всякие такие люди.

Конфетка издает смешок, — репертуар их у нее энциклопедический, — этот проказливо язвителен:

— А портрет Китти Белл — помнишь, его написал втюрившийся в нее старый козел из Королевской академии? Портрет даже на выставке висел, мы с Китти ходили смотреть. «Цветочница» — так он назывался.

— О, да, ты права, — эта шлюшка.

Конфетка напучивает губы:

— Завидуешь. Ты вот вообрази, Каролина: художник умоляет тебя позволить ему запечатлеть тебя на холсте. Ты смирно сидишь, он трудится, а под конец дарит тебе портрет, написанный маслом, похожий… похожий на твое отражение, которое ты видела в зеркале в ту пору жизни, когда была еще прехорошенькой.

Каролина вылизывает изнутри картонный стаканчик, она наполовину соблазнена картиной, которую развернула перед ее умственным взором Конфетка, наполовину подозревает, что та над нею посмеивается. Однако шутки в сторону, Конфетка искренне верит, что с Каролины можно написать прекрасный портрет: маленькое, хорошенькое личико и ладное тело старшей подруги куда более живописно — в классическом понимании, — чем собственное ее костлявое туловище. Она представляет себе выпирающие из ночной сорочки плечи Каролины — гладкие, безупречные, персиковые — и сопоставляет это розовое видение со своим бледным торсом, ключицы которого торчат над веснушчатой грудью подобно ручкам рашпера. Конечно, моды семидесятых клонятся к большему сильфидоподобию, однако мода и укоренившееся в женской душе представление о женственности — это ведь не всегда одно и то же. Да любой магазин гравюр забит разного рода «Каролинами» до самых стропил, а лицо ее красуется повсюду, начиная с оберток мыла и кончая каменными изваяниями на общественных зданиях — это ли не доказательство близости Каролины к идеалу? Конфетка именно так и считает. О да, она читала о прерафаэлитах, но и не более того; Конфетка не отличила бы Берн-Джонса от Россетти, даже лежа под ними. (Впрочем, такая встреча статистически маловероятна — все-таки два живописца на двести тысяч проституток.)

Когда Каролина отнимает от лица картонный стаканчик, на подбородке ее остается пятнышко крема. Посмаковав фантазии о себе, как о музе художника, и о том, как она с презрением откажется от денег ради вящей славы своего живописного образа, Каролина решает все же, что ее на это не купишь.

— Нет уж, спасибочки, — говорит она тоном женщины, которую не так-то просто обвести вокруг пальца, — я накрепко заучила одно: не лезь в игры, которых не понимаешь, иначе ахнуть не успеешь, а тебя уже обдерут как липку.

Конфетка бросает на землю смятую картонку, стряхивает с юбки крошки и птичий корм. «Ну что, пойдем?» — говорит она и, протянув руку к лицу Каролины, ласково снимает с ее подбородка капельку крема. Каролина, напуганная этой неожиданной интимностью — да еще и в нерабочее время — слегка отстраняется от Конфетки.

Уже половина девятого. Бал гробовщиков завершился, уличная толпа вновь поредела. Сначала рабыни мелких мастерских, безработные, фабричные мастеровые, затем клерки: город глотает армии тружеников и все-то ему мало. Целый день в него со всех концов Англии да и со всего белого света прибывают новые и новые люди. А ночью Темза поглощает тех, кто никому не пригодился.

Каролина зевает, показывая среди белых зубов один почерневший, и Конфетка зевает тоже, скромно прикрыв рот ладонью в перчатке.

— Господи, завалиться бы сейчас в постель да продрыхнуться всласть, — произносит женщина постарше.

— Я бы тоже не отказалась, — соглашается Конфетка.

— А то вскочила нынче ни свет ни заря. На Черч-лейн кеб разбился, так от него до моего окна было как… (она указывает на короля Георга) как до той статуи.

— Кто-нибудь пострадал?

— Да, вроде, женщина погибла. Полицейские унесли тело, в юбках.

Конфетка задумывается, не повеселить ли Каролину картиной, рожденной ее корявой грамматикой: шествием серьезных усатых полисменов в шинелях, из-под которых с шуршанием спадают на землю красивые юбки. Но вместо этого спрашивает:

— Кто-нибудь из знакомых?

Каролина глупо помаргивает. Такая мысль ей в голову не приходила.

— Господи, я и не знаю! А вдруг это… — лицо ее морщится, она прикидывает, не могла ли в столь ранний час оказаться на улице одна из ее подруг-проституток. — Пойду-ка я лучше домой.

— И я, — говорит Конфетка. — Иначе дом миссис Кастауэй может лишиться своей репутации.

И она улыбается — улыбкой, которая выше понимания таких, как Каролина.

Женщины наскоро, как они делают при всяком расставании, обнимаются, и Каролина в который раз дивится тому, насколько Конфетка неловка и нескладна; каким неуклюжим и жестким выглядит в объятиях подруги ее тело, столь прославленное гибкостью, которую обретает оно в руках мужчины. Тяжелый бумажный сверток, который Конфетка держит за шпагат, ударяет Каролину по бедру — так крепко, точно в нем скрыто полено.

— Заходи как-нибудь повидаться со мной, — говорит, разомкнув объятия, Каролина.

— Зайду, — обещает Конфетка, и на лице ее, наконец-то, проступает румянец.

За кем вам идти? Не за Каролиной; она нужна была лишь для того, чтобы привести вас сюда, да и что вы будете делать в ее убогой норе? Оставайтесь с Конфеткой. Не пожалеете.

Она не тратит времени на то, чтобы проводить Каролину взглядом, но спешит покинуть площадь. И торопливо — так, точно по пятам за ней следует банда душителей, — направляется к Хэймаркет.

— Эй, мисси, со мной побыстрее будет! — окликает ее с одной из гостиничных стоянок кебмен, и резкость его голоса ясно дает понять, что он видит Конфетку вместе с изысканным ее нарядом насквозь.

— Можете и на жеребце моем прокатиться! — вопит он вслед не обратившей на него внимания женщине. Прочие скучающие на стоянке извозчики разражаются радостным гоготом и даже лошади их всхрапывают.

Конфетка быстро идет по тротуару, лицо ее бесстрастно, спина пряма. Попадающиеся ей на улице люди для нее словно и не существуют. Мужчины, бьющие баклуши на ступенях дешевой кофейни, отступают при ее приближении, чтобы не получить по коленям свисающим из ее кулака свертком. Расклейщик афиш придвигает свое ведерко поближе к тумбе, на которую он лепит плакат, дабы Конфетка ударом ноги не расплескала клей по камням мостовой. Недальновидный господин — только-только, если судить по его брюкам и шляпе, прибывший сюда из Америки, — окидывает ее оценивающим взглядом с головы до спешащих ног; простодушие его не переживет нынешнего вечера, когда на Хэймаркет слетятся стаями шлюхи, которые станут окликать его через каждые десять шагов.

— Прошу прощения, мэм, — бурчит он проходящей мимо Конфетке. Она поднимается по Грейт-Виндмилл-стрит, минует Святого Петра, на ступени которого в час более поздний сойдутся самые лучшие из маленьких проституток города, минует «Аргайлл-Румз», где в этот час пьяно похрапывают, сплетясь с облитыми шампанским, задремавшими девками, сливки мужской аристократии. Конфетка безошибочно сворачивает на нужных углах, прорезает проулки, пересекает оживленные улицы, почти не глядя по сторонам, точно кошка, в чьем невеликом мозгу созревает некая мысль.

Она не останавливается, пока не достигает Голден-сквер, с которой уже различаются и дымящие на крыше дома миссис Кастауэй каминные трубы, и сонное движение по Силвер-стрит. И теперь, когда ей остается пройти лишь несколько ярдов, она обнаруживает, что не в силах заставить себя сделать последние шаги и постучаться в дверь своего дома. Она обливается потом под своими зелеными шелками, — не от одной только спешки, но и от вновь обуявшего ее страдания. И, прижав сверток к груди, разворачивается на каблуках и бредет к Риджент-стрит, на которой нет у нее никакого дела.

На каменных ступенях церкви Успения Богородицы, что на Уорик-стрит, лежит, свернувшись клубочком под светло-желтым, поблескивающим от талого инея одеялом, дитя невнятного пола. В бледном свете солнца сопли на детских губах светятся, точно сырой желток, и Конфетка, передернувшись, отводит взгляд в сторону. Живое или мертвое, дитя это обречено: никого в нашем мире спасти невозможно, только себя самого; Бог забавляется, скупо наделяя пищей, теплом и любовью несколько сот человеческих существ, окруженных со всех сторон теснящимися, спотыкающимися миллионами. Один хлеб и одна рыба на пять тысяч сирых и убогих — такова Его самая потешная шуточка.

Конфетка уже переходит улицу, когда ее останавливает голос — слабое, задышливое мычание, звуки, которые могут быть бессловесной бессмыслицей, могут означать «монетка», а могут и «мамочка». Она оборачивается и видит ребенка, живого, проснувшегося, машущего ей ручонкой из своих грязных шерстяных свивальников. Мрачный фасад церкви, ее красного кирпича стены без окон внизу и глазки темной запертой двери гордятся своей неприступностью для враждебных по отношению к католикам смутьянов и детей-побирушек.

Конфетка в нерешительности останавливается, покачивается на каблуках, чувствуя, как пот, скопившийся в ее башмачках, покалывает, едва ли не закипая, кожу между пальцами ног. Решив идти вперед, она уже не может повернуть назад, она перешла улицу и пересекать ее снова, чтобы вернуться, не станет. Да к тому же, это и безнадежно: она может каждый день ложиться под сотню мужчин и отдавать все заработанное нищим детям, и ничего этим всерьез не изменит.

И наконец, когда сердце Конфетки уже начинает тяжко бухать в груди, она достает из ридикюля монетку и бросает ее через улицу. Прицел Конфетки точен — шиллинг падает на светло-желтое одеяло. Она отворачивается, так и не разобравшись в поле ребенка; да пол его и не важен, через день, неделю, месяц это дитя все равно уволокут отсюда и навсегда забудут, — точно помои, выплеснутые в сточную канаву. Да проклянет Господь и Господа, и все немыслимо грязное творение Его.

Конфетка шагает дальше, не отрывая взгляда от пышной Риджент-стрит, мерцающей в ее уже мучимых резью глазах. Ей нужно поспать. И — да, сказать по правде, если вам действительно хочется знать, Конфетка страдает, страдает так сильно, что с радостью умерла бы — или убила кого-нибудь. Сгодится и то, и другое. Лишь бы разрешающий все удар избавил ее от муки.

Муку ее породила вовсе не встреча с Каролиной. Каролина, как вы уже знаете, женщина, не стоящая внимания, она никаких вопросов не задает.

Нет, Конфетку непереносимо терзает другое: весь вчерашний день и всю ночь ей пришлось подделывать терпеливость и доброту, сидя в зловонных трущобах Семи углов у постели умиравшей подруги по имени Элизабет. И как же долго она умирала, цепляясь все это время за руку Конфетки! Сколько часов продержала Конфетка в своей ладони ее — липкую, холодную, похожую на клешню! Сейчас, при одной лишь мысли об этом, ладони Конфетки обливаются едким потом, так что их начинает язвить даже припудренная подкладка перчаток.

Впрочем, у падших женщин имеются свои преимущества, и одним из них Конфетка решает воспользоваться сию же минуту. Правила, соответственно коим вы одеваетесь, перед тем как выйти на люди, недвусмысленны, — для тех, разумеется, кому они известны, — мужчины могут носить перчатки, а могут и не носить, это уж как им заблагорассудится; женщинам нуждающимся, одетым в отрепье, носить перчатки не следует (даже и мысль об этом смешна!), иначе первый же встречный полисмен наверняка поинтересуется происхождением оных; порядочным женщинам низших сословий, особенно если у них на руках младенец, отсутствие перчаток простительно; а вот леди обязаны носить их непрестанно, снимая, лишь когда они, леди, укрываются в четырех стенах. Конфетка одета, как леди, а значит, ей ни при каких обстоятельствах не дозволено демонстрировать окружающим свои нагие конечности.

И тем не менее, Конфетка, не сбавляя шага, палец за пальцем стягивает с рук мягкую зеленую кожу. Потные белые ладони ее поблескивают под солнцем. С глубоким вздохом облегчения, неотличимым от того, какой она испускает, когда мужчина заканчивает делать с ней все то, на что он способен, Конфетка сгибает и разгибает овеваемые холодным воздухом, покрытые паутиной трещинок, шелушащиеся пальцы.

Теперь ступайте за ней в распахнутое пространство, в грандиозную пустоту Риджент-стрит — полюбуйтесь высокими сотами роскошных, уходящих в архитектурную беспредельность зданий, тысячами одинаковых окон, возносящихся ярус за ярусом вверх; лоснистым простором улицы, с которой сметен снег; все это — декларация о намерениях: торжественное извещение о том, что в наступающем светлом будущем места наподобие Сент-Джайлса и Сохо с их тесными лабиринтами, покосившимися развалюхами, с отсырелыми, ветшающими закоулками, загаженными человеческими отбросами, будут снесены, и на смену им придет новый Лондон, совершенно такой же, как Риджент-стрит — полный воздуха, красивый и чистый.

В этот утренний час Променад уже деловито бурлит — здесь нет пока безумной толчеи летнего Сезона, но и того, что есть, достаточно, чтобы произвести на вас впечатление. Кебы снуют взад и вперед; увертываясь от них, перебегают улицу густобородые, одетые в черное джентльмены; люди, с которых свисают сзади и спереди рекламные щиты, патрулируют сточные желоба; трое уличных метельщиков, стоя над решеткой канализации, ударами метел вбивают в нее кашицу из мокрого снега, грязи и конского навоза. И пока они занимаются этим, мимо них со звоном промахивает большой, ощетинившийся провинциальными предпринимателями экипаж, оставляя за собой окутанную парко́м вереницу свежего конского навоза.

Возница натягивает вожжи, омнибус останавливается, из него выгружается дюжина пассажиров. Один из них, благопристойно одетый мужчина, в неподобающей спешке едва не вступает в свежий навоз, в самый последний миг отпрыгивая назад, точно уличный клоун, потешающий на Семи Углах ржущих зевак. Обуздав свою торопливость, он сдергивает шляпу и дальше следует брезгливо-опасливой поступью. Явленная ныне окружающим шевелюра этого джентльмена замечательна своим устройством, а вернее сказать, неустройством. Ежели вы пройдетесь взглядом от чела его вниз, то увидите человека серьезного, несколько даже озабоченного, словно он опаздывает на службу и страшится реприманда, а вот пройдясь тем же взглядом вверх, вы получите картину на редкость комичную: попрыгивающий шлем витых золотистых локонов — как будто некий пушистый зверек пал ему на голову с небес и решил любой ценой на ней удержаться.

Конфетка улыбается, довольная тем, что наконец-то на глаза ей попалось нечто забавное, потом снова прижимает сверток к груди и неторопливо идет по Променаду. Еще несколько минут — здесь, на мощеном берегу лондонского завтра, — и она готова будет возвратиться домой.

Теперь оставьте ее, пусть погуляет одна, никому в этих местах не известная. Она уже забыла о джентльмене со смешной прической, да ведь и вы приняли его всего лишь за очередного прохожего, за цветовое пятно местного колорита, отвлекшее вас от поиска тех, ради кого вы сюда явились. Ну так вот, довольно мечтать, перейдите, уклоняясь от экипажей и обходя навозные кучи, поблескивающий Рубикон Риджент-стрит, и отыщите этого смахивающего на клоуна мужчину.

И ни в коем случае не позволяйте ему раствориться в толпе, ибо он — человек для вас очень важный, именно он заведет вас так далеко, что вы себе этого и представить не можете.

— Я готова доверить Кларе жизнь, — запротестовала, впадая в характерное для нее преувеличение, Агнес, когда он с глазу на глаз поведал ей о своих подозрениях.

— Быть может и так, — ответил он. — Однако деньги мои я доверять ей не стану.

Последовало неловкое мгновение; Агнес почти неприметно покривилась, искушаемая желанием сказать мужу, что деньги эти принадлежат не ему, а отцу его и что, если бы он исполнял пожелания отца, денег у них было бы много больше. Впрочем, приличия она все-таки соблюла, и тронутый этим Уильям вознаградил ее компромиссом. Пусть Клара и вправду займется покупками, а он, Уильям, по чистой «случайности» отправится в город вместе с ней.

Вот так и получилось, что хозяин дома и горничная его супруги вместе выехали из Ноттинг-Хилла омнибусом, — о кебе «не могло идти и речи», — не потому (Рэкхэм надеялся, что слуги его поймут), что он уже не мог позволить себе кеба, но во избежание сплетен.

Пустая надежда. Слуги, натурально, уверовали и в то, что Клара встречается с хозяином, и уж тем паче в то, что он утрачивает положение в обществе. (Клара заметила также, до чего изношена и немодна его шляпа — собственно, только она и заметила, ибо всех светских знакомых своих Рэкхэм стыдливо сторонился.) Каждая перемена заведенного в доме порядка, даже самая пустячная, каждое требование касательно бережливости, сколь бы разумным оно ни было, Кларою истолковывались как новое доказательство того, что отец Уильяма Рэкхэма того и гляди раздавит его, точно слизняка, сапогом.

Она упивалась его унижением, и ей даже в голову не приходило, что, если хозяин не выкрутится из затруднительного положения, то, в конце концов, вынужден будет отказаться и от ее услуг: проницательность Клары была направлена на иное. Она отметила, к примеру, трусливое прекращение разговоров о собственном выезде, шедших годами, но так ни во что и не вылившихся. В последнее время хозяева, видимо, пришли к безмолвному соглашению, в силу которого больше об этом баснословном явлении не упоминали. Но Клара-то помнила все! А Тилли, прибиравшаяся на нижнем этаже? Ее, уволенную, когда она забеременела, так никем и не заменили, и в результате Джейни приходится делать намного больше того, что обычно ожидается от судомойки. Рэкхэм твердит, будто это лишь временно, однако проходят месяцы и ничто не меняется. Конечно, найти для леди хорошую личную горничную вроде Клары дело не легкое, но уж уборщиц-то на свете, что твоих крыс. Рэкхэм, пожелай он раскошелиться, и часа на поиски ее не потратил бы.

В общем и целом, положение сложилось попросту позорное, и Клара пользовалась им, как только могла, а именно: выражала недовольство всеми, какие ей удавалось придумать, способами, граничившими с отъявленной дерзостью.

Именно поэтому в омнибусе, на всем пути в Лондон, она хранила на лице страдальческое выражение, коего ничтожный Рэкхэм даже и не замечал, пока экипаж их не проехал под Мраморной Аркой. А заметив, решил, что служанку донимает некая боль, и подумал: быть может, все представительницы слабого пола чем-нибудь да больны.

«Быть может, — попытался он утешить себя, — моя бедная, недужная Агнес не такое уж и исключение из общего правила».

Уильям намеренно выехал в город пораньше, дабы оставить побольше времени на изучение, — когда он вернется домой, — давно отложенных в долгий ящик документов, трактующих об успехах «Парфюмерного дела Рэкхэма», и его счетов. (Или, по крайности, на извлечение их из конвертов, в которых они присылались отцом.) И тогда завтра (возможно) он посетит лавандовую ферму, — хотя бы ради того, чтобы его там увидели и чтобы известие об этом событии дошло до ушей старика. Вероятно, ему стоило бы также задать работникам фермы несколько толковых вопросов, — если, конечно, он сумеет таковые измыслить. Чтение документов в этом, несомненно, поможет — при условии, что оно не сведет его раньше с ума.

Желтый дом или дом призрения: и это весь выбор, какой у него остался? Неужели нет для него иного пути, как только… притворствовать перед собственным отцом, изображать горячечную увлеченность тем, что он ненавидит? И как, во имя всего… Впрочем, не следует мысленно останавливаться на последствиях еще более сложных, не следует вдаваться в крайности, в это проклятие высокого ума. Нужды дня надлежит разрешать по одной. Купить новую шляпу. Приглядеть за Кларой. Вернуться домой и приступить к изучению деловых бумаг.

Уильям Рэкхэм вовсе не думает, что сможет освоить семейное дело всего за один день, нет — да у него и цели куда более скромные. Если он проявит к делу хоть малый, но интерес, отец, глядишь, и увеличит немного его содержание. Да и сколько времени может отнять чтение нескольких документов? Уж, наверное, половины дня для этого хватит. Хотя, конечно, как указал он когда-то в статье, напечатанной студенческим журналом Кембриджа, «и один только день, потраченный на дела, не способные напитать душу, есть день украденный, изувеченный и брошенный в сточную канаву судьбы». Впрочем, кембриджская жизнь вечно длиться не может, о чем свидетельствует и нынешняя стрижка Уильяма Рэкхэма. Даром, что ему удалось продлить эту жизнь на несколько добавочных лет.

Вот так, легкомысленный, помаргивающий от яркого солнца, поспешает Уильям по Променаду на еще онемелых после долгой поездки ногах. Пообок от него покачивается стиснутая гантированными пальцами ненавистная шляпа; в нескольких ярдах впереди вышагивает ненавидимая служанка; а сразу за ним следует его тень. Не обинуйтесь теперь и тоже последуйте за ним на расстоянии этой тени, ибо он одержим решимостью никогда не оглядываться назад.

Там, впереди, возвышается озаренное изнутри тысячами ламп здание, в котором Уильям положит конец всем своим горестям. Приобретение новой шляпы займет не более часа с лишком, Кларе же, если она желает себе добра, лучше потратить на исполнение данных ей поручений и того меньше времени. Войти, получить потребное и выйти, так это будет выглядеть. А в полдень — домой.

Огромный застекленный фронтон универсального магазина «Биллингтон-энд-Джой», не заслоненный толпой, сквозь которую Уильям Рэкхэм проталкивался с Агнес при последнем своем появлении здесь, открывается его взгляду во всей своей панорамической красе. Десятки зеркальных окон, огромных в сравнении со скромными витринками большинства магазинов, знаменуют его размах и современность. В каждом устроена своя, особая витрина, предлагающая публике полюбоваться (не призывая купить что-либо) обилием товаров. Товары эти искусно размещены на фоне trompe-l’oeils,[6] изображающих обстановку комнат тех фешенебельных домов, для коих они предназначены. Как раз в эту минуту Клара проходит мимо выставленной напоказ столовой, — толстое листовое стекло отделяет ее от пышного убранства стола с его серебряными приборами, фарфором и наполненными вином бокалами. За столом, на живописном заднике убедительно рдеет почти натуральным пламенем камин, а пообок торчат из прорези в настоящей портьере две фарфоровые руки в белых манжетах поверх намека на черные рукава, удерживающие высоко в воздухе блюдо с изготовленным из папье-маше жарким.

Витрины эти столь импозантны и притягательны, что спешащий Уильям едва не валится головой вперед. Из стены выступают на уровне щиколоток крюки для привязывания собак, и Уильям цепляется за один из них ногой — как раз в тот миг, когда Клара уже входит в огромные белые двери «Биллингтон-энд-Джой», держась, согласно указаниям Уильяма, несколько впереди него. Как бы она обрадовалась, увидев падение хозяина!

Оказавшись внутри магазина, Уильям пытается отыскать ее глазами, однако Клара уже затерялась в яркой стране зеркальных чудес. Здесь, куда ни глянь, — стекло, и хрусталь, и развешанные через равные промежутки зеркала, которые размножают галактику пылающих газовым светом канделябров и люстр. Да и то, что ни стеклом, ни хрусталем никак уж не назовешь, отполировано до присущего им блеска; сверкают полы, мерцают лакированные прилавки, и даже волосы служителей светятся от макассарского масла — ну и расточительное обилие продаваемого товара тоже отчасти ослепляет.

И, заметьте, помимо множества вещей изысканных и таких, без которых обойтись невозможно, «Биллингтон-энд-Джой» торгует также магнитными щетками для волос, способными в пять минут избавить вас от нервической мигрени, гальваническими цепочками-браслетами для передачи живительных импульсов и глазурованными кружками, с коих на вас сердито взирает рельефное лицо Королевы; — однако и эти вещицы кажутся уже обретшими статус эксцентричных музейных экспонатов, выставленных здесь лишь для того, чтобы на них дивиться. И действительно, все вокруг настолько походит на выставку в Хрустальном дворце, подражанием коему и является этот магазин, что некоторых из заглянувших сюда людей пронимает благоговение, уничтожающее желание что-либо приобрести, — они попросту страшатся подпортить своей покупкой благолепный порядок товаров в витринах. А отсутствие бирок с ценами лишь усугубляет их робость, ибо вопросов эти несчастные задавать не решаются, — а ну как выяснится, что все здесь им не по карману.

Поэтому продается здесь меньше того, что могло бы продаваться, но, однако ж, и разворовывается тоже меньше. Мелкой шпане и ворью Черч-лейн «Биллингтон-энд-Джой» представляется Раем — то есть местом, предназначенным не для них и им подобных. Надежды пролезть в его огромные белые двери у них не больше, чем надежды пройти сквозь игольное ушко.

Что же до боя хрусталя и стекла, то и самым хрупким витринкам удается простаивать в целости и сохранности месяцы кряду, поскольку детей — даже из семейств с достатком — увидеть здесь случается редко, а если их сюда и приводят, то в крепкой узде. Кроме того, и это еще существеннее, эволюция дамской моды привела к тому, что элегантные покупательницы могут теперь проходить через весь магазин, ничего по пути не порушив. И действительно, можно по чести сказать, что «Биллингтон-энд-Джой», да и иные заведения его пошиба расширялись, торжествуя кончину кринолинов. Современная женщина приобрела очертания, позволяющие ей тратиться без оглядки.

Прежде чем подняться по лестнице в шляпный отдел, Уильям еще раз оглядывает магазин в поисках Клары. Однако она, и опережавшая-то его от силы на десяток шагов, исчезла, точно нырнувшая в норку мышь. Единственное из увиденного им, что обладает с ней отдаленным сходством, это чучело служанки за витринной шторой, да и от того уцелели лишь две отделенные от тела, закрепленные на металлических стойках алебастровых руки, резко обрывающиеся у локтей.

Кларе поручено (и исполнить порученное она собирается, оставаясь, пока Уильям Рэкхэм выбирает себе новую шляпу, совершенной невидимкой) приобрести для хозяйки восемнадцать ярдов охряного шелка плюс необходимую отделку — все это будет преобразовано в платье, когда миссис Рэкхэм почувствует себя достаточно окрепшей, чтобы заняться выкройкой и шитьем на машинке. Задание это Кларе весьма и весьма по душе. Исполняя его, она не только испытывает трепетное предвкушение произносимого ею: «Ну-с, голубчик, мне нужно восемнадцать ярдов вот этого» и уплаты очень немалых денег, но и не без изящества надувает хозяев, покупая вдобавок кое-что еще — предположительно, для своей госпожи. Вот в чем вся прелесть работы у Рэкхэмов: он платит, а желанья узнать, за что, не испытывает; она удовлетворяет свои нужды, но никакого понятия о том, во что это обходится, не имеет, и все их счета проваливаются в бездну, разделяющую двух супругов. А экономки-то у них и нет! И это главное удобство! Когда-то, давным-давно, экономка имелась — пузатая шотландка, к которой душа миссис Рэкхэм прилепилась на манер банного листа, — однако закончилось все слезами, а там и запретом, наложенным на любые разговоры об экономках.

«Ведь мы же способны прекрасно вести хозяйство и вдвоем с вами, не правда ли, Клара?». О да, мадам, еще как способны!

Клара уже решила вчера, обсуждая с миссис Рэкхэм покупку материала на платье («Цены в последнее время, мэм, — вы не поверите!»), прикупить кое-что и для себя. Фигуру, если уж вам так хочется знать.

Безвкусную служаночью униформу свою она ненавидит всей душой и слишком хорошо знает, что получит в ближайшее Рождество в точности тот же подарок, какой получала и во все прошлые. Каждый год все то же унижение! — семь ярдов черной, двойной ширины шерстяной ткани, два ярда льняного полотна и полосатая юбка. Именно то, что требуется для пошива новой униформы, — нет, вы только представьте. Чертов Уильям Рэкхэм с его прижимистостью — вот уж кто заслужил все, что с ним приключилось!

Мадам с поклоном принимает от Уильяма монеты, затем дергает за один из трех тонких, висящих над перилами лестницы шнуров.

— Всего пара мгновений, сэр, большего им не потребуется. Прошу вас, присядьте в одно из chaise-longues[17] — и не стесняйтесь, курите.

Стало быть, вот какого пошиба этот бордель, думает Уильям Рэкхэм. Впрочем, отступать поздно, к тому же ему необходима сатисфакция — и не в одном только смысле.

И для того лишь, чтобы иметь возможность смотреть на тлеющий кончик сигары, а не на мерзкую физиономию Мадам, Уильям усаживается в chaise и закуривает, ожидая, когда удалится его предместник. Нечего и сомневаться, на задах дома имеется еще одна лестница, по которой уйдет этот джентльмен, а затем грязные простыни заменят чистыми, а затем… Уильям разочарованно посасывает сигару, ощущая себя человеком, купившим билет на жалкое представление, где рукава фокусника пухнут от укрытых в них приспособлений, а из-под пола воняет кроликами.

Однако, пока он предается мрачным думам, позвольте рассказать вам о Клэр и Алисе. Они — девицы из борделя в самом истинном и низком значении этих слов: то есть, стоило им еще невинными прибыть в Лондон, как их обратила в падшие создания Мадам, которая, прибегнув к испытанной стратагеме, познакомилась с ними на вокзале железной дороги и предложила приютить обеих на ночь в пугающей, неведомой им столице, а после отняла у девушек деньги и одежду. Оставшиеся без гроша, беспомощные, они завязли в ее доме вместе с другими девицами, одураченными таким же манером или проданными Мадам их родителями либо опекунами. С тех пор они так здесь и работают, получая за это новые платья в обтяжку и питание два раза в день, не способные покинуть дом; поскольку заднюю его лестницу охраняет придурковатый мужлан, а переднюю — Мадам, не способные также и проведать, за какую цену, большую или малую, предоставляются их услуги.

И наконец, для Уильяма наступает время подняться наверх. Он входит в комнату Клэр и Алисы, маленькую, квадратную, со стенами, задрапированными длинными красными завесами, которые стекают на грязноватые деревянные плинтусы. Единственное окно укрыто такой же завесой, отчего комната освещается не столько солнцем, сколько свечами, сообщающими ей желтушный оттенок, наполняющими чрезмерным теплом. На истертом до нитки персидском ковре там и сям лежат расплющенные бархатные подушки, над большой рококошной кроватью красуется забранная в пышную раму фотография голой женщины, танцующей вокруг комнатного подобия майского дерева. Клэр и Алиса, одетые в простые белые сорочки, рядком сидят на кровати, уложив на колени красивые ладошки.

— Добро пожаловать, сэр, — слаженно произносят они.

Слаженно или не слаженно, ясно, однако, что никакие они не двойняшки. Говоря педантически, они даже не девочки, в чем Уильям и убеждается, стянув с Алисы сорочку. Груди ее больше уже не выступают над диафрагмой вперед, но плоско покоятся на ней. Розовые закраины безволосого влагалища подернуты предательскими тенями, а губы Алисы — уже не бутончики, но розы в полном цвету.

Хуже того, каждое ее движение отдает заурядной шлюхой. Чуть-чуть щенячьей любознательности — это было бы очаровательно, ее же отработанная покорность валящегося на спину дрессированного Лабрадора способна лишь вогнать мужчину в уныние. Проклятье! Неужели и за деньги невозможно получить ничего воистину стоящего? Неужели за все обещанное необходимо платить царскую цену? Неужели единственная цель современного мира состоит в том, чтобы разрушать идеалы и вскармливать цинизм?

И когда в восковой жаре комнаты Алиса обвивает его своим телом, Уильяма вдруг охватывает желание бежать из этого дома, махнув рукой на зря потраченные деньги, — впрочем, уговорить эрекцию составить ему компанию не удается. И потому он, за неимением лучшего, стягивает сорочку и с Клэр — и обнаруживает, что та моложе Алисы, что груди ее конусовидны и увенчаны мелко-рубчатыми, лиловато-розовыми сосками.

Ободренный этим наблюдением, Уильям приступает к подручному делу с пылом — с пылким желанием изгнать свои горести и разочарования. Он должен найти ответ, понять, как избавиться от страданий, для этого нужно всего лишь пробиться сквозь препоны плоти. И он совокупляется с девушками, неистово и яро, переставая по временам сознавать, что делает, подобно обуянному бешенством воину, который забывает порой о том, с кем сражается. Но эти-то мгновения и оказываются для него самыми лучшими.

Впрочем, если оставить в стороне такие выходы в запредельность, довольства он не испытывает. Девицы ему попались плохонькие: они и движутся не так, как ему нужно, не те у них формы, не те размеры, не та согласованность; эти шлюхи плющатся под ним, когда он требует, чтобы они держали его вес, пошатываются, когда велит им стоять прочно, морщатся и подрагивают, но не издают, черт бы их побрал, ни звука. И большую часть времени Уильяму кажется, что только он в этой комнате и есть — наедине со своим дыханием, с немного нелепым шелестом подушки, отбрасываемой его ногой по ковру, с безрадостно мелодичным звоном кроватных пружин, с комичным «кха-кха» его аллергического кашля.

Вину за это Уильям целиком возлагает на Клэр и Алису. Разве в прошлом не проводил он с проститутками время самое пленительное и радостное? Особенно в Париже. Ах, Париж! Вот где обитает племя женщин, умеющих ублажить мужчину! И Уильям, грузно наваливаясь на двух сумрачных английских девиц, лежащих, притиснувшись грудью к груди, невольно предается воспоминаниям. О том, в частности, дне, в который он, оставив Бодли, Эшвелла и прочих бражничать в «Тупичке», решился отправиться в одиночку на рю Сент-Аквин. По странной игре случая, Бог ведает как (нализался он тогда до одурения), путь Уильяма завершился в комнате, наполненной на редкость дружелюбными шлюхами. (А есть ли на свете что-нибудь более упоительное, чем смех юных хмельных женщин?). Так или иначе, Уильям, вдохновленный их шумной вульгарностью, придумал забавную эротическую игру. Девушки сидели вокруг него на корточках, широко раздвинув ноги, а он, пребывавший в центре круга, бросал, спокойно и метко прицеливаясь, монеты в их щелки. Правило было такое: если монета застревала, девушке дозволялось оставить ее себе.

Годы, прошедшие после той замечательной ночи, не замутили ни картин ее, ни звуков: он и сейчас словно слышит раздававшиеся вокруг него экстатические смешки и восклицания: «Ici, monsieur! lci![18]». Ах! подумать только, в самый этот миг те девушки, быть может, валяются без всякого дела на рю Сент-Аквин, а он надрывается здесь, в сотнях миль от них, силясь выжать хоть унцию энтузиазма из скучных английских подделок.

— Постарайтесь сделать для меня все самое лучшее, — понукает он Клэр и Алису, разделяя их прижатые одно к другому тела и замечая на липких торсах каждой красноватые отпечатки ребер товарки. Он вертит обеих, вертит и вертит, словно в надежде сыскать отверстие, до сей поры не замеченное прежними их гостями. Вожделение его становится почти лунатическим; голосом, в которым он сам едва узнает свой собственный, Уильям требует все больших непотребств, и девушки подчиняются ему, точно вымыслы его же тягучего сна.

И стало быть, он почти уж не сознает, что говорит, когда, сжав запястья Алисы, отдает ей приказ, исполнение коего преобразило столь многие жизни.

Девушка качает головой.

— Я такого не делаю, сэр. Простите.

Он направляется прямиком к ближайшему пабу, вглядывается в вывеску. Не то. Уильям идет дальше — к следующему уличному углу со следующим пабом. Снова не то. Тут он совершает ошибку: останавливается, чтобы почесать в затылке, и немедленно привлекает внимание уличного торговца с пухлым мешком на спине, развеселого старого проходимца, чей обтянутый шерстяной перчаткой кулак щетинится карандашами.

— Отменные карандашики, сэр, — восклицает торговец; рот его наполнен большими, как у осла, зубами, столь черными по краям, что он мог бы в минуты досуга марать бумагу и ими. — Остаются наточенными в семь раз дольше обычных.

— Нет, спасибо, — отвечает Уильям. — Но я дам вам шесть пенсов, если вы скажете мне, как пройти в «Камелек».

— В «Камелек»? — откликается бродячий негоциант, одновременно и ухмыляясь, и хмурясь. — Слышал о таком, сэр, а как же, слышал.

Он ссыпает карандаши в карман пальто и вытаскивает из мешка поблескивающий оловянный поднос, мерцающий овал, похожий на маленький щит римского гладиатора, и поворачивает его так и этак, норовя поймать отражение уличного фонаря.

— Покамест я роюсь в памяти, сэр, может, взглянете на этот чайный подносик, он нисколько не хуже серебряного.

— Мне не нужен чайный поднос, — говорит Уильям. — Тем более, сделанный из…

— Ну так мамочке вашей сгодится, сэр. Подумайте, как загорятся у ней глаза, когда она эту штуку увидит.

— Нет у меня никакой мамочки, — раздраженно отвечает Уильям.

— Мамочка, сэр, она у всякого есть, — ухмыляется негоциант, словно желая просветить блаженного дурня, не знающего, откуда берутся дети.

Уильям немеет от возмущения — мало того, что этот урод полагает, будто он имеет дело с человеком, способным заинтересоваться содержимым его паршивого мешка, ему еще и сведения о семье Уильяма подавай!

— Давайте так, — ухмыляется старый прохвост, — вы купите у меня карманную расческу. Из лучшего металла Британии.

— Расческа у меня есть, — говорит Уильям и ощущает себя униженным, увидев, как торговец в ответ на это удивленно возводит брови. — Чего у меня нет, — рычит он, чувствуя, как под непокорными волосами его в череп словно впиваются иголки, — так это достоверных сведений о том, как найти «Камелек».

— Так я все еще думаю, сэр, все еще думаю, — заверяет его старый мерзавец, запихивая подносик в мешок и до самой подмышки окуная туда же искательную руку.

Уильям поспешает за ней, за ее словами, так, точно они — пахучий след. О Боже, голос у нее, как у ангела! Изысканный шепот, ведущий его сквозь мрак. Он пошел бы за этим шепотом, даже если бы к нему ничего более не прилагалось. А ведь она состоит не из одного только шепота, она — женщина высокого ума! Он еще не встречал человека хотя бы отдаленно схожего с нею, если, конечно, не считать его самого. Подобно ему, она считает, что Теннисон в последнее время сдал; подобно ему, полагает, что трансатлантические кабели и динамит изменят мир куда основательнее, чем Шлиманово открытие Трои, несмотря на весь поднятый вокруг него шум. А какой рот, какая шея! «Я сделаю все, о чем вы попросите» — вот что она ему обещала.

— Ну вот, мы и пришли, — говорит вдруг она.

«Пришли», но куда? Уильям озирается по сторонам, пытаясь сориентироваться. Где же Силвер-стрит? Или адрес миссис Кастауэй — очередной обман «Нового жуира»? Впрочем, нет: разве не свет Силвер-стрит обливает дальнюю сторону этого скромного георгианского дома? Значит, перед ним всего только черный ход, так? Дом выглядит совсем неплохо — массивный, без каких-либо признаков обветшания, хотя в темноте ничего толком не скажешь. Нет, но очертания дома строги и симметричны, насколько позволяет судить облекающий их свет фонарей Силвер-стрит, которая тянется за домом, — свет, создающий вокруг его щипцов и кровли газовый ореол, подобный… какое тут требуется слово? авроре? ауре? — одно из них есть заурядный спиритический вздор, другое описывает научное явление, однако какое?… аур-авр-аур… Обманчиво легкое пиво «Камелька» лишило мозг Уильяма голоса, обратило его мысли в жалких заик.

— Домой, — слышит он голос Конфетки.

Замысловатый стук в дверь — секретный сигнал — позволяет Конфетке и ее спутнику проникнуть в тускло освещенный вестибюль дома миссис Кастауэй. Уильям ожидает увидеть здесь долдона, держащегося снутри за дверную ручку, плотоядно осклабленного, заросшего щетиной хама наподобие того, что выпустил его на Друри-лейн из задней двери, однако он ошибается. Перед ним стоит мальчик — такой маленький, что Уильяму приходится опустить взгляд на добрых восемнадцать дюймов, — синеглазый и невинный на вид, ни дать ни взять подпасок с рождественской картинки.

— Привет, Кристофер, — говорит Конфетка.

— Прошу в гостиную, сэр, — чопорно и отчетливо произносит свою реплику мальчик, бросая на Конфетку по-детски заговорщицкий взгляд.

Облачко дыма по его сторону стекла; панорама дождя по другую. Воображение рисует Уильяму столицу, видимую с большой высоты, — вся она скреплена и спутана не только сетью дождя, но и его собственной сетью, паутиной его судьбы. Да, в этот светлый и серый день он возьмет, пока спит Конфетка, империю Рэкхэма в свои руки. Пусть эта женщина спит, — скоро для него придет время дернуть за нужную ниточку и пробудить ее.

Непонятные шумы доносятся откуда-то из глубин дома, не распознаваемые ни как шаги, ни как голоса, едва различимые сквозь гул дождя. Дождливая погода, как обнаружил Уильям, лишает слуг всякого разумения. Собственно говоря, он замечал это так часто, что даже подумывал написать для «Панча» занимательную статью, озаглавив ее «Погода и прислуга». Глупые эти создания бесцельно шныряют взад-вперед, на несколько мгновений замирают на месте, а после срываются с него, внезапно исчезая под лестницами либо в коридоре — совершенно как котята. Забавно… однако этим утром они заставляют его дожидаться завтрака так долго, что за этот срок он и вправду мог бы уже написать какую угодно статью.

Легкое головокружение, вызванное, вне всяких сомнений, голодом, вынуждает его присесть в ближайшее кресло. Сквозь табачный туман Уильям смотрит на навощенный пол гостиной и обнаруживает тонкую струйку воды, проникающей сюда через французское окно вследствие одной только силы и напора дождя. Струйка неровно ползет по половицам, мало-помалу приближаясь к нему; путь ей, подрагивающей в ожидании нового натиска ветра, осталось проделать еще неблизкий. Поскольку занять себя Уильяму нечем, он просто сидит, завороженно следя за ее продвижением, мысленно заключая пари о том, достигнет ли она носка его левой домашней туфли ко времени, когда Летти придет объявить, что завтрак подан? Если не достигнет… что он тогда сделает? Ласково поздоровается с Летти. А если достигнет… накажет. Так что судьба Летти в собственных ее руках.

Впрочем, когда служанка, наконец, появляется, ею оказывается не Летти, а Клара.

— С вашего дозволения, сэр, — произносит она (ухитряясь на присущий ей очаровательный манер довести до сведения хозяина, что его позволение или непозволение ей решительно безразлично), — этим утром к вам присоединится за завтраком миссис Рэкхэм.

— Да, я… что?

— Миссис Рэкхэм, сэр…

— Моя — жена?

Клара глядит на него, как на идиота; разве в доме имеется другая миссис Рэкхэм?

— Да, сэр.

— Так она… вполне здорова?.

— Я в ней ничего нездорового не заметила, сэр.

Уильям погружается в размышления, а кончик сигареты, забытой между пальцами, подбирается к ним и, наконец, обжигает.

— Великолепно! — произносит он. — Какой приятный сюрприз.

Вот так Уильям и оказывается сидящим за накрытым на двоих столом, ожидая, когда заполнится пустующее кресло напротив. Он дует на чувствительно обожженные пальцы, потряхивает в воздухе ладонью. Уильям был бы не прочь обмакнуть их в ледяное вино или воду, но перед ним только чай да кувшинчик с молоком, которое вскоре понадобится ему (и… и Агнес?).

Столовая, рассчитанная на семью библейских размеров, выглядит безрадостно поместительной. Кто-то из слуг, желая, видимо, сгладить это впечатление, забил камин поленьями, отчего излишки тепла скапливаются под столом, удерживаемые там тяжелой льняной скатертью. Было бы лучше, если б они, напрягши свои скудные умственные способности, додумались пошире раздвинуть шторы: не очень-то здесь светло.

Летти вносит блюдо гренков и горячей сдобы. Она сегодня совсем не в себе, бедняжка. Отнюдь не так выглядела эта служанка в то утро, когда Уильям сообщил ей, что она станет получать на два фунта в год больше, «поскольку Тилли у нас больше не служит». Тогда ни малейшей хмурости в лице ее не отмечалось! Впрочем, он знает, в чем тут причина: решать, какую в точности работу кому из слуг надлежит выполнять, обязана Агнес, хозяйка дома, а она этого не делает. И слугам приходится самим выдумывать для себя всё новые и новые занятия.

— Все в порядке, Летти? — негромко спрашивает Уильям, пока она наливает ему чашку чая.

— Да, мистер Рэкхэм.

Из прически ее выбился клок волос, один белый манжет сполз ниже другого. Однако Уильям решает оставить это без внимания.

— Пригасите немного огонь, Летти, — вздыхает он, когда служанка заканчивает начинять его подставочку для гренков. — Еще минута, и все мы просто воспламенимся.

Летти недоуменно помаргивает. Большую часть времени она снует по продуваемым сквозняками коридорам, спальня ее расположена в мезонине, так что тепло — вещь для нее не самая привычная. Маленький, плохо устроенный каминчик Летти обладает склонностью задыхаться и гаснуть, отчего в комнате ее становится еще холоднее; а недавнее увеличение обязанностей не оставляет ей времени, которое потребно, чтобы выскоблить его дымоход.

Пока она, опустившись у камина на колени, исполняет его поручение, Уильям промокает салфеткой лоб. Почему вдруг Агнес выбрала это утро, именно это, чтобы позавтракать с ним? Неужели безумие одарило ее начатками ясновидения? И ей на миг явилась картина: муж и Конфетка in delicto?[30] Видит Бог, Агнес мирно проспала множество мужниных измен, но не ощутила ль она сегодня остаточный пыл его упоения? Да, вещь возможная: упоение Уильяма пронизывает дом подобно скопившемуся перед грозой электричеству, возбудило оно и Агнес. Вот сию минуту она лежала без чувств в окутанной тьмой, тихой спальне; а в следующую глаза ее рывком, точно у куклы, раскрылись, пробужденные к жизни изменениями атмосферного заряда.

Уильям исподтишка снимает с масленки крышку и, зачерпнув немного золотистого масла, смазывает им пальцы.

Оставим пока Уильяма, последуем за покидающей столовую Летти. Сама по себе Летти никакого значения не имеет, однако по пути к длинному, ведущему на кухню подземному коридору, она видит спускающуюся по лестнице Агнес, а ведь Агнес — одна из тех, ради знакомства с кем вы сюда и прибыли. И потому будет много лучше, если вы воспользуетесь возможностью понаблюдать за ней сейчас, до того, как она соберется с силами, потребными, чтобы предстать перед мужем.

Итак, перед вами Агнес Рэкхэм, с опаской, прикусив губу, сходящая по винтовой лестнице. Скрепя сердце она доверяет свой вес каждой из покрытых ковровой дорожкой ступенек, вцепляясь в перила ладонью с белеющими костяшками и прижимая другую к груди, прямо под оранжевым воротом своего утреннего халата. Он сшит из бархата цвета берлинской лазури, этот халат, и просторен в сравнении с ее грациозным телом настолько, что подруб его грозит опутать укрытые мягкими серыми туфлями ступни и сбросить Агнес с лестницы.

Вы задаете себе вопрос — не случалось ли вам где-то видеть ее и прежде? — да, случалось. Агнес — идеал высокой викторианской эпохи; в пору женитьбы на ней Уильяма она была самим совершенством, пусть и выглядит теперь, когда семидесятые переваливают за половину, женщиной чересчур эксцентричной. Ставшие ныне писком моды обличия и манеры не имеют к Агнес ни малого отношения, и все же, она остается идеалом, чью вездесущность невозможно избыть всего за одну ночь. Она украшает тысячи живописных полотен, десятки тысяч старых почтовых открыток, сотни тысяч жестянок с мылом. Она — образец фарфоровой женственности — пять футов два дюйма росту, синие глаза, гладкие, тонкие светлые волосы и рот, похожий на розовый окоем крошечного влагалища, девственного, разумеется.

— С добрым утром, Летти, — говорит она, останавливаясь и припадая, чтобы произнести эти слова, к перилам. Трудная встреча с мужем еще впереди и нет никакого резона искушать на этом рискованном спуске Судьбу, говоря и переступая одновременно.

При появлении жены Уильям вскакивает.

— Агнес, дорогая! — восклицает он, спеша выдвинуть ее кресло из-под стола.

— Пожалуйста, Уильям, не суетись, — отвечает она.

Так начинается битва, давняя битва, в которой каждый из них норовит закрепить за собой преимущественное право именоваться нормальным человеком. Существуют же мерки, коим удовлетворяют все разумные люди: вот и следует выяснить, кто из них двоих не отвечает этим меркам с большей явственностью. Кого сочтет более неполноценным незримо замерший в пространстве между ними беспристрастный судья? Стартовый пистолет уже выстрелил.

Усадив жену, Уильям чопорно возвращается к собственному креслу. Повисает тишина, такая мертвая, что оба супруга слышат раздающееся неподалеку шипение озабоченных женских голосов — что-то такое насчет закатившей скандал Стряпухи, и несогласия между шипящими (Летти и Кларой?) по части того, кто из них здесь главнее.

Агнес, не обращая внимания на разразившуюся из-за нее свару, спокойно намазывает масло на сдобу. Откусив кусочек, она убеждается, что сдобу эту соорудили из остатков хлебного мякиша, и возвращает ее на тарелку. Ей больше пришлась бы по вкусу обычная сладкая пышка, еще теплой вынутая из салфетки.

Минуту-другую спустя в столовую Рэкхэмов входит раскрасневшаяся Летти.

— С вашего дозволения… — с жеманной улыбкой произносит она и приседает в реверансе — насколько ей, держащей на каждой подрагивающей ладони по большому, изрядно нагруженному подносу, таковой удается изобразить.

— Благодарю вас, Летти, — произносит Агнес, наблюдая за мужем, пока на стол выставляются одно за другим блюда: настоящий завтрак из тех, какие подают, лишь когда в доме наличествует хозяйка, умеющая добиться его приготовления.

Над яйцами еще поднимается парок, ломтики бекона хрустки и крепки до того, что ими хоть масло намазывай, сосиски проварены как полагается, ни одна не лопнула; коричневатые, точно суглинок, грибы, рулеты, оладьи, идеально поджаренные почки — все это и многое иное расставляется перед Рэкхэмами.

— Что ж, надеюсь, на аппетит ты сегодня не жалуешься, дорогая, — не без язвительности произносит Уильям.

— О нет, — заверяет его Агнес.

— Стало быть, чувствуешь ты себя хорошо?

— Вполне, благодарю, — она обезглавливает яйцо: желток его до того шафранов и мягок, что лучшего и желать не приходится.

— Ты и выглядишь очень хорошо, — отмечает Уильям.

— Спасибо, — она шарит глазами по стенам в поисках вдохновения, которое позволит ей продолжить разговор. И хоть никаких окон с места, на котором Агнес сидит, не видно, она вспоминает вдруг дождь, который всю ночь составлял ей компанию, исчерчивая окна спальни наверху.

— Должно быть, это погода улучшила мое самочувствие — задумчиво произносит она. — Ужасно странная погода, ты не находишь?

— Угум, — соглашается Уильям. — Очень мокрая, но далеко не столь же холодная. Не правда ли?

— Да, верно, морозливости больше нет. Если, конечно, существует такое слово, «морозливость».

(Какое облегчение! На отсырелом фундаменте погоды все же выстраивается пусть и худосочный, но разговор.)

— Что ж, дорогая моя, если такого слова и не существует, ты только что сделала английскому языку хороший подарок.

Агнес улыбается, но, к сожалению, Уильям именно в эту минуту вглядывается в рулет, пытаясь понять, из чего тот изготовлен — из говядины или из баранины. И потому улыбку приходится продлить до мгновения, в которое он поднимает взгляд и замечает ее, — правда, к этому времени, хоть Агнес и продолжает удерживать первоначальную складку губ, улыбка лишается чего-то трудноопределимого.

Загляните в сердце ее и вы увидите очень миленькую картинку вроде тех, что изображают детство Девы Марии. Вот это и есть Агнес, но не такая, какой знаем ее мы: Агнес, не подвластная возрасту и переменам, безукоризненная — не падчерица какого-то там Ануина, не супруга какого-то Рэкхэма. Волосы этой Агнес шелковистее, наряды цветистее, душу ничто не тревожит, и самый первый Сезон ее еще впереди.

Агнес вздыхает. На самом деле, с первого ее Сезона миновало столько лет, что и вспоминать не хочется, а честолюбивые замыслы на следующий у нее довольно скромны. Она не мечтает вращаться в самом что ни на есть высшем свете — упование, бывшее более чем достижимым, когда она оставалась еще падчерицей лорда Ануина, но ныне, едва стало ясно, что Уильям, если для него вообще существует некое будущее, никогда не обратится в прославленного писателя, каким рисовало его воображение Агнес, сошедшее на нет. Уильяма ждет будущее главы парфюмерной фирмы, — при условии, что он, наконец, раззадорится настолько, что решится принять это бремя, — вот тогда, став очень, очень богатым, он сможет медленно подняться на общественном небосводе повыше. До той же поры, лучшее, на что вправе рассчитывать Рэкхэмы, это вращение в низших кругах светского общества. Агнес сознает это. Ей такое положение не по душе, но она его сознает и полна решимости извлечь из него все, что сможет.

Итак, каковы же ее предвкушения? Ей вовсе не нужно, чтобы мужчины сочли ее красавицей. Это сулит только новые беды. Не надеется Агнес и на восхищение женщин; от них она ожидает лишь вежливого безразличия — ну и обмена ехидными сплетнями за ее спиной. Если честно, она не помышляет даже о том, что следующий Сезон позволит ей обзавестись хоть какими-то новыми связями. Напротив, Агнес намерена просквозить его, ни на кого не глядя, произнося лишь пустейшие фразы и не вслушиваясь ни во что, требующее чего-то большего, нежели самое поверхностное внимание. Это, как убедил ее прежний опыт, курс наиболее безопасный. Сильнее, чем к чему-либо еще, она тяготеет к блаженству, которое ощутит, оказавшись приемлемой за пределами своей спальни, облачившись в наряды, более изысканные, чем ее покрытые множеством пятен, стиранные-перестиранные пеньюары.

— А знаете, мэм, — произносит Клара, — миссис Уимпер просто позеленеет, когда увидит вас в этом платье. Я встретила в городе ее горничную, и та сказала, что миссис Уимпер изнывает от желания носить такой же фасон, да только она для него уже толстовата.

Агнес по-девичьи прыскает, отличнейшим образом понимая, впрочем, что это почти наверное ложь. (Клара вечно выдумывает что-нибудь в таком роде.) С каждой минутой Агнес становится лучше — боль в голове стихает, может быть, Агнес даже попросит Клару раздернуть шторы… Но тут раздается стук в дверь.

Кларе не остается ничего иного, как позволить той части платья, которой она занималась, соскользнуть на пол, оставив хозяйку увязать в шелке. Клара встает и, сконфуженно улыбаясь, спешит открыть перед доктором дверь. Длинная тень его вплывает в спальню.

— Добрый день, миссис Рэкхэм, — произносит, неспешно переходя комнату, доктор. Надушенный воздух этого женского святилища подпорчен безошибочно узнаваемым запашком, который разносят теперь воздушные токи, созданные передвижением массивного докторского тела. Он опускает саквояж на пол у кровати Агнес, присаживается на край матраса, кивает Кларе. Кивок означает, что Клара может идти; и это не просто кивок — приказание.

Агнес, уже развернувшая свое кресло от швейной машинки к доктору, сознает, глядя в спину уходящей Клары, что капкан захлопнулся, но все же пытается вывернуться из его зубьев.

— Сожалею, что вас вынудили проделать столь длинный путь, — говорит она. — Потому что, к несчастью, — я хочу сказать, к счастью для меня, — чувствую я себя сейчас хорошо. Да вы и сами это видите.

Добрый доктор не произносит ни слова.

— Конечно, муж вызвал вас, потому что он так заботлив…

Лоб доктора идет морщинами. Он не из тех, кто легко закрывает глаза на человеческую непоследовательность.

— Да, но Уильям дал мне понять, что именно вы настояли на том, чтобы вызвать меня.

— Да, ну что же, и, разумеется, мне очень жаль, — лепечет Агнес, со страхом отмечая привычное обыкновение доктора чуть приподнимать, выслушивая ее, подбородок, словно он не желает пропустить мимо ушей ни единой ее бессмысленной лжи. — Наверное, в ту минуту я ощущала себя такой нездоровой и… и опасалась самого худшего. Но, во всяком случае, теперь я совершенно пришла в себя.

Доктор Керлью укладывает красиво подстриженную бородку на переплетенные кисти рук.

— С позволения сказать, миссис Рэкхэм, на мой взгляд, вы очень бледны. Агнес пытается прикрыть нарастающую в ней панику жеманной полуулыбкой:

— О, это, наверное, пудра, не правда ли?

Стоит ему разволноваться подобным образом, как в ушах его начинают звучать нашептывания похоти. И он пристает к миссис Фокс с просьбами поподробнее рассказать о ее работе среди падших женщин, отлично сознавая при этом: помимо того, о чем ему хочется узнать, существует и то, что он хочет лишь наглядно представить.

— А как… как одеваются эти несчастные? — спросил у нее Генри в одном подобном случае; они тогда прогуливались по Сент-Джеймсскому парку.

— По последней моде, более или менее, — ответила, ничего не заподозрив, она. — Впрочем, есть и такие, кто отдает предпочтение облику более старомодному. Некоторые из тех, с кем мне приходится встречаться, еще расчесывают волосы на прямой пробор, без челки. В целом, я бы сказала так: расцветки их платьев на несколько месяцев отстают от моды — хотя я вряд ли годна в арбитры по части подобных материй. А почему вы спрашиваете?

— Их наряды… Они не… не свободны?

— Свободны?

— Эти женщины, они… не выставляют свои тела напоказ?

Она примолкла, серьезно обдумывая вопрос. И наконец, ответила:

— Полагаю, да, выставляют. Однако значение имеет не столько наряд, сколько то, как его носят. Платье, которое на мне может выглядеть более чем пристойным, на них обращается в наряд Иезавели. То, как они стоят, сидят, жестикулируют, ходят, может быть непристойным до крайности.

Генри задумался — как именно должна сидеть блудница, чтобы постыднейшим образом отличаться от порядочной женщины? Как должна она стоять, как двигаться? По счастью, в тот раз Генри спасли от него самого (сколь ни сомнительным было это спасение) Бодли и Эшвелл, прибежавшие к ним по парку.

Сегодня же, в это солнечное воскресное утро, среди виднеющихся повсюду красот посланной Богом весны, под тугими одеждами Генри Рэкхэма вновь учиняется некое беспорядочное брожение. Миссис Фокс совсем недавно воскликнула: «О, если б вы только знали, в состоянии какой нравственной анархии они живут…!», — и ему отчаянно хочется это узнать. Генри просит ее о подробном рассказе и таковой получает.

Пока они неторопливо шагают дальше, миссис Фокс пересказывает ему истории из жизни «Общества спасения». (Какие-либо оголенные тела, какие-либо объятия в этих историях неизменно отсутствуют, однако Генри все равно выслушивает их с пылающими ушами.) Она рассказывает об одном давнем уже случае, когда ее и других сестер из «Общества» допустили в дом греха, и они увидели там девушку, которой вне всяких сомнений недолго оставалось жить на этом свете. Миссис Фокс выразила озабоченность здоровьем несчастной, и Мадам резко ответила ей, что девушка находится в хороших руках — получше любых докторских, — и что, если говорить начистоту, миссис Фокс и сама-то выглядит не шибко здоровой, так не хочет ли она прилечь в одной из свободных пока комнат?

— Должна признаться, извращенность ее представлений меня попросту потрясла.

— Еще бы, — бормочет Генри. — Предложение коварное и крайне распущенное.

— Нет-нет, потрясло меня не оно, а ее неприятие Медицины! В сознании этих людей царит совершенный кавардак: Бог и доктора плохи, а проституция хороша!

Генри сочувственно хмыкает. В его сознании кавардак обретает очертания телесные — груды извивающихся розовых женщин, прыгающих одна на другую, будто лягушки в пруду.

— Вам я тоже кажусь больной? — неожиданно спрашивает миссис Фокс.

— Вовсе нет! — восклицает он.

— Ну, как бы там ни было, я чувствую боль вот здесь, — говорит она, кладя ладонь на грудь, — при мысли о несчастных девушках, попавших в лапы той злой женщины, при попытках вообразить жестокое обращение, какое им, верно, приходится сносить.

Генри, изо всех сил старающийся не воображать обращение, которое приходится сносить несчастным девушкам, с облегчением обнаруживает, что по Юнион-стрит навстречу ему и миссис Фокс движется возможность сменить тему разговора.

— Посмотрите туда, миссис Фокс, — говорит он, — вам не кажется, что это наша знакомая?

По направлению к ним семенит коренастая, пухлая дама в пышном лиловом платье с черной отделкой. На шляпке ее попрыгивает вверх-вниз пук крашеных перьев, которых хватило бы на всю жизнь и не самой маленькой птице, парасоль дамы обладает пропорциями континентальными.

— Ваша, быть может, — отвечает миссис Фокс. — Я же, уверена, никогда ее прежде не видела.

(На самом деле, женщин к ним приближается две, однако служанка — существо незначащее и имени не заслуживает.)

— С добрым утром, леди Бриджлоу, — произносит Генри, едва они сближаются на приличное для обмена приветствиями расстояние. В ответ дама выпрастывает из черной муфты ладонь в лиловой перчатке и сдержанно помахивает ею.

— Доброго утра и вам, мистер Рэкхэм, — и она, слегка сощурясь, оглядывает миссис Фокс. — Не думаю, что я знакома с вашей спутницей.

— Позвольте представить вам миссис Эммелин Фокс.

— Enchantée,[40] — леди кивает, улыбается и, не останавливаясь, следует со своей горничной дальше, черные башмачки их постукивают по камням мостовой.

Генри, подождав, пока они покинут пределы слышимости, поворачивается к миссис Фокс, чтобы сказать сдавленным от негодования голосом:

— Вами погнушались.

— Не сомневаюсь, что переживу это, Генри. Не забывайте, я привыкла к тому, что перед моим носом захлопывают двери, к тому, что меня поносят дурными словами. И взгляните-ка: мы на углу Уильям-стрит. Как по-вашему, не знак ли это, посланный нам Провидением, желающим, чтобы мы свернули направо и навестили вашего брата?

Генри хмурится, ему всегда становится не по себе от вольных шуточек миссис Фокс, которые люди здравомысленные могли бы счесть богохульством.

— Полагаю, как раз из дома Уильяма леди Бриджлоу и возвращалась.

— Да уж, наверное, не из церкви, — замечает миссис Фокс. — Однако развейте мое недоумение, Генри: я и не знала, что аристократия считает вашего брата достойным ее визитов.

— Ну, они ведь соседи, в некотором смысле.

(Теперь он вспоминает — Уильям рассказывал ему об этой даме очень многое, как если б она чем-то сильно интересовала его.)

— Соседи? Но их разделяет не меньше дюжины домов.

— Да, но… — Генри старается припомнить последний разговор с братом. Что-то такое о самоубийстве, нет? Ах да:

— Уильям единственный, кто не винит эту леди за то, что муж ее покончил с собой.

— Покончил с собой?

— Да, — застрелился, сколько я знаю.

— Бедняжка. Разве не мог он просто развестись с ней?

— Миссис Фокс!

Песик, устроившийся у ворот, ведущих во владения Уильяма Рэкхэма, поднимает в надежде дворняжью голову, а затем начинает облизывать свои детородные органы, явно не сознавая, что подобным способом приязненного внимания ему заслужить не удастся.

— Не смотрите, миссис Фокс, — пропуская ее перед собою в калитку, просит Генри.

Эммелин оборачивается, однако видит лишь пса, с мольбой взирающего на нее задушевными карими глазками сквозь закрываемую перед его носом калитку. «Бедняжка», — думает миссис Фокс.

— Может быть, это собака Уильяма? — спрашивает она, вступая вместе с Генри на ведущую к дому дорожку.

— Уильям, насколько я знаю, домашних животных не держит.

— Он мог завести собаку и после того, как мы были у него в последний раз.

— Ну, не думаю, что он остановил бы свой выбор на дворняге.

Генри подходит к парадной двери брата (украшенной гирляндой витиеватых «Р» двери, которая могла бы принадлежать ему) и дергает за шнурок звонка. Шнурок еще продолжает покачиваться, а Генри уже понимает, сколь многое изменилось в доме со времени его последнего визита сюда, состоявшегося несколько недель назад, sans[41] миссис Фокс. Может быть, дело тут в том, как сверкают «Р», начищенные настолько, что латунь их обратилась едва ли не в золото. Может быть, в том, что дверь открывается не через минуты, а через секунды после звонка, или в том, как здоровается с гостями Летти — с таким пылом, точно ей сию минуту впрыснули сыворотку подобострастия. Вестибюль за ее спиной походит на парадную выставку — сверкание красок и ни единой пылинки.

— Прошу, прошу! — восклицает, весело взмахивая руками, стоящий на срединных ступенях ведущей наверх лестницы Уильям Рэкхэм. Генри едва узнает брата — на верхней губе и подбородке его пробилась темная курчавая поросль, голова острижена еще короче, отчего волосы кажутся прилипшими к ней. Костюм на нем не воскресный, но обычный, повседневный — минус сюртук, плюс доходящий до лодыжек халат с золотыми отворотами. Конечности же Уильяма выставляют всем на показ следующее: увеличительное стекло, сигару и престраннейшие двухцветные туфли. И все-таки, самая приметная новость — это его сияющая улыбка.

Так начинается большая экскурсия. Не оскользнитесь, полы только что навощили!

— Сюда, прошу вас, сюда.

Хозяин дома проводит по своим владениям брата Генри и его спутницу, показывая им все. Меланхоличность, давно уже ставшая для дома Рэкхэма подобием характерного душка, выдворена из него навсегда. Все окна заменены; старые ступеньки с дорожек парка убраны; рамы французских окон гостиной накрепко привинчены к полу. В доме веет краской, обойным клеем и свежим воздухом. К стыдливому сокрушению Генри, в вестибюле и в этот день трудятся трое рабочих, наклеивая под бдительным приглядом специально для того покинувшей постель Агнес последние полотнища обоев.

А не заметил ли Генри, что ограда поместья больше уже не ржаво-коричневая, но розовая? Нет? Ха-ха! Мой брат, как всегда, пребывает в своем собственном мире. А что он скажет о парке? Какова разница, а? Садовник носит фамилию Стриг — честное слово! Сильно, не правда ли? Стриг! Ха-ха! Мул, а не человек, но такой-то и нужен, чтобы привести в божеский вид буйные заросли, обступившие оранжереи.

Впрочем, изменения претерпели не только дом и ближайшее его окружение. Уильям Рэкхэм предпринял немало других серьезных шагов, или, по крайней мере, распорядился, чтоб их предприняли. Взять ту же прислугу.

Все, что было в доме неправильного, приведено в порядок. Джейни, избавленная от излишних обязанностей, вновь обратилась в мойщицу и, несомненно, рада-радешенька тому, что отвечает только за тряпки, щетки да швабры. Нанята новая кухонная девушка, которая будет также помогать Летти в отправленьи ее обязанностей, так что теперь Летти может уделять гораздо больше внимания нуждам гостей и хозяев. Скоро появится и еще одна служанка, и тогда женщин у Уильяма будет полный комплект; нанимать новых — до переселения в дом много больший (будущее, будущее!) — он не может. Слугу — да, однако он не решил покамест, какого именно. Садовник — приобретение внушительное, более того, необходимое, однако мысль о домашнем слуге ему особо привлекательной не представляется. Кучер? Ммм… да, хотя, на деле, от найма кучера он до поры воздержится, сначала нужно обзавестись выездом. И как знать? Быть может, кучер ему и вовсе не понадобится. Он слишком занят теперь, чтобы попусту тратить время, разъезжая всем напоказ в экипаже. Вот разве что Агнес потребуется в ближайшем Сезоне собственный выезд, тогда придется купить ей карету.

И заметьте, престиж, обретаемый тем, кто заводит мужскую прислугу, ни с каким иным и сравнить невозможно. Служанки — дело другое: позволить себе одну-вторую может любой лавочник или мелочная матрона. Впрочем, садовник — это уже начало и очень недурное, не правда ли? По крайней мере, анархия лужайкам больше не грозит!

Сезон близится, времени на то, чтобы восстановить кое-какие необходимые навыки — к примеру, способность самостоятельно проходить расстояния, большие тех, какие отыскиваются под крышей дома, — остается пугающе мало. Выход в Свет — предприятие не из тех, что совершаются сами собой, он требует репетиций. Полудюжина кругов по бальной зале, если сложить их все вместе, может растянуться на милю.

Вот она и выходит теперь на прогулки. Как ни странно, доктор Керлью эту ее затею одобрил, сказав, что Агнес не хватает «корпускул». И потому, не встретившая никакого сопротивления Агнес семь раз в неделю, по утрам, доходит в сопровождении Клары до парадных ворот, а от них семенит с парасолем в руке по тротуару, предоставленная самой себе, тревожно прислушивающаяся к стуку копыт по булыжникам пустынной мостовой.

Беспородный песик, сам определивший себя на постой у парадных ворот Рэкхэма, почти каждодневно встречает ее рядом с ними, однако Агнес его не боится. Да он никогда и не дает ей для этого повода, никогда ее не облаивает. Всякий раз, что она шаркающей походкой минует его, одолевая неистовый ветер, хлопающий ее юбками, перекашивающий парасоль, песик заверяет ее, помахивая хвостом или благодушно зевая, в полном своем дружелюбии. Агнес он кажется похожим на преувеличенных размеров воскресный ростбиф, округлый и пухлый кусок темно-коричневого мяса, а в глазах его ласковой кротости больше, чем у любого другого известного ей существа. Правда, однажды она, едва не испачкав башмачки в его испражнениях, почувствовала к песику неприязнь, но показывать недовольства не стала, чтобы не оскорбить его чувства — и не спровоцировать на злонамеренные поступки. А в другой раз она увидела, как он вылизывает некую часть своего тела, красную, точно освежеванный палец, однако, не признав этого органа, приняла его за некий присущий собакам придаток, наподобие плавника или шипа, который у песика болезненно воспалился. И поспешила миновать бедняжку, улыбаясь неловко и жалостливо.

Что до существ человеческой разновидности, Агнес они встречаются не часто. Ноттинг-Хилл теперь не так тих, как прежде, но, с другой стороны, он еще не стал частью столицы. Человек, выбирающий улицы с осмотрением, получает возможность направлять все внимание на то, как его ноги выступают одна перед другой, у него нет добавочной нужды отвлекаться на встречи с другими пешеходами. Самая оживленная здесь улица это Кенсингтон-Парк-роуд, ибо по ней пролегает маршрут омнибуса. Агнес же при всякой возможности избегает ее.

Каждое утро она уходит немного дальше. Каждый день набирается новых сил. Пять новых платьев уже закончены, шестое на подходе. Парк, благодарение Стригу, выглядит ужасно мило. А Уильям почти все время пребывает в таком хорошем настроении, хотя (этого нельзя не заметить), отпустив бороду и усы, он неожиданно стал выглядеть намного старше.

Со времени ее последнего обморока они больше не завтракают вместе, однако взяли себе в обычай встречаться за ленчем. Так оно безопаснее, считает Агнес. Утренние прогулки пробуждают в ней здоровый аппетит; риск, что ее обуяет смятение, пока она будет ковыряться в недоеденной закуске, а Уильям — пожирать основное блюдо, осведомляясь попутно, все ли у Агнес в порядке, — теперь отсутствует.

Сегодня оба едят с равным удовольствием. Стряпуха превзошла себя, приготовив из свиного филея, переложенного кусочками окорока, вареного языка, грибов и колбасы, замечательное заливное. Выглядит оно — глаз не оторвешь, а вкусно настолько, что им приходится дважды призывать к столу Летти, чтобы та отрезала еще несколько ломтиков.

— Интересно было бы узнать, что такое вот это, — бормочет Уильям, выуживая из желе не знакомый ему ингредиент.

— Это кусочек фисташкового ядрышка, дорогой, — сообщает Агнес, радуясь тому, что знает нечто ему не известное.

— Занятно, — произносит он, и в который раз пугает Агнес, поднося поблескивающий обломочек к носу и с силой втягивая воздух. Последнее время Уильям нюхает все подряд — новые растения парка, обойный клей, краску, салфетки, писчую бумагу, собственные пальцы и даже чистую воду. «Нос обратился в самый чувствительный из моих органов» — говорит он ей перед тем, как пуститься в объяснение почти не уловимых, но существенных (для парфюмерного дела) различий между одним лепестком цветка и другим. Агнес радуется тому, что мужа наполняет решимость овладеть тонкостями его профессии, тем более что решимость эта принесла им вдруг столь большие достатки; и все же ей хочется верить, что во время Сезона, когда они будут появляться на людях, Уильям не станет принюхиваться ко всему на свете.

— Да, я тебе не говорил? — говорит ей Уильям. — Я собираюсь сегодня вечером взглянуть на Великого Флателли.

— Он как-то связан с духами, дорогой? Уильям ухмыляется:

— Можно сказать и так, — но затем, ковыряясь в запеченном на околопочечном жиру изюмном пудинге, все же поясняет: — Нет, дорогая. Это артист.

— Мне следует что-нибудь знать о нем?

— Весьма и весьма сомневаюсь в этом. Он выступает в мюзик-холле Ламли.

— А, ну хорошо.

Говорить что-то еще никакой нужды нет, однако Агнес угнетает сознание ее неосведомленности. И минуту спустя она добавляет:

— А Ламли так и остался Ламли, нет?

— О чем это ты, дорогая?

— О том, что его не… он ни в каком отношении не вырос?

— Вырос?

— Поднялся ступенью выше… стал более фешенебельным… — слово «класс» от нее ускользает.

— Не думаю. Полагаю, меня будут окружать там мужчины в матерчатых кепках и женщины, которые не досчитываются зубов.

— Ну, если тебе это по душе… — произносит она и сооружает недовольную гримаску. Пудинг слишком жирен, а от заливного, ощущает Агнес, у нее вот-вот начнется разлитие желчи, однако устоять перед ломтиком кекса Агнес все же не удается.

— Человек не может питаться одной лишь высокой культурой, — изрекает Уильям.

Агнес жует кекс. И этот тоже оказался жирнее, чем она ожидала, к тому же ее томит подозрение, что все-таки существует нечто такое, о чем ей следует знать.

— Если ты… — она запинается. — Если ты увидишь там кого-то… в Ламли… я хочу сказать, кого-то значительного, человека, которого я могу встретить во время Сезона… Расскажи мне, хорошо?

— Разумеется, дорогая, — Уильям поднимает к носу кусок кекса, принюхивается. — Черная смородина, изюм, пропитанная хересом апельсинная цедра. Миндаль. Мускатный орех. Тмин… Ваниль, — и он ухмыляется, словно ожидая овации.

Агнес слабо улыбается.

Менее чем в миле на запад от дома Рэкхэмов, покашливает в платочек миссис Эммелин Фокс, одевшаяся для выхода на люди, но кухни пока не покинувшая. Погода нынче нехороша для нее, в воздухе присутствует что-то гнетущее, насылающее головную боль и теснение в груди. К завтрему надо постараться поправиться, иначе она пропустит обход, совершаемый сестрами из «Общества спасения».

Не заглянуть ли ей дорогой к отцу, не попросить ли у него глоток микстуры? — думает она, однако решает, что это лишь встревожит его. К тому же, кто знает, по какому неотложному вызову уже мог отправиться он со своим саквояжем, полным лекарств и инструментов? Ибо отцом Эммелин приходится не кто иной, как доктор Джеймс Керлью, человек весьма занятой.

И потому она просто проглатывает ложку печеночных солей, запивая их, чтобы перебить вкус, горячим какао. Какао оказывает на Эммелин и действие дополнительное, оно согревает ее — не только сжимающие чашку холодные ладони или укрывшийся в чреве ее капризный желудок, но все тело. На самом деле, ей даже становится слишком жарко: лоб покусывают капельки пота, узкие рукава начинают сдавливать руки. И она торопливо выходит из кухни в сад.

Дом у нее побольше, чем у Генри, да и сад посолиднее, хоть он и зарос с тех, лучших его времен, когда в нем ковырялся муж Эммелин. Будучи человеком отчасти эксцентричным, муж (его звали Бертрамом), выращивал для семейного стола экзотические растения, которые отдавал служившей у них в ту пору кухарке. В саду и поныне растет наполовину укрытый сорными травами испанский козелец, а в каком-то другом его углу еще кроются придушенные корни козлобородника. Время от времени отец присылает своего садовника, чтобы тот выполол худшие из сорняков, расчистил дорожки, по которым могла бы прогуливаться Эммелин, однако летом сорняки разрастаются заново, а зимой просто спят, затаясь. Затем пышная зелень эта вновь возрождается к жизни, между тем как большие, отгороженные, похожие формою на гробы участки, на которых Берти выращивал чудовищный, в рост человека, чертополох (как он назывался — кард?), остаются забитыми тусклой и голой, истощившейся землей.

Он, Берти то есть, был безразличен ко всему долговечному, стойкому, а вот эфемерное и броское его просто пленяло. Но человеком он был хорошим. Дом, который они делили, для нее одной великоват, и все же Эммелин так в нем и живет — ради мужа. Ради памяти о нем. Берти мало сделал такого, что могло бы запомниться, да и мыслей сколько-нибудь глубоких (если они вообще у него имелись) никогда не высказывал, вот и получается, что лучший способ сберечь память об их браке состоит в том, чтобы остаться жить в его доме.

Сейчас она стоит посреди сада, ладони ее все еще обнимают чашку с какао, разгоряченный лоб остужается ветерком. Еще немного и ей станет лучше. Она же не больна. Просто следовало открыть прошлой ночью окно, проветрить дом после вчерашнего не по времени теплого дня. Так что голова у нее болит по собственной ее вине.

Конфетка хмурится, собирая в морщины текст, зеркально отраженный ее лбом. Чего-то здесь не хватает, думает она. Но чего? Длинная вереница других мужчин, до сей поры появлявшихся в рукописи, воодушевляла ее на вспышки готической жестокости, и она с наслаждением предавала этих самцов страшной их участи. Сегодня же, расправляясь с самой последней из своих жертв, она никак не может призвать себе на подмогу то, что ей требуется — искру озлобления, которая воспламенила бы ее прозу. Конфетке нужно пролить кровь, но какой-то чуждый ей голос, зудит: «Ох, ради Бога, оставь ты этого бедного дурака, пусть себе живет».

«Ну что ты размякла? — укоряет она себя. — Давай-ка, вонзи кинжал в его глотку, в зад, в брюхо — да поглубже, по самую рукоять».

Она зевает, потягивается под теплым, чистым одеялом. Вот уже не один день Конфетка спит в одиночестве, и постель пахнет только ее телом. Как и всегда, кровать застелена полудюжиной чистых простыней, переложенных навощенным холстом — всякий раз, как простыня загрязняется, Конфетка срывает ее, получая постель свежезастланную. До того, как в жизни ее появился Уильям Рэкхэм, простыни сдирались с кровати с однообразным постоянством, теперь же они остаются на месте, все полдюжины, порою по нескольку дней кряду. Каждое утро Кристофер поднимается наверх, чтобы забрать покрытые пятнами простыни, и ничего у двери ее не находит.

Какая роскошь!

Она соскальзывает поглубже под одеяло, рукопись грузно покоится на ее груди. Рукопись эта похожа на добычу старьевщика — разнокалиберные страницы, втиснутые в картонную папку со множеством написанных на обложке и перечеркнутых названий. Только одно слово и уцелело в самом верху, над перекличкой вымарок:

«Конфетка».

Роман ее — это хроника жизни молодой проститутки с рыжими волосами по пояс и карими глазами, работающей в таком же, как у Конфеткиной матери доме, коим правит отталкивающее существо, именуемое миссис Джеттисон. За вычетом событий выдуманных — убийств, к примеру, — это история ее собственной жизни, ну, во всяком случае, юности, проведенной на Черч-лейн. История голой, плачущей девочки, сжимающейся, проклиная мироздание, в комок под замаранным кровью одеялом. Рассказ о пышущих ненавистью объятиях и пропитанных отвращением поцелуях, о привычном повиновении и тайной жажде мести. Реестр скотообразных мужчин, переминающихся в нескончаемой очереди человеческих отбросов, грязных, воняющих джином, виски и пивом, скабрезных, с сальными пальцами и покрытыми слизью зубами, косоглазых, престарелых, труповидных, ожирелых, колченогих, с волосатыми задами и непомерными елдаками — и каждый с нетерпением ждет своего случая урвать последний, еще уцелевший кусочек невинности и сожрать его.

Присутствует ли в этой истории хотя бы дуновение удачи? Нет! Удача, что-нибудь наподобие явления Уильяма Рэкхэма, лишь испортила бы все. Героине надлежит изведать одни лишь упадок и нищету, она никогда не сможет перебраться с Черч-лейн на Силвер-стрит, и ни один мужчина не предложит ей того, чего она жаждет — и в особенности, избавления от тягот ее юности. Иначе этот роман, задуманный как вопль неутолимого гнева, рискует обратиться в одну из тех небылиц — «И я, дорогой читатель, стала его супругой», — которые ей столь ненавистны.

Нет, одно можно сказать наверняка: в ее рассказе счастливого конца не предвидится. Героиня Конфетки мстит мужчинам, которых она ненавидит, но мир все равно остается в руках мужчин и к мести такого рода относится нетерпимо. А потому завершением рассказа — и это одна из немногих обдуманных Конфеткой загодя частностей, — станет смерть героини. Конфетка считает ее неизбежной и верит, что в этом читатели с ней согласятся.

Читатели? Да, разумеется. Конфетка намерена, закончив роман, предложить рукопись издателю. Но Боже мой, возразите вы, кто возьмется издать его и кто станет читать? Этого Конфетка не знает, однако уверена — шансы на успех у нее имеются. Печатается же лишенная каких ни на есть достоинств порнография, как печатаются и респектабельные романы с их благовоспитанными призывами к преобразованию общества (да вот, всего лишь два года назад Уилки Коллинз издал роман «Новая Магдалина», роман лакейский и слабый, в нем выведена проститутка по имени Мерси Меррик, уповающая на возрождение к новой жизни… Книга, которой хочется гневно ахнуть об стенку, однако успех ее доказывает, что публика готова читать о женщинах, видевших в жизни далеко не один мужской причиндал…) Да, на свете должны существовать восприимчивые умы, изголодавшиеся по неприкрашенной правде — и еще больше их сыщется в искушенном и снисходительном будущем, до которого уже рукой подать, Как знать, быть может, ей даже удастся зарабатывать пером на жизнь. Для этого хватило бы пары сотен преданных читателей — успех, коим пользуется Рода Браутон, Конфетку не прельщает.

Она всхрапывает и просыпается снова. Рукопись соскользнула с ее груди, рассыпав по одеялу страницы. Сверху лежит самая первая.

Все мужчины устроены одинаково, — утверждает она. — Если я и усвоила что-то за время, проведенное мной на нашей планете, так именно это. Все мужчины устроены одинаково.

Как я могу говорить об этом с такой убежденностью? Уж наверное я не успела узнать всех, какие есть на свете, мужчин? Напротив, дорогой читатель, вполне может статься, что и успела!

Мое имя: Конфетка…

Конфетка спит.

Генри Рэкхэм освобождает от оберток купленные им в лавке собачьих и кошачьих кормов ярко-красные сердца, темноватую печень, розовые куриные шеи, и бросает на пол кухни несколько кусочков того и сего. Кошка стремительно налетает на них, впивается зубами в мясо, гладкие плечи ее подрагивают от усилий, с которыми она проглатывает непрожеванные куски. Время от времени Генри случается обращаться к ней с негромкими увещеваниями о сдержанности, ибо он опасается, что кошка может повредить себе, однако сегодня он просто смотрит на нее, смотрит, не протестуя, на алчный лик самой Природы. Он знает, что по прошествии нескольких минут кошка будет лежать у огня, невинная и мирная, как луна. Она будет мурлыкать, отвечая на его прикосновения, лизать ему руку, которая, хоть Генри ее и вымоет, еще сохранит — для кошки — запах сочной, кровавой плоти, коей он ее одарил.

Чему можем мы научиться у кошек? — думает Генри. — Возможно, тому, что всякое существо бывает мирным и добрым — пока не проголодается.

Но как объяснить беззакония тех, кому хватает еды? Быть может, они испытывают голод особый. Голод по благодати, по уважению, по снисхождению Божию. Дай им такую пищу и они возлягут с Агнцем.

Обутый в толстые вязаные носки Генри бесшумно проходит в свою гостиную, опускается на колени у камина. И, разумеется, стоит ему разворошить угли, как кошка присоединяется к нему, мурлыча, готовясь ко сну. А он ни с того ни с сего вспоминает вдруг, что бывает с ним часто, первую свою встречу с миссис Фокс — или, во всяком случае, тот первый раз, когда он осознал ее существование. Сколь бы непостижимым ни казалось это сейчас, он умудрялся не замечать женщину ее красоты, начавшую, как сказала ему потом миссис Фокс, преклонять колени бок о бок с ним еще за несколько недель до события, столь ему памятного.

Это случилось в 1872-м, в августе того года. Она озарила светом, свежим и ярким, то, что представляло собой до поры caméra obscura «Молитвенного и дискуссионного общества Северного Кенсингтона». Она явилась как ответ на его молитвы, ибо в сердце Генри таилось подозрение, что Христос вовсе не намеревался обратить христианство в учение иезуитское, каковым делало его МДОСК.

Тревор Мак-Лиш, вот кто вынудил ее в тот августовский день явить себя во всем блеске. Бакалавр наук, всегда шагавший вровень с новейшими их достижениями, он высказал тогда сомнения в способе, коим принимается Святое Причастие. «Окончательно доказано, — заявил он, — что болезни могут передаваться от человека к человеку через посуду, и в особенности при использовании людьми одних и тех же сосудов для питья». Он высказался за установление новой процедуры — вино Причащения надлежит разливать по чашам, число которых отвечало бы числу причастников. Кто-то спросил, не довольно ли будет просто протирать ободок чаши, и тем устранять бактерии, однако Мак-Лиш уверенно заявил, что к подобным мерам бактерии невосприимчивы.

Собственно говоря, Мак-Лиш принес в «Общество» посвященную этому вопросу петицию, которая адресовалась архиепископу Кентерберийскому, не больше и не меньше, и которую оставалось лишь подписать. Генри подписывать ее не хотел, да и вся затея представлялась ему нелепой, однако сказать об этом он не решался, боясь услышать обвинения в папистской примитивности. Зато решилась высказаться недавно присоединившаяся к «Обществу» молодая леди — миссис Фокс:

— Право же, джентльмены, это лишь жалкая увертка, давно отвергнутая Библией.

Физиономия Мак-Лиша вытянулась, однако Библию, следуя указаниям миссис Фокс, открыли на Евангелии от Луки, глава ||, стихи 37–41, и миссис Фокс, не дожидаясь приглашения, прочитала эти стихи вслух, особенно выделив слова: «ныне вы, фарисеи, внешность чаши и блюда очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства».

Увидеть, как Мак-Лиш с красной, точно бурак, физиономией сминает под столом свою петицию, было удовольствием; обнаружить же вдруг, что на свете существует миссис Фокс — наслаждением. А то, что представительница прекрасного пола, чья красота должна была бы препятствовать укреплению ее веры, еще и оказалась столь начитанной в Библии, едва ли не граничило с чудом. Генри так не терпелось снова услышать голос миссис Фокс. Он и поныне любит слушать ее разговор.

При следующем посещении Конфетки Уильям приносит с собой два издания, которые были обещаны ей в их последнюю встречу.

— О! Ты не забыл! — восклицает Конфетка, по-детски обнимая его. Выглядит она так, точно собирается выйти из дома, — каждый волосок лежит на своем месте, как и каждая складочка отутюженного, темно-синего с черным шелкового платья. Мягкие рукава платья шуршат и перешептываются, когда она обвивает руками талию Уильяма, волосы ее ароматны и немного влажны.

Поверх плеча Конфетки он видит, что комната ее пребывает в безупречном порядке — впрочем, комната оказывается такой при всяком его приходе. На обоях виднеются не замутненные чадом бледные прямоугольники — это там висели прежде невыразительные порнографические гравюры и, хотя со времени их исчезновения прошли уже месяцы, отсутствие этих картинок всякий раз наполняет Уильяма трепетом довольства, ибо убрала их Конфетка но его просьбе. Что она тогда сказала? Ах да: «Как должна выглядеть эта комната, определяют отныне лишь двое: ты и я!». Золотой, и не в одном только отношении, язычок!

Взяв Конфетку за худые плечи, он любовно отстраняет ее от себя на расстояние вытянутой руки. Она улыбается ему, вдвое более прекрасная, чем при последней их встрече. Уильям приходил к ней десятки уж раз, но при каждом свидании с Конфеткой ему кажется, что до этого он видел ее словно бы в полумраке, теперь же она предстает перед ним в залитой ярким светом реальности! Губы ее стали полнее, нос совершеннее, глаза ярче, а в бровях (как же он не заметил этого раньше?), в их рыжине сквозят темновато-пурпурные волоски.

— Да, да, конечно не забыл, — улыбается он в ответ. — Боже мой, до чего же ты прелестна.

Конфетка, зарумянясь, склоняет голову. Да, она краснеет, Уильям готов поклясться в этом, — а краснеть притворно не способен никто! Она и вправду польщена, это же видно!

— Какую сначала? — спрашивает он, показывая ей брошюры.

— Какую хочешь, — отвечает она и на шаг отступает к кровати. Уильям вручает ей недавно вышедшую в свет «Действенность молитвы», сочинение мистера Филипа Бодли и мистера Эдварда Эшвелла. Эта книжица, говорит он, уже наделала шума, главным образом среди десятков священников, с которыми Бодли, сын епископа Бодли, вел «неформальные» беседы. Авторам грозят обвинениями в диффамации, но, поскольку в их сочинении приведены лишь инициалы и названия мест (его преподобие Г. из Степни: «Зачем Господу так уж понадобилось, чтобы меня донимал прострел, я даже и не надеюсь понять»), ни к чему эти обвинения не приведут.

Конфетка, присев на край матраса, перелистывает страницы тонкой книжицы и быстро усваивает ее дух и направление. Она хорошо знает людей вроде Бодли и Эшвелла. Они громогласны, подвержены припадкам смешливости и делают вид, что главнейшее их желание — срывать цветы невинности, между тем как втайне жаждут всего лишь объятий млечно-белых, пышных матрон.

(Если, по самым скромным оценкам, 2500000 британских детишек каждодневно молятся о здоровье своих мам и пап, не следует ли нам, исходя из нынешнего процента смертности, посоветовать малолетним челобитчикам Всемогущего, чтобы они попытались оберегать здравие родителей иными средствами?)

О да, мужчин, подобных им, она знает прекрасно. Они всегда полупьяны, если не пьяны мертвецки, постельные труды их никогда и ничем не заканчиваются, при этом им и платить нечем, и уходить не хочется. И что же, следует ли ей теперь похвалить их труд? Конфетка перебирает в безупречной памяти своей все, что Уильям говорил ей об этих его приятелях, закадычных друзьях увядающей молодости. Может быть, стоит рискнуть?

Она улыбается:

— Какое великолепное… (и, взглянув ему в лицо, Конфетка решается попытать счастья) ребячество.

На миг лоб Уильяма покрывают морщины, он замирает на грани неодобрения, если не гнева. Но затем позволяет себе посмаковать свое превосходство над друзьями, свое недовольство их достойными молокососов махинациями. И воздух между ним и Конфеткой наполняется вдруг сладким любовным согласием.

— Да, — почти изумляясь себе, подтверждает он. — Ребячество, не правда ли?

Конфетка устраивается поудобнее, упираясь одним локтем в матрас, приподнимая под спадающими с кровати юбками бедро.

— И они не нашли себе занятия поинтереснее, ты так полагаешь?

— Нет, не нашли, — подтверждает Уильям. Как странно, что до сих пор ему это ни разу не приходило в голову! Два самых давних его друга и вот, между ними и им пролегла пропасть — пропасть, мост через которую удастся перекинуть, лишь если он снова станет таким же бездельником, как они, или если они отыщут для себя какое-нибудь осмысленное занятие. Какое проницательное наблюдение! И сделано оно чарующей юной женщиной, чье сердце ему выпало счастье пленить. Воистину, в истории его жизни наступили странные, исполненные значения времена.

Немного смущаясь, Уильям протягивает ей в обмен на книгу Бодли и Эшвелла, Конфетке явно не интересную, зимний 1874 года каталог товаров компании «Рэкхэм» (весенний еще не готов), и Конфетка снова удивляет его, взглянув ему прямо в глаза и спросив:

— А скажи мне, Уильям… как идут у тебя дела?

Такого вопроса ни одна женщина ему еще не задавала. Непристойности в нем гораздо больше, чем в болтовне о елдаках и волосянках.

— О… прекрасно, прекрасно.

— Нет, правда, — настаивает она. — Как? У тебя ведь должно быть многое множество конкурентов.

Уильям моргает, он в замешательстве, затем прочищает горло:

— Ну, э-э… компания «Рэкхэм» находится, смею сказать, на подъеме.

— А соперники твои?

— «Нерз» и «Ярдли» несокрушимы, «Риммель» и «Роуленд» пребывают в отменном здравии. У «Низбетта» дела в прошлый Сезон шли не лучшим образом, похоже, он переживает упадок. «Хинтон» хиреет и, может быть, необратимо…

Какой странный оборот принимает их разговор. Существуют ли пределы того, что оказывается возможным в его отношениях с Конфеткой? Сначала литература, теперь вот это!

— Хорошо, — усмехается она. — Это я об упадке твоих соперников — пусть они один за другим испустят последний вздох.

Она раскрывает каталог, начинает перелистывать страницы. Уильям сидит рядом с ней, одна рука его лежит на спине Конфетки, колени упираются в ее теплые юбки.

— Конец зимы — всегда хорошее время для торговли мылом, маслом для ванн и так далее, — сообщает он, чтобы заполнить молчание.

— Да? — произносит она. — Полагаю, это потому, что люди начинают мыться с большей охотой.

Уильям хмыкает. Они провели вместе уже пятнадцать минут и никакой одежды с себя пока что не сняли — почтенная супружеская чета да и только.

— Быть может, и так, — соглашается он. — Главная причина тут — лондонский Сезон. Женщины стараются запастись всем необходимым пораньше, чтобы при наступлении мая, в котором им придется смешиваться с людской толпой, они могли покупать лишь вещи покрупнее, те, что упаковывают в яркие и броские пакеты.

Конфетка внимательно читает брошюру. Когда Рэкхэм поглаживает ее по щеке, она любовно тычется лицом ему в ладонь, целует его пальцы, но глаз от страниц каталога не отрывает. И даже когда Уильям опускается у ее ног на колени и приподнимает юбки, она продолжает читать, лишь немного сдвигаясь к краю кровати, чтобы дать ему больше свободы, но в остальном делает вид, будто не замечает того, что с ней происходит. Это игра, которую Уильям находит до крайности возбуждающей. С головой накрытый слоями мягкой ткани, он слышит сквозь темноту и приглушенный, и резкий звук, с которым переворачиваются страницы, и впивает совсем уже близкий запашок женского желания.

Когда все заканчивается, Конфетка так и остается лежать в постели — на животе, по-прежнему читая каталог. Читает она, хоть недавние усилия и сбили ее с дыхания, теперь уже вслух, одно название продукта компании за другим.

— «Рэкхемово Лавандовое Молочко». «Рэкхемовы Лавандовые Пуховки». «Рэкхемовы Нафталинные Шарики с Ароматом Лаванды». «Рэкхемовы капли „Роза Дамаска“». «Рэкхемово Черное Масло»… — Конфетка, сощурясь, вглядывается в набранные мелким шрифтом слова, затем перекатывается набок. — «Первоклассный и безвредный Экстракт для мгновенного сообщения волосам устойчивого Цвета. Не краска».

Она удивленно возводит брови, поднимает на Уильяма взгляд поверх каталога.

— Да разумеется, краска, — фыркает он; собственная прямота, интимная доверительность его отношений с Конфеткой одновременно и смущает, и радует Уильяма.

— «Рэкхемова Снежная Пыль», — продолжает она. — «Зловонные ноги — это ваша Ахиллесова пята? Попробуйте Рэкхемов „Ножной Бальзам“. Не мыло. Медицинское Средство, составленное по последнему Слову Науки». «Рэкхемова Позолота. Создает столь любимый всеми прекрасный Золотистый Оттенок, десять шиллингов, шесть пенсов. Не краска». «Рэкхемова Девичья Poudre[47]»…

Французский выговор Конфетки, отмечает Уильям, совсем не плох — лучше, чем у большинства. Выше талии она выглядит так же soignée,[48] как любая знакомая Уильяму леди, читающая его каталог, точно стихи; а вот ниже…

— «Рэкхемово Средство от Кашля. Свободно от каких бы то ни было ядовитых веществ». «Рэкхемов Ароматизатор для Ванн. Одного флакона хватает на год». «У вас плохо пахнет от ног? Чтобы не краснеть от стыда, попробуйте „Рэкхемово Серное Мыло“. Не содержит свинца, один шиллинг, шесть пенсов…»

Уильяма вдруг посещает тревожная мысль — уж не смеется ль она над ним? Мурлыкающий голос ее мягок, никаких ноток пренебрежения в нем не слышится. Ноги еще раздвинуты, Рэкхэм видит, как из нее медленно истекает его обильное белое семя. И все же…

— Ты надо мной посмеиваешься? — спрашивает он.

Конфетка опускает каталог на постель, протягивает к Уильяму руку, чтобы погладить его под голове.

— Конечно, нет, — говорит она. — Для меня все это так ново. Я хочу научиться.

Он вздыхает, пристыженный и польщенный.

— Если тебе не терпится восполнить пробелы в твоем образовании, лучше читать Катулла, а не каталог Рэкхэма.

— О, но ведь это писал не ты, правда, Уильям? — спрашивает она. — Каталог составлялся еще при твоем отце, так?

— И далеко не одним человеком.

— Ни в одном из которых не было, я уверена в этом, присущей тебе изысканности, — сейчас она смотрит на него словно бы с мягким вызовом.

Он тянется к брюкам:

— Я не знал бы, с чего и начать.

— О, но я могла бы помочь тебе. Советами, — она улыбается, сладострастно. — Я великая мастерица давать советы.

И снова взяв каталог, Конфетка опускает указательный палец на одну из его строк:

— Я случайно заметила, как ты поморщился, когда я прочитала вот это: «У вас плохо пахнет от ног?». Должна с тобой согласиться, фраза довольно дурного вкуса.

— Бррр, да, — вздыхает Уильям. Он словно слышит голос старика, словно видит, как тот нелепыми зелеными чернилами выводит эти безобразные слова, выставляя кончик языка из наморщенных губ.

— Так давай придумаем фразу, достойную Рэкхэма, — предлагает Конфетка, опуская юбки до колен. — Вернее, Уильяма Рэкхэма.

Она встает, позволяя газете свалиться на пол, подходит к окну. Проверив, не испачкан ли подоконник (первые летающие насекомые уже расплодились, к несчастью, так что никакая предосторожность не повредит), она упирается ладонями в край его и, приникнув горячим, влажным лбом к фригидному стеклу, окидывает взглядом раскинувшийся внизу парк. Старый тополь покрылся прыщами почек, да еще и подхватил какой-то зеленоватый грибок; лужайка чисто выбрита, но кое-где коса и мотыга продрали ее до темной земли. То, что делает с парком Стриг, нагоняет на Агнес меланхолию. Не то, чтобы она не стыдилась поместья Рэкхэма, каким оно было до появленья садовника, — стыдилась и как еще, — однако теперь, когда его подчинили Стригу, Агнес не хватает яркой россыпи маргариток среди деревьев и темно-зеленых ростков травы между камнями мощеных дорожек, благо ничто еще в парке до конца не доведено, и Стриг, по словам его, ждет, когда трава подрастет «как следует».

Агнес чувствует, как на нее снова накатывает потребность поплакать и, чтобы справиться со слезами, покрепче сжимает края подоконника. Но слезы сожаления о маргаритках и дикой траве одна за одной скатываются по ее щекам и, чем чаще Агнес моргает, тем привольней они текут.

21917 дней. А для нее и того меньше, она ведь живет уже так долго. Сколько дней жизни осталось у нее? Всю арифметику, какую Агнес знала, она давно уже позабыла, подсчет оказывается для нее непосильным. Ясно только одно: дни ее жизни сочтены — в самом жестоком и грубом смысле этого слова.

И ведь она же знает: так было далеко не всегда. Во времена Моисея женщины проживали сроки ныне неслыханные — во всяком случае, неслыханные в Англии. Да и сейчас — на Востоке и в дальних пределах Империи отыскиваются премудрые мужчины (и уж наверное женщины тоже?), которые разрешили загадку старения и порчи тела, и переживают, невредимые, одно поколение за другим. Намеки на тайны, коими владеют они, присутствуют в брошюрках спиритов, которые Агнес прячет в корзине с принадлежностями для вышивания; в них есть и зарисовки, сделанные очевидцами различных чудес — святого человека, который бодро улыбаясь, восстал из земли через полгода после его похорон; экзотических черных джентльменов, которые танцуют на пламенеющих углях, и многого иного. Несомненно существуют и книги — древние руководства по запретному знанию, — разъясняющие во всех подробностях каждую методу этих мудрецов. Все, что известно Человеку, где-нибудь да напечатано — другой вопрос, позволит ли «Библиотека Мьюди» заглянуть в эти книги любознательной женщине.

— А неплохая посудина.

— Мне она не нужна, Кристофер.

Он наблюдает за тем, как Конфетка наполняет второй ящик, продолговатый, похожий на нелакированный гроб. Для одежды ее ящик этот подходит идеально — как то, несомненно, и было задумано Рэкхэмом. Конфетка одно за другим укладывает в него длинные платья, располагая их так, чтобы округлые корсажи и пышные турнюры приподнимались на одинаковую высоту. Складки темно-зеленого платья, того, что было на ней в дождливую ночь знакомства с Уильямом, припорошила, замечает Конфетка, пленочка плесени.

Одежда заполняет два с половиной ящика; большую часть оставшегося свободным места занимают шляпки и шляпы. Сгибаясь над ящиком, чтобы поплотнее втиснуть в него шляпные коробки, Конфетка спиной ощущает, что в спальне появился кто-то еще.

— Ну так, на что он похож, твой мистер Хант?

Это Эми переступила порог комнаты, заслонив своей юбкой Кристофера. Одета она лишь наполовину, копна волос ее оставлена не расчесанной, под шемизеткой свободно свисают груди с темными кружками сосков. Как и всегда, материнская грудь эта лишь подчеркивает полное безразличие, с коим относится она к сыну, нежеланному порождению ее чрева.

— Он не хуже большинства прочих, — отвечает Конфетка, однако, понимая, что ящики делают эту характеристику недостаточной, через силу добавляет: — Очень щедр, как видишь.

— Да уж вижу, — без улыбки отвечает Эми.

Конфетка пытается придумать тему для разговора, способную заинтересовать проститутку, специальность которой составляют похабные слова и орошение причиндалов респектабельных джентльменов горячими каплями свечного сала, однако голова ее забита тем, что она узнала в постели от Уильяма. Уподобление запахов клавиатуре музыкального инструмента? Разница между однотонными и составными духами? «Знаешь ли ты, Эми, что из доступных нам ароматов мы можем создать, правильно их сочетая, запах любого цветка за исключением жасмина?».

— А у вас тут как? — вздыхает Конфетка.

— Как обычно, — отвечает Эми. — Кэти держится, пока еще не померла. Ну, а я снимаю пенки с окрестных улиц.

— Какие-нибудь планы?

— Планы?

— На эту комнату.

— Ее Низинчество нацелились на Дженнифер Пирс.

Она оглядывается. По ней, так работники выглядят куда более патлатыми и менее ухоженными, чем любой из здешних кустов лаванды.

— Мне все они кажутся великолепными, — говорит Конфетка.

— Их следовало, черт побери, проредить намного сильнее, — заверяет ее Уильям. — Как раз в это время кусты пускают обильные корни.

— Кха-кха-кха! — заходится в кашле Полковник.

— Ваша ферма намного больше, чем я полагала, — замечает Конфетка, стараясь повернуть разговор в лестное для Уильяма русло. — Кажется, что полям и конца нет.

— Да, но мне принадлежит не вся эта земля, — отвечает Рэкхэм. И пользуясь тем, что они уже поднялись на вершину небольшого холма, указывает вниз, на длинную череду беленых кольев, которые тянутся вдоль одной из дорожек. — Вот это метит границу другой фермы. Лаванда растет тем лучше, чем больше ее высаживают. Пчелы же не отличают кусты одного хозяина от кустов другого. Всего разными участками здешних земель владеет с полдюжины парфюмерных компаний; мне принадлежит лишь сорок акров.

— Сорок акров! — представления Конфетки о том, много это или мало, крайне смутны; ей ясно, впрочем, что в сравнении, скажем, с Голден-сквер сорок акров — площадь огромная. Да, собственно, если бы гигантская лопата выкорчевала вместе с их загаженными корнями все улицы, на которых она жила, их можно было бы свалить прямо в податливой, как подушка, середке этого лавандового рая и забросать мягкой бурой землей, чтобы никто никогда подобной дряни больше не видел.

И однако же, эта ферма есть, о чем уже несколько раз напоминал ей Уильям, лишь малая часть его империи. В других местах расположены другие фермы, и на каждой из них выращивается свой, особый цветок, у него есть даже китобойные суда, добывающие для «Парфюмерного дела Рэкхэма» амбру и спермацет. Конфетка оглядывает раскинувшееся перед ней огромное озеро лаванды, примеряя его к тем количествам ароматических шариков или лепестков, какие смогли бы уместиться в ее ладони. Какое богатство, какое изобилие! Духов, флакончик которых она может купить за немалые деньги, хватает так надолго, а здесь, у самого их истока, духи, вне всяких сомнений, бесцеремонно разливают по бочонкам, а то, что переливается через край, просто втаптывают в грязь — так, во всяком случае, говорит ей воображение. Картина волшебная и непристойная, как образ ювелиров, бродящих по щиколотки в драгоценных камнях, давя их ступнями и перегружая лопатами в мешки.

— Но, право же, Полковник! — с мольбой обращается она к старику и в тоне ее столько же насмешки, сколько и подлинного чувства. — Здесь так… так чудесно. Признайте, по крайней мере, что все это составляет приятный контраст миссис Лик.

— Что? Приятный контраст? — старик принимается гневно ерзать в скрипучем кресле, стараясь извлечь из хранящейся у него в памяти энциклопедии катастроф факты особенно показательные. — Два с половиной года назад сгорели Объединенные фруктовые сады Гранвиля, одни только угли остались! — торжествующе объявляет он. — Двенадцать трупов! 27 числа прошлого месяца — пожар на спичечной фабрике Гетеборга, это в Швеции: сорок четыре человека погибли, девять получили смертельные ожоги! В прошлое Рождество в Виргинии всего за полдня выгорели дотла хлопковые плантации — вместе с тамошними дикарями!

Он замолкает, переводит взгляд на Уильяма Рэкхэма и плотоядно оскаливается:

— А какой костерок получился бы из этого вашего добра, мм?

— На самом-то деле, сэр, — с надменной терпимостью отвечает Уильям, — костер разводят здесь каждый год. Видите ли, мои поля разделены на участки соответственно возрасту того, что на них растет. Некоторым кустам уже пошел пятый год, они выдохлись и в конце октября их сожгут. И уверяю вас, огонь будет настолько силен, что весь Митчем пропахнет лавандой.

— О, какое чудо! — восклицает Конфетка. — Как я хотела бы попасть сюда в это время!

Лицо Уильяма рдеет от гордости — здесь, на холмике, — подбородок выпячивается в направлении принадлежащей ему империи. Какое чудо сотворил он: недавний изнеженный бездельник, пребывавший в стесненных обстоятельствах, стал ныне хозяином этой фермы с ее странно смуглыми работниками, снующими, точно полевки, между кустами лаванды. И шум их труда тоже принадлежит ему, и аромат миллиона цветов, и небо над ними, ибо — если все это принадлежит не ему, то кому же? О, разумеется, Бог по-прежнему владеет всем — предположительно, — но где следует провести разграничительную черту? Только помешанный стал бы настаивать на принадлежности Богу Паддингтонского вокзала или кучи коровьего навоза — так зачем же играть словами, отказывая Уильяму Рэкхэму во владении этой фермой и всего, что находится над и под нею? И Уильяму вспоминаются стихи Писания, которые отец его любил цитировать вечно питавшему сомнения юному Генри: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте (Рэкхэм Старший особо нажимал на это слово) над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле».

Уильям так живо припоминает эти слова, что ощущает себя едва ли не возвратившимся в маленькое тельце, которое занимал в семилетнем возрасте, — плетущимся при первом его посещении этой фермы за старшим братом. Отец, в ту пору темноволосый и рослый, привез их на лавандовые поля, решив, что эта часть его царства может показаться наиболее привлекательной мальчику, который в один прекрасный день оное унаследует.

— А этим леди и джентльменам разрешают уносить домой хотя бы часть лаванды, которую они собирают, отец?

Детский голос Генри — да, Генри, ибо Уильям и в семь лет таких дурацких вопросов не задавал, — доносится до него через все эти годы, чистый, как звон колокольчика.

— А им и не нужно тащить ее в дом, — снисходительно осведомляет своего первенца Генри Калдер Рэкхэм. — Они пропитываются запахом лаванды, просто работая здесь.

— Я думаю, это очень приятное вознаграждение. (Каким же ослом был Генри — всегда!)

Отец хохочет:

— Они работают не только за него, мой мальчик. Мне приходится еще и деньги им платить.

Недоверчивое выражение, появившееся на лице Генри, должно было уже тогда сказать старику, что он выбрал в наследники не того сына. Но не важно, не важно… Время возвышает всякого, кто достоин того.

— Ну тыыы!

Уильям, не обращая внимания на отвратительное брюзжание полковника Лика, окидывает, перед тем, как спуститься с Улейного холма, взглядом свои поля. Все здесь осталось таким же, как в пору его детства — вот разве работники не могут быть теми, что трудились во владениях Генри Калдера Рэкхэма двадцать один год назад, ибо мужчин и женщин тоже приходится, когда они ослабевают, выпалывать и уничтожать, точно выдохшиеся пятилетние растения.

Морщинистая, плотного сложения женщина, несущая на спине набитый ветками мешок, проходит мимо Уильяма и его гостей, кивая им угрюмо и угодливо.

— Вы рассказывали нам, мистер Рэкхэм, о пятилетних растениях, — раздается голос Конфетки.

— Да, — громко отвечает Уильям, глядя на приближающегося к ним второго работника с мешком за спиной. — Некоторые производители собирают урожай и с шестилетних кустов. Но только не Рэкхэм.

— А как скоро после посадки лаванды ее можно использовать, сэр?

— На второй год — хотя наилучшего качества она достигает только на третий.

— И сколько же лавандовой воды дают ваши поля, сэр?

— О, несколько тысяч галлонов.

— Поразительно, не правда ли, дедушка? — спрашивает старика Конфетка.

— Э? Дедушка! Да ты своего деда и не видела никогда!

Конфетка, повертев головой, убеждается, что работники с мешками отошли достаточно далеко и разговора их не услышат.

— Накличете вы нам беду, — погребальным шепотом выговаривает она Полковнику и в виде предостережения дергает его кресло за ручки. — Даже уличный попрошайка не доставляет столько хлопот, сколько вы.

Старик оскаливает зубы и выпутывает жутковатую голову свою из ее свивальников.

— А чего б ты хотела? — ухмыляется он. — Этим любые хитрости и кончаются. Шарады! Маскарады! Ха! Я не рассказывал тебе про лейтенанта Карпа, с которым служил в последнюю большую войну? (Под этим он разумеет не войну с ашанти и даже не Индийское восстание, но войну Крымскую.) Вот хороший пример хитрости! Карп напялил женский плащ, шляпку и попытался пролезть в них за линию фронта, а ветер как дунет, да как задерет ему плащ аж на голову, ну и оказался он у всех на виду — ковыляет кое-как, а между ног мушкет болтается. Никогда больше не видел, чтобы в одного человека столько палили. Ха! Ха! Ха! Хитрости!

Гогот его разносится по окрестным полям, и в них поднимается несколько голов.

— Весьма забавный анекдот, сэр, — холодно произносит Уильям.

— Не обращайте на него внимания, Уильям, — говорит Конфетка. — Он скоро заснет. После полудня он всегда дрыхнет.

Колючий подбородок полковника Лика гневно вздергивается:

— Это было годы назад, шлюшка, мне тогда нездоровилось! А сейчас я поправился!

Конфетка склоняется к нему, пальцы одной ее руки впиваются в правое плечо Полковника, другая ласково поглаживает левое.

— Виссски! — напевно сообщает она ему на ушко. — Виссссски! Через несколько минут полковник Лик уже обмякает, похрапывая, в кресле. Уильям Рэкхэм и Конфетка стоят в тени дуба, наблюдая издали за усердными тружениками. Конфетка так и пышет жаром — и не только от непривычных усилий, коих потребовало от нее катание Полковника в кресле, — ее переполняет счастье. Всю свою жизнь она считала себя горожанкой, полагала, что природа (которую знала лишь по одноцветным гравюрам и романтической поэзии) ничего дать ей не сможет. Теперь она с ликующей безоглядностью отбрасывает эту мысль. Ей необходима уверенность в том, что она проходит под этим великолепным синим небом, по этой мягкой, зеленой земле не в последний раз.

— Ах, Уильям, — говорит она, — ты ведь привезешь меня сюда снова — на большой костер?

— Да, конечно, — отвечает он, ибо распознает в ней свечение счастья и знает, кто его породил.

— Обещаешь?

— Даю слово.

Довольная, она отворачивается, чтобы взглянуть на северо-восток: там, далеко-далеко, висит украшенная радугой завеса дождя. Уильям смотрит на свою любовницу сзади, ладонью заслонив от солнца глаза. Длинная юбка ее мягко шелестит на ветру, лопатки, когда она поднимает, чтобы прикрыть лицо, руку, выступают из-под плотной ткани платья. И Уильям сразу же вспоминает ощущение, которое оставляет лежащая в его ладони грудь Конфетки, колкую остроту ее бедер, впивающихся в его куда более мягкий живот, упоительное прикосновение шершавых, потрескавшихся пальцев к его члену. Вспоминает, какими пышными становятся ее волосы, когда она раздевается догола, вспоминает тигровую расцветку кожи, походящей на схему, которая указывает его пальцам, как им следует ложиться на ее талию или на задницу, когда он вскальзывает в нее. Уильяма одолевает желание обнять ее, — как жаль, что ему не по силам на полчаса убрать с полей всех работников и лечь с Конфеткой на самом краю травы. Что мешает ему видеться с ней каждую ночь? Какой достойный своего прозвания мужчина не прижимал бы к себе это совершенное тело так часто, как только может? Да, он будет, он должен встречаться с ней в будущем сколь возможно чаще — но не сегодня, сегодня ему еще многое предстоит переделать.

Конфетка поворачивается к нему, в глазах ее стоят слезы.

Конфетка понимает — ей не следует принимать ванны так часто. Ванны вредят ее коже. Именно из-за них ладони ее трескаются и воспаляются; кожа нуждается не в «Crème de Jeunesse» и не в медвежьем жире, а в том, чтобы проводить меньше времени в теплой, мыльной воде! Но даже и зная об этом, Конфетка каждый день, а иногда и по два раза на дню наполняет ванну и позволяет себе опуститься в нее — потому что ей это нравится. Ну, если «нравится» слово неверное, тогда… это ее успокаивает. В последнее время она стала до странности раздерганной — льет без всяких на то причин слезы, порой не находит себе места от тревоги, видит во снах ужасы детства, о которых, казалось, и думать забыла. Она, лишь недавно принадлежавшая к разряду женщин, умеющих, услышав от мужчины: «А что помешает мне убить тебя сию же минуту?», разоружить его подмигиванием; она, похоже, обращается в девицу, не способную сносить, проходя по улице, даже непристойного свиста.

— Ты размякаешь, — говорит она себе, и звук ее голоса, столь некрасивого и немузыкального в сравнении с голосом Агнес Рэкхэм, множество раз повторяется, отражаясь от стен заполненной паром ванной.

— Ты размякаешь, — снова говорит она, стараясь повысить тональность исходящих из ее гортани нот. Напевность, надо постараться, чтобы в голосе ее ощущалась напевность. Но получается лишь шепелявость.

— Голосок у тебя, — произносит она, запуская губкой в свои ступни, — точно у содомита.

Правую руку страшно саднит; выжатое из губки мыло проникает в трещинки на ладони, в чувствительные, почти кровоточащие складки ее плоти. В этом, по крайней мере, смысле она безусловно размякла в сравнении с прошлым.

— Ах, Уильям, какой чудесный сюрприз! — репетирует она, вновь добавляя напевности в голос, а следом смеется, и резкие звуки хохота ее ударяются в плитки ванной. Из воды поднимается пузырек кишечных газов, он пробивает поверхность и обращается во влажное облачко вони.

Конфетка знает — Уильям вряд ли приедет сегодня. Сезон уже на носу, и (как он с сожалением объяснял ей при последнем визите), у него не будет теперь ни минуты покоя, его станут таскать с обеда на обед и «силком» загонять на оперные и иные спектакли.

— Но кто же будет тебя загонять? — решилась спросить Конфетка. — Агнес?

Уильям, уже вылезший из постели, вздохнул, протянул руку к штанам.

— Нет, ее мне винить не в чем. Правила сложной игры, в которой мы участвуем, все эти балетные па, которые мы обязаны исполнять, нравятся нам они или не нравятся, установлены властью, полномочия коей моей женушке и не снились. Я обвиняю (и он, словно извиняясь за то, что покидает ее так скоро, проводит ладонью по совсем недавно вымытым волосам Конфетки)… я обвиняю Общество.

В спальне Агнес Рэкхэм, по кровати Агнес Рэкхэм разложены десятки карточек — так, что они образуют (более или менее) очертания человеческой фигуры.

— Вы знаете, что это? — спрашивает Агнес у Клары, только что вошедшей к ней и с насупленным недоумением вглядывающейся в эту картину.

Клара подходит поближе к кровати, не понимая — разыгрывает ли ее хозяйка или просто сходит, по обыкновению своему, с ума.

— Это… приглашения, мадам.

И действительно, мозаичная фигура с ненатурально тонкой талией и большой головой целиком сложена из cartes d'invitation,[55] — в каждой из которых выражается надежда, что человек, эту карточку приславший, будет иметь удовольствие увидеть у себя Агнес в предстоящем Сезоне.

— Это нечто большее, Клара, — говорит Агнес, побуждая горничную раскрыть дремавший в ней доселе дар понимания тонкой символики. Бедная служанка вновь начинает подозревать, что ее дурачат, и наконец, миссис Рэкхэм решает положить конец ее страданиям.

— Это прощение, Клара, — сообщает она.

Клара кивает и, получив на то разрешение, уходит, облегченно вздыхая.

И все же, хоть Кларе оно и невдомек, миссис Рэкхэм совершенно права и с ума нисколько не сходит. Для многих ищущих участия в Сезоне леди и джентльменов месяц, открывающийся «Днем всех дураков», становится источником горького унижения, ибо они обнаруживают, что их занесли в разряд Неприемлемых. Рассылаемые ими приглашения на званые обеды и иные «события», коим предстоит состояться в мае, во множестве возвращаются к ним с ответами «Сожалею, но присутствовать не смогу», а сами они соответственных приглашений не получают. И все большее число мужчин допоздна засиживается удлиняющимися апрельскими вечерами у догорающих каминов, глядя в них с каменным выражением, каковое приберегается обычно для известий о банкротстве или неверности жены; женщины же льют слезы и бессильно обдумывают планы мести. Если бал у леди Такой-то назначен на 14 мая, а к 14 апреля вы никакой обшитой кружевом carte d'invitation не получили, можете быть уверены — вас приговорили к изгнанию.

Никто не гибнет для общества сразу: лишь немногие из тех, кто в один год сверкает в самом отборном светском созвездии, извергается из него уже на следующий; куда чаще человек устанавливает, что звезда его закатилась, лишь прибегая к дьявольски сложным расчетам, требующим владения математикой рангов. Что касается Агнес Рэкхэм, ей таких расчетов производить не приходится: для нее открыты все двери.

А вот Генри и миссис Фокс апрельская почта никакой радости не доставляет. Оба получили лишь по нескольку приглашений — больше, чем ничего, но меньше, чем когда-либо прежде.

Каждый укладывал полученные приглашения в ящик комода и каждый отвечал «Сожалею, но присутствовать не смогу». Что касается миссис Фокс, причину тут составляет дурное здоровье: она уже не в силах подолгу стоять, прогуливаться, играть в крокет и совершать все прочее, требуемое Сезоном. Состояние ее ухудшилось так значительно, что люди, с ней не знакомые, замечают это с первого взгляда и бормочут: «Не жилица». Друзья же и родственники все еще наполовину ослеплены послесвечением ее прежней силы и перешептываются о том, что вид у Эммелин «измученный» и что ей «следует отдохнуть». Они советуют миссис Фокс наслаждаться весенним солнышком, ибо не существует лучшего лекарства от бледности. «И не кажется ли вам, — тактично осведомляются они, — что, проводя так много времени в трущобах, вы себе только вредите?».

Во второе воскресное утро апреля миссис Фокс и Генри, как и всегда, прогуливаются после церкви по парковой аллее.

— Что ж, — надменно произносит Генри, — мне, во всяком случае, нечем извинить мой отказ участвовать в этом шумном веселье.

— Да и мне тоже, — говорит миссис Фокс. — Но мы ведь тревожимся по иному поводу, не правда ли? Нас не только не извинили, нас отвергли. И по какой же, хотелось бы знать, причине? Неужели мы оба такие уж Неприкасаемые? Неужели слишком уж вышли за рамки приличий?

— По-видимому, так, — хмурится Генри, вышагивая медленно и скорбно. Как и всегда, иронии ее он не заметил, что и составляет, по мнению Эммелин, один из самых симпатичных его недостатков.

— Ах, Генри, — говорит она, — давайте смотреть правде в лицо. Мы ничего не можем предложить тем, кто равен нам по положению. Посмотрите на себя: вы могли возглавить огромный концерн, а вместо этого ограничились скромным содержанием и живете в коттедже, который приличествует разве что простому рабочему. И, разумеется, Люди Светские решили, что, если они пустят на порог вас, следом в их двери может постучаться Бог весть какое человеческое отребье.

Она вглядывается в покрасневшее лицо Генри:

— О, но почему же он так краснеет? Да он стоит десятка этих «Светских Людей».

— К тому же, — продолжает она, — для вас непереносимо, когда люди, желая повеселиться, отодвигают Бога в сторонку и… ну, признайтесь, — ожидать, что вы сможете развлечь чьих-то гостей, никак уж не приходится.

Он фыркает и краснеет еще пуще.

— Ну, на некоторое число званых обедов меня все-таки пригласили — в дом моего брата. И я попросил избавить меня от них.

— Но, Генри, миссис Рэкхэм держится о вас такого высокого мнения!

— Это так, однако на обедах Уильяма моим визави вечно оказывается кто-то, кого я не переношу, и мне приходится до конца вечера вести прескучнейшие разговоры. И в этом году я решил: довольно. Я и без того слишком часто сталкиваюсь с Бодли и Эшвеллом.

— Милый Генри, — улыбается миссис Фокс. — Вам следовало бы игнорировать их. Они — шакалы, а вы — лев. Лев, готова признать, сдержанный и кроткий, однако…

— Я не просил Уильяма, чтобы он не приглашал вас.

Гнев заставляет его ускорить шаг, и она с трудом поспевает за ним, дробно постукивая грациозными, много меньшими, чем его ступни, башмачками по камням аллеи.

— Ах, ну что там, — говорит она, чуть-чуть приподнимая, чтобы облегчить себе продвижение, юбки. — Я и не думала никогда, что непривлекательная вдова будет пользоваться большим спросом. И уж тем более, вдова работающая. А если работа ее состоит в исправлении падших женщин… тут уж, знаете ли!

— Это благотворительная работа! — провозглашает Генри. — А благотворительностью занимается множество Светских Людей.

Ее слова — «непривлекательная вдова» — вынуждают Генри зашагать еще быстрее: он должен бежать от потребности воспеть ее красоту.

— Да, полагаю, «Общество спасения» занимается благотворительностью, — соглашается миссис Фокс. — В том смысле, что наши труды не оплачиваются. (Семеня бок о бок с ним, она обшаривает изнутри рукав в поисках помещенного ею туда носового платка.) Хотя мне случалось встречать дам, полагавших, что я наверняка получаю плату… Как будто женщина может браться за такую работу лишь по причине безнадежной нужды. Понимаете, никто ведь не знает, большие ли — или малые — средства оставил мне Берти. Ах, слухи, слухи… Давайте ненадолго присядем.

Они уже приблизились к каменному мостику, изогнутые парапеты которого достаточно низки, гладки и чисты для того, чтобы на них можно было сидеть. Только тут замечает Генри, как тяжело дышит миссис Фокс, замечает пот, поблескивающий на ее бледном лице.

— Я снова загнал вас — здоровенный болван, вот кто я такой, — говорит он.

— Ничуть, — выдыхает она, промокая платочком виски. — К тому же сегодня самый подходящий для скорой прогулки день.

— Вы выглядите усталой.

— Простудилась, наверное, — улыбается, чтобы успокоить его миссис Фокс. — Простудилась как раз тогда, когда установилась теплая погода. Видите? Своенравна, как и всегда!

Грудь ее поднимается и опадает быстро, точно у птицы, и как ни заботится она о впечатлении, ею производимом, ей все же приходится дробно вдыхать и выдыхать между фразами воздух.

— Да и вы тоже выглядите усталым.

— Я не очень хорошо сплю.

— У моего отца есть очень… действенные средства от этого, — сообщает миссис Фокс. — А то попробуйте теплое молоко.

— Предпочитаю предоставить все Природе.

— И правильно, — соглашается миссис Фокс и закрывает глаза, чтобы справиться с приступом головокружения. — Кто знает? Возможно, сегодня вы будете спать, как дитя.

Генри кивает, ладони его зажаты между колен:

— Дай-то Бог.

Так они сидят некоторое время. Незримая вода журчит под ними; потом еще одна пара побывавших в церкви людей проходит мимо, едва приметными жестами поприветствовав их.

— Вы знаете, Генри, — произносит миссис Фокс, когда эти двое исчезают вдали, — сестры по «Обществу спасения» настаивают… чтобы во время Сезона я работала поменьше… восстановила силы… повеселилась на предстоящих празднествах…

Она, сощурясь, глядит на восток, словно надеется различить там проблеск жалких трущоб Лондона.

— Но ведь, покинув улицы, я ничего не достигну… А там, что ни день, еще одна женщина переходит черту, за которой уже нет надежды на достойную жизнь — только на пристойную смерть.

Миссис Фокс поворачивается к своему другу, но тот сидит, понурясь.

Генри вглядывается в полные света и тени картины, которые рисует его воображение. Безымянная женщина, без вреда для себя пережившая тысячи плотских актов, наконец «переходит черту», упомянутую миссис Фокс, — совершает роковое соитие, при котором в нее заползает червь Смерти. С этой минуты она обречена. Тело ее обрастает волосом, она вырождается из человека в животное. На смертном одре она, все еще нераскаявшаяся, лежит чудовищно мохнатой, волосы дыбятся не только на ее половых органах, но и в подмышках, на руках, ногах и груди. Генри представляется что-то вроде пышнотелой обезьяны, бредящей в исступленной агонии на грязном матрасе, и пораженные ужасом хирурги стоят вокруг, подняв над нею зажатые в трясущихся руках фонари. Те «дикие женщины», которых привозили сюда с острова Борнео, — они, вероятно, и были не чем иным, как умирающими жертвами половой распущенности! В конце концов, разве эти островные народы не приобрели печальной известности своими…

— Ну ладно, — вздыхает миссис Фокс, вставая и отряхивая турнюр одежной щеточкой, извлеченной ею из ридикюля. — Нам следует устроить наш собственный, маленький личный Сезон, Генри, только для вас и для меня. Главнейшими его событиями будут разговоры, прогулки и наслаждение целительным солнечным светом.

— Ничто не смогло бы доставить мне большего удовольствия, — заверяет ее Генри, радуясь, что она больше не задыхается. И все же, хоть солнце заливает их обоих одинаково сильным светом, лицо миссис Фокс остается ужасно бледным, а рот ее все еще приоткрыт самым неподобающим образом, как если бы некий телесный императив, не считающийся ни с какими приличиями, запрещал ей смыкать губы.

Конфетка оглядывается на свое отражение в зеркале, чтобы верно направить собственные руки, застегивающие пуговицы платья. Руки орудуют парой «шлюхиных крючьев», изогнутых инструментов с длинными рукоятками, прозванных так потому, что они позволяют женщине одеваться, как леди, без помощи горничной.

Когда оказывается застегнутой последняя, расположенная на самом зашейке пуговица, Конфетка проводит двумя пальцами по тугому шелковому воротнику, высвобождая попавшие под него волосы. Она выбрала это вышедшее из моды сланцево-серое платье потому, что Уильям ее никогда в нем не видел, а значит, углядев ее издали, не признает. И волосы она разделила, чего никогда не делала, на прямой пробор и собрала на затылке в плотный пучок, так что ни одна прядь их из-под шляпки не выбивается. «Приемлемо» — решает она.

Конфетка устала дожидаться Уильяма. День за днем проходит без его посещений, а если Уильям и появляется, то с головой, наполненной заботами его потаенной жизни — потаенной, правильнее сказать, от нее. Друзья и родственники знают его лучше, чем Конфетка, но знание это им ни к чему — какая несправедливость!

Ну так вот, она решила, что не станет больше блуждать во тьме. За время, которое она провела, изнемогая в этом доме, судьба ее не продвинулась вперед ни на шаг; Конфетка только и делала, что сушила волосы у огня, читала газеты — читала об акцизном сборе, готовясь к разговорам, которых так и не произошло, твердила себе, что не голодна, противилась искушению наполнить ванну. Чем больше поступков совершает Уильям — там, в мире, в котором ей нет части, — тем меньшую питает склонность ей доверяться. Из брошенных им в этом доме книг, посвященных духам, Конфетка узнала многое о спиртовых вытяжках туберозы, о масле из кассии как дешевой замене коричного, однако ей необходимо знать об Уильяме Рэкхэме гораздо больше! Больше, чем он готов ей открыть!

И потому Конфетка решилась: она будет следить за ним. Последует за Уильямом повсюду, куда бы он ни шел. С кем бы он ни встречался, с ними встретится и она, пусть даже издали. Его мир станет ее миром, она до единой капли выпьет знание о нем. А затем, когда у Уильяма сыщется, наконец, время, чтобы увидеться с нею, когда он приникнет к ее груди изборожденным морщинами лбом, она сможет поразить любовника инстинктивным пониманием его забот, тем, с какой безошибочностью угадывает ее интуиция все его нужды. Исподволь разделив с ним его жизнь, она обретет привилегию делить ее на основаниях самых законных!

Прежде чем покинуть дом, Конфетка медлит, в последний раз вглядываясь в свое отражение в зеркале. И сама едва узнает себя:

— Превосходно! — говорит она и снимает парасоль с уродливой, но устойчивой вешалки. Что стало с той, шаткой, которую Уильям так злобно пинал ногой? Он выставил ее на улицу и назавтра вешалки там уже не было. Мусорщики ее утащили, что ли? Случается ли такое на благопристойных улицах Марилебона?

Конфетка выходит на свежий воздух, осматривается. Вокруг ни души.

Разговор переходит на друзей-мужчин — оказывается, и у Клары, и у Шнайд имеются любовники. Конфетка, услышав об этом, изумляется: вечно она забывает о том, что незамужние женщины ищут мужского общества, хотя никто их к тому не понуждает. Сутенеры — это понятно, богатые покровители — тоже. Но безденежные, живущие в меблированных комнатах «друзья» наподобие Клариного Джонни и Шнайдиного Альфи? Чем они-то способны привлечь женщину? Конфетка навастривает уши, однако к тому времени, когда служанки встают из-за столика и обмениваются прощальными поцелуями, так ничего нового и не узнает. Как могут эти скопления злопыхательства, эти мелочные сплетницы, признаваться кому-то в «любви»? (Особенно, если названный «кто-то» — неотесанный, пахнущий псиной мужлан, небритый, с намасленными волосами, с грязью под ногтями…)

— Помни, о чем я тебе говорила, — произносит Шнайд. — Не позволяй ему обращаться с тобой, как с грязью.

О ком это она? О Джонни? Или об Уильяме Рэкхэме? Клара ухмыляется с таким самодовольством, точно ощущает в себе достаточно сил для того, чтобы подчинить своей воле любого из них, а то и обоих. «Дурища! — хочется крикнуть Конфетке. — Эта твоя истинная любовь, скорее всего, вставляет сейчас какой-нибудь шлюхе по самые яйца! А Уильям, если ты посмеешь перечить ему, выбросит тебя на улицу, точно гнилое яблоко!». Ярый гнев овладевает Конфеткой — миг назад его и в помине не было, и вот он, вполне сформировавшийся, вдруг вырывается из безмолвного небытия, точно огонь из закрытого наглухо амбара. Она прикусывает губу, служанки, болтая, выходят на солнечную улицу. Конфетка стискивает в ладонях чайную чашку, боясь раздавить ее, но вполовину и желая того.

— Вкусный чай, не правда ли? — саркастически осведомляется вскоре после этого владелец чайной, принимая из рук Конфетки сущие гроши за полученную от него привилегию в течение часа с удобством подслушивать чужой разговор.

«Смотри не споткнись, — мысленно шипит Конфетка. — Тебе необходим и самый плохонький посетитель, какого ты только сможешь сюда заманить.»

— Да, спасибо, — отвечает она и сдержанно — ни дать ни взять истинная леди — наклоняет голову.

Проходит около двух часов и Агнес Рэкхэм застывает перед окошком Клариной спальни — как правило, она сюда почти не заглядывает, однако нельзя ведь предугадать, где может вдруг явить себя ее ангел-хранитель, а эти чердачные комнатки дают прекрасную возможность хотя бы мельком увидеть его. Сощурясь, Агнес вглядывается сквозь стекло в растущие на восточной окраине владений Рэкхэма испещренные солнцем деревья, под которыми порой материализуется ангел. Никого в той стороне не видно — во всяком случае, никого, сколько-нибудь значительного. Стриг копошится там, обвязывая проволочками стебли цветов, дабы они росли прямо, выдергивает сорную траву, пучки которой засовывает в карманы своих штанов. Если бы он убрался куда-нибудь, ангел-хранитель, возможно, и объявился бы. Агнес уже знает, что чужих глаз ангел побаивается.

В спальне Клары неприятно пахнет духами. Странная женщина — в часы работы она старательно следит за тем, чтобы от нее никаких запахов не исходило, а укладываясь, наконец, в постель, неизвестно зачем душится. Агнес отступает от окна и склоняется, принюхиваясь, над подушкой служанки. От подушки разит чем-то вульгарным — не то продукцией Хопсома, не то одним из самых дешевых ароматов Рэкхэма. Как прискорбно, что Уильяму приходится ставить свое имя на подобной дряни; в будущем, если восхождение его звезды продолжится, он, возможно, перейдет на производство только самых изысканных, самых тонких духов — духов для принцесс.

Агнес немного пошатывает. Голова опять разболелась, и сильно; надо быть осторожной, иначе она повалится носом вперед, а после ее обнаружат спящей на Клариной кровати, зарывшейся лицом в эту вонючую подушку. Она выпрямляется, возвращается к окну. Там, под испещренными солнцем деревьями, мерцают едва различимые за поблескивающими прутьями недавно окрашенного забора очертания ее ангела-хранителя. Миг, другой, и он исчезает, вновь поглощенный эфиром. И все-таки, он здесь был.

Агнес, бурно дыша, выбегает из Клариной спальни. Сердце ее трепещет, груди покалывает так, точно каждую плотно сжимает чья-то ладонь, головная боль упоительно замирает, стягивается в малую льдинку, приложенную снутри к левому глазу — прежний ком льда, сидевший в черепе Агнес, истаивает до размеров виноградины.

Она спускается по лестнице — по ужасной, голой лестнице прислуги, — туда, где начинается настоящий ее дом. Торопливо войдя в гостиную, она, в который уж раз удивившись новым обоям и порадовавшись на них, усаживается за фортепиано. На нем стоят открытые ноты сочинения под названием «Крокусы, вперед!», с собственными пометками Агнес, предупреждающими ее о приближении тридцать вторых. Она проигрывает несколько тактов вступления, потом проигрывает их снова, и снова, и снова. И начинает, используя эту фортепианную фразу как аккомпанемент, негромко и нежно напевать новый мотив, который сам собой возникает в ее голове. Ноты, которые она, неуверенно поначалу, выпевает, складываются в чарующую мелодию. Надо же, как она нынче изобретательна! Композиторша, да и только! И Агнес решает петь эту песню так долго, как сможет, дабы та вознеслась до Небес и въелась в память Господа, петь, пока ей не будет послан кто-то, способный перенести эту музыку на бумагу, и тогда ее, красиво отпечатанную, разошлют по всем концам света, чтобы мелодию эту пели все женщины, какие только живут на земле. Она поет и поет, а вокруг нее по всему дому осторожно вытирается пыль и голая утка, размякшая, испускающая тонкий парок, раскидывает пупырчатые ноги на сушильной доске, укрытой от чужих глаз в подземелье кухни.

Несколько позже Агнес, утомившись сочинением музыки, отправляется в свою спальню, дабы примерить новые шляпки. Она прогуливается в них перед зеркалом, высоко поднимая голову, разглаживая складочки на обтягивающем ее бедра шелке. Зеркало отражает уверенную в себе молодую женщину (в последнее время дамские журналы точно с ума посходили по этому слову и, стало быть, к нему можно прибегать без всякой опаски) в поблескивающем, точно доспех, корсаже; гордую, элегантную женщину, которой нечего стыдиться.

— Я снова стала красавицей, — слышит она свой голос.

Агнес тянется к ближайшей из множества шляпных коробок, снимает с нее крышку, вытаскивает ком гофрированной бумаги. Стеклянные глазки дрозда отсвечивают изумрудами на нефритовом фетре, к которому прикреплено его чучелко. Взявшись за поля, Агнес вынимает это сокровище из коробки, неуверенно поглаживает дрозда по перистой спинке. Год назад она испугалась бы чучела, — а ну как птичка вдруг оживет прямо на ее голове; теперь же лишь предвкушает свое и его появление на людях, потому что шляпка эта и впрямь на редкость красива.

— Я ничего не боюсь.

Нет, Агнес не боится — и в последнее время доказала это не раз и не в одном месте. Подобно человеку, которому удается, не потерпев ущерба, пройти мимо злой собаки, весело поздоровавшись с нею, Агнес оказалась способной входить в бальные залы и столовые и просто проскальзывать мимо всех опасностей, которыми те щетинятся. Разумеется, в душах многих из дам, столь любезно ее окликающих, кроются острые шипы женской ненависти, коими они с удовольствием искололи б ее, однако Агнес это не заботит. Она нисколько не хуже любой из них!

Генри выпячивает нижнюю челюсть. Уж не намекает ли она, что в нем меньше мужественности, чем в прочих мужчинах? И почему она говорит теперь совершенно как кокни? В прошлый раз в ее говоре проступали северные каденции…

Женщина с дружеским укором дергает его за рукав — так, точно склонность Генри витать в облаках ей уже хорошо известна, и она не хочет, чтобы праздные фантазии его стали неуправляемыми.

— Только давайте на этот раз не будем торчать среди улицы, — предлагает она. — Поговорим в приятной, тихой комнатке.

— Конечно, — сразу соглашается Генри и теперь настает ее черед удивиться. Странное выражение возникает на лице ее — наполовину покровительственное, наполовину опасливое, — но лишь на мгновение.

— Ну, выходит, договорились, — произносит она.

Генри шагает рядом с ней, указывающей дорогу, часто поглядывающей на него, точно на пса, способного в любую минуту удрать. Не принимает ли она его за простодушного олуха? Впрочем, какая разница, за кого она его принимает? Только Бог сможет понять, по какой причине он ответил согласием на ее приглашение.

— Он не шибко красивый, — говорит женщина, указывая на обветшалый георгианского стиля дом. От короткого взгляда, брошенного Генри на это строение, в сознании его остается фасад цвета свиной шкуры и облезлая штукатурка, пузырящаяся подозрительными подобьями плесени. Впрочем, прежде чем он успевает приглядеться поосновательнее, женщина увлекает его в засыпанный куриными перьями двор, а там и к двери, открывающейся в сумрачный вестибюль. И он, Генри Рэкхэм, будущий пастор этого прихода, вступает в дом разврата.

Пол здесь устлан турецкими коврами, однако они истерты донельзя, а под ними тихо вздыхают половицы. Одна стена коридора вогнута, другая выпукла; полосатые обои вспучены и покрыты морщинами, точно плохо подогнанное платье, по ним развешены гравюры в рамках и с затуманенными пылью стеклами. Из глубины Дома тянет затхлой сыростью, внушающей… внушающей мысли о вещах самых разных, коих Генри Рэкхэм и не знал никогда.

— Наверху воздух посвежее, — говорит стоящая обок его женщина, явно встревоженная тем, что он все-таки может уйти от нее. Если б она только знала, как благотворна для него встреча с этим убожеством! Не раз и не два просил он миссис Фокс рассказать, как, на самом деле, выглядит дом разврата изнутри, и несмотря на всю ее прямоту, продолжал рисовать этот дом в розовых тонах вакхических фантазий. Ничто — ни здравый рассудок, ни добросовестное изучение разного рода описаний, ни слова миссис Фокс — не могло, казалось, изгнать из его сознания картину, на которой публичный дом изображался в виде роскошного грота чувственных упоений. Теперь же, отрезвленный зловонием истины, он входит в подобие прихожей — унылую комнатку, наполненную мрачной мешаниной умученной мебели, пожелтелого фаянса и атрибутов военной славы и освещенную, хоть солнечный свет и норовит пробиться сюда через плотные шторы цвета бекона, масляными лампами.

Путь к лестнице преграждает сидящий в кресле на колесах увечный старик, черты лица его и очертания тела почти полностью укрыты шарфами и вязаными покрывалами.

— Семь пенсов за пользование комнатой, — цедит он, ни к кому в отдельности не обращаясь. Генри охватывает негодование, но проститутка виновато помаргивает, словно она и думать не могла, что он в неведении своем вообразит, будто у нее имеется собственная комната.

— Всего только семь пенсов, сэр, — шепчет она. — Для человека, как вы…

Генри не успевает еще достать из кармана монеты, а в сознание его уже проникает истина: эта женщина существует на потребу бедняков — и для бедняков. Она не предназначена для употребления такими как он; возможно, ни один джентльмен его круга никогда еще не вступал в ее обветшалое, зловонное логово. Одна одежда Генри стоит больше всего, что находится в этой прихожей — мебели, фаянса, военных орденов, всего.

— Семи пенсов у меня нет, только шиллинг, — пристыженно бормочет он, опуская монету в ладонь калеки. Шишковатые пальцы смыкаются вокруг монеты, шерстяной намордник сползает со старческого лица, выставляя напоказ клубничину носа, варикозные щеки и отвратительно гуммозный рот.

— Сдачи не ждите, — сипит старик, испуская облачко язвенно-алкогольных паров, и резко откатывается в сторону, пропуская Генри и проститутку.

— Итак, — произносит Генри, набрав перед подъемом по лестнице полную грудь воздуха. — Каково ваше имя?

— Каролина, сэр, — отвечает она. — И смотрите под ноги, сэр, — ступеньки, из которых гвозди торчат, шатаются.

За два шиллинга Генри покупает двадцать минут. Каролина, дав Генри торжественное обещание ничего злонамеренного не учинять, опускается на край кровати. Генри остается стоять, выбрав для себя место у открытого окна. На Каролину он, задавая вопросы, почти не смотрит — кажется, будто слова его адресуются почерневшим кровлям и замусоренным тротуарам Черч-лейн. Впрочем, время от времени, он на половину секунды оборачивается к женщине, и та улыбается. Он улыбается в ответ, из вежливости. Улыбка у него, думает она, неожиданно приятная. Кровать ее, думает он, похожа на устланную тряпьем кормушку для скота.

За эти двадцать минут Генри многое узнает о разного рода проститутках и их «жилищных условиях». Каролина — девушка «уличная», живущая в каморке, за использование которой она (а предпочтительнее, ее клиент) платит всякий раз, как входит в дом. Впрочем, заверяет она Генри, убогий, удручающий облик этого дома целиком объясняется «прижимистостью» его владелицы, миссис Лик; существуют и другие «номера» вроде этих, хозяева которых «заботятся о них, как положено». Ей даже знаком такой дом, принадлежащий матери одной из тамошних девушек. Он «совсем как дворец, сэр»; не то чтобы Каролина в нем хоть раз побывала — как, вообще-то, и во дворце, — но так оно, наверное, и есть, потому что, когда та же самая Мадам владела заведением на Черч-лейн, — всего в трех домах отсюда, теперь в нем поселились дурные люди, — так там можно было хоть овсянку с пола есть, до того он был чистый. А дочь ее стала теперь любовницей большого богача, впрочем, она и здесь походила на принцессу — не то, чтобы Каролина когда-нибудь видела живых принцесс, но уж на картинках-то видела; так вот, эта девушка, Конфетка, выглядела нисколько не хуже их. Так что, сами понимаете, сэр, все можно устроить, была бы охота. Вот хоть ее, Каролины, комнату возьмите: гордиться в ней нечем, она понимает. «Но если бы вы, сэр, работали здесь, а этот сидел бы внизу и весь дом вот так вот провонял бы сыростью, стали бы вы начищать шишечки на кровати или букетики в вазе держать? Ой, не думаю».

Генри спрашивает о борделях и узнает, что и среди них встречаются «всякие разные». Некоторые это просто «тюрьмы, сэр, тюрьмы», в которых сутенеры и старые ведьмы держат несчастных девушек «полуголыми да полуголодными». Другими владеют «самые важные господа», и девушки там «вылезают из кроватей только ради епископов да королей» (утверждение, над которым Генри на мгновенье задумывается). Ему становится ясным одно: строгие различения, проводимые в книгах, ничего в настоящем мире не значат. Иерархия существует, да, но иерархия не категорий, а, скорее, отдельных домов и даже отдельных проституток, а быстрота, с которой совершается здесь переход из одного общественного слоя в другой, ближайший к нему, попросту поразительна.

Доктор усмехается, — скорее, в ответ на собственные мысли, чем на слова Генри.

— Все это вздор, Рэкхэм. Пустые прикрасы, сладкая водичка. Полагаю, от ваших молитв настоящего толку было бы больше.

— Можно мне увидеться с ней? — заискивающе спрашивает Генри. — Я сделаю все, чтобы ее не утомить…

Керлью начинает подниматься по ступеням, равнодушно свергая бремя гостеприимства вниз, на плечи служанки.

— Да, да, разумеется, — отвечает он через плечо. — Чувствует она себя прекрасно, да она и сама скажет вам это.

И доктор уходит.

Служанка голыми коридорами проводит Генри в спартански обставленную гостиную докторского дома, который, в ощутительном контрасте с домом брата Уильяма, ни малейших знаков присутствия женщины не несет. Ничто не скрашивает в нем мрачного утилитаризма — во всяком случае, пока Генри не достигает высоких двустворчатых окон, выходящих в сад, в коем Природа получает, наконец, дозволение немного приукрасить голую землю. За безупречно промытыми стеклами их Генри видит залитый солнцем, окаймленный вечнозеленым кустарником квадрат подстриженной травы, а в середине его — самого главного, если не считать Иисуса Христа, человека на свете.

Миссис Фокс сидит, откинувшись, в плетеном кресле-качалке, одетая так, точно она ожидает гостей: застегнутый на все пуговицы лиф платья, башмачки вместо домашних туфель и тщательно уложенные волосы — тщательнее, если правду сказать, чем обычно. На коленях своих она вертикально удерживает книгу, в страницы которой пристально вглядывается. Сегодня она прекраснее, чем когда-либо прежде.

— Миссис Фокс?

— Генри! — радостно вскрикивает она и роняет книгу в траву. — Как я рада вас видеть! Я здесь едва с ума не сошла от скуки!

Генри приближается к ней, неспособный поверить в то, что доктор Керлью мог с такой уверенностью подписать смертный приговор женщине, которая выглядит сущим олицетворением жизни. Ничего-то они не понимают, эти врачи! Однако миссис Фокс, приметив его замешательство, безжалостно открывает ему глаза на истинное положение дел.

— Плохи мои дела, Генри, — говорит она, улыбаясь. — Потому я и сижу без дела, в кои-то веки! Я даже провалялась все нынешнее утро в постели, а это едва ли не самая большая уступка докторам, на какую я способна пойти. Присаживайтесь, Генри, трава совершенно сухая.

Далеко от них, в убогой комнатке сырого и грязного дома, проститутка, удивленная приходом нежданного гостя, протягивает ладонь и получает три шиллинга.

— Новые вопросы, сэр? — она подмигивает, однако голос ее чуть подрагивает: лицо мужчины искривлено, ясно, что на этот раз он пришел для чего-то совсем другого.

Мужчина подходит к кровати и, не сгибаясь, точно калека, присаживается на ее край.

Теперь прямо под ноги ему падает из окна квадрат света, оставляя самого мужчину в тени.

— Женщина, которую я люблю, — сообщает он низким и хриплым от обуревающих его чувств голосом, — умирает.

Каролина медленно кивает, облизывает губы, она не знает, что ему ответить, — с тех пор, как умер ее мальчик, смерть любого человека для нее мало что значит.

— Как жаль, — говорит она и из уважения к его чувствам покрепче сжимает в кулаке монеты, не позволяя им звякать. — У… ужасно жаль.

— Послушай меня.

— Я… я слушаю, сэр. Женщина, которую вы…

— Нет, — глядя в пол, хрипит он, — послушай.

Голова его падает на грудь, плечи начинают содрогаться. Он сжимает, словно в молитве, ладони, сжимает так, что кожа их идет багровыми и белыми пятнами. Слова, исходящие из сдавленного горла мужчины, слишком тихи и слишком искажены рыданиями, чтобы их можно было разобрать.

Каролина не без опаски приближается к нему, рыдания его становятся еще более судорожными, и она присаживается с ним рядом. Старенький матрас провисает, бедра их мягко соприкасаются, но мужчина этого, похоже, не замечает. Она склоняется вперед, неосознанно воспроизводя его позу, старательно вслушивается.

— Да проклянет Господь Господа, — стенает Генри и, пока он повторяет непотребное поношение это, слова, им произносимые, становятся и более отчетливыми, и более яростными. — Да проклянет Господь Господа!

Другое дело, что домочадцев этих здесь раз два и обчелся. Со времени первых, медовых дней супружества Уильяма, когда он и Агнес приходили сюда с Рэкхэмом Старшим и всеми слугами, а дамы-прихожанки кудахтали, осыпая ничего не понимавшую Агнес намеками на то, что скоро ее будет сопровождать целый выводок отпрысков, представительство его дома в церкви прискорбным образом сократилось.

Ярмут там или не Ярмут, а сам Уильям в церкви бывает редко. Да и зачем бы стал он слушать пустомелю, балабонящего с кафедры о предметах неосязаемых? В мире Коммерции обсуждению подлежит лишь то, что можно сделать и увидеть, — а способна ли Религия похвастаться этим? И потому вместо него в церковь обычно приходит Агнес, а с нею те из слуг, кого можно безболезненно отпустить из дома. Однако этим утром Агнес здесь нет — есть только ее недовольная чем-то горничная. (Вот уж у кого сна ни в одном глазу — у Клары, и не по причине большого ее благочестия, но из-за переполняющего служанку негодования на то, что Летти дано право посещать вечерние службы самостоятельно, то есть девушка попросту получила свободный воскресный вечер. Не меньше завидует она и Чизману, который волен слоняться вокруг церкви, курить сигаретки да читать надписи на могильных камнях. И когда же, наконец, кто-нибудь догадается ткнуть зонтиком в бок эту дурищу-судомойку, Джейни, чтобы она перестала храпеть?)

Конфетка поерзывает на церковной «скамье для бедных», стоящей во многих рядах от маленькой, едва различимой отсюда девочки, которая может быть — а может и не быть — дочерью Уильяма. Кем бы эта девочка ни была, она, почти полностью укрытая плотным коричневым пальто и слишком большой для ее головы шляпкой, во всю службу не шевельнула ни единым мускулом. Конфетка пытается уверить себя, что, пожалуй, смогла бы узнать что-то новое, повнимательнее разглядев несколько дюймов свисающих из-под шляпки светлых волос, однако у нее то и дело слипаются глаза. Она ждет не дождется, когда прихожане опять запоют гимны, пусть даже ей и самой придется петь незнакомые слова на мотивы, которых она не знает, — занятие это, по крайности, отгонит от нее сон. Увы, служба тянется и тянется, как будто звучит, никогда не достигая крещендо, одна и та же нота.

На левом краю передней скамьи сидит, тоже поерзывая, красивый, но, по всему судя, чем-то разгневанный мужчина. Глаза у него припухшие, вид неухоженный — таких на передней скамье церкви увидишь нечасто. Время от времени, не соглашаясь со словами священника, он вздыхает — так тяжко, что вздох его удается увидеть даже с задней скамьи, да и почти услышать тоже.

Еще и до того, как поезд замедляет, приближаясь к Фолкстонскому вокзалу, ход, острый запах моря уже начинает просачиваться в вагонные окна, а крики чаек — пробиваться сквозь стаккато колес.

— Ах, мадам, вы только принюхайтесь, — восторженно произносит служанка и, дернув за кисточку оконной жалюзи, поднимает ее и с силой втягивает носом воздух, вливающийся в открытое окно. — Это так укрепляет.

Миссис Фокс закрывает лежащую у нее на коленях книгу, улыбается.

— Пахнет очень приятно, Лаура, не спорю. Но ведь и запах жареной свинины тоже очень приятен, однако он пока никого и ни от чего не вылечил.

И все же, отрицать бодрящие свойства морского воздуха миссис Фокс не может. Соленый ветерок открывает некий остававшийся до этой минуты закупоренным проход между ее носом и головой, создавая эффект настолько живящий, что читать дальше она оказывается не способной. Прежде чем отправить книгу на место — в стоящую под боком корзинку, — миссис Фокс еще раз вглядывается в обложку: «Действенность молитвы», сочинение Филипа Бодли и Эдварда Эшвелла. Какая, все-таки, скучная книга! — в ней упущено самое главное: молитва это не волшебное заклятие, посредством коего человек надеется чего-то добиться, но способ благодарения, которое тот, кто отдает всего себя некоему достойному делу, возносит к Богу, стоявшему в этом деле на его стороне. И как это похоже на мужчин — ну, на большинство мужчин, — мелочный цинизм, сократовское ловкачество; как типично, что они вожделенно вглядываются в свидетельства статистики, пока за окнами их волнуются миллионы отчаянно нуждающихся в спасении человеческих существ.

Поезд дергается, пыхтение паровоза становится все более неспешным, скрежет тормозов извещает пассажиров о прибытии на станцию. За окнами проплывают яркие красочные пятна. Раздается свисток.

— Фолкстоооон!

Пока другие пассажиры протискиваются по узкому коридору вагона, Эммелин остается сидеть на месте. Как ни грустно ей признаваться в этом, здоровье ее сейчас таково, что она не рискует подвергать свое слабое тело столкновениям с теми, кто посильнее ее. С горечью вспоминает она, как однажды пробивалась с другими Спасительницами сквозь толпу орущих, притоптывавших ногами зевак к месту уличной драки и, обнаружив, что дерущиеся — это муж и жена, разнимала их голыми, ну, хорошо, затянутыми в перчатки руками. Какими изумленными выглядели те двое, задыхавшиеся, покрытые кровью, как странно смотрели они друг на друга!

Вагон подрагивает под ногами носильщиков, которые топчутся по его крыше, сгружая с нее чемоданы и сундуки; с хаосом людских голосов смешивается гневное пыхтение нескольких паровозов. Толстые извозчики наперегонки бегут к тем приезжим, что выглядят побогаче, согбенные носильщики ковыляют с огромными чемоданами в руках и пляжными зонтами под мышками. И повсюду видны дети: мальчики в войлочных кепи и ничуть им не нужных пальтишках, девочки в миниатюрных копиях одежд, которые были модными десятилетие назад. Они вьются и вьются вокруг своих матерей и нянек, мешая их продвижению, приплясывая — неуклюже, ибо руки детей заняты корзинками, ведерками, лопаточками. Эммелин видит, как одна возбужденная девчушка подворачивается под ноги матросу и летит на землю. Но вместо того, чтобы зареветь, она тут же вскакивает — радость, переполняющая девочку, слишком сильна, чтобы ее загасила столь пустяковая незадача. Ах, как благословенна эта способность падать и подниматься! Мучимая завистью Эммелин все ждет и ждет.

Когда людской поток проливается, наконец, через огромные двери вокзала на сверкающий под солнцем бульвар, Лаура подхватывает чемодан и парасоль миссис Фокс и вперевалку выбирается на перрон. Эммелин следует за ней, лишь слегка опираясь на палку, ибо на всем пути от Лондона она отдыхала; собственно говоря, чувствует она себя так хорошо, что одни лишь жалостливые взгляды железнодорожных кондукторов и напоминают ей, насколько несомненна для всех на свете ее болезнь.

Генри Рэкхэм — всего через несколько секунд после того, как минует пароксизм, но еще перед тем, как приток горестных сокрушений успевает привести его в чувство, — удивленно кренится вперед, услышав стук в дверь своего дома. «Какого дьявола?…». Никто не навещает его, никто! Надо полагать, тут чья-то ошибка.

Генри наспех приводит себя в порядок, старается принять достойный вид, однако найти домашние туфли ему так сразу не удается и потому он, подгоняемый упорствующим стуком, шлепает к двери в одних носках.

На ведущей к его порогу дорожке он, открыв дверь, обнаруживает озадачивающее его видение женской красы — двух юных дев со свежими личиками, двойняшек, быть может, едва миновавших отроческую пору, в одинаковых серых с красным шляпках и жакетах. Они стоят за накрытой подобием колпака тележкой, смахивающей на тачку цветочницы или на преувеличенных размеров детскую коляску, однако ни цветов, ни младенцев в ней не замечается.

— Прошу вас, сэр, — произносит одна. — Мы обращаемся к вам во имя страдающих от голода и холода детей и женщин Ская.

Ничего не понявший Генри приоткрывает рот и тут же прохладный ветерок захлестывает в прихожую, напоминая ему, увы, слишком поздно, что лоб у него покрыт обильным, отвратительным потом.

— Острова Скай, сэр, — поясняет вторая девушка певучим, совершенно таким же, как у сестры ее голосом. — Это в Шотландии. Многие семьи согнаны там с земли, сэр, и могут погибнуть этой зимой, она обещает быть очень суровой. Не найдется ли у вас ненужной вам одежды?

— Ах, сладкая моя… Как мне хотелось бы жить в одном доме с тобой.

 Сердце Конфетки словно подпрыгивает, слова эти отдаются дрожью в ее груди, к которой прижаты щека и бакенбарда Уильяма. Вот уж не думала она, что мужские сантименты подобного рода способны обрадовать ее до головокружения, тем более, что и выражает-то их пузанчик с пренеприятно щекотными баками, — и тем не менее, сердце Конфетки колотится до неловкости сильно, да еще и прямо под ухом Уильяма.

— По мне и эта квартира очень мила и удобна, — говорит она, изнывая от желания услышать его возражения. — К тому же нам здесь никто не мешает.

Уильям со вздохом проводит пальцем по исчерченной тигровыми полосками коже ее бедра.

— Я понимаю, понимаю… — ладонь его нежно укладывается на пышный треугольник межножья Конфетки. (В последнее время он пристрастился ласкать и поглаживать ее тело — даже после того, как удовлетворит свои аппетиты. Скоро настанет день, когда Конфетка, набравшись храбрости, возьмет эту ладонь и поведет ее чуть дальше.)

Этим вечером Уильям, дабы развеять сумрак, сопровождавший каждый приход Генри в его дом, распорядился поставить на обеденный стол вдвое больше против обычного свечей и украсить его пестрыми цветами. В результате стол, если смотреть на него с порога ведущей в столовую двери, приобрел (по мнению самого Уильяма) вид на редкость отрадный. И даже при том, что устройство кухни, ради того и упрятанной в подобие подземной темницы, не позволяет никаким запахам покидать ее, нос Уильяма — обретший за последние месяцы такую чувствительность, что ему не составляет труда отличить Lavandula delphinensis от Lavandula latifolia,[68] — улавливает ароматы приготовляемого на ней превосходного мяса. Видит Бог, он готов пойти на все, лишь бы в доме его и не пахло страданием.

Агнес, вопреки ее обыкновению, заявила, что присоединится к братьям за обедом. Перспектива неутешительная? Нисколько, говорит себе Уильям: Агнес всегда питала слабость к Генри, а настроение у нее нынче вечером превосходное, — присматривая за развеской зимних штор, она даже посмеивалась и напевала.

— Я понимаю, что прошу слишком многого, но давай не будем сегодня упоминать о миссис Фокс, хорошо? — предлагает Уильям, когда до ожидаемого появления Генри остается лишь несколько минут.

— Я сделаю вид, что Сезон еще в самом разгаре, дорогой, — Агнес подмигивает ему, почти кокетливо, — и ничего ни о чем говорить не буду.

Спустя совсем недолгое время появляется чем-то взбудораженный Генри и, как только его избавляют от забрызганных дождем шляпы и пальто, Уильям отечески обнимает брата за плечи и проводит в столовую. Там перед Генри предстает картина элизийского изобилия — тепло, яркий свет, повсюду розы, салфетки, сложенные наподобие раскрытых павлиньих хвостов, и хорошенькая новая горничная, опускающая на стол супницу с золотистым супом. А за столом уже сидит облаченная в платье персиковых и кремовых тонов миссис Рэкхэм, улыбаясь Генри сквозь живописное обрамление из цветов и серебра..

— Мои извинения, — говорит Генри. — Я был… э-э…

— Садись, Генри, садись, — великодушно поводит рукой Уильям. — Мы вовсе не ждали, что ты появишься минута в минуту.

— Я уж было и раздумал ехать к вам, — сообщает, щурясь от блеска свечей, Генри.

— Тем большую радость доставил нам ваш приезд, — лучезарно улыбается Агнес.

Лишь после того, как Генри усаживается перед наполненным вином бокалом, поблескивающими тарелками, белоснежными салфетками и подсвечником, — перед всем, что отбрасывает на лицо его яркие отсветы, — Уильям замечает, как худо выглядит брат. Волосы Генри, отчаянно нуждающиеся в стрижке, заправлены за уши, только один их клок покачивается из стороны в сторону на потном лбу. Ни с мылом, ни с маслом они, похоже, давно уже не знались. Следом Уильям окидывает взглядом одежду брата, измятую и обвислую, — не то Генри ползал в ней, уподобясь Навуходоносору, на карачках, не то он сильно похудел, а может быть, с ним произошло и то, и другое. Одна из булавок, которой приколот к рубашке его воротник, выпросталась из-под криво повязанного галстука и неприятно посверкивает, отражая пламя свечи, отчего Уильямом овладевает желание этот галстук поправить. Впрочем, обед уже начался.

Генри отправляет в рот ложку за ложкой утиного consommé, почти не видя его, предпочитая вглядываться покрасневшими глазами в незримое зерцало своих мучений, висящее где-то за левым плечом Уильяма.

Поздней ночью Генри сидит перед своим камином, скармливая пламени все, что было написано им за последние десять, если не больше, лет: все мысли и мнения, которые он надеялся когда-нибудь обнародовать с кафедры своей церкви.

Сколько же он извел чернил, какую нелепую массу бумаги скопил — отдельные листы и конверты, переплетенные и сшитые бечевкой тетради, и все это аккуратно исписано его глупым, неказистым почерком, все испещрено значками его собственного тайного кода, означающими — «требуется дальнейшее исследование», или «но истинно ли это?», или «развить». Наибольшую же тоску нагоняет сейчас на него иероглиф, который встречается почти на каждом листке, относящемся к трем последним годам, — перевернутый треугольник, подразумевающий лисью мордочку: «Выяснить мнение миссис Фокс». Генри сжигает свидетельства своего тщеславия, страницу за страницей.

Киса мурлычет у его ног, она одобряет эту игру, так приятно согревающую шерстку, заставляющую ее почти светиться. Уголь — тоже вещь хорошая и горит долго, однако бумагу с ним и сравнить невозможно, жаль только, что человек не может жечь ее вечно.

В эту минуту Генри расправляется с толстым гроссбухом, отвергнутым за ненадобностью (вместе с другими такими же) его отцом в 1869 году, во время «весенней уборки» рэкхэмовских контор. «Губить хорошую бумагу у меня рука не поднимается, — вспоминает он тогдашние слова старика. — Она еще может на что-нибудь пригодиться». Тщеславие! А это еще что такое? «Возрадуйся и будь безмерно весел», написано на обложке — одно из названий, придуманных им для первого печатного сборника его проповедей. Все то же тщеславие! Страдальчески сморщившись, Генри отдирает от корешка картонные обложки и бросает их в огонь.

От камина пышет жаром и Генри, откинувшись в кресле, закрывает глаза и ждет, когда ослабнет пламя. Он устал, страшно устал, ему хочется спать. И сон осенил бы его покоем, если бы только он оставил глаза закрытыми еще на несколько мгновений. Но нет, сейчас не до сна. Ему нужно уничтожить все.

Однако возобновить свои труды Генри не успевает — кто-то стучится в парадную дверь, пугая его до того, что он чуть не слетает с кресла. «Какого дьявола?…». Он бросает взгляд на каминные часы: ровно полночь, в такое время все добрые люди лежат по кроватям, даже ретивые девы, озабоченные участью островитян Ская. И все же, стук продолжается, негромкий, но настойчивый, и завлекает Генри в неосвещенную прихожую. Уж не головорез ли какой заявился, чтобы перерезать ему горло и ограбить дом, освободив его от нескольких антикварных вещей? Ну что ж, если так, то милости просим.

Стоя в одних носках у двери, Генри чуть-чуть приоткрывает ее, вглядывается сквозь щель в темноту. На дорожке, у самого крыльца, замерла, укрытая с головы до ног просторным плащом с капюшоном, миссис Фокс.

— Позвольте же мне войти, Генри, — приветливо произносит она, как если бы в ситуации этой ничего необычного не было, не считая, конечно того, что он ведет себя не по-джентльменски, вынуждая даму ждать на холоде, когда ее впустят в дом.

Огорошенный, он отступает на шаг, и миссис Фокс, проскользнув в вестибюль, стягивает с головы капюшон. Волосы ее распущены — ни заколок, ни гребней, — и они пышнее, чем воображал когда-либо Генри.

— Вернитесь в тепло, глупый вы человек, — с ласковой укоризной произносит она и, не ожидая приглашения, направляется к гостиной. — Погода сырая, а вы не одеты.

И вправду, оглядев себя, Генри соображает вдруг, что всей одежды на нем — ночная рубашка.

— Что… что привело вас сюда? — мямлит он, вступая следом за нею под свет. — Я… я не могу поверить… я думал…

Она останавливается за его пустым креслом, кладет ладони на салфетку подголовника. Мертвенная бледность сошла с ее лица, щеки миссис Фокс больше не выглядят впалыми, губы влажны и розовы.

— Все они ошибаются, Генри, — с жаром произносит она. Голос ее полнозвучен, в нем нет и следа чахоточной сиплости. — Все они трагически заблуждаются.

Генри стоит приоткрыв рот, руки его свисают, точно парализованные, по бокам, в затылке покалывает. Киса, так и лежащая, свернувшись в клубочек, у камина, смотрит на него с томным неодобрением, словно желая сказать: «Не надо сгущать краски!».

— Почта, мистер Рэкхэм, с вашего дозволения, — сообщает на следующее утро не решающаяся войти в кабинет хозяина Летти. В руках она держит серебряный поднос с высокой стопкой конвертов и присланных в знак соболезнования визитных карточек.

— Только конверты белого цвета, Летти, спасибо, — говорит Уильям и, не поднимаясь из-за письменного стола, щелкает пальцами, приглашая служанку войти. — Карточки отнесите миссис Рэкхэм.

— Да, мистер Рэкхэм.

Летти отделяет деловые письма — так сказать, «пшеницу» — от «плевел» с траурной каймой, складывает собранный урожай на свободный уголок заваленного бумагами хозяйского стола и покидает кабинет.

Прежде чем взяться за то, что принес ему этот день, Уильям устало потирает ладонями лицо. Глаза его красны от недосыпа, от горя — он потерял брата, от печали — он причинил боль жене, и… как бы это сказать… от испытания неудобством. А, как теперь знает Уильям, самые большие неудобства доставляет смерть, — если, конечно, не считать супружеских.

Да, разумеется, «„Траурный“ Питер Робинсон» мигом обеспечил дом всем необходимым. Чуть ли не через сутки после того, как Уильям обратился к нему, по почте начали приходить подгоняемые волшебной формулой «срочно: для похорон» ящики с траурным облачением — шляпками, жакетами, шалями et cetera. Но это было только началом, не концом, бесчинной суеты. Едва успев облачиться в черное, слуги засновали по дому, закутывая в креп мебель и все остальное, подвешивая черные шторы, привязывая к звонковым шнурам черные ленты и занимаясь Бог знает чем еще. А выбор гроба — ну существует ли на свете занятие более нелепое…? Перебрать, обставляя дом для Конфетки, пятьдесят разных стоячих вешалок — это одно, но кем нужно быть, чтобы, лишившись брата, перебирать пять сотен разного устройства гробов? «Джентльмен вашего тонкого вкуса, сэр, о коем свидетельствует качество продукции, производимой компанией „Рэкхэм“, мгновенно увидит разницу между „Задумчивым дубом“ и „Возвышенным вязом“…». Стервятники! И почему именно Уильям обязан был предаваться этой оргии бессмысленных трат? Почему взять на себя организацию похорон не мог Генри Калдер Рэкхэм? Дел у старика сейчас, почитай, никаких. И тем не менее: «Все будут смотреть на тебя, Уильям. Я вышел в тираж, и „Рэкхэм“ — это теперь ты». Хитрый старый прохвост! Сначала тиранил и стращал, а теперь, видите ли, подлизывается! И ради чего? — ради того, чтобы именно он, Уильям Рэкхэм, взвалил на себя всю переписку, касающуюся гробов, их обивки, венков, траурных лент и сотен Бог весть каких других мелочей, как будто мало ему своих забот и горестных братских чувств.

А похороны, похороны…! Вот уж на что не пожалел бы он никаких денег, так это на чудотворное зелье, которое без остатка стерло бы из его памяти эту прискорбную церемонию. Весь мрачный спектакль, пустой, никому не нужный ритуал, разыгранный невыносимым доктором Крейном под проливным дождем. И какая же орда лицемерных святош сбежалась на них — во главе с Мак-Лишем, которого Генри при жизни на дух не переносил! По чести сказать, единственный, не считая родных, человек, который имел bonafide[70] право присутствовать на похоронах, это миссис Фокс, но она в это время лежала в больнице. А ведь у могилы столпилось два с лишним десятка скорбящих. Два десятка никому не нужных остолопов и напыщенных истуканов! Всё это представление, все запряженные четверкой кареты с ливрейными лакеями на запятках, все наемные плакальщики et cetera наверняка обойдутся Уильяму, когда он расплатится по счетам, фунтов в сто, самое малое. И чего ради?

Дело вовсе не в том, что ему жалко потраченных на брата денег; Уильям с радостью отдал бы Генри сумму в три раза большую, лишь бы тот купил себе пристойный дом — вместо огненной западни, в которой он погиб. Пpoстo… да будь оно проклято, много ли ему проку от того, что погребение брата обернулось такими хлопотами? И эта мания затягивать всех и вся в черное — какой в ней смысл? Дом Уильяма мрачен теперь, как церковь, — да нет, еще и мрачнее! Прислуга ходит на цыпочках, точно она из одних только ризничих и состоит… язычок дверного колокольчика подвязан, отчего Уильям половины звонков этой чертовой штуковины попросту не слышит… да и все ритуальные действа отдавали папизмом. Нет, право же, скорбную комедию такого пошиба следовало бы оставить католикам — это они воображают, будто подобные глупости способны воскресить человека из мертвых!

«Вспоминаемый с нежностью всеми, кому выпало счастье знать его, — мир потерял то, что обрели Небеса» — такую надпись придумал Уильям, не без помощи каменотеса, для надгробия Генри. Люди, пришедшие на похороны, вытягивали шеи, чтобы ее прочитать, — думали, наверное, что брат мог бы принести брату и лучшую дань уважения? Чувства, когда они облекаются в холодные, жесткие буквы — самые холодные и самые жесткие, какие только можно вообразить, — обретают вид совершенно иной.

Уильям берет со стола пришедшие этим утром письма, перебирает их, вглядываясь в стоящие на конвертах имена и названия: «Стекольное дело Клайберна»; «Р. Т. Арберрик, Изготовл. ящиков, клетей и проч.»; «Грин-хэм и Ботт, солиситоры»; «Гринхэм и Ботт, солиситоры»; Генри Рэкхэм (Старший); «Общество распространения всеобщего просвещения»; Дж. Панки, эскв.; «Таттл и Сын, Спасение имущества».

Этот конверт Уильям вскрывает первым и обнаруживает в нем восемь сложенных вдвое листков, украшенных, каждый, печатной шапкой: «ТАТТЛ И СЫН, СПАСЕНИЕ ИМУЩЕСТВА». На первом из листков значится:

Досточтимый мистер Рэкхэм!

При сем прилагается опись вещей, спасенных 21 сентября 1815 года из дома II по Горем-Плейс, Ноттинг-Хилл, после того, как дом этот был частично уничтожен пожаром. Относительно вещей, в настоящую опись не включенных, должно полагать, что они либо сгорели, либо были похищены нечистоплотными лицами, оказавшимися на месте пожара до появления представителей компании «Таттл и Сын».

КАТЕГОРИЯ 1: ВЕЩИ ПОЛНОСТЬЮ ИЛИ ЧАСТИЧНО НЕПОВРЕЖДЕННЫЕ

Кошка (в настоящее время находящаяся у нас, просим распорядиться ее судьбой) — 1.

Плита — 1.

Кухонный буфет с 4 ящиками — 1.

Кухонная утварь — кастрюли, сковороды и проч.

Кухонные принадлежности — судки, пряности и проч.

Уильям перебирает листы, прочитывая то, на что натыкается его взгляд:

Гравюры обрамленные, разные, а именно: «Летний день» Эдмунда Коула. «Благочестивый оборвыш» Альфреда Уинна Форбса. «Без названия» миссис Ф. Клайд.

«Девственницы мудрая и глупая» Джона Брамлетта, члена КА.

Книги, числом 371, преимущественно религиозного содержания (Полный перечень предоставляется по запросу).

Глобус на медной подставке (частично обгоревший)…

Дойдя до этой записи, Уильям беспомощно всхлипывает, ощущая и жалость, и досаду сразу. Обгоревший глобус! На что ему — да и кому бы то ни было другому — обгоревший глобус? В суматохе, поднявшейся после того, как поступило известие о смерти Генри, Уильям счел разумным обратиться к «Таттлу и сыну», дабы уберечь дом брата от разграбления недостойными бедняками, но что ему делать теперь, когда опасность такого позора миновала? Куда девать земное достояние Генри? Если брата нет больше в живых, какой смысл хранить у себя его плиту или умывальную раковину?

Уильям бросает опись на стол, встает, подходит к окну кабинета, вглядывается в свои владения, в улицу за ними, на которой Агнес, по ее уверениям, видит порой прогуливающихся ангелов. Сейчас на ней различаются лишь серые пешеходы, каждый из которых и ростом пониже Генри, и статью его не отличается. Ах, Генри, высокий и статный! Не лицемерен ли я в моем горе? — думает Уильям. Ведь при жизни брат раздражал меня невыносимо. Быть может, и так, но родная кровь — это родная кровь.

Они же росли вместе — не правда ли? Уильям пытается вызвать из памяти картины их общего детства, поры, когда Генри был еще слишком мал, чтобы воздвигнуть между ними стену благочестия. Однако на зов его приходит лишь очень немногое — смутные, точно неумехой каким-то сделанные фотографии двух мальчиков, играющих на разгороженном выпасе, с той поры давно уже обратившемся в улицы, отчего все свидетельства былого оказались погребенными под фундаментами домов.

О Генри годов более поздних в памяти и вовсе ничего не застряло. Уильям припоминает брата в университете — целеустремленно шагающим по залитой солнечным светом лужайке к библиотеке, прижимая к груди с полдесятка книг и старательно притворяясь, будто он не слышит веселых окликов Уильяма, Бодли и Эшвелла, пикникующих на той же лужайке. Затем, перескочив через несколько лет, вспоминает убогий домишко Генри, забитый до самых стропил атрибутами веры, лишенный сигар, крепких напитков, всего, что способно привлечь гостей. Вспоминает, как Генри почти каждое воскресенье заглядывал к нему с рассказами об утонченных, наводящих на размышления предметах, которые брат упустил из виду.

Сделав над собой усилие, Уильям отступает во время более раннее и видит двенадцатилетнего Генри, зачитывающего после общей семейной молитвы собственное сочинение — трактат о соотношениях между трудом мирским и трудом духовным. Как ерзали тогда на стульях рассевшиеся по старшинству слуги, не понимая, что им следует (когда все закончится) делать — аплодировать или хранить уважительное молчание!

— Прекрасно, прекрасно, — объявил Генри Рэкхэм Старший. — Что за умница мой мальчик, а?

Уильям вдруг ощущает боль в правой руке и, опустив на нее взгляд, обнаруживает, что вдавливает кулак в край подоконника — да так, что уже ссаднил кожу. Слезы детской зависти стоят в глазах его, а в ушах отдаются слова пожарных, уверявших, что Генри задохнулся от дыма задолго до того, как его охватило пламя.

Если двигаться на восток по прямой, путь до Черч-лейн, что в Сент Джайлсе, оказывается совсем не далеким. Конфетка, благодарная за полученную ею возможность согреться, обнимает ладонями высокую чашку с горячим какао и стесненно улыбается хозяйке комнаты. Комната тускла и сера, светло-желтое платье Конфетки кажется здесь источающим слабый свет, а снова усевшаяся на кровать Каролина почти теряется в грязноватом сумраке. Конфетка же, усаженная на почетное место — в единственное кресло, кажется себе вызывающе яркой экзотической птицей, щеголяющей своим убранством перед заурядной домашней товаркой, обреченной на употребление в пищу. Как сожалеет она о том, что напялила это платье, казавшееся в собственном ее доме таким непритязательным.

Каролина — девушка тактичная — объявила, что «стильные тряпки» Конфетки ей ужас как нравятся, но возможно ли это, если самой Каролине приходится носить наряды безнадежно немодные? И что такое эти свисающие с кровати грязные ноги Кэдди? Неужели они — животные, нечувствительные к окружающей их стихии? Конфетка поднимает чашку к губам, но не пьет, — довольно и того, что пальцы ее лежат на горячем фаянсе и парок от какао согревает лицо.

— Похоже, руки-то у тебя совсем задрогли, а?

Конфетка неловко усмехается и делает глоток нисколько не нужного ей дрянного варева.

— Холодные руки, горячее сердце, — говорит она, неприметно краснея под слоем «Рэкхемовой Девичьей Poudre». Она прекрасно понимает, отчего ей так холодно — от уже укоренившейся в ней привычки с утра и до вечера находиться в тепле. Она и не замечает теперь огня, который горит у нее в каждой комнате, не замечает, пока в доме не запотевают окна и весь он не пропитывается густым запахом горящего дерева. Раз в неделю — в последнее время два раза — в дверь ее стучится человек, пополняющий запас сухих поленьев, и она, уже и думать забывшая о бедности, даже не помнит, сколько монет ему отдает.

— Ну, как там твой мистер Хант? — осведомляется Каролина, шаря вокруг себя в поисках щетки для волос.

— Мм? А, хорошо. Лучше не бывает.

— У Полковника после знакомства с ним дня три было хорошее настроение.

— Да, вот и миссис Лик мне сегодня это сказала. Странно, у меня осталось впечатление, что ему весь тот день ужасно не понравился.

— Так тебе-то он другого и не сказал бы, — фыркает Каролина, обрадованная тем, что наконец отыскала корявую, забитую выческами самшитовую щетку для волос. — А сам, как вернулся, так даже пел чего-то.

Поющий полковник Лик — картина настолько гротескная, что вообразить ее Конфетка не в силах. Ну да ничего, может быть, на этот раз ей удастся напоить Полковника еще до того, как они попадут в поля, и тем улучшить его поведение.

Продолжающая прихорашиваться Каролина разглядывает теперь свое лицо в зеркале комода.

— Старею я, Тиша, — небрежно, почти весело замечает она и, сощурившись, пытается расправить волосы так, чтобы на голове ее сам собой образовался пробор.

— Все мы стареем, — отзывается Конфетка. Исходя из ее уст, слова эти выглядят наглым враньем.

— Оно конечно, да только я-то занимаюсь нашим делом подольше твоего. Каролина склоняет голову — так, что волосы падают ей на колени, — и сквозь этот черный занавес негромко спрашивает:

— Кэти Лестер померла, ты слышала?

— Нет, — отвечает Конфетка и снова отпивает какао. Теплая жидкость еще не успевает просквозить ее пищевод, а в животе Конфетки уже образуется ледышка стыда. Конфетка пытается уверить себя, что вспоминала о Кэти, с тех пор как покинула дом миссис Кастауэй, каждый день, — ну ладно, почти каждый. Однако воспоминания — плохая замена тому, чем она некогда славилась: способности просидеть всю ночь, столько, сколько потребуется, у постели умирающей шлюхи, держа несчастную за руку. Она же знала все последние месяцы, что дни Кэти сочтены, но так и не смогла заставить себя снова посетить этот дом, а теперь уже поздно. И станет ли она — вместо того, чтобы лечь с Уильямом, — сидеть всю ночь с Каролиной, если та окажется при смерти? Скорее всего, нет, не станет.

— Когда? — спрашивает Конфетка, ощущая, как вина жжет ее изнутри.

— Да я уж и не помню, — отвечает Каролина, продолжая расчесывать и расчесывать волосы. — Я теперь дней не считаю — два, три, а там и сбилась со счета. Давно уже.

— Кто тебе об этом сказал?

— Миссис Лик.

Под тугими рукавами и лифом Конфетки собирается пот, она силится придумать еще какой-то вопрос — любой, несколько правильно подобранных слов, которые докажут глубину и искренность ее чувств к Кэти, — однако ничего такого, что ей и вправду хотелось бы узнать, не существует. Ничего, кроме:

— Что сделали с ее виолончелью?

— С чем? — Каролина выпрямляется, разделяет волосы, липкие от масла, нуждающиеся в мытье.

— С инструментом, на котором играла Кэти, — поясняет Конфетка.

— Да сожгли, наверное, — прозаично отвечает Каролина. — Миссис Лик говорит, они там все, чего она трогала, спалили, чтобы заразу из дома вькурить.

«Вся моя жизнь ушла в песок, точно моча в проулке, — звучит в голове Конфетки скорбный голос. — Угри станут выедать мне глаза, и никто даже знать не узнает, что я жила на свете».

— А что еще нового в… в прежнем доме? — спрашивает она.

Каролина уже закалывает волосы, кое-как, не глядя в зеркало. Один маслянистый локон остается свободным, порождая в голове Конфетки грубую фантазию, — как она хватает подругу за плечи и трясет, заставляя начать укладку волос сначала.

— Дженнифер Пирс вроде как справляется, — отвечает Кэдди. — Она у них нынче вторая по званию, как выразилась миссис Лик. Ну, еще они новую девушку взяли — забыла, как зовут. Да только дом теперь не тот, что раньше. Не совсем обычный — понимаешь? Нынче туда все больше любители кнутом помахать захаживают.

Конфетка морщится и сама удивляется тому, как сильно задевает ее эта новость. Конечно, проституция она и есть проституция, и люди могут вытворять друг с другом все, что им влезет в голову, так? И все-таки мысль о том, что стены дома миссис Кастауэй будут теперь содрогаться не от хрипов удовольствия, а от криков боли, оказывает на Конфетку воздействие странное, наделяет плотские отношения, некогда ей столь ненавистные, нимбом ностальгии. В единый миг мужчина, который платит женщине несколько шиллингов, чтобы она раздвинула ноги и дала ему облегчение, обретает в ее сознании меланхолическую невинность.

— Не думала, что мать решится конкурировать с домом миссис Сэнфорд на Серкус-роуд.

— А, так ты не слыхала? Миссис Сэнфорд выходит из игры. Один ее старый хахаль хочет, чтоб она паслась на травке рядом с его загородным домом. Он уж там на карачках стоит, ждет ее не дождется. У нее даже лошади свои будут, а всех делов — пороть старикашку шелковым пояском, когда его подагра отпустит.

Конфетка улыбается, однако душа ее занята иным, — она словно наяву видит бедного маленького Кристофера, стоящего у порога прежней ее спальни: тощие руки его красны и заляпаны мыльной пеной, выплеснувшейся из бадейки, которую он заволок наверх, а за дверью спальни не ведомая Конфетке женщина сечет в кровь опустившегося на четвереньки повизгивающего толстяка.

— Ну а что… что нового у тебя! — спрашивает она.

Последнее утро в Прайэри-Клоуз Конфетка проводит в ознобе за письменным столом, глядя сквозь забрызганные дождем французские окна на свой маленький садик. Неизбежность расставания неожиданно делает садик очень дорогим — при том, что она совершенно не занималась им, живя здесь. После долгих проливных дождей землю из аккуратных клумбочек словно разбросали повсюду, пожухлые азалии повисли на стеблях, наружный подоконник завален промокшей палой листвой. Ах, мой садик, думает Конфетка — понимая, что это смешно.

Боль утраты ощущается, несмотря на беспокойство, которое ее здесь мучило. Здесь она тосковала, часами одиноко бродила по комнатам — а теперь ей жаль уезжать! Безумие.

Конфетку не перестает бить дрожь. Она не хотела задерживать Уильяма, когда он приедет за нею, — и слишком рано залила огонь в каминах. Выстудила комнаты. Они кажутся еще холоднее от пустоты и блеклого осеннего света, который тревожно смешивается с газовым освещением на фоне оголившихся стен. Конфеткины руки побелели от холода, бескровные запястья торчат из чернильно-черных рукавов; она дует на костяшки, но дыхание не согревает, а только увлажняет пальцы. Вся в черном, траурная шляпка уже подвязана, перчатки на коленях. Все, что она собирается взять с собой, уже уложено и, по требованию Уильяма, вынесено в гостиную — чтобы легче было грузить в экипаж; с прочим он, без сомнения, разберется сам. Вещи: простыни, полотенца, одежду, даже недешевую — она просто выбросила на улицу; пусть подберут мусорщики, они это заслужили. (Тряпье наверняка вымокло под дождем, но при некотором терпении бедняки сумеют привести вещи в порядок).

Когда они с Уильямом обсуждали переезд, о кровати не было речи; Конфетка догадывается, что ее новое жилье будет довольно скромным. Интересно, найдется ли там достаточно места, чтобы они с Уильямом могли проделывать то, к чему привыкли? Представив себе, как ее голые ноги торчат из окошка тесного чердака под островерхой крышей, она вспоминает «Алису в стране чудес» и слегка истерично хихикает.

Господи Боже мой, во что она ввязалась? Через несколько часов на нее ляжет ответственность за Софи Рэкхэм — и что она, скажите на милость, будет делать с ребенком? Она же самозванка, мошенница, столь явная, что об этом догадается даже дитя! Аксиомы, изречения, золотые правила — вот чего ждут от учительницы; а Конфетка, сколько ни ломает голову, что она припоминает?

Случай пятилетней, пожалуй, давности, — когда мамку позвали посмотреть на нее вскоре после отбытия клиента — этакого жеребца. Осмотрев причиненный урон, миссис Кастауэй решила, что истерзанная плоть дочки заживет и без швов. Закрывая домашнюю аптечку, она дала превосходный совет, как избегать «кровотечения внизу»:

— Просто помни: если сопротивляешься, всегда больнее.

— Говорят, ваше выздоровление иначе как чудом не назовешь, — миссис Агнес Рэкхэм обращается к миссис Эммелин Фокс. 

Миссис Фокс благодарит Розу, принимая от нее чашку какао и ломтик фруктового кекса.

Через два часа после того, как Конфетке впервые приходит на ум, что Уильям мог вообще передумать, и через час после того, как она пролила обильные слезы, уверенная, что больше никогда его не увидит, экипаж Рэкхэма, побрякивая, останавливается перед домом и Уильям стучится в дверь.

— Непредвиденная задержка, — лаконично объявляет он.

Больше он ничего не объясняет, предпочитая давать кучеру указания, как укладывать багаж на крышу брогама. Конфетка, которой ни ждать не велели, ни выходить, слоняется по коридору, одеревенев от напряжения, пока Чизман с ухмылкой на лице топает взад-вперед мимо нее. Натягивая тугие черные перчатки, она уголком глаза видит, как Чизман взваливает на свои широкие плечи один из ее чемоданов, и ей чудится, будто он что-то вынюхивает. Если это так, то его старания напрасны, потому что в комнатах необычно стерильный воздух.

Когда погрузка закончена, Уильям жестом приглашает ее выйти, и она следует за ним на улицу.

— Смотрите под ноги, мисс, — предупреждает жизнерадостный Чизман. Минуту спустя она забирается в экипаж Рэкхэма, и, подсаживая ее, Чизман почти мимолетно трогает ее за зад. Она оборачивается, чтобы убить его взглядом, но кучера уже нет.

— Я так рада вас видеть, — шепчет Конфетка своему спасителю, располагая обильно шуршащие черные юбки на сиденье.

В ответ Уильям прижимает палец к губам и поднимает мохнатые брови, привлекая ее внимание к Чизману, который над их головами подбирает вожжи.

— Прибереги на потом, — тихонько остерегает Уильям Конфетку.

Величественная парадная дверь дома Рэкхэмов приоткрывается, затем — когда прислуга видит перед собой хозяина и новую гувернантку — широко распахивается. Петли скрипят, потому что дверь навесили лишь на прошлой неделе: массивный образец инкрустации с орнаментом, витиевато вырезанное «Р».

— Летти, — с важностью объявляет Уильям Рэкхэм, — это мисс Конфетт.

Служанка приседает:

— Здравствуйте, мисс, — но не получает ответа.

— Добро пожаловать в дом Рэкхэмов, — возглашает хозяин дома. — Надеюсь… Нет, уверен, что вы здесь будете счастливы.

Конфетка переступает порог холла и сразу попадает в окружение атрибутов богатства. Над ее головой висит колоссальная люстра, сверкающая в солнечных лучах, льющихся через окна. Цветочные вазы, такие огромные и так щедро заполненные зеленой листвой, что напоминают кусты, стоят на полированных столах по обе стороны великолепной лестницы. По стенам, где есть хоть сколько-нибудь пространства, свободного от других вещей, развешаны хорошо обрамленные картины — сельские идиллии. Старинные часы покачивают золотым маятником и громко тикают — и так же громко стучат шаги Конфетки по отполированным плиткам пола. Она следует взглядом за спиралью перил красного дерева до площадки в форме буквы «К»; она знает, где-то там наверху, — ее комната. На том же этаже, где и Рэкхэмы, — волнующая мысль.

 — Какой красивый дом, — говорит она, настолько растерянная, что сама не понимает, действительно ли это так.

Наниматель приветственно жестикулирует, вокруг суетится прислуга, багаж ее предшественницы стоит в холле; вся эта суматоха вызвана ею, от этого она чувствует себя героиней одного из романов Сэмюэла Ричардсона или этих сестер Белл, только их зовут не Белл, а как же их зовут? В мозгу звучит Белл, Белл, Белл — колокол, понятно… А настоящее имя ускользает…

— Мисс Конфетт?

— Ах да, простите, — она приходит в себя, — я просто залюбовалась…

— Позвольте мне показать вам вашу комнату, — говорит Уильям. — Летти, Чизман поможет внести багаж.

Они вместе поднимаются по лестнице, их руки скользят по гладким перилам; между их телами благопристойное расстояние, ковер на ступеньках заглушает звук шагов. Конфетка вспоминает, сколько раз они с Уильямом поднимались по ступенькам заведения миссис Кастауэй; особенно хорошо ей помнится самый первый раз, когда Уильям был бездельником в стесненных обстоятельствах, жалким, подобострастным существом, обуреваемым яростным желанием увидеть весь мир на коленях перед собой. Она украдкой бросает на него взгляд, пока они поднимаются по лестнице: неужели этот бородатый господин и вправду тот самый человек, ее пухлощекий Джордж У. Хант, который меньше года назад умолял «позволить ему некую низость»?

— Все, о чем попросите, — пообещала она ему тогда, — и с превеликим удовольствием.

— Вот ваша комната, — объявляет Уильям, проведя ее через площадку и пропуская в заранее приоткрытую дверь.

Комната еще меньше, чем она ожидала, и намного проще. Под единственным окном — узкая деревянная кровать, аккуратно застланная стеганым и фланелевым одеялами. Бледно-желтый с белыми фаянсовыми ручками комод из березы, на нем зеркало на шарнирах. Один табурет и одно кресло, на вид удобное. Маленький столик. Для другой мебели просто нет места. Выцветшие голубые обои усеяны крюками для картин, похожими на раздавленных насекомых; уродливая керамическая ваза стоит пустая у камина. На голых досках пола, не совсем покрывая их, лежит большой ковер приличной работы, но, конечно, не чета персидскому, что внизу.

— Беатриса жила очень скромно, — соглашается Уильям, закрывая за ними дверь. — Я не считаю, что вам обязательно жить так же, хотя, вы понимаете, есть границы, в которых должна держаться гувернантка.

 Просто поцелуй меня, думает она, протягивая руку, — руку, которую, после едва приметного колебания, он пожимает, как будто она деловой партнер.

— Я могу жить так же скромно, как любая другая, — говорит она, утешаясь воспоминанием — совсем недавним — о том, как дрожали его пальцы, сжимавшие ее обнаженные бедра.

В дверь стучатся, и Уильям высвобождает руку, чтобы впустить прислугу. После чего выходит из комнаты, не промолвив больше ни слова. Летти боком протискивается в дверь, волоча тяжелый саквояж Конфетки, в котором среди прочего лежит и рукопись ее романа. При виде скособочившейся служанки с раздутой дорожной сумкой Конфетка бросается на подмогу.

— Ох, что вы, мисс, все в порядке, правда, — противится служанка, встревоженная столь скандальным нарушением декорума.

Конфетка отступает. Она в недоумении: если она настолько выше домашней прислуги по положению, то откуда у нее твердое представление, что к гувернанткам относятся как к существам низшего порядка и третируют их? Из романов, надо полагать — но разве в романах истина не одета в прихотливые наряды?

С лестницы слышится топот башмаков и тяжелое дыхание крупного мужчины, поднимающегося по ступенькам; Летти выскакивает из комнаты, освобождая проход для Чизмана. Он вваливается с чемоданом, прижатым к груди.

— Скажите, куда нужно, — ухмыляется он, — туда и засуну. Конфетка оглядывает комнатушку, которая и так уже выглядит загроможденной из-за одной дорожной сумки.

— На кровать, — указывает она, понимая, что именно этот ответ способен всего сильнее распалить грязное воображение Чизмана. Но чемодан действительно больше некуда поставить, а ей потребуется место, чтобы распаковать его.

— Самое лучшее место выбрали, мисс.

Конфетка оценивающе смотрит на него, пока он топает мимо и с преувеличенной осторожностью ставит чемодан на кровать. Высокий, он кажется еще выше из-за сюртука по колено — с медными пуговицами, из-за жилистой фигуры и длинных пальцев. Длинное лицо в оспинах, подбородок седельной лукой, жесткие неровные брови, темные курчавые волосы, укрощенные маслом и гребнем, и полный рот ровных белых зубов, явно составляющих предмет его гордости — большая редкость у человека его происхождения. Несмотря на плотный сюртук, мужская самоуверенность выпирает из него, как невидимое стрекало, на которое должны натыкаться женщины. Когда он поворачивается к ней — бровь дерзко выгнута — и спрашивает: «Все, что ли, мисс?», она уже понимает, как обходиться с ним.

— Пока все.

Она произносит это чопорным тоном, но лицом и телом искусно намекает, что могла бы, вопреки себе, и захотеть его. Это хитрая игра, которую она вначале переняла от шлюхи по имени Лиззи, а потом долго совершенствовала перед зеркалами: сочетание страха, пренебрежения и неукротимого влечения, которое, как уверены мужчины такого типа, они внушают любой женщине.

Глупая игривая улыбка на лице Чизмана, когда он уходит, подтверждает мудрость выбора. Она ведь не может надеяться, что он забудет то, что знает, для него она всегда будет подстилкой Уильяма и никогда гувернанткой Софи, — так пусть уж тешит себя иллюзией, будто в один прекрасный день добавит ее к перечню своих побед. Ей надо только держать хрупкое равновесие между отталкиванием и притяжением, — тогда он не станет пакостить ей и в то же время никогда не зайдет так далеко, чтобы рискнуть своим положением.

Хорошо, думает она, подавляя паническую дрожь, с Чизманом обошлось… Будто каждый из домашних Рэкхэма есть проблема, требующая разрешения…

Она подходит к кровати и, опершись ладонями о чемодан, смотрит в окно. Ничего особенного отсюда не увидишь: пустая, вымокшая под дождем полоска усадьбы. С другой стороны, ей же больше незачем шпионить? Нет! Она получила вознаграждение за все свои труды, за терпеливое обхаживание Уильяма, и вот она здесь, устроилась среди домочадцев Рэкхэма с благословения и Уильяма, и Агнес! Нет причины, чтобы так сосало под ложечкой…

— Мисс Конфетт?

Она вздрагивает, но это всего лишь, как ее там, — Летти, опять появилась в дверях. Такое хорошее лицо у этой Летти — дружелюбное лицо. С нею не будет трудностей, с Летти, нет…

— Мисс Конфетт, мистер Рэкхэм приглашает вас к чаю.

Десять минут спустя мисс Конфетт чопорно сидит в заставленной безделушками гостиной с чашкой в руке; горничная — в таком же утреннем платье, как она сама, — кружит с пирожными на подносе, а Уильям Рэкхэм рассказывает историю Ноттинг-Хилла. Да, историю Ноттинг-Хилла. Он разглагольствует без остановки, как доктор Крейп со своей кафедры, слова сыплются с механической неумолимостью — какие семьи стали первыми застройщиками в Чепстоу-Виллас, за сколько продали Портобелло-Фарм, когда именно Кенсингтон-Гравел-Питс-Гейт переименовали в Hоттинг-Хилл-Гейт — и так далее.

— И вам будет интересно узнать, что на Хай-стрит есть бесплатная библиотека, которая открылась только в прошлом году. Много ли приходов могут похвастаться этим!

Конфетка выслушивает это со всем вниманием, на какое способна, но мозг ее кипит, ощущение нереальности владеет ею. Может быть, так оно и следует, когда в комнате горничная? Но, к недоумению Конфетки, и после ухода Розы Уильям остается корректным и лекции не прерывает:

— От овец до лавочников за два поколения!

Он делает эффектную паузу, и Конфетка, не зная, что сказать, улыбается. Что, если назвать его по имени — возвратит это его оттуда, где он прячется, — или обернется для нее бедой?

— Эти чемоданы в холле, — приступает она.

— Багаж Беатрисы Клив, — говорит он, наконец понижая голос до более интимного звучания.

— Значит, я заставляю ее ждать?

Нужно подавить дрожь, говоря о женщине, которую она явилась заменить, — женщине, в воображении Конфетки преобразившейся из пустого места в устрашающе компетентную надзирательницу, из тех, что сразу распознают обманы.

— Пусть ждет, — фыркает Уильям, обиженно глядя в потолок. — Она выбрала на редкость неудобное время для отказа работать у меня; так что ничего с нею не будет, если она подождет, пока ты допьешь чай.

Конфетка подносит чашку к губам, хотя чай такой горячий, что его нельзя пить.

Уильям встает с кресла и начинает расхаживать по гостиной, поглаживая карманы жилета.

— Беатриса расскажет все, что тебе нужно знать о моей дочери, — говорит он. — И, без сомнения, многое другое тоже. Если совсем заболтает, вставь словечко о поезде, это мой совет. Ей нужно успеть к поезду.

— А Агнес?

Уильям резко останавливается, руки перестают гладить жилет.

— Что Агнес? — прищуривает он глаза.

— Агнес… она заглянет к нам?

Вопрос кажется ей вполне разумным — разве у миссис Рэкхэм не может быть каких-то соображений по поводу воспитания собственной дочери? Однако Уильям поражен.

 — К нам? — эхом откликается он.

— Ко мне, и Беатрисе и… Софи.

— Не думаю, — говорит он таким тоном, будто беседа неожиданно зашла в область сверхъестественного. — Нет.

Конфетка кивает, хотя ничего не поняла, и, торопясь, пьет обжигающий чай, заедая глотки кусочками печенья. Из печенья в ее руке выпадает изюминка и сразу исчезает в темных узорах ковра. Часы, до сих пор такие сдержанные, начинают громко тикать.

После некоторого раздумья Уильям откашливается и обращается к ней с приглушенной серьезностью.

— Есть кое-что, о чем, я надеялся, не будет нужды говорить. Я надеялся, что это будет очевидно, или Беатриса обязательно расскажет. Но в случае, если ни то…

В этот миг их уединенность прерывается появлением Летти, которая заглядывает в дверь, и, понимая несвоевременность этого, от почтительности вся извивается и дрожит, будто ее бьет нервный тик.

— В чем дело, Летти? — резко спрашивает Уильям, недобро взглянув на служанку.

— Пpoшy прощения, сэр. Стриг, сэр. Желает говорить с вами, сэр. Он что-то нашел в саду, сэр, что миссис Рэкхэм принадлежит…

— Господи, Летти! — рычит Уильям. — Стриг знает, что делать с этой проклятой птицей…

— Это другое, сэр, — съеживается Летти.

Уильям стискивает кулаки: кажется, вот-вот вытолкает служанку вон из комнаты. Но тут же сникает и с глубоким вздохом поворачивается к Конфетке.

— Прошу извинить меня, мисс Конфетт. — И с этими словами исчезает.

Оставленная в окружении безделушек, Конфетка сидит, неподвижная, как ваза, напрягая слух, чтобы понять, что случилось. Она не смеет встать со стула и только по-собачьи наклоняет голову, чтобы не упустить слов, которые могут долететь до гостиной из коридора, источника суматохи.

— Что это такое, черт побери? — нетерпеливо требует ответа Уильям. Акустика помещения делает жестче его звучный баритон.

Ответа садовника не разобрать — ворчливый тенорок, не считающий возможным состязаться в громкости с криком вопрошающего.

— Что? Закопаны? — кричит Уильям. — И кто их закопал?

(Еще один приглушенный ответ, на этот раз дуэт голосов Стрига и Летти.)

Пока Софи показывает мисс Конфетт одно за другим чудеса своей детской, в нескольких кварталах отсюда Эммелин Фокс сидит на ступеньке лестницы, переводя дух перед тем, как продолжить путь наверх. Она сегодня довольно много сделала — для женщины, которая еще не совсем поправилась, — и по-своему блаженствует, уткнувшись головой в ковровую впадину ступеньки, дышит в тишине.

Свистит ли еще в дыхательном горле? Совсем чуть-чуть. Но она вырвалась из челюстей Сами-Знаете-Чего, как выразилась миссис Рэкхэм. Как сладко, но и как утомительно испытывать боль изнеможения в ногах, чувствовать лопатками жесткий край ступеньки и пульсацию крови в висках. Ей еще на некоторое время даровано это тело, этот скудный сосуд из костей и сухожилий, и дай Бог бережно им пользоваться.

Визит к миссис Рэкхэм был ужасно изнурительным, особенно обратный путь пешком по улицам Ноттинг-Хилла с котом в плетеной корзине (упитанное создание, отнюдь не пушинка). Без сомнения, ее решение обходиться без кеба и даже без служанки Сары (сплетницы) будут долго перемалывать — особенно если кто-то из них разнюхает, что Сара опять занялась проституцией, поскольку ее «захворавший дедушка» на самом деле весь сезон играл на бегах и по уши влез в долги.

Другая девушка, она тоже из конюшен «Общества спасения», из перевоспитавшихся уличных девиц, должна приступить к работе в следующую среду, но до ее появления Эммелин хочется хоть немного прибрать в доме, чтобы не обескуражить девушку в самом начале благопристойной жизни. Собственно, этим она сейчас и занимается: наводит порядок. Не сию минуту, конечно; сию минуту она сидит на лестничной ступеньке, следя через матовое стекло парадной двери за мельканием призрачных прохожих.

Доставка земных пожитков Генри, с учетом того, что вещи привезли, когда она лежала в больнице и не могла распорядиться грузчиками, выбила ее маленький домик за черту — за черту, разделяющую беспорядок и хаос. Ни в одной комнате не осталось ни дюйма свободного места. Как говорят, на кота замахнуться негде. Конечно, кот чрезвычайно заинтригован и озадачен, ходит по лестнице вверх-вниз, бродит по комнатам из двери в дверь, знакомясь с мебелью и вещами хозяина, сваленными и запиханными в непривычные места. Особенно кота тревожит уму непостижимая позиция кровати Генри — она прислонена к стене гостиной, матрас пьяно сполз с железного каркаса, так что от него ни человеку, ни животному толку нет. Кот уже раз десять, не меньше, пытался обратить на это внимание Эммелин, в откровенной надежде, что она вернет кровать в нормальное положение.

Эммелин вынуждена признать, что сейчас ее дом больше всего походит на лавку старьевщика из Чипсайда. На кухне всего по паре: две плиты, два посудных шкафа, два ведерка для льда, две суповые кастрюли, два чайника, две пароварки и даже две полочки для пряностей. Все это крайне неудачно, поскольку она никогда не блистала кулинарными талантами и вовсе не стремится развивать их теперь.

По всему дому нагромождения стульев и табуретов, поставленных друг на друга по две-три штуки, одни еле держатся, другие сцепились ножками. Однако самый большой источник неразберихи — это невероятное обилие книг: книги Генри вдобавок к ее собственным. Они во всех комнатах и в коридорах; огромные груды книг. Одни логически сложены по принципу игрушечной детской пирамиды: большие — внизу, а дальше по убыванию размера, другие — бросая вызов земному тяготению и любопытству кота — сложены наоборот. И не может она винить грузчиков за бестолковость: она сама доставала книги из ящиков, чтобы проверить, что сохранилось после пожара. Однако ее умение складывать физические объекты оставляет желать лучшего, так что произошло уже несколько обвалов. Изначально не слишком устойчивая башня из Новых заветов, за которыми так и не явился человек из Библейского общества, рассыпалась по всей лестничной площадке, а нескольким экземплярам совсем не повезло, и они свалились через перила вниз.

Чуть более опрятно, но и более удручающе выглядят мешки с одеждой. Не ее обычный запас невостребованных пожертвований — шерстяные перчатки, заштопанные носки, тщательно починенное постельное белье для бедняков Лондона и окрестностей, — а одежда Генри. Три набитых мешка лежат неоткрытыми у нее в спальне, завязанные и проштемпелеванные «Таттлом и сыном».

Кот крутится рядом, мяукая и норовя толкнуться в ноги сквозь многослойный юбочный барьер. Но забраться под юбки он не успевает — Эммелин поднимается со ступеньки. Как же она устала! Послеобеденный час, а ей уже хочется спать. И не вздремнуть, а заснуть долгим, темным сном, чтобы отделить один день от другого. У Эммелин появляется нечестивое желание: хоть бы Бог смягчил правила и один разок позволил ночи наступить на несколько часов раньше положенного. А на другой день можно бы восстановить нарушенное равновесие, прибавив несколько часов света. Что тут такого?

Эммелин одеревенела, одеревенела так, что ей хочется опять опереться на палку. Шаркая, бредет она на кухню, полагая, что кот, уже усвоивший план дома, готов поесть.

Настоящих уроков вчера не было. Конфетка просто пробовала выяснить, чему Софи успела научиться. Оказалось, что много чему, и Софи изрядно утомилась все вспоминать и пересказывать. В основном это были библейские истории и назидания, но немало оказалось и других вещей, которые Беатриса Клив именовала «общими сведениями»; например, какие страны принадлежат Англии, а какие должны бы принадлежать, но не делают этого. Затем детские стишки, стихи о том, как важно быть добродетельной. А лучше всего знакома Софи тема индийских слонов.

— У них уши меньше, — отметила девочка.

— Меньше чего? — спросила Конфетка.

— Не знаю, мисс, — призналась Софи после паузы. — Это няня знает. Всю вторую половину дня, пока факты громоздились на бредни, создавая все большую путаницу, Конфетка раз за разом с улыбкой повторяла:

— Очень хорошо, Софи.

Она просто не знала, что еще сказать. Судя по реакции Софи — девочка так и сияла от гордости и облегчения; она крайне редко слышала слова «хорошо» и «Софи» в одной фразе. А Конфетка вовсю кормила девочку поощрительными репликами, будто угощала недозволенными леденцами, от которых ребенка потом могло и стошнить…

Таким был вчерашний день. Сегодня у Софи должна начаться настоящая учеба. Украшение агнца перед убиением, как однажды сказала миссис Кастауэй, когда Конфетка отважилась спросить, что такое образование.

В полумгле раннего утра, при свечах, Конфетка раскрывает книгу, врученную Беатрисой.

— Сам мистер Рэкхэм купил, — сообщила няня. — Здесь все, что должна знать Софи.

Книга называется «Исторические и иные вопросы для юных», она толстенная, и вся плотно заполнена мелким шрифтом. Имя автора — Ричмол Мангнэлл, звучит как рычание собаки, не желающей выпустить из пасти мячик.

Конфетка изучает первый вопрос, касающийся монархий древности, основанных после Пoтoпa, но в этом вопросе увязает, потому что не знает, как правильно произносится слово «халдеянин» и очень не хочет начинать уроки с Софи с ошибки. Читает дальше; но добравшись до вопроса: «Что представляли собой амфиктионии или амфиктионические конфедерации?» — приходит к заключению, что некоторые материалы пока недоступны пониманию Софи. Конфетка решает пропустить парочку тысячелетий — или, скажем, десяток страниц — и начать с рождения Иисуса, о котором Софи хотя бы слышала.

Посадив Софи на горшок, Конфетка благополучно укладывается в постель и открывает очередной дневник Агнес, пристроив его на колени. Одно колено она поднимает повыше, чтобы свет падал на страницу, и принимается за чтение.

Идет 1865 год в Эбботс-Ленгли, и Агнес считает, что она, наконец, стала настоящей леди. По меркам Конфетки, она еще не совершила ни одного взрослого поступка и ей еще не пришла в голову ни одна — ни одна! — взрослая мысль, но, с точки зрения Агнес, она почти законченная леди. Элегантные мадемуазель из дамских журналов, некогда ее кумиры, теперь — ее соперницы. Она информирует дневник — на случай, если дневник еще не знает — какую именно носит прическу (волосы зачесаны за уши, с каждой стороны два пышных локона, закрепленных на затылке небольшим шиньоном). Она срисовывает наимоднейшие французские фасоны, по которым в классе шитья создаются платья.

Хотя в дневниках не упоминаются вещи столь грубые, как плоть, она — предположительно — достаточно развилась, чтобы носить те туалеты, которые так любовно рисует.

В тринадцать лет ее учебная программа еще менее серьезна, чем когда ей было девять. Все сведено к главному: танцы, музыка, французский и немецкий. Два последних предмета — камень преткновения для Конфетки: она едва знает французский, а немецкого не знает совсем, поскольку миссис Кастауэй придерживалась мнения, что мужчины неравнодушны к французским словечкам в речи девушек, а немецкий по звучанию похож на рвоту старого священника. Так что всякий раз, как Агнес начинает запись с «Bonjour, mon cher journal» или «Liebes Tagebuch», Конфетка зевает и быстро пролистывает страницы.

Юная мисс Ануин учится танцевать гавот, качучу и менуэт, но, кажется, остается в полнейшем неведении о том, кто такие мужчины. Опыт влюбленности — если не считать тайных и недолговечных влюбленностей в учительниц и подружек — у нее нулевой. Былой надежде выйти замуж за военного, который отправится на поиски ее настоящего отца, благоразумно позволено было сгинуть; теперь ее воображаемый муж — это блестящий аристократ с зимней резиденцией на юге Франции. Тоже, конечно, фантазия, но эта появилась не из воздуха:

Юджин сегодня забрали из школы; она была в слезах. Через месяц она выходит замуж за своего тайного корреспондента из Швицарии! Я решила, что в этих обстоятельствах мне было бы дурно напомнить ей про мои кисточки для акварели. Возможно, она пришлет их по почте.

Конфетка громко фыркает. Славно бы залепить Агнес хорошую пощечину, чтоб не была такой себялюбивой! Но тут же вспоминает, как помогала Агнес в переулке Боу-стрит, когда миссис Рэкхэм была просто истекающим кровью и перепуганным ребенком, дрожащим в руках Конфетки, умолявшим, чтобы ее доставили домой.

В спешке Юджин позабыла и свой альбом с вырезками котят, — пишет четырнадцатилетняя мисс Ануин, — некоторые очаровашки даже не вклеены! Я считаю, что если этот швицарский банкир любит Юджин хоть вполовину того, как он говорит, ему следует устроить так, чтобы она вернула себе этот альбом!

Наконец Конфетка понимает: эта глупенькая, танцующая менуэт девчоночка — действительно леди, совершенно взрослая леди, и взрослее никогда не станет. Да и все леди, которых случалось видеть Конфетке, все эти патрицианки, величественно выходящие из своих экипажей, совершающие в Гайд-парке променад под парасолями или торжественно вплывающие в оперу, — дети. Они не изменяются с той поры, когда играли в куклы и рисовали цветными карандашами; они становятся выше ростом, приобретают светские манеры, и — лет в пятнадцать-шестнадцать — еще не забыв, как их ставили в угол за невыученные глагольные спряжения или за отказ доесть пудинг, отправляются в дома своих мужей-поклонников. А они кто, эти мужи-поклонники? Самоуверенные молодые люди, которые уже поездили по белу свету, наделали незаконных детишек и переболели сифилисом. Наскучив мужскими усладами, они обращаются к смелому предприятию — к браку, и, обозрев разодетых детей, выбирают себе девочку-жену.

В последнее время от бедняжки Петиции пахнет, — записывает Агнес на последней странице очередной тетради. — Какое несчастье — сначала быть уродливой, а теперь и зловонной! Но я слишком хорошо воспитана, чтобы сказать ей. Слава Богу, что есть образование, потому что оно учит нас щадить чувства ближних. Если бы всех девочек мира посылали в Эбботс-Ленгли, что бы это был за мир! — ни одного грубого слова, и каждый точно знает, как надо вести себя. Существует ли «mal du monde», которую не может излечить образование? Je ne crois pas!

Недоверчиво качая головой, Конфетка закрывает тетрадь и берет в руки следующую — в хронологическом порядке. Тетрадь открывается словами:

Liebes Tagebuch, Ich hatte einen zehr ermudenden tag. Welche Erleichterung zu dir zusprechen…[71]

Конфетка выпускает из рук тетрадь и задувает свечу.

Оставим на время страницы прошлого. Жизнь в настоящем продолжается — мы ахнуть не успеем, как наступит 1876 год.

Если отбросить Кларино мнение, что дом Рэкхэмов не лучше Бедлама, то ноябрьские дни проходят спокойно. Восходы и закаты сменяют друг друга через положенные промежутки времени; в доме на Чепстоу-Виллас не слышно ни криков, ни перебранок. Траур по Генри Рэкхэму закончился, и все одеты как обычно. Готовится еда — и оценивается по достоинству, прислуга трудолюбиво делает свое дело и никого не надо ни наказывать, ни выгонять.

Уильям проводит дни, разрабатывая планы чрезвычайно крупных рождественских продаж для «Парфюмерного дела Рэкхэма», готовя такое Рождество, которое покажет конкурентам, насколько выросла карликовая фирма его отца. Агнес продолжает заносить в «Книгу» мудрые мысли и не испытывает ни малейшего желания откопать дневники, нет, никакого желания, хоть и грустно представлять себе, как они разбухают от сырости в холодной и грязной земле. К ней приехала с визитом миссис Викери, и Агнес поразила ее рассказом о превосходной книге мистера Аллана Кардека «Евангелие, как его объясняют духи».

Что касается Конфетки, то она перестала бояться, что не справится с обучением Софи. Она представляла себе ребенка раздражительного и жестоко высокомерного — как описывается в романах, где несчастной гувернантке остается лишь рыдать от унижения, — но романы опять оказались неправы: у нее прилежная и кроткая ученица; любая учительница может только мечтать о такой. Более того, Софи, кажется, прониклась благоговением к ней, хотя бы за чудесное исцеление от ночного недержания мочи. Каждое утро Софи просыпается в сухой, теплой постели и хлопает глазами, не веря этому чуду. Что за удивительный человек мисс Конфетт, если она и про Римскую империю знает, и может заставить другого человека удержаться от гадкого пи-пи среди ночи!

Конфетка гордится успехом; она не в состоянии припомнить, чтобы чем-то так гордилась в жизни. Кожное раздражение от мочи совершенно прошло, и между толстеньких ножек девочки теперь бледно-розовый бутончик. Так и должно быть. Так все и должно быть…

Конфетка наслаждается общением с девочкой и каждый день задает ей выучить правописание десяти новых слов. Она даже осмелилась написать записку Уильяму, подписав ее «мисс Конфетт», — не с мольбами побывать в ее постели, а с формальной просьбой о приобретении книг для классной комнаты. Само подсовывание записки под дверь его кабинета Конфетка восприняла как некую проделку — почти как ее знаменитый сквирт, струю из влагалища во время оргазма.

К удивлению Конфетки, дерзкая выходка вознаграждается через тридцать шесть часов. В очередное дождливое утро Конфетка и Софи, обе полусонные, входят в классную комнату и видят на письменном столе таинственный пакет.

— А, — говорит Конфетка, разворачивая оберточную бумагу, — это книги, которые я просила купить Уи… вашего отца.

Уильям напрягается:

— Я ценю их заботливость — по счастью, совершенно излишнюю, — откликается он. — Агнес уже вполне оправилась.

— Но в церковь не пришла? — бормочет леди Бриджлоу.

— Не пришла.

— Возможно, отправилась на католическую мессу в Криклвуд?

— Возможно.

Уильям прекрасно знает, где его жена. Уверенность жены, будто у них с кучером есть «маленький секрет» — жалкое заблуждение.

— Я верю, что со временем она оставит это.

Леди Бриджлоу глубоко — почти элегически — вздыхает, и глаза ее туманятся.

— Верите, — скорбно отзывается она, намекая на тернии, которые ей пришлось пройти за свою долгую жизнь.

Меланхолия ей к лицу, она придает ее чертам некую отрешенность, с недавних пор вошедшую в моду, но поскольку долго пребывать в печали она не может, то скоро перескакивает на другую тему:

— Планируете что-то необыкновенное на Рождество?

— Напротив, все как обычно, — отвечает Уильям. — Право же, я нынче очень скучный человек. Сплю, завтракаю, завоевываю своими товарами еще какую-нибудь часть Британской империи, ужинаю и ложусь в постель. Честно говоря, не могу себе представить, кто может интересоваться мною, кроме моего банкира…

— Ну нет, Уильям. Вы должны отвести местечко и для меня, — серьезничает собеседница. — Каждый крупный бизнесмен нуждается в женщине-друге. В особенности, если он производит то, что имеет такую высокую ценность для женщин.

Уильям изо всех сил старается сохранить серьезную мину, но на лице неудержимо расплывается довольная улыбка. Ему и в голову не приходило, что леди Бриджлоу станет пользоваться рэкхэмовской парфюмерией. Не иначе как новые каталоги и плакаты производят желаемое действие.

— Я, — продолжает леди Бриджлоу, — кажется, достигла невозможного. В следующий раз у меня в гостях лорд и леди Ануин! Можете себе представить: они вместе, в одной стране и за одним обеденным столом?!

— Но как вам это удалось?

— Стремительностью, честно говоря. Забросила удочку, пока остальные приходили в себя от изумления, узнав о возвращении лорда Ануина. Я, конечно, не могу утверждать, будто это мои чары заставили его вернуться; думаю, леди Ануин решила, что им надо отпраздновать Рождество в Англии en famille[74] и приказала ему явиться — не то…

Уильяму трудно представить себе, что лордом Ануином можно так помыкать.

— Думаю, едва ли только это.

— Вам следует помнить, что его нынешняя супруга отнюдь не то робкое существо, какой была мать Агнес. Ну и, кроме того, теперь у него собственные дети. Как говорится, своя кровь.

Уильям только хмыкает в ответ. Нынешнюю леди Ануин он ни разу не видел. Не то чтобы Рэкхэмов не звали к ней домой — им несколько раз присылали приглашения, но Агнес относилась к ним, как к посланиям от Вельзевула, и неизменно отвечала: «К сожалению, не сможем».

(Дорогая, она же хочет как лучше, — уговаривал Уильям жену, но Агнес так и не простила отчиму его второй брак. Самое малое, что мог сделать отчим — до конца дней оплакивать святую Вайолет Пиготт, которая «душой пожертвовала» ради него. Однако престарелый зверь поспешил жениться на «этой твари».)

— Должен признаться, — говорит Уильям, — меня тревожит мысль о встрече со стариком. После стольких лет… Когда я просил у него руки Агнес, я, возможно, заставил его надеяться, что она будет жить в большей роскоши, нежели… Что говорить, Констанция, вам-то известно, как мне жилось. И я частенько думал, что он неважного мнения обо мне…

— О нет, старик мягкосердечен, — уверяет леди Бриджлоу. Они подходят к повороту на Чепстоу-Виллас.

— Вы знаете, он был дружен с моим бедным Альбертом. Он старался, как мог, удержать Альберта от всех этих опрометчивых… Вам тоже ведь известно, как мне жилось. А когда Альберт скончался, лорд Ануин написал мне такое милое письмо. Без единого дурного слова. Хотя Альберт, поверьте мне, делал такие глупости, такие глупости! Он не был умен, как вы…

Леди Бриджлоу неожиданно понижает голос — они с Уильямом не одни на дорожке.

К ним приближается высокая сухопарая женщина в простом черном платье, длиннорукая, рыжеволосая и давно не стриженная; рядом с нею шагает пухленький ребенок.

— Добрый день, мисс Конфетт, — приветствует ее Уильям со сдержанной сердечностью. — Как ваши дела?

— Все хорошо, благодарю вас, сэр, — отвечает тощая.

На губах ее, к сожалению, видны чешуйки сухой кожи, хотя глаза можно назвать красивыми. Держится довольно меланхолично, как и подобает гувернантке.

— Хороший сегодня день, — замечает Уильям, — погода улучшилась по сравнению с тем, что было в последнее время.

— Да, — соглашается гувернантка, — погода улучшилась. —  Она неловко берет за руку маленькую девочку.

— Я повела Софи на прогулку, потому что в последнее время она такая бледненькая…

— Сейчас чем бледнее леди, тем лучше, — говорит леди Бриджлоу, — румянец, видимо, совсем вышел из моды, правда, Уильям?

Ни она, ни Уильям не снисходят до уровня Софи. Взгляды и слова проходят по воздуху — прямо к мисс Конфетт, высоко над головой девочки.

— Я нахожу Софи, — говорит гувернантка, не подыскав иной темы для изысканной беседы, — очень послушной и… прилежной ученицей.

— Как славно, — отзывается леди Бриджлоу.

— Очень хорошо, — роняет Уильям, на кратчайший миг заглянув в широко раскрытые глаза дочери, прежде чем двинуться дальше.

Дома, в удушающей жаре детской, Конфетка еле сдерживает себя. Она с трудом сдерживается, чтобы не затрястись от обиды — за себя и за Софи. Все сухожилия и нервы вибрируют, требуя разрядки.

Сделав глубокий вдох, она ровным голосом спрашивает Софи:

— Кто была эта леди, Софи?

Софи играет с деревянными зверушками игрушечного Ноева ковчега — это по-прежнему ее любимая воскресная игра, хотя мисс Конфетт позволила ей заниматься чем угодно в свободное от уроков время. Девочка ничуть не огорчена тем, как обошелся с нею отец и его знакомая; она немного раскраснелась, но, возможно, дело в непривычке к прогулкам и в жарко пылающем камине.

— Я не знаю, мисс.

— Она часто навещает вашего отца?

Софи отрывается от деревянных жирафов и в замешательстве морщит лобик. Вопрос по истории о наследовании месопотамских монархов был легче, чем этот.

— Но вы видели ее раньше? — не отстает Конфетка, и ее голос становится напряженнее.

Софи задумывается.

— Иногда слышала, как прислуга докладывает о ней, — говорит она. Конфетка мрачнеет. Впервые за все эти месяцы у нее руки чешутся взяться за перо и дать волю мстительным фантазиям, как она делала это в своем романе.

Только на сей раз жертвой будет не мужчина, а мерзкая сучка-мопс, связанная веревкой по рукам и ногам.

— Пощадите, пощадите, — завопила она, чувствуя, как что-то острое впивается в отверстие между ее зажатых ягодиц — холодный кожистый предмет, покрытый жесткой шерстью.

— Что это? Что это? — вскричала она в ужасе.

— Не узнаешь? Это морда горностая, — отвечает Конфетка, еще глубже вгоняя в нее острие головки горностаевого боа, — бедному зверьку у тебя в жопе лучше, чем на шее…

— Вы слышали, мисс, что сказал мой отец? Он сказал, что я хорошая девочка.

Вырванная из фантазии отмщения Конфетка в недоумении смотрит на счастливую улыбку и блестящие от гордости глаза Софи.

— Он этого не говорил, — выпаливает она, не подумав.

Радость улетучивается с лица Софи, она морщит лоб — отчего только усиливается ее сходство с Уильямом. Девочка отворачивается, прячась в менее опасный мир игрушек. Ной, которого она крепко держит в руке, начинает подниматься по трапу в Ковчег медленными величавыми скачками.

Эммелин Фокс наклоняется и пальцами подбирает кошачьи какашки с верхней ступеньки. Какашки уже совсем сухие; к тому же она помоет руки, как только выбросит их. Ох уж эта брезгливость! Проведите-ка денек в трущобах Шордитча, где по стенам стекает слизь, и лежат изуродованные дети в крысиных укусах…

Эммелин присаживается на корточки; распущенные волосы закрывают ей лицо. Чем больше дерьма она подбирает, тем больше его попадается. На самом деле, кот ведет себя безобразно. Если он не исправится, придется выставить его вон из ее постели — и пусть за дверью спит.

— Ты слышишь, кот? — спрашивает она так, будто чтение ее мыслей входит в число его дурных привычек или обязанностей.

Кот не удостаивает Эммелин ответом.

Она сбрасывает дерьмо в картонную коробку из-под писчей бумаги, где за две недели его накопилось немало. Все это будет вытряхнуто в яму в саду, как только она купит лопату, что непременно и сделает сегодня же утром, какими бы глазами ни смотрел на нее владелец скобяной лавки.

Она босиком спускается по пыльным ступенькам; собственно говоря, на ней вообще ничего нет. Такие условности, как переодевание на ночь, утратили для нее смысл, и, несмотря на приближение зимы, она и не вспоминает о ночных рубашках. Холода она почти не чувствует; даже побелевшие конечности не причиняют ей боли. Да и что знают о холоде те счастливчики, которые уютно устроились в хорошо натопленных домах?

Не то, чтобы в собственном ее доме сейчас было так уж тепло. Она забыла занести в дом уголь, и все камины требуют чистки. На самом деле — давно пора найти замену Саре — три месяца без прислуги сказываются на хозяйстве. Можно найти много хороших девушек через «Общество спасения», надо только чуть-чуть привести в порядок дом, чтобы не произвести на прислугу совсем уж плохое впечатление.

Эммелин обтирается фланелькой (она только вчера принимала настоящую ванну), надевает рабочую одежду — изящное, но практичное платье, в котором ходит навещать бедных. В животе у нее урчит — это напоминание о том, что не следует выходить из дому, не позавтракав, как это частенько случается.

На кухне она протискивается между плитой Генри и своей, чтобы достать хлеб из верхнего шкафчика. Оказывается, в буханку воткнут нож, что очень кстати, поскольку в последнее время все ножи куда-то подевались. Масла нет, но есть изрядный запас мясных и рыбных консервов — такое благо для самостоятельной женщины! Она подумывает, не открыть ли бычьи языки, но потом решительно останавливается на лососине. Где-то она читала, что рыбий жир полезен для мозга.

Мягко ступая, входит кот, льстиво мурлыкает и торкается головой в юбки Эммелин.

— Няня говорит, что плачем и шумом никого не обманешь, — заявляет Софи ни с того, ни с сего, гримасничая как дурочка, пока Конфетка расчесывает ей волосы, и подергивая ножками в тесных туфельках — когда гребенка дергает.

Софи еще не совсем проснулась, это ясно.

— Мы все должны стараться, Софи, — говорит Конфетка, — быть храбрыми и выносливыми.

В половине девятого, вскоре после начала занятий, тишину уединенной классной комнаты нарушает стук в дверь. Обычно после завтрака сразу убирают посуду, и потом их никто не беспокоит до самого ленча. Но тут в дверях появляется Летти — с пустыми руками и очень серьезная.

— Мистер Рэкхэм желает видеть вас, мисс Конфетт, — объявляет она.

— Видеть… меня? — недоуменно моргает Конфетка.

— В кабинете, мисс.

На лице Летти написана доброжелательность, но если на нем написано и нечто доверительно-женское, то настолько неразборчиво, что Конфетке этого не прочесть.

Софи поднимает голову от письменного стола, ожидая услышать, что еще стряслось в этом мире. Конфетка кивком и жестом просит ее не отвлекаться: Софи пишет названия музыкальных инструментов и рисует их. Конфетка только что убедила девочку, что скрипку с поникшим грифом можно оставить — не стоит вырывать листок из тетради и рисовать скрипку заново. Софи опять наклоняется над тетрадкой, прижимая линейкой незаконченный рисунок виолончели, будто та дергается, пытаясь вырваться из ее рук.

— Я скоро вернусь, — говорит Конфетка.

Однако, следуя за Летти, она вдруг начинает сомневаться, что сдержит слово. «Он хочет выставить меня, — думает Конфетка, — нашел кого-то с французским и немецким, и на пианино она играет. И столь же внезапно перейдя от необоснованного страха к необоснованному возбуждению, думает: нет, он хочет поцеловать меня в шею, задрать мне юбки и хорошенько отодрать. Как проснулся утром, у него встал колом, и теперь больше сил нет терпеть».

Ковры на всей площадке влажноваты, пахнут мылом и мокрой шерстью. Летти, выполнив поручение, закатывает рукава и возвращается к ведру и губке, предоставляя гувернантке в одиночку встретиться с хозяином.

С колотящимся сердцем стучится Конфетка в дверь хозяйского кабинета, в его святая святых. Она ни разу не переступала этот порог за все время пребывания в доме.

— Войдите, — откликается он. Она повинуется.

При виде Уильяма — в клубах дыма, в изнеможении навалившегося грудью на письменный стол, локтями раздвигающего две стопки корреспонденции, — у Конфетки возникает мысль, что он выглядит, как после ночного загула. Глаза покраснели и опухли, потные волосы облепили череп, борода и усы нечесаны. Он поднимается навстречу Конфетке, и она замечает на жилетке темные пятна, оставшиеся от торопливого умывания.

— Уильям… У тебя ужасно усталый вид! Нельзя так много работать!

Он подходит к ней — ботинки и брюки перепачканы глиной — грубо хватает за плечи и притягивает к себе. Отвечая на объятие, обвивая его своими длинными, худыми руками, Конфетка борется с искушением повести себя, как подобает гувернантке, в голову лезут дурацкие фразы: «Ах, отпустите, сэр! Пощадите меня! Ах, я в обморок упаду!» — и так далее.

— Что случилось, любовь моя? — шепчет она в его волосы, прижимая его к себе, стараясь, чтобы он почувствовал острые очертания ее бедер сквозь слои одежд, которые шуршат между ними.

— Расскажи мне о твоих заботах.

Фраза — глупее не придумать, она понимает; но что ему сказать? Больше всего ей хочется, чтобы растаяла эта неопрятная комната, с горами бумаг, с обоями в табачных пятнах, с ковром цвета говяжьего студня, чтобы они чудом перенеслись обратно на Прайэри-Клоуз, где мягкие, теплые простыни прильнут к их обнаженным телам, а Уильям будет любоваться ею, и скажет…

— Уф, это мерзкое, безнадежное дело…

У нее перехватывает дыхание, потому что он все сильнее стискивает ее.

— Это… парфюмерное дело? — подсказывает она, отлично понимая, что он говорит о другом.

— Агнес, — стонет он. — Она меня скоро с ума сведет. Вероятность, что Уильям сойдет с ума скорее, чем его несчастная жена, невелика, но нет сомнений в том, что он мучается.

— Что она сделала?

— Ночью выбежала на снег в ночной рубашке! Дневники свои откапывала — или пыталась откопать. Теперь она уверена, что их черви съели. Я же распорядился, чтобы эти проклятые дневники убрали в надежное место, так никто понятия не имеет, куда они девались!

Конфетка бормочет нечто сочувственно-недоумевающее.

— И она поранила себя! — восклицает Уильям и содрогается в объятиях Конфетки. — Ужас! Обе ноги рассекла себе лопатой. Бедное дитя, она в жизни ни одной ямки не выкопала. И была босиком. Боже мой!

И снова содрогается от мысли об этих изящных босых ножках, рассеченных одним неловким движением тупого металлического орудия. Содрогается и Конфетка.

— И как она? И что ты сделал? — вскрикивает она. Уильям высвобождается из ее рук, и прячет лицо в ладонях.

— Конечно, пригласил доктора Керлью. Слава Бoгy, он не отказался… хотя он без сомнения урвет с меня свой фунт мяса за это… Поразительно, как человек способен в верхней одежде и ночной сорочке зашивать плоть орущей женщины, и выглядеть при этом самодовольным! Ах, да пусть выглядит как угодно — Агнес останется здесь! Неужели я должен обречь мою жену на жизнь в аду, потому что она не умеет пользоваться лопатой? Я еще не превратился в зверя!

— Уильям, ты просто не в себе! — останавливает его Конфетка, хотя и ее голос дрожит от волнения. — Ты сделал все, что можно сделать, теперь тебе нужно поспать, а потом все обдумать на свежую голову.

Он отходит от нее, кивая и растирая руки.

— Да-да, — морщит он лоб в попытке прогнать нелогичные мысли. — Я уже пришел в себя.

Он смотрит на нее со странным блеском в глазах.

— Как ты думаешь, кто мог взять эти проклятые дневники?

— М-может быть, нянька Софи захватила их с собой? Их ведь откопали прямо перед ее отъездом?

Уильям качает головой, собираясь возразить — Беатриса Клив относилась к Агнес с едва скрываемым презрением.

Но тут ему приходит в голову, что именно по этой причине она могла обрадоваться случаю напакостить ей.

— Напишу миссис Барретт и попрошу, чтобы обыскали ее комнату, — заявляет он.

— Нет-нет, любовь моя, — говорит Конфетка, встревоженная тем, как легко выудить из-под кровати замурзанные тексты с нечестно добытыми тайнами.

— Если она сделала это со зла, то наверняка выбросила дневники в первую попавшуюся речку. А потом, разве Агнес сейчас нужна эта груда старых дневников? Ей нужно совсем другое — покой и заботливый уход.

Уильям возвращается к письменному столу, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— Покой и заботливый уход. Да, черт побери! Если бы только она могла нормально спать, пока не заживут ноги. Надо что-нибудь попросить у доктора — не у Керлью, будь он проклят! — пилюли или микстуру… Клара может проследить, чтобы она их аккуратно принимала каждый вечер… И никаких уверток. Никаких уверток, слышишь?

Смиренный тон мгновенно переходит в яростный. Конфетка бросается к нему и проводит шершавой ладонью по его искаженному лицу.

— Пожалуйста, Уильям, ты в таком состоянии, что перестал видеть, кто я. Я же твоя Конфетка. Я та женщина, которая выслушивала рассказы о твоих бедах, давала тебе советы, помогала писать письма, которые ты боялся писать… Сколько раз я доказывала, что на все готова ради тебя?

Конфетка проводит по своей груди вялой рукой Уильяма, тянет ее вниз по животу; он подчиняется со скучливым удивлением, будто она понуждает его перекреститься.

— Уильям, — упрашивает Конфетка, — ты помнишь Хопсома? Наши с тобой долгие ночи…

Выражение его лица, наконец, смягчается. Кажется, будто перегретый мозг наполняется прохладным бальзамом воскрешенной близости: ведь Конфетка помогала ему плыть по бурному морю развития «Парфюмерного дела Рэкхэма»; а тогда плохой совет мог и потопить корабль.

— Ты мой ангел, — покаянно говорит он.

К огромному облегчению Конфетки он целует ее прямо в губы; пусть у него сухой язык, отдающий бренди и дурным пищеварением, но по крайней мере, он целует. Осмелев, она гладит его волосы, плечи, спину, почти желая его, — желая, чтобы он желал.

— Да, кстати, — высвобождается он из ее рук, — я хочу кое-что показать тебе.

Возбужденный член топорщит его брюки, но это не то, нет, он пока не готов… Он роется в хаосе бумаг на письменном столе, вытягивает сложенную «Таймс».

— Думаю, ты этого не видела…

Листает газетные страницы — новости, объявления о свадьбах и помолвках — пока не находит нужную. На ней — среди мелких предложений средств для очищения крови и услуг гомеопатов — бросается в глаза большая реклама с портретом Уильяма Рэкхэма, окаймленным венком из падуба.

ПОЖЕЛАНИЯ ВЕСЕЛЫХ РОЖДЕСТВЕНСКИХ ПРАЗДНИКОВ И САМОГО СЧАСТЛИВОГО НОВОГО ГОДА ОТ РЭКХЭМА, ПОСТАВЩИКА ТОНКИХ ПАРФЮМОВ И ТУАЛЕТНЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ

Конфетка несколько раз перечитывает поздравление, придумывая комплименты получше. Странное ощущение — увидеть одну из Уильямовых идей как fait accompli, без предварительного обсуждения с нею.

— Очень броско, — говорит она. — И превосходно написано. Да, замечательно.

— Понимаешь, таким образом мое поздравление появилось в газете заблаговременно, — объясняет он, — прежде, чем конкуренты разместили свою рекламу!

— Ну да, — подхватывает Конфетка, — теперь они сожалеют, что сами об этом не подумали, да?

В воображении Конфетки раз за разом вспыхивает тошнотворная картина: Агнес в темноте тычет грязную лопату в землю, и металл впивается в белую плоть ее ног.

— Они, конечно, постараются опередить меня на следующее Рождество, — рассуждает Уильям, — но в этом году выиграл я.

— На будущий год ты придумаешь что-нибудь еще более хитрое, — заверяет его Конфетка, — а я тебе помогу.

Они опять целуются, на этот раз Уильям готов к продолжению. Конфетка засовывает руку в его брюки и чувствует, как сразу твердеет его член.

— Когда ты избавишь меня от этой муки? — мурлычет Конфетка в его ухо, умудряясь придать истерической дрожи видимость любовного пыла. Но когда поднимает ногу, чтобы забраться на него, то с изумлением отмечает, какая она мокрая. Уильям ведет себя по-скотски, это правда, но он с ума сходит от проблем, а сердце у него доброе, в этом она не сомневается, и — слава тебе Господи! — он все еще хочет ее. Если сейчас она сумеет распалить его и услышать беспомощный стон самоотдачи, когда он в нее извергнется, то все еще может уладиться.

Конфеткины панталоны болтаются вокруг щиколоток, голая задница опускается на Уильяма, со стоном облегчения ощущает она головку члена… Раздается громкий стук в дверь. Конфетка мгновенно спархивает с его тела, на лету подтягивая панталоны, оправляет юбки. Уильям приводит в порядок себя. Обоюдность и синхронность, с которой они поправляют одежду и принимают приличные позы, инстинктивна и плавна — как акт любви.

— Войдите, — хрипло говорит Рэкхэм.

Это снова Летти, сконфуженная не вторжением к хозяину с гувернанткой — их прервавшаяся беседа несомненно была образцом корректности, — а обременительностью поручения, с которым пришла.

— Э… Миссис Рэкхэм, сэр, — Летти изнывает от неловкости. — Она хочет видеть вас, сэр.

— Хочет меня видеть?

— Да, сэр. По срочному делу, сэр.

Уильям глядит из-под набрякших век налитыми кровью глазами, с большой неохотой смиряясь с невезением.

— Хорошо, Летти, — говорит он. — Сейчас буду.

Служанка исчезает. Уильям выходит из-за письменного стола, поправляя воротничок и галстук.

— Как лестно, — сардонически бурчит он, проходя мимо Конфетки, — столько женщин хотят тебя в одно и то же время.

Спальня Агнес, обычно затемненная в дневные часы, зловеще светла, шторы раздвинуты, и солнце заливает комнату. Миссис Рэкхэм должна быть до бесчувствия накачана лекарствами, но она, в полном сознании, выпрямившись, сидит в постели в белоснежной ночной рубашке, застегнутой до подбородка. Посередине кровати, где одеяло скрывает ее забинтованные ноги, красуется большая выпуклость. Лицо у нее спокойное, но на щеке остались царапины после потасовки с мужем, Стригом и Розой, пытавшимися втащить ее обратно в дом. Невероятно синие глаза Агнес окаймлены красным. Все это Уильям отмечает, едва войдя в комнату. Да еще и Клара стоит на часах в изголовье кровати: почетный караул при госпоже.

— Все в порядке, Клара, вы свободны, — говорит Уильям. Камеристка делает едва заметный книксен — легкое движение корпусом.

— Миссис Рэкхэм говорит, чтоб мне оставаться, сэр.

— Она моя камеристка, — напоминает Агнес. — Думаю, я имею право иметь в доме одного человека, который превыше всего ставит мои интересы.

— Нет, — Конфетке так хочется, чтобы ребенок спросил о чем-то другом. — У нее бывают… гости.

Софи смотрит на ножницы, клей и прочие художественные материалы, отложенные в сторону, пока она занимается Австралией, и твердо обещает:

— Следующую карточку я сделаю для нее, мисс.

Конфетка старается изобразить улыбку и отворачивается, чтобы Софи не заметила злых слез в ее глазах. Она, не глядя, листает книгу по истории и несколько раз пропускает Австралию.

Конфетка медлит, раздумывая, не рассказать ли Софи правду. Нет, конечно, не про публичный дом своей матери, а про Рождество. Как оно никогда не праздновалось во владениях миссис Кастауэй, как Конфетка только в семь лет поняла, что существует какой-то всеобщий повод, чтобы уличные музыканты начинали играть известные мелодии в конце того (она и этого не знала), что называется «декабрь». Да, семь лет ей было, когда, расхрабрившись, она спросила мать, что такое Рождество, и миссис Кастауэй ответила (только в тот раз; после этого тема была запрещена навеки):

— Это день, когда Иисус Христос умер во искупление наших грехов. Очевидно, без толку, раз мы и сейчас расплачиваемся за них.

— Мисс?

Конфетка очнулась — она с такой силой сжимала книгу по истории, что чуть не порвала страницы ногтями.

— Простите меня, Софи, — она поспешно расправляет страницы. — Я видимо, что-то не то съела. Или, может быть (она замечает тревогу на лице ребенка и стыдится, что испугала Софи), я просто слишком взволнована приближением Рождества. Потому что (она делает глубокий вдох и, стараясь не сорваться, переходит на веселый тон) Рождество — счастливейший день в году!

— Дорогая леди Бриджлоу, — выпаливает Бодли, — хотя все мы знаем, что через несколько дней поднимется огромный тарарам из-за липового дня рождения одного еврейского простолюдина, ваш чудный прием есть подлинная кульминация декабрьского календаря!

Он поворачивается к гостям, и те награждают его нервическими смешками. До чего же забавен этот Филип Бодли, но иногда он говорит немыслимые вещи! А когда рядом нет его более здравомыслящего приятеля Эдварда Эшвелла, так он попросту срывается со всех якорей! Но все хорошо: леди Бриджлоу увела его к Фергюсу Маклеоду, который с легкостью переспорит его. Как непринужденно умеет она управлять своими soirées!

Уильям удачно держится поодаль от Бодли, недоумевая, как можно быть таким бесцеремонным — явиться пьяным на обед. Констанция контролирует ситуацию с присущим ей изяществом, но все равно… Уильям поворачивается на каблуках и обращает внимание на служанку, которая сбрызгивает водой огонь в камине, чтобы в переполненной гостиной было не так жарко. Поразительно — девушка без распоряжения знает, что ей нужно сделать! В таких мелочах как раз и проявляется талант Констанции — в ее доме быт отлажен, как хорошо смазанная машина. Господи, она и его прислугу могла бы кое-чему поучить… Прислуга старательная — в большинстве своем — но нет твердой руки хозяйки дома…

Леди Бриджлоу дает небольшой обед, всего на двенадцать персон; со многими ее гостями Уильям познакомился во время минувшего Сезона, с остальными встретился впервые. Констанция, как всегда, собрала интересную компанию из разных людей. Она специализируется на людях, которые несколько отдалены от замшелого старого мира, но все же остаются в пределах привычного: «жители грядущего века», как она их называет.

Вот Джесси Шарплтон, только что из Занзибара: кожа цвета свежей корицы, голова забита жуткими историями о варварстве язычников. Эдвин и Рэйчел Мамфорды разводят собак. Кларенс Ферри — автор «Ее досадного упущения», пьесы в двух актах, с успехом идущей на сцене. Сестер Элис и Викторию Барболд охотно приглашают на обеды по причине их декоративных мордашек и способности исполнять коротенькие, приятные мелодии на скрипке и гобое. (Леди Бриджлоу часто говорит: «Так тяжело найти людей музицирующих, но нескучных; тот, кто хорошо играет, как правило, не знает меры, а знающие меру не так уж и музыкальны».) Присутствие Филипа Бодли после их разрыва из-за Агнес могло бы раздосадовать Уильяма, но, слава Богу, Филип увлеченно разговаривает с Фергюсом Маклеодом, членом Верховного суда, хорошо известным экспертом по делам, связанным с подстрекательствами к мятежу, клевете и государственной измене, и старается выкачать из него как можно больше сведений.

Общество занятное и веселое; от запахов приближающегося обеда — яств, проносимых коридорами в столовую, слюнки текут. И все же Уильяму немного не по себе. Уходя из дому, он был полон надежды на выздоровление Агнес (в дремотном состоянии она выглядит просто ангелом; когда он наклоняется поцеловать ее в щечку, она бормочет нежные слова и просит его быть снисходительным… Наверняка ведь то, что женщина говорит во сне, ближе к истине, чем злые слова, сказанные наяву!) Но здесь, у леди Бриджлоу, каждый раз, как в разговоре возникает тема его жены, окружающие смотрят на него с жалостью. Как же так? Ему казалось, что Агнес имела успех в этом Сезоне! Нет спору, было и несколько скользких моментов, но в целом она превосходно держалась — или нет?

— Вы говорите, самая крупная в мире выставка механических игрушек? — включается он в разговор, стараясь следить за рассказом Эдвина Мамфорда об интереснейших событиях Сезона. — А я даже не слышал о ней!

— Во всех газетах писали.

— Странно, что я пропустил… Вы ведь не имеете в виду показ в Королевском театре этого механического человечка — как его звали… «Психо»?

— «Психо» — просто разрекламированный обман, детская игрушка, — фыркает Мамфорд, — а это громадная выставка, где были исключительно автоматы!

Уильям качает головой, поражаясь, как он мог прозевать такое замечательное событие.

— Может быть, мистер Рэкхэм, — вмешивается Рэйчел Мамфорд, — вы тогда были расстроены недугом вашей бедной жены.

Дворецкий объявляет, что обед подан. Уильям, как в тумане, усаживается за стол, выбирает себе суп из ревеня и ветчины, хотя есть и консоме, которое он любит больше. Он совсем запутался, он даже такое решение не может принять. Обед набирает темп, на столе множатся тарелки с супом, но Уильям пережевывает куда более важное открытие: похоже, окружающие не только ничуть не осуждают его за плачевное состояние жены, но, пожалуй, даже ожидают, что он поднимет руку и скажет — «Хватит!».

Он исподтишка посматривает на гостей, поглощающих суп: они ведут себя совершенно непринужденно — правило цивилизованного общения. Он тоже держался бы непринужденно — если бы перед ним не маячил призрак Агнес на точно таком же обеде два года назад, когда она обвинила хозяйку дома в том, что к столу подана еще живая курица.

Погруженный в свои мысли и поедая все, что ставят перед ним, Уильям вспоминает начало семейной жизни, день свадьбы, вспоминает даже, как составлялся брачный контракт с лордом Ануином. Лорд Ануин помнится с особенной живостью, что неудивительно, поскольку в данную минуту — лорд и леди Ануин сидят за столом наискосок от него.

— А, да, — хмыкает он, когда леди Бриджлоу заговаривает о том, как расширились его владения, — я стараюсь удержать имение в разумных пределах, но соседи без конца навязывают мне свои чертовы участки, и в результате — имение все растет и растет, прямо как мой живот!

Он и вправду растолстел, он набухает старостью; былая лисья морда исчезла под брылями от континентальных пирожных, под толстыми щеками, красными от выпивки и солнца.

— А это что? Филе? Ну что вы со мной делаете, Констанция? Меня придется выкатывать отсюда на тачке!

Тем не менее он без видимых трудностей разделывается с бифштексом, с шербетом по-имперски, съедает изрядный кусок жареной зайчатины (овощной гарнир он отклонил, извиняющимся жестом похлопав себя по огромному животу) и еще кусок зайчатины (черт, не пропадать же ему!), уничтожает горку колыхающегося желе, пробует пикантные закуски, заедает все это грушами в сливках и прихватывает горсть засахаренных фруктов и орехов из вазы у дверей.

На этом он предоставляет дамам возможность остаться в своей компании и, прихрамывая, уходит к мужчинам в курительную комнату, где стоит наготове хрустальный графин с портвейном и шесть рюмок.

— А, Рэкхэм! — восклицает лорд Ануин.

Перед обедом Мамфорды так ревниво монополизировали его внимание, что они с зятем перебросились лишь несколькими незначащими словами; теперь у них появился шанс поговорить.

— Я ведь соврал, когда сказал, что много лет не видел твоего лица: куда ни поеду, я всюду вижу его! Даже в аптеках Венеции обнаружил твою физиономию на разных баночках и скляночках!

Уильям почтительно наклоняет голову, не понимая, насмешка это или похвала. (Но все же, этот Баньини из Милана, похоже, действительно свое дело знает, чем и хвастался.)

— Как-то странно, — продолжает лорд Ануин, — в чужой стране заходишь в магазин за куском мыла и вдруг замечаешь — оказывается, Уильям Рэкхэм бороду отпустил! Занятно, правда?

— Чудеса современного мира, сэр: я могу выставлять себя на посмешище в Венеции и в Милане, одновременно делая то же самое здесь.

— Ха-ха, неплохо, ей-Бoгy, неплохо, — громыхает лорд Ануин, суя сигару в пламя спички, поднесенной зятем, и обдавая его лицо дымом.

В нем росту всего пять футов одиннадцать дюймов, от силы — шесть футов. А когда он просил руки Агнес, этот грозный аристократ казался ему великаном.

— Конечно, в провинциях, — насмешничает Кларенс Ферри в другом углу комнаты, — они произнести это правильно не мoгyт, уже не говоря о том, чтобы понять.

— Но им же нравится, не так ли? — устало мямлит Эдвин Мамфорд, пытаясь поймать взгляд Уильяма в надежде на спасение.

— О да, на их лад.

Много позднее, когда гости стали расходиться по домам, а в курительной не продохнуть от дымовой завесы, пропахшей алкоголем, лорд Ануин обрывает рассказы о похождениях на континенте и, как часто бывает с пьяными, вдруг становится серьезным.

— Послушай, Билл, — говорит он, наклоняясь к зятю, — до меня дошли слухи о том, что происходит с Агнес, и скажу тебе, меня это не удивляет. У нее всегда был ветер в голове, с самого детства. Могу на пальцах одной руки сосчитать, сколько разумных вещей она за всю жизнь сказала. Ты меня понимаешь?

— Полагаю, что да, — говорит Уильям.

Перед ним возникает образ Агнес, какой он видел ее всего несколько часов назад — волосы разметаны по подушке, губы распухли, веки трепещут, она пытается высвободить ноги из-под простыней и бормочет:

— Слишком жарко… Жарко…

— Знаешь, — откровенничает старик, — когда ты просил ее руки, я вообще-то подумал, что тебе не то достанется, чего ты ждешь… Я должен был тебя предупредить… как мужчина мужчину, но… надеялся, что она родит, и это приведет ее в норму. Оказывается, не привело, так?

— Так, — мрачно соглашается Уильям. Вот уж что не принесло ей пользы, так это рождение Софи.

— Но послушай меня, Билл, — советует лорд Ануин, и глаза его сужаются, — не давай ей больше бесчинствовать. Ты не поверишь, но ее выходки уже известны по ту сторону Пролива. Да! Я в Тунисе узнал об ее истерических припадках с криками, представляешь себе? В Тунисе! Что касается ее гениальных идей о том, как следует устраивать приемы, то, может быть, здесь они безумно оригинальны, но уравновешенной француженке они не кажутся такими уж остроумными — это я тебе говорю. А фиаско с «кровью в бокалах» — эта история у всех на устах. Почти легенда!

Уильям ерзает, глубоко затягивается сигарой, кашляет. До чего же неумолимо распространяется дурная слава! Это такая давняя история… Сезон 1873 года, или даже 1872-го… Несправедливо устроен мир — человек может истратить целое состояние на рекламу своей парфюмерии в Швеции, а через месяц ни один швед ее уже не помнит; а секундная неосторожность невезучей женщины, глупость, которая произошла за закрытыми дверями в один злосчастный вечер 1872 года, становится известна всем, с легкостью пересекает моря и государственные границы и годами не сходит с уст!

— Поверь мне, Билл, — говорит лорд Ануин, — я не собираюсь учить тебя, как поступать с твоей собственной женой. Твоя жена — это твое дело. Но позволь рассказать тебе еще одну историю.

Он допивает свой портвейн и ближе придвигается к Уильяму.

— У меня есть небольшой дом в Париже, — тихо рассказывает он, — и соседи мои — люди до крайности любознательные. Услышали, что я отец Агнес, но не знали, что ее настоящий отец — не я. И когда выяснилось, что у меня есть еще двое детей от Прюнеллы, отвели меня в сторонку и спрашивают, в порядке ли дети. Я говорю: в каком смысле! Разумеется, они в полном порядке. Соседи не отстают: «Значит, дети не выказывают никаких признаков?» — «Признаков чего?» — спрашиваю я.

Заново переживая неприятный разговор, лорд Ануин повышает голос.

— Они думают, что я произвожу на свет безумных детей, Билл! Справедливо это, чтобы меня и моих детей подозревали в том, что у нас дурная кровь только потому, что все еще на воле слабоумная дочь Джона Пиготта? О не-е-ет…

Он внезапно обмяк, на носу выступили красные прожилки.

— Если она не поправится, Билл, запри ее. Так будет лучше для всех.

Часы бьют половину одиннадцатого. В курительной остались только Уильям с тестем. Тихо входит дворецкий леди Бриджлоу и наклоняется к лорду Ануину со словами:

— Пpoшy прощения, сэр, но миледи просила сообщить вам, что ваша супруга заснула.

Лорд Ануин тяжело подмигивает Уильяму и, взявшись жирными от еды руками за подлокотники кресла, готовится подняться.

— Женщины, — ворчит он.

Разговор чрезвычайно встревожил Уильяма. Он целыми днями раздумывает о нем. Однако, в конце концов, совсем другое подтолкнуло его к решению относительно судьбы Агнес: не советы друзей, не настояния доктора Керлью, даже не едкие слова, влитые ему в уши лордом Ануином. Нет — нечто совершенно неожиданное, что не должно было бы оказать на него ни малейшего влияния, но оказало — таланты к резьбе по дереву безвестного рабочего с его плантации.

22 декабря Уильям отправляется в поездку на ферму в Митчем — наблюдать за установкой пресса для лаванды, который следующим летом должен — по крайней мере, на одной стадии переработки сырья — заменить человеческий труд. Уильяма давно уже не удовлетворяла система, при которой босоногих мальчишек нанимали топтать лаванду перед загрузкой в дистилляционную камеру. Помимо сомнений в гигиеничности процесса, он не уверен, что мальчишки обходятся ему так уж дешево и работают так эффективно, как считал его отец, — они вечно норовят улизнуть, жалуясь, что их жалят пчелы. Уильям не сомневается, что машина окажется лучше, и вот он с гордостью любуется новым прессом, хотя пока еще нет лаванды, чтобы опробовать его.

— Отлично, отлично, — хвалит он управляющего, заглядывая в чугунную полость, назначение которой ему совершенно не понятно.

— Прекрасная вещь, — заверяет его управляющий, — самая лучшая.

Митчем завален снегом, да и большая часть Суррея тоже; Уильям пользуется случаем пройтись в одиночестве по своим полям, полюбоваться их нетронутой белизной, под которой дремлет урожай будущего года. Трудно поверить, что когда-то он считал залогом своего будущего невразумительные стихи и ненапечатанные эссе, а не эти огромные и надежные владения, эту неколебимую, плодородную, прочную основу. Увязая галошами в глубоком снегу, он продвигается к полоске деревьев, которая загораживает от ветра его лаванду. Он взмок от пота под своей нерповой курткой и перчатками на меху. Прислонившись к первому же дереву, он глубоко дышит, выпуская клубы пара в морозный воздух.

Только постояв с минутку и переведя дух, он замечает на обсыпанной снегом коре грубо выцарапанную надпись:

Он в изумлении читает и перечитывает слова. У него нет охоты выяснять, кто из его работников тратит бесценное время на выцарапывание этой шутки. На уме у него лишь одно — безумие его жены известно всем и каждому; притча во языцех… Даже рабочие на ферме говорят об этом. Все вокруг смеются над ним; он с таким же успехом мог быть и рогоносцем!

Ветерок приводит в движение остатки листвы, сухой, как папиросная бумага, и Уильям, понимая, что это бред, обшаривает глазами ветки, на случай, если Агнес все-таки там.

В доме Рэкхэмов образовался переизбыток ангелов; их столько, что всех невозможно разместить на рождественской елке. Конфетка, Роза и Софи все обошли на нижнем этаже в попытке найти местечко, еще не увешанное украшениями. Не сдаваясь, они пристраивают хрупкокрылых фей в самых невероятных местах: на подоконниках, на часах, на новой вешалке для шляп, на картинных рамах, на оленьих рогах, на крышке пианино, на спинках редко используемых кресел.

А теперь уже утро рождественского сочельника — время для наведения окончательного лоска. За окном вьюжно, жутковато и тихо. Только что принесли почту; в запотевшее и замерзшее окно гостиной еще видна сгорбленная фигура почтальона, уходящего в молочную мглу.

В доме тепло; в каминах, потрескивая, пылает огонь; даже пришлось передвинуть елку к противоположной стене гостиной, подальше от вылетающих искр. Конфетка, Роза и Софи присели на корточки вокруг деревянной крестовины, скромно натянув юбки до щиколоток, и собирают упавшие украшения. Роза тихонько напевает:

Наступает Рождество, Гусь уже на блюде, Пенни в шляпу старику Положите, люди!

Не осталось ни одной свободной веточки, на которой не висела бы цветная нитка, серебристый шарик или фигурка из спичечной соломки, но самое главное еще впереди. Роза, страстная читательница женских журналов, вычитала совет: как украсить рождественскую елку снегом, который будет выглядеть совсем как настоящий. В соответствии с этим простым рецептом, она налила в пустой флакон-распылитель из-под духов Рэкхэма смесь воды и меда, описанную в журнале как «безвредный и эффективный клей для закрепления муки, которая будет изображать снег». Теперь Роза, Конфетка и Софи, вооружившись распылителями, обрызгивают ветки липкой жидкостью.

— Вот незадача! — Роза нервно смеется. — Это надо было сделать, прежде чем мы взялись наряжать елку!

— Придется осторожнее обсыпать ветки мукой, иначе мы все перепачкаем, — соглашается Конфетка.

— На будущий год умнее будем, — вздыхает Роза.

Она только что заметила, что мисс Рэкхэм разбрызгивает воду с медом по ковру, и раздумывает, вправе ли она запретить ребенку участвовать в разбрасывании муки. Ей льстит, что мисс Конфетт охотно трудится вместе с простой горничной, но не хочется рисковать — тут малейшая ошибка может испортить отношения.

— В сторонку, Софи, — говорит гувернантка, — вы будете нашей советчицей.

Обе женщины по очереди насыпают муку друг дружке на ладони, как можно аккуратней стряхивая ее на липкие ветки. У Конфетки голова кружится от триумфа: быть одной из домочадиц Рэкхэма, практически членом семьи, обмениваться с Розой улыбками, подтверждающими, что обе занимаются глупостями. Никогда еще сотрудничество с другой женщиной не давало ей чувства такой интимности — а она много чем занималась с женщинами. Роза доверяет ей, она доверяет Розе, они заключили — без слов — соглашение о том, что доведут эту работу до конца; они сыплют муку друг другу на руки и надеются, что это останется их маленькой тайной.

— С ума мы посходили, — сердится Роза, когда они начинают чихать от разлетающейся по комнате муки.

Конфетка подставляет ладони, на которых мука подчеркнула каждую трещинку и шероховатость. Но слов не нужно — у всякой женщины свои несовершенства; например, вблизи заметно, что Роза чуть-чуть косит. Значит, они ровня.

А у кого нет пенни, Полпенни в самый раз! Полпенни тоже нету? Ну так Бог подаст!

Еще чуть-чуть побрызгать — и дело сделано. Гостиная вся в муке, но то, что прилипло к веткам, и впрямь удивительно похоже на снег — как и было обещано в журнале; а остальное можно вымести в одну минуту. Но подметать гувернантка не будет, решительно объявляет Роза. За подметанием Роза запевает «Двенадцать рождественских дней», но повторяет только первый куплет о первом дне. Голос у нее грубоватый и дрожащий, не то, что голосок Агнес, но он создает праздничное настроение. Роза поет одна — Софи и Конфетка застенчиво переглядываются, но подпевать не решаются.

В первый день Рождества мне любовь поднесла куропатку…

Неожиданно в гостиную входит Уильям. Он выглядит озабоченным, в руках у него лист бумаги. Он застывает на пороге с видом человека, который шел в другую комнату, но в коридоре не туда свернул. Елка, теперь уже обратившаяся в рококошное сооружение из игрушек, муки и мишуры, будто не фиксируется в его сознании; а если он и замечает, что обе взрослые женщины по локоть запудрены белым, то никак на это не реагирует.

— А… великолепно, — говорит Уильям и мгновенно исчезает. Но вяло опущенная рука держит письмо, которое, будь почерк доктора Керлью вдесятеро крупнее, можно было бы прочитать с другого конца комнаты, хотя Конфетка все равно не поняла бы смысла краткого сообщения: «Согласно нашей договоренности, я все подготовил на 28 декабря. Поверьте, Вы не пожалеете об этом».

Роза испускает вздох облечения. Хозяин имел повод разгневаться, которым не воспользовался. Она наклоняется к совку и щетке и снова запевает.

Когда мука убрана, Роза вместе с Конфеткой и Софи кладут на место нарядно упакованные подарки. Сколько коробочек и свертков, перевязанных красными лентами или серебряными шнурками, а внутри — что, что внутри? Единственный пакет, содержимое которого доподлинно известно Конфетке, это подарок от Софи отцу, остальное покрыто тайной. Помогает красиво разместить подарки под елкой: маленькие пакеты должны перемежаться большими, бесформенные свертки надо класть на большие коробки. Конфетка изображает отсутствие интереса к наклеечкам с именами получателей.

Те немногие, что она все же прочитывает, ничего ей не дают (Хэрриэт? Кто такая эта Хэрриэт?), а выяснять это на глазах у Розы и Софи тоже невозможно, верно?

«Господи, — молит Конфетка, — сделай так, чтобы среди подарков было что-то и для меня».

Поднявшись наверх, Уильям как можно тише открывает дверь в спальню жены и проскальзывает внутрь. Хоть он и убедил Клару отлучиться на час-другой, все же поворачивает ключ в замке — на случай, если звериный инстинкт неожиданно позовет ее назад.

В четырех стенах комнаты Агнес ничто не напоминает о празднике. Вообще в комнате почти не осталось напоминаний ни о чем, поскольку вся дребедень увлечений Агнес — и вообще все, что мешает Кларе ухаживать за нею, — давно отправлено в кладовку. В комнате пусто и тщательно убрано. Что же до стен, то они были оголены задолго до злополучного события — у Агнес всегда были сложные отношения с картинами. Последний эстамп, оживлявший ее спальню, был выставлен вон, когда один из дамских журналов постановил, что пони — это вульгарно; предыдущую картину пришлось снять, когда Агнес объявила, что из нее каплет эктоплазма.

Теперь Агнес спит, нечувствительная ни к чему, даже к странному поведению метели прямо за ее окном, даже к приближению мужа. Уильям осторожно приподнимает стул, ставит его у изголовья кровати и садится. Спертый воздух пропитан запахами наркотической микстуры, крепкого бульона и мыла — «Гвоздичного крем-мыла Рэкхэма», если он не ошибается. В последнее время в спальне вечно плещут мыльной водой. Во избежание риска — мало ли что, упадет, захлебнется в тазу — Клара моет хозяйку прямо в постели, а потом просто меняет белье. Уильяму это известно от Клары, которая на его предложение нанять вторую горничную ей на подмогу только фыркнула, показывая, что он оскорбил ее стоическое терпение.

Уильяму дали понять, что ноги Агнес быстро не заживут. Доктор Керлью считает, что левая может остаться искалеченной, и Агнес будет хромой. Впрочем, возможно, она и сохранит свою грациозную походку. Трудно делать прогнозы, пока она не поднимется и не начнет передвигаться.

— Скоро, — шепчет Уильям, наклоняясь поближе к спящей головке, — скоро ты будешь там, где тебе станет лучше. Мы ведь больше не знаем, что с тобой делать, да, Агнес? Устроила ты нам нервотрепку, вот уж устроила…

Прядка льняных волос щекочет нос, заставляя его подергиваться. Он кончиками пальцев отводит прядку с лица.

— …Спасибо, — откликается она из глубин анестезии.

Ее губы утратили природный розовый цвет; теперь они сухие и бледные, как у Конфетки, только блестят от какой-то лечебной мази. Изо рта плохо пахнет, и это сильнее всего расстраивает Уильяма — у нее всегда было такое свежее дыхание! А вдруг Керлью правду говорит, и женщины, оказавшиеся в значительно худшем состоянии, чем Агнес, покидали санаторий Лабоба здоровыми и цветущими?

— Ты хочешь выздороветь, правда же? — шепчет он в ухо Агнес, приглаживая ей волосы, — я знаю, что хочешь.

— Да… Дальше… — шепчет она в ответ.

Он приподнимает простыни с ее плеч и складывает в ногах кровати. Как исхудали ее ноги и руки, совершенно ясно, что необходимо заставить… нет-нет, убедить ее побольше есть. Жестокая дилемма — когда она отвечает за свои поступки, то намеренно морит себя голодом, а когда беспомощна, неосознанно достигает того же результата. Какие бы сомнения ни терзали его, как бы он ни опасался того, что она окажется в руках чужих докторов и санитаров, он вынужден признать, что Кларе и ее ложке овсянки с болезнью не справиться.

Ноги Агнес уютно забинтованы — два мягких копытца из белой ваты. Кисти тоже забинтованы, на запястьях белые бантики, — это чтобы во сне она не сорвала повязки с ног.

— Да-а, — бормочет она, радуясь прохладе и потягиваясь.

Уильям осторожно проводит рукой по линии ее бедра, ставшего угловатым, как у Конфетки. Агнес это не идет: ей надо здесь округлиться. Что очень красиво в высокой женщине, у маленькой выглядит болезненной костлявостью.

— Я не хотел сделать тебе больно в ту первую ночь, — нежно поглаживает ее Уильям. — Меня подталкивало нетерпение… Нетерпение любви.

Она мило посапывает, а когда он взгромождается на кровать рядом с нею, издает приглушенное «о-ох».

— И я подумал, — продолжает Уильям дрожащим голосом, — что, как только мы начнем, тебе понравится.

— Уф… поднимите меня… сильные мужчины…

Он обнимает ее сзади, крепко прижимая к себе хрупкие косточки и мягкие груди.

— Но теперь тебе нравится, — домогается он, — нравится, правда?

— Осторожно… не дай мне упасть…

— Не бойся, сердечко мое дорогое, — шепчет он прямо ей в ушко, — теперь я… обниму тебя по-настоящему. Ты же не против, нет? Больно не будет. Скажи мне, если вдруг будет больно, скажешь? Я ни за что на свете не хотел бы сделать тебе больно.

Когда он входит в нее, она издает странный, похотливый звук, нечто среднее между вскриком и нежным стоном согласия. Он прижимается к ее шее заросшей щекой.

— Пауки, — вздрагивает она.

Его движения медлительны; он никогда так медленно не двигался в женщине. Снег за окном превращается в мокрую крупу, скребется в стекло, отбрасывает мраморное мерцание на голые стены. Когда наступает миг исступления, он с величайшим усилием подавляет желание сделать рывок, застывая в абсолютной неподвижности, давая сперме изливаться ровной непрерывной струей.

— Кос… Все мои косточки пересчитал, — бормочет Агнес, и Уильям позволяет себе единственный стон наслаждения.

Минутой позже он снова стоит у кровати, вытирая Агнес носовым платком.

— Клара? — капризно спрашивает она и тянется забинтованной рукой к одеялу. — Холодно…

(Уильям чуть-чуть приоткрыл окно на случай, если служанкин нос окажется острым не только по своей форме.)

— Еще немножко, дорогая, — говорит он, наклоняясь, чтобы получше вытереть ее.

К его ужасу она вдруг начинает писать: янтарно-желтая, вонючая струя течет по белым простыням.

— Грязно… грязно, — жалуется Агнес. Теперь в ее тихом, сонном голосе слышны нотки страха и отвращения.

— Это ничего… Все в порядке, Агнес, — успокаивает Уильям, накрывая ее одеялом. — Клара скоро придет. Она тобой займется.

Но Агнес мечется под одеялом, стонет, поворачивает голову из стороны в сторону.

— Как мне добраться домой? — кричит она.

Ее невидящие, безумные глаза широко раскрыты, она облизывает запекшиеся губы. — Помоги мне!

Уильям бессильно отворачивается от нее, закрывает окно и быстро покидает спальню.

Вечером Конфетка укладывает Софи в постель.

— Когда я проснусь, уже будет Рождество, — рассуждает девочка. Конфетка с притворной строгостью постукивает пальцем по ее носу.

— Если вы быстро не заснете, в полночь настанет Рождество, а вы ничего не узнаете.

О, какое это счастье — завоевать такое доверие Софи! Ребенок не вздрагивает, когда Конфетка шутливо ее касается. Конфетка закутывает девочку в одеяло до самой шеи; подбородок у Софи еще влажноват, а у Конфетки руки теплые и розовые после недавнего мытья.

— А ведь вы должны хорошо знать, — поддразнивает ее Конфетка, — что бывает в рождественское утро с маленькими девочками, которые не спят в полночь!

— Что с ними бывает? — Софи сразу пугается, может ведь и не заснуть до полуночи, несмотря на старания.

Этого Конфетка не ожидала; ее угроза была вполне риторичной. Она обращается к своему воображению и через миг раскрывает рот, чтобы сказать: «Страшный великан врывается в комнату, хватает тебя за ноги и разрывает, как цыпленка, на две кровавые половинки».

— Стрр… — злорадно начинает она — и захлопывает рот.

У нее вдруг схватывает живот; лицо наливается кровью. Понадобилось девятнадцать лет, чтобы прийти к пониманию — она дочь миссис Кастауэй: мозг, приютившийся в ее черепе, и сердце в ее груди суть точные копии тех органов, которые гноятся в ее матери.

— Н-ничего с ними не бывает, — заикается она, дрожащей рукой поглаживая Софи по плечу. — Совсем ничего. А вам, моя маленькая, нужно только глазки закрыть — и вы сразу уснете.

Она тушит лампу и, сгорая от стыда за то, что чуть было не натворила, уходит к себе.

В дневнике Агнес Ануин семнадцатилетняя девушка в день свадьбы оказывается в приподнятом, хоть и в несколько истерическом настроении. Насколько может судить Конфетка, страхи и сомнения Агнес по поводу сочетания браком с Уильямом Рэкхэмом безусловно отпали — или отброшены. Теперь ожидание церемонии наполняет ее трепетом, но это щенячий трепет возбуждения.

Отчего же, дорогой дневник, хотя в истории мира состоялся миллион бракосочетаний, а следовательно, был миллион возможностей научиться проводить их без сложностей, моя свадьба превратилась в такую безумную неразбериху! До великого события всего четыре часа, а я сижу лишь наполовину одетая в свадебный наряд, волосы у меня и вовсе не причесаны! Где эта девица? Чем она занята? Что важнее моей прически в этот самый главный день! И она слишком рано приколола флердоранж к моей вуали, и цветы вянут! Пусть поскорее найдет свежие цветы, иначе я рассержусь!

Однако мне надо перестать писать, поскольку, спеша занести на бумагу каждое бесценное событие, я могу сломать ноготь или облиться чернилами. Вообрази, дорогой дневник: предстать перед алтарем перепачканной чернилами!

Итак, до завтра — или (если удастся улучить момент), может быть, до вечера — когда я больше не буду Агнес Ануин, а буду

Вечно Твоя,

Агнес Рэкхэм!!!

Конфетка переворачивает страницу и обнаруживает, что дальше пусто. Переворачивает еще одну — снова пустота. Конфетка пролистывает оставшиеся страницы и, когда приходит к заключению, что Агнес наверняка начала новую тетрадь для хроники семейной жизни, ей на глаза попадается несколько записей — не датированных, написанных пугающе мелким почерком.

Загадка: я ем меньше, чем ела до того, как оказалась в этом злополучном доме, но я толстею.

Объяснение: меня насильно кормят во сне. И на следующей странице:

Теперь я знаю, что это правда. Демон сидит на моей груди и ложкой вливает кашу-размазню мне в рот. Я отворачиваюсь, но его ложка следует за моей головой. Миска с кашей огромна, размером с ведро. «Раскрой пошире рот, он говорит, иначе мы всю ночь провозимся».

Дальше опять идут чистые страницы — и, наконец:

Старики поднимают носилки, на которых я лежу, и несут меня через залитые солнцем деревья к скрытому пути. Я слышу, как пыхтит поезд, который доставил меня сюда, и отправляется в обратный путь. Одна из монахинь, та, что взяла меня под свое крыло, ждет у ворот, сложив ладони под подбородком. «О Агнес, дорогая, говорит она, ты снова здесь? Что будет с тобою?» Но потом она улыбается.

Меня несут в Обитель, в теплую келью в самом его центре; свет, льющийся сквозь витражное окно, окрашивает ее в яркие краски. Меня перекладывают с носилок на высокую кровать — наподобие пьедестала с матрасом наверху. Страшная боль в моем опухшем животе и та ужасающая тошнота, от которой я страдала каждый день, возвращаются с новой силой. Кажется, будто демон внутри меня страшится исцеляющих сил Святой Сестры и старается покрепче вцепиться в меня.

Моя Святая Сестра склоняется надо мною. Свет витража окрашивает ее в разные цвета: лицо желтое, как лютик, грудь красная, руки синие. Она нежно кладет руки на мой живот, и демон внутри меня корчится. Я чувствую, как он толкается и бьется в ярости и ужасе, но моя Сестра знает, как заставить мой живот открыться без вреда, позволяя демону выскочить вон. Всего лишь миг я вижу это мерзкое создание: голое и черное; оно слеплено из крови и слизи, но, будучи вынесено на свет, оно сразу становится паром в руках моей Святой Сестры.

Откинувшись в изнеможении назад, я вижу, как oпaдaeт мой живот.

— Ну вот, — с улыбкой говорит моя Святая Сестра, — все кончилось.

Конфетка пролистывает тетрадь до самого конца, надеясь найти что-то еще — больше ничего нет. Но… должно же быть! Ее любопытство распалено, повествование Агнес захватило ее так, как в жизни ничто не захватывало, к тому же она добралась до периода, который вызывает у нее самый жгучий интерес: первые дни семейной жизни Уильяма и Агнес. Задыхаясь от нетерпения, она достает из груды дневников тот, что хронологически следует за уже прочитанным. Она видела его раньше. Он ничего не дает. Отыскивает следующий.

Этот открывается записью:

«Сезонные» размышления Агнес Рэкхэм

Дамы, я спрашиваю вас: что может раздражать сильнее, нежели шляпная булавка, когда она так тупа, что ее не вколоть в совершенно обыкновенную шляпу? Разумеется, говоря «обыкновенная», я отнюдь не желаю сказать, что мои шляпы не являются совершенно «необыкновенными» в смысле того…

Конфетка откладывает дневники; она сбита с толку и разочарована. Ну что, читать дальше? Нет. Сил больше нет читать эту чепуху, особенно в ночь перед Рождеством. Да и поздно уже: без четверти двенадцать. Ее охватывает та особая усталость, которая дожидается у часов позволения навалиться на тебя. Конфетка насилу заставляет себя затолкать дневники обратно под кровать; только мысль о Розе, которая утром может застать ее храпящей под горой тетрадей, подталкивает Конфетку к действию. Надежно спрятав свою тайну, Конфетка писает в горшок, забирается в постель и задувает свечу.

В кромешной тьме она, прислушиваясь, лежит лицом к окну, которое пока не может различить. Идет ли еще снег? Если идет, то понятно, почему с улицы почти не доносится звуков. Или на улице никого нет? На Силвер-стрит канун Рождества всегда бывает шумным и веселым: уличные музыканты состязаются — в надежде на щедрые праздничные подачки; какофония аккордеонов, шарманок, скрипок, дудок, барабанов вместе с гомоном голосов и громким смехом сплетается в паутину, которая дотягивается до верхних этажей самых высоких домов. Невозможно заснуть в этом гвалте — впрочем, кто бы пробовал заснуть в заведении миссис Кастауэй; наоборот, там тоже крутится шарманка, только что не музыкального свойства.

Здесь, в Ноттинг-Хилле, звуки слабее и загадочнее. Вот что это — человеческие голоса или всхрапывание лошади на конюшне? Обрывок мелодии бродячего певца, который ветер доносит с Чепстоу-Виллас, или скрип калитки совсем рядом? Ветер скулит под свесом крыши, посвистывает между труб; поскрипывают стропила. Или это кровать поскрипывает где-то в доме? И скулит, может быть, Агнес и мечется, мечется в отравленном сне?

«Ты должна помочь ей. Иди и помоги. Почему ты не идешь ей на помощь?» — настаивает Конфеткина совесть — или как там еще зовется тот неуемный дух, кому единственная радость — донимать Конфетку, когда она жаждет отдыха. «Они держат ее под наркотиками, потому что она говорит то, чего им не хочется слышать. Как ты это допускаешь? Ты же обещала помогать ей».

Это удар ниже пояса: обещание, извлеченное из мусора встречи на Боу-стрит, где Агнес рухнула в грязь и ее явился спасать ангел-хранитель.

«Но там было другое… Я обещала помочь ей добраться до дому и не более», — протестует она.

«Разве ты не сказала: буду следить, чтобы с вами ничего не случилось»?

«Я имела в виду — только до угла».

«Ах ты скользкая, трусливая потаскуха!»

Ветер усилился, теперь он свистит и подвывает по всему дому. Что-то белое отвесно падает во мгле за окном Конфетки. Агнес в белой ночной рубашке? Нет, снег свалился с крыши.

«Почему меня должно волновать, что случится с Агнес? — злится она и зарывается лицом в подушку. Избалованная, безмозглая, и мать никудышная… Она оплевала бы проститутку на улице, если бы плеваться было модно».

Зловредный оппонент не снисходит до ответа; знает, что она сейчас вспоминает, как дрожали под ее руками плечи Агнес, там, в том переулке, когда она шептала бедняжке на ухо: «Пусть это будет наш секрет».

«Я в доме Уильяма. Я могу попасть в страшную беду».

Неуемный дух смолкает — или так ей кажется — на минутку-другую.

«А как насчет Кристофера?» — опять принимается он за свое.

Конфетка сжимает кулаки под одеялом и еще глубже зарывается в подушку.

«Кристофер может сам позаботиться о себе. Я что, всех должна спасать в этом проклятом мире?»

«Ах, бедная деточка, — издевательски откликается дух, — бедная, пугливая сучка. Бедная блядь, бедная-блядь, бедбля…бедбля…»

За окном, на продуваемых ветром улицах Ноттинг-Хилла, кто-то дует еще и в рожок, кто-то другой издает радостный клич, но Конфетка не слышит: она чуть было не узнала, что на самом деле бывает в канун Рождества с маленькими девочками, которые слишком долго не засыпают.

— Мяу! — негодует кот, и она вынуждена согласиться, что добрые намерения не заменяют поступки. Поэтому достает башмаки для улицы. Рождество Рождеством, но где-то наверняка можно купить мяса, если Эммелин готова снизойти до низов общества в его поисках. Приличные люди, может, и позакрывали лавки в честь младенца Иисуса, но бедным приходится кормить много голодных ртов, и им все равно, какой сегодня день. Эммелин застегивает башмаки и ладонью бьет по кромке юбки, выколачивая пыль. Кот удирает под гору стульев. Эммелин достает сумочку и проверяет, сколько у нее осталось денег. Полно.

Письмо миссис Рэкхэм все еще лежит на дне сумки, замусоленное от соприкосновения с мелочью и бисквитными крошками. Отвечать на него, после того, что утром сказал ей отец? Сомнительно.

А не предала ли она миссис Рэкхэм, обсуждая ее с тем самым человеком, который вызывает у нее такое явное недоверие? В свое оправдание она может только сказать, что старалась не злоупотребить доверием несчастной женщины, а поинтересовалась профессиональным мнением отца о бредовых идеях душевнобольных женщин вообще.

Естественно, отец сразу спросил:

— Почему ты хочешь это знать?

В лоб и без дипломатии — он всегда так! Но ей ли ожидать от отца околичностей, когда она сама напрочь лишена способности говорить обиняками.

— Просто из любопытства, — ответила она, подражая небрежной манере других женщин, но, видимо, весьма неумело. — Не хочу быть невежественной.

— Так что конкретно ты хочешь узнать? Эммелин все еще не выдает секрет миссис Рэкхэм.

— Скажем… Например: как лучше всего убедить душевнобольную, что ее убеждение — это бред?

— Убедить невозможно, — рубит отец. — О…

В прежние времена на этом разговор и закончился бы, но сейчас отец менее резок — после того, как чуть не потерял ее. Болезнь дочери заставила отца осознать свою любовь к ней (в которой Эммелин никогда не сомневалась), вывела ее, любовь, наружу, как инфекция выводит красноту на кожу, и доктор не вполне вернулся к былой холодноватой сдержанности отношений.

— Это, моя дорогая, ничего не дает, — объяснил он утром Эммелин. — Какой смысл убедить душевнобольную признать: да, я действительно страдаю галлюцинациями? Через час она будет настаивать на обратном. Нужно вылечить сам больной мозг, чтобы она больше не могла страдать от галлюцинаций. Возьми человека со сломанной рукой: отрицает он наличие перелома или признает, его все равно необходимо лечить.

— В таком случае, насколько велики шансы на излечение?

— Шансы есть, если это женщина зрелого возраста, которая пребывала в твердом разуме до того, как на нее подействовала, скажем, скорбь от трагической утраты. Если же она страдала галлюцинациями с самого детства, то я бы сказал, что шансы невелики.

— Понятно, — говорит Эммелин. — Думаю, мое любопытство удовлетворено. Спасибо.

Разочарование дочери в эффективности науки, видимо, задело отца, потому что он добавил:

— Я думаю, что настанет день, когда фармацевтика предложит средство для лечения самых серьезных умственных расстройств. Что-то типа вакцинации, если угодно. Я убежден, что в следующем столетии мы станем свидетелями многих чудес.

— Невелико утешение для тех, кто страдает сейчас.

Доктор улыбнулся.

— А вот в этом, моя девочка, ты не права. Неизлечимо больные душевными расстройствами потому и неизлечимы, что их устраивает это состояние. Они не хотят, чтобы их спасали! В этом смысле, прошу прощения, но они очень похожи на твоих падших женщин.

— Мир, отец, — предостерегает она. — Мне пора. Спасибо за подарок. И доброго тебе Рождества.

Но, обеспокоенный тем, что они могут расстаться на этой кислой ноте, отец делает последний жест умиротворения.

— Скажи мне, Эммелин, к чему клонятся все эти расспросы? Возможно, я мог бы что-то посоветовать, если бы знал подробности…

Она заколебалась, хотела обдумать, что ему сказать — и, как всегда, недодумала:

— Я получила письмо от одной дамы, которая просит открыть ей секрет вечной жизни. Вечной физической жизни. Она, похоже, убеждена, что мне известно место, где хранится ее… бессмертное тело. Ждет…

— Очень мило с твоей стороны, — сказал отец, переходя на конфиденциальный тон, — что ты тревожишься за миссис Рэкхэм. Могу лишь заверить тебя, что она скоро окажется в самых надежных руках.

— Мяу! — вопит кот, впиваясь когтями в ее юбки.

— Иду, иду, — отвечает Эммелин.

Конфетка окидывает взглядом гостиную и замечает, что подарки уже убраны, а с ковров сметены обрывки цветной бумаги, все до последнего завитка мишуры. Служанки разошлись по закоулкам Рэкхэмова дома, каждая вернулась к исполнению своей функции, кроме Розы, которая откупоривает бутылки в гостиной. Рэкхэмы-мужчины подремывают, развалившись в креслах, утомленные организацией стольких удовольствий.

Конфетка берет Софи за руку, задержавшись на пороге, смотрит на Розу, ловит ее ответный взгляд, но горничная замкнута; она опускает голову, сосредоточившись на подносе с ломтиками ромовой бабы. Какая бы ни возникла близость от совместных безрассудных действий — сейчас между ними пролегла граница.

— Доброй ночи, — говорит Конфетка еле слышно, ведет Софи к лестнице, и они уходят наверх в тихие части дома, где в темноте закрытых спален их дожидаются подарки.

О том, чтобы уложить Софи, не может быть и речи: девочка слишком возбуждена, к тому же, у нее есть теперь чудесные новые игрушки, с которыми можно поиграть. Пока Конфетка собирается с мыслями, не зная, как ей повести себя, Софи опускается на колени перед французской куклой и тихонько катает ее взад-вперед. В тусклом желтоватом освещении спальни кукла выглядит загадочнее, чем в гостиной, но и реальнее — настоящая леди, только что покинувшая бальную залу или театр; вот-вот осторожно пойдет она по застланной ковром улице к собственному экипажу.

— Ну где он может быть? — бормочет Софи в нарочитой растерянности, поворачивая куклу на триста шестьдесят градусов, — я же сказала ему, чтоб он ждал меня здесь…

Она во всю длину раздвигает свою подзорную трубу и приставляет к правому глазу.

— Я найду его с помощью этой штуки, — объявляет она каким-то мальчишески уверенным тоном. — Даже если он далеко-далеко.

Софи исследует комнату, наводя трубу то на одно, то на другое — на сучок в обшивке, на болтающийся шнур от шторы, на юбки своей гувернантки.

— Как вы думаете, я могу быть исследователем, мисс? — с неожиданной серьезностью поднимает она глаза на гувернантку.

— Исследователем?

— Когда вырасту, мисс.

— А… А почему бы нет, — Конфетке хочется, чтобы Софи вспомнила о книжечке, которая валяется на полу; на ее первой странице сделана надпись: «Софи от мисс Конфетт. Рождество, 1875 год».

 — Могут не разрешить, — размышляет ребенок, морща лоб. — Леди-исследователь…

— Сейчас другие времена, Софи, дорогая, — вздыхает Конфетка, — в наше время женщины мoгyт заниматься самыми разными делами.

Морщинки на лбу Софи углубляются: непримиримые убеждения няни и гувернантки приходят в столкновение в ее перенапряженном мозгу.

— Я могла бы исследовать такие места, куда не хотят путешествовать джентльмены-исследователи.

Снаружи доносится шум: какие-то люди шагают по дорожке у дома Рэкхэмов и громко распевают: «Всем веселого Рождества». Порывистый ночной ветер относит их грубые голоса.

Софи поднимается на цыпочки у окна, пытаясь рассмотреть поющих в темноте, но ничего не видит.

— Еще какие-то люди, — произносит она деланным тоном крайнего удивления, как хозяйка замка из волшебной сказки, которая пригласила дюжину гостей, а замок заполняется тысячью. Конфетка понимает, что девочка устала до безумия, и ее пора уложить в постель.

— Пойдемте, Софи, — говорит она, — пора спать. Купание можно отложить до утра. И я уверена, что завтра вам потребуется целый день, чтобы как следует познакомиться со всеми подарками.

Софи отходит от окна и отдается в руки Конфетки. Она не сопротивляется раздеванию, но помогает гувернантке меньше обычного: тупо смотрит перед собой, пока та снимает одежду с ее негнущихся рук и ног. На лице у Софи странное, отрешенное выражение; в голом тельце появляется что-то обиженное, когда Конфетка мягко понуждает ее поднять руки над головой, чтобы надеть ночную рубашку.

Принеси нам сладкий пудинг, Принеси нам сладкий пудинг С чашей доброго вина…

Так поют внизу.

— Наверное, сейчас не надо будить мою маму, правда, мисс? — выпаливает Софи. — Она все пропустила.

Конфетка откидывает одеяло, убирает грелку, которую Летти положила в постель, и похлопывает по согретому местечку.

Не уйдем без угощенья, Не уйдем без угощенья…

— Она плохо себя чувствует, Софи, — говорит Конфетка.

 — Я думаю, она скоро умрет, — решает Софи, забираясь в постель. — Тогда ее зароют в землю.

На первом этаже хлопает дверь, и голоса смолкают — надо полагать, певцы получили свое и удовлетворились.

Стараясь не показать, какой тошнотворный холод побежал по ее жилам от слов девочки, Конфетка подтыкает одеяло Софи, поправляет подушку. Собирает и аккуратно располагает на комоде подарки: величественную французскую куклу рядом с неуклюже поникшим ухмыляющимся негритенком; новенький замшевый мешочек Софи, щетку для волос, заколку и зеркальце кладет ровным рядком, который замыкает подзорная труба. И наконец ставит на комод книгу.

«Приключения Алисы в Стране чудес», — написано на обложке. Но Софи уже провалилась через кроличью дыру беспамятства в свою собственную тревожную страну.

Тук-тук.

— Мисс Конфетт? Тук-тук.

— Мисс Конфетт?

— Тук-тук-тук-тук.

— Мисс Конфетт!

Она рывком садится в постели, хватая ртом воздух в ужасе и смятении.

— К-кто там? — окликает она мрак.

— Это Клара, мисс.

Конфетка трет глаза шершавыми подушечками ладоней, надеясь увидеть солнечный свет, если проморгается.

— Я что…проспала?

— Пожалуйста, мисс Конфетт, мистер Рэкхэм велел мне войти.

Дверь распахивается, Клара входит в комнату, высоко подняв руку с горящей лампой. Ее форменное платье измято, всклокоченные волосы венчиком окружают голову. Обычно непроницаемое или самодовольное лицо Клары сейчас искажено мятущимися тенями и неприкрытым страхом.

— Мне приказано удостовериться, что в вашу комнату никто не приходил, мисс.

Конфетка тупо моргает, всматриваясь в Клару сквозь пышные рыжие пряди собственных нечесаных волос, жестом выражает Кларе согласие на исследование географии своей комнатушки. Та сразу освещает лампой все четыре угла, смотрит здесь, там, здесь, там, заставляя свет и тени драматически метаться по стенам. Серьезной сосредоточенностью она напоминает размахивающего кадилом католического священника.

— Вы меня простите, мисс, — бурчит она, приоткрывая дверцу гардероба.

— С Софи все в порядке? — спрашивает Конфетка, которая уже зажгла лампу на столике. Три часа ночи, отмечает она.

Клара не отвечает, лишь изображает экстравагантный реверанс, приседая так низко, будто королеву приветствует. И лишь в последний миг до Конфетки доходит, что никакой это не реверанс — Клара собирается заглянуть под кровать.

— Позвольте, я вам помогy! — поспешно говорит Конфетка, наклоняясь так, что вся масса ее неприбранных волос свешивается до самого пола. Опершись на локоть, она запускает другую руку в сумрачное пространство под кроватью, отпихивая дневники как можно дальше, где они покажутся просто хламом.

— Мои извинения, мисс, — ворчит Клара и быстро покидает комнату. Сразу после ее ухода Конфетка выпрыгивает из постели и одевается.

Теперь она слышит, что дом охвачен шепчущим, суматошным волнением. Двери открываются и закрываются; в щелку под собственной дверью она видит хаотические вспышки света… Быстрее, быстрее, волосы просто невозможно причесать, их давным-давно надо было подстричь, но кто это сделает? От былой челки не осталось и следа; требуется уйма шпилек и заколок, чтобы держать их под контролем… Где туфли? И почему никак не застегивается корсаж; наверное, рубашка сбилась под ним…

— Темная комната! — кричит Уильям откуда-то снизу, — вы что, оглохли?

Женский голос, неопознаваемый и еле слышный, защищается: «Все комнаты темные»…

— Нет же, нет! — выкрикивает Уильям, явно в состоянии безумной тревоги. — Та комната, в которой раньше… Ах, да ты здесь тогда еще не работала!

Его тяжелые шаги удаляются по коридору.

Конфетка уже привела себя в пристойный вид — более или менее — и со свечой в руке выбегает на площадку. Прежде всего она несется к Софи, но, заглянув в ее комнату, видит, что ребенок крепко спит — или притворяется, что спит.

Лишь на обратном пути Конфетка замечает нечто совершенно поразительное и необычное — дверь спальни Агнес приоткрыта. Конфетка бежит вниз на голоса.

Конфетка переворачивает страницу, но пафосно-нравоучительный эпизод — это, видимо, все, что успела написать Агнес для книги «Просветленные мысли и размышления о сверхъестественном Агнес Пиготт», прежде чем пришла к роковому решению откопать из земли свои старые дневники.

— Ну, и что ты думаешь? — спрашивает Уильям. Он сидит на краю письменного стола, а Конфетка стоит перед ним с раскрытой тетрадью в руках.

— Н-не знаю, — тянет она, все еще пытаясь догадаться, чего ей ждать от этого утреннего вызова в кабинет. И она, и Уильям смертельно утомлены, и, безусловно, обоим лучше бы занять измученные мозги не разбором бреда Агнес, а чем-нибудь другим.

— Она хорошо изложила сюжет, правда?

Уильям изумленно воззрился на Конфетку. Глаза у него больные и красные от бессонницы. Он, было, открыл рот, чтобы ответить, но у него заурчало в животе.

— Шутишь, что ли?

Конфетка закрывает тетрадь и прижимает ее к груди.

— Нет… конечно, нет… Но… Но это описание… Это ведь сон, так? Рассказ о том, что приснилось…

На лице Уильяма — гримаса раздражения.

— А остальное? А начало? Эти (он произносит слово с преувеличенным отвращением) «уроки»?

Конфетка закрывает глаза и глубоко дышит, борясь с желанием расхохотаться или посоветовать Уильяму оставить в покое свою несчастную жену.

— Ты ведь знаешь, я не самый религиозный человек на свете, — она вздыхает, — поэтому я не могу судить…

— Безумие! — взрывается он и ударяет ладонью по столу. — Чистый бред, ты что, не видишь?

Она отступает, инстинктивно отступает на шаг. Говорил ли он с нею так резко раньше? Может, расплакаться и дрожащим голосом пролепетать «Ты н-напугал меня», чтобы он покаянно обнял ее? Быстрый взгляд на эти руки и на кулаки заставляет передумать.

— Посмотри, ты посмотри на это! — бушует Уильям, указывая на шаткую стопку книг и брошюр на письменном столе. Их переплеты скрыты под суперобложками ручной работы — из драпировки или шелковых лоскутов. Хватает верхнюю, открывает и громко, издевательски читает: «От материи к духу: результат десятилетнего опыта вызывания духов, вместе с советами для неофитов. Силия И. Де Фой». Отшвыривает книгу, как безнадежно перепачканный носовой платок, хватает другую. «Палец в ране Христа: исследование библейских тайн. Д-р Тибет». Отшвыривает и эту.

— Я обыскал спальню Агнес, чтобы убрать оттуда все, чем она могла навредить себе. И что я обнаружил? Два десятка этих мерзких книжонок, которые она прятала в корзинках для шитья. Выписаны издалека — из Америки, или украдены — да, украдены — из библиотеки спиритов в Саутгемптон Роу. Книги, которые не стал бы печатать ни один нормальный мужчина, и не стала бы читать ни одна нормальная женщина!

Конфетка тупо моргает, не в силах оценить смысл этой тирады, но поражаясь яростности Уильяма. Тут гора книг и брошюр неожиданно рассыпается по всему столу. Одна падает на ковер — маленькая книжица размером с молитвенник, аккуратно обернутая в кружева.

— Уильям — ты чего от меня хочешь? — спрашивает Конфетка, следя, чтобы в голосе не прозвучало озлобление, — ты вызвал меня сюда. Софи сидит без дела в классной комнате, а я должна смотреть на вещи Агнес, которые ты… конфисковал. Не спорю, они свидетельствуют о чрезвычайно… спутанном сознании. Но чем я могу помочь?

Уильям запускает руку в волосы и, вцепившись в прядь, с силой прижимает к черепу — жест раздражения, который в последний раз она видела во время его спора с торговцами джутом в Данди.

— Клара заявила, — стонет он, — что категорически отказывается давать Агнес… лекарство.

У Конфетки есть несколько ответов, но она прикусывает язык, потому что ни один не отличается почтительностью по отношению к мужчинам, которым удобно держать жен под наркотиками. Взяв себя в руки, она говорит:

— Велика ли беда, Уильям? Агнес достаточно хорошо держалась на ногах, когда я вела ее к дому. Скорее всего, самое худшее уже позади, тебе не кажется?

— После того, что случилось ночью? И ты считаешь, что опасность уже позади?

— Я имела в виду ее ноги — они заживают.

Уильям опускает глаза. Только сейчас Конфетка замечает что-то вороватое в его поведении, какую-то собачью пристыженность, которой она не видела с тех пор, когда он впервые задрал ей юбки у миссис Кастауэй, умоляя сделать то, от чего отказались другие проститутки. Чего он хочет от нее теперь?

Новая жизнь!

Поезд содрогается, останавливается, распахивая двери и извергая людское содержимое в суету Паддингтонского вокзала. Гул голосов сразу заглушает шипение пара; пассажиров, которым нужно забрать багаж с крыши поезда, едва не сносит нетерпеливая толпа, стремящаяся скорее уйти с платформы.

Толпа включает в себя все человеческие типы: колыхание ярких, пышных женских юбок подчеркивается траурными тонами мужских одежд; в толпе немало детей, подталкиваемых дорожными сумками и узлами, которые тащат взрослые. Как милы бывают дети, когда они хорошо одеты и ухожены! Но как жалко, что они так орут, когда им плохо! Пожалуйста — один уже вопит во весь голос, не обращая внимания на мамины уговоры. Дитя, слушайся маму, чертенок ты маленький; мама знает, что для тебя лучше, а ты должен вести себя хорошо; подними упавшую корзинку и шагай!

Женщина, которая наблюдает эту сценку и думает об этом, по всей видимости, — из лондонской бедноты. Она плохо одета, ее никто не сопровождает и она хрома. На ней мятое платье из темно-синего хлопка с серым передом в виде фартучка — фасон, который уже лет десять, если не больше, не носит ни одна модница; еще — поношенная шляпка цвета небеленого полотна, которая явно когда-то была белой; и еще — голубенькая накидка, затрепанная до такой степени, что ткань напоминает ту овечью шерсть, из которой прялись нитки для нее. Женщина поворачивается спиной к суете и становится в очередь к билетному окошку.

— Мне нужно в Лоствитиел, — говорит она кассиру, когда приходит ее черед.

Мужчина оглядывает ее с головы до ног.

— На этом маршруте нет третьего класса, — предупреждает он. Она достает из кармашка хрустящую новенькую банкноту.

— Я поеду вторым.

И застенчиво улыбается, возбужденная столь необычным приключением.

Кассир колеблется, не вполне понимая, не вызвать ли ему полицию — откуда деньги у этой обтрепанной женщины. Но у окошка столпилась очередь, а в ее измученном лице есть что-то располагающее; сложись ее жизнь по-другому, она могла бы стать чудной женой, мечтой любого мужчины — вместо того, чтобы вот так перебиваться. Да и откуда ему знать — почему бедно одетая женщина не может быть законной владелицей новенькой банкноты. Разные бывают люди. Не далее как на прошлой неделе он обслуживал женщину в сюртуке и брюках…

— Обратный? — спрашивает кассир. Поколебавшись, женщина улыбается опять:

— Да, почему бы нет? Никогда не знаешь…

Мужчина покусывает верхнюю губу, выписывая билет вечным пером.

— Семь семнадцать, седьмая платформа, — протягивает он билет. — Пересадка в Бодмине.

Бедно одетая женщина берет билет своей маленькой ручкой и, хромая, отходит. Она оглядывается по сторонам; забыв, что она одна, ожидает приближения камеристки с чемоданом ее туалетов. Потом вспоминает, что ей больше никогда не понадобится камеристка, что тряпки на ней — это ее последняя одежда в этой жизни, и их единственное назначение — прикрывать ее наготу, пока она не доставит свое старое тело к последней точке пути.

Глубокий вдох, чтобы собраться с духом, — и она начинает пробираться через толпу, двигаясь с осторожностью, опасаясь, как бы ей не наступили на ноги. Далеко пройти ей не удается — путь преграждает женщина почтенного вида. Обе исполняют маленькое pas de deux, как это часто делают дамы, сталкиваясь в узком проходе, потом одновременно останавливаются. Лицо старшей женщины источает сострадание.

— Могу ли я помочь вам, дорогая?

— Не думаю, — говорит Агнес.

Ее особо предупредили: не отвечать на вопросы незнакомых людей.

— Впервые в Лондоне?

Агнес не отвечает. Пусть она не очень ясно помнит, как ее провожали сегодня утром — было еще темно, совсем ранний час, когда шепот Святой Сестры пробудил ее ото сна, но одно она помнит с совершенной ясностью: Святая Сестра приказала, чтобы Агнес ничего не рассказывала о себе никому, пока будет в пути, каким бы доброжелательным ни был расспрашивающий.

— Я содержу христианский дом для женщин, впервые приезжающих в Лондон, — продолжает почтенная незнакомка, — простите за прямой вопрос, но, возможно, вы недавно овдовели…

Агнес опять не отвечает.

— Вас бросили?

Агнес отрицательно качает головой. Она надеется, что качать головой не возбраняется. Во время побега она следовала всем наставлениям Святой Сестры. Сначала убийственная весть о грядущем предательстве, потом переодевание, надевание башмаков на больные ноги; потом спуск вниз украдкой — как воровка в собственном доме — потом благородное, без слов, прощание у двери: она лишь взмахнула рукой, когда уходила, хромая, в снежную мглу… Она все это перенесла с отвагой, к которой ее призывала Святая Сестра, было бы трагедией поддаться слабости и согрешить против нее теперь.

— Вы, похоже, просто умираете от голода, дорогая, — замечает упорная самаритянка, — в нашем доме хорошо кормят, три раза в день, и у нас тепло. Деньги вам не потребуются, сможете отработать свое содержание шитьем или чем-нибудь еще, что вы умеете делать.

Агнес, сильно оскорбленная предположением, будто ее физическая форма улучшится от обжорства, от которого так разнесло приставучую толстуху, распрямляется во весь рост.

— Вы очень добры, мадам, — с уничтожающей вежливостью говорит она, — но вы ошибаетесь. Мне от вас нужно только одно — дайте мне пройти. Я не хочу опоздать на поезд.

У женщины вытягивается лицо, сострадательное выражение исчезает в уродливых складках, но она отступает в сторону. Агнес быстро уходит, изо всех сил стараясь ступать грациозно, будто скользит по бальной зале. Ей нестерпимо больно, но у нее есть гордость.

На седьмой платформе начальник станции следит за посадкой; он придерживает рукой язычок колокольчика, а рукояткой указывает пассажирам путь.

— Всем садиться! — выкрикивает он и зевает.

Агнес без посторонней помощи садится в свой вагон и находит себе местечко. Скамьи деревянные, как в церкви, без мягкой обивки, привычной для нее, но все чистенько — это вовсе не конюшня на колесах, какой она всегда представляла себе вагон второго класса. Ее попутчики — это бородатый старик, молодая мамаша с младенцем на руках (который, к счастью, спит) и угрюмый мальчишка с поцарапанной щекой и ранцем в руках. Памятуя указания Святой Сестры, Агнес усаживается у окна и сразу закрывает глаза, чтобы не дать повода вступить с нею в разговор.

По правде сказать, ее вдруг охватила такая усталость, что она не уверена, что ей достало бы сил говорить. Ноги болезненно пульсируют — они проделали долгий путь пешком по Ноттинг-Хиллу, пока на заре не появился спасительный кеб. Потом было долгое ожидание, пока не начал работать Паддингтонский вокзал, унижение от приказа полицейского проходить, — а после от приставаний пьяного мужчины. Она вытерпела и эти муки, но теперь наступила расплата. Страшно болит голова — как всегда — под правым глазом. Слава Богу, это последний день ее страданий от головной боли.

— Провожающих просят немедленно покинуть вагоны!

Голос начальника станции едва слышен из-за громкого пульсирования крови в голове, но ей и незачем его слушать — она уже столько раз слышала эти слова в сновидениях. В ее воспаленном мозгу звучит голос Святой Сестры, которая шепчет: «Помни, когда прибудешь к месту назначения и сойдешь с поезда, ни с кем не разговаривай. Иди и иди, пока не уйдешь подальше в сельскую местность. Постучись на ферму или в церковь, скажи, что ищешь Обитель. Не называй ее Обителью Целительной Силы, потому что она известна не под этим именем. Просто потребуй, чтобы тебя проводили к Обители. Не соглашайся ни на что другое, никому не говори, кто ты такая, и не принимай „нет“ за ответ. Обещай мне, Агнес, обещай мне!»

Поезд шипит, содрогается и приходит в движение. Агнес открывает один глаз — тот, который не болит, — и смотрит в окно, надеясь, все-таки надеясь, что ее ангел-хранитель на платформе — чтобы хотя бы кивком подтвердить: Агнес вела себя как смелая девочка. Нет, ее нигде не видно, она где-то спасает души и исцеляет тела. Агнес скоро увидит ее — в конце пути.

Эммелин неприлично фыркает:

— Кто-кто?!

— Глухари. Грабители, которые подстерегают пьяных у кабаков. Как же так, Эммелин, ты столько времени проводишь в «Обществе спасения», общаешься с низами Лондона, и никогда не слышала этого словечка?

— Зато слышала другие, которых ты можешь и не знать, отец, — парирует она. — И как же чувствует себя мистер Рэкхэм?

Доктор Керлью раздраженно вздыхает:

— Вернулся без серебряных часов, без теплой куртки, без некоторой суммы денег. К тому же он весь в синяках, у него сотрясение мозга, плохо с глазами и перелом парочки пальцев. Похоже, один из мерзавцев наступил ему ногой на правую руку. Еще сильно повезло, что ножом не пырнули.

Эммелин видит мясную лавку. Место, где она в последнее время стала своим человеком. Если бы она захватила кошелек, можно было бы купить что-нибудь Коту на завтрак. А может, мясник в кредит отпустит…

— По-моему, нужно обратиться в полицию, — говорит она, замедляя шаг.

Понять бы, сколько еще времени отец будет тащить ее за собою, прежде чем поймет, что от нее нету толку, и даст ей заняться собственными делами. Поговорить бы с мясником по-дружески, наедине…

— Рэкхэм и слышать об этом не хочет. Бедный дурак боится скандала.

— Но все равно, если жена пропала два дня назад…

— Да, конечно, ему придется известить полицию, и в ближайшее время. Но с его точки зрения, полиция — это последнее средство.

Эммелин приостанавливается перед витриной, где за стеклом висят вниз головами туши барашков и поросят с распоротыми животами, украшенными связками сосисок.

— Значит, надо полагать, я была предпоследним?

Доктор Керлью внимательно смотрит на дочь, на эту небрежно одетую, плохо ухоженную сухопарую женщину, комбинацию из мяса и костей, которую тридцать лет назад он сотворил. С той поры она выросла, но не стала красивой — более чем неудачное сочетание его собственного длинного лица и шишковатого, неправильной формы, черепа его жены. Он вдруг вспоминает дату ее рождения и смерти ее матери — двух событий, которые произошли в одной и той же кровати в одну и ту же ночь — и неожиданно осознает, что, несмотря на слабое здоровье, Эммелин сейчас намного старше своей матери. Мать умерла розовощекой и ничего не понимающей, без морщин на лбу, без гусиных лапок в углах глаз, без выражения усталой мудрости — и без стоически переносимого горя.

Он склоняет голову, а тем временем тяжелые капли дождя начинают падать на обоих.

— Ладно, дочка, — вздыхает он.

— Полиция, — говорит Уильям. — Мне придется с-сообщить в п-по-лицию.

И морщится, злясь на проклятое заикание, которым треснувший череп поразил его язык. Будто без этого было мало бед!

Они с Конфеткой сидят в его кабинете поздним вечером 30 декабря. Если прислуге хочется посплетничать, оснований для этого сколько угодно, хотя, черт побери, нет ничего некорректного в том, что гувернантка, выполнив свои обязанности, предлагает свои услуги в качестве секретаря, поскольку состояние хозяина не позволяет ему вести корреспонденцию самостоятельно. Господи, почему он не может прибегнуть к помощи единственной образованной женщины в доме без вмешательства всезнающей Клары, которая обязательно заподозрит его в распутстве? Что ж, пусть, если осмелится, сунет в кабинет свой любопытный нос. Увидит, что здесь ничего не происходит, только бумаги шуршат!

— А ты что думаешь? — спрашивает он Конфетку через комнату.

(Уильям растянулся на оттоманке — голова забинтована, распухшее багровое лицо разукрашено почерневшими следами кровоподтеков, правая рука в гипсе висит на перевязи. Конфетка очень прямо сидит за его письменным столом, занеся перо над листом бумаги; она готова записывать под диктовку.)

— Что ты молчишь, черт возьми?

Конфетка обдумывает ответ. Уильям стал невыносимо капризен после возвращения из Сомерсета; удар по голове не улучшил его характера. Энтузиазм, порожденный тем, что ей доверили вести корреспонденцию, что она заняла собственное кресло Уильяма за полированным ореховым рулем «Парфюмерного дела Рэкхэма», испарился — вследствие пугающей переменчивости настроений хозяина и любовника. Даже волнение, вызванное его благословением на подделку подписи «Рэкхэм» — они с Уильямом решили, что подделка будет лучше тех инфантильных каракулей, которые он сможет вывести левой рукой, — утратило всю его трепетность, когда ее обругали за медлительность.

— Полиция? Тебе виднее, Уильям, — говорит Конфетка. — Хотя, надо признаться, я не могу представить себе, как могла Агнес уйти далеко. Женщина, которая ковыляет на больных ногах, неодетая, если верить Кларе…

— П-прошло т-три дня! — восклицает Уильям, то ли все подтверждая, то ли опровергая.

Конфетка перебирает в уме варианты действий, которые она могла бы посоветовать, но, к сожалению, в каждом есть больший или меньший элемент риска, что Агнес найдут.

— Может быть… Вместо орды полицейских и сообщений в газетах лучше обратиться к частному детективу?

Она ничего не знает о детективах, кроме того, что прочитала в «Лунном камне», но надеется, что среди них больше неповоротливых Сигрейвов, чем ловких Каффов.

— Черт меня побери, если я это сделаю… Черт меня побери, если не сделаю! — кричит Уильям.

Левая рука хочет ухватиться за прядь волос, но наталкивается на бинты.

— Я… Я не поняла, любовь моя…

— Если я выставляю ситуацию с Агнес на публичное обозрение, это не-вооб-бразимый позор для нее. Ее имя — и мое тоже — станет предметом насмешек отсюда до…до…Туниса! А если я веду себя осторожно, то пройдет еще день — а она в см-мертельной опасности…

— Но какая опасность ей угрожает? — спрашивает Конфетка самым мягким и рассудительным тоном. — Если она замерзла насмерть в ту ночь, когда убежала… то… ей уже больше ничего не грозит и остается лишь найти ее тело. Если же она жива, то это значит, что ее кто-то приютил. Следовательно, она пока в безопасности, а тем временем осторожное расследо…

— Она моя ж-жена, черт побери! — орет он. — Моя жена! — Конфетка сразу наклоняет голову, надеясь, что его ярость утихнет, прежде чем прислуга и Софи услышат крики. На листе бумаги с рэкхэмовским грифом написано лишь «Уважаемый мистер Вулворт» и больше ничего; капелька чернил, упавшая с пера, растеклась по бумаге кляксой.

— Можешь ты понять, что А-агнес, возможно, требуется срочно спасать? — беснуется Уильям, обвиняющим жестом здоровой руки указуя на мир за окном.

— Но, Уильям, я же сказала…

— Речь не просто о т-том, мертва она или жива, — существует еще у-участь пострашнее смерти!

Конфетка поднимает голову и недоверчиво глядит на него.

— Ты не играй со мной в не-невинность, — бушует он. — Пока мы с тобой тут толкуем, какая-нибудь вонючая старая ведьма, наподобие твоей миссис Кастауэй, ус-страивает ее в омерзительный бардак!

Конфетка кусает губу и отворачивается к обоям в табачных пятнах. Слезы бегут по лицу, и она позволяет им стекать по подбородку за высокий ворот платья.

— Я уверена, — произносит она, справившись с голосом, — что Агнес настолько слаба и больна… что ее не станут использовать так, как ты боишься.

— Разве ты не читала «Новый л-лондонский жуир»? — мгновенно наносит он ответный удар. — Существует такой славный вид торговлишки — умирающими девушками. Или ты забыла?

Он стонет от омерзения, будто только сию минуту в нос ему ударил гнусный смрад человеческой низости.

Конфетка сидит в молчании, ожидая продолжения, но приступ прошел, плечи у него обвисли; и она уже думает, не погрузился ли он в забытье.

— Уильям? — смиренно окликает она. — Не ответить ли нам на письмо мистера Вулворта?

Прощай, тысяча восемьсот семьдесят пятый.

Если тридцать первого декабря в доме Рэкхэма и совершаются некие праздничные действия, то происходит это в тайне и, разумеется, без участия хозяина. В других домах по всей метрополии, а в сущности, по всему цивилизованному миру, царят возбуждение и ожидание Нового года, но в доме на Чепстоу-Виллас открытие нового календаря блекнет по сравнению с тем событием, которого все ожидают. Жизнь замерла между двумя эпохами: временем до исчезновения миссис Рэкхэм, и моментом — неизвестно, как долго его ждать, — когда выяснится ее судьба и обитатели дома смогут выдохнуть воздух, болезненно задержанный в легких.

В первый день января 1876 года слуги занимаются своими делами, будто это самый обычный день. Смазываются противни для выпекания хлеба, понадобится он или нет, гладится постельное белье и добавляется к запасным стопкам; утку, в которой завелись черви, пришлось отнести садовнику на компост, но в целом все делается как надо. Даже Клара деловито поднимается и спускается по лестнице, входит и выходит из спальни миссис Рэкхэм, хмурым видом предостерегая других слуг, что им лучше не спрашивать ее, зачем она это делает.

Гувернантку не обвинишь, что она лишняя в доме. Первую половину новогоднего дня она проводит в работе по новому распорядку: утром уроки с мисс Софи, торопливый ленч и два часа работы с хозяином у него в кабинете.

— Скажи мне, — без предупреждения приступает Уильям, пока Конфетка строчит письмо к Гроуверу Панки по поводу хрупкости слоновой кости, — ты и А-агнес, вы когда-нибудь были… близки?

Конфетка поднимает голову и бережно кладет на промокашку перо, полное чернил.

— Близки?

— Да, близки. Когда полицейские опрашивали слуг, их больше всего интересовал вопрос особой дружбы.

— Полиция? Здесь, в доме? Когда это было?

Она вспоминает Софи у окна с подзорной трубой, которая сообщает об уходе «еще каких-то торговцев», с опозданием приходивших за рождественскими подарками.

— Со мною никто не говорил.

— Нет. — Уильям отворачивается в сторону. — Я подумал, что будет лучше, если тебя оставят в покое, поскольку ты была з-занята с Софи…, и на случай, если тебя — мало ли по какой причине — полиция уже знает.

Конфетка смотрит на него через стол. Он достаточно нашагался на этот вечер и теперь уже с час лежит на оттоманке. Ей виден только тюрбан из бинтов, уже замусоленная повязка для руки и укороченные перспективой ноги, которые он то скрещивает, то ровно вытягивает. Трудно поверить, что она была его любовницей, что она проводила столько часов на Прайэри-Клоуз, специально для него ухаживая за своим телом.

— А-агнес в-вступала в чертовски странные отношения с ж-женщина-ми, к-которых почти не з-знала. М-мы обнаружили, что она п-писала Эммелин Фокс с п-просьбой д-дать ей адрес Рая.

— Я вообще не знала твою жену, — ровным голосом говорит Конфетка.

— Когда полицейские д-допрашивали Клару, она с-сказала, что, но словам А-агнес, лицо, к-которое привело ее из к-каретного сарая, это ее а-ангел-хранитель, кто постоянно с нею, ее единственный д-друг во всем м-мире.

Холодок тошнотворной вины бежит вниз по спине Конфетки, вместе с почти неудержимым позывом к хихиканью — странное сочетание; несмотря на большой опыт нетривиальных физических ощущений, такого, надо признаться, она еще никогда не испытывала.

— Все произошло минут за пять, не больше, — говорит она Уильяму. — Я услышала ее голос, нашла ее в каретном сарае и отвела в дом. Я не говорила ей, кто я, да она и не спрашивала.

— Но она тебе доверилась?

— Я думаю, у нее не было причины не доверять мне, раз она меня никогда не видела.

Уильям поворачивается и глядит ей прямо в глаза. Она выдерживает этот взгляд, не моргнув, — невинная, взывая к тем же силам, которые в прошлом позволяли ей убеждать опасных клиентов, что им больше пользы от нее живой и покорной, чем удушенной и неподвижной.

Часы бьют один раз — половину одиннадцатого, и Уильям обмякает на оттоманке.

— Я не задерживаю тебя, — вздыхает он.

На другой день, прибежав в кабинет Уильяма, как всегда, сразу после ленча, Конфетка обнаруживает, что комната пуста.

— Уильям? — тихонько зовет она, точно он, как попрыгунчик, может выскочить из сигарной коробки или шкафчика для документов. Но нет: она одна.

Она садится за руль «Парфюмерного дела Рэкхэма» и ждет, складывая бумаги в стопки, просматривая «Таймс». Предлагается путешествие на новом пароходе в Америку и обратно за двадцать пять дней, включая поездки в Нью-Йорк и на Ниагарский водопад; отплытие из Ливерпуля по четвергам. Сол Аурин выпускает золотую подцветку, получившую превосходные отзывы — пять шиллингов, шесть пенсов. В статье под названием «Бесчисленные беды» собраны сведения о случившихся за неделю взрывах, пожарах и других бедствиях для полковника Лика. Гражданская война в Испании, еще одна война в Герцеговине; Франция в сложном положении. Конфетка ловит себя на том, что старается сообразить, как победа Республиканской партии на выборах может отозваться на французской парфюмерной промышленности.

На столе — стопка нераспечатанных писем. Может, начать работу, пока ее не осложняет раздражительность Уильяма? Прочитать деловые письма, запланировать соответствующие ответы, а когда Уильям придет, сделать вид, будто вскрывает письма, с шумом взрезая конверты с другой стороны…

Часы тикают. Еще пять минут безделья — и Конфетка начинает подумывать, не вызвать ли кого-то из прислуги в кабинет, чтобы узнать, где Уильям, но не может набраться храбрости и потянуть за шнурок звонка. Вместо этого она выходит из кабинета и спускается вниз, где редко бывает без Софи. Ковер под ногами в обесцвеченных пятнах; раньше она их не замечала. Пятна крови Агнес. Нет, не пятна, а отсутствие пятен, которые были старательно замыты и оставили после себя стыдливую чистоту на несколько изношенном ворсе.

Конфетка на цыпочках идет от двери к двери, заглядывая в каждую, пока не обнаруживает Розу; та вздрагивает и смущается — ее застали перед камином с ногами на угольном ящике за чтением двухпенсового романа. Во мгновение ока, как кружево на огне, съеживается непринужденная фамильярность, которая была в Рождество: сейчас одна — гувернантка, другая — горничная.

— Насколько мне известно, у мистера Рэкхэма на сегодня не назначено никаких встреч, — чопорно говорит Конфетка. — Я не уверена, что вы знаете…

— Мистера Рэкхэма увели рано утром, мисс Конфетт, — отвечает Роза, — полиция.

— Полиция… — тупо вторит ей Конфетка.

— Да, мисс Конфетт, — Роза прижимает роман к груди, скрывая крикливую обложку и выставляя напоказ тыльную сторону книги, на которой вместо обмирающей невольницы красуется реклама пилюль Бичема. — За ним пришли около девяти.

— Вот как. Я не уверена, что вы знаете, в чем дело, Роза… —  Роза нервно облизывает губы.

— Пожалуйста, мисс, никому не говорите, что это я сказала, только я думаю, миссис Рэкхэм нашлась.

Кивками и неразборчивым мычанием Уильям Рэкхэм дает понять двум подхватившим его полицейским, что можно отпустить. Он снова готов стоять на ногах, головокружение прошло, больше нет нужды его поддерживать.

— Если вы в состоянии, сэр, — просит служитель морга, — постарайтесь сосредоточить внимание на наименее пострадавших частях тела.

Уильям делает шаг вперед, оглядывается по сторонам и окончательно убеждается, что он в аду. Гулкий, шипящий, фосфоресцирующий фабричный цех, несомненное предназначение которого есть производство мертвых. Вдыхая мерзкий воздух — концентрат уксуса и камфары — не так глубоко, как вначале, когда его только привели, он опускает подбородок пониже и смотрит на голый труп на столе.

Труп соответствует росту Агнес, ее чрезвычайной худобе, и он женский — в этом он может поклясться. Недавно облитый служителем водой из шланга, труп блестит как стеклянный; искрится и сверкает в беспощадном свете ламп под потолком.

Лицо… Лицо с отвисшей челюстью, полусгнившее; оно напоминает человеческое, как сырая курица, вырезанная в форме лица — ужасающая кулинарная причуда. В нем зияют три дыры: рот без губ и языка и две глазные впадины без глаз; все три до половины заполнены водой, отражающей свет. Уильям представляет себе, как Агнес покачивается под морской поверхностью, представляет себе рыб, подплывавших к ее открытым глазам, осторожно обгрызавших ее фарфорово-голубые радужки — и пошатывается под хрипловатые окрики с двух сторон: «Держитесь, держитесь!»

Пытаясь следовать совету служителя, Уильям ищет глазами части тела в более или менее сохранном состоянии. Волосы этой женщины — или девушки — потемнели от воды и спутались; если бы увидеть их высушенными и аккуратно расчесанными, можно было бы определить их настоящий цвет… Груди полные, как у Агнес, но между ними — рана от столкновения с подводным рифом, который вспорол ткани, обнажив грудную кость и изменив очертания бюста. Похоже, на трупе нет места, на котором он мог бы остановить взгляд без тошноты от вида окровавленных костей, торчащих из изодранной плоти, или отвратительных пятен на месте прежнего алебастрового совершенства. На изъеденных руках несколько пальцев сохранились лучше других, но обручального кольца нет, что, как предупредил полицейский инспектор, ни о чем не говорит, поскольку ни на одном трупе, выловленном из Темзы, не остается драгоценностей к тому времени, как он попадает в пичкоттский морг.

У Уильяма темнеет в глазах; ему кажется, что его череп готов лопнуть. Чего хотят от него эти люди? Какого ответа они ожидают? Увидев столь обезображенное тело, какой муж лучше справится с задачей? Есть ли на свете мужчины, способные опознать своих жен по трем квадратным дюймам неповрежденной плоти — узнать знакомый изгиб плеча, точную форму щиколотки? Если есть, значит, их жены наверняка предоставляли мужьям больше возможностей для интимного знакомства, чем Агнес ему! Возможно, если бы это Конфетка лежала на столе…

— Мы понимаем, сэр, если… — начинает полицейский инспектор, и Уильям стонет в панике: наступил момент истины, и он должен быть на высоте!

В последний раз обозревает он труп — и на этот раз сосредоточивается на треугольнике лобковых волос, на венерином бугре, из которого они растут, на маленьком приюте персиковой плоти и нежного руна, чудом сохранившихся не изуродованными. Он крепко закрывает глаза и вызывает в памяти образ Агнес в брачную ночь — единственный случай, когда она лежала, открытая его взгляду, в этой же позе.

— Эт-то она, — хрипло объявляет Уильям, — это моя жена.

Слова, хотя и произнесенные его собственным голосом, бьют по нему с невероятной силой: он не держится на ногах, оттого что ткань его настоящего и его прошлого разрывается пополам. Черты женщины на столе теряют отчетливость, потом становятся фантастически резкими, как фотография, доставаемая из проявителя, и тогда она — Агнес, и он не может вынести того, что с нею стало.

Его Агнес мертва! Его прелестная невеста с ангельским голоском изуродована, превратилась в шматки мяса на колоде мясника! Если бы она умерла семь лет назад, когда он ухаживал за нею, в тот самый солнечный день, когда он попросил ее неподвижно посидеть перед фотоаппаратом, а она посмотрела на него, будто отвечая: «Да, я твоя»; и если бы она через час упала в Темзу, а он бы отчаянно искал ее все семь лет, ныряя и ныряя в одном и том же месте, и только сейчас вытащил ее безжизненное тело из воды, — ему и то было бы легче, чем сейчас.

Сотрясаясь от рыданий, заикаясь и проклиная небеса, он позволяет крепким рукам других мужчин вывести себя — вдовца — из морга.

Конфетка сгибается пополам над ночным горшком, заглядывает в его блестящее фаянсовое нутро и засовывает три пальца в рот. Вызвать рвоту никак не удается; она оцарапала себе ногтями горло, прежде чем ее стошнило. И то ничего существенного — только слюна.

Проклятие! Всю прошлую неделю, нет, больше — пожалуй, с самого исчезновения Агнес, ее почти каждое утро тошнит; она вынуждена с извинениями покидать классную комнату, едва начав урок, чтобы извергнуть из себя завтрак. (Ничего удивительного — тут и ужас, что задержат Агнес, и страх, что раскроется ее роль в этом деле, и подозрения о чудовищных настроениях Уильяма, и, наконец, просто усталость от работы от зари до полуночи.) Сегодня она беспокоится, что если ее не вытошнит сейчас, в собственной комнате, рвота может подступить к горлу позднее, на людях, и тогда ей негде будет укрыться.

Конфетка смотрит на часы; похоронные дроги должны прибыть с минуты на минуту, а съеденный завтрак намерен оставаться на своем месте. Она поднимается на ноги и с огорчением замечает, что тяжелый креп траурного платья уже измялся. Ужасная ткань: жутко мнется; лиф такой тесный, что впивается в ребра при вдохе, а двойной шов, которым юбки подшиты к лифу, натирает бедра. Неужели швеи у Питера Робинсона допустили ошибку? На крышке картонки, в которой доставили платье, написаны карандашом ее размеры — в точном соответствии с тем, что она указала в бланке заказа, заполненном по требованию Уильяма, но платье сидит скверно.

Конфетка никогда раньше не бывала на похоронах, хотя читала про них. В прошлой жизни мертвые проститутки попросту исчезали без шума и церемоний; сегодня тело лежит в затемненной комнате, а назавтра солнце осветит пустой матрас; на веревках между домами висят простыни. Куда девались трупы, Конфетке никогда не говорили. Да, был случай, когда бедную маленькую Сару Мактиг продали студенту-медику, но такие вещи едва ли происходят часто, правда? Может быть, всех мертвых блядей втихую бросали в Темзу. Но похорон не было.

— Неужели Софи тоже пойдет? — осмелилась она спросить Уильяма, когда он отдавал первые распоряжения. — Разве принято, чтобы ребенок…

— Да плевать я хотел, что принято или не принято! — взвился он, сразу наливаясь кровью. — А-агнес была Рэкхэм. Нас ч-черт знает как мало осталось, и мы все должны прийти и оплакать ее.

— Может быть, ей пойти на панихиду, а на кладбище не надо?

— Всюду она будет, всюду. А-агнес была моей ж-женой, а Софи моя дочь. Говорят, женщины на п-похоронах — это опасность плача. А что дурного, если люди плачут на похоронах? Человек умер — Господи! А ты перестань в-вилять и запиши свои размеры на этой бумажке…

Конфетка еле дышит в тесном платье, ей нехорошо. В который уже раз она разворачивает страницу, вырванную из газеты, и перечитывает сообщение о смерти Агнес. Она помнит каждое слово, но в самом шрифте есть нечто зловеще повелительное — ложь, нестираемо впечатанная в саму фактуру бумаги. Тысячу раз повторившись, эта маленькая трагическая история о больной даме, которую погубила любовь к музыкальным увеселениям, сойдя с типографских машин, распространилась по тысячам семейств. Перо действительно сильнее меча; оно убило Агнес Рэкхэм и препоручило ее истории.

Чтобы не дать себе дальше перечитывать сообщение о смерти Агнес, Конфетка берется за один из своих великолепных томов Шекспира. По правде говоря, она мало заглядывала в Шекспира с тех пор, как ей достались эти тома; так поглощена она была детскими учебниками и украденными дневниками. Самое время поупражнять литературную мускулатуру мозга.

Она перелистывает страницы, отыскивая «Тита Андроника» — произведение, казавшееся ей несправедливо недооцененным; она вспоминает, как защищала кровожадное неистовство главного персонажа в споре с неким Джорджем Даблью Хантом, когда впервые встретилась с ним в «Камельке». Теперь, найдя «Тита Андроника», она ничего не понимает — она, должно быть, с ума сошла тогда. Уильям говорил в тот первый вечер, что в конце концов она вернется к «Королю Лиру» — и был прав. Она листает страницы, прочитывая слово здесь, слово там, задерживаясь только на иллюстрациях. Что случилось с ее интеллектом? Мозги размягчились от занятий с Софи? Она, раньше воспринимавшая, как пиршество, миллион слов «Клариссы», в один присест прочитывавшая новую книгу Элизабет Эйлоарт или Матильды Хьюстон… теперь она тупо вперилась в гравюру, на которой леди Макбет стоит, готовая броситься с парапета, будто этот литературный компендиум в коже не более, чем книжка с картинками для самых маленьких.

Из-за окна доносится стук копыт и хруст гравия: прибыли похоронные дроги. Ей нужно немедленно возвращаться в классную комнату — показать, что она готова и в силах сопровождать мисс Рэкхэм, но сначала она выглядывает в окно, приблизив лицо к стеклу так, что едва не касается его носом. Несомненно, то же самое делает и Софи.

Внизу — две кареты четверкой. Одна лошадь переступает и пофыркивает прямо под окном ее спальни. В шаловливом прошлом своем Конфетка могла бы что-нибудь бросить вниз на кивающую, украшенную плюмажем голову лошади, а то и взять на прицел траурные цилиндры кучеров. Она разглядела по меньшей мере шестерых мрачных мужчин, поочередно высовывающих головы из-за занавешенных окошек карет. Все детали однотонны: люди, лошади и упряжь, дерево, колеса и обивка, даже гравий на аллее, с которого стаял последний снег — все черное. Не подумав, Конфетка вытирает рукавом стекло, затуманенное ее дыханием, но спохватывается: креп — не водостойкая ткань, но он оставляет серые разводы на мокром стекле; а мужчины внизу могут подумать, будто она машет им.

Конфетка отступает от окна, задвигает ночной горшок под кровать, хватает перчатки из картонки Питера Робинсона и торопится к Софи.

Софи у окна классной комнаты смотрит вниз на лошадей и кареты в подзорную трубу. Французская кукла стоит в углу; ее розовое бальное платье и обнаженные руки более или менее прикрыты самодельной накидкой из черной папиросной бумаги; шляпа с перьями грубо замаскирована шалью из черного носового платка. Траурная одежда на Софи более основательна: черное платье коконом окутывает ее маленькое тельце.

— За нами приехали, мисс, — говорит она, не оглядываясь.

— Мне немножно страшно, Софи, — рука Конфетки в черной перчатке порхает у плеча Софи, не решаясь погладить его. — Вы тоже чуточку боитесь?

С той минуты, как девочке сообщили о смерти ее мамы, она не плакала, не капризничала, а, напротив, демонстрировала чуть наигранную стойкость. Как можно потерять мать и ничего не чувствовать?

— Няня мне много рассказывала про похороны, мисс, — говорит Софи, крутанувшись на каблуках, чтобы посмотреть в лицо своей гувернантке. Она опускает подзорную трубу; щелкнув хорошо смазанным инструментом, складывает цилиндры металлического кожуха один в другой. — Нам ничего не придется делать, мы будем только смотреть.

Конфетка наклоняется, чтобы заново завязать ленту ее шляпки, надеясь, что нежность ее прикосновения к Софи заверит девочку, что той нужно лишь подать знак — малюсенький знак — и мисс Конфетт тотчас проявит всю любовь и сострадание, необходимые ребенку. Однако нежнейшее завязывание ленты ни о чем не говорит — только бант получается слишком свободным, будто Конфеткины пальцы чересчур неловки и слабы, чтобы как следует одеть дитя.

— Как печально начинается год, — вздыхает Конфетка, но Софи не берет наживку.

— Да, мисс, — говорит она уважительно.

Яма, имеющая четыре фута в ширину и шесть в длину, вырыта в темной, влажной земле; вокруг этой аккуратной дыры толпятся знакомые Агнес Рэкхэм. Они стоят плечом к плечу или почти так — ибо между телами остается пристойное расстояние. Доктор Крейн стоит в головах могилы и вещает своим трубным голосом. Он уже прочитал длинную проповедь в церкви, но, похоже, собирается повторить ее на благо тех, кто присоединился к проводам миссис Рэкхэм на этой стадии.

Узенький, маленький гробик, обернутый черным бархатом и убранный гирляндами белых цветов, доставили к могиле помощники гробовщика, и теперь он лежит на земле в ожидании сигнала пастора. Ожидание окружает гроб, будто в любую минуту он может с треском раскрыться и выпустить из своего нутра живого человека — или продемонстрировать совсем другого покойника, или даже извергнуть из себя кучу картошки. Жуткие фантазии такого рода обуревают немало собравшихся на кладбище — не только тех двоих, у кого есть причины сомневаться, что в гробу находится Агнес Рэкхэм.

(«Это была она? Ты уверен?» — спросила Конфетка Уильяма, как только он вернулся из морга.

«Я… да… я ув-верен», — ответил он.

У него остекленевшие глаза, в бороде поблескивают капли пота. «Настолько ув-верен… насколько м-могу».

«Что на ней было надето?» Господи, только не поношенное темно-синее платье с передом в виде фартучка, и не голубенькая накидка… «О-она б-была голая…» «Ее что, нашли голой?»

«Боже Всемогущий, т-ты что, д-думаешь я з-задал бы такой в-вопрос? Ах, если б-бы ты в-видела, что я у-увидел сегодня!» «Что ты видел, Уильям? Что ты видел?»

Но он лишь передернулся и крепко зажмурил глаза, предоставляя Конфетке вообразить состояние трупа Агнес.

«Боже мой, об одном молюсь — чтобы это был конец!»

Она шагнула вперед и обняла его, вдыхая омерзительный запах, которым пропиталась его одежда. Она гладила его по липкой от пота спине, бормотала в ухо успокоительные слова: да, да, это уже конец, это была Агнес, ему показали труп Агнес, тысячи людей тонут каждый год, больше народу гибнет в воде, чем по любой другой причине, всего неделю назад об этом писали в газетах, и ты вспомни, какая была погода в ту ночь, когда убежала Агнес, и как она была слаба.

Конфетка говорила, не переставая, пока не затихли его рыдания и содрогания, пока он не успокоился.)

Теперь он стоит, прямой и внушительный: восковая фигура у разверстой могилы, лицо — мгновенно узнаваемая эмблема «Парфюмерного дела Рэкхэма» — высится над темным столбом траурного костюма. Кровоподтеки замаскированы слоем рэкхэмовской косметики, умело наложенной руками Конфетки; правая рука, единственная часть тела, которую запрещают закрывать строгие правила приличия, облачена в свободную черную варежку и висит на черной перевязи. Голова под тесной окружностью шляпы болезненно пульсирует в скорбном ритме.

В отличие от похорон Генри, которые проходили под дождем, погребение Агнес погода благословила ясным небом, негреющим солнцем и умеренным ветерком. Две птицы щебечут в голых ветвях, обсуждая ход зимы и возможности дожить до весны. Собравшиеся у могилы их не интересуют: пусть даже это неспокойное скопище черных тварей своим внимательным и голодным видом напоминает ворон, они толкутся в неподходящем месте, глупые создания, — здесь нет ни крошки пищи.

Но все же — из чистого любопытства, — кто сегодня пришел? Что за представители рода человеческого проделали этот путь от своих уютных гнезд, чтобы посмотреть, как предают земле Агнес Рэкхэм?

Конечно же, лорд Ануин, хотя никому неведомо, что бы он сделал, будь он не на отдыхе в Англии, а в более привычных для него местностях Италии или Туниса. Тем не менее, он здесь, как и его красавица-жена, хотя, к сожалению, она и миссис Рэкхэм никогда не встречались.

Генри Калдер Рэкхэм — глава рода со стороны Уильяма; правда, он выглядит менее значительным, нежели отчим Агнес, но для своего возраста совсем неплох. Бедняга: надежда иметь внука становилась все призрачнее по мере того, как он старел. Сначала у него были два сына: один решил быть холостяком-священнослужителем, второй — холостяком-распутником; потом один сын умер, а второй женился на женщине, которая хоть и родила, но не сына, а теперь больше нет и ее. Как же ему не казаться мрачным?

Кто еще пришел на похороны? Леди Бриджлоу и множество прочих леди из окружения Агнес, в том числе миссис Канэм, миссис Баттерслей, миссис Амфлетт, миссис Максвелл, миссис Фитцхью, миссис Гуч, миссис Марр — а кто это там, миссис Эбернети? Боже, надо бы знать. Похоже, что она, но разве миссис Эбернети не переселилась в Индию? Все эти маленькие тайны можно будет прояснить только после похорон.

А этот ребенок? Что за ребенок стоит впереди этого чучела, этой гувернантки, бледной как смерть? Это Софи Рэкхэм? Некоторые из собравшихся сегодня дам знали, что у миссис Рэкхэм есть дочь, другие не были извещены. Они с любопытством смотрят на маленькую девочку, отмечая, что по строению лица она в отца, но глаза у нее мамины.

Какие любопытные похороны! Так много женщин и почти нет мужчин! Что, у миссис Рэкхэм не было родни мужского пола? Братьев, кузенов, племянников? «Видимо, нет. Говорят, есть дядья, но они… Понимаете, они католики, и не из приличных, здравомыслящих католиков, а скорее… фанатики, что ли».

А что доктор Керлью, который пользовал миссис Рэкхэм? Можно бы предположить, что он будет на похоронах, правда? Ах, он в Антверпене, высказывает свое мнение на семинаре по микседеме. Вон его дочь, миссис Эммелин Фокс: стоит так неприметно в конце толпы. Еще одна вдова! Господи, вам приходилось раньше бывать на похоронах с таким количеством вдов и вдовцов?! Даже леди Ануин, вы знаете, она ведь не первая леди Ануин — нет, даже мать Агнес Рэкхэм была не первой — там была совсем другая, третья, то есть, на самом деле, первая леди Ануин, которая умерла чуть не сразу после замужества, а потом, буквально через пару недель, лорд Ануин встречает Вайолет Пиготт, а она, знаете ли, тоже вдова — вы не потеряли нить? История на самом деле вполне скандальная, ее лучше не вытаскивать на свет Божий, особенно в печальных обстоятельствах, которые сегодня нас всех сюда привели, в обстоятельствах, совершенно неподобающих для сплетен, а, кроме того, Вайолет Пиготт начала вертеть зонтиком перед лордом Ануином, когда еще не остыло тело его бедной жены, и кто знает, способен ли мужчина, только что овдовевший и потерявший голову от горя, принимать разумные решения?

Но все это в прошлом, не будем больше говорить об этом — тем более что никто из нас не знаком со всеми фактами, даже миссис Фитцхью всего не знает, а вот ее старшая сестра близко знала первую леди Ануин. Вон она, в боа из черных перьев; она непременно будет у миссис Барр завтра после полудня; у миссис Барр неофициальный прием, только для дам.

Да, так о чем мы говорили? Ах да, миссис Фокс. Она хорошо выглядит, правда? Еще полгода назад были все основания полагать, что ее больше не увидят на похоронах — разве что на ее собственных. И вот, пожалуйста, она здесь, что доказывает — Наперед никто ничего не знает. А что, миссис Рэкхэм и она были так хорошо знакомы? Как помнится, их никогда не видели вместе на людях. Может быть, она здесь как представительница своего отца? Вид у нее скорбный, но в то же время — как-то неловко говорить — несколько неодобрительный. Она ведь убежденная сторонница кремации, вы знали об этом? Доктор Крейн терпеть ее не может; во время одной из его проповедей она поднялась на ноги и сказала: «Прошу прощения, сэр, но то, что вы говорите, — неправда!» Вообразите! Жаль, меня там не случилось…

Но, как бы там ни было, она здесь, держится особняком, слушает доктора Крейна. Глаза у нее сухие, вид достойный. Впрочем, у всех дам сухие глаза и достойный вид. Миссис Гуч решилась было захлюпать носом, но, увидев, что другие так не делают, тут же остановилась.

А мужчины? Как держатся они? На лице Уильяма Рэкхэма — выражение мучительного недоумения. Без сомнения, кончина жены — это такая рана, глубину которой ему еще предстоит осознать. Лорд Ануин так хорошо скрывает горе, что выглядит почти скучающим. Генри Калдер Рэкхэм стоит неподвижный и меланхоличный; все его внимание сосредоточено только на пасторе; грудь вздымается в глубоком, тихом вздохе всякий раз, когда тот после паузы разражается новой тирадой.

Монолог доктора Крейна, похоже, близится к кульминации: он уже произнес слова «пепел и прах», наверняка означающие, что гроб скоро опустят в яму. Пепел и прах, напоминает он собравшимся, есть наши единственные материальные останки, которые ничего не значат в сравнении с нашей душой. В ярком свете физической смерти наша душа раскрывается как изначальная сущность, сбросившая с себя маленькую, почти не имеющую значения частицу — тело. Телесная форма миссис Рэкхэм не есть утрата для нее, ибо жизнь ее продолжается не только в воспоминаниях о характере и делах усопшей, которые, конечно, могут засвидетельствовать все присутствующие, но — что важнее — в сердце ее небесного Отца.

«С любовью хранимая в памяти всех, кто имел счастье знать ее, — земная утрата была обретением неба», — гласит надпись на могильной плите, почти тождественная надписи на памятнике Генри неподалеку — но как может человек, сраженный горем, придумать другие уместные слова? Что от него ожидали, метафизических стихов в стиле Герберта? Есть здесь человек, кто мог бы написать нечто лучшее, будь он на его месте? Смерть слишком непристойна для красивых стихов.

Уильям не отрывает взгляд от гроба, пока могильщики поднимают его на веревках. Он стискивает челюсти, борясь с соблазном вытереть пот со лба, поскольку боится, как бы тональный крем Рэкхэма и пудра Рэкхэма «Персиковый пушок» не смазались на носовой платок, обнажая ссадины и кровоподтеки. Пробил час: изящный, блестящий лаком ящик, наконец, опущен в могилу. Доктор Крейн нараспев читает древние слова, провожая его в путь. Они не утешают Уильяма: «пепел к пеплу, к праху прах» — очень хороши для декламации у могилы, но, с научной точки зрения, пепел есть продукт кремации, а не захоронения. Внутренние метаморфозы трупа зашли уже далеко, что хорошо известно Уильяму, видевшему тело в морге, но конечным продуктом будет не пепел; это будет жижа; или грязь.

В воображении Уильяма труп разложился еще сильнее, чем то, что он видел неделю назад и, когда гроб плавно нисходит в могилу, он рисует себе внутри него истерзанную, гнилую плоть, дрожащую, как желе. Он сглатывает, чтобы удержать стон ужаса. Как странно, что он не может поверить, что от Агнес осталось нечто твердое, и в то же время своего брата Генри, уже несколько месяцев пролежавшего в земле, а значит, рассуждая логически, достигшего гораздо худшего состояния, он представляет себе мумифицированным, твердым — как бревно. Даже в могиле брат деревянно сопротивляется разложению, противопоставляет ему жесткую чистоту, а переменчивость Агнес (в воображении Уильяма), типически женская неустойчивость, обрекает ее тело на алхимический распад.

Он отворачивается; он не выдерживает. Слезы щиплют ему глаза; есть здесь сегодня хоть один человек, который не думает втайне, что это он довел жену до самоубийства? Они презирают его, все эти женщины, все эти сплетницы-«подруги», они винят его во всем. На кого он может опереться? Он не может взглянуть на Конфетку, потому что она стоит с Софи, а он не в силах даже подумать о том, что делать с ребенком Агнес теперь, когда нет больше надежды, что у девочки будет мать. В отчаянии он ищет глазами леди Бриджлоу. Он потрясен — и глубоко тронут — видя, что и ее глаза блестят от слез. «Отважный, отважный вы человек», — говорит она. Не вслух, конечно, но всеми иными способами. Он плотно закрывает глаза, пошатывается и слушает звуки земли, падающей на землю.

Кто-то осторожно тянет его за рукав. Он открывает глаза, наполовину ожидая увидеть женское лицо, но видит лицо официальное.

— Пожалуйте сюда, сэр.

Рука в черной перчатке указывает в мир за церковным двором.

— Кареты ждут вас, сэр.

— Да… я…ах…

Он весь день страшился того, что придется заговорить, объясниться и, заикаясь, изложить причины, в силу которых Агнес нет в живых. Вдруг он осознает, что ему ничего не нужно говорить. Он освобожден. Вопросов нет. Пора домой.

На другой день увольняют Клару Тиллотсон. Ей предложено подыскать себе работу в доме, хозяин которого не вдов.

«В свете изменившихся обстоятельств» — так изложил это Уильям, сообщая ей новость. Конечно, это была не новость, она отлично знала, что ее ждет. Так почему она не могла избавить его от неприятного разговора и просто исчезнуть с глаз долой вместе со своей осиной талией и остреньким рыльцем? Ах да, ей же нужно рекомендательное письмо. А он что, не мог оставить для нее письмо в холле, ленточкой привязать к вешалке для шляп. Конечно, не мог. Как ни презирает он эту девицу, он обязан вытерпеть еще один разговор с нею.

Заметьте себе, в последний день работы в Рэкхэмовом доме ее поведение резко меняется: она мила, как цветочница, и угодлива, как чистильщик обуви. Да что там — она почти улыбается! Рано утром она показала мастерство, столь высоко ценимое в камеристках: умение так уложить одежду и другие вещи в чемодан, чтобы по прибытии к месту назначения все оказалось неизмятым и неповрежденным. Для всех ее пожитков требуется меньше чемоданов, чем Агнес брала с собой в Фолкстон, а точнее — один дорожный сундук, один тартановый чемоданчик и картонка для шляпы.

Рэкхэм ее не провожает; вообще, когда за нею приезжает кеб, ни у кого из домочадцев не находится и минутки, чтобы выйти и помахать на прощанье. Один только Чизман под рукой — услужливый и жизнерадостный, он подносит ее багаж, громко заверяет ее, что с этого дня начинается новая жизнь, помещает, подсаживая Клару, жилистую лапу чуть пониже ее спины. Раздираемая противоречивыми желаниями — всплакнуть на его груди или плюнуть ему в рожу, она не делает ничего, позволяет ему подобрать край ее юбки, чтобы не испачкалась, когда он закрывает дверь, и сидит с каменным лицом. Экипаж трогается.

В ридикюле у нее на коленях лежит рекомендательное письмо, которое она еще не прочитала. Этикет поступления на новую работу предусматривает преимущество — тонкое, но несомненное, если рекомендательное письмо вручается в запечатанном, девственно чистом конверте, свидетельствующем о полной уверенности вручающего в том, что в послании не содержится ничего, кроме высочайших похвал. Когда Клара устроится у своей сестры, у нее будет уйма времени, чтобы вскрыть конверт, подержав его над паром, — и тогда она обнаружит, что Рэкхэм аттестует ее как прислугу среднего ума, замечательно лояльную по отношению к хозяйке, хотя далеко не идеально относящуюся к хозяину дома, как хитрую и умелую камеристку, не слишком добрый нрав которой может и не быть препятствием для верного служения нанимателю. Тогда Клара взъярится, станет оплакивать упущенный шанс высказать этому напыщенному, вульгарному хаму Рэкхэму все, что она думает о нем. Сестра тактично согласится, прекрасно зная, что Клара бы и пискнуть не посмела, в страхе, как бы Рэкхэм не вырвал у нее из рук письмо и не изорвал в клочки ее будущее прямо на пороге.

— Чума на этот дом, — будет кричать Клара, — чтоб они все там сдохли и гнили в аду!

Да, так она будет говорить потом. А сейчас она кусает нижнюю губу, считает деревья в Кенсингтонском саду, мимо которого катит кеб, и раздумывает — будет ли ее преследовать дух миссис Рэкхэм за то, что она стащила несколько мелких украшений. Ну что призраку эти браслетки и сережки, особенно те, которые она почти не надевала, и, скорее всего, даже не хватилась бы их, будь она жива… Если есть в мире справедливость, так ничего не последует за этой кражей, разве что немного денег, которые так необходимы.

Мисс Крозье поднимает темную, тщательно выщипанную бровь.

— Маленькие мальчики сюда не ходят, — говорит она. — Сюда ходят только большие.

Из глубины дома, должно быть, из гостиной, слышится голос Джейнифер Пирс:

— Маленькие мальчики ему нужны? Дай ему адрес миссис Толбот! — Мисс Крозье с безмятежной грубостью поворачивается спиной к Конфетке. Короткие волосы на ее затылке похожи на утиный пух.

— Здесь не мужчина, моя дорогая, — кричит она, — здесь дама в черном.

— Надеюсь, не из «Общества спасения», — отзывается мисс Пирс тоном наигранного неудовольствия, — увольте нас от этого!

Понимая, что две лесбиянки могут — и будут — продолжать забаву, пока не надоест, Конфетка решает, что пора назвать себя, хоть и жаль терять нимб добродетельности, который они так уверенно приписали ей.

— Меня зовут Конфетка, — громко объявляет она, — я здесь жила когда-то. Моя м…

— Конфетка! — взвизгивает Амелия. Подумать только! Никогда не догадалась бы! Ты выглядишь совершенно не такой, как в прошлый раз, когда я тебя видела!

— Ты тоже, — парирует Конфетка с натянутой улыбкой.

— Да уж! — усмехается мисс Крозье, оглаживая руками свой костюм. — Одежда и впрямь делает человека — женщину тоже; разве не так? Но заходи, дорогая, заходи к нам. Тут кто-то спрашивал о тебе, всего пару дней назад. Твоя слава не меркнет!

Конфетка с трудом перешагивает порог; ее ведут в гостиную миссис Кастауэй — вернее, туда, где раньше была гостиная миссис Кастауэй. Джейнифер Пирс превратила ее из захламленной старушечьей кунсткамеры в модный образец простора, достойный дорогого дамского журнала с другого берега Ла-Манша.

— Милости просим!

Без письменного стола миссис Кастауэй и ее беспорядочной выставки Магдалин на стенах (теперь заново оклеенных розовыми обоями), комната кажется намного больше. На месте картин нет ничего, кроме двух вееров из рисовой бумаги в восточном вкусе. Остролистое комнатное растение занимает почетное место рядом с софой, на которой полулежит Джейнифер Пирс, и изящным шифоньером светлого дерева, скорее всего используемым (в отсутствие иного подходящего вместилища) для складывания денег. Недокуренная сигарета Амелии Крозье лежит на серебряной подставке для сигар — подставке на длинном стебле, высотой в половину человеческого роста. Над сигаретой вьется тонкий шнурок дыма, который вздрагивает, когда захлопывается дверь.

— Ну, садись, милая, — поет Джейнифер Пирс, сбрасывая с софы ноги и шурша шелковыми юбками.

Она внимательно оглядывает Конфетку с головы до ног, похлопывая рукой по софе рядом с собою.

— Видишь, я тебе освободила уже согретое местечко.

— Спасибо, я постою, — отнекивается Конфетка, которой нестерпима даже мысль о похабных шуточках, неизбежных, если она признается, что у нее все болит и сесть ей не под силу.

— Хочешь получше рассмотреть перемены, которые мы тут произвели? — спрашивает Джейнифер Пирс, снова укладываясь на софу.

Конфетке уже совершенно ясно, что Джейнифер из звездной бляди заведения миссис Кастауэй выдвинулась в бандерши. Все в ней говорит о том, что она здесь в роли Мадам — от замысловатого наряда, который, похоже, меньше чем за час с себя не снимешь, до расслабленно-высокомерного тона. Пожалуй, всего красноречивее ее руки — пальцы выглядят колючими от колец, усыпанных камнями. Пусть порнографы описывают пенис, как меч, посох или дубинку, но нет ничего страшнее для мужчины, чем острые драгоценности на руках, от вида которых сразу съеживается его плоть.

— Могу я поговорить с Эми? — спрашивает Конфетка. Мисс Пирс сплетает пальцы, тихонько звякнув кольцами:

— Увы, как и миссис Кастауэй, она тоже больше не с нами.

Но увидев выражение Конфеткиного лица, поспешно исправляет ошибку:

— Нет, дорогая, я не хотела сказать, что ее с нами нет в том же смысле, как нет миссис Кастауэй; она просто перешла на другое место.

Амелии смешно — она гнусаво и отвратительно ржет.

— Как ни излагай это, Джен, все равно похоже на смерть. Джейнифер Пирс чуть надувает губы, мягко одергивая приятельницу, и поясняет:

— Эми пришло в голову, что наш дом становится слишком… специализированным, что ли, для ее талантов. Поэтому она нашла применение своим талантам в другом месте. Забыла, как называется…(Джейнифер вздыхает). Теперь так много домов, что просто невозможно запомнить.

Неожиданно ее лицо становится жестким, и она подается вперед — под перешептывание своих многочисленных юбок:

— Буду откровенна с тобой, Конфетка. Из-за того, что ушла Эми, а я больше не работаю, как говорится, у станка, нам не хватает двух девушек. Девушек, которым нравится выдавать мужчинам заслуженное наказание. Я не думаю, чтоб ты присматривала себе новый дом?

— У меня есть дом, спасибо, — спокойно отвечает Конфетка. — Я пришла сюда… спросить про мою м… про миссис Кастауэй. Как она умерла?

Джейнифер Пирс принимает прежнюю позу и прикрывает глаза.

— Во сне, дорогая.

Конфетка ожидает продолжения, но это все. Амелия Крозье берет свою сигарету с пепельницы, но, рассудив, что оставшийся окурок не элегантен, роняет его в полый ствол консоли. В комнате такая тишина, что слышно, как бумажный окурок ударился о металлическое дно.

— Она… ничего не просила передать мне? Письмо, что-нибудь на словах?

— Нет, — небрежно говорит Джейнифер Пирс, — ничего.

Опять тишина. Амелия достает из внутреннего кармашка жилетки серебряный портсигар, задевая элегантным запястьем выпуклость груди под жилетом.

— А… что было потом? — спрашивает Конфетка. — То есть, что было, когда ее обнаружили?

Глаза Джейнифер Пирс тускнеют, будто ее расспрашивают о событиях, которые случились до того, как она родилась, или даже до начала письменной эры.

— Ее забрали люди из похоронного бюро, — неопределенно отвечает она, — так ведь, любовь моя?

— По-моему, да, — подтверждает Амелия, поднося спичку к новой сигарете. — Похоронное бюро Рукса, Брукса — что-то в этом роде…

Конфетка переводит взгляд с одного лица на другое и понимает, что дальнейшие расспросы бесполезны.

— Мне пора, — говорит она, сжимая в пальцах сумочку с грузом медицинской отравы.

— Как жалко, что не смогли ничем тебе помочь, — говорит Мадам с сонными глазами (в очередном издании «Нового лондонского жуира» ее обязательно представят как мадам Пирс). — И замолви словечко за наше заведение, если будешь разговаривать с девушками, которые хотят сменить место работы.

Всю дорогу до Риджент-Серкс Конфетка напоминает себе, что нужно сделать. Самое главное — нельзя уехать из города, не купив новые башмаки, глобус и прочее, чтобы убедить Уильяма, что она с пользой провела день. В то же время, мысль о том, что она заходит в магазин и обсуждает с продавцом форму своей ноги, кажется настолько же фантастичной, как прыжок через Луну. Она смотрит на вывески и рекламные щиты, изредка задерживается у витрин, пытаясь сообразить, каким образом изготовитель венецианского стекла, или профессор музыки, или врач — специалист по волосам, поможет ей вернуться домой с покупками.

Прохожие постоянно задевают ее, стараются обойти, делая вид, будто едва не столкнулись, восклицают: «Ах, извините!» — хотя явно имеют в виду другое: «Ты что, не можешь решить, заходишь ты в этот канцелярский магазин, или нет?!» Глаза Конфетки полны слез: она рассчитывала воспользоваться туалетом у миссис Кастауэй, а теперь чуть не лопается от переполненности мочевого пузыря.

— Да смотрите же вы под ноги-то! — укоряет толстая старуха, тоже в трауре, который, однако, ее раздражает. Немного похожа на миссис Кастауэй. Немного…

Конфетка останавливается у магазина, где торгуют дорожными принадлежностями. На витрине выставлен чемодан; невидимые проволочки держат его раскрытым, демонстрируя роскошно простеганное нутро. А внутри, наподобие гигантской жемчужины, подсказывая, что обладание таким великолепным чемоданом делает доступным весь мир, помещается… глобус. Все, что надо — это зайти в магазин и спросить, не продадут ли глобус; они же легко могут купить себе другой — за небольшую часть денег, которые она готова заплатить за этот; все дело займет пять минут, или пять секунд, если они скажут: «Нет». Она сжимает кулаки и выставляет вперед подбородок, но подошвы будто приклеились к тротуару — бесполезно. Она идет дальше.

На Оксфорд-стрит она выходит как раз в ту минуту, когда омнибус в сторону Бэйсуотера трогается с места. Даже если бы она решилась предложить зевакам на площади Риджент странное зрелище: женщина в трауре несется за омнибусом — бежать она не может; из-за боли. Надо было купить глобус; и уж — во всяком случае — зачем торчала она, как идиотка, у витрин импортеров сигар или придворных портных. Сегодня все будет неправильно; сегодня она обречена принимать одно неверное решение за другим. Что она сделала после выхода из Рэкхэмова дома? Ничего, только лекарства купила в аптеке, и то — слишком поздно на них надеяться, слишком поздно. А пока ее нет дома, Уильям начнет сходить с ума от подозрительности, он обыщет ее комнату и найдет дневники Агнес… О Господи, и роман тоже! Вот в эту минуту Уильям, вероятно, сидит на ее кровати и, скрежеща зубами от бешенства, читает рукопись — сотню страниц, написанных той же рукой, что пишет тактичные ответы его деловым партнерам, но только здесь она описывает отчаянные мольбы обреченных мужчин, звучащие тогда, когда мстительная шлюха по имени Конфетка готовится отрезать им яйца.

— Эми говорит, ты роман пишешь, милочка.

— Мало ли что Эми может наговорить тебе, мама.

— Ты знаешь, что никто на свете не станет читать его, да, мой цветочек?

— Это для меня развлечение, мама.

— Прекрасно. Девушке нужно развлекаться. Беги наверх и напиши счастливый конец для меня, хорошо?

Боль в мочевом пузыре стала нестерпимой. Конфетка пересекает площадь, потому что ей помнится, что на другой стороне есть общественный сортир, но, добравшись до него, обнаруживает, что это мужской писсуар. Оглянувшись на Оксфорд-стрит, она видит, как отъезжает еще один омнибус. «Crème de Jeunesse» у нее между ногами превратился в омерзительную жижу, и весь пах пульсирует такой болью, будто ее насилует целая орава мужчин, которые отказываются остановиться, отказываются оставить ее в покое и отказываются платить. «Ах, да не ной ты, — шипит миссис Кастауэй, — ты и не знаешь, что такое страдание».

Конфетка стоит на улице, обливаясь слезами, рыдая и дрожа. Ее обходят сотни прохожих, глядя с сожалением и неодобрением, всем своим видом давая ей понять, что она выбрала не самое подходящее место для подобного выражения чувств: рядом церковь; могла бы и в парк удалиться, или через полмили есть заброшенное кладбище…

Наконец, к ней подходит мужчина — невероятной толщины и клоунского облика, нос луковицей, седые волосы напоминают дрок, а устрашающе большие брови похожи на придавленных мышей.

— Ну, все, все, — говорит он, — вряд ли все так уж плохо, а?

На что Конфетка отвечает невольным хихиканьем через заложенный нос, которое быстро переходит в пароксизмы истерического смеха, сдержать который она не в силах.

— Молодец, девочка, — добродушно щурится старик, — вот это мне нравится слышать!

И он вперевалку уходит обратно в толпу, сам себе кивая головой.

— Куда папа везет нас, мисс? — интересуется Софи утром великого дня.

— Я вам уже говорила: в студию фотографа, — вздыхает Конфетка, стараясь не выказывать неудовольствие, хотя ребенок ее слегка раздражает.

— Это большая студия, мисс?

(«Ох, да уймись ты, болтаешь ради того, чтобы не молчать!»)

— Не знаю, Софи, я никогда там не бывала.

— Можно мне надеть новую заколку из китового уса, мисс?

— Разумеется, дорогая.

— И взять с собой замшевый мешочек?

(«Самый звук твоего голоса, моя бесценная, становится утомительным до чрезвычайности», — подсказывает миссис Кастауэй.)

— Я… Да, почему же нет?

Одетые в траур, но с другими нарядами, уложенными в тартановую дорожную сумку, которая некогда принадлежала миссис Рэкхэм, Конфетка и Софи выходят на подъездную аллею, где их ожидает запряженный экипаж.

— Где папа? — спрашивает Софи, когда Чизман подсаживает ее в карету.

— Я думаю, он складывает свои игрушки, — подмигивает кучер. Пока Чизман занят сумкой, Конфетка поспешно забирается в карету, чтобы не дать ему возможности ее облапать.

— Смотрите, куда ставите ноги, мисс Конфетт, — он произносит это, как последнюю строчку похабной песенки.

Из парадного выходит Уильям, застегивая темно-серый плащ поверх своего любимого коричневого сюртука. Когда пуговицы доверху застегнуты, только очень проницательный прохожий может заметить, что он не в строгом трауре.

— Поехали, Чизман, — приказывает он, усевшись вместе с дочерью и мисс Конфетт — и к восторгу дочери его слово мигом становится фактом: лошади тронулись с места, колеса покатили по гравию в сторону большого, просторного мира. Приключение начинается; это первая страница.

В карете пассажиры рассматривают друг друга, стараясь этого не показать. Трудная задача: они сидят, почти соприкасаясь коленями, мужчина на одном сиденье, две женщины напротив.

Уильям замечает, как плохо выглядит Конфетка; она бледна и будто нездорова, под глазами большие синеватые круги, чувственный рот подергивается в нервной полуулыбке… И как не к лицу ей траурный наряд. Да ладно, у фотографа это не будет иметь значения.

Конфетка с радостью отмечает, что, по крайней мере внешне, Уильям полностью оправился от травм. На лбу и на щеке осталась парочка тонких белых шрамиков, он все еще носит перчатки, которые ему великоваты, но в целом выглядит как новенький — даже лучше, потому что за время выздоровления исчезло брюшко, похудело и лицо, на нем очертились скулы, которых прежде не было. На самом деле, нечестно было с ее стороны сравнивать его лицо с карикатурой на нотах «горилла-кадрили»; пусть он не так красив, как был его брат, но есть в нем нечто достойное — благодаря страданиям. Он меньше раздражается и меньше заикается, он все еще ведет корреспонденцию вместе с нею, хотя пальцы уже зажили, и он вполне мог бы справиться самостоятельно. Так что… Так что в действительности нет причины недолюбливать и бояться его, верно?

Телесная оболочка Софи сидит тихо и держится безупречно, потому что детям так полагается, но на самом деле она вне себя от волнения. Первый раз она сидит в семейном экипаже, первый раз едет в город в обществе отца, с которым никогда раньше не выходила. Вобрать в себя все это — задача такой неимоверной трудности, что Софи даже не знает, как к ней подступиться. Отцовское лицо ей кажется старым и мудрым, как лицо на рэкхэмовских этикетках, но когда он поворачивается к окну или облизывает свои красные губы — он похож на молодого человека с наклеенной бородой. По улице прохаживаются джентльмены и леди; все разные, и их сотни и сотни. По другую сторону улицы едет экипаж, запряженный одной лошадью. Карета из полированного дерева и металла полна таинственных незнакомцев, которых везет копытное животное. Но Софи понимает, что, когда два экипажа разъезжаются, они похожи друг на друга, как зеркальные отражения; для тех таинственных незнакомцев она — тайна, покрытая мраком, а они все суть Софи. Понимает это отец? А мисс Конфетт понимает?

— Как ты выросла! — ни с того, ни с сего замечает Уильям. — Сразу с-стала большая. Как это ты умудрилась?

Софи не отрывает глаз от отцовских колен: вопрос будто из «Алисы в Стране чудес» — на него невозможно ответить.

— Мисс Конфетт заставляет тебя много работать?

— Да, папа.

— Хорошо, хорошо.

Опять он называет ее хорошей, как в тот день, когда с ним была леди, у которой лицо как у Чеширского кота!

— Софи больше всего любит учиться, — говорит мисс Конфетт.

— Очень хорошо, — говорит Уильям, сжимая и разжимая руки на коленях. — Можешь сказать, где находится Бискайский залив, Софи?

Софи обмирает. Один единственный необходимый факт жизни — и она оказалась не готова к нему!

— Мы еще не проходили Испанию, — объясняет ее гувернантка. — Софи учила все про колонии.

— Очень хорошо, очень хорошо, — отвечает Уильям, опять сосредоточивая внимание на окне. Здание, мимо которого они проезжают, украшено большой рисованной рекламой мыла «Пирс», и это заставляет его нахмуриться.

Студия фотографа помещается на верхнем этаже дома на Кондуит-стрит, не очень далеко — если по прямой — от дома миссис Кастауэй. На бронзовой табличке значится: «Тови и Сколфилд, фотографы и художники». Наверх ведет мрачная лестница, на полпути висит фотографический портрет в раме: совсем юный солдат с губами, как лук Купидона; портрет сильно отретуширован, винтовку солдат держит на манер букета цветов. «Погиб в Кабуле. Бессмертен в памяти тех, кто любил его», — поясняет надпись. Ниже, на пристойном расстоянии, добавлено: «Справки здесь».

Здесь Рэкхэмов встречает высокий человек с усами, одетый во фрак.

— Добрый день, сэр, мадам, — произносит он.

Он и Уильям явно уже встречались, а Конфетка должна гадать: который тут Сколфилд, а который — Тови. Этот похож на импресарио, другого — тощенького человечка без пиджака — видно через щелку в двери приемной, он переливает какую-то бесцветную жидкость из маленькой бутылки в большую. Стены завешаны фотографиями в рамках — мужчины, женщины, дети, поодиночке и семейными группами… Все как один без единого недостатка или изъяна. Висит и поистине огромная картина маслом: полная дама в пышном наряде эпохи Регентства и со всем, что полагается: с гончими собаками и корзиной, переполненной муляжами фруктов и дичи. В углу, поверх хвоста убитого фазана, красуется подпись: «И. X. Сколфилд, 1859».

— Взгляните, Софи, эту картину написал тот самый джентльмен, что стоит перед нами, — объявляет Конфетка.

— Действительно, это был я, — подтверждает Сколфилд, — но я оставил мою первую любовь и щедрые гонорары от таких дам, как эта, ради искусства фотографии. Ибо я всегда верил, что всякое новое искусство, чтобы стать искусством, нуждается в некотором… художественном акушерстве.

С секундным опозданием он вспоминает, что обращает свою речь к представительнице слабого пола.

— Простите за выражение.

Конфетку и Софи без промедления провожают в маленькую комнатку с умывальником, двумя зеркалами во весь рост и роскошным ватерклозетом веджвудского фаянса. Стены щетинятся множеством крючков для одежды и колышков для шляп. Единственное окно, забранное решеткой, выходит на крышу, которая соединяет студию Тови и Сколфилда с кабинетом дерматолога по соседству.

Открывается дорожная сумка и выгружается на свет роскошно многоцветное, шелковое, пышное ее содержимое. Конфетка помогает Софи снять траурное платье и надеть прелестное голубое с пуговками золотой парчи, заново причесывает девочку и закрепляет волосы новой заколкой из китового уса.