© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Марку Локсию Мегалу скучно. Он даже и припомнить не может, было ли что-нибудь до этой скуки. Учиться скучно. Девчонки скучные. Футбол скучный. Особенно когда его команда, его любимый «Фенербахче», проигрывает – как например, прямо сейчас, в матче с «Манисаспором».

Марк сидит в своей безликой комнатушке перед телевизором и недовольно фыркает. Он скрючился в мягком кресле с кожаной обивкой, которая липнет к телу, когда он распрямляет спину. Уже ночь, света в комнате нет. Окно распахнуто, и в него толпой удушающих призраков заползает жара, летят звуки с Босфора – протяжные басовитые корабельные гудки, звон буйков. Эти стоны и позвякивания слышны во всем Стамбуле.

На Марке растянутые черные спортивные шорты, майки нет. Под загорелой кожей проступают все 24 ребра. Руки у него мускулистые, крепкие. Дыхание спокойное. Живот плоский, черные волосы коротко острижены, глаза – зеленые. С кончика носа сползает капля пота. Этой ночью от жары вскипает весь город, и Марк не исключение.

У него на коленях лежит раскрытая книга в кожаном переплете, очень старая. На греческом языке. На странице – клочок бумаги, на котором Марк написал по-английски: «Из пространного Крита я родом, мужа богатого сын». Сколько раз он перечитывал эту книгу! Это поэма о войне, странствиях, предательстве, любви и смерти. Думая о ней, Марк всегда улыбается.

Чего бы он только ни отдал, лишь бы отправиться в путешествие самому, сбежать из этого гнетуще жаркого и скучного города! Он воображает, будто перед ним простирается бескрайнее море, прохладный ветерок обдувает кожу, а на горизонте уже выстроились ждущие его приключения и враги. Вздохнув, Марк дотрагивается до клочка бумаги. В другой руке у него нож, которому 9000 лет, выкованный из цельного куска бронзы в огнях Кносса. Марк прижимает лезвие к правой руке, давя острием на кожу, но не изо всех сил. Мальчику прекрасно известно, на что этот нож способен. Марк начал упражняться с ним с того дня, когда смог держать его в руках. С 6 лет он кладет его под подушку на ночь. Этим ножом он убивал кур, крыс, собак, кошек, свиней, ястребов и ягнят. Он уже зарезал им 11 человек.

Сейчас Марку 16, лучший возраст для Игры. Когда ему исполнится 20, он будет уже непригоден. А ему очень хочется принять в ней участие. Уж лучше умереть, чем стать непригодным.

Хотя вероятность, что ему выпадет такой шанс, практически равна нулю, и он это прекрасно знает. Марка – в отличие от Одиссея – война не найдет никогда. Великие путешествия ему не уготованы.

Его род ожидает уже 9000 лет. С того самого дня, когда был выкован нож. И Марк думает, что Игры придется ждать еще 9000 лет, но его самого тогда уже не станет, да и эта книга распадется на атомы.

Так что Марку скучно.

Из телевизора доносятся ликующие крики болельщиков, и Марк поднимает взгляд от ножа. Вратарь «Фенербахче» послал мяч по дуге на правую боковую, и плечистый полузащитник принял его на голову. И вот мяч летит вперед, через линию защиты, и падает возле двух нападающих, расположившихся прямо перед воротами «Манисаспора». Все кидаются к мячу, форвард завладевает им в 20 метрах от цели, а все защитники далеко. Вратарь готовится отразить удар. Марк подается вперед. Время матча – 83:34. «Фенербахче» еще не забили ни одного гола, и если они размочат счет в такой напряженный момент, это немного поправит их репутацию. Книга соскальзывает на пол. Бумажка вылетает, падая, словно осенний листок. Болельщики на стадионе начинают вставать. Небо вдруг расчищается, как будто боги, сами Небесные Боги, решили прийти на помощь. Вратарь бежит задом в свои ворота. Форвард собирается и бьет.

Когда мяч ударяется о сетку, стадион озаряется вспышкой. Болельщики начинают вопить. Они радуются голу, но радость быстро уступает место испугу и недоумению, на смену которым приходят глубокое, неподдельное смятение и ужас. Гигантский огненный шар, пылающий метеор, разрывается над центром поля, сметая защиту «Фенербахче» и пробивая дыру в трибунах. У Марка лезут на лоб глаза: сколько кровищи! Смертоубийство не хуже, чем в американских фильмах-катастрофах. Погибло полстадиона, десятки тысяч людей. Остальное – в огне. Марк в жизни не видел ничего красивее.

Он тяжело дышит, по лбу стекает пот. На улице орут люди. В кафе снизу визжит какая-то женщина. Древний город, стоящий на Босфоре, между Мраморным и Черным морями, пронзает вой сирены.

Стадион на экране по-прежнему полыхает. Футболисты, полицейские, зрители, тренеры мечутся по полю, словно обезумевшие зажженные спички. Комментаторы молят о помощи, взывают к Богу, не понимая, что произошло. Те, кто выжил, хотя бы пока, пытаются бежать со стадиона, давя друг друга. А затем раздается еще один взрыв, и экран гаснет.

У Марка сердце так и рвется из груди. Голова горит, как то футбольное поле. Живот словно набили камнями и залили кислотой. Ладони стали горячие, липкие. Опустив взгляд, мальчик замечает, что лезвие древнего ножа взрезало кожу запястья, и по нему сбегает ручеек крови, капая на кресло, на раскрытые страницы. Книга испорчена, но теперь это не имеет значения; больше она Марку и не понадобится. Отныне начинается его собственная одиссея.

Он снова смотрит на потухший экран, пытаясь восстановить в памяти вид горящего стадиона. Он знает, что там, в обломках, его что-то ждет. И ему предстоит найти это.

Одну-единственную вещь.

Она нужна ему, его семье.

Марк улыбается. Он всю жизнь готовился к этому моменту. А в перерывах между тренировками – мечтал услышать Вызов. В его подростковом воображении рождались всевозможные картины разрушения, но ни одна из них не сравнится с тем, свидетелем чему он стал сегодня. С этим метеором, уничтожившим стадион и унесшим 38 676 жизней. Легенды обещали, что оповещение о начале Игры будет чем-то грандиозным. И вот наконец легенда стала явью – прекрасной явью.

Марк мечтал, ждал и готовился к Последней Игре всю свою жизнь. Теперь ему наконец не скучно, и скучно уже не будет – пока он не победит или не погибнет.

Да, это оно.

Сомнений нет.

Это оно.

Тиёко Такеда просыпается от трех звонков маленького оловянного колокольчика. Ее голова перекатывается набок. На электронных часах 5:24, и Тиёко обращает на это особое внимание. Числа для нее сейчас очень важны. Наделены особым весом. Она думает, что именно так их воспринимают и все остальные, какими бы ни оказались эти цифры для них, – 11:03, 9:11 или 7:07. Свои цифры, 5:24, Тиёко будет видеть мысленным взором до конца жизни, и они не утратят своего смысла, значения и веса.

Девушка отворачивается от стоящих на прикроватной тумбочке часов и всматривается в темноту. Она лежит голая поверх одеяла. Облизнув полные губы, она внимательно изучает тени на потолке, словно там может появиться какое-нибудь послание.

Плохо, что колокольчик прозвонил. Плохо, что он призвал ее. Тиёко всю жизнь рассказывали о Последней Игре, о том, что ее род – особенный и невероятный. Пока не прозвонил колокольчик, она была девушкой, которой недавно исполнилось 17, которая находилась на домашнем обучении, превосходно владела искусством мореплавания и навигации. Она была способным садоводом и ловкой альпинисткой, а еще знатоком символов, языков и слов. Она может толковать знаки. Она – убийца, владеющая вакидзаси, ходзё и сюрикеном. Но, услышав звон, она будто разом состарилась и чувствует себя лет на 100. Или на 1000. На все 10 000, – и продолжает стареть с каждой секундой. На нее теперь давит тяжелый груз веков. Тиёко закрывает глаза. Возвращается тьма. Как бы ей хотелось оказаться сейчас где-нибудь в другом месте! В пещере.

Под водой. В самом старом лесу на Земле. Но она – здесь, и надо к этому привыкать. Скоро тьма охватит все вокруг, и об этом узнают все. Так что Тиёко должна как-то с ней справиться. Подружиться с ней. Полюбить ее. У нее за спиной 17 лет подготовки, и она готова, хотя никогда не ждала этого и даже не хотела. Эта тьма… Она будет подобна дружелюбному молчанию, а Тиёко к этому не привыкать. Молчание – часть ее натуры. Тиёко не глухая, но за всю жизнь она не произнесла ни слова. Девушка смотрит в открытое окно, вдыхает свежий воздух. Ночью шел дождь, она ощущает влажность в носу, горле и груди. Воздух приятно пахнет.

Кто-то тихонько стучится в раздвижную дверь. Тиёко сидит на постели, свесив ноги, – кровать у нее западного типа. Худенькая спина девушки обращена к двери. Тиёко дважды топает ногой. Это означает «входи».

Деревянная дверь скользит по деревянным полозьям. Дверь открылась – и тишина. Едва слышный шорох шагов.

– Это я позвонил в колокольчик, – сообщает дядя, кланяясь до пола. Юный Игрок пользуется наивысшим уважением – таков обычай, таково правило. – Мне пришлось, – добавляет он. – Они уже идут. Все.

Тиёко кивает.

Дядя не смеет поднять взгляд.

– Прости, – шепчет он. – Время пришло.

Тиёко пять раз неритмично топает ногой: «Хорошо. Стакан воды».

– Да, разумеется. – Дядя пятится к двери и тихонечко удаляется.

Тиёко встает, снова нюхает воздух, подходит к окну.

На ее бледное лицо падают слабые отсветы городских огней. Она смотрит вниз, на Наху. Вон парк. Больница. Порт. И океан – черный, огромный, спокойный. Дует легкий ветерок. Под окном что-то шепчут пальмы. Низкие, почти черные облака заливаются светом, словно тут готовится сесть космический корабль.

«Старики, наверное, уже не спят, – думает Тиёко. – Они очень рано встают». Пьют чай, едят рис с маринованным редисом. Яйца с рыбой и теплым молоком. Кто-нибудь из них вспомнит войну. Тот огонь, что сошел с неба и разрушил всё. Но и дал возможность для перерождения. То, что вскоре произойдет, напоминает об этих днях. Что же касается перерождения…

Жизнь и будущее этих людей всецело зависят от Тиёко.

Собака заливается неистовым лаем.

Щебечут птицы.

Включается автомобильная сигнализация.

Внезапно небо становится очень ярким, ткань облаков прорывается. Огромный огненный шар взрывается над окраиной города и с грохотом рушится на причал. Пейзаж раннего утра озаряется взрывом и огромной волной обжигающего пара. Над городом взметается дождь пыли и камней, пластмассы и металла. Гибнут деревья. Гибнет рыба.

Гибнут дети, мечты и дома. Кому повезло – умер во сне.

Кому не повезло – изувечен и заживо пожран огнем.

Поначалу это принимают за землетрясение.

Но потом они поймут.

И это – только начало.

Город засыпает осколками. Тиёко чувствует, что один такой обломок скоро найдет и ее. Она отступает от окна, и в тот же миг к ее ногам падает и прожигает дыру в татами сияющая головня, по форме похожая на скумбрию.

Дядя снова стучится в дверь. Тиёко дважды топает ногой:

«Входи». Дверь еще открыта. Дядя подходит и, глядя в пол, подает ей простое кимоно из синего шелка. Тиёко одевается, и дядя вручает ей стакан воды – очень холодной. Девушка заливает водой головню. Та шипит и плюется, вода немедленно вскипает и обращается в пар. Но затем на полу остается лишь поблескивающий черный камень с острыми краями.

Тиёко смотрит на дядю. Он поднимает на нее печальный взгляд. Это древняя тоска: ведь столько жизней подходит к концу. Племянница благодарит его легким кивком. Он пытается выдавить улыбку. Когда-то и он был таким же, как она, и ждал начала Последней Игры, но его, как и бесчисленное множество их предков на протяжении тысяч и тысяч лет, такая судьба миновала. В отличие от Тиёко.

– Я очень переживаю, – вздыхает он. – И за тебя, и за всех нас. Но будь что будет.

Директриса с улыбкой смотрит на собравшихся.

– Для меня большая честь представить вам выпускницу, которая произнесет прощальную речь от имени всего вашего класса.

Это Сара Алопай!

Раздаются радостные крики, аплодисменты, свист.

Сара поднимается. На ней красная академическая шапочка, на груди поверх мантии – синяя лента, как у всех выпускников. Девушка улыбается, с самого утра улыбка не сходит с ее лица. У нее от этого уже сводит скулы. Она счастлива. Меньше чем через месяц ей уже исполнится 18. На лето она со своим парнем Кристофером едет на археологические раскопки в Боливию. С осени начнется учеба в Принстоне. А после 20-ти ее ждет настоящая жизнь.

Через 742,43625 дня она будет свободна.

И ее уже не призовут.

Сейчас она сидит во 2-м ряду, позади администрации, родительского комитета и футбольных тренеров. От прохода ее отделяет несколько мест. Рядом сидит Рина Смитсон, ее лучшая подруга с 3-го класса, а Кристофер – через четыре ряда сзади.

Сара украдкой бросает на него взгляд. Светлые волосы, легкая небритость, зеленые глаза. Сдержанный характер и большое сердце. Самый красивый парень в школе, в городе, может, и во всем штате, а для нее – вообще в целом свете.

– Давай, тигренок, – с улыбкой говорит он.

Сара встречается с Кристофером с 7-го класса. И они неразлучны. Семья Кристофера – одна из самых богатых в Омахе. У них столько всего, что родители даже решили не возвращаться из деловой поездки в Европе на выпускной сына. Так что, когда он выйдет на сцену, громче всех хлопать будет семья Сары. Юноша мог бы получить образование и в частной школе или в том же пансионе, где учился его отец, но он от этого отказался, не желая расставаться с Сарой. Это одна из множества причин, по которым она его любит и не сомневается, что они будут вместе до конца жизни. Она этого хочет и знает, что он мечтает о том же. И уже через 742.43539 дня мечты станут явью. Сара выбирается в проход между рядами. На ней розовые вайфареры от Ray Ban, подаренные на Рождество отцом. За темными стеклами прячутся широко поставленные карие глаза. Длинные темные волосы туго собраны в хвост. Гладкая бронзовая кожа просто сияет. Под мантией – такая же одежда, как у всех.

Но кто еще из ее класса выйдет на сцену под тяжестью артефакта? Он висит у Сары на шее; это серебряная цепочка, полученная от матери, которую та, в свою очередь, получила от своей, а та от своей, и так на протяжении 300 поколений. А на цепочке – шлифованный черный камень, который вот уже 6000 лет остается свидетелем любви, боли, красоты, света, печали и тьмы. Сара не расстается с ним с того дня, как с Тейтом произошел несчастный случай и на семейном совете решили, что отныне Игроком будет она. Ей тогда было 14. С тех пор она так и носит этот амулет, не снимая, так что уже почти не чувствует его на теле.

Пока она идет на сцену, в конце зала начинают скандировать: «Са-ра! Са-ра! Са-ра!» Она улыбается, разворачивается и обводит взглядом всех своих друзей и одноклассников. Она смотрит на Кристофера, на своего старшего брата Тейта, на родителей. Мама обнимает папу, и оба они кажутся очень гордыми и счастливыми. Сара хмурится, показывая, что нервничает, но папа только улыбается и поднимает большой палец. Сара выходит на сцену, и миссис Шумейкер, директриса, вручает ей диплом.

– Я буду скучать по тебе, Сара.

– Ну что вы, миссис Шу я же не пропаду навсегда! Мы еще увидимся.

Но миссис Шумейкер знает, о чем говорит. Сара Алопай всегда училась на отлично. Выигрывала соревнования штата по футболу и бегу, получила высшие баллы на выпускных. Она веселая, добрая, щедрая и отзывчивая девушка, ее ждут большие свершения.

– Задай им жару, Алопай, – говорит директриса.

– Как всегда, – кивает Сара.

Подойдя к микрофону, она устремляет взгляд на запад – поверх голов всех 319 учеников, сидящих перед ней рядами.

За спинами последнего ряда поднимаются высокие зеленые дубы. Солнце светит ярко, но жара ей не мешает. Да и всем остальным тоже. Заканчивается большая часть их жизни, вскоре начнется следующий этап. Все очень взволнованы. Ребята думают о будущем, мечтают, надеются. Сара долго составляла речь. Ее избрали представителем от всего класса, так что она хочет подарить им всем вдохновение и стремление двигаться вперед, когда они начнут новую главу.

Ответственность огромная, но к этому Саре не привыкать. Она подается вперед, откашливается.

– Я приветствую всех вас и поздравляю с наступлением лучшего дня в нашей жизни… ну, по крайней мере, на данный момент! Ребята уже просто с ума сходят, некоторые даже начинают подбрасывать шапочки, хотя еще не время. Кто-то смеется. Кто-то продолжает скандировать:

– Са-ра! Са-ра! Са-ра!

– Когда я обдумывала эту речь, – произносит девушка, стараясь успокоить неистово бьющееся сердце, – я решила дать в ней ответ на какой-нибудь вопрос. И задумалась, о чем же меня спрашивают чаще всего. И хотя мне неловко в этом признаваться, такой вопрос определился быстро. Люди все время просят, чтобы я раскрыла им свой секрет.

Раздается смех. Ведь это чистая правда. Если в школе и есть идеальный ученик, то это именно Сара. И как минимум раз в неделю кто-нибудь обязательно интересуется, в чем же ее секрет.

– Над ответом на этот вопрос я думала долго и упорно, но он оказался очень простым. Мой секрет – в том, что никаких секретов у меня нет.

Но, разумеется, это неправда. У Сары есть тайны – глубокие и очень важные. Эти тайны весь ее род хранит уже тысячи и тысячи лет. И все то, за что ее любят, все ее высшие баллы и спортивные призы – это далеко не все ее достижения. Есть еще такое, чего никто из одноклассников и представить себе не может. Например, она может развести огонь на льду. Может выследить волка и убить его голыми руками. Может ходить по горячим углям. Может не спать целую неделю; может подстрелить оленя с расстояния в целую милю. Она владеет девятью языками; у нее пять паспортов. В школе ее считают королевой выпускников и лучшей девушкой Америки, но это только часть правды. На самом деле по боевой подготовке и смертоносной силе она не уступит ни одному солдату на земле.

– Я именно такая, какой вы меня видите. Я счастливая и способная, потому что разрешаю себе быть счастливой. Я очень рано поняла: чем ты активнее, тем больше у тебя сил. И награда за учебу – это знание. А зрение открывается у того, кто держит глаза открытыми. И если ты сам не подпитываешь свою злобу, то и не будешь злым. Огорчения, разочарования и даже трагедии неизбежны, но это не значит, что счастья нет. Оно есть – для всех нас. Мой секрет – в том, что я решила стать таким человеком, каким мне хочется быть. И вы тоже можете быть, кем вам хочется. Вы можете осуществить все ваши желания, можете попасть, куда только душа пожелает. Все это ваше, берите. Будущее не предначертано, вы можете сделать его таким, каким захотите.

Ребята притихли. Все до единого.

– Я сейчас смотрю на запад. Позади вас, за трибунами, растут дубы. А за ними – равнина, земля моих предков, хотя на самом деле она принадлежит всему человечеству. За равниной – горы, а с гор течет вода. Вода бежит в море, а море – источник жизни. У нас над головами – небо. Под ногами – земля. Всюду – жизнь, а жизнь…

Звуковой удар сверху прерывает ее речь. Все поворачиваются, вытягивают шеи. Синее небо над дубами взрезает сияющая полоса. Этот шрам, рассекающий небо, как будто не движется, но становится ярче и ярче. Все смотрят на него в ужасе. Кто-то ахает. Кто-то очень отчетливо произносит: «Что это?» И все продолжают смотреть, пока с заднего ряда не раздается первый вскрик, – и тут прорывает всех собравшихся: как будто нажали на кнопку «Паника!». Стулья летят вверх тормашками, люди визжат в полном смятении. Сара хватает ртом воздух. Рука ее инстинктивно тянется к камню, висящему на шее. Он кажется тяжелым, как никогда. Он и вправду меняется с приближением этого астероида, метеора, кометы – или что бы это ни было. Сара не может пошевелиться. Она просто стоит и смотрит, как эта полоса приближается к ней. А затем камень вдруг становится совсем легким. Сара чувствует, что он даже приподнимается в воздух под мантией. Наконец, он высвобождается из-под одежды и тянет в сторону неведомой погибели, надвигающейся с небес.

Так вот, значит, как это будет.

Вот как это ощущается.

Последняя Игра.

Крики ужаса сменяются ошеломленным молчанием.

И хотя Сара готовилась к этому всю свою жизнь, она думала, что этого не случится.

Точнее, надеялась. Оставалось 742.42898 дня. А потом она стала бы свободна.

Камень тянет за шею.

– САРА!

Кто-то с силой дергает ее за руку Вся толпа, не отрываясь, смотрит на ужасный огненный шар. Внезапно стало слышно, как он летит, как разрывает воздух и бушует огнем.

– Ну же! ДАВАЙ!

Это Кристофер. Красивый, сильный и нежный Кристофер.

Лицо у него раскраснелось от жара и тревоги, глаза слезятся, с губ летят брызги слюны. У подножия лестницы показались родители с братом.

Остается всего несколько секунд.

Или и того меньше.

Ясное небо темнеет, наливается чернотой. Огненный шар летит прямо на них. Жар ужасный. Звук просто парализует.

Все умрут.

В самый последний момент Кристофер прыгает со сцены, увлекая за собой Сару. Воздух наполняется запахами горящих волос, дерева, пластмассы. Камень тянет к метеору с ужасной силой, цепочка впивается в кожу.

Зажмурившись, Сара с Кристофером падают на траву.

Сара чувствует, что камень сорвался с цепочки. Он уже плывет наверх, к метеору, – и в самый последний момент этот огромный огненный шар меняет траекторию, остановившись всего в какой-то тысяче футов от сцены и перескочив через нее, словно плоский камешек, пущенный «блинчиком» на озерную гладь. Все это происходит так быстро, что никто ничего не замечает, но, так или иначе, крошечный древний артефакт спасает всех.

Метеор перелетает через трибуны и падает за бетонным ограждением в четверти мили к востоку. Туда, где здание школы. Стоянка. Баскетбольные площадки. Теннисные корты.

Были. Больше их нет.

Метеор стер их с лица земли.

Тадам!

И все пропало.

Все эти родные и знакомые места, где Сара провела всю свою жизнь (ну, по крайней мере, обычную ее часть), исчезли в мгновение ока. Ничего не осталось. Началась новая глава, но только не та, на которую Сара надеялась. Ударная волна несет по полю пыль и тьму. Она распластывает людей по земле, чуть не выбивая дух, разрывая барабанные перепонки.

Почти ничего не видно. Воздух раскаленный, тяжелый от пыли и сажи, синий, коричневый и черный вперемешку. Кристофер все еще рядом с Сарой. Он держит ее. Закрывает своим телом. Когда их начинает забрасывать камнями, землей и еще кусками неизвестно чего размером с кулак, он прижимает ее к себе. Вокруг люди, некоторые ранены. Они кашляют. Плачут без остановки. Трясутся, не в силах унять дрожь. Дышать трудно. Очередная ударная волна вминает их в землю еще глубже. Сара едва жива. Время от времени копья света пронзают пыльную пелену. И снова с неба начинает что-то сыпаться, да так, что содрогается земля. Летят огромные куски бетона и стали, покореженные машины, мебель. И ничего не поделаешь, остается только ждать и молиться, что на тебя ничего не рухнет. Кристофер до боли крепко сжимает ее в объятиях. А Сара впивается ногтями ему в спину.

Проходит неизвестно сколько времени, и наконец воздух начинает прочищаться. Теперь уже слышны и менее громкие звуки. Люди воют от боли. Выкрикивают имена своих.

И ее имя тоже.

Это отец.

– Сара! САРА!

– Я тут! – кричит девушка. Даже ей самой ее собственный голос кажется далеким, приглушенным. В ушах все еще звенит. – Я тут! – повторяет она.

Из пыльного облака показывается ее отец. Лицо его покрыто кровью и пеплом, но сквозь эту грязь светятся белки глаз, сверкающие и ясные. Он знает то же, что уже поняла и она. Последняя Игра.

– Сара! – Отец делает в их сторону неловкий шаг и падает на колени, обнимая обоих ребят. Все трое плачут навзрыд. Со всех сторон слышатся крики. Сара на мгновение открывает глаза и видит перед собой подругу – ошеломленную, ничего не понимающую, с головы до ног покрытую сажей. Рине оторвало левую руку чуть выше локтя: видны ошметки кожи, торчащий кусок кости, кровь. Мантию с нее сорвало, но шапочка почему-то уцелела на голове.

– Рина! Рина! – зовет Сара, но та не слышит и снова растворяется в облаке пыли. Сара понимает, что уже никогда не увидит свою лучшую подругу.

– А где мама? – шепчет она на ухо отцу.

– Мы были вместе. Но теперь я не знаю.

– Этот камень, это… это…

– Я в курсе.

– Сара? – слышится мамин голос.

– Мы тут! – кричат все трое хором.

Она ползет к ним. Левая сторона ее головы осталась без волос. Лицо обгорело, хотя не слишком ужасно. Но она так рада, что нашла родных! И все же к радости примешивается что-то еще – и когда Сара шла на сцену, этого еще не было.

«Я что-то говорила, – думает Сара. – Речь на выпускном. И люди радовались. Они были счастливы».

– Оло́ва, – тихо произносит Саймон, подползая к жене. – Где Тейт?

Оло́ва качает головой:

– Не знаю.

Вдалеке слышится взрыв.

Чем чище становится воздух, тем лучше различимо кровавое месиво. Всюду трупы. Алопаям с Кристофером повезло. Вот оторванная голова. Нога. Туловище. Рядом на землю падает шапочка.

– Сара, началось! Это оно. Все по-настоящему.

Это Тейт. Он идет к ним, раскинув руки. Одна сжата в кулак, а в другой – кусок золотисто-зеленого камня величиной с грейпфрут с черными металлическими прожилками. Тейт на удивление чистый, будто все это его не коснулось. И улыбается, хотя рот полон крови. Тейт тоже когда-то был Игроком, но его время вышло. А теперь он чуть ли не рад за сестру, несмотря на то, что творится вокруг. Несмотря на смерть, разрушения, несмотря на то, что они знают, что приближается.

– Я нашел их! – Тейт уже в десяти шагах. Откуда-то доносится грохот еще одного взрыва. Тейт разжимает кулак и вкладывает камешек, который недавно висел у сестры на шее, в большой разноцветный камень. – Подходит идеально.

– Нукуми, – почтительно произносит Саймон.

– Нукуми, – повторяет Сара безо всякого почтения.

– Что-что? – переспрашивает Кристофер.

– Ничего…

Ее слова заглушает новый грохот. Осколки металла от очередного взрыва разлетаются во все стороны. И шестифутовый стальной прут вонзается прямо в грудь Тейту. И все – его тоже нет. Погиб мгновенно. Тейт падает навзничь, все еще сжимая в руке подвеску Сары и зеленый камень с прожилками. Мать заходится криком; отец вопит: «Нет!» Сара не в состоянии вымолвить ни слова. Кристофер тоже словно онемел. Из груди Тейта сочится кровь. Широко раскрытые мертвые глаза смотрят в небо. Только ноги еще подергиваются, пока из него уходит жизнь. Но подвеска и зеленый камень целы.

Это не случайность.

Камни имеют особое значение.

Несут послание.

Началась Последняя Игра.

Кеды Яго Тлалока скрипят по битому стеклу. Уже ночь, а фонари не горят. Вдалеке воют сирены, но в целом в Хульяке тихо. Еще недавно тут царил хаос – когда Яго направился в центр города, к кратеру, чтобы забрать то, что было ему ниспослано. Выжившие, обезумев, высыпали на улицы и принялись бить окна витрин, хватая все, что захочется. Отцу Яго эти грабежи не по душе – он опекает многие местные предприятия, но сам Яго свой народ не винит. Пусть порадуются мелочам, пока еще есть время. У Яго свое сокровище: в сумке за плечом лежит камень, еще теплый. Между зданиями рыщет горячий ветер, разнося всюду пепел и запах огня. Хульяку недаром называют Городом Ветра. В отличие от большинства местных жителей, Яго бывал за его пределами. Он совершил по меньшей мере по два убийства на каждом континенте, но в таких местах, где ветра нет, ему до сих пор непривычно.

Яго – Игрок 21-й Линии. Гитарреро и Хайу Марка произвели его на свет чуть более 19 лет назад. Родители Яго тоже некогда были Игроками – с разницей в несколько лет. Теперь же они управляют этой частью города, получая долю со всего – и с законного бизнеса, и с торговли запрещенными товарами, которая идет в темных переулках района. В некотором смысле они еще и филантропы: на свои деньги, зачастую грязные, они открывают школы и содержат больницы. Рука закона их не трогает, поскольку семья Тлалоков – слишком уж ценный ресурс. Уже через несколько месяцев Яго выбыл бы из кандидатов на Игру и подключился к семейному бизнесу. Но теперь все империи рухнут.

Внезапно из узкой улочки неподалеку выворачивает тройка теней. Они преграждают Яго путь и смотрят на него хищными глазами.

– Что тут у тебя, дружок? – шипит одна из теней, указывая на сумку Яго.

Он в ответ оскаливает безупречно ровные белые зубы. На верхних резцах у юноши золотые коронки, инкрустированные двумя маленькими бриллиантами, которые сверкают в лунном свете.

Троица шакалов отшатывается.

– Извини, Фео, – говорит предводитель, – мы тебя не узнали.

Им и положено бояться, но только не Яго и не его могущественной семьи, а того, что скоро начнется. Яго – единственная надежда для всех этих людей. Когда-то власти его семьи хватало, чтобы население этого района жило счастливо. А теперь эта ответственность переходит к Яго. Он проходит мимо трех головорезов, не сказав ни слова. Он погружен в собственные мысли – мысли об остальных 11 Игроках, разбросанных по всему миру. У каждого из них – свой метеор. Интересно, какие они? Из каких Линий? Линии же не знают ничего друг о друге. Им и не положено знать – пока не прозвучит Вызов. Но это произойдет.

Найдется ли среди соперников кто-то сильнее Яго? Или умнее?

И будет ли хоть кто-то из них уродливее его?

Возможно. Но это ничего не значит.

Яго знает, что он способен убить их всех, – и он это сделает.

Байцахану этого хочется, и он своего добьется. Он едет на юг, вглубь пустыни Гоби. С ним его двоюродные братья-близнецы, Бат и Болд, – обоим по 12,5 лет, – и родной брат, Жалайр, которому 24,55 года.

Байцахану исполнилось 13 уже целых 7,23456 дня назад, и он теперь может принять участие в Последней Игре.

Он этому очень рад.

Ужасно рад.

Метеор упал ночью, два дня назад, куда-то в бескрайние просторы монгольской степи. Его видели несколько стариков, которые пасли яков и пришли с этим известием к деду Байцахана, Сухбатаару, а тот велел им не трогать его, иначе пожалеют. Пастухи повиновались. Всем в степи известно, что в таких странных делах Сухбатаара лучше слушаться. Поэтому Байцахан знает, что камень из космоса лежит там и ждет. Но в километре от зоны падения они замечают несколько человек, сидящих рядом с обшарпанной «Тойотой Хайлюкс». Байцахан дергает поводья, и лошадь замедляет бег. Ребята держатся к нему поближе. Жалайр достает из притороченной у седла сумки латунную подзорную трубу и смотрит. Потом тихонько хмыкает.

– Кто это? – спрашивает Байцахан.

– Не знаю. Один в ушанке. У другого ружье. В машине три запасных бака с топливом. Один человек опирается на длинный лом. Двое склонились к земле. Тот, что с ружьем, идет к «тойоте».

У Бата на коленях лежит большой лук. Болд рассеянно смотрит в свой смартфон. Сеть здесь, разумеется, не ловится. Он запускает «Побег из храма» и начинает новую игру.

– Камень у них? – спрашивает Байцахан.

– Сложно сказать… погоди. Да. Двое несут небольшой, но тяжелый сверток из шкур.

– Они нас заметили? – интересуется Бат.

– Пока нет, – отвечает Жалайр.

– Ну, пойдем, представимся, – говорит Байцахан.

Мальчишка пришпоривает лошадь и пускается вперед легким галопом. Остальные едут за ним. Все лошади светло-рыжие, с заплетенными гривами и черными хвостами. За ними столбом взметается пыль. Люди, собравшиеся возле метеорита, замечают ребят, но их это как будто не тревожит.

Подъехав поближе, Байцахан натягивает поводья и соскакивает на ходу.

– Привет, друзья, – говорит он. – Что нашли?

– С чего это вдруг мы будем тебе рассказывать? – грубо отвечает мужчина, в руках у которого лом. Голос у него низкий, скрипучий, а усы густые и чересчур уж ухоженные. На человеке, что стоит рядом, русская шапка. А между ними на земле лежит нечто, завернутое в шкуру.

– Потому что я задал вопрос, – вежливо поясняет Байцахан. Бат спрыгивает с седла и, как ни в чем не бывало, начинает осматривать подковы и копыта лошади – не застряли ли там камни. Болд, не спешиваясь, снова достает телефон и возвращается к игре.

Вперед выходит невысокий седой мужчина с ужасными следами оспы на лице:

– Не обращайте внимания, он так со всеми разговаривает.

– Заткнись, Тербиш, – говорит человек с ломом.

– Кажется, мы нашли падающую звезду, – продолжает Тербиш, не обращая внимания на своего спутника.

Байцахан наклоняется к свертку:

– Можно посмотреть?

– Да, метеорит не каждый день увидишь, – добавляет с высоты седла Жалайр.

– Что там такое?! – кричит кто-то. Это возвращается мужчина, который отходил к машине. Он высокого роста, в руке небрежно держит винтовку под патрон.30–06.

– Ребята хотят взглянуть на камень, – отвечает ему Тербиш, изучающе глядя на Байцахана. – Не вижу причин отказывать.

– Круто! – восклицает Байцахан. – Жалайр, зацени-ка кратер!

– Вижу.

Байцахан не знает, что этот метеор – самый маленький из 12. Он меньше 0,2112 метра. Самый маленький камень для самого маленького Игрока.

Тербиш улыбается.

– Я первый раз нашел метеорит примерно в твоем возрасте, – сообщает он Байцахану – Возле китайской границы. Разумеется, его забрали советские. Они тогда все себе забирали.

– Да, так говорят. – Байцахан убирает руку в карман джинсов. Жалайр спешивается, под ногами скрипит гравий.

Тербиш поворачивается к свертку:

– Алтан, разверни.

Мужчина в ушанке наклоняется и разворачивает шкуру пони. Байцахан впивается взглядом в камень. Это оказывается кусок черного металла размером с небольшую подкову, покрытый сверкающей сеткой золота и патины. Байцахан достает руку из кармана и опускается на колено. Тербиш стоит над ним. Мужчина с ломом вздыхает. Тот, что с винтовкой, делает несколько шагов вперед. Бат регулирует подпруги, раздается тихое ржание лошади.

– Красавец, да? – говорит Тербиш.

– Как будто дорогой, – невинно замечает Байцахан.

– Это золото? – уточняет Жалайр.

– Я так и знал, что не надо было показывать, – говорит мужчина с ломом.

– Да они же дети, – отвечает Тербиш. – Это для них сродни чуду. Потом в школе будут друзьям рассказывать.

Байцахан поднимается:

– Мы не ходим в школу.

– Не ходите в школу? – удивляется Тербиш. – Чем же вы тогда занимаетесь?

– Готовимся, – отвечает Жалайр.

– К чему? – спрашивает мужчина с ломом.

Байцахан достает из жилетки пачку жвачки и бросает подушечку в рот:

– Тербиш, можно нам кое-что проверить?

Он хмурится:

– Что именно?

– Давай, Жалайр.

Но тот уже быстро склонился над метеоритом. В руках у мальчишки небольшой камешек с несколькими очень ровными отверстиями в форме буквы Т. Жалайр проводит рукой над камнем, потом под ним. Выпучивает глаза.

– Да, это он, – констатирует парень.

Болд убирает смартфон в карман на колене, сплевывает.

– Жвачку хотите? – Байцахан протягивает пачку Тербишу.

Вооруженный хмурится и поднимает винтовку, держа ее обеими руками.

Тербиш качает головой:

– Нет, спасибо. Мы сейчас уже поедем.

Байцахан убирает жвачку в карман.

– Ладно.

Жалайр поднимается, а Алтай начинает снова заворачивать булыжник.

– Не надо, – приказывает Жалайр.

Мужчина с ломом уже выходит из себя:

– Вы же не хотите сказать, что собираетесь забрать его себе, маленькие ублюдки?

Байцахан выдувает розовый пузырь. Тот лопается, налипая налицо, и мальчик быстро втягивает его обратно в рот:

– Именно это мы и говорим.

Тербиш снимает с пояса свежевальный нож, делает шаг назад:

– Извини, парень, не получится. Мы первые нашли.

– Первыми его нашли местные пастухи.

– Не вижу тут пастухов, – говорит мужчина с ломом.

– Мы велели им уйти. А они знают, что лучше слушаться. Камень принадлежит нам.

– Он скромничает, – добавляет Жалайр. – Вообще-то, лично ему.

– Тебе? – с сомнением переспрашивает Тербиш.

– Да.

– Ха! – восклицает мужчина, вскидывая лом, как дубину. —

Ничего смешнее в жизни не слы…

Жалайр выхватывает у него лом, не дав договорить, и бьет острым концом в грудину, вышибая из него дух. Его приятель вскидывает винтовку на патрон.30–06 к плечу, но выстрелить не успевает – стрела пронзает ему шею.

Про Бата, стоявшего за лошадью, они забыли.

Алтай – тот, что в ушанке, – подхватывает сверток, но Болд швыряет в него черный металлический дротик дюймов восьми в длину и около полудюйма в диаметре. Дротик пробивает ухо шапки и входит в голову на несколько дюймов. Мужчина падает, изо рта начинает идти пена, руки и ноги дергаются, глаза закатываются. Тербиш ужасно напуган, хотя и не верит своим глазам. Развернувшись, он бросается к машине.

Байцахан коротко свистит сквозь зубы. К нему подбегает лошадь, он запрыгивает в седло, ударяет ее ногами в бока и за считаные секунды нагоняет Тербиша. Мальчишка резко дергает поводья, животное встает на дыбы, а потом обрушивается на плечи Тербишу. Тот падает наземь, а лошадь начинает гарцевать, выписывая вокруг него круги и круша его кости и выбивая остатки жизни.

Когда Байцахан возвращается к кратеру, мужчина с ломом сидит на земле, вытянув ноги вперед. У него идет носом кровь, руки связаны за спиной. Жалайр продел лом ему под локти и тянет вверх.

Байцахан соскакивает с лошади.

Мужчина сплевывает:

– Что мы вам сделали?

Байцахан подносит палец к губам.

– Ш-ш-ш! – Он протягивает руку, Бат, появившийся словно из ниоткуда, вкладывает в нее длинный сверкающий клинок. – Молчи.

– Что ты делаешь? – уже с мольбой спрашивает пленник.

– Играем, – отвечает Байцахан.

– Что? Зачем?

Мальчик подносит к его горлу клинок и медленно перерезает горло.

– Это Последняя Игра, – произносит Байцахан. – Тут нет никакого «зачем».

Сара в гневе: ее брат погиб, лучшая подруга – в реанимации, а школы больше нет. И почти все одноклассники убиты. Она не хочет иметь со всем этим ничего общего. Не хочет быть Игроком. Что же, не повезло ей.

Она сидит за столом с линолеумным покрытием, сплетя пальцы. Саймон и Олова стоят у дочери за спиной. Кристофер тем временем вернулся на место бедствия, помогает вытаскивать из-под обломков тех, кто остался в живых, и вообще делает все, чем им только можно помочь. Вот такой он добрый. Добрый, смелый и сильный.

Кристофер не знает, кто она такая и что ей предстоит. Не понимает, что метеор упал с небес, чтобы доставить ей сообщение. В некотором смысле все эти люди умерли потому, что оказались рядом с Сарой. И если Сара не включится в Игру, смертей будет еще больше. Если она не победит, погибнет все живое в радиусе сотен, а то и тысяч миль.

Вся ее семья еще в шоке. Они напоминают актеров из фильма про войну. Сара пока молчит. Саймон тихо плачет. Олова старается держаться перед лицом того, что уже произошло и что еще должно произойти.

Разноцветный метеорит лежит на столе, на древнем керамическом блюде. Олова сказала, что это палласит – сплав никеля и железа с цветными кусочками оливина. Несмотря на свой малый размер весит он 9,91 кг. И в нем есть безупречно ровная треугольная выемка.

Тот камень, что сорвался с шеи Сары и спас всех, тоже лежит на столе. Он черный, как уголь, темнее, чем Сарины зрачки. Рядом с камнем – желтый листок бумаги с неровными краями и стеклянная мензурка с прозрачной жидкостью.

Сара берет камень в руки. Столько лет они обсуждали этот момент! Сара – как, вероятно, и ее родители, – никогда не верила в то, что он наступит, но вот он пришел.

Они выполнили все, что нужно, шаг за шагом, в надлежащем порядке. Когда Сара и Тейт были еще слишком малы, они иногда выполняли этот ритуал понарошку. Они были детьми. Глупыми детьми – потому что считали, что сыграть в Последнюю Игру будет круто.

Но на самом деле – ничего подобного.

Сара крутит камень в руках. Это тетраэдр. У него четыре треугольных грани одинакового размера, и они идеально совпадают с отверстием в метеорите. Маленький камень-пирамидка, такой знакомый и в то же время совершенно чужой. Данных о его точном возрасте нет, но Алопаям известно, что ему не менее 30 000 лет. Он из тех времен, когда, по мнению многих, у людей еще не было инструментов для столь тонкой работы. И о золотом сечении якобы ничего не знали. Но вот перед Сарой лежит камень из той эпохи – камень, который передавался из рук в руки столько раз. Свидетельство истории доисторических времен. Истории, само существование которой историки отвергают. – Ну ладно, пора, – говорит Сара.

Да, пора.

Будущее не предначертано.

И будь что будет.

Она подносит камень к метеориту. Пирамидка сама выскакивает из руки и встает на свое место, сливаясь с палласитом в единое целое. Тончайший зазор, который их разделял, исчезает. Поначалу не происходит ничего. Камень – это камень, хоть камнем назови его, хоть нет. Просто камень, вложенный в другой камень. Но Алопаи смотрят дальше, и внезапно фрагмент, который Сара носила на шее, превращается в пыль, как и все 3,126 дюйма метеорита. Пыль смешивается, вращается и начинает танцевать, но через 11 секунд успокаивается.

Сара заучила эту процедуру в возрасте пяти лет. Все шаги надо выполнять строго в указанном порядке.

Она пересыпает пепел на пергамент.

– Ахама муху лопеке тепе, – поет ее отец сквозь невыплаканные слезы. Ему бы рыдать над погибшим сыном, но он понимает, что времени на это нет.

Девушка разравнивает пепел.

– Ахама муху гобеклиму, – более решительным голосом выпевает мать.

Сара выливает жидкость из мензурки.

– Ахаман джедже. Ахаман керма, – поют родители хором.

От пепла поднимается пар, в воздухе появляется едкий запах, края листа заворачиваются, и он превращается в чашу.

– Ахаман джедже. Ахаман керма, – повторяют родители.

Сара берет чашу в руки и перемешивает содержимое. Жидкость испаряется, оставшаяся пыль окрашивается в красный цвет.

И оно проявляется.

Послание.

Вызов.

Сара пристально всматривается в эти значки. Хотя никто не предполагал, что она станет Игроком, к шифрам и языкам она всегда была неравнодушна, изучала их с четырех лет. Смысл послания начинает проясняться.

Девушка видит цифры, которые подсказывают ей, с чего и как начать, чтобы победить.

Сара думает о брате: Тейт так и не смирился с тем, что выбыл из числа потенциальных Игроков, когда потерял глаз.

Как же он страдал все эти годы, как горевал из-за того, что лишился шанса на участие, передав ответственность Саре!

И как обрадовался сегодня, когда нашел для сестры метеорит!

Сара и сама еще до конца не верит, что играть придется именно ей. Играть одной, без поддержки Тейта.

Потом она вспоминает Рину, оставшуюся без руки, и страшное смятение на ее лице. Потом думает о Кристофере, который сейчас вытаскивает людей из-под завалов.

И наконец, она вспоминает свою речь. «Я решила стать таким человеком, каким мне хочется быть». Теперь, когда у Сары не осталось выбора, эти слова кажутся такими пустыми! Она постарается сделать так, чтобы смерть ее родных и друзей не осталась напрасной.

Все 12 Игроков всех 12 Линий получили сообщение.

Все 12 Игроков соберутся вместе.

12 Игроков 12 Линий:

۱ Марк Локсий Мегал[8], минойцы[9], 16,24 лет

۲ Тиёко Такеда[10], My[11], 17,89 лет

٣ Сара Алопай[12], Кахокия[13], 17,98 лет

۶ Элис Утапала[14], Кури[15], 18,34 лет

۵ Эшлинг Копп[16], Латен[17], 19,94 лет

۶ Байцахан[18], Дунху[19], 13,02 лет

۷ Яго Тлалок[20], Ольмеки[21], 19,14 лет

۸ Ань Лю[22], династия Шань[23], 17,46 лет

۹ Шари Чопра[24], Хараппа[25], 17,82 лет

۱۰ Кала Мозами[26], Шумер[27], 16,50 лет

۱۱ Маккавей Адлай[28], Набатея[29], 16,42 лет

۱۲ Хиляль ибн Иса ас-Сальт[30], Аксум[31], 18,69 лет

Маккавей Адлай, Игрок 8-й Линии, устраивается в 1-м классе самолета «Аэрофлота», летящем рейсом № 3501 из Варшавы в Москву. Перелет займет 93 минуты. В Москве Маккавея ждет пересадка на рейс до Пекина, который продлится 433 минуты. Парню 16 лет, но сложен он как десятиборец и выглядит на 10 лет старше. Его рост – шесть футов пять дюймов, вес – 240 фунтов. На щеках уже щетина. Он из тех, кто никогда и не выглядел как ребенок. Уже в семь лет он был намного выше и сильнее сверстников.

И ему нравится быть выше и сильнее.

Это дает преимущество.

Он снимает трехпуговичный пиджак от шелкового костюма, сшитого на заказ. Садится на свое место, у прохода. На нем льняная рубашка в бирюзовую и белую клетку с французскими манжетами. Галстук в розочку заколот серебряной булавкой. На манжетах – запонки из бивня мамонта, в виде черепов, точно бусины тибетских четок, с крошечными рубинами вместо глаз. На левом мизинце – огромное латунное кольцо с тусклым коричневым камнем в форме цветка.

Пахнет от Маккавея лавандой и медом. У него густые черные вьющиеся волосы, зализанные назад. Широкий лоб, кожа такая тонкая, что, кажется, еще немного – и сквозь нее просвечивал бы череп. Виски чуть запавшие, скулы высокие. Глаза синие. Нос узкий, но большой, с горбинкой на переносице. Его ломали пять раз.

Маккавею нравится драться. А что тут особенного? Человека такого размера драки находят сами. Людям хочется помериться с ним силой. Но до Маккавея никто никогда не дотягивает. У него с собой всего одна сумка – наплечная, кожаная, с монограммой. Он положил ее в отсек над головой. Юноша предполагает, что остальные Игроки прибудут навьюченные чемоданами и всевозможными ожиданиями. А Маккавей лишнего груза не любит. Его больше прельщают легкость передвижения и скорость, чтобы можно было в любой момент нанести удар. К тому же конец света еще не наступил. А значит, достаточно взять с собой деньги.

Много денег.

Пристегнув ремень, Маккавей запускает смартфон и слушает запись. Он делал это уже не один десяток раз:

Сара с Кристофером сидят за небольшим пластиковым столиком, а между ними лежит нетронутый маффин с голубикой. Они держатся за руки, касаясь друг друга коленями, и стараются делать вид, что это не самый ненормальный день за всю их молодую жизнь. Родители Сары сидят за другим столиком, в 30 футах от них, и с опаской наблюдают за дочерью. Они боятся того, что она может сказать Кристоферу и как на это отреагирует парень, к которому они всегда относились как к сыну. Их родной сын, Тейт, лежит в похоронном зале, ожидает кремации. Все говорят, что оплакать его можно будет потом, но это неправда.

Через 57 минут Сара сядет на самолет, который доставит ее из Омахи в Денвер, из Денвера – в Сан-Франциско, из Сан-Франциско – в Сеул, а из Сеула – в Пекин. Обратного билета у нее нет.

– Значит, тебе надо лететь, чтобы сыграть в эту Игру? – спрашивает Кристофер, по ощущениям Сары, уже в 17-й раз. Но она терпелива. Суть ее тайной жизни понять нелегко.

Сара давно мечтала рассказать Кристоферу об Игре, но никогда не думала, что это действительно придется сделать. Но теперь, когда она наконец может быть с ним честной, ей становится легче. Так что пусть уж он спрашивает одно и то же снова и снова. Они скоро расстанутся, и Сара ценит эти последние минуты, несмотря на все его занудство.

– Да, – отвечает Сара, – в Последнюю Игру. Считается, что об этом никто не должен знать, – ни об Игре, ни об Игроках.

– Почему?

– Потому что люди не смогут жить нормально, зная, что над ними нависло, – Сара чувствует укол сожаления о своей «нормальной жизни», которая всего несколько дней назад пошла прахом.

– Но ты ведь живешь нормально, – возражает парень.

– Не настолько, как ты думаешь.

– Ладно, – Кристофер закатывает глаза. – Ты убивала волков, ты выжила одна на Аляске, знаешь карате и прочую фигню. Потому что ты – Игрок. Как у тебя еще на футбол времени хватало?

– Да, график у меня был напряженный, – натянуто отвечает девушка. – Особенно в последние три года, после того как мне пришлось заменить Тейта.

– Из-за того что он потерял глаз?

– Именно.

– Кстати, а как это случилось? Ты мне никогда не рассказывала.

– Испытание болью. Надо было выдержать укусы тысячи пчел. Но вышло так, что одна ужалила Тейта в глаз. У него развилась сильная аллергическая реакция, и спасти глаз не удалось. На семейном совете решили, что он больше не годится в Игроки, и я заняла его место. Так что да, с тех пор расписание у меня определенно стало плотноватое.

Кристофер смотрит на нее как на сумасшедшую.

– Знаешь, я бы подумал, что это вообще какая-то дебильная шутка, если бы в этом не участвовали и твои родители. Если бы не упал метеор и Тейт бы не… Извини. Просто мне сложно все это принять.

– Знаю.

– Это же какая-то секта смертников.

Сара поджимает губы. Терпение у нее кончается. Она ждала от Кристофера поддержки – по крайней мере, в своих фантазиях о том, как должен был бы проходить этот разговор.

– Это не секта смертников. От моих желаний здесь ничего не зависит. И я не хотела врать тебе, Кристофер.

– Ладно, фиг с ним! – Внезапно у Кристофера загораются глаза, как будто он принял какое-то решение. – А мне как записаться?

– Куда?

– На игру. Хочу быть в твоей команде.

Сара улыбается. Это так мило. И совершенно невозможно.

– Все не так, как ты думаешь. Команд нет. Остальные, все одиннадцать человек, отправятся одни, без команд.

– Остальные. Игроки вроде тебя?

– Да. Потомки первых цивилизаций на Земле, ни одной из которых уже нет. Каждый из нас – представитель определенного человеческого рода, и играть мы будем на его выживание.

– Как называется твой род?

– Кахокия.

– Так ты коренная американка? По-моему, у меня по отцовской линии есть немного алгонкинской крови. Значит, я принадлежу к тому же роду?

– Наверное. В Северной Америке почти у всех есть кровь индейцев Кахокии, даже если они об этом не знают.

Кристофер подпирает подбородок большим пальцем.

Саре известны все его привычки, и этот жест не исключение: значит, он собирается возразить, но пока еще толком не сформулировал свою мысль. До вылета – 52 минуты. Девушка спокойно ждет, хотя и начинает беспокоиться, что весь последний отведенный им час они проведут в спорах. Она-то надеялась ускользнуть от родителей, найти тихий уголок и успеть нацеловаться на прощание.

– Так, – Кристофер откашливается. – Значит, 12 древних племен подчиняются этим дурацким правилам и ждут какого-то знака. И именно так ты истолковала появление этого метеора и все это безумное, идиотическое стечение обстоятельств. Но что, если ты ошиблась? Что, если это просто случайность, а ты – просто доверчивая девочка, которой втерли, будто она – робот-убийца, и все из-за какого-то тупого пророчества, которое на самом деле – просто чья-то сумасшедшая выдумка?

Кристофер переводит дыхание. Сара смотрит ему в глаза с грустной улыбкой:

– Крис, все по-настоящему.

– Откуда ты знаешь? Ну, что, этой игрой заправляет какой-то специальный комитет? Вроде НФЛ?

– Игрой заправляют Они.

Кристофер щиплет себя за подбородок: – Они?

– Их называют по-разному, – говорит Сара, хотя ей не хочется напускать еще больше загадочности. Но сформулировать это хоть сколько-то вразумительно очень сложно.

– Ну например? – настаивает Кристофер.

– В Кахокии их называют Людьми с Неба.

– Ага. Люди с Неба, значит?

– Да, – Сара вскидывает руку, не давая ему перебить себя. – Слушай, ты же знаешь, что во всех мировых культурах люди верят, что их боги – или бог, или высшие силы, или источник просветления, как ни назови, – приходят свыше?

– Наверное. Ну, не знаю, – Кристофер пожимает плечами.

– И они правы. Бог, или боги, или высшие силы, или кто там еще, действительно пришли сверху. Они спустились с небес в огне и дыме, и сотворили нас, и дали нам законы, по которым следует жить, а потом ушли. Все божества и мифы мира – лишь вариации одной и той же легенды, одной истории.

Кристофер качает головой:

– Безумие. Такой же бред, как Иисус верхом на динозавре.

– Нет. Если подумать, все сходится.

– Как же?

– Все это произошло так давно, что во всех культурах историю подогнали под собственный опыт. Но самое главное сохранилось – память о том, что жизнь пришла сверху.

Кристофер изумленно смотрит на нее.

– Люди с Неба. Это как… – юноша снова качает головой. – Безумие, – повторяет он. – Это не может быть правдой. Ничего более идиотского я в жизни не слышал. И ты дура, если туда собралась.

– Кристофер, мне очень жаль. На твоем месте я бы реагировала так же. Или, может, даже хуже. Ты знаешь меня как Сару Алопай, свою девушку, а оказывается, что я – еще и другой человек. Меня, как и 300 поколений моих предков, готовили к Игре. И все, что сейчас случилось – и падение метеора, и тот камень, что мы нашли и с которым слился мой кулон, и зашифрованное сообщение, – все произошло именно так, как рассказывается в легендах.

Сара смотрит на своего возлюбленного внимательно, ожидая реакции. Лицо у Кристофера совершенно серьезное, он уже не пытается ее отговорить – впрочем, на это и не было шансов.

– Почему именно сейчас?

– В каком смысле?

– Почему все это началось сейчас?

– Об этом я, наверно, и сама буду думать до самой смерти. Я не знаю. Я знаю, что говорится в легендах, но не знаю, каковы Их истинные мотивы.

– А что говорится в легендах?

– О том, что Последняя Игра начнется в том случае, если род человеческий окажется недостойным. Если люди растратят попусту тот духовный свет, который Они нам принесли.

А еще легенды гласят, что Игра начнется, если мы станем принимать дары Земли как должное, если расплодимся сверх меры и забудем о том, что нашу благословенную планету надо беречь. Игра положит конец человечеству и восстановит порядок на Земле. Но что толку теперь гадать о причинах? Будь что будет.

– Черт подери!

– Вот именно.

– Что нужно, чтобы ты победила? – тихо спрашивает Кристофер.

– Не знаю. Именно это мне и предстоит выяснить.

– В Китае.

– Да.

– Это будет опасно?

– Да.

– Когда ты выступала с речью, ты сама говорила о выборе.

Сделай выбор сейчас – откажись от всего этого!

Сара качает головой:

– Нет. Для этого родились мои отец и мать. Для этого родился мой брат, и я сама родилась для этого. Это долг, который лежит на моем народе с тех самых пор, как мы появились на Земле, – и я обязана его исполнить. Это мой выбор.

Кристофер растерял все слова. Ему не хочется, чтобы Сара уезжала. Не хочется, чтобы она оказалась в опасности. Это же его любимая. И лучший друг. Соучастница его проделок. Последняя, о ком он думает перед сном, и первая, о ком он вспоминает, проснувшись. Это его девушка-мечта, только настоящая. От одной мысли о том, что кто-то попробует причинить ей боль, у него кишки стягивает узлом. И самое ужасное – что он в это время будет далеко, за тысячи миль.

– Ставки очень высоки, Кристофер. Возможно, мы больше и не увидимся. Мама, папа, Омаха, Тейт – я на все это уже смотрю, как на прошлое. Я люблю тебя, люблю всем сердцем, но, возможно, мы расстаемся навсегда.

– Какого черта?..

– Я могу уже не вернуться.

– Почему?

– Потому что если не победа, то смерть.

– Смерть?

– Я буду бороться за свою жизнь, клянусь. Но – да. Возможно и такое. Запросто. Не забывай, я ведь запасная. На моем месте должен был быть Тейт. Другие Игроки начали готовиться еще с пеленок.

Они молча смотрят друг на друга. Внезапно становятся слышны все звуки аэропорта: объявления, шуршание тележек, скрип кроссовок на гладком гранитном полу.

– Я не допущу, чтобы ты погибла! Если тебе надо победить, чтобы выжить, я лечу с тобой и буду помогать. И плевать я хотел на все ваши правила.

У Сары замирает сердце. Она знала, что прощаться будет нелегко, но такого от него не ждала. И любит его за это даже больше. Кристофер… такой добрый и щедрый, такой сильный и красивый.

Она качает головой:

– Нет, Кристофер. Игроки должны явиться в одиночку.

– Ну, значит, другим просто не повезло. Я полечу с тобой.

– Кристофер, послушай, – произносит она уже совсем другим тоном. – Хватит уже обо мне думать как о своей девушке. Я бы не взяла тебя с собой, даже если бы это разрешалось. Мне не нужна твоя защита. И честно говоря, ты все равно не сможешь меня защитить.

О поисках укромного местечка можно забыть. Сара понимала, что дело могло дойти до этого – что придется быть с ним резкой. И она видит, что причиняет ему боль, задевает его гордость. Видит бог, она этого не хотела, но она говорит правду. Кристофер качает головой и не сдается:

– Мне плевать. Я лечу.

Сара вздыхает.

– Я уже пойду через минуту. Если попробуешь последовать за мной, они тебя остановят, – кивком показывает она на родителей.

– Не смогут.

– Ты просто не представляешь, на что они способны. Мы втроем можем перебить всех людей в аэропорту – легко и быстро. И исчезнуть безо всяких проблем.

Кристофер недоверчиво фыркает:

– Боже, Сара. Ты бы этого не сделала.

Сара стискивает зубы.

– Крис, пойми, – она подается вперед, – я сделаю все, чтобы победить. Если ты хочешь жить, если ты хочешь, чтобы выжили мои родители и все, кого мы знаем, – я просто обязана сделать все, что потребуется.

Кристофер молчит. Он смотрит на Алопаев, а они – на него. Саймон, отец Сары, сверлит его жестким и холодным взглядом. Таким Кристофер его еще никогда не видел. Он-то думал, что знает этих людей. Они ему были ближе, чем собственные родители, но теперь…

Сара замечает, как лицо Кристофера переменилось, как на нем расцветает страх. Уж не перестаралась ли она?

– Если хочешь мне помочь, – произносит она уже мягче, – оставайся тут и помогай тем, кому это нужно. Помоги моим родителям пережить потерю сына. Ведь может так случиться, что они и меня потеряют. А в случае победы я вернусь и отыщу тебя, и мы будем вместе до конца дней. Я тебе обещаю.

Кристофер смотрит ей прямо в глаза. Голос его дрожит:

– Я тебя люблю, Сара Алопай.

Она старается улыбнуться, но не может.

– Я люблю тебя, – горячо повторяет юноша. – И клянусь, что не разлюблю никогда.

Они одновременно встают и обнимаются. За последние три года они целовались не раз, но ни один поцелуй не значил так много, как этот, не вызывал столько чувств. И не казался таким коротким.

Они размыкают объятия. Сара знает, что, возможно, больше никогда не увидит Кристофера, не поговорит с ним, не прикоснется к нему.

– И я тебя люблю, Кристофер Вандеркамп. Я тоже тебя люблю.

У Аня Лю есть один недостаток, и он его стыдится.

Хлопхлоп.

Непроизвольные подергивания, из-за которых он то и дело хлопает глазом.

Это тик.

ХлопСПАЗМ.

СПАЗМСПАЗМ.

Но у Аня Лю есть и преимущества:

1. Все Игроки едут в Сиань.

2. Ань Лю живет в Сиане.

ХлопСПАЗМ.

СПАЗМхлоп.

3. Значит, он будет играть на знакомом поле.

4. Ань – первоклассный хакер.

5. Ань умеет делать превосходные бомбы.

ХлопСПАЗМхлопхлоп.

Хлопхлоп.

Хлопхлоп СПАЗМ.

6. Ань умеет находить людей.

Расшифровав послание, он регулярно просматривает списки пассажиров, вылетающих из аэропортов, которые расположены неподалеку от зон падения метеоритов, отфильтровывая их по возрасту, дате покупки билета, дате выдачи визы и – хлоп-хлоп-хлоп — исходя из идеи, что половое распределение будет примерно одинаковым.

ПОЛОВОЕ… СПАЗМ… ПОЛОВОЕ.

Ань предполагает, что – спазм-хлоп — Игроков, живущих около мест падения монгольского и австралийского метеоритов, вычислить будет трудно – слишком уж далеко они от цивилизации. Так что он решает их не искать. Монгол все равно наверняка будет – хлоп — добираться по суше, а австралиец – хлоп — на джипе или чартерным рейсом.

Сразу ясно, что это тупик.

Помимо этого Ань не берет в расчет Аддис-Абебу, Стамбул, Варшаву и Форест-Хилз (Нью-Йорк): численность — спазм-спазм-СПАЗМ— населения там слишком велика.

Все внимание он сосредоточивает на Хульяке, Омахе, Нахе и Аль-Айне.

Чем меньше пассажиров, тем проще пролезть в систему и отфильтровать их.

Первый отбор дает 451 кандидата. Юноша проверяет, покупали ли они билеты на самолеты и/или поезда внутри Китая.

Надежд – хлоп — у Аня – хлоп — пока не очень – хлоп — много.

Хлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлоп.

Если бы ему самому предстояло лететь, то он бы, очевидно, воспользовался поддельными документами, сделал бы как минимум два паспорта и фальшивые визы. Но Ань знает, что не все такие параноики, как он. Даже будь они Игроками.

И вот! – Спазм. – Одна находка есть: Сара Алопай.

СПАЗМхлопхлоп.

Хлопхлоп.

Хлоп.

Яго Тлалок сел на ночной поезд из Пекина в Сиань. Сюда он добирался почти три дня. Из Хульяки – в Лиму. Из Лимы – в Майами. Из Майами – в Чикаго. Из Чикаго – в Пекин. 24 122 километра. 13 024,838 морской мили. 79 140 413,56 фута. И теперь еще 11,187 часа в поезде.

А если поезд будет опаздывать, то еще дольше. Игра ждать не станет, так что Яго надеется, что обойдется без опозданий.

У него отдельное купе, но матрас жесткий и заснуть не удается. Яго садится, скрещивает ноги, считает вдохи. Смотрит в окно и вспоминает самое красивое, что он видел в жизни: девушку, спящую на пляже в Колумбии на закате солнца, отражение лунного света на покрытой рябью поверхности Амазонки, геоглиф Наски, который Яго показали в тот день, когда он стал Игроком. Но мысли не успокаиваются. Дыхание неглубокое. Позитивные визуализации не выдерживают такого груза. Никак не удается перестать думать обо всем том ужасе, который творится в родном городе. Адский пожар, вонь горящей пластмассы и плоти, крики людей, горящих женщин, умирающих детей. Беспомощность пожарников, армии, политиков.

В тот день, когда Яго нашел свой метеорит, на рассвете у виллы его родителей собрались толпы людей. Кто-то из них потерял все и пришел в надежде, что их семья поможет вернуть утраченное. Пока Яго собирал вещи, его родители делали все, что могли. Астрофизики давали по телевизору пустые обещания, что такое никогда не повторится.

Но они ошибаются.

Летят еще метеоры.

И крупнее, и страшнее.

Пострадают еще люди.

Они будут гореть.

Будут умирать.

Метеориту, который обрушился на Хульяку, местные дали название el puňо del diablo. «Кулак дьявола». И одиннадцать других кулаков уже ударили по земле и унесли огромное множество жизней.

Весь мир изменился.

Теперь он уязвим.

Охвачен ужасом.

Яго понимает, что должен быть выше подобных чувств. Он этому учился, но он все равно не может уснуть, не может расслабиться. Он свешивает босые ноги с полки и опускает их на тонкий прохладный ковер. Щелкает шейными позвонками, закрывает глаза.

Метеориты – это только начало.

«Todo, todo el tiempo, – думает он. – Todo». «Всё, всякое время. Всё».

Яго встает. У него хрустят колени. Надо выйти из купе, размяться, постараться унять мысли. Он надевает зеленые штаны с большими карманами. Ноги у него тонкие, но сильные. На счету у них уже больше 100 000 приседаний. Яго садится на стул, натягивает шерстяные носки и кожаные мокасины. Более 250 000 раз он ударял этими ногами по тренировочной груше. Яго пристегивает к предплечью небольшой боевой нож, надевает клетчатую рубаху с длинными рукавами. За свою жизнь он подтянулся на каждой руке более 15 000 раз. Он берет айпод и вставляет в уши пару черных наушников. Включает музыку. Тяжелую, мощную, громкую. Металл. Его музыка и его оружие. Хеви-хеви-метал.

Яго подходит к двери купе. Прежде чем выйти, смотрит на себя в большое зеркало во весь рост. Он высокий, худой и напряженный, как будто скрученный из высоковольтных проводов. Волосы у него черные как уголь, короткие и спутанные. Кожа – цвета карамели, цвета его народа, не разбавлявшаяся вот уже 8000 лет. Глаза – черные. Лицо испещрено оспинами после перенесенной в семь лет инфекции, а от уголка левого глаза, через щеку, через челюсть, до самой шеи идет неровный шрам, полученный в 12 лет, когда Яго впервые подрался на ножах – с другим мальчишкой, лишь ненамного старше. Яго заработал шрам, но забрал у того мальчишки жизнь. Яго безобразен и внушает людям страх. Он знает, что многие боятся его из-за внешности, и, в целом, это его забавляет. На самом деле его стоит бояться за то, что он знает. За то, что он может сделать.

И уже сделал.

Яго открывает дверь и идет по вагону. Музыка, тяжелая, мощная, громкая, грохочет в ушах, заглушая стук стальных колес. Юноша заходит в вагон-ресторан. За тремя столиками сидят пять человек. Два китайских бизнесмена по одному, один даже заснул, положив голову на стол, а второй пьет чай, поглядывая в ноутбук; китаец и китаянка, которые о чем-то тихо, но напряженно беседуют; и девушка с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косу. Девушка сидит к нему спиной. Яго покупает пакетик арахиса и колу и идет к пустому столику напротив этой девушки. Она не китаянка. Девушка читает свежий выпуск «Чайна дейли». На странице множество фотографий с разрушениями, которые оставил после себя метеорит, упавший в Сиане. На месте кратера раньше находилась Малая пагода диких гусей. Яго садится. Девушка всего в пяти футах от него, но совершенно поглощена чтением и не поднимает взгляд.

Яго чистит арахис и забрасывает орешки в рот, пьет колу.

И пристально смотрит на девушку.

Она хорошенькая, с рюкзаком средних размеров, похожа на американскую туристку. Тысячи таких ездят на озеро Титикака через Хульяку.

– Так пялиться некрасиво, – произносит она, все еще не поднимая глаз.

– Я думал, ты не заметишь, – отвечает он с акцентом.

– Заметила. – Она на него так и не смотрит.

– Можно сесть с тобой? Я в последние дни мало с кем разговаривал, а эта страна местами bien loco— совсем безумная, ты же меня понимаешь?

– И не говори! – Девушка наконец отрывается от газеты и смотрит прямо ему в глаза. Такой красивой американки – да что там, такой красивой женщины – он еще в жизни не видел. – Садись.

Яго садится напротив нее:

– Арахис будешь?

– Нет, спасибо.

– Умно.

– Что?

– Не брать ничего у незнакомца.

– А ты что, отравить меня хотел?

– Возможно.

Девушка улыбается и как будто бы задумывается, словно он бросил ей вызов.

– Ну ладно, фиг с ним, рискну.

Убийственная улыбка. Обычно Яго сам очаровывает женщин, сколько раз уже он это делал, но эта девушка успела первой. Он протягивает пакетик, девушка набирает пригоршню и высыпает на столик перед собой.

– Ты тут давно? – интересуется девушка.

– В поезде?

– Нет, в Китае.

– Чуть больше трех недель, – врет он.

– Да? И я. Почти три недели.

Яго научен определять, когда человек лжет, так что он понял. Интересно, может ли она оказаться одной из них?

– Ты откуда? – спрашивает он.

– Из Америки.

– Да ты что! Откуда именно?

– Из Омахи, – на этот раз она не врет. – А ты?

– Из Перу, там, недалеко от Титикаки, – тогда и он врать не будет.

Американка вскидывает брови.

– Ха, я даже не знала, что это место настоящее, пока вот это все не стряслось, – она показывает на газету.

– Пока не прилетели метеоры.

– Да, – она кивает. – Смешное название. Озеро Тити-кака, – она разделяет слово, как все глупые американцы. – Ничего получше придумать не могли?

– По разным версиям, это означает либо «камень пумы», либо «свинцовая скала», и многие считают, что это мистическое место силы. Американцы верят, что туда часто прилетают НЛО.

– Да уж, могу себе представить, – с улыбкой говорит попутчица. – А в Омахе – никакой мистики. Почти все считают, что это до ужаса скучное место. Но бифштексы у нас вкусные готовят. И еще есть Уоррен Баффет.

Яго смеется, думая, что это шутка. Он не знает, кто такой Уоррен Баффет, но, судя по имени, – тупой жирный американец.

– Странно, да? – Девушка очищает очередной орешек.

– Что именно?

– Я – из Омахи, ты – с озера Титикака, а едем мы оба в Сиань. Во всех этих местах упали метеоры.

– Да уж, странно.

– Как тебя зовут?

– Фео. – Он бросает орешек в рот.

– Рада познакомиться, Фео. А я – Сара. – Она тоже бросает себе в рот орешек. – Скажи, ты едешь смотреть на кратер?

– Я? Нет. Я просто так. Не думаю, что власти к нему кого-то подпускают.

– Можно еще один вопрос, Фео?

– Конечно.

– Ты в игры любишь играть?

Вот она себя и выдала. Он не очень уверен в том, что это разумный шаг. А от его ответа зависит, выдаст ли он себя.

– Не особо, – быстро отвечает Яго. – Но я люблю загадки.

Американка откидывается на спинку сиденья. Тон у нее меняется, от флирта почти ничего не осталось.

– А вот я – нет. Я предпочитаю так или иначе выяснять все наверняка. Ненавижу неопределенность. И стараюсь разрешать все сомнения как можно скорее, устранять их из своей жизни.

– Ну, может, и неплохая стратегия, если удается это делать.

Девушка улыбается, и хотя Яго должен быть в напряжении и готов ее убить, эта улыбка его обезоруживает.

– Фео – это что-нибудь значит?

– Это значит «урод».

– Это родители так тебя назвали?

– Мое настоящее имя – Яго, но все зовут меня Фео.

– Но ты не урод, хотя и стараешься произвести такое впечатление.

– Спасибо. – Ему не удается сдержать улыбку, и бриллианты на зубах вспыхивают. Яго решает дать ей подсказку, и если она воспользуется ею, они оба будут знать. Он не уверен, что это умный ход, но знает, что для победы в Игре надо рисковать. Враги в ней будут по умолчанию. А друзья – нет. Почему бы не воспользоваться этой заблаговременной случайной встречей и не посмотреть, кем окажется эта прекрасная американка?

– Итак, Сара из Омахи, приехавшая сюда отдохнуть, раз уж ты едешь в Сиань, не хочешь ли сходить со мной вместе посмотреть на Большую пагоду диких гусей?

Из-за белой вспышки за окном она не успевает ответить. Поезд шатает, он сбавляет скорость. Свет мерцает и гаснет. Из дальнего конца вагона доносится громкий звук, похожий на вибрирование струны. Взгляд Яго привлекает едва заметное мигание красной лампочки под одним из столиков. Но тут свет снаружи становится ярче, и Яго снова поворачивается в ту сторону. Они с Сарой встают и подходят к окну. Видно, что вдалеке по небу идет яркая полоса, с востока на запад. Похоже на падающую звезду, только траектория намного ниже и ровная, как лезвие бритвы. Яго с Сарой смотрят на нее, как завороженные, а полоса несется все быстрее по ночному небу. В самую последнюю минуту, прежде чем исчезнуть из вида, она резко меняет направление, поворачивая под углом 88 градусов на юг, и скрывается за линией горизонта.

Ребята отходят от окна, свет в вагоне включается снова, поезд набирает ход. Остальные энергично заговорили, но как будто никто не заметил того, что произошло снаружи.

Яго встает:

– Пойдем.

– Куда?

– Идем со мной, если не хочешь умереть.

– Ты о чем?

Парень протягивает руку:

– Сейчас.

Сара встает и идет за ним, хотя руку демонстративно не берет.

– Если я скажу, что я – Игрок 21-й Линии, ты поймешь, о чем я? – спрашивает он на ходу.

– Я тогда отвечу, что я Игрок 233-й.

– Значит, перемирие? Хотя бы пока?

– Пока – да.

Они подходят к столику, под которым Яго заметил лампочку. За столиком сидит китайская парочка. Они смолкают и изумленно смотрят на двух чудных иностранцев. Не обращая на них внимания, Яго опускается на колени, лезет под столик, Сара тоже наклоняется, заглядывает ему через плечо. К стене прикручена черная металлическая коробка с небольшим, слабо помигивающим красным светодиодом по центру. А над ним иероглиф  В углу – цифровой дисплей. На нем значится: AA:A:AQ. Через секунду – АА:АА:АР. Еще через одну – АА:АА:АО.

– Это то, что я думаю? – спрашивает Сара, отступая на шаг назад.

– Ждать, чтобы убедиться лично, у меня желания нет, – отвечает Яго.

– И у меня.

– Тогда надо забрать твои вещи.

Они возвращаются к столику, и Яго подхватывает ее рюкзак.

Они проходят в хвост вагона, открывают дверь и шагают в пространство между вагонами.

Если буквы – это секунды, то осталось 11.

Сара дергает аварийный тормоз.

Тормоз не срабатывает.

Перед ними бежит пейзаж. Он ждет их.

– Давай, – говорит Яго, делая шаг в сторону.

Восемь секунд.

Сара без колебаний прыгает.

Семь секунд.

Яго обнимает рюкзак в надежде, что тот смягчит падение, и тоже прыгает.

Конечно, больно, но Яго приучен не обращать внимания на боль. Он скатывается по насыпи на землю, набрав по ходу полный рот травы, разодрав лицо и руки. Полной уверенности нет, но, кажется, еще и правое плечо вывихнуто.

Три секунды.

Последний кувырок – и Яго останавливается.

Две секунды.

Сара – в нескольких метрах от него и уже стоит, как будто бы совершенно не пострадала при падении.

– Ты как, нормально? – интересуется девушка.

Одна секунда.

Поезд проносится мимо.

– Да.

Интересно, она понимает, что он лжет?

Ноль секунд.

Сара опускается рядом с ним на колени, ожидая взрыва.

Но ничего не происходит.

Небо усыпано звездами.

Сара и Яго смотрят.

Ждут.

Яго поднимает взгляд на небо и в западной стороне, куда мчится поезд, находит над горизонтом Льва и Рака.

– Может, мы поторопились с выводами… – начинает Сара, но тут в вагоне-ресторане ярко вспыхивает свет и вылетают окна. Вагон подпрыгивает футов на 50, если не больше, и его окружает оранжевое облако огня. Весь поезд идет рябью.

Последние вагоны со скрипом сплющивает, превращая в гору металлолома. Первые вагоны уже скрылись во тьме, но Яго удается разглядеть огни паровоза – тот сошел с рельсов. Пронзительный скрежет металла надрывает тишину ночи, а потом в голове поезда раздается еще один взрыв, поменьше. После короткой паузы начинаются крики.

– Mierda, – ругается Яго, едва переводя дыхание. – Вот дерьмо!

– Думаю, пора привыкать к подобному, да?

– Да, – Яго кривится от боли.

– Что с тобой?

– Плечо.

– Покажи.

Яго поворачивается к Саре. Левая рука у него неестественно обвисла в рукаве.

– Пальцами можешь пошевелить?

Может.

– Запястьем?

Может.

– Хорошо.

Она осторожно берет его руку и чуть-чуть приподнимает. Плечо и спину пронзает боль, но Яго молчит. Он и не такое переживал без звука.

– Все не так плохо, по-моему, – заключает Сара. – Просто вывих.

– По-твоему? То есть наверняка ты не знаешь?

– Точно сказать не могу. Я с таким сталкивалась только раз. Вправляла вывих брату, – тихо отвечает она.

– Значит, и мне можешь вправить?

– Конечно, Фео. Я же Игрок. Умею творить чудеса. – Девушка снова поднимает его руку – Но будет больно.

– Плевать.

Сара тянет, крутит и толкает его руку и та наконец встает на место. Яго глубоко дышит, стиснув зубы. Затем проверяет. Рука заработала.

– Спасибо, Сара.

Крики становятся громче.

– Ты бы сделал то же самое для меня.

Яго улыбается. Почему-то ему вспоминаются люди, которые пришли к его родителям после падения метеора. Да, бывают такие долги, по которым обязательно надо платить.

– Нет, раньше не сделал бы, – отвечает он. – Но теперь – да.

Сара встает, смотрит в сторону поезда:

– Надо убираться отсюда. Пока не приехали власти и не начали задавать вопросы.

– Думаешь, ее для кого-то из нас поставили? – спрашивает Яго.

– Разумеется. Это же Последняя Игра. – Сара протягивает руку: – Я – Сара Алопай. Представляю Кахокию.

Яго берет ее за руку и как будто оживает. Такое чувство, что это его рука, что он ждал ее с самого рождения. И ему становится страшно: Яго понимает, что такие чувства могут быть опасны, могут сделать его уязвимым, особенно если речь идет о человеке с такими способностями, какими по идее должна обладать она. Но пока что он позволяет себе это чувствовать, наслаждаться этим.

– Я – Яго Тлалок. Ольмек.

– Приятно познакомиться, Яго. Спасибо, что спас мне жизнь. За мной должок.

Яго смотрит на безоблачное небо, вспоминая, как недавно его взрезала полоса света. Это из-за нее электричество в поезде закоротило и он заметил лампочку детонатора. Разумеется, он не станет отрицать, что спас Сару. Хорошо, если другой Игрок будет перед ним в долгу. Но он все-таки не забывает, как обстояли дела на самом деле: эта вспышка была знаком. Знаком от Них. И этот знак говорил, что, по крайней мере, Вызов они встретят вместе.

– Не стоит благодарности, – отвечает он.

Без лишних слов Сара надевает рюкзак и бросается бегом в темноту. Она быстрая, сильная, грациозная. Видя, как раскачивается из стороны в сторону ее коса, Яго улыбается. У него появилась новая подруга.

Красавица, Игрок 233-й Линии.

Новая подруга.

А может, даже, больше, чем подруга.

До того как упал метеорит, в Сиане было две Пагоды диких гусей. Одну называли Малой, другую – Большой.

Теперь осталась только одна.

Большая пагода диких гусей.

Утром 20 июня Тиёко идет туда.

Туристы стекаются сюда со всего света, но самих китайцев среди них больше всего. Китай – великая страна во всех отношениях. Япония очень плотно населена, но в Китае слово «толпа» обретает совершенно другой смысл. С самого приезда Тиёко начинает казаться, что в мире нет больше ничего, кроме Китая. Ни ледниковых шапок, ни Эмпайр-стейт-билдингов, ни Парфенонов, ни необъятной тайги, ни Мекк, ни Кремлей, ни пирамид, ни Золотых храмов, ни Ангкор-Ватов, ни Стоунхенджей.

И никакой Последней Игры.

Только Китай.

Тиёко сидит на скамейке. Вокруг Большой пагоды диких гусей разбит живописный парк.

Тиёко читает путеводитель, рассматривает картинки. У Малой пагоды диких гусей были мягкие очертания и закругленная коническая вершина. До падения метеорита ее высота составляла 141 фут. Ее построили в 708 году нашей эры и на протяжении столетий время от времени реконструировали. В 1556 году пагода немного пострадала от землетрясения, после чего ее уже не ремонтировали ни разу.

У Большой пагоды диких гусей, которая стояла перед Малой и уцелела, очертания более резкие. Она, скорее, похожа на крепость. Пропорции ее купола подчинены строгим математическим закономерностям: по прикидкам Тиёко, каждый последующий этаж примерно в 0,8 раза ниже предыдущего. Высота Большой пагоды – 210 футов. Год постройки – 652-й, ремонтировалась в 704-м. Она сильно пострадала от того же землетрясения 1556 года, наклонившись к востоку на 3,4°.

Меньше чем через 48 часов девушка проберется в Большую пагоду и узнает, что ее там ждет.

Что ждет всех Игроков.

Тиёко наблюдает за толпой туристов, поедая острые рисовые крекеры из белого бумажного пакетика. Она уверена, что и все остальные Игроки сейчас находятся здесь же и делают то же самое, что и она. В толпе китайцев то и дело мелькают иностранцы, и каждый из них привлекает ее внимание.

Особенно молодые ребята.

Вон тот африканец с леденцом.

Девочка из Южной Азии, вся обвешанная аксессуарами «Хелло Китти».

Бледная девушка с копной ярко-рыжих волос и в наушниках в форме черепа.

Задумчивый индийский юноша в васильковой рубахе. Девушка из Центральной Азии с тонкой сигаретой водит большим пальцем по экрану айфона.

Низенькая блондинка в белых джинсах в обтяжку и черных кожаных биркенштоках.

Жилистый рябой парнишка со шрамом на лице.

Разумеется, не все из них Игроки, но кто-то – несомненно. Тиёко встает и направляется к башне. Она не намеревается ни с кем сближаться во время Игры. Все альянсы неизбежно будут временными и основанными только на корысти. Дружба кажется ей делом утомительным, так зачем обременять себя лишними чувствами в этом плавильном котле, готовом их всех уничтожить? Хотя и личных врагов Тиёко наживать не собирается. Они мешают еще больше, чем друзья. Нет, ее план – просто продержаться как можно дольше. Тиёко использует все свои навыки и данные – молчаливость, скрытность, неприметность – себе во благо.

Тиёко подходит к пагоде. Она совершенно невзрачная и не привлекает внимания, так что охранники ее не замечают, не просят предъявить билет.

Она входит внутрь. Тут прохладнее. И звуки чище. Ей бы даже понравилось, не будь тут так много народу. В Китае ужасно шумно. Мало кто знает цену тишине, как Тиёко. Она беззвучно направляется к лестнице.

«Надо сделать мудрый выбор», – думает она. Надо определить Игрока или нескольких Игроков, которые с самого начала покажут хорошие шансы на успех. А потом – следить за этими людьми и прятаться в их тени. И когда они отвернутся, Тиёко возьмет то, что ей нужно, и пойдет дальше.

Вверх, вверх, вверх. Тиёко добирается до вершины Большой пагоды. В дальней стене зала – маленькая дверца. Девушка подходит, как бы небрежно осматривает ее. На деревянной поверхности дверцы очень мелкими буквами вырезана надпись: ROBO.

Этот шифр – для маленьких детей. Но поскольку эти буквы похожи на часть английского слова, никто на них не обращает внимания.

Кроме Тиёко.

Тиёко понимает, что это значит.

И остальные поймут, если еще не поняли.

От двери она переходит к западному окну, смотрит на простирающийся под ногами Сиань. Там, где раньше стояла вторая пагода, теперь кратер. Прошло шесть дней после падения метеорита, а он все еще тлеет. Ветер уносит к югу клубы черного и серого дыма.

Появляется небольшая группа монахов в оранжевых и красных одеяниях. Они, как и Тиёко, молчат. Может, тоже посвятили себя тишине.

Интересно, закричат ли они, если все начнет рушиться. Сама Тиёко не закричит. Когда мир покатится к чертям, Тиёко сделает то же, что и всегда. Ускользнет незамеченной.

Вверх, вверх, вверх.

Марк смотрит на часы.

И продолжает подниматься.

12:10 ночи.

Он опаздывает.

Вверх.

Как можно быть таким идиотом?

Вверх.

Надо было остановиться в отеле неподалеку от пагоды, почти у городской стены.

Вверх.

Не там, откуда пришлось брать такси.

Вверх, вверх.

Такси, которое врезалось в другое такси, а то наехало на пару, что стояла на тротуаре, поедая жареные пирожки с хурмой из красного полиэтиленового пакета. Они скончались на месте.

А водитель Марка еще и пирожки к рукам прибрал.

Вверх.

Сердце так и колотится, так и колотится.

Вверх.

Наконец он останавливается. Он на самой вершине пагоды, перед низкой дверью. На которой вырезано слово ROBO.

Что, неужели так просто?

Похоже на то.

Никто его не видел, а если и видел, не окликнул. Может, охранников подкупили. Кто-то из Них.

Скоро начнется. Если он вообще не пропустил все, опоздав на…

Марк снова смотрит на часы… уже 11 минут, и все больше и больше.

Как это глупо— опаздывать.

Марк кладет руку на дверь. Остальные Игроки уже прибыли.

Наверняка.

Он толкает дверь.

За ней – узкая деревянная лестница. Марк достает из ножен, припрятанных под штаниной, свой бронзовый нож. Входит, закрывает за собой дверь. Здесь темно. Лестница ведет вверх и через полпролета поворачивает.

Сердце колотится все сильнее.

Одежда промокла от пота.

Марк – сын Кносса. Дитя Великой Богини.

Свободнорожденный. Потомок Свидетелей Дыхания огня.

Представитель Минойской цивилизации.

Он крепче сжимает рукоять ножа. Она украшена символами, понятными только ему самому и тому, у кого он учился.

Все остальные, кто мог их расшифровать, уже мертвы.

Старая лестница поскрипывает. Мимо черепичной крыши со свистом носится ветер.

Запах дыма от кратера проникает в Большую пагоду.

Ступени закончились.

Марк стоит на пороге небольшой комнатки. Она окутана тьмой, и почти ничего не видно. Все неподвижно.

Марк делает вдох.

– Эй?

Нет ответа.

– Есть тут кто?

Нет ответа.

Он находит в кармане зажигалку «Бик».

Чирк, чирк, чирк.

Загорается слабенький огонек.

Сердце на миг останавливается.

В дальнем конце комнаты лежат Игроки. Как бревна.

Все завернуты в серебряные саваны, на глазах – простые черные повязки. И несмотря на жару и духоту, у них идет пар изо рта, словно стоит мороз.

Это что, ловушка?

Марк осторожно делает шаг вперед.

Ему удается рассмотреть три лица. Одна девушка будто бы с Ближнего Востока, а может, из Персии. У нее тонкая кожа цвета меди, густые черные волосы, нос крючком, высокие скулы. Загорелый круглощекий мальчик – явно совсем маленький. Его лицо застыло в странной гримасе. Высокая девушка с коротко остриженными рыжими волосами, веснушками и такими тонкими и бледными губами, что их, считай, и нет. Выглядит она так, будто видит во сне котяток и радугу, а не конец света.

Марк делает еще один шаг, его тянет к Игрокам, как мотылька – на пламя.

Ты опоздал.

Голос звучит в голове и похож на его собственную мысль, но это чужой голос.

Марк пробует извиниться, но прежде чем с его уст слетают слова, снова раздается голос.

Это нежелательно, но допустимо.

Голос приятный, глубокий, не сказать наверняка, мужской или женский.

– Вы слышите…

Я слышу твои мысли.

– Я бы предпочел говорить сам.

Хорошо.

Остальным тоже так было удобнее.

Кроме одной.

– Почему они так завернуты?

Чтобы мы могли их забрать.

– Мне тоже надо заворачиваться? – Марку уже не терпится начать. Из-за опоздания – особенно.

Да.

– Хорошо, куда ложиться?

Вот сюда.

– Куда? – Марк ничего не видит. Он моргает – не специально, а рефлекторно, не задумываясь. Глаза закрываются всего на долю секунды – а когда открываются, перед ним в воздухе висит такой же серебряный саван, как и у остальных.

На изнанке – едва заметные знаки, золотистые, зеленые и черные. Какие-то он узнаёт – арабские, китайские, минойские, греческие, египетские, мезоамериканские, санскрит, – но незнакомых тоже много. Какие-то наверняка понятны другим Игрокам. Какие-то – только тем, кто с ним разговаривает.

– Вы где? – спрашивает юноша и протягивает руку за саваном.

Здесь.

– Где? – Ткань практически невесомая, но холодная, прямо до дрожи.

Всюду.

– Что делать?

Заворачивайся, Марк Локсий Мегал. Как ты понимаешь, время имеет решающее значение.

Юноша накидывает саван на плечи, и это все равно что шагнуть из сауны в Антарктиду. Еще немного, и Марк растерял бы все силы от шока, но пара невидимых рук тотчас накладывает ему на глаза повязку, и Марк немедленно засыпает. Сон такой глубокий, что юноша не чувствует своего тела. Нет ни холода, ни жара. Ни боли, ни удовольствия. Нельзя даже сказать, удобно ему или неудобно. Тело как будто вообще исчезло.

Марка поглощает образ беспредельной черной пустоты, пронизанной точками света всех цветов радуги. Заслоняя этот космический холст, к Марку беззвучно приближается вращающийся камень, покрытый кратерами. Он становится все ближе и ближе, но все никак не может долететь окончательно.

Невозможно понять, насколько он большой.

Или насколько маленький.

Он просто есть.

И он несется прямо на Марка.

Он все ближе, и ближе, и ближе.

«Я облетел гору, и за ней открылась долина. Прямо под нами оказалась огромная белая пирамида. Она, как в сказке, была окутана мерцающим белым светом. Возможно, металлическая или из какого-то непонятного камня. Белая со всех сторон. Но любопытнее всего оказался ее замковый камень: огромный и похожий на драгоценный. На меня произвел впечатление колоссальный размер этого сооружения».

Джеймс Гауссман[48], пилот ВВС США, март 1945 года, где-то над Центральным Китаем

Можете смотреть.

Все игроки открывают глаза.

Они сидят в кругу, скрестив ноги, с прямыми спинами. Руки сложены на коленях. Повязок, саванов и всепроникающего холода, который исходил от них, больше нет. У всех 12 Игроков подвижность шеи, рук и торса восстановилась, но нижняя часть тела по-прежнему парализована.

С ногами у вас все в порядке. Когда я договорю, сможете ходить.

Существа, пасущего их, нигде не видно, но голос его звучит так, словно оно одновременно стоит у каждого за спиной. Несколько Игроков пытаются заговорить, но языки замерзли, как и ноги.

Ребята осматриваются. Они в лесу, окруженном холмами и горами. Воздух свежий, прохладный, земля мягкая, звуки приглушенные.

За пределами круга, в 754 футах к северу, стоит огромная пирамида. На ней не видно ни входа, ни каких-либо знаков. Ребра идеально ровные. Переливчатая поверхность на удивление гладкая: нет никаких признаков того, что это каменная кладка и вообще работа рук человеческих.

Основание пирамиды – 800 футов в поперечнике. Высота – приблизительно такая же. Вершина сияет ярким белым светом. Игроки смотрят друг на друга. Это их первая встреча. Отныне им предстоит наблюдать друг за другом, выслеживать, сражаться, любить, предавать, бояться и убивать. Они заносят в память всё: цвет глаз, татуировки на открытых частях тела, родинки, прически, осанки, формы подбородков, ямочки на щеках, все особые приметы, – одним словом, всё.

Ребята оценивают друг друга, строят предположения, пытаются разгадать. Каждый из них этому учился – быстро распознавать характер врага, выявлять его слабости.

Друг другом Игроки интересуются даже больше, чем громадной пирамидой.

Их 12.

Мы в горах Циньлина. К юго-западу от города, ныне известного как Сиань. Это Великая белая пирамида. Она больше, чем в Гизе. Но она очень долго оставалась скрытой от глаз людских. Как и мы.

Игроки перестают рассматривать друг друга и переводят взгляд на пирамиду. По ее поверхности пробегает рябь, и через долю секунды в стене появляется черная дверь, из которой выплывают три фигуры в плащах. Двое остаются возле пирамиды, словно охрана. А 3-я немедленно оказывается возле Игроков, в мгновение ока преодолев все расстояние между пирамидой и лесом. И останавливается за спиной у Сары Алопай. Та изворачивает шею, пытаясь рассмотреть пришельца.

Плащ этого существа испещрен светящимися точками, словно сшит из самой ткани космоса, словно усыпан звездами. На шее у него – диск, покрытый символами. Существо высокое – не менее 7,5 футов – и худое, с широкими плечами и длинными руками. На нем светящиеся туфли, сделанные словно из того же материала, что и Белая пирамида. Ступни очень длинные и совершенно плоские. Голова тоже длинная и узкая. Ни по лицу, ни по голосу не понять, мужчина это или женщина. Кожа – как перламутр. Длинные волосы цвета платины. Глаза узкие и совершенно черные.

Существо странное, явно не из этого мира. И хотя всем Игрокам кажется, что надо бояться, в его присутствии им очень комфортно. Они никогда не видели ничего подобного, но существо каким-то странным образом кажется им знакомым. Кому-то даже чарующим и прекрасным.

Я – кеплер 22b. Вы собрались здесь, чтобы полнить информацию о Последней Игре. Я вам все расскажу. Во-первых, согласно обычаю, вам надо представиться.

кеплер 22b смотрит на Сару. Она понимает, что на какое-то время ей вернули дар речи, но, что сказать, не знает.

– Имя. Номер. Род.

Сара делает вдох и замедляет пульс до 34 ударов в минуту. Это безумно мало. Но она не хочет ни в чем себя выдать, зная, что противники могут что-то понять даже по самым простым заявлениям.

– Я – Сара Алопай, 233-я Линия. Я – из Кахокии.

Способность говорить переходит по кругу направо, словно невидимая эстафетная палочка.

– Яго Тлалок. 21-я Линия. Ольмек. – Яго спокоен и рад, что удалось сесть рядом с Сарой.

– Эшлинг Копп, 3-я Линия. Я представляю латенскую культуру кельтов. – Это и есть та высокая рыжая девушка с тонкими губами, которую Марк разглядел в куче Игроков в пагоде.

Она произносит слова очень четко и отрывисто.

– Хиляль ибн Иса ас-Сальт, 144-я Линия. Ваш брат из Аксума.

Хиляль, утонченный, с очень темной кожей и царственными манерами, говорит вкрадчиво. Глаза у него ярко-синие, зубы – ровные и ослепительно-белые. Руки свободно лежат на коленях. Он кажется высоким и сильным и выглядит именно так, как и должен, по мнению многих, выглядеть Игрок: одновременно и угрожающим, и миролюбивым.

– Маккавей Адлай. Я представляю 8-ю Линию и Набатею.

Маккавей крупный, но не громадный, безупречно одетый: повседневный льняной костюм, белая хлопковая рубаха без галстука. Некоторые Игроки толкуют его желание одеться красиво как признак слабости.

– Байцахан! – рявкает смуглый мальчишка с круглыми щечками и угольками карих глаз.

И умолкает.

Рассказывай остальное.

Байцахан решительно мотает головой.

Ты должен.

кеплер 22b стоит на своем, хотя в голосе его нет ни малейших признаков досады. Байцахан снова качает головой.

«Вот упрямец, – думает Сара, – наверное, с ним будут проблемы».

кеплер 22b поднимает тонкую семипалую руку и мальчик начинает дрожать всем телом.

Совершенно против воли он изрыгает ответ:

– 13-я Линия, дунху. – И смотрит на кеплера 22b со смесью ярости и благоговения.

Следующий Игрок – худой, со впалой грудью, узкие плечи заворачиваются вперед, словно крылья. Под глазами у него темные круги. В углу левого вытатуирована красная слеза. На голове выбрита полоса шириной в дюйм, как ирокез, только наоборот. Глядя на него, Игроки понимают, что он все это время непрестанно резко, но с малой амплитудой, дергал головой.

Моргнув с дюжину раз, он выпаливает:

– А-а-ань Лю. Три-три-три-три-триста семьдесят-семьдесят-семьдесят-семьдесят-семь. Династия Шань.

Первое впечатление юноша произвел ужасное. Слабак-заика среди профессиональных убийц.

– Шари Чопра, – спокойным медитативным голосом произносит красивая девушка с кожей цвета охры. – 55-я Линия. Хараппа.

– Меня зовут Марк Локсий Мегал. Боец 5-й Линии. Поберегите свои задницы, потому что я миноец.

Бравада Марка звучит жалко: слишком похоже на ту чушь, которую несут боксеры на пресс-конференции перед боем.

Другие игроки спокойно обошлись без хвастовства. Кто-то беззвучно хихикает.

– Я – Кала Мозами, – с сильным персидским акцентом произносит худенькая девушка, с яркой красно-синей повязкой на голове. Сила и уверенность, звучащие в ее голосе, совершенно не сочетаются с внешностью. Ее зеленые глаза похожи на влажный нефрит. – 89-я Линия, сестры и братья. Мой род восходит к древнему и золотому сердцу Шумера.

«Эта любит слова, – думает Яго. – Поэтесса. Наверное, врунья».

– Элис Утапала, 34-я Линия, кури.

У Элис очаровательный австралийский акцент. Она огромная, мускулистая, округлых форм. Занимается борьбой, толканием ядра, тяжелой атлетикой. Темная кожа, но глаза еще темнее. Пряди вьющихся черных волос переплетаются, словно змеи в гнезде. Над правым глазом – бледное серповидное родимое пятно. Его край скрыт волосами. Безо всякого гнева – и без зазрения совести – она сплевывает на землю, прежде чем слово переходит к следующему Игроку.

Но следующий Игрок – последний – не подает голоса.

Тиёко Такеда.

Все переводят взгляд на эту немую. У нее бледная кожа цвета слоновой кости, волосы до плеч, идеально ровная челка. Полные, ярко-красные губы. Высокие скулы, круглые щеки. Она бы полностью соответствовала стереотипу скромной японской девушки, если бы не взгляд – прямой, уверенный, целеустремленный.

Тиёко Такеда говорить не может. Она из 2-й Линии, и род ее самый древний. Безымянный и забытый. Мы будем называть его My.

кеплер 22b поднимает и вытягивает правую руку раскрывает ладонь. На ладони возникает белая голограмма, идеальный круг 8,25 дюйма в диаметре.

Гулкий удар гонга резонирует в груди у всех 12-ти, а из вершины башни выстреливает яркий луч света, отмечая точку на ночном небе.

кеплер 22b начинает читать, а круглая голограмма – тихонько вращаться.

– Здесь – всё. Каждое слово, имя, число, место, расстояние, цвет и время. Каждая буква, символ и иероглиф, на каждой странице, в каждом чипе, на каждом волокне. В каждой белковой цепочке, молекуле, атоме, электроне, кварке. Всё, всегда. Каждый вдох. Каждая жизнь. Каждая смерть. Так говорится, так было сказано, так будет сказано вновь. Всё здесь.

Звук гонга снова отдается в груди, и свет, шедший из пирамиды, гаснет.

Вас – Двенадцать. И всем вам суждено умереть – кроме одного.

Победителя.

кеплер 22b переводит взгляд с голограммы на Игроков и внимательно изучает лица.

Как и во всякой игре, первый ход очень важен.

кеплер 22b снова смотрит на голограмму.

Для победы надо собрать три ключа в заданном порядке. Ключ Земли. Ключ Неба. Ключ Солнца. Все они спрятаны здесь, на Земле.

кеплер 22b запускает диск-голограмму словно летающую тарелку. Остановившись строго в центре круга, диск начинает расти, и по его поверхности рассыпаются знаки. Двенадцать тончайших лучей света выстреливают из него и упираются в середину лба каждого из Игроков, и у всех перед внутренним взором встает одна и та же картина: Земля, вид из космоса.

Это – Земля.

Изображение меняется. Синие океаны сереют. По континентам расползаются черные потоки, расцветают красные шрамы. Белые полюса становятся ярче. Синие пространства, зеленые ленты и коричневые пятна пропадают. Яркие цвета, символизирующие жизнь на Земле, остаются только в крошечных, с булавочную головку, точках.

А это – Земля после События. Событие грядет, и оно – часть Последней Игры. Оно уничтожит все. Приз победителя Последней Игры – жизнь. Собственная жизнь и жизнь всей Линии.

кеплер 22b ненадолго замолкает.

Изображение разоренной планеты пропадает.

Кала материализуется на чердаке Большой пагоды диких гусей, ударяясь о жесткий деревянный пол. Она нырнула в пустоту за дверью пирамиды, и ее выкинуло сюда. Девушка едва дышит, но очень рада, что оторвалась от других Игроков.

Пока она предпочитает держаться от них подальше.

Пока ей хочется остаться одной, подышать спокойно и расшифровать бессвязную на первый взгляд цепочку арабских цифр и шумерских букв, которые кеплер 22b вытатуировал в ее сознании и от которых ею словно завладело внезапное умопомешательство, толкающее вперед.

Ей интересно, вызывают ли полученные подсказки такую же мощную реакцию и у всех остальных. И надеется, что да. Потому что это очень странные и неприятные чувства, которые смущают ее и обезоруживают.

Кале не хотелось бы оказаться единственной, кому от этого настолько плохо, у кого в мозгу выжжено послание, не поддающееся расшифровке. Возможно, это ставит ее в очень невыгодное положение. А она не любит хоть в чем-либо уступать другим. И она готова на все, чтобы поправить положение. И как можно скорее. Прямо сейчас.

Комната все такая же, какой она ее запомнила: темная, маленькая, старая. Только нет Игроков, сложенных в углу, словно скрученные в рулон ковры, нет призрачного голоса кеплера 22b.

«Слава Аннунакам», – думает девушка. Не желая столкнуться здесь с кем-то еще из соперников и не зная, когда кто-то может появиться, Кала бросается бежать по узкой потайной лестнице в главную комнату на предпоследнем этаже пагоды, в которой есть окна, выходящие на просторы Китая, на весь белый свет. Свет, которому скоро придет конец.

И множество людей умрет.

Кала останавливается, сжимая шарфы в кулаках, и, глядя на открытое окно, делает пируэт. Нужно убраться отсюда, чтобы оказаться как можно дальше от всех остальных, и как можно быстрее. Она резко встряхивается, и из комбинезона выпадает пара сетчатых перепонок: одна – под руками, вторая – между ног. Девушка пристально всматривается во тьму. Потом она набирает полные легкие воздуха, подбегает к окну…

…И выпрыгивает головой вперед. Она все рассчитала и понимает, какое расстояние ей потребуется. И что до столкновения с землей – всего 200 футов. Этого хватит – но в обрез. Шарфы трепещут и хлопают, перепонки ловят восходящий воздушный поток, и все получается. Кала не падает, а скользит, летит. И на какой-то миг, хотя и очень короткий, чувствует себя свободной.

«Слава богам».

Кода, выжженного в мозгу, больше нет. Других Игроков тоже нет. Давление пропало. Раз – и нет.

Она летит.

Но это длится недолго.

Вот она, земля.

Кала дергает головой и плечами, подает вперед таз. У нее непростой костюм. Он рассчитан не только на полеты, но и на относительно мягкую посадку. По краю перепонок раскрывается несколько крошечных парашютиков, замедляющих приземление. Кала нажимает кнопку на тканевой петле, которая захватывает средний палец, и вся передняя сторона костюма с громким свистом надувается. Когда девушка ударяется о землю, это больно, но ничего страшного. Воздушные подушки сдуваются так же быстро, как надулись, и, как и ровно 238 раз до этого, Кала вскакивает на ноги. И вот она уже бежит. Бежит прочь от этого всего, но в то же время бежит к цели. «Все находится здесь», – вспоминает Кала слова кеплера 22b. Что это значит? Когда он это сказал, девушка почувствовала себя маленькой и незначительной. И это ей не понравилось. Но долго думать об этом не удается: пока она бежит на полной скорости, код снова вспыхивает на переднем плане сознания, как сверхновая звезда.

И притягивает к себе столько внимания, что Кала даже не замечает преследователя.

Сара и Яго попадают в ту же самую комнату, что и Кала. Время – 3:29:54 утра. Кала выпрыгнула ровно 10 минут 14 секунд назад. Но они этого не знают. И Сара даже не представляет, что Кристофер так близко. Если бы она и думала сейчас о нем, то была бы уверена, что он остался в Омахе, в относительной безопасности, и усердно помогает устранять последствия катастрофы. Но она о нем не думает: она вытеснила из головы все мысли о Кристофере.

Прежняя жизнь закончилась.

Слепой прыжок в инопланетную дверь оказался довольно странным опытом. Саре он показался магическим, хотя она знает, что это не так. Примерно то же самое первобытные люди думали про огонь. На самом деле это не магия, а наука.

Продвинутые технологии, основанные на знаниях, которых люди еще не достигли и которых, быть может, им никогда не позволят достичь.

Именно на этом веками держались власть и привлекательность Людей с Неба. Благодаря их машинам, технологиям и способностям бесчисленные древние народы по всему миру принимали их за богов. И Сара понимает, что при желании они могли бы внушить то же самое и современным людям. Вселить благоговение и страх, поработить. Все Игроки в курсе, что земляне для Людей с Неба – всего лишь игрушка. Даже несмотря на то, что мы овладели инженерной геологией, научились расшифровывать цепочки ДНК и строить ядерные реакторы и космические станции, мы, люди, существуем лишь для забавы, словно муравьи, что ссорятся по любому пустяку, убивают друг друга без причины, а еще слишком подолгу смотрятся в зеркало.

Вот только этими муравьями по какой-то причине заинтересовались боги.

– Он все еще у тебя? – спрашивает Сара. У нее кружится голова.

– Да, – кивает Яго, показывая на рюкзак. У него в голове пульсирует боль, дышать трудно, перед глазами плывет.

Ударная волна от взрыва бомбы набатом звучит у него в ушах.

– Ты цел? – Сара протягивает к нему руку.

– Да, – пыхтит он в ответ, распрямляясь.

– Надо уходить. Оставаться здесь опасно.

– Это точно.

Яго поворачивается к двери, ведущей к лестнице, и тут у него за спиной появляется Маккавей. Для Сары это выглядит так, будто Маккавей вышел из-за чернильно-черной шторы, подвешенной в воздухе.

Такое впечатление, что ни от взрыва, ни от телепортации Маккавей совершенно не пострадал.

Он кидается на Яго и хватает его за шею. Первая мысль Сары – о диске. Ей почему-то кажется, что он поможет – хотя она и не знает, как именно, – ей… им… значительно оторваться от остальных.

Сара заносит кулак, чтобы дать Маккавею по затылку, но в этот момент Яго бьет его в голень. Маккавей вскрикивает и сгибается, увлекая за собой и Яго. Сокрушительный удар Сары не попадает в цель.

Яго все никак не удается вырваться из хватки набатейца.

Он вслепую тычет за спину большим пальцем, надеясь попасть Маккавею в ухо. И наконец попадает. Когда Яго вытаскивает палец, раздается хлопок, словно откупорили старую бутылку. Маккавей отпускает его и заходится криком. Одной рукой он хватается за ухо, а другой отчаянно колотит по воздуху.

Сначала – стрела, попавшая прямо в ногу, а теперь – этот грязный удар от мерзкого ольмека. Маккавей не привык к такой боли и к таким унижениям, и из-за этого он просто в ярости.

Прежде чем ему удается собраться с силами, Сара обходит его и бьет ногой в бедро, прямо рядом с раной. Маккавей падает на пол. Теперь проход к лестнице, ведущий вниз, открыт. Можно выбраться из этой ловушки с убийцами. Сара думает, успеют ли они прикончить Маккавея и стоит ли оно того.

Яго таким вопросом не задается: в руке у него уже сверкает нож, готовый встретиться с глоткой Маккавея.

– Осторожно! – кричит Сара, потому что в комнате появляется еще и Эшлинг Копп.

Ее рыжие волосы торчат во все стороны, лицо – в саже от лесного пожара. После того как Ань поджег деревья, ей пришлось повернуть обратно к пирамиде. Девушке страшно; ей кажется, что ее загнали в угол, поэтому вопросов она не задает. Просто вскидывает свой маленький арбалет и стреляет. Яго едва успевает пригнуться – благодаря предупреждению Сары. У него над головой пролетает стрела.

Парень в прыжке раскрывает нож, хватает за лезвие, покрытое оксидной пленкой, и швыряет его в Эшлинг. Та бросает арбалет, рассчитанный всего на один выстрел, хлопает в ладоши, ловит нож и улыбается. Она гордится тем, что ее ход сработал: дедушка хорошо ее обучил.

Когда Яго с Сарой разворачиваются и бросаются к лестнице, нож Яго пролетает у них над головами и врезается в стену. Через несколько секунд они оказываются в большой комнате под крышей пагоды. Яго собирается бежать дальше, но Сара сворачивает в дверной проем и тянет его за руку. Потом она показывает вверх. Над головой – балки. Зазор между балками и внутренней стороной крыши – около фута.

Яго кивает. Он ее понял. Они одновременно подпрыгивают, бесшумно хватаются за грубо обтесанные доски, подтягиваются. Пристально смотрят друг на друга, останавливают дыхание и приказывают сердцам биться все медленнее, медленнее и медленнее.

Эшлинг врывается в комнату и уже собирается броситься дальше вниз, но в самый последний момент останавливается. Она учуяла какой-то запах, прислушалась. Когда она уже поворачивается в их сторону, Сара на секунду задумывается: а почему они от нее прячутся? Кельтка одна, а их двое. Они могут устранить ее очень быстро. Сара смотрит на Яго, и тут с лестницы раздается вопль Маккавея:

– Ублюдки! Я всех вас перебью!

Эшлинг немедленно разворачивается и убегает. Маккавей с громким топотом спускается по лестнице. Со стонами и пыхтением он вваливается в комнату. Выглядит он ужасно: если не считать Марка, который уже мертв, Маккавею пока что досталось больше всех.

Он останавливается посередине комнаты и оглядывается вокруг, но даже не догадывается поднять голову. От всех этих сражений, от неожиданностей Последней Игры и от помещенных в голову подсказок мысли у него путаются. Он крутится по комнате 22 секунды (за это время сердце Сары сделало всего 12 ударов), после чего сверху доносятся звуки: этажом выше прибыл еще один Игрок. Маккавей плюет на пол и уходит вниз по лестнице. Они выжидают еще 3 минуты. Новоприбывший наверняка решил ждать в комнатке наверху. Ольмек и кахокийка беззвучно спрыгивают, спускаются по лестнице и уходят.

– Плохо, что ни одного не убили, – сокрушается Яго, пока они тихонько спускаются по лестнице. И потирает шею, где пальцы Маккавея оставили кольцо синяков.

– Еще успеем, – говорит Сара. Она понимает, что они стали хорошей командой, но не уверена, что команда как явление уместна в Последней Игре. И все же Яго завоевал ее симпатию. К тому же он ей помогал и, что еще важнее, оказался верным. А еще Сара знает, что нравится ему. Она думает, можно ли будет этим воспользоваться. И хочет ли она этим пользоваться.

– Еще раз увижу этого набатейца… – Яго умолкает и сплевывает на пол.

Вниз, вниз, вниз.

Спустившись, они проверяют, чисто ли на горизонте. Выходят из пагоды и направляются в сторону дороги, стараясь держаться в тени. Сара и представить себе не может, что не более 30 минут назад здесь был парень из Омахи, которого она все еще любит.

И ни Сара, ни Яго не подозревают, что из окна за ними наблюдает Ань Лю, изготовитель хитроумных бомб, который прошел через портал после Эшлинг.

Наблюдает и наводит на них длинный металлический предмет.

Это какая-то палочка.

Антенна.

Микрофон.

Хитрая – хлоп — подлая – хлоп — коварная – хлоп! – штуковина.

Тиёко Такеда крадется через лес. Она видела, как Ань Лю начал взрывать бомбы, – смотрела и улыбалась. По ее мнению, это был прекрасный ход. Просто прекрасный.

Смерть и полный беспредел – что может быть лучше, если хочешь заморочить всем головы и скрыть свои истинные намерения?

Тиёко следит за ольмеком и кахокийкой, которые пробираются к пирамиде. Она – справа от них, к востоку, ее движения беззвучны. Туда же бежит и набатеец, но ольмек с кахокийкой его не замечают.

А вот Тиёко заметила. Потом она видит, как девочка из Шумера тоже входит в таинственную пирамиду и сливается с ртутной стеной.

Великая белая пирамида очень о многом говорит Тиёко Такеде, немой из древнейшего народа Му Игроку 2-й Линии. Даже просто смотреть на этот памятник – уже большая честь. Это космическая веха, веха истории, общности. Тиёко знает, чем эти пирамиды были в древности для Хранителей Игры: причальными столбами для их кораблей, порталами, источниками энергии. И быть может, когда-нибудь, после того как все еще несколько раз изменится, так будет снова. Эти постройки или их останки сохранились в Китае, Египте, Шумере, Европе, Индии и в обеих Америках. Многие из них уже рассыпались, другие занесло землей, а на земле выросли леса. Другие были осквернены людьми, этими невеждами, не заслуживающими выжить после События. А некоторые – как например, этот нетронутый экземпляр, – даже не открыты. Но именно эта пирамида – совершеннее всех.

Ее не осквернили ни руки, ни ум человеческий. Ее не тронули ни дождь, ни ветер. Она не источена корнями, не изъедена почвой. Ее не сотрясали ни землетрясения, ни извержения вулканов. Эта пирамида – особенная.

Будь это возможно, Тиёко осталась бы здесь и любовалась ею неделю, две, три. Разобралась бы с ее пропорциями. Измерила бы ее площадь. Перерисовала бы украшающие ее знаки. Попыталась бы их расшифровать. Но она не может этого себе позволить.

Игра началась.

И Тиёко должна следить за остальными Игроками. На плечах висят веревки-ходзё. Бросала она их лишь для того, чтобы отвлечь внимание, – с той же целью, с которой Ань использовал взрывчатку. Они, конечно, оказались не столь эффективными, но свою задачу выполнили. Ходзё лишь служили прикрытием, которое позволило ей метнуть крошечный дротик с чипом в шею Яго. Ему, наверное, показалось, что просто комар прожужжал.

Яго Тлалок, ольмек. Он явно объединился с Сарой Алопай, кахокийкой. Два Игрока из древнеамериканских индейских родов. Тиёко наблюдает, как они приближаются к пирамиде. Она так близко, что слышит их голоса, но слов разобрать не может. Следом за ними хромает Маккавей. Яго с Сарой его все еще не заметили. А вслед за набатейцем идет Эшлинг Копп. Кто кого поймает, кто с кем сразится, кто умрет?

Ольмек пропускает кахокийку в дверь. И они исчезают, словно по мановению волшебной палочки. Тиёко ускоряет шаг, надеясь успеть раньше Маккавея, но тот слишком уж близко. Она знает то, чего не знают другие: у Сары с Яго – диск, и за ними надо следить. Потомки My поклоняются дискам как священным и таинственным символам. И тот, что достался Яго, Тиёко узнала мгновенно: это один из дисков Байан-Кара-Улы, которые давным-давно упали с небес на землю. На этих дисках – информация и знания, подсказки и указания.

Тиёко понимает, что надо идти за диском. Если он перейдет к другому Игроку, она последует за другим Игроком. И так – до тех пор, пока не подвернется случай его украсть. Тиёко знает, что диск приведет к Ключу Земли. И ей известно, что понимает это одна она.

Потому что именно такую подсказку оставил у нее в сознании кеплер 22b. Простую и ясную, безо всяких шифров: «Ты – из народа My. А значит, ты одна понимаешь, куда приведет этот диск».

На глазах у Тиёко Маккавей подходит к пирамиде и, пошатываясь, скрывается в дверном проеме. Меньше чем через минуту за ним последует Эшлинг. Никто из них так и не заметил, что за ними беззвучно наблюдает Тиёко. Она войдет следом за кельткой. А пока она выжидает. По-видимому, ей осталась всего минута, чтобы провести ее рядом с этой величественной сверкающей пирамидой. Девушка кланяется ей, выражая почтение и восхищение, погружаясь в тихое мгновение наедине с этим чудом и благодаря ее за то, что она есть.

Но тут покой Тиёко нарушает какой-то резкий звук вдалеке. Девушка инстинктивно падает. Там, где только что находилось ее сердце, проносится стрела.

Кто-то ее все же заметил.

Мальчишка.

Байцахан.

Тиёко прикидывает: между кромкой леса и порталом – семь больших шагов открытого пространства. Рисковать она не будет, ее могут подстрелить. Но надо сменить местоположение, иначе мальчишка в нее попадет. Тиёко ползет вперед. Следующая стрела пронзает землю неподалеку, но это был выстрел наугад. Тиёко уверена, что Байцахан ее больше не видит.

Она добирается до толстого дерева, становится за ним и мысленно прослеживает траектории летевших в нее стрел. Вычислив точку, из которой они были пущены, она видит и мальчишку: тот сидит среди деревьев на корточках. До мальчишки примерно 90 футов.

Нанести удар можно вполне.

Тиёко лезет в карман куртки и достает пять титановых сюрикенов, острых, как бритвы. Пальцы пускаются в пляс, и звездочки раскладываются веером, словно карты.

Тиёко подбрасывает одну из них и ловит второй рукой.

Она никогда не действует безрассудно. Убийство она понимает как плод союза возможности и необходимости. Жизнь она не ценит, но убийство для нее все же не пустяк. Мы ведь люди. У каждого всего одна жизнь, которую надо почитать. И прежде чем лишить другого человека жизни, всегда надо всё как следует взвесить.

Тиёко начинает тихо спускаться с холма, оставив пирамиду позади. Усилием воли она держит глаза широко открытыми, хотя зарево огня все еще слишком яркое. Остановившись возле упавшего дерева, девушка ставит на него левую ногу и делает первый бросок.

Она застала мальчишку врасплох.

Почти.

В самый последний момент Байцахан падает ничком. Сюрикен пролетает у него над головой и впивается в дерево.

Тиёко дышит.

Стоит неподвижно.

Ждет.

Краем глаза она замечает, как Эшлинг Копп входит в портал.

А Байцахан встает, подставляясь, накладывает стрелу на тетиву и лихорадочно оглядывается в поисках Тиёко.

Дурачок.

Девушка бросает вторую звездочку, и та вонзается ему во внешнюю сторону плеча, уходя глубоко в плоть.

Байцахан вскрикивает.

Она снова перемещается – так, чтобы оказаться прямо напротив двери. Бросает еще одну шестиконечную звездочку, которая, беззвучно вращаясь, превращается в дисковую пилу, нацеленную мальчишке прямо в лоб. Но внезапный порыв ветра меняет курс сюрикена, и тот лишь чиркает по макушке, снимая кусок плоти и волос.

Байцахан снова вскрикивает – на сей раз с угрозой в голосе – и в отчаянии пускает в темноту еще одну стрелу.

Тиёко позволяет себе вдохнуть воздуха. Ветер стихает. Девушка поворачивается к пирамиде, делает прыжок с переворотом через большой камень и из положения ногами вверх мечет последний сюрикен в этого противного мальчишку с одним-единственным именем – в Байцахана, дунху 13-й Линии.

Приземлившись на ноги, она беззвучно врывается в таинственную дверь. Попала ли она в цель – неизвестно. Но ей все равно. Мальчишка слишком безрассуден, такой долго не продержится. Если его не убила она, это сделает кто-нибудь другой.

Тиёко оказывается в той же потайной комнате, где все они встретились впервые. Переход ее не дезориентирует, как остальных. Девушка тихонько подкрадывается к двери, спускается по лестнице и видит, как Эшлинг выходит из главной залы под крышей пагоды. Тиёко ждет, а потом, прижимаясь к стене, огибает комнату по периметру – неслышно и скрытно, как призрак. Она не замечает парочку, висящую на балках под потолком, – а они не замечают ее. Так она и уходит – незамеченной.

Хиляль ибн Иса ас-Сальт может похвастаться красивыми руками.

Сколько бы он ни карабкался по стенам, сколько бы ни метал ножей и ни махал молотом, сколько бы ни двигал камней, ни ломал костей, ни паял проводов, ни перелистывал страниц, сколько бы ни отжимался, ни подтягивался, ни делал стоек вверх ногами, сколько бы ни бил, ни ломал досок, ни чистил пистолетов, – он всегда ухаживал за ними, за своими красивыми руками.

Кокосовое масло.

Настойка розмарина.

Жир молодых ягнят, вытопленный прямо на бойне.

Пилочка с рукоятью из слоновой кости.

Его ногти – идеальные диски, белеющие на темной коже.

Гладкие кутикулы. Никаких мозолей не видно. Кожа нежна, как бархат.

Хиляль не проходит через портал Великой белой пирамиды, окутанной саваном потусторонних тайн и древности. Он предпочитает уйти в лес. Поначалу он двигается очень быстро, чтобы его не настигли дым с огнем, да и остальные Игроки. Эти безумцы, которые отказались его слушать, не пожелали уделить ему и пяти минут и сразу начали убивать. Хиляль вздыхает.

Как только он выходит из пределов видимости этой вневременной пирамиды, в лесу становится тихо и спокойно. Теперь это обычный, знакомый лес, как все леса знакомы тем, кто проводит в них много времени. Никого из остальных Игроков Хиляль не встречает и через 12 часов хода добирается до селения, которого у него на карте нет. Всего лишь перекресток грунтовых дорог, плюс корова, стая кур и несколько деревянных хижин.

Хиляль останавливается прямо на перекрестке. Из хижин никто не выходит, но из самодельных труб валит дым, и ноздри Хиляля улавливают запах готовки.

Наконец из одной двери выглядывает девочка, и тут же слышатся приглушенные голоса взрослых. Девочке явно велят не высовываться, но она не слушается. Ребенку любопытно, и она выходит на дорогу. Она еще ни разу не видела чернокожего. Еще больше ее удивляют синие глаза пришельца – дар, унаследованный от древних предков.

Для нее он все равно что инопланетянин.

Девочка (на вид ей лет 7–8) останавливается перед Хилялем.

У нее на шее красная веревочка, на которой висит маленький серебряный крестик.

Хиляль протягивает свои красивые руки, сложив их чашей. Опускает, и девочка смотрит ему в ладони. Там ничего нет. Юноша понимает, что она рассматривает его великолепную кожу, которая на ладонях светлее, чем на тыльной стороне. Ближе к правому запястью она замечает небольшой шрам. Широко распахнув глаза, девочка встает на цыпочки.

Это его собственный крестик – клеймо на безупречной коже.

– Я пришел с миром, сестра, – произносит он по-английски.

Слова ей непонятны, но от мягкости его голоса тонкие губы расплываются в улыбке.

Но тут у него за спиной раздаются шаги, и девочка перестает улыбаться.

Она машет руками, словно отгоняя злого духа, отбегает на несколько шагов.

Хиляль остается стоять неподвижно.

Ему нет нужды оборачиваться.

Он закрывает глаза. Слушает. Это человек. Босой. Пытается бежать беззвучно, но ему это не удается. Руки у него подняты, он держит что-то вроде биты или дубины. Дыхание сдавленное, нервное, напряженное.

В самую последнюю секунду Хиляль делает шаг вправо, и топор взрезает воздух в нескольких миллиметрах от его плеча. Острие уходит в землю. Хиляль спокойно протягивает руку, хватает нападавшего за большой палец правой руки и ломает его. Тот выпускает топор, а Хиляль ведет палец по дуге. И тело следует за ним.

Хиляль слегка сдвигает брови, но быстро стирает с лица все признаки эмоций. Нападавший сам виноват. Хиляль бьет его по колену, не выпуская пальца. Человек дергается и падает, словно ему дали под дых.

Он еще пытается нанести удар левой рукой, но Хиляль легко уворачивается и вновь демонстрирует этим христианам-изгоям крестик на ладони.

– Я пришел с миром, – повторяет он по-английски. – Так же как некогда пришел к нам наш общий брат Христос.

Мужчина приподнимается, недоуменно морща лоб, и потом снова замахивается. «Опять насилие. Ну почему всегда первым делом прибегают к насилию?» Хиляль недовольно качает головой и бьет мужчину по шее, временно парализуя его. Потом он отпускает палец, и мужчина падает на землю, словно тряпичная кукла. Хиляль поднимается и объявляет всему поселению – на этот раз уже на сносном китайском:

– Я – путешественник из другого мира, и я хочу есть. Помогите мне, а я сделаю все возможное, чтобы помочь вам, когда придет время.

Со скрипом приоткрывается дверь. Потом еще одна.

– А оно придет, мои братья и сестры во Христе. Оно придет.

Время – 11:16 того же дня. Сара и Яго не спали. С тех пор как они ушли из пагоды, никого из остальных Игроков они больше не встретили. Позавтракали они на ходу – рисом, чаем и апельсинами. Решив пока держаться подальше от пагоды, кратера и центра Сианя, они отыскали такси, сели и сказали: «В отель». Таксист едет на юг уже больше часа, время от времени пытаясь их высадить, но ребята суют ему деньги и просят двигаться дальше, вывезти их из города. Они хотят найти какое-нибудь маленькое и неприметное местечко.

Но пока еще не нашли. И такси едет дальше.

Яго лезет в рюкзак и впервые после их поспешного бегства достает диск. Поднимает, крутит в свете полуденного солнца, проникающего через окна машины, пытается разобраться, но безуспешно. Заметив странный предмет в зеркале заднего вида, водитель начинает что-то говорить.

Но ребята его не понимают.

Таксист вообще какой-то странный. Он знает, что пассажиры не могут понять ни слова из его речей, но все равно не смолкает. Время от времени он бросает руль и принимается энергично махать руками, от чего машину дергает из стороны в сторону. Сара уже устала – от него, от шума, от езды.

Она отворачивается к окну и смотрит, как город сменяется пригородом, а пригород – сельской местностью. Ей надо успокоиться и собраться с мыслями.

Сара пытается представить что-нибудь приятное, какое-нибудь место подальше отсюда. И в результате снова начинает думать о Кристофере. Вспоминает вечер перед выпускным, перед тем как метеорит разрушил ее школу и убил ее брата. Кристофер заехал за ней домой и повез в уединенное местечко на реке Миссури, где устроил для возлюбленной пикник. Но им было не до еды: почти все время они провели под одеялом – целовались, обнимались, шептали что-то между поцелуями, держась за руки, переплетясь телами. Вечер получился отличный, один из лучших за всю жизнь. И хотя Сара все время твердила себе, что надо забыть о Кристофере по крайней мере до окончания Игры, как только она решила подумать о чем-то приятном, первая мысль оказалась о нем.

Но как бы Саре ни хотелось погрузиться в воспоминания о том, как они с Кристофером были вместе, поверх накладывается назойливый код, внедренный в ее сознание кеплером 22b.

Длинный и бессмысленный числовой ряд. Как она ни старается подумать о чем-нибудь другом, как ни пытается отвлечься от него, какими бы приятными ни были воспоминания, какими бы сладкими ни были бы фантазии, числа не уходят.

Фэн Тянь качает головой, заводит мотор и трогается с места.

Наконец-то он избавился от этих чудных и дерганых иностранцев. Он ни слова не понял из того, что они говорили, но это и неважно; на своем веку он повидал достаточно мрачных парочек из-за границы, чтобы распознать влюбленных в ссоре. Глупые дети. Но зато чаевые дали хорошие.

Таксист вставляет CD-диск, включает на полную какую-то попсу и, трясясь по грунтовой дороге, закуривает сигарету. Потом сворачивает на асфальт и проезжает мимо красного мопеда, которого там раньше не было. Но не обращает на него никакого внимания.

Проехав совсем немного, он с удивлением замечает на обочине молоденькую японку при макияже, в коротких джинсовых шортах и ярко-синем парике. На плече у нее – огромная стильная сумка. Девушка машет ему рукой. По-японски – показывая пальцами вниз и энергично мотая запястьем. Для китайца этот жест означает «проваливай».

Таксист притормаживает рядом с ней.

Вокруг больше никого не видно.

По одну сторону дороги – пшеничное поле. По другую – бамбуковые заросли.

Откуда она взялась?

Девушка наклоняется к окну и подает ему карточку. Таксист выключает музыку. У девушки приятная улыбка, накрашенные блеском губы, ямочки на щеках. На карточке почерком настоящего китайца написано: «Простите, я немая. Вы не отвезете меня в Сиань?»

Какая удача! Он получит плату и за обратный путь. Таксист кивает, указывая на заднее сиденье. Но, как ни странно, японка открывает переднюю дверь и усаживается рядом с водителем. Она похожа на пылкую школьницу. В голову Фэн Тяню закрадываются не самые праведные мысли. Девушка захлопывает дверь, кивком указывает на дорогу и хватает с приборной панели его пачку сигарет.

Какая нахальная.

И еще страннее тех двоих.

Но хоть повеселее.

Может, обратная дорога в Сиань будет не такая скучная.

Таксист переключает передачи и сосредотачивается на дороге. Пассажирка поворачивается к нему и показывает на сигарету. Просит прикурить. Он достает «Зиппо», со щелчком открывает, крутит большим пальцем колесико. Одним глазом он следит за дорогой, другим – за струйкой дыма.

И не замечает модифицированный «тазер», который девушка втыкает ему в шею. 40 000 вольт пронзают тело таксиста. Тиёко хватается за руль и дергает ручной тормоз. Крепко прижимая тазер к шее водителя, она смотрит, как он корчится. 11 секунд. Потом снимает палец с курка и проверяет пульс. Пульса нет.

Тиёко откидывает спинку своего сиденья. Снимает с таксиста солнцезащитные очки и кладет их на приборную панель. Вытаскивает зажигалку из его наэлектризованных пальцев. Потом перебирается назад и, опустив спинку заднего сиденья, открывает багажник. Перетаскивает труп к себе на колени без особых усилий (для своего роста Тиёко необыкновенно сильна) и заталкивает в багажник. Затем снова перелезает на переднее сиденье, снимает парик и бросает его под ноги. Достает из сумочки простую рубашку с воротником, еще один парик и пачку влажных салфеток. Переодевается. Теперь у нее вид юноши. Тиёко смотрится в зеркало, поправляет парик и снимает макияж салфеткой. Потом извлекает из сумки небольшой пакетик, в котором оказываются тонкие накладные усы. Она прилепляет их на лицо.

На все это уходит меньше двух минут.

Затем Тиёко заводит машину и отъезжает. Смотрит в зеркала. Рядом никого. Никто не видел. Свидетелей нет, так что больше никого убивать не придется. Тиёко надевает очки покойника, достает из пачки еще одну сигарету, чиркает зажигалкой, втягивает дым. За всю ее жизнь это лишь 4-я сигарета, но она хороша. Вкусная. Она расслабляет, успокаивает, помогает переварить только что совершенное убийство. Этот человек должен был умереть, потому что видел диск. Тиёко не может рисковать. Пусть даже это был бы самый тупой таксист на планете, рисковать нельзя никак.

Теперь об этом знают только Яго, Сара и сама Тиёко.

У Шари Чопры – новая проблема, непредвиденная.

29, 9, 8, 2, 4.

Она никак не может прекратить перебирать в уме эти цифры.

29, 9, 8, 2, 4.

Всю жизнь без труда находила внутренний покой, но теперь что-то изменилось. После того как она встретилась с другими Игроками, после того как она получила подсказку. Что-то начало поедать ее изнутри, скрести, проситься наружу, чего-то требовать.

Эти числа.

29, 9, 8, 2, 4.

Они ползают у нее в голове.

Шари пытается отбросить мысли о будущем, сосредоточиться на дыхании, смотреть с закрытыми глазами.

Но ничего не работает.

29, 9, 8, 2, 4.

Что значат эти числа?

Что от них может зависеть?

29, 9, 8, 2, 4.

Чего Шари хотелось бы самой, так это пряного чая с молоком в глиняной чашечке. Напиться сладкой согревающей жидкости, а потом бросить пустую чашку на землю и посмотреть на красные осколки. И пойти дальше своей дорогой под выкрики уличных торговцев. Шари хочет дам алу и дальчини пулао на ужин. Хочет бабушкин кокосовый чатни. И еще – домой, она хочет домой. К своему любимому, к любви всей своей жизни. Шари хочет его увидеть. Прикоснуться к нему. Но на первое место выходят цифры и то, чего хотят они. Они заполонили ее мысли, выталкивая все остальное.

29, 9, 8, 2, 4.

Шари едет автобусом 3-го класса в Чэнду столицу Сычуаня. В автобус она села вслед за Элис Улапалой. Эту огромную кури она заметила еще в лесу и следила за ней до Сианя. С момента общей встречи в пирамиде не прошло еще и 30 часов.

Элис не заметила преследовательницу – или по крайней мере не подала виду. Элис сидит в передней части автобуса.

Пробравшись мимо нее, Шари расположилась посередине.

Вообще-то, автобус забит под завязку.

И голова у нее забита.

Под завязку.

Мозги кипят.

Как такое могло случиться? Шари всегда полностью контролировала свои мысли. Остальные Игроки посвятили себя развитию тела, но Шари оттачивала свой разум, как лезвие ножа, и медитация была ее точильным камнем. У нее практически совершенная память. Ее мозг впитывает любые мелкие подробности так же жадно, как пил бы воду умирающий от жажды в пустыне. Может, именно от этой открытости ей и настолько больно. Может, она оказалась слишком уж восприимчива к подсказке.

29, 9, 8, 2, 4.

Сзади начинает плакать какая-то женщина. Говорит, что у нее болит живот. Кондиционера в автобусе нет, а пекло ужасное и все усиливается. Нагретый двигателем воздух плавает по автобусу, а мотор все крутится, изрыгая новые порции жара, воняет маслом, бензином и огнем.

Может, надо их перевернуть? 4, 2, 8, 9, 29. В этой последовательности что-то есть? 4, 2, 8, 9, 29. И что? Это одно число? Или формула? 2 в квадрате – 4, в кубе – 8, плюс 1 равно девяти, если перед девяткой добавить 2, получается 29.

И что?

Что?

Что-что-что.

Шари истекает потом. И от жары, и от напряжения в мозгу.

Она хочет его увидеть. Ей захотелось этого, как только она услышала Вызов.

Она хочет увидеть его прямо сейчас.

Шари хочет увидеть Джамаля. Своего лучшего друга.

Своего джану, любимого.

Никому из остальных Игроков нельзя знать о нем.

О них.

Об ее муже и маленькой дочери, которую тоже зовут Элис, как и эту кури, которую Шари преследует. Она видит в этом добрый знак – в том, что ее дочь и этого Игрока зовут одинаково. Шари всего 17, но она уже женщина. Мать и жена. И это должно оставаться тайной. Секретом. Иначе это может подставить ее под удар. Потому что она их любит. И они должны выжить. Просто обязаны.

Но другим об этом знать нельзя.

Женщина сзади продолжает причитать, ей стало еще хуже.

Другие пассажиры возмущенно кричат. Шари пытается отвлечься от этого шума и сосредоточиться на цифрах.

29, 9, 8, 2, 4. 29, 9, 8, 2, 4. 29, 9, 8, 2, 4. 29, 9, 8, 2, 4.

Но женщина все не умолкает. Она орет еще громче и так колотит по окну, что стекло вот-вот разобьется. Шари оборачивается и видит, что другие пассажиры столпились вокруг той женщины и отчаянно машут руками. Похоже, они впадают в панику. Но водитель, не обращая на них внимания, едет дальше, трясясь по кочкам. Вдруг из-за спинки сиденья взлетает рука, сжатая в кулак. Кто-то спрашивает, нет ли среди пассажиров врача.

Но врачи не ездят на автобусах 3-го класса.

Спрашивают еще о чем-то. Шари разбирает одно слово: акушерка. Нет ли в автобусе акушерки?

Шари не акушерка, но она сама мать, и у нее 13 младших сестер и семь братьев, 29 (опять это число!) племянников и племянниц, несколько дюжин кузенов. У ее отца было пять жен. Такова уж ее Линия. Беспорядочная, большая и, слава всем богам, не бедная. Но и маленьких ртов в ней тоже хватает.

А в хвосте автобуса хочет выйти наружу еще один рот. Хочет дышать, кричать и есть.

Спокойно.

Успокойся.

Там маленький ротик, который пытается начать жить.

Шари смотрит на Элис. Над спинкой сиденья видна копна ее волос. Похоже, что кури заснула. Жара, автобус подпрыгивает, женщина орет – поразительно, что в такой обстановке кто-то может спать. Возможно, у кури в голове не такая сумятица, как у самой Шари. Она бы тоже с удовольствием поспала. Элис никуда не денется. Слишком уж она беспечная.

И Шари решает помочь.

Она поднимается и идет к роженице, на ходу доставая из поясной сумки антисептик. Выдавливает и смазывает пальцы и ладони.

– Извините, – говорит она на плохом китайском, убирая тюбик. Запах спирта в антисептике странным образом освежает. Некоторые смотрят на нее, качая головами. Они явно не этого ждали.

– Я понимаю, что я молоденькая иностранка, но я могу помочь, – объясняет Шари. – У меня у самой ребенок, я присутствовала при родах двадцать один раз. Пожалуйста, дайте мне посмотреть.

Те, кто стоял возле роженицы, расступаются. Это не женщина, а совсем еще девочка. Наверное, лет 13-ти.

Шари тоже когда-то была такой. Хотя свою Элис она родила не в душном автобусе. В тот день выдалась отличная погода, и Джамаль держал ее за руку.

Как бы ей хотелось, чтобы он был сейчас рядом.

Головка ребенка уже показалась. Осталось недолго. По идее он уже должен был бы выйти, но, видимо, что-то пошло не так.

– Разрешите, я помогу? – спрашивает Шари.

Девчонка перепугана. На переносице и на скулах у нее полопались кровеносные сосуды. Она кивает.

Это очень больно.

Пот, слезы, страх.

Внезапно на Шари нисходит покой. На какое-то время она забывает и об Элис, и о Последней Игре. И даже эти проклятые числа уходят из головы.

– Меня зовут Шари.

– Линь.

– Дыши, Линь. Я сейчас положу вот сюда руки. Ты вдохнешь, а я пощупаю. Но не тужься. Я правильные слова говорю? Я китайский знаю плохо.

– Я понимаю. Тужиться не буду. Ты пощупаешь.

– Правильно. Хорошо. А теперь раз, два, три, делай большой вдох.

Линь набирает полные легкие воздуха, надувает щеки.

Шари дотрагивается до ее кожи – горячей, влажной. Начинает мять живот и нащупывает ручку ребенка. Она застряла. На нее намоталась пуповина. Если пуповина слишком короткая, ребенок погибнет – и мать, возможно, тоже. Если длины окажется достаточно, надежда есть.

Какой-то мужчина притащил охапку бутылок с водой из ящика в голове автобуса.

Шари смотрит на него.

Ему тоже страшно.

Это тоже еще не мужчина.

Мальчишка 14-ти, может, 15-ти лет.

Отец ребенка.

Шари кладет руку ему на запястье:

– Не волнуйся.

Он нервно кивает, даже не взглянув на нее. Он смотрит только на Линь. А Линь – на Шари.

Шари просит его полить ей воды на руки, чтобы смыть спирт.

Он выполняет просьбу, но при этом по-прежнему смотрит в глаза Линь.

– Пуповина намоталась на ручку. Я попробую распутать.

Линь кивает, в глазах у нее страх.

Шари поднимает глаза и видит лица окружающих. И тут происходит то, чего она так боялась: над толпой миниатюрных китайцев поднимается огромная Элис Утапала. Взгляды Игроков встречаются.

– Что происходит? – интересуется кури. Голос у нее спокойный, даже дружелюбный.

Шари в ужасе.

– Помогаю этой девочке, – отвечает она по-английски.

Для остальных пассажиров Элис – как великанша из другого мира. Да в некотором смысле так и есть.

– Надо автобус остановить, – говорит Элис. Шари не уверена.

В таком случае Элис будет проще сбежать. Но иначе девушка с ребенком могут умереть.

– Хорошо, – решается Шари, – Элис, пожалуйста, попроси водителя.

– Ладно, подруга.

Элис разворачивается. На Шари вдруг находит что-то странное. Безрассудное желание, но, кажется, это будет правильный поступок. Хотя она и решила скрывать, что у нее есть семья, инстинкт подсказывает обратное. И она выкрикивает Элис в спину:

– Мою дочку тоже зовут Элис!

Элис Улапала замирает. Оглядывается через плечо. Шари замечает на темной коже кури серповидное родимое пятно, похожее на ущербную луну. Девушка словно обдумывает, можно ли верить услышанному. Можно ли верить Шари.

– Правда?

– Да, – в отчаянии отвечает Шари. – И я не знаю, зачем я это тебе сказала.

– Правильно сделала. Дети – ангелы. Я надеюсь, вы с ней скоро встретитесь. Правда.

– Спасибо.

– Нет проблем, подруга. – Кури идет по проходу, а крестьяне расступаются перед ней, как Красное море перед Моисеем. Шари смотрит на Элис. Та что-то объясняет водителю.

Не проходит и минуты, как автобус останавливается.

Происходящим заинтересовались уже все. Кто-то переживает за Линь, кто-то злится, что рейс задержится.

Шари переводит взгляд на Линь и забывает об Элис, Игре, Вызове и даже о Джамале со своей маленькой Элис.

Она полностью сосредоточивается на одной задаче. Мысли ясные и четкие.

– Будет больно, – сообщает она Линь. – Но недолго.

«Вскоре все так или иначе закончится», – думает Шари.

– Вдох!

Линь повинуется. Рука Шари скользит по головке ребенка, по лицу. Она чувствует, как у него бьется сердце: тук-тук-тук.

Младенец сильный. Роженица кричит. Отец, испугавшись за Линь, тянется к Шари, но его останавливает мужчина средних лет в круглых очках и поношенной парусиновой шляпе.

Пара женщин ахает. Девушка вопит еще громче.

Шари нащупывает пуповину. Исследует ее, пытается просунуть между пуповиной и ручкой палец, потом еще один. Младенец выгибает спину, тычется лицом Шари в запястье. Теперь она чувствует, как бьются уже два сердца: матери и ребенка. Шари старается пропустить пуповину вниз. Линь тяжело дышит, у нее начинают трястись ноги.

– Держись, уже почти получилось!

Из проезжающей по дороге машины раздается гудок, кто-то кричит из открытого окна.

Шари поднимает голову. Прямо напротив автобуса стоит Элис Улапала. Она встречается взглядом с Шари, подносит ладонь ко лбу в жесте почтения и садится в машину. Шари понимает, что надо бы бежать за ней. Нужно Играть.

Но она не может.

Она ведет палец. Пуповина сдвигается на один сантиметр. Пульсы у матери с ребенком как будто бегут наперегонки. Собственное сердце Шари тоже включается в гонку – со скоростью породистого скакуна.

Элис уехала.

А Шари все еще здесь.

И пока здесь и останется.

Натянутая пуповина цепляется за ее указательный палец.

Шари опускает плечо. Линь напрягается, дыхание становится неровным, живот сковывает схватка.

– Дыши!

Пульс ребенка замедляется. И еще, и еще.

– Дыши! Дыши!

Линь старается, но боль почти невыносима.

Шари опускается, загибает кончик пальца и подцепляет пуповину, больно упираясь костяшкой пальца в тазовую кость роженицы.

Линь начинает терять сознание.

– Лейте воду на лицо!

Какая-то женщина выполняет приказ. Линь приходит в себя.

У нее нет сил, она едва может двигаться.

А Шари спокойна. Ее саму это удивляет. У нее в руках, можно сказать, целая жизнь, даже две жизни. А мысли остаются такими ясными и умиротворенными.

«Это и есть Игра», – понимает она.

кеплер 22b назвал Игру загадкой жизни. «Это загадка жизни».

29.9.8.2.4.

Сейчас все сойдется.

Она – Игрок, и она в Игре.

Ребенок толкается в запястье. Шари продолжает свои старания и наконец высвобождает пуповину. Медленно разгибает пальцы и вытаскивает руку. И чувствует, как у младенца учащается пульс.

– Готово.

Мужчина в очках улыбается, льет ей воду на руки. Шари смывает кровь и околоплодную жидкость прямо на пол автобуса.

– Линь, ты меня слышишь? – Девушка вяло кивает. – Ребенок почти вышел. После следующей… – Шари не знает слова «схватки» на китайском, поэтому изображает его пантомимой, заламывая руки и кривя лицо. Линь ее понимает. – После этого – дыши и тужься, дыши и тужься, дыши и тужься.

– Хорошо. – Девушке все еще страшно.

Они ждут. Шари протягивает ей руку. Линь хватается за нее, старается улыбнуться. Отец ребенка берет ее за другую руку. Схватки возобновляются.

– Давай! – Шари выпускает руку Линь и готовится принять ребенка. – Давай-давай-давай!

Линь делает, как ей велено, снова и снова, и вот он выходит, выходит и кричит.

– Мальчик! Мальчик! Мальчик! – ликуют пассажиры, увидев его. Новость разносится по всему автобусу. Водитель заводит мотор, но какая-то старушка бьет его свернутой газетой, и он снова его выключает.

Шари держит новорожденного на руках. Линь плачет, и в этих слезах – всё: надежда, радость, горе, боль. Шари передает малыша отцу, который светится от радости. Кто-то вручает ему шарф, чтобы завернуть младенца. Шари достает из сумочки складной нож и перерезает пуповину.

Молодых родителей окружает огромная толпа. Шари отступает назад. Сердце до сих пор колотится, как бешеное.

В Последнюю Игру можно играть по-разному.

Шари улыбается.

Когда она идет к своему креслу, люди перед ней расступаются.

Она теперь героиня. Ей уступают место. Шари садится, мысленно благодаря австралийку за то, что та была здесь. Каким-то образом ее присутствие помогло. Когда адреналин начинает испаряться, Шари осознаёт, что мучившие ее числа ушли.

А вместо них появилась череда букв на санскрите. Непонятная мешанина. Шари крутит их в голове, и наконец они складываются в осмысленную фразу.

Теперь этот ребенок принадлежит твоей Линии.

Если не победишь, он умрет.

Хозяин гостевого дома, Вэй, мужчина лет пятидесяти с лишним, работает на путешественников, желающих отдохнуть от суеты Сианя. По его словам, почти все его клиенты уезжают на день в город или на какие-нибудь пирамиды неподалеку.

Он с гордостью отмечает, что фотографию, висящую в рамке за стойкой регистрации, сделал он сам. На ней изображена пирамида, залитая оранжевым закатным солнцем, – небольшое белое облако на заднем плане.

Вэй очень хорошо говорит по-английски и по ошибке принимает эту странную на вид парочку за влюбленных. Яго пытается воспользоваться случаем и приобнимает Сару за талию, но она пихает его локтем в бок, и он тут же убирает руку.

Вэй смеется.

– Путешествовать, друзья мои, не всегда легко. Но можете не сомневаться, что я о вас хорошо позабочусь. Это моя работа. Вэй видит, что вам нужен отдых.

– И еще какой, – говорит Сара.

Вэй снова смеется и бросает многозначительный взгляд на Яго:

– Может, когда отдохнете, больше не будет пихаться локтями, а?

Яго с Сарой коротко переглядываются. Он улыбается ей, сверкая бриллиантами в зубах, но лицо девушки остается невозмутимым. И Яго меняет тему:

– Скажите, мистер Вэй, а выход в Интернет у вас есть?

– Рядом со столовой установлен общий компьютер. У меня есть спутниковая тарелка и генератор на случай, если отключат свет. Так что мы всегда на связи с миром, – с гордостью отвечает хозяин.

Ребята вносят плату сразу за три дня вперед и направляются в свой номер.

– Зачем ты пытался положить на меня руку? – возмущается Сара, пока они поднимаются по лестнице.

Яго пожимает плечами:

– Ну, ему хочется думать, что мы пара, и я решил его не разочаровывать. Так больше шансов, что наше инкогнито не раскроется.

– Жить инкогнито в этой стране мы все равно не сможем.

– Ты права. Извини. Зря это я.

– Ты ведь понимаешь, что ничего не добьешься, – игриво говорит девушка.

– Это почему же? – с улыбкой спрашивает он.

– Это не фильм про Джеймса Бонда. И ты… – показав на него пальцем, она рисует в воздухе кружочек, – не Бонд.

– Ты же знаешь, что я покруче Бонда.

Сара смеется:

– Да и я тоже.

Они подходят к двери, и Яго открывает ее, пропуская даму вперед.

– Я просто хочу прилечь, – заявляет он. – Хотя бы это мне можно?

– На своей кровати – пожалуйста.

Выспаться для них сейчас – очень важно. И еще – принять душ. Но все-таки самое важное – как следует рассмотреть диск. Они входят в номер с большими окнами, выходящими во внутренний двор, двумя кроватями и маленькой ванной комнатой.

Сара сразу же бросается в ванную и поворачивает кран. Подставляет тыльную сторону ладони – вода горячая. Девушка довольно улыбается. Яго достает из рюкзака диск, хотя думает не столько о загадках Игры, сколько о Саре. Представляет ее в ванне, мечтает о том, что может произойти в этом номере. Но благоразумно помалкивает, делая вид, что выбросил это из головы. Джеймс Бонд – фу! Он и в подметки Яго Тлалоку не годится.

Сара выходит из ванной, и они с Яго начинают осматривать диск, едва не соприкасаясь головами. Диск вырезан из какого-то серого камня. Восемь дюймов в диаметре, два – в толщину.

С одной стороны тянется выходящая из центра спиралевидная бороздка толщиной примерно в ¹/₈ дюйма. На ней – маленькие насечки и штрихи. Яго переворачивает диск. С другой стороны – 20 концентрических кругов. В некоторые кольца вписан текст таинственным, не пикториальным алфавитом. Он состоит из причудливых завитушек, замысловатых точечных матриц и коротких диагональных значков, похожих на диезы.

Диск очень старый, но кажется, что значки эти нанесены при помощи какого-то механизма.

– Ты когда-нибудь видел что-то подобное? – спрашивает Сара.

– Нет. А ты?

– И я. Можно, я возьму его?

Яго передает диск ей. И тут происходит нечто. Мозг как будто простреливает. Яго спрашивает, все ли с ней в порядке, но его голос звучит как издалека, и Сара не может ему ответить. Непонятные числа, вертевшиеся у нее в голове, меняются. Многие из них начинают мерцать, а потом исчезают. А оставшиеся перелетают с места на место и выстраиваются перед ней уже в другой последовательности.

– Яго, вон, возьми, – говорит девушка, указывая на блокнот с ручкой, лежащие на тумбочке между кроватями.

– Что случилось?

– Бери ручку и бумагу!

Парень повинуется.

– Раскомандовалась, – ворчит он.

– Записывай. 346389863109877285812. Успел?

– 346389863109877285812, —Яго, прищурясь, смотрит на бессмысленный ряд цифр. – И что это значит?

– Понятия не имею, – отвечает Сара. – Моя подсказка… в ней что-то изменилось, когда я взяла диск.

– Отлично. Теперь загадок стало больше, – с досадой говорит Яго. В этой Игре ему недостает драк. Драк или… он бросает взгляд на девушку… другой физической активности.

Сара смотрит на записанные цифры, и вдруг у нее звонит спутниковый телефон.

– Это кто?

Она пожимает плечами, кладет диск на кровать и достает из рюкзака телефон.

Сара смотрит на экран:

– Боже.

– Кто это?

– Мой… парень.

Яго поднимает бровь:

– У тебя есть парень?

– Был. Но я порвала с ним на следующий день после того, как упал метеорит. Когда поняла, что все всерьез.

– Объяснила почему? – интересуется Яго. – Или просто сказала… – Он не сразу вспоминает эту типично американскую фразу. – «Дело не в тебе, а во мне»?

А телефон все звонит. Кристофер. Чего он хочет? И почему сейчас? Сара недовольно качает головой; она не рада, что он звонит, не рада, что ей так хочется взять трубку.

– Я сказала, что уезжаю и что мы, скорее всего, больше никогда не увидимся. И что ему надо меня забыть.

– До него как будто не дошло.

– Если не буду брать трубку, может, дойдет.

– По-моему, ты не из тех девчонок, которых просто забыть, – бормочет Яго.

Сара не отвечает. Ей эти шуточки уже надоели. Со временем смолкает и телефон.

– Пойду приму ванну, – резко объявляет она, разворачивается и уходит. – А с цифрами потом разберусь.

«Парень, – думает Яго. – Опять конкуренция, хотя и другого рода».

Сара закрывает за собой дверь.

Он слышит, как она погружается в ванну.

«Мне это нравится», – думает он.

«Я всю свою жизнь только тем и занимаюсь, что устраняю конкурентов».

Ань сидит в темной комнате. Перед ним – квадрат из четырех мониторов. На одном – китайская лента новостей, на другом – мировые новости «Би-би-си». Звук на обоих мониторах – хлопхлоп — выключен. На обоих – фотографии метеорита и – ХлопСПАЗМ— массовых жертв. Аню нравится, когда много жертв.

Этим фотографиям уже больше недели, но впечатление от них такое же шокирующее. Возможно, другим Игрокам тоже хотелось принять участие в Игре, но никто не жаждал этого так, как Ань.

Вскоре он сравнится с этими метеорами. ХЛОПХЛОП.

Он шокирует всех.

Ань внимательно смотрит на нижний монитор. На этом экране – график: сетка переплетающихся линий. Одни взмывают вверх, другие ныряют вниз, и всё это – хлоп — не имеет – хлопхлоп — не имеет – чертов кеплер – сраная игра – никакого – хлопхлоп — на фиг смысла.

Широта и долгота.

Одно место против другого места.

Здесь и там.

хлопхлоп СПАЗМхлоп.

Ань принимается яростно стучать по клавиатуре, набирая числа, последовательности команд, коды. Запускает программу. Картинка на экране – хлопхлоп — картинка на экране – хлопхлоп — меняется.

Ань подается вперед, смотрит, усердно чешет затылок. 5 секунд, 10 секунд, 20 секунд. График его злит. Алгоритм красивый. Но они почти всегда красивые. Юноша перестает чесаться и смотрит на пальцы. Под ногтями перхоть, кусочки сухой белой кожи. Он засовывает палец в рот, слизывает хлопья перхоти. Потом с громким чмоканьем извлекает его, вытирает о джинсы, тычет в экран и ведет по графику. Вдоль – хлоп — вдоль – хлоп — вдоль зеленой линии.

Палец останавливается.

Вот здесь?

Хлопхлопхлопхлоп.

Да.

Тут.

Хотя координаты – хлоп — координаты – хлоп — координаты неточные.

Нужны дополнительные расчеты.

Ан разворачивается вместе с креслом и начинает стучать по другой клавиатуре. Загружает приблизительные координаты телефона в агрегатор IP-адресов. Хлопхлопхлоп. Задает широкую сетку – хлоп — и критерии поиска. Заказы билетов на самолеты или поезда, древние достопримечательности, пирамиды – СПАЗМ— культура ольмеков, кеплер 22b. Вздрагивает.

Программа будет сообщать, какой компьютер что и где ищет.

Тиёко пробивается сквозь рыночную толчею почти в самом центре Сианя. Она бросила машину с мертвым таксистом, забрала свои вещи из паршивого отеля. Она планирует перебраться за город, но для начала надо кое-что купить. Флисовую толстовку, косметику, краску для волос. А еще – найти хозяйственный магазин, где можно раздобыть все необходимое для угона мотоциклов, автомобилей, лодок и даже маленьких самолетов.

Она меняет место, чтобы держаться поближе к Яго с Сарой.

А точнее, к диску.

Точно такому же, как диски, найденные в 1938 году в пещере неподалеку от китайско-тибетской границы, – диски Байан-Кара-Улы.

Поначалу считали, что их изготавливает местное изолированное племя пигмеев – так называемые дропа. Но когда появились технологии радиоуглеродной датировки, выяснилось, что этим дискам – по меньшей мере 12 000 лет. Тиёко знает, что это лишь единичные экземпляры, а в древние времена, более 12 000 лет назад, их было куда больше. То есть 20 000, 30 000, 40 000 лет назад. Во времена последнего ледникового периода, когда береговые линии материков были совсем другими. Когда полярные шапки были огромными, а моря – мелкими. Когда над берегами возвышались, как маяки, развитые древние города, давным-давно смытые с лица земли Всемирным потопом.

Когда все знали, что в этих дисках заключена власть.

И вот откуда об этом известно Тиёко: в 1803 году японские рыбаки обнаружили в северной части Японского моря необычный плавучий предмет, похожий налицо 5,45 метра в диаметре. В наше время его могли бы принять за батискаф, космическую капсулу или даже своеобразную летающую тарелку, но тогда люди и понятия не имели, что же это может быть. Плавучее яйцо было из хрусталя, металла и стекла. Заглянув в него, рыбаки увидели, что пол внутри мягкий, а стены оклеены обоями, на которых изображено нечто совершенно небывалое. Кроме того, повсюду виднелись какие-то надписи на таинственном языке.

Но самым странным было то, что внутри яйца оказалась женщина. Да-да, женщина. Бледная, высокая, рыжая, с раскосыми глазами. Сколько она уже плыла в этом странном сосуде и как ей удалось в нем выжить, оставалось загадкой. Рыбаки притащили все это – то есть сосуд с женщиной – к берегу. Женщина вышла. У нее при себе был блестящий ящик, и по деревне расползлись слухи, будто в нем – отрезанная голова ее мужа. На местном языке она говорила с неизвестным акцентом и не объяснила, ни откуда она, ни зачем сюда приплыла. По какой-то причине жители деревни прониклись к ней симпатией, со временем она у них обжилась и вышла замуж за кузнеца. Она прожила в этой деревушке до самой смерти и ни разу, ни единожды не открывала своего ящика. По крайней мере в присутствии кого-либо из односельчан, не исключая и собственного мужа. И никто не знал, что там, внутри, – и есть ли хоть что-либо вообще.

Эта женщина принадлежала к народу My.

Может быть, она была первой в своем роде, а может, – последней. Это как посмотреть. Когда японцы выловили ее из моря и приняли в свою деревню, они сами тоже стали My. Пришелица избрала из учеников своего мужа сильного мальчика по имени Хидо и раз в неделю вызывала его к себе. Она передала ему все секреты своего древнего рода, который давно считали исчезнувшим с лица земли.

И когда пришло время, этот мальчик стал Игроком.

Так возродилась 2-я Линия.

И перед Хидо эта женщина открыла свой ящик. И достала лежавший в нем диск. Вручила его мальчику. И сказала только одно: «Он создан древними и для древних. В нем – все и ничто.

Это не ключ, но он приведет к первому из ключей. Первый ход – самый важный».

Хидо ее не понял, а она не стала ничего объяснять. Сказала лишь, что этот диск надо передавать из поколения в поколение вместе с этими словами – и когда придет время, они обретут смысл.

И вот это произошло. Тиёко Такеда, 7947-й Игрок 2-й Линии, поняла, что они значат. Все, что ей теперь нужно, – это сам диск.

Но его у нее, разумеется, нет. Тот диск, который передавали в ее роду, был утерян. Тиёко видела лишь пожелтевшие фотографии, которые ей демонстрировали, гордо, как ценный приз. На этих снимках была запечатлена ее прапрабабушка, Сатико Такеда, – молодая, сильная, крепкая. В рабочей одежде. На поясе у нее висела катана. Она была готова к Последней Игре – еще в 1899 году, когда сделали этот снимок. Так давно. Но Сатико пропала без вести. Корабль, который вез ее из Эдо в Манилу, потонул в бурю.

И диск пропал вместе с ней.

Но теперь он нашелся. Тиёко чувствует всеми фибрами души, что диск, которым завладели ольмек и кахокийка, и есть тот самый, что принадлежал ее Линии. Она понятия не имеет, откуда кеплер 22b его достал, но это вопрос несущественный. Надо его у них отобрать.

Диск по праву принадлежит ей.

Тиёко целенаправленно пробирается через рынок, стараясь держаться незаметно. Оделась она просто, как горничная, отправленная на рынок хозяйкой. Продавец едва удостаивает ее внимания. Расплачиваясь за краску для волос, она подает ему еще и клочок бумаги. На нем написано два слова на мандаринском: «Хозяйственный магазин».

Продавец указывает на дверь, потом налево и добавляет, что нужный ей магазин – в пяти домах отсюда.

Тиёко коротко кивает, выражая благодарность, и выходит.

Отыскав хозяйственный магазин, она бродит вдоль прилавков, собирая все нужное: вольтметр, батарейки, кусачки, набор автомобильных предохранителей, ножницы для резки металла, жестяные накладки. Хозяйка магазина курит сигареты одну за одной и рявкает, раздавая своим работникам указания. Не считая хозяйки, Тиёко тут – единственная женщина. Она подходит к прилавку, расплачивается. Потом разворачивается. Все это время она не поднимала головы – старалась, чтобы ее не заметили. Теперь она идет по узкому проходу к двери. И прямо у выхода на нее налетает повернувший из-за угла человек.

– Извините, – произносит он.

Тиёко поднимает глаза.

И видит красную вытатуированную слезу в уголке глаза.

Перед ней – Игрок династии Шань, Ань Лю. Он изумленно распахивает налитые кровью глаза.

Сердце Тиёко пускается вскачь.

Она замечает, как судорожно бьется жилка у него на виске, и понимает, что и он захвачен врасплох.

На краткий миг оба замирают в неподвижности.

Девушка из рода My – застывшая всего в нескольких дюймах от него и наполнившая его энергией, – красива, изящна и безмятежна. Ань понимает, что схватка должна быть короткой и решающей. Нельзя допустить, чтобы его арестовали.

Он быстро убьет ее и уйдет.

Снова скроется под землей.

По пронзительному взгляду ее глубоких круглых глаз Ань понимает, что и она думает о том же. Он делает шаг вперед. Девушка – шаг назад. Он концентрирует ци в кончиках пальцев и бьет в солнечное сплетение. Японка легко блокирует удар ладонью, энергия Аня стекает по ее руке и выходит через тело в землю и электрическими разрядами в воздух. Сделав вдох, девушка наносит ответный удар, толкая ладонь вперед. Ань никогда в жизни ничего подобного не испытывал. Японка до него даже не дотронулась, а его оттолкнуло почти на полметра. Пришлось полностью напрячь ягодицы и бедра, сосредоточить все внимание на ступнях и ногах, легких, шее и черепе, чтобы его не откинуло метра на три-четыре, до стены.

Слышно, как хозяйка хозяйственного магазина орет на кого-то из работников. На пару странных посетителей еще никто не обратил внимания.

Ань, делает два быстрых шага вперед, рассекая воздух. Девушка пятится. Они оказываются у начала ряда, в котором выставлены банки с краской и царит полумрак. Аню приходит в голову, что по идее тут должно быть светлее: иначе как покупателю выбрать подходящий цвет? Но задумываться об этом некогда. Тиёко поставила сумки, и теперь обе ее ладони обращены к нему. При этом она сцепила большие пальцы рук, словно изображая бабочку в театре теней. Правую ногу она завела назад. Ань выискивает хоть небольшой участок на ее теле, в котором его атака сможет пробить ее оборону.

И видит.

Это яремная впадина.

Он поднимает ци из живота и наносит удар с быстротой молнии. Аню кажется, что это был самый стремительный удар за всю его жизнь, но девушка его опережает, успевает поднять руки, поймать его пальцы в расщелину между своими большими пальцами и накрыть их остальными. Ань отводит руку, а она сжимает кулаки так свирепо, что его лицо обдувает ветерок. Если бы он не убрал руку, она бы ее сломала. Ань в этом не сомневается.

Она пытается ударить его по шее, но Ань делает шаг в сторону и скользит ногой вперед, надеясь сбить соперницу с ног. Та легко уклоняется. Такое ощущение, что у нее глаза по всему телу. Любое его движение она замечает даже раньше, чем Ань успевает его начать. Он пытается ударить ее в лицо, но японка прогибается назад – и не останавливается: вот ее ноги летят к его подбородку, и уже ему приходится прогнуться, но у него такое же сальто не получится, поэтому Ань снова распрямляет спину, делая легкий хлопок по рукаву, и в руку падает закрытый нож-бабочка.

Ань прокручивает нож в руке. Все петли и штифты покрыты углеродными нанотрубками, так что нож должен раскрыться совершенно беззвучно. Ань собирается ударить соперницу прямо в сердце, между 6-м и 7-м ребрами слева.

Но прежде чем Ань успевает раскрыть нож, девушка ударяет по нему пальцем, и лезвие поворачивается не в ту сторону, в какую он хотел. Секунды три они оба смотрят на танцующую в воздухе между ними бабочку. Носки их ботинок соприкасаются. Ань тренировался работать с ножом, с этим самым ножом, с пяти лет, но сейчас ему кажется, будто он держит в руках балисонг впервые в жизни.

Еще секунда – и происходит немыслимое: нож переходит к японке, и его острие утыкается Аню под пупок.

Снова раздается крик хозяйки магазина – на этот раз она интересуется, что там за суета.

Ань делает вдох и скользящим шагом отступает от соперницы, но она так же плавно шагает вперед. Он – от нее, она – к нему. Потоки их ци соединяются, и это – что-то невероятное.

Упоительное.

Потрясающее.

И тут Ань понимает, что, с тех пор как эта девушка оказалась рядом, у него прошел тик. Никаких больше «хлоп», никаких больше «СПАЗМ». Не дергается ни глаз, ни голова, ни отдельные мышцы, ни все тело. Ничего не дергается. И впервые с тех пор, как он взялся за тренировки, – с тех пор, как его начали избивать и морить голодом, пугать и сажать на цепь, словно дворнягу, – ему становится спокойно.

– У них нож! – орет кто-то из работников магазина.

– Стой! – приказывает Ань, хватая Тиёко за запястье.

И как по воле Творца, Творца всех Творцов, она подчиняется.

– Как ты это делаешь? – спрашивает он, уже не заикаясь.

Девушка склоняет голову, как бы переспрашивая: «Что?»

– У меня прошел тик. Я чувствую себя… молодым.

Он отпускает ее руки.

Она опускает нож.

В его теле пульсирует энергия.

Какая-то новая.

Уши подсказывают, что хозяйка магазина уже приближается к ним, сыпля ругательствами и угрозами. Не удержавшись, он смотрит на нее. Огромная, жирная тетка, она брызжет слюной и размахивает бейсбольной битой, в которую вбит огромный гвоздь. Ей такой бардак в собственном магазине не нужен.

Аня снова обдувает ветерок.

Он поворачивается.

Дверь уже закрывается. Сложенный нож летит на пол.

Сумки Тиёко исчезли.

И… хлоп… хлоп… хлопСПАЗМСПАЗМхлоп.

И самой Тиёко тоже уже нет.

На следующее утро Яго просыпается рано.

Простыни под ним влажные. Кожа горит, а глаза буквально вылезают из орбит.

Он садится со стоном.

Постель Сары пуста.

Дверь в ванную открыта.

Вещи девушки здесь, но ее самой нет.

Яго тянется к прикроватной тумбочке и берет ручку и блокнот.

Вырывает листок с цифрами, которые он вчера записал за Сарой, и бросает на пол. Щелкает ручкой и начинает исступленно заштриховывать чистый лист. Рука движется словно сама по себе, и у Яго возникает чувство, подобного которому ему еще никогда испытывать не приходилось: он будто наблюдает за собой сверху. Его ум отстранен и ясен. Это похоже на глубокую медитацию. Здесь, в настоящем, – всё его прошлое, – все, что привело его к этому моменту.

Всё.

Здесь.

И больше нет ничего. Ничего и нигде.

Рисунок кажется бессмысленным. Неприятным. Абстрактным.

Одни линии – кривые, другие – прямые, как бритва, третьи – изломанные в неестественной перспективе или скрученные, словно завиток волос. Все – короткие. Не длиннее трех сантиметров. И они не связаны между собой, разбросаны по странице случайным образом. Они не складываются ни во что осмысленное.

На мгновение Яго даже закрывает глаза, пока его рука продолжает метаться по странице.

Открыв глаза, он снова смотрит на рисунок и вдруг начинает кое-что различать: контур носа, изгиб уха. Лезвие меча. Складка одежды. Прядь волос, похожая на мазок кисти. Острый край доспехов. Пальцы. Усы и высоко изогнутые брови. Глубоко посаженные глаза, глядящие в неизвестное прошлое.

Яго снова опускает веки.

Отпускает на волю свой разум и руку.

И вот рисунок окончен.

Яго приходит в сознание.

В окно врывается ветер, холодя кожу, и Яго бросает в дрожь. И он открывает глаза.

Рисунок занимает всю страницу. На нем изображен вооруженный до зубов китайский воин в 74 оборота. Его волосы убраны в какую-то украшенную лентами прическу, меч – короткий и реалистичный. Плечи широкие, лицо тонкое и изящное.

В одной руке он сжимает точно такой же диск, какой оказался у Яго. Яго понимает, что непроизвольно зарисовал подсказку, которую вложил ему в голову кеплер 22b.

Яго вылезает из постели, идет в ванную, наполняет раковину и плещет водой себе в лицо. Одевается и берет рисунок. Подхватывает рюкзак с диском и смотрит на часы. 6:47 утра. Яго выходит из комнаты и видит Сару во внутреннем дворике отеля: она сидит спиной к нему, скрестив ноги.

Она абсолютно неподвижна.

Она думает.

Ждет.

Дышит.

Яго не станет ее беспокоить.

Ему нужно добраться до компьютера, чтобы разузнать что-нибудь о рисунке: воин зарисован так подробно и точно, что в Интернете обязательно должно отыскаться нечто похожее. Вэй подметает в холле. Увидев юношу, он бросает свое занятие и распрямляется:

– Ты тоже встал? Я думал, молодые люди вроде тебя спят допоздна.

Яго останавливается:

– Нет, я всегда встаю рано.

– Я тоже. Это хорошо для души. Всегда приятно начать день в мире и покое. Покой порождает покой.

Возможно, Вэй прав, но Яго жаль этого парня: у хозяина отеля такая скучная жизнь, да и та скоро закончится.

– Наверное, – мычит Яго в ответ.

Вэй опирается на ручку метлы и старается рассмотреть рисунок в руке у Яго.

– Что это?

Яго поднимает рисунок повыше:

– Это? А, это я кое-что нарисовал.

Вэй внимательно рассматривает рисунок:

– Незаурядно.

– Ага, – Яго косится на рисунок, все еще слегка удивляясь, что это вышло из-под его руки. – Спасибо.

– Похож на одного из тех. Хотя подобных дисков я у них никогда не видел.

– Вы знаете, кто это? – Яго чувствует, как учащается у него пульс.

– Конечно. Ты очень талантлив.

– Спасибо, – повторяет Яго.

Абсолютная ложь. Яго едва ли сможет нарисовать даже человечка из палочек: уроки рисования не входили в программу тренировок.

Вэй переводит глаза с рисунка на Яго:

– А ты разве не знаешь, кто это? Ты ведь сам это нарисовал?

Под его взглядом Яго вдруг становится не по себе.

С притворным безразличием он пожимает плечами.

– Я просто скопировал это с иллюстрации, которую Сара выдрала из какого-то журнала, – лжет он, не задумываясь. – А что? Кто это?

– Это полководец Терракотовой армии.

– О, точно! Вот я идиот!

Яго ведь знал, что уже видел где-то этого воина. Терракотовая армия известна на весь мир. Более 8000 статуй в натуральную величину охраняют останки первого императора Китая. Его гробница – местная достопримечательность, датируемая II или III веком до нашей эры.

– Сара как раз хотела посетить это место, пока мы здесь.

«Видимо, кеплер 22b подсказывает мне, что я… что мы должны туда попасть. И принести с собой диск».

– Еще бы она не хотела! Все хотят посмотреть на Терракотовую армию. Эффектное зрелище. – Вэй возвращается к подметанию. – Я сам по ней с ума схожу.

– Серьезно?

– Да, – кивает Вэй и потом внезапно спрашивает: – А кстати, почему ты врешь?

– Вру? – Яго чувствует, как напрягаются мышцы шеи.

– Не может быть, чтобы ты скопировал это с фотографии.

Яго мотает головой:

– Честное слово!

– Ни один воин императора Цинь Шихуанди никогда не держал в руках подобного диска.

Яго сглатывает.

– О, это я просто придумал. Мне снились фрисби.

– Фрисби, хм? Это не похоже на фрисби.

– Что ж… значит, я не умею рисовать фрисби. Видимо, никто не идеален.

– Да, видимо так, – Вэй снова машет своей метлой. – Прошу прощения, я не хотел тебя расстраивать. Ты хотел воспользоваться компьютером?

– Ага, – отвечает Яго, направляясь к нише с компьютерным столом.

Он садится перед монитором, открывает окно браузера и приступает к поискам. Он читает про Терракотовую армию, китайские пирамиды и императора Циня. Натыкается на загадочные интернет-сплетни о Великой белой пирамиде – сплошная чушь.

Яго еще немного бродит по Интернету. Проверяет свою старую почту – ничего, кроме мусора. Читает местные новости из Хульяки, Омахи и нескольких других мест падения метеоров. Вбивает в поисковик «инопланетный диск» – и получает тонны бесполезного мусора, бред сумасшедших.

Спустя 17 минут его телефон начинает вибрировать.

Яго не ждет звонка.

Его номер знают всего четыре человека.

Он достает телефон из рюкзака, следя за тем, чтобы спрятанный внутри диск не бросился в глаза, и изучает номер.

Номер местный.

Яго хмурится и принимает вызов.

– Алло?

После паузы на линии включается механический женский голос, жизнерадостно вещающий что-то на мандаринском. Вероятно, голосовая рассылка ошиблась номером.

Яго отключает телефон, отгоняя тревогу. Не стоит придавать этому слишком большого значения. Раньше он бы предположил, что его телефон прослушивается, но сейчас у него самый защищенный, самый продвинутый смартфон на свете.

Яго стирает историю поиска на компьютере, закрывает браузер и возвращается в номер, в надежде что Сара уже закончила медитировать. Нужно двигаться дальше.

Когда он проходит через холл, Вэй говорит:

– Знаешь, мой кузен работает там, на раскопках. Думаю, ему бы очень понравился твой рисунок. Я позвоню ему и, может быть, он сможет устроить тебе и твоей девушке экскурсию.

Может быть, даже проведет вас туда, куда остальным туристам хода нет.

Яго не уверен, что Вэю можно доверять. Но было бы неплохо проникнуть в комплекс раскопок таким путем, раз уж подсказка этого требует.

– Спасибо, Вэй. Это было бы здорово.

Вэй кланяется:

– Не стоит благодарности.

Крутятся жесткие диски. Летят числа. Сопоставляются координаты. Отслеживаются IP-адреса. Пакеты мчатся по проводам на трансмиттеры, с трансмиттеров – на спутники и обратно. Старый матричный принтер разматывает листы бумаги с перфорированным краем. Включается дисплей. Скрипт разворачивается длинными строками кода. Аппаратура Аня Лю только что засекла телефон Яго Тлалока. Игрок династии Шань – разгоряченный прогулкой, стычкой с Тиёко, столкновением с ее силой, – врывается в комнату. Два с лишним часа он метался по улицам, пытаясь разыскать ее, – и все напрасно.

Ань подходит к распечатке. СПАЗМ. Сверяется с экраном.

Хлопхлоп. Сейчас он – хлоп — соберет свои – хлоп — игрушки и встретится с этими двумя.

А после того как они уберутся – хлоп — уберутся – СПАЗМ – с игральной доски, он отправится искать эту Тиёко Такеду.

Подсказка, которую – хлоп — вложил ему в голову этот кеплер 22b, – хлопхлоп — не имеет никакого значения. Он не собирается играть в Последнюю Игру, как остальные, разгадывая дурацкие – хлоп — загадки и выставляя себя идиотом. хлопСПАЗМхлоп.

Что по-настоящему важно, так это успокаивающая – хлоп – успокаивающая – хлоп — успокаивающая, безмолвная, умиротворяющая сила – хлоп — волшебного Игрока – хлоп — волшебного Игрока – хлоп — волшебного Игрока 2-й Линии.

Остальные Игроки подождут.

Подарок, который он собирается им вручить, еще не готов.

Но скоро он будет готов.

И это будет отличный – хлоп — отличный подарок.

Маккавей Адлай покидает больницу. Он провел здесь два дня и 15 часов, зарегистрированный под именем «Пол Аллен Хомский». Вносить в систему настоящее имя было слишком рискованно. Не хотелось бы, чтобы к нему в палату пробрался убийца, пока он лежал в постели и мечтал убить этого мальчишку Байцахана, и Яго, и этого чокнутого ублюдка Аня. Маккавей выходит на дневной свет и встает в очередь на такси. Он собирается на железнодорожный вокзал. Нога все еще болит; нужно делать перевязки раз в день, и нельзя мочить рану в течение недели, но серьезных повреждений нет.

Рана от стрелы Байцахана оказалась чистой, и – о чудо! – операции не потребовалось.

С ухом дело обстоит хуже. Яго Тлалок порвал Маккавею правую барабанную перепонку, когда воткнул ему в ухо большой палец, и теперь приходится терпеть непрерывный высокочастотный звон. Доктор обещал, что все пройдет само и звон постепенно прекратится, но это займет от двух до трех месяцев. Потрясающе.

А еще доктор велел ему избегать полетов – по крайней мере в ближайшие две недели. Если он вздумает лететь самолетом, на скорости заживления это никак не скажется, но будет очень больно.

Черт с ним. Он подумает об этом позже. Сейчас надо сосредоточиться на подсказке, выданной кеплером 22b. Время поджимает.

Подсказка состоит из двух частей.

Вот первая:

А вот и вторая:

47:4f:42:45:4b:4c:49:54:45:50:45:54:45:4d:50:4c:45:4f:

46:54:48:45:43:4f:4e:53:55:4d:49:4e:47:56:55:4c:54:55:52:45.

С ними пришлось немного повозиться, так что пребывание на больничной койке не прошло впустую, – но, в общем, все оказалось не так уж сложно. Трижды перепроверив результат, Маккавей включил свой планшет, погуглил и выяснил, куда ему придется отправиться, чтобы получить Ключ Земли.

В Турцию.

В окрестности какого-то места под названием Урфа.

Маккавей забирается в такси. К черту доктора. Он полетит самолетом. Доктора вечно перестраховываются со своими диагнозами. Да и потом, что такое небольшая ушная боль, если на кону – победа в Последней Игре?

Пустяк.

Байцахан и прочие подождут.

Если только их подсказки не приведут их в ту же Урфу.

Байцахан позволяет себе угощение: песочное печенье, покрытое засахаренной лимонной цедрой. Пальчики оближешь.

Он сидит со своим братом, Жалайром, на заброшенном складе в Чэнду. Перед ними – груда этих сладостей и маленькие стаканчики с жасминовым чаем.

А Бат и Болд выполняют поручение. Сверхважное поручение. Мысли Байцахана переключаются с этой ближайшей задачи обратно на Маккавея.

Жучок, вживленный в ногу набатейца стрелой Байцахана, успешно действует – даже после больницы. По крайней мере в этом сомнений нет: Маккавей наконец-то пустился в путь.

Байцахан даст ему один день, а потом отправится по следу.

Новая встреча с Маккавеем – это будет вкусно. Не хуже печенья – даже слаще, потому что опаснее.

«Это моя Игра», – думает Байцахан.

И ничего сложного в ней нет.

Всё очень просто.

И весело.

Прямо как его подсказка – невероятно прямая и ясная.

В переводе с ойратского она гласит:

ВОЗЬМИ. УБЕЙ. ВЫИГРАЙ.

Разгадать подсказку так легко, что Байцахан – холодный, жесткий, безжалостный и кровожадный уже в свои 13 – принимает ее за признак особой благосклонности.

Да.

Именно это она и значит.

Сомнений нет.

То существо зауважало его за нежелание назвать свою Линию и племя. За его силу и стойкость. И ему, этому существу, понравится, как Байцахан сыграет в Последнюю Игру. Возможно, он и младше всех, и ниже ростом, – но не слабее. Слабы те, кто еще не осознал, что их ведут на бойню. Те, кто роется в древних развалинах, заключает союзы, ведет мирные переговоры. Любой Игрок, занимающийся чем угодно, кроме убийства, – глупец.

Как, например, вот эта.

Байцахан медленно поворачивает голову и смотрит на девушку. Смахивает с уголков рта прилипшие крошки печенья и включает музыку на айподе, подзаряжающемся от сети. Это «Битлз», All you need is love. Громко, очень громко.

Байцахан встречается взглядом с Жалайром и кивает. Жалайр опускает лезвие своего ножа на средний палец левой руки Шари – палец с кольцом, которое подарил ей муж Джамаль в день рождения их дочери.

Прекрасная, улыбчивая Крошка Элис.

«Где она сейчас? – гадает Шари. – Наверно, играет на заднем дворе». Эта картина встает у Шари перед глазами.

«Играет в траве с Джамалем».

Шари спокойна – несмотря на то, что попала в ловушку, несмотря на побои. Она спокойна именно потому, что все это случилось. Ей дали возможность воспользоваться плодами своего обучения, прибегнуть к особой концентрации. Ее схватили, когда она вышла из автобуса перекусить, – и с того момента она не вскрикнула еще ни разу. Такое впечатление, что Шари попросту ничего не чувствует.

Жалайр смотрит на Байцахана. Эта девушка произвела на него впечатление. Она будто сделана из камня. Байцахан не замечает взгляда Жалайра – его самого выдержка индианки не впечатляет. Он смотрит на кровь, капающую оттуда, где был палец Шари, и улыбается.

Шари больно, обрубок пальца пульсирует, но эта боль – ничто по сравнению с родами. «Эти глупые мальчишки ничего не знают о боли», – думает она и отгораживает сознание от боли. Байцахан отпивает глоток чая. Шари смотрит на него.

Сквозь него. Она никогда еще не убивала человека, но этого убила бы в одно мгновение.

Потому что это не человек.

Байцахан отставляет стакан и выключает музыку.

– Раскрой мне свою подсказку, хараппанка – и умрешь быстро и без боли, – обещает Байцахан, изображая из себя темного властелина.

Но Шари молчит. И на лице ее не отражается ни единой эмоции – полное безразличие.

Она все так же смотрит сквозь него.

Не человек.

Даже не животное.

Он недостоин жить.

С ее точки зрения, он уже мертв.

Хиляль покидает крошечное селение на перекрестке.

В благодарность за гостеприимство он оставляет местным маленький талисман – изящно вырезанный крест с прожилками чистой платины. Он не говорит им, сколько стоит эта вещица. Нет смысла. Все равно они скоро умрут, и все, что создано человечеством, все, что оно считает своим, снова вернется в землю.

На телеге, запряженной волом, Хиляль добирается до селения побольше. Потом на пикапе – до более крупного городка. На джипе – до еще более крупного. Автобус. Такси. Поезд. Самолет. Хиляль летит в Гонконг, в Брюссель, в Аддис-Абебу. Он берет «Ниссан Максиму» своего дяди и доезжает до кратера. Садится на краю и молится за жертв и за их семьи, молится за будущее, чтобы оно было хорошим. Чтобы оно просто было. «Потому что это – Последняя Игра, – думает он, стоя над все еще смердящей ямой. – Будущее закончится, и время начнется с начала».

Он возвращается к машине и едет на север. Его ждет древний Аксум, царство праотцев его праотцев. Хиляль – правнук Изана, внука Гебре Мескеля Лалибелы, тайного вождя Тимката, свидетелей Явления Господня.

Хиляль сведущ в тайнах камней, и в пророчествах, и в искусстве милосердной смерти. Он выходит из машины и идет среди своего народа. Идет, миля за милей, закутанный в белоснежные и ярко-красные одежды. На ногах у него – кожаные сандалии. По пути ему то и дело попадаются люди, возделывающие землю, пасущие скот, режущие кур, молотящие пшеницу. Несколько стариков узнают его и преклоняют колени, а он в ответ поднимает свою прекрасную молодую руку ладонью вверх, будто говоря: «Не надо, брат мой! Я – это ты, а ты – это я. Встань рядом со мной. Встань вместе со мной».

И они повинуются.

– Живите, – говорит им он.

И они живут.

В его сияющих ласковых глазах они читают: он принадлежит им, а они – ему.

Хиляль пересекает пустынные холмы, бурые и красные.

И наконец достигает своей цели – каменной церкви, крестообразной в плане и скрытой в пещере в скале.

Эта церковь – тайная, она надежно спрятана в кедровом лесу.

Ее возраст – 3318,6 года.

Хиляль пробирается через лабиринт канав, ведущих к церкви.

Становится прохладнее, свет тускнеет. Хиляль доходит до главных ворот, высеченных из камня, как и вся постройка.

Здесь – его наставник. Его духовный водитель.

Его советчик.

Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан, бывший Игрок.

Хиляль опускается на колени, склоняет голову:

– Учитель.

– Ты – Игрок, так что я больше не учитель тебе. Войди и расскажи, что ты видел.

Хиляль встает и берет Эбена за руку, и они заходят в стылый воздух подземного помещения.

– Я видел бога, и он поведал нам об игре.

– Да.

– Я видел остальных. Они в большинстве своем невежды.

– Да.

– Я видел, как один умер. И как некоторые другие пытались убивать. Я видел, как десятеро сбежали.

– Да.

– Этот бог назвался кеплером 22b.

– Да.

– Если память меня не подводит, это название какой-то планеты.

– Да.

– Он сказал, что мы должны принести ключи: Ключ Земли, Ключ Неба, Ключ Солнца. Победитель должен завладеть всеми тремя.

– Да.

– Он оставил каменную пластинку, но ничего о ней не сказал. Ее забрал ольмек. С ним пошла девушка из Кахокии. За ними последовала еще одна, из народа My. Никто не заметил, что я видел диск и то, что его забрал ольмек.

– Следи за этим ольмеком, Игрок.

– Да, учитель.

– Уже не учитель. Отныне я просто Эбен.

– Да, Эбен.

– Он вложил каждому из нас в голову по подсказке.

– Да.

– Моя подсказка – круг.

– Что за круг?

– Просто круг. Замкнутая линия. Больше ничего – ни внутри, ни снаружи.

Они доходят до алтаря. Эбен преклоняет перед ним колени, и Хиляль следует его примеру. Они опускают головы. Над ними – Христос, вечно истекающий кровью, вечно страдающий, вечно умирающий и вечно дарующий жизнь, любовь и прощение.

– И ты не знаешь, что этот круг означает? – с расстановкой произносит Эбен.

– Думаю, это диск, который забрал ольмек. Ему должна была достаться моя подсказка. Ему от нее было бы больше проку. Или, возможно, диск должен был забрать я.

– Ты не можешь знать наверняка. Исходи из того, что все идет, как должно. Боги не ошибаются. О чем тебе говорит этот круг?

– Он наводит меня на мысли о диске, но не только. Еще – о круге камней. О каменном круге.

– Да.

– Он намекает на какое-то сооружение. Которое было создано еще в древности, когда боги посещали людей.

– Да.

– Которое строилось на века, как и многое другое в ту эпоху: из камня и мрамора. Памятник пространству, времени и вселенной. Нечто такое, для чего потребовались память и постоянство камня. Его древняя мощь.

– Да.

– Но какой именно из каменных кругов? Их много.

Эбен поднимается. Хиляль остается стоять на коленях.

– Я принесу тебе вина и просфор, – предлагает Эбен.

– Спасибо, Эбен. Мне нужно подумать. В этой простой подсказке скрыто нечто большее. Я должен разглядеть в ней что-то еще.

– Да.

Эбен разворачивается и уходит, тихо шурша своими одеждами.

Хиляль, Игрок от Аксума, от 144-й Линии, складывает руки на коленях.

Закрывает глаза.

И думает о круге.

Сара и Яго выходят из такси перед главным туристическим входом в музей, где находится великая и древняя Терракотовая армия. Прямо у входа их встречает кузен Вэя, Чэн Чэн Ду. Чэн Чэн – невысокий человечек, едва ли выше 153 см, приветливый, с блестящими глазами и в очках с толстенными стеклами. На улице всего 17 градусов по Цельсию, но его рубашка с белым воротником пропотела насквозь.

– Да! Да! Здравствуйте! – восклицает он.

Странным жестом он перехватывает левой рукой запястье правой, которую держит перед собой с раскрытой ладонью, – как будто правая рука без помощи левой не работает. Они обмениваются рукопожатиями и представляются. Сара и Яго называют свои настоящие имена. Чэн Чэн ведет их к входу и проводит внутрь по своему пропуску. Вот так все просто: раз – и они уже в музее.

– Итак, что именно мы ищем? – шепотом спрашивает Сара у Яго.

Чэн Чэн задумчиво бредет в паре метров впереди.

Яго лениво пожимает плечами:

– Черт меня дери, если я знаю.

– Я это сделаю за него, если это все окажется пустой беготней, – усмехается Сара.

– Жду не дождусь.

Музыка обрывается.

Возвращаются Бат и Болд, у каждого в руках по портфелю.

Наклонившись к Шари, парой серебряных щипчиков Жалайр выдергивает у нее из носа, один за другим, волоски.

Глаза Шари полны слез, но она до сих пор не издала ни звука.

Байцахан замечает своих двоюродных братьев и с энтузиазмом хлопает в ладоши:

– Великолепно! Идите сюда, вы двое. Покажите, что вы принесли.

Бат и Болд кладут портфели на стол. На столе лежат кусачки, небольшая ручная пила, разнообразные зажимы и катушка тонкого провода. Еще – пластиковая бутылка с какой-то неизвестной жидкостью. Зажигалка. Две пары больших звуконепроницаемых наушников.

Бат щелкает замком на одном из портфелей и открывает его. Байцахан склоняется над портфелем. Внутри – два одинаковых абсолютно черных пистолета «Зиг Зауэр Р225» и четыре обоймы. Байцахан вытаскивает пистолет из пенопластовой коробки и нажимает защелку магазина. Магазин выпадает, обойма внутри пуста. Жалайр отходит в сторону, а Байцахан прицеливается из незаряженного пистолета в лоб Шари и спускает курок. Та даже не моргает. У пистолета хороший механизм. Байцахан вставляет магазин на место и щелчком закрывает его. Передергивает затвор, заряжая пистолет, убеждается, что он стоит на предохранителе, и кладет его на стол, повернув дулом в сторону Шари.

– Думай, хараппанка. Думай.

Молчание.

– Заговоришь – и это… – он указывает взглядом на пистолет, – окончит для тебя Игру. Быстро и безболезненно.

Молчание.

– Не заговоришь – и Игру для тебя окончит это, – он обводит рукой инструменты, бутылку, зажигалку.

Молчание. Шари сплевывает на пол. Левый глаз у нее заплыл и не открывается. Она гадает, спит ли сейчас ее малышка Элис. Обнимает ли своего серого кролика.

Баицахан начинает терять терпение: по ее глазам ничего нельзя прочесть. Она даже не кричит. Все равно что с лошадью разговаривать. Баицахан скучает по своим лошадям. Он страшно раздражен, но все-таки принуждает себя улыбнуться:

– Я даю тебе время до вечера.

Баицахан отворачивается от Шари, а Бат и Болд надевают по паре больших наушников.

– Пошли, братец, – говорит Баицахан. Он поднимает отрезанный палец Шари, серый и раздутый, на котором все еще надето подаренное мужем кольцо. Нажимает отрезанным пальцем кнопку «Воспроизведение» на айподе. Из колонок вырывается громкий, леденящий душу крик.

«Возможно, это нарушит ее концентрацию», – думает Баицахан.

«Брат, – замечает про себя Шари, глядя, как уходят двое ее мучителей. – Еще одна слабость».

Бат и Болд смотрят на нее. Она – на них. Крик продолжается, не умолкает, не становится тише: бушующий поток ужаса. Шари знает, что он не прекратится.

Но это неважно. Она уйдет в себя, насладится вновь обретенным внутренним покоем.

Она смотрит на двух оставшихся мальчиков. Баицахан с братом ушли. На какое-то время она в безопасности. И в первый раз за все время она возносит молитву. Она молится Пашупати, Шиве и Великому Тигру.

Она молит их об удаче и избавлении.

Но прежде всего – о возмездии.

Шесть секунд.

– Откуда она взялась? – вскрикивает Чэн Чэн, встревоженный внезапным появлением Тиёко. Он прижимает диск к груди: его пугает эта незнакомка, возникшая именно в тот момент, когда он вот-вот раскроет главную тайну всей своей жизни.

Маленький подарок от Аня он еще не заметил и не знает, что есть и гораздо более веские причины для волнения. Мяч останавливается у ног древнего каменного воина.

– Ань Лю! – кричит Сара.

Хлопхлопхлопхлопхлоп.

Представитель династии Шань врывается в Звездную Палату и пригибает Тиёко к полу.

Пять секунд.

Чэн Чэн восклицает:

– Что за?!!..

Сара хватает Чэн Чэна и толкает к дальнему выходу из комнаты. Она видела, что Ань Лю сотворил с Марком на месте их общей встречи, и знает, на что он способен. Нужно поторопиться.

Яго выхватывает диск у Чэн Чэна. Тот падает на колени у входа в туннель. Сара хочет вернуться за ним, но Яго хватает ее за руку и тащит вперед:

– Забудь о нем!

Три секунды.

Ань тащит Тиёко в другой туннель, прикрывая ее собственным телом – на нем надежная броня.

– Бежим! – кричит он японке. Сейчас, когда он касается ее, тик полностью оставил его. На бегу Тиёко оглядывается, надеясь, что диск в безопасности.

Одна секунда.

Яго и Сара, пригнувшись, бегут в темноту туннеля.

Ноль секунд.

Бум.

Взрывной волной Яго и Сару бросает на 23 фута вперед.

К счастью для них, скорчившийся Чэн Чэн заслоняет своим телом вход в туннель. Он становится живым щитом, прикрывая ольмека и кахокийку от худших последствий взрыва.

Сара и Яго с облегчением поднимают головы, но радоваться рано: вокруг уже начинают падать первые камни.

Туннель рушится.

– Бежим! – кричит Сара. Сейчас она впереди и слышит, как в нескольких футах от нее Яго заходится кашлем.

Они бегут изо всех сил сквозь непроницаемую темноту. Стены трясутся, грязь и камни сыплются на головы и под ноги. 30, 40, 50 футов… Света нет. Сара бежит с вытянутыми вперед руками и постоянно врезается в стены, не успевая сообразить, куда поворачивать.

– Слишком темно! – кричит она, руки у нее болят от ударов об стены. Яго цепляется сзади за ее рубашку.

Дышать тяжело. Воздух полон пыли. За спиной нарастает низкий грохот. Яго кричит Саре прямо в ухо:

– Беги быстрее, не то нас похоронит заживо!

За тысячи миль от них Эшлинг Копп устало смотрит на надгробный камень. Ей не хочется здесь торчать. В этот солнечный день кладбище не пользуется популярностью, по крайней мере среди живых. Следовало бы вернуться в Китай, или в Турцию, или куда-то еще, куда ведут подсказки Последней Игры. Хотя на самом деле именно подсказка и привела Эшлинг в Нью-Йорк, очень далеко оттуда, где разворачивается Игра. Надгробие принадлежит Деклану Коппу. Отцу Эшлинг.

– Зачем ты меня сюда привел? – спрашивает она стоящего рядом старика. – Это что, должно меня как-то мотивировать? Неужели нельзя было бы сделать все по телефону, дедуля? Кажется, что дедушка Эшлинг полностью погружен в свои мысли. Но когда она начинает говорить, он приходит в себя и поворачивается к ней больным глазом, подернутым молочно-белой пленкой. Его руки спокойно сложены за спиной. На левой не хватает трех пальцев. У него густая белая борода и длинные белые волосы, все еще тронутые рыжиной. Десятилетия назад этот старик был Игроком. Как и его сын, Деклан.

Отец Эшлинг лежит в этой могиле почти столько же лет, сколько Эшлинг прожила на свете.

Дед сам подготовил Эшлинг. Он научил ее всему, что она знает. Он ползал в грязи рядом с ней, сопровождая внучку во время ее первого убийства. Это задание девочка выполнила той же самой надежной снайперской винтовкой «Бруггер и Томет APR308», что сейчас лежит у ее ног, разобранная и упакованная в узкий черный футляр. То первое убийство и гордость, отразившаяся на лице ее деда, – одно из самых драгоценных воспоминаний Эшлинг. Именно поэтому она, хоть и неохотно, послушалась деда и сразу же вернулась домой. Он велел ей приехать, как только услышал подсказку: Эшлинг продиктовала ему по телефону этот ряд случайных цифр – и ее дед вдруг отозвался таким голосом, каким никогда еще с ней не разговаривал.

Испуганным.

И все из-за этих дурацких цифр, что бы они ни значили, – 19090416.

Потому-то Эшлинг и вернулась в Квинс двумя поездами и четырьмя самолетами. Потому-то она и стоит здесь, измученная путешествием и страстным желанием двигаться дальше, как можно скорее. Она любит деда, но понимает, что для таких людей, как он, время прошло. Наставники выполнили свою задачу.

– Я никогда не рассказывал тебе, как умер твой отец, – внезапно произносит дед.

Эшлинг бросает нетерпеливый взгляд на свои розовые часики на запястье:

– Ты решил сделать это именно сейчас?

– Прежде это не имело значения, – задумчиво отвечает дед. – Но, думаю, Они хотят, чтобы ты знала. Непонятно почему, но хотят.

Эшлинг думает об этом инопланетном существе, о кеплере.

Ей совершенно не хочется гадать о его мотивах, о том, что ему известно и почему. Да она и не обязана. Правила Последней Игры просты: убей или тебя убьют.

– С чего ты взял?

– Из-за этих цифр. Это дата его смерти, только цифры переставлены в другом порядке.

Эшлинг сконфуженно сопит, чувствуя себя круглой дурой: как же она не догадалась, что эти цифры означают дату?!

– А не слишком ли простая шифровка для таких больших и важных инопланетян?

– Как я уже сказал, девочка моя, они хотели, чтобы ты догадалась. Вопрос только в том, зачем это нужно.

– Продолжай, дедуля.

– Твой отец вышел из возраста Игрока, но так и не смог забыть о Последней Игре. Он годами изучал ее. Изучал Их. Пытался во всем этом разобраться.

Эшлинг вспоминает один из первых уроков – тот, который дед вбил ей в голову еще в раннем детстве.

– Нам не дано этого знать, – произносит она. – Будь что будет.

– Да, именно этому я всегда учил тебя, девочка моя, но… – дед поднимает руку. – У твоего отца были кое-какие догадки. В нашем роду его не очень-то жаловали. Тебя вот заделал с чужой, благослови ее небеса. А когда Верховный Совет решил вырастить Игроком тебя, он как с цепи сорвался. Эшлинг насторожилась. Ей никогда еще не рассказывали о родителях так много, а она всегда понимала, что лучше не спрашивать. Но теперь все покровы сорваны.

– Что он натворил?

– Сбежал. Убил при этом тогдашнего Игрока. Забрал камень, принадлежащий тебе по праву рождения, и тебя саму. Ты была совсем крошечной, до избрания тебе оставались еще годы и годы. А он сказал, что хочет разорвать порочный круг.

– Какого черта это значит? Он что, хотел прервать нашу Линию?

Дедушка вздыхает, качая головой:

– Может быть, но я так и не узнал ничего наверняка. Верховный Совет отправил меня на поиски, и я в конце концов разыскал тебя и камень. И навел порядок в нашей Линии.

До Эшлинг не сразу доходит, что он имеет в виду.

– Ты убил его! – восклицает она наконец, и дед кивает. – Своего сына. Твоего отца. Из той же винтовки, которая сейчас лежит у наших ног. Да.

Эшлинг медленно дышит через нос. Она не знает, что об этом думать, не понимает, что делать с этой информацией.

Дед протягивает ей сложенный листок бумаги:

– Вот координаты того места, куда он тебя отвез. И где он умер.

Возможно, они хотят, чтобы ты отправилась туда.

Эшлинг берет бумажку, смотрит на нее. Это где-то в Италии. Она засовывает листок в задний карман:

– Чтобы я отправилась туда и сделала что?

Дед снова качает головой:

– Возможно, тебе надо увидеть, что сделал твой отец. Возможно, ты должна понять то, что понял он.

– Но он не хотел победить! – восклицает Эшлинг, поражаясь собственной жестокости. Внезапно ее охватывает злость на отца – на человека, которого она не помнит. До чего же она него зла! За попытки каким-то образом предотвратить Последнюю Игру. За то, что он втянул ее в это. За эту вину, которую дедушка носил в душе многие годы.

– Нет, – говорит ее дед. – Он хотел понять. Возможно, девочка моя, у тебя выйдет и то, и другое.

Сара и Яго тоже движутся к аэропорту «Сианьян». Им пришлось бросить «Фулвин» на обочине и угнать пикап «Бриллианс Цзюньцзе», каких на китайских дорогах буквально десятки миллионов. Никто не смотрит на машину, никто их не замечает. Сара ведет, а Яго играет в тетрис на своем телефоне.

– Здорово мы там сработали, Фео.

– Разумеется, – кивает он. – Я знал, что так и будет.

– Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так ходил по стене в реальной жизни.

– Это всё кроссовки, – говорит Яго с притворной скромностью. – То ли дело твой последний выстрел! Хотя мы бы и так проскочили.

Сара улыбается и пожимает плечами, копируя мнимое безразличие Яго:

– Пока мы будем поочередно спасать друг друга, все будет идти как по маслу.

Яго сдерживает улыбку:

– Ага. По-моему, это отличный план.

– Нам нужно привести себя в порядок, прежде чем доберемся до аэропорта, – говорит Сара.

– Вон туда. На заправку.

Сара съезжает с дороги, и они по очереди идут в туалет.

Сара собирает свои длинные волосы в тугой пучок. Подводит глаза, чтобы они казались темнее. Меняет нижнее белье. Меняет всю одежду, выкидывает грязную в урну.

Яго плещется под краном, смывая пыль, и смотрит, как красная вода закручивается в водостоке. Ставит эмалевые накладки на инкрустированные драгоценными камнями зубы. Надевает пару броских и дорогих темных очков. И натягивает на себя черную шелковую рубашку, застегнув ее только до половины.

И вот они уже снова на пути в аэропорт. Яго опять развлекается тетрисом, но Сара то и дело поглядывает в зеркало заднего вида. Что-то ее беспокоит.

– Не могу понять, как эти двое нас выследили, – наконец говорит она. – Как им это удалось?

– Если бы они нас преследовали всю дорогу, я бы заметил, – отвечает Яго и смотрит на свой телефон. Переворачивает и вытаскивает батарейку, изучает ее. – Они нас как-то засекли.

– Да, и хуже того – каждый по отдельности. Тиёко не ожидала встретить там Аня. Она пыталась нас предупредить.

Яго недовольно морщится:

– Тогда почему он бросился ее прикрывать?

– Да, тут ты прав… – Сара задумывается. – Думаешь, у него получилось? Защитить ее?

– Надеюсь, нет. Надеюсь, оба эти сумасшедших ублюдка получили свое.

– Не стану спорить. Но все же – как они нас нашли? – Сара смотрит, как Яго изучает свой телефон. – Отследили по Интернету? Установили жучок?

– Все может быть. Нужно немедленно сменить телефоны. И выходить в Интернет как можно меньше – и только с общественных компьютеров.

– Если это жучки… – размышляет Сара. – Когда нам успели их подсадить?

Они оба знают когда.

– Когда мы все встретились, – отвечает Сара сама себе. – Больше негде.

– Что будем делать?

Пауза.

Потом Сара произносит:

– Пока нет возможности пройти настоящее сканирование, нужно проверить друг друга. Полностью. Везде. Нам нельзя рисковать.

Яго ничего не может с собой поделать: при мысли о том, что он будет осматривать обнаженное тело Сары, его сердце пускается вскачь. И сердце Сары, вопреки всему, тоже бьется быстрее от такой перспективы.

– Когда? – в голосе Яго слишком отчетливо слышится нетерпение.

– Полегче, полицейский, – говорит по-испански Сара и усмехается. – Скоро.

– Нет, я имею в виду – до того, как сядем в самолет?

Сара слегка приподнимает уголок рта:

– Если получится. Но только если это не задержит нас здесь и не помешает нам выбраться из этого проклятого Китая. Тут слишком жарко.

Яго согласно кивает. Он высовывает руку из окна, чтобы хоть ее обдуло ветерком, и погружается в раздумья о наиболее эффективных способах отслеживания «жучков». Нужно будет действовать обстоятельно…

Сара откашливается:

– Итак. Куда мы полетим?

Яго смотрит на нее:

– А разве не в Италию? Последним желанием Чэн Чэна было, чтобы мы нашли его друга.

– Возможно, но я все думаю о своей подсказке. Сначала мне казалось, что в этих числах зашифрованы буквы, но это не так. Это просто числа.

– Они что-то значат?

– Мне кажется, это координаты. Но они перемешаны. Мне нужно время.

– Так или иначе, нам все равно надо выбираться отсюда.

– Давай возьмем билеты куда-нибудь посередине между Китаем и Италией. А остальную часть пути будем держаться подальше от радаров. Подальше от аэропортов и таможенных деклараций, пусть даже под вымышленными именами.

Яго мысленно пробегает по спискам: имена, места, связи.

– Как тебе Ирак? – спрашивает он.

– Ирак?

– В Мосуле живет мой родственник, который может нам помочь. Он способен достать что угодно – и, поверь мне, в Ираке можно достать все. Думаю, ничего страшного, если мы потратим на это день или два. Если тебе еще нужно повозиться со своей подсказкой, можно спокойно сделать это там.

Сара смотрит на Яго:

– Ну что ж, летим в Ирак.

Тиёко резко выныривает из блаженного сна. Нюхательная соль – кислая, терпкая – раздражает ноздри. Кровь стучит молотом в висках.

Что случилось?

Над ней склоняется Ань Лю.

Этот маньяк Ань Лю!

Тиёко тотчас вспоминает всё: Звездную Палату, ольмека и кахокийку взрыв.

Диск.

Интересно, выбрались ли они живыми? Завладел ли диском Ань Лю и знает ли он вообще о диске? Если диск погребен в подземной камере вместе с ольмеком и кахокийкой, придется за ним вернуться. Тиёко знает, какую информацию он содержит и куда ведет. Этот диск необходим ей. И немедленно! Тиёко пытается встать, но голова слишком тяжелая. Ань внимательно смотрит на нее, не пытаясь помочь.

И Тиёко сдается. Она слишком устала, слишком растеряна. Она пытается привести в порядок свою ци. Старается забыть о диске и сосредоточиться на настоящем.

Надо просто быть здесь и сейчас – и все разрешится само собой.

Быть здесь и сейчас.

Тиёко приподнимается на локтях и смотрит на Аня.

Что-то в нем изменилось.

Он вытягивает руки в примирительном жесте и произносит на мандаринском:

– Подожди, пожалуйста.

Ань решил не убивать Тиёко. Он не станет пить ее кровь, не станет сдирать с нее кожу, чтобы выдубить и носить, как плащ. Это было бы глупо: ведь не факт, что это сработает. Зато всё работает, пока Тиёко живая и находится здесь. Поэтому он и решил разыграть другую карту.

Он сыграет в Последнюю Игру по-своему.

– Я не сделаю тебе больно, обещаю, – говорит он, и Тиёко видит, что он не лжет. – И ты можешь уйти, когда захочешь. Это я тебе тоже обещаю.

А вот это уже ложь – и Тиёко ее замечает.

Хитрый маленький психопат. С ним нужно держать ухо востро. Они в небольшой спальне с бетонными стенами. Комната обставлена небогато: стул, столик, графин воды со льдом и пластиковый стакан. На одной стене висит свернувшийся по углам постер: старое дерево гинкго в осенней желтизне. Напротив – грязное зарешеченное окно. На 3-й стене – ничего, кроме кондиционера. Вариантов побега пока не видно. В шести футах от кровати – металлическая дверь с тремя засовами. Засовы отпираются только снаружи. Здесь ее и будут держать – это не вызывает у Тиёко ни малейших сомнений. Но ей нельзя здесь оставаться. Времени нет. Нужно забрать диск.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Ань.

Тиёко покачивает головой взад-вперед. «Так себе», – говорит этот жест.

– Ты ранена. Ударилась головой, и на шее был глубокий порез. Я его зашил. – Тиёко подносит руку к шее и нащупывает кусок бинта, приклеенный пластырем. – Я боялся, что у тебя сотрясение, но зрачки не расширены, пульс и дыхание в норме. Я вытащил тебя оттуда.

Обычно Ань не так разговорчив, но он уже и не помнит, когда слова давались ему настолько легко.

Тиёко жестами просит что-то, на чем можно писать.

– Конечно. – Ань подходит к столу и подает ей блокнот и красный мелок.

Из мелка не выйдет оружия. Он умен и осторожен. Значит, Тиёко придется быть еще умнее.

«Спасибо», – пишет она на мандаринском.

Ань решается на улыбку:

– Не за что.

«Где?»

– У меня.

«Сиань?»

Он раздумывает над ответом.

– Да.

«Мои вещи?»

– У меня в комнате. Там их никто не тронет.

«Почему я здесь?»

Ань смотрит на нее, не зная, как объяснить. Тиёко нетерпеливо постукивает мелком по блокноту.

– Потому что… – Ань нервно отводит взгляд.

Тиёко снова стучит мелком по бумаге. Вокруг слова «почему» расплываются красные пятна.

– Потому что с тобой мне хорошо.

Тиёко насмешливо смотрит на него. И вдруг понимает, что именно в нем изменилось – когда вспоминает ту драку в хозяйственном. И его слова о том, что он чувствует себя молодым и здоровым.

«Ты не заикаешься», – пишет она.

– Я заикался с детства. Заикание и тик, и они страшно меня мучили. А теперь – нет.

Ань встречается с Тиёко глазами. В его взгляде – признательность… но не только. Еще – какая-то непонятная страсть и жажда. Тиёко еще не знает, как на этом сыграть. Этот мальчик думает, что она избавила его от его болезни. Она решает притвориться дурочкой и, указывая пальцем на себя, вопросительно склоняет голову набок.

– Да, это из-за тебя. Рядом с тобой я другой. Исцеленный.

На лице Тиёко не отражается никаких эмоций. Но она понимает, что Ань поставил себя в крайне невыгодное положение. Нужно разрушить его, решает она. И как можно скорее. А потом – собрать заново.

Первое будет непросто.

Второе – проще простого.

«Я хочу свои вещи», – пишет она и сует блокнот ему в руки.

Ань качает головой. Тиёко смотрит на него мгновение, забирает блокнот и кладет себе на колени. Со следующим предложением она не торопится и старается писать как можно отчетливее.

«Я не буду твоей пленницей».

Ань снова качает головой:

– Я и не хочу держать тебя в плену. Мы можем делать это вместе.

Он имеет в виду Последнюю Игру.

Тиёко стоит усилий не закатить глаза. Она не заключает союзов.

Она – одиночка. Солистка.

Но она притворяется, что обдумывает его слова. Пишет:

«Это все, что ты умеешь делать?»

И изображает жестами, как выдергивает чеку и бросает гранату, а потом показывает руками взрыв.

– Хаос. Разруха. Смерть, – говорит Ань. – Мне и не надо уметь ничего другого.

«В самом деле?» – пишет она.

Ань озадаченно смотрит на нее, как будто ответ очевиден:

– В этом суть Последней Игры. Неопределенность и смерть.

Тиёко задумывается на мгновение, а потом пишет в блокноте:

«Это и есть то, чему тебя учили?»

Ань едва заметно вздрагивает: на какую-то миллисекунду тик возвращается. Тиёко понимает, что наткнулась на что-то важное. Она тянется к нему и сжимает его руку настойчиво постукивая мелком по своему вопросу.

– Н-н-н-н-н-не твое дело, – залившись краской стыда, выпаливает он и бежит к двери.

Тиёко роняет блокнот и мелок на колени и с силой хлопает в ладоши. Ань замирает перед дверью. Потом поворачивается к ней, глядя в пол, как провинившийся пес. Тиёко свешивает ноги с кровати. Осторожно переносит вес на ступни.

Она чувствует себя отлично. Она может бежать, если придется.

Но драться она не готова. Пока нет.

Она берет блокнот и снова что-то пишет. Ань наблюдает.

Дописав, Тиёко приподнимает блокнот и стучит по нему двумя пальцами. Ань возвращается к ней, и девушка подает ему блокнот.

«Я не сделаю тебе больно. Обещаю».

Его слова. Обратившиеся против него самого.

Ань перечитывает их снова и снова. Ему и раньше это обещали, но ни разу еще не сдержали слова. Его всегда обманывали.

Но ведь это Тиёко – прекрасная, нежная, сильная Тиёко!

И Ань ей верит.

Впервые на своей памяти он верит во что-то хорошее – и верит, что это хорошее действительно хорошо. До сих пор он считал хорошим только что-то плохое. Кровавые побоища, смерти, метеориты, удачно подложенные бомбы, разорванные на части тела, кровь на руках, на стенах и лицах. Это было хорошо, а все остальное – ложь.

Какое странное чувство.

– Ты можешь идти? – тихо спрашивает он.

Тиёко кивает.

Ань протягивает ей руку:

– Пойдем, я покажу тебе дом.

Тиёко берет его за руку.

И в этот момент понимает: достаточно лишь подправить в нем одну маленькую детальку – и разрушить его будет не сложнее, чем обставить какого-нибудь малыша во взрослую игру. Все, что от нее теперь требуется, – это притворяться, что она его любит. Скоро она усыпит его бдительность и сможет бежать. Но сначала ей нужно найти свои вещи. Сумку с часами и очками, которые покажут ей, погиб ли ольмек, Яго Тлалок, или пережил этот день, чтобы продолжить Игру.

Продолжить Игру.

Саре и Яго повезло. Через час вылет в Дели, откуда можно быстро пересесть на самолет до Абу-Даби. Там два часа ожидания – и прямой рейс до Северного Ирака. Общее время полета составит меньше 19 часов: для этой части мира – рекордная скорость.

Они покупают билеты по фальшивым паспортам (Сара – по канадскому, Яго – по португальскому) и расплачиваются фальшивыми кредитками на те же вымышленные имена. С трудом справляясь с волнением, проходят предполетный досмотр: они боятся, что власти уже поставили на уши все службы в поисках пары иностранцев, совершивших «террористическую атаку на Музей Терракотовой армии». Проходя через металлоискатели, они беспокоятся, что какие-то невидимые чипы поднимут тревогу, но всё обходится без происшествий. После досмотра и паспортного контроля остается пятнадцать минут до вылета. Нет времени зайти в туалет или хотя бы купить бутылку воды и что-то почитать. Поэтому Сара проходит мимо лотка с газетами, даже не взглянув на него, и не замечает, что там, за вертушкой с журналами, стоит Кристофер.

– Пошли, моя сладенькая, нужно торопиться! – говорит Яго, старательно разыгрывая роль бойфренда.

– Иду, иду! – капризно отвечает Сара, подыгрывая ему. – Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты называешь меня сладенькой, Кексик!

Кристофер слышит, как в толпе переговаривается по-английски какая-то парочка. Интересно, думает он, кто они? Куда направляются, счастливы ли, влюблены ли также, как он? Он даже не узнает ее голоса.

Элис смотрит сквозь грязные, мутные окна. Она видит Шари, ссутулившуюся на своем стуле, окровавленную, избитую. На одной руке – профессионально наложенная повязка. Похоже, один палец отрублен. Пальцы вокруг обрубка свободны, хотя наверняка болят. Хараппанка спит. Как она ухитряется спать под эту дьявольскую какофонию звуков, Элис не понимает. Возможно, Шари потеряла сознание от побоев или от обезвоживания, или от истощения. А может быть, от всего сразу. Или, быть может, она уже мертва.

Элис закрывает глаза и прислушивается. Переносит свое сознание в комнату. Сосредоточивается на дыхании Шари. Взывает о помощи к Матерям и Отцам, Братьям и Сестрам, ко всем родам Земли.

И слушает, слушает, слушает.

Шари и вправду спит. Ей снится что-то приятное. Зелень… чей-то смех… Все пытки, которые она перенесла, схлынули, как вода после ливня. Девушка словно не чувствует ничего из того, что сделали с ней Байцахан и его приспешники. Словно ее сознание может отделяться от тела. Благодаря этому Элис и сумела отыскать хараппанку С помощью давно забытого дара. Предки Элис умели переносить свое сознание из тела в другие места и занимались этим десятки десятков тысяч лет. Теперь люди ее Линии – единственные, кто умеет это делать. Единственные, кроме существ вроде кеплера 22b, которые пришли к ним из Великого Разлома во времена до начала времен и обучили ее предков этому искусству.

Наблюдая за самоотверженным поведением Шари в автобусе, Элис увидела доброту, и эта доброта ярко сияла в ночи. Элис чувствовала боль Шари, чувствовала, где и когда ей причинили эту боль. Доброта не заслуживает такой боли. Поэтому Элис пришла спасти ее.

Если Элис не суждено победить в Последней Игре, она хотела бы, чтобы победительницей стала Шари. И уж во всяком случае Шари не должна умереть в руках этого ублюдка Байца-как-его-там. Да, Шари стала бы хорошей богиней грядущего человечества.

Просто отличной богиней.

Элис напевает сообщение для Шари, сообщение, мягко и ритмично вплетающееся в сон хараппанки: «Три минуты – и всё… три минуты – и всё… три минуты и всё…»

Шари покачивает головой.

Шари услышала.

Элис крадется босиком к раздвижной двери. В годы обучения она бесшумно ходила по горящим углям, битому стеклу и высушенным колючкам чертополоха. Сейчас у нее в руках два бумеранга, а за поясом – складной нож. Два разных бумеранга – для разных целей. Элис знает, сколько дурацких анекдотов рассказывают про кури с бумерангом, но для того, кто умеет обращаться с этими штуками, лучше оружия не придумать. А Элис умеет обращаться с бумерангами лучше всех. Эти чертовы вопли… до чего же они громкие! Зато благодаря им можно открыть дверь и войти в полутемную комнату без проблем. Один из парней в наушниках чистит пистолет. Он сидит прямо под голой, свисающей с потолка лампочкой. Другой, в тени, возится с телефоном: то ли пишет эсэмэс, то ли просто играет.

На столе – пара портфелей и длинный лук. И колчан, полный стрел.

– Эй! – кричит для проверки Элис.

Парни не двигаются. Наушники блокируют все звуки.

Но Шари слышит.

Она поднимает свое распухшее лицо.

Элис выходит из тени.

Шари видит ее.

Элис подмигивает. Она хочет, чтобы хараппанка видела то, что сейчас произойдет: это должно ей понравиться.

Первый бумеранг, крутясь, взмывает под потолок, пролетает над открытой балкой и устремляется вниз, между проводами свисающих ламп. Середина бумеранга сильно бьет парня с телефоном по руке. Рука ломается, телефон разбит. Крылом бумеранг проскальзывает по лицу, начисто срезая губы.

Ударившись об пол, бумеранг скользит и останавливается в нескольких футах от Элис.

Парень, оставшийся без губ, вопит, но второй, сидящий в наушниках спиной к нему, ничего не слышит и продолжает сосредоточенно чистить пистолет. Этот крик – не более чем капля шума в океане воплей, несущихся из колонок. Безгубый не может взять в толк, что его ранило. Он не смотрит на Элис: ведь удар пришелся с противоположной стороны. Но там ничего нет. Парень смотрит на Шари. Тоже ничего. Только девчонка, привязанная к деревянному стулу и только что проснувшаяся.

И прежде чем он успевает что-то осознать, складной нож Элис уже вонзается ему в спину, между позвонками С7 и Т1.

«Конец игры, приятель».

А второй все еще ничего не замечает.

Элис корчит Шари рожицу. Шари понимает. «Кто эти дилетанты?» – как будто спрашивает австралийка.

Шари указывает взглядом на веревки, обвивающие ее щиколотки. Неслышно метнувшись к стулу, Элис перерезает их.

Шари смотрит на Болда.

Тот наконец заметил, что происходит, и поспешно вставляет в паз последнюю деталь пистолета. Щелкает затвор.

Шари встает и с силой бьет стулом об пол. Стул раскалывается в щепки. Хараппанка освобождается от обвисших веревок.

Элис запускает в Болда другой бумеранг. Тот пролетает мимо, а Элис разворачивается и бежит через комнату в тень, пытаясь отвлечь внимание Болда.

Болд не попадается на удочку.

Он передергивает затвор и целится в Шари.

Но хараппанка уже свободна и двигается ему навстречу, сжимая в каждой руке по зазубренной палке. Остатки стула.

Болд спускает курок.

И ту же секунду бумеранг возвращается и бьет Болда в затылок.

Описав кольцо вокруг шеи, он разрубает все мягкие ткани – только позвоночник все еще цел.

Пистолет стреляет и падает с грохотом. Болд промахнулся; он истекает кровью. Шари не задета и продолжает бежать к нему. Окровавленный бумеранг валится на пол. Шари настигает Болда и втыкает палки ему в грудь. Он уже мертв, но ей все равно. Болд падает спиной на стол и содрогается в конвульсиях, как лягушка, распятая на планшетке для препарирования.

Элис выступает из тени.

– Ты цела, подруга? – спрашивает она.

Шари, запыхавшаяся и ошалевшая, молча кивает.

– Вот и славно, – говорит Элис так, будто они только что сыграли в забавную игру. Она наклоняется и поднимает бумеранг.

– В этом портфеле – два ствола, – сообщает Шари, будто предлагая их австралийке.

– Не люблю пистолеты, – отмахивается Элис, берет со стола тряпку и протирает свое оружие.

Шари забирает один пистолет из руки Болда, а другой берет со стола:

– Я тоже, но все равно возьму. Я только начала отдавать свой долг.

– Ну ладно, пожалуй, они и мне не помешают. – Элис открывает портфель и достает два «зига» с запасными магазинами. – Стоит поторопиться, да?

– Да, достопочтенная кури, нам пора, – отвечает Шари.

Они идут к выходу. Шари больше не чувствует усталости. Надо будет позаботиться о руке, но та не болит. Первое в жизни убийство и тот душевный подъем, который она испытала при виде Элис с ее великодушной жестокостью, словно влили в нее новые силы.

Они доходят до двери и выглядывают наружу. Все чисто.

– Как ты меня нашла? – спрашивает Шари.

Элис фыркает:

– А-а, это древняя тайна. Если расскажу, придется убить тебя.

– Ну, как бы то ни было, я рада, что ты пришла. Спасибо.

– Ага. Жаль того маленького фуфыря не оказалось на месте. Хотелось бы скинуть его с доски.

– Не знаю, что такое фуфырь, но насчет остального согласна.

– А-а, да ладно. Его черед еще придет.

– Я собираюсь позаботиться об этом лично, Элис Утапала.

Элис снова подмигивает хараппанке.

– Как мило звучит мое имя, когда ты его произносишь! – Она поворачивает голову налево. – Дальше я пойду своим путем. И не воображай, что у нас теперь союз. Я не намерена ни с кем объединяться. Ты просто нравишься мне и не заслуживаешь подобной участи.

Шари серьезно кивает:

– Я этого не забуду. Надеюсь, когда-нибудь я смогу отплатить тебе за услугу, если позволят обстоятельства.

– Обстоятельства… – Элис глядит на небо, усыпанное тусклыми звездами. – Совсем скоро обстоятельства станут очень забавными, как ты думаешь?

– По-моему, уже стали, – с вымученной улыбкой откликается Шари.

– Ну, если мы с тобой останемся последними, я отрежу тебе голову в два счета. Но удовольствия мне это не доставит.

Шари улыбается, протягивает здоровую руку:

– То же самое могу сказать о себе.

Они пожимают друг другу руки.

– Чмокни за меня свою девочку, когда вернешься к ней. И передавай привет от ее большой тетушки Эй.

Она разворачивается и уносится прочь, бесшумно отталкиваясь от земли босыми ступнями.

Какое-то время Шари смотрит ей вслед.

Элис – настоящее чудо.

Она уже героиня.

Но медлить нельзя. Шари бежит через дорогу, взбирается по пожарной лестнице на крышу склада и растворяется в темноте ночного Чэнду.

Она оставляет Байцахана – и Китай – в прошлом.

Она хочет крови дунху.

Но нужно терпеть.

Терпеть изо всех сил.

Тиёко и Ань Лю лежат лицом друг к другу, укрывшись простыней до пояса. Голые ноги их переплетены.

Вот на что ей пришлось пойти, чтобы сбежать.

Теперь он ей доверяет.

Скоро он уснет.

И когда он уснет, она сможет уйти.

Но все не так просто.

Тиёко кладет руку на изгиб его бедра. Ань вычерчивает пальцем у нее на плече маленькие спиральки. Он был нежен, терпелив, невероятно искусен. Он шептал вопросы, на которые она легко могла ответить лишь кивком или взглядом. Один раз он ущипнул ее – точно в нужный момент. Он щекотал ее, и она беззвучно смеялась. Он двигался медленно и глубоко, медленно и глубоко. И самое главное, не считая тех вопросов, он был молчалив.

Как и она.

Почтителен.

До самого конца.

И поэтому, как ни больно признавать, ей это понравилось.

Ей понравилось делить постель с сумасшедшим подрывником из 377-й Линии.

Ей приятно думать, что в каком-то важном отношении она его изменила.

Для нее это был не первый раз (хотя все прежние попытки были неловкими и оставляли только разочарование), но для Аня, надо полагать, первый. Кто бы захотел заняться сексом с этим дерганым чудовищем? Разве что за деньги, но и тогда он не смог бы научиться всему, на что оказался способен.

Проститутка научила бы его лишь тому, что и так можно найти в Интернете за несколько секунд.

Нет, единственное объяснение – она сама, Тиёко. Пусть только в эти минуты близости, но он любил ее. И хотя она не собиралась отвечать ему взаимностью, но, пока их тела двигались и содрогались в унисон, какой-то частью своего существа Тиёко тоже его любила.

Настало время и ей включиться в Последнюю Игру. Играть и притворяться – но не до конца. Сегодня произошло кое-что настоящее.

Ань провел ее по всему дому и показал всё. Поначалу он был сдержан и насторожен, но когда Тиёко взяла его за руку и они переплели пальцы, Ань начал оттаивать, открываться. Он показал ей свои компьютеры. Свои механизмы. Свои материалы. Свою взрывчатку. Свои артефакты. Свои инструменты. Он показал ей свои лекарства: белые пластиковые баночки, аккуратным рядком стоящие в ванной.

Он показал ей своего питомца: ящерицу из западных провинций. Показал ей фотографию своей матери, которая умерла, когда ему был всего год. Больше ничьих фотографий он не показывал.

Он приготовил ужин: жареный рис с устрицами и стрелками чеснока, свиные пельмешки с кусочками апельсинов.

Они поели, запивая холодной колой с лимоном. Мороженое и печенье на десерт. За ужином спросил только, как она себя чувствует, хотя уже задавал этот вопрос 17 раз.

Она чувствовала себя нормально.

В конце концов они направились в его комнату. Тиёко увидела свои вещи, сложенные стопкой. Все было на месте.

Она не бросилась к ним с порога. Вещи подождут. Сначала должно случиться кое-что другое.

Это единственный выход.

Они сидели на кровати молча. Близко друг к другу, но не соприкасаясь. Просто сидели. Дышали. Ань положил руку на кровать, и Тиёко накрыла ее своей ладонью и повернулась к нему. Он так нервничал, что не мог поднять глаз. Тиёко поцеловала его в шею. Он повернулся, подставляя губы.

И все началось.

И закончилось.

Теперь они смотрят друг на друга. Не улыбаясь. Просто смотрят.

Тиёко в отчаянии. Ей нужно идти. Но, как ни странно, уходить не хочется.

Она хлопает ресницами, поднимает палец и вылезает из кровати. Ань смотрит на ее обнаженное тело, следит за плавными движениями. Тиёко подходит к стулу со своими вещами, берет телефон и возвращается. В своем теле ей абсолютно легко и свободно.

Ань завидует ей. Завидует ее легкости и чистоте. Завидует – и влюблен.

Тиёко забирается обратно в постель и открывает приложение – блокнот с поддержкой китайского языка. Печатает. Показывает Аню.

«Это было хорошо. Очень хорошо».

– Да. Спасибо, – Ань немного удивлен, но старается, чтобы голос его звучал уверенно. Он не заикается, и это определенно помогает.

«Интересно, а кто-то из остальных…»

– Ха! Почему бы и нет? Может, те двое, которых ты преследовала?

Тиёко пожимает плечами. Не в ее привычках сплетничать. Ей все равно, чем занимаются кахокийка с ольмеком. Она просто хочет опять вытащить Аня из его скорлупы. И у нее получается. Он смотрит на нее:

– Я хочу рассказать тебе кое-что. Что-то такое, о чем я еще никому не рассказывал. Ты не против?

«Вот дурак!» – невольно возмущается про себя Тиёко. Никогда она еще так не радовалась своей немоте, как в эту секунду.

Она кивает.

Пока длится рассказ, Ань не отрываясь смотрит ей в глаза. Голос его звучит ровно, размеренно. Он спокоен, тика нет и в помине.

– Совсем маленьким я был нормальный. В два-три года. Я это помню. Правда, я очень хорошо это помню. Как играл с красными резиновыми мячиками в парке, разговаривал с дядюшками, требовал у них игрушку, бегал, смеялся и говорил не заикаясь. Того, кем я стал сейчас, – кем я становлюсь, когда тебя нет рядом, – тогда и в помине не было. А потом мне исполнилось четыре, и я узнал о Последней Игре.

Тиёко зарывается головой в подушку. Сама она знала о Последней Игре со дня своего рождения. О Последней Игре говорилось в сказках, которые ей рассказывали с самого раннего детства. В колыбельных, которых ей пели на ночь, и в байках, которыми кормили ее родители, чтобы она вела себя как следует…

Последняя Игра была во всем и всегда. Разумеется, это ее пугало, и чем старше она становилась, тем глубже пускала корни тревога, но Тиёко всегда принимала это как данность. Это было частью ее натуры, и она этим гордилась – совершенно искренне. Но у Аня все сложилось иначе.

– На следующий день после того, как мне исполнилось четыре, отец свирепо выпорол меня прутом безо всякой причины. Я плакал, рыдал, молил. Но все было бесполезно, он не остановился. И с тех пор начался кошмар. Меня избивали, пытали, заставляли заучивать бесконечные уроки. Если я плакал, меня мучили еще больше. Меня заставляли повторять одни и те же задачи или движения сотни и сотни раз. Оставляли на несколько дней одного в коробке всего на несколько сантиметров больше меня самого. Морили голодом. Не давали пить. Топили. Заставляли работать на износ. В конце концов я научился не плакать. Не кричать, не протестовать. Я должен был понять, насколько все это серьезно. И я понял. Меня ломали – снова, и снова, и снова. Меня регулярно избивали. И говорили, что точно так же было с ними, и до них, – и так будет со мной и с теми, кто придет после меня. В десять лет мне проломили череп, и теперь у меня стальная пластинка во лбу. Я пролежал в коме две недели. Очнулся я уже с тиком и заиканием, но никого это не волновало. Эти люди – мой родной отец и его братья и ни одной женщины, ни одной! – лепили из меня Игрока и забыли невинного мальчика, которым я был когда-то. Они забыли ребенка, которым я когда-то был. А вот я так и не забыл. И так и не простил того, что они со мной сделали. Тиёко придвигается ближе. Она не может не сочувствовать ему.

– Я убил их всех, когда мне было одиннадцать. Добавил снотворного в дешевый рисовый виски, который они так любили, и поджег их, одного за другим. От огня они очнулись, несмотря на снотворное. Они метались в ужасе, и мне это очень понравилось. Дядюшек я бросил гореть одних, а на отца остался посмотреть. Я сказал им – про себя, потому что выговаривать слова мне было слишком трудно, – так вот, я сказал им: «Что посеешь, то и пожнешь». Я смотрел, как горит мой отец, пока не пришлось убраться из дома, потому что начался большой пожар. Тот день был самым счастливым в моей жизни… до сегодняшнего дня.

Тиёко накрывает его руку ладонью. Ань умолкает. И это молчание – самое откровенное, самое чистое из всего, что Тиёко слышала в своей жизни.

– Я ненавижу Последнюю Игру, Тиёко. Презираю ее. Она мне отвратительна. Если человечество должно погибнуть, то пусть погибает. Пока я жив, ни у кого не будет шанса на победу… – Пауза. – Ни у кого, кроме тебя. С этого момента.

«И чтобы у меня появился этот шанс, мне придется тебя покинуть, – думает она. – Надеюсь, ты сможешь это понять».

Снова тишина.

Тиёко приподнимается и целует его. И еще раз. И еще. Потом отодвигается. Они смотрят друг на друга. И молчат.

Ань перекатывается на спину и смотрит в потолок.

– У остальных скоро возникнут большие проблемы с перелетами. Их всех занесут в черные списки аэропортов, вместе со всеми псевдонимами, какие я только смогу найти. Если отыщутся новые имена, добавлю и их в эти списки. Летать без проблем сможем только мы с тобой. А, да, и еще тот сопляк, Байцахан. Я не смог найти на него никакой информации. Можно подумать, он никогда не пользовался Интернетом и прежде не покидал Монголии.

«Нет, он совсем не дурак. Просто он влюблен. И какова бы ни была его цель, он Играет. Играет жестче многих, если не жестче всех. Мне повезло».

Тиёко утыкается ухом ему в шею и печатает что-то большим пальцем на телефоне. Показывает ему.

«Спасибо, Ань. Спасибо за все. Теперь я посплю, если ты не против».

– Конечно. Я тоже устал. – Пауза. – Ты хочешь остаться здесь, со мной в кровати?

Она улыбается, обнимает его, целует в шею.

Да, она останется с ним.

Пока.

Пока.

Кала летит уже четыре часа 23 минуты. Они пересекли западный край Индийского субконтинента и летят над Аравийским морем. Место Калы – 38F. Кристофера – 35В. Он знает, где она. А она все еще не представляет даже, кто он. Кала уже не так одержима своей подсказкой, хотя и продолжает то и дело возвращаться к ней мыслями. Образ, вложенный ей в голову, был непонятным. Он сбивал с толку и отвлекал. Но теперь все прояснилось. Кала поняла, что это.

Гёбекли-Тепе.

Она связалась с 56Х. Тот провел небольшое расследование и подтвердил ее догадку. Предоставил ей перечень фактов и список интернет-ссылок, хотя Кала в них уже не нуждалась. Каждый шумер знает Гёбекли-Тепе.

Вот лишь немногое из того, что «известно» всему миру о Гёбекли-Тепе. Это гигантская каменная постройка эпохи неолита в Южной Турции. Тысячелетиями она томилась под землей. В 1993 году ее случайно обнаружил местный пастух. Раскопки начались только в 1994-м. Предполагают, что ее построили носители неизвестной культуры не позднее 10 000 года до нашей эры. То есть в те времена, когда, по общепринятым оценкам, люди еще не научились ни возделывать землю, ни обрабатывать металлы, ни разводить домашних животных и еще не изобрели ни колеса, ни письменности. Самые большие камни – стоящие вертикально и перекрытые огромными перемычками, – весят по 20 тонн. На них высечены рисунки: ящерицы, коршуны, львы, змеи, скорпионы, пауки. Никто не знает, для чего все это предназначалось и как было построено. Гёбекли-Тепе по-прежнему окутан тайной.

А вот, что известно Кале: это одно из мест, куда приходили Аннунаки, – место, обустроенное специально для них. Одно из мест, где они спустились с небес, пришли из Ду-Ky и дали людям человеческую сущность. Вложили ее в них, чтобы она передавалась через века. И она до сих пор живет в каждом из нас – дремлет, таится, выжидает. Тамошней группе «первых людей» (а таких «первых людей» было немало по всему земному шару) Аннунаки показали, как обрабатывать землю и добывать из нее полезные ископаемые, как ткать полотно и разводить животных. Дали им письменность. Показали им металлы. Рассказали, как отливать и формовать их. И в первую очередь – волшебный мягкий металл, ныне известный как золото. Аннунаки показали людям, как находить его и обрабатывать его, как создавать из него предметы. Некоторые считают, что именно из-за золота Аннунаки прибыли на Землю. Что они нуждались в нем по какой-то причине, ради какой-то своей технологии, и знали, что на Земле оно встречается в изобилии. И хотя знания Аннунаков были утрачены, города и памятники, построенные в их честь, сохранились.

Там, в Гёбекли-Тепе, как и во многих других забытых, сокрытых, ушедших под землю древних местах, Аннунаки подтолкнули эволюцию человечества своими великими дарами. Дарами, как будто ниспосланными от самих богов.

Собственно, так их, Аннунаков, и запомнили – как богов.

Гёбекли-Тепе.

Вот куда направляется Кала Мозами. Туда, откуда всё начиналось. С ее точки зрения, это уместно: ведь скоро всё закончится.

«Благословение небу».

Картинка вращается перед ее мысленным взором, и Кала думает о своей Линии, гадая, как именно та будет спасена, когда она, Кала, победит. А она победит, потому что ее Линия – не такая, как остальные.

Потенциальных Игроков забирают у матерей и отцов во младенчестве и передают старейшинам, которые их растят и воспитывают. У них есть имена, которыми они пользуются между собой, но официально они проходят под кодовыми буквенно-цифровыми обозначениями. Тот же 56Х, например.

Или Z-33005. Или НВ1253.

Кала присвоен код 5SIGMA.

Считается, что этот обычай помогает избежать так называемой «кровной привязанности». Отношения, конечно, все равно складываются и развиваются, но Игрокам 89-й жизненно важно не иметь родственных чувств. Многовековой опыт показывает, что подобные сантименты туманят разум и подрывают решимость. Известны предания о других, давно пресекшихся Линиях, погибших именно из-за кровных привязанностей.

Поэтому у 89-х нет ни матерей, ни отцов. Таков обычай, начало которому было положено 4394 года назад. Кала думает о своей любимой наставнице, EL2. Ее звали Шила. Три года назад она умерла от рака яичников. Она была радостной и беспечной. Прекрасно готовила и была настоящим мастером боевых искусств. Специалистом по вскрытию замков. К Игре, по мнению Шилы, надо было относиться серьезно, но без фанатизма.

«Как к ягнятине», – любила повторять она. Она полагала, что всякий конец – это новое начало. И когда Игра начнется, страх переплавится в отвагу. Этому она и научила Калу.

«Благословение небу».

Образ Гёбекли-Тепе постепенно тает перед мысленным взором.

Кала уже летит туда; хватит об этом думать.

Она сосредоточивается на себе. На своем дыхании и сердце.

Складывает руки на коленях и смотрит из окна на мир, раскинувшийся внизу. На темную синеву Аравийского моря.

Суши нигде не видно. Кучевые облака, раззолоченные поцелуями солнца, выстроились на горизонте, словно блистательная кавалерия. Мир по-прежнему прекрасен и изобилен – как всегда.

Кала прислоняется щекой к стеклу.

Мир за стеклом проносится мимо.

Кала закрывает глаза.

Самолет держит курс на юг от Багдада. До Мосула осталось 35 минут. Сара и Яго не обсуждают, как им повезло выбраться из Китая. Не обсуждают то, что нужно добыть в Ираке. На самом деле с момента посадки на первый самолет из Китая они едва обменялись парой слов. Они устали как собаки. Вызов, бегство из пагоды, события в Музее Терракотовой армии, тот факт, что диск до сих пор при них, все эти перелеты… От всего этого они уже вымотались вконец. Кроме того, в Ираке им придется проходить контроль по поддельным визам, и это тоже их беспокоит.

Яго спит сидя, склонившись к разделяющему их пустому креслу. Сара трудится над своим шифром. Сточенным огрызком карандаша она пишет на вывернутом бумажном пакете. Она использует древнюю, давно забытую систему счисления. Дело продвигается, но довольно туго. Слишком уж много цифр. Если использовать все, то получатся координаты с точностью до 6-й или 7-й позиции после запятой. Кроме того, Сара не уверена, какая это система – прямоугольная или широта/долгота. Тем не менее она составляет список предположений. Что ей сейчас нужно, так это карта: тогда можно будет начать строить разумные догадки. Сара смотрит на свои пометки на пакете, кладет карандаш на откидной столик и поворачивается к Яго. Глаза у него открыты. Он таращится в пустоту поверх ее плеча.

Сара улыбается.

– Ну что? – спрашивает Яго.

– Продвигается. Мне нужна карта, – отвечает Сара шепотом.

– В Ираке найдем.

– Хорошо.

Сара смотрит на Яго несколько мгновений, пока цифры прокручиваются в ее голове. Яго ошибочно принимает ее взгляд за нечто большее:

– Хочешь пойти со мной в туалет?

– Что? Нет! – со смехом восклицает Сара.

– Я имел в виду, чтобы провериться на «жучки», – оправдывается Яго. – Разве мы не собирались сделать это как можно скорее? «Как можно скорее» прошло уже довольно давно…

– А, да. Я совсем забыла.

На самом деле она не забыла. Если честно, с момента вылета из Китая она то и дело возвращалась к этой мысли.

– Думаю, стоит сделать это до того, как мы пересечем иракскую таможню. Просто на всякий случай.

Сара отворачивается:

– Я пойду первой и разденусь. Последний туалет справа. Дай мне пару минут.

– Хорошо.

Сара сбрасывает кроссовки и заталкивает под сиденье перед собой. Встает и протискивается мимо колен Яго. Из прохода она шепчет:

– Только без глупостей!

– Ты тоже, – парирует Яго.

Сара фыркает и идет в хвост самолета.

В самолете почти одни мужчины. В основном с Ближнего Востока, но есть и европейцы. Один мужчина откровенно пялится на нее. Сара награждает его самым тяжелым взглядом, на какой только способна, хотя сейчас ей это чертовски трудно.

Мужчина отворачивается.

Она заходит в туалет, смотрится в зеркало и начинает раздеваться. Складывает одежду на опущенное туалетное сиденье, моет руки и ополаскивает лицо.

Затем осматривает переднюю сторону тела, под грудью, под подбородком. Снимает нижнее белье и проверяет область, которую не собирается показывать Яго. Пробегает руками по бедрам, под коленями, по голеням и по верхней стороне стоп. Ничего нет – никаких следящих устройств.

Сара выпрямляется и плещет еще воды налицо.

Она вся на нервах. И совсем не уверена, что хочет, чтобы Яго проверял остальное. Единственным мужчиной, когда-либо видевшим ее обнаженной или прикасавшимся к ее обнаженному телу, был Кристофер. И это происходило в совершенно иных обстоятельствах. Впервые это случилось в его комнате. Родители Кристофера уехали на выходные в Канзас-Сити, а он остался дома с дядюшкой, проводившим почти весь уик-энд за просмотром футбола под пиво. Сара с Кристофером пробрались наверх, заперли за собой дверь и четыре часа подряд целовались, трогали друг друга, медленно снимали друг с друга одежду. После этого вечера они стали уединяться при любой возможности. Но свой первый раз они откладывали на потом – на это самое лето после выпускного. Еще одна жертва Последней Игре, хотя Сара и понимает: если она выиграет, можно будет предпринять вторую попытку. Глядя на свое тело и представляя губы и руки Кристофера, Сара слышит стук Яго. Она впускает его и быстро закрывает дверь.

– Ну как?

– Все нормально.

– Готова?

– Да.

Яго садится. Сара отворачивается, расстегивает бюстгальтер и скрещивает руки на груди.

– Спереди я уже все осмотрела, – говорит Сара. Ее голос слегка дрожит.

– Чисто?

– Да.

Сара задерживает дыхание. Яго наклоняется, дотрагивается до нее. Какое легкое прикосновение! Он пробегает пальцами по ее щиколоткам, вверх по икрам, под коленками. Сара с облегчением вздыхает. Возможно, поначалу он и допускал какие-то вольности в мыслях, но теперь понял, что ей не до игр.

Теперь он только ищет жучок.

Дойдя до верха бедер, он останавливается.

– Даже не знаю…

Сара колеблется, но потом все-таки спускает трусики:

– Все в порядке. Нам нужно проверить.

«Никто не видел столько, кроме Кристофера», – думает она.

Пальцы Яго медленно движутся вверх по задней стороне ее бедер, и тело Сары отзывается на его движения дрожью. В таких обстоятельствах ничего приятного в этом быть не должно, – и, тем не менее, ей очень приятно. Она закрывает глаза и делает глубокий вдох. И с изумлением понимает, что никогда, ни на секунду не чувствовала себя так хорошо с Кристофером. Что бы они ни делали, их интимная жизнь оставалась неловкими блужданиями в потемках, наивной возней двух неопытных подростков. Яго какой-то более настоящий, более взрослый. И то, что он делает, больше похоже на то, какой она всегда представляла себе любовь и близость. С Кристофером она чувствовала себя девочкой с мальчиком. Яго заставляет ее чувствовать себя женщиной с мужчиной.

Сара открывает глаза и смотрит в зеркало. Яго продолжает осмотр. Его лицо – в нескольких дюймах от ее кожи, пальцы движутся медленно и легко. Сара не хочет, чтобы он останавливался – ни сейчас, ни потом, никогда. Жажда новых прикосновений охватывает ее сразу, как только он опускает руки.

– Пока все в порядке, – говорит он.

– Продолжай.

Яго распрямляется и начинает продвигаться вверх по ее спине, по бокам. Когда он доходит до лопаток, Сара выгибает спину. Яго откидывает волосы с ее шеи и пристально смотрит на линию волос. Сара чувствует на затылке его дыхание – и новая волна дрожи проходит по ее телу. Яго стоит в нескольких дюймах от нее, и Саре кажется, что она чувствует тепло его тела. Он пробегает пальцами вниз по ее рукам, и она снова закрывает глаза, зная, что скоро это закончится, и мечтая, чтобы это не заканчивалось никогда.

– Все чисто, – сообщает Яго. – Ничего не вижу.

– Хорошо. – Сара застегивает бюстгальтер.

Яго подает ей одежду. Одеваясь, она наблюдает, как он раздевается. В таком тесном помещении это выглядит довольно забавно. Когда Яго стягивает майку через голову, они сталкиваются локтями. Потом они меняются местами, и Сара замечает на лице юноши нервную улыбку. Она садится на унитаз, Яго подает ей свою майку и расстегивает ремень. Снимает штаны и, скомкав, тоже вручает их Саре. Она кладет его одежду себе на колени, и Яго поворачивается к ней спиной.

Процесс осмотра повторяется. Сара теперь волнуется даже больше, чем когда Яго смотрел на нее.

Она начинает с пяток и ахиллесовых сухожилий. Потом начинает продвигаться вверх, и, несмотря на всю подготовку, ей приходится сдерживаться, чтобы руки не тряслись. У него стройные и упругие икры. Сара пробегает по ним пальцами, проверяя с обеих сторон, и чувствует, как под кожей пульсируют вены. Она быстро подсчитывает его пульс: 49 ударов в минуту. Значит, он нервничает не так сильно, как она, – и от этого она начинает нервничать еще больше. Она поднимается вверх по его бедрам: хотя Яго сложен изящно, бедра у него невероятно мощные, будто высеченные из камня. Сара движется медленно, притворяясь, что проверяет все очень внимательно, но на самом деле она просто наслаждается прикосновениями к его коже.

Наконец, как ни досадно, с этой частью осмотра приходится заканчивать.

– Твоя очередь, – произносит Сара.

Яго медленно стягивает с себя трусы. Ей хочется смотреть, но нельзя. Она закрывает глаза и вслепую водит руками по его коже. Она старается покончить с этим как можно скорее: почему-то ей кажется, будто она изменяет Кристоферу, хотя то, что она делает сейчас, продиктовано только практической необходимостью, да и с Кристофером они расстались.

– Чисто, – наконец объявляет Сара.

– Уверена? – спрашивает Яго, и в его голосе слышится легкая насмешка.

– Абсолютно, – быстро отвечает она и переходит к спине.

Во всем его теле не наберется и фунта жира, и под кожей отчетливо прощупываются длинные, сухие мускулы. Сара пробегает руками по его плечам. Теперь его сердце делает примерно 56 ударов в минуту. Сара знает, что это из-за нее, и ей это нравится. Ей приятно, что он, по-видимому, ощущает то же самое, что и она. Чувствует ее руки на своем теле, и это его возбуждает. «Почему-то, – думает она про себя, – это гораздо лучше, чем просто лапать друг друга».

Она внимательно осматривает шею Яго. У него там еще один шрам, такой же как на лице, плотный и фиолетовый. Сара медлит, размышляя, не туда ли Тиёко имплантировала чип. Но шрам слишком маленький, слишком глубокий, и Сара отбрасывает эту мысль. Ее руки движутся дальше, и жучок остается незамеченным. Сара пробегает кончиками пальцев по волосам Яго. Она замедляет движения, потому что почти закончила, а ей не хочется заканчивать – но все-таки приходится. Сара опускает руки, и ей грустно.

– У тебя тоже все чисто.

– Хорошо.

Мгновение они смотрят друг на друга, не понимая толком, что делать дальше и стоит ли что-то делать. Оба не уверены, что чувствуют одно и то же, – хотя это, без сомнения, так. Но тут из динамиков доносится объявление: самолет начинает посадку в Мосуле.

– Надо возвращаться на места, – говорит Сара, нарушая молчание.

– Иди. Я тоже сейчас приду.

– Отлично, – кивает она, открывая дверь, и быстро выходит из кабинки.

Она больше не хочет думать о его теле.

Но ничего не может с собой поделать.

Ань перекатывается с боку на бок, проводя рукой по кровати.

По той половине кровати, на которой лежит Тиёко.

И открывает глаза.

Та часть кровати, на которой лежала Тиёко.

Хлоп.

Ань быстро садится. Он чувствует ее запах на подушке, но постель уже остыла.

В ванной ее нет.

Хлоп.

Который час? 1:45. 1:45 дня! С самого детства Ань никогда не спал больше четырех часов подряд. Но этой ночью, сегодня утром, сегодня днем, он проспал больше 15.

Хлоп.

Она ему что-то подсыпала?

Хлопхлоп.

Он спрыгивает с кровати и бежит по дому. На кухне – нет.

В кабинете – нет. Во второй спальне – нет. В кладовке – нет.

В гостиной – нет. Нет, нет и нет…

Хлоп.

Ань бежит в подвал, в эту камеру пыток для эпилептика, к своим компьютерам и телевизорам, клавиатурам и серверам, сетевым ботам и программам, агрегаторам и администраторам скриптов, DVD-резакам, коробкам и флешкам.

Здесь ее – хлоп — ее – хлоп — ее – хлоп — тоже нет.

СПАЗМ.

Он погиб.

Ань падает в кресло и смотрит на свои голые колени. Те уже начинают дрожать. Краем глаза он замечает свернутый лист бумаги, лежащий поперек клавиатуры. Поверх него, под углом, – чистый конверт с маленькими бугорками, выпирающими изнутри.

Хлоп. СПАЗМ. Хлоп.

Ань протягивает руку, открывает конверт. Заглядывает внутрь.

Чистый, толстый, аккуратный локон ее волос. Ань достает его, сжимает, подносит к носу и вдыхает аромат.

Он уже по ней скучает. И хотя он признателен за этот подарок, от него становится даже хуже. Чувствовать ее запах, но не иметь возможности увидеть или прикоснуться!

В конверте есть что-то еще. Ань заглядывает глубже и видит маленькие полумесяцы – обрезки ногтей. И целый ноготь большого пальца ноги, очищенный от кожи и кутикулы.

С пятном засохшей крови.

Ань прижимает волосы к щеке. Такие мягкие, такие мягкие.

Он закрывает конверт, берет листок, разворачивает.

Сингх следует протоколу. Он выключает телефон, выбирается из кресла, опираясь на перемычку между сиденьями, и идет в туалет. Приходится подождать, но наконец дверь открывается и наружу выходит молодая девушка. Сингх входит в туалет, захлопывает и запирает дверь.

Занято.

Он снова проводит пальцем по телефону, запускает приложение, вводит свой код доступа. Выскакивает фотография симпатичной, темнокожей, зеленоглазой девушки восточной внешности.

Эшлинг размеренно переставляет ноги. Итальянские Альпы высятся вокруг нее, словно сами боги, беловласыми макушками касающиеся небес.

Эшлинг движется вверх, вверх, вверх – быстро и ловко.

Она потеет, задыхается, ноги у нее горят. На ней туристические ботинки, за спиной – рюкзак, через плечо переброшен моток ярко окрашенной веревки, в руке – походная трость.

В карманах – целый набор оттяжек, карабинов, муфт и распорок. Голубая трубка питьевой системы «кэмелбэк» змеится вокруг плечевого ремня.

Любой, кто встретил бы ее случайно, подумал бы, что это просто сельский ребенок, следующий по своим делам.

Искательница приключений. Девочка, марширующая под стук собственного барабана.

И все это, в сущности, правда.

Но встретить ее случайно здесь некому. И кроме того, этими определениями она не исчерпывается. Эшлинг несет с собой снайперскую винтовку, патроны и прицел, сеющий смерть на расстоянии двух миль. Ее рюкзак весит 130 фунтов – столько же, сколько она сама. Для нее это пустяк.

На тренировках она ходила и с большим весом, на большие расстояния и под более крутым уклоном. Она не просто туристка: она – убийца, снайпер, терпеливый дьявол во плоти, не знающий промаха.

Но сейчас она – в полном смятении.

Она волнуется.

Сердится.

После всего что она узнала о своем отце, о своей жизни, об истории своей Линии, приятно побыть одной на свежем воздухе. Физическая нагрузка – тоже очень кстати. Помогает – хотя бы ненадолго – забыть о коротком визите домой, в Квинс.

Эшлинг следует по маршруту от озера Белуизо к точке в 1835 метрах выше, куда ведут координаты, данные дедом.

Туда, где умер ее отец.

Точнее, был убит.

Она пытается представить, как Деклан карабкался по этим же горам с крохотной Эшлинг на руках. Он бежал от Последней Игры. Бежал на поиски чего-то, что, по его мнению, должно было изменить его самого, изменить Последнюю Игру, изменить мир. Эшлинг пытается представить это – и не может.

Она никогда не видела отца на фотографиях. Для нее он – просто имя на могильном камне.

Она не представляет себе, что найдет в конце пути, если вообще найдет хоть что-то. Впрочем, неподалеку есть знаменитая долина с группой доисторических пещер.

В пещерах сохранились наскальные рисунки. Очень древние – и очень странные. Вокруг этих изображений бушуют бесконечные споры. То ли это космические корабли, то ли боги, то ли просто своеобразные портреты людей. Никто не знает наверняка.

Как и обо многом другом в этом мире.

Никто не знает.

«Нам не дано этого знать», – вспоминает Эшлинг любимую присказку своего дедули.

«Всё, всегда», – вспоминает она слова кеплера 22b.

Как всё сложно.

Эшлинг пытается отвлечься.

У нее не выходит.

Судьбы мира зависят от горстки подростков.

Каждый из них смертельно опасен, и каждый жаждет убить ее.

Вверх, вверх – она продолжает свой путь. Альпы просто ошеломляют. Эшлинг всегда любила свежий воздух. Она до сих пор с удовольствием вспоминает ту прекрасную неделю, которую провела в лесах штата Нью-Йорк около Вест-Пойнта, во время боевых учений в военной академии. Ей тогда было 15 – меньше, чем любому из кадетов. Да, она была младше и физически слабее, но умнее и быстрее всех. Она захватила двух кадетов с противоположных сторон и продержала их три дня в разных лагерях. Ее методы были настолько нестандартными и причудливыми – ловушки и западни, мучительное связывание при помощи стеблей и палок, настойки психотропных грибов, – что оба кадета сочли ее то ли демоном, то ли дикой женщиной из какого-то племени, затерянного в Гудзонской долине. Она отпустила их обоих живыми и проследила за их дальнейшей судьбой. Один сошел с ума и повесился годом позже. Другой благополучно доучился и сейчас служит в Кабуле. Эшлинг часто вспоминает о первом кадете и думает о семенах безумия, которые она в нем посеяла. Она не гордится этим, но что-то в этом есть. И тот факт, что она за это в ответе, внушает ей своего рода благоговение – перед силой, которой она обладает, перед собственной властью и возможностью играть с человеческой жизнью подобным образом. Интересно, не так ли кеплер 22b и его собратья думают о человечестве?

А ее отец – был ли он как этот кадет? Может, он тоже сошел с ума – от размышлений о Последней Игре?

Эшлинг останавливается рядом с высокой сосной. Перед ней вздымается неровная стена из серого камня. Веющий с высоты ветерок прохладен, но ее кожа горит и влажна от пота. Эшлинг пьет из трубки, перекинутой через плечо, и смотрит на темную расселину скалы. Достает навигатор и проверяет координаты. Сбрасывает на землю рюкзак, роется в сетчатом кармашке на его боковом ремне и достает налобный фонарь. Вытаскивает из ножен на бедре свежевальный нож. И снова заглядывает в расселину, которая – если она не ошибается и если дедуля прав и правы сами боги, – ведет к пещере. Эшлинг набирает воздуха в легкие и делает первый шаг в темноту.

Кто-то трогает Калу за плечо. Она сдвигает обмотанный вокруг головы лазурный шарф и открывает глаза. Рядом с ней сидит человек, который тронул ее за плечо, – и это совсем другой человек, не тот, который сидел тут, когда она засыпала. Кресло по другую руку от него, рядом с проходом, свободно. Подчеркнуто профессиональным тоном мужчина осведомляется:

– Мисс Кала Мозами?

– Нет, моя фамилия – Геш, – отвечает Кала. – Кто вы?

Сингх откидывает лацкан и показывает значок.

Коп.

И тут она осознает, что дуло его пистолета, лежащего на подлокотнике между ними, указывает прямо на ее почку.

Кала недоумевает. Почему ее разыскивают власти?

Что-то пошло не так.

Пока он запахивает куртку, Кала успевает заметить дополнительную обойму, пристегнутую к кобуре. Верхний патрон поблескивает металлом, и это странно: Кала знает, что сотрудники воздушной безопасности обычно используют только резиновые пули.

Нужно правильно разыграть свою роль.

– Прошу прощения, – тихо произносит она, – но это, должно быть, какая-то ошибка.

– Если это ошибка, ее придется уладить уже в Дубай. Мне дано указание вас задержать.

– Задержать меня? – переспрашивает Кала, намеренно повышая голос.

Кристофер, сидящий впереди, в трех рядах от нее, слышит и поворачивает голову. Остальные тоже смотрят.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, мисс Геш. Прошу вас взять вот это, – он аккуратно подталкивает к ней через бедро пару серебристых наручников, – и надеть, держа руки перед собой. Я прикрою вам руки шарфом. Потом мы медленно встанем, и вы пойдете в хвост самолета, а я пойду за вами. Кала качает головой и распахивает глаза пошире, чтобы казаться испуганной:

– Но послушайте, офицер… Я не понимаю, о чем вы говорите!

И вновь она произносит это чересчур громко.

Кто-то из пассажиров взволнованно спрашивает по-арабски:

– Что там происходит?

– Если вы этого не сделаете, мне придется сделать это самому.

Кала неохотно стягивает с головы шарф, и тот падает ей на колени.

– Хорошо, но я уверяю вас, это ошибка.

– Если это так, я принесу вам свои самые искренние извинения.

Кала тянется одной рукой за наручниками. Она знает, что именно так будет вести себя разумный невиновный человек: при аресте – протестовать, а потом – жаловаться. Другой рукой, под шарфом, она вытаскивает тонкую шпильку из прорези в шве одежды. Коп этого не замечает. Кала просовывает в наручники сначала левом запястье, потом – правое.

– Крепче, пожалуйста.

– Но я ничего не сделала!

– Просто чуть-чуть покрепче. Пожалуйста.

Она повинуется. Коп накрывает ее руки шарфом.

– Спасибо, – говорит он.

И выскальзывает из сиденья в проход, стараясь не демонстрировать оружия.

Кала тоже встает и следует за ним.

Люди смотрят на нее и перешептываются. Большой темнокожий африканец фотографирует ее на телефон.

Женщина в черном хиджабе обнимает дочь, как будто пытаясь защитить. Европейский парень, всего на год или два старше Калы, пристально смотрит на нее поверх спинки своего сиденья. Он кажется знакомым. Слишком знакомым.

Кто же это?

Кала медленно идет в хвост самолета. От двери бортовой кухни в хвостовом отсеке ее сейчас отделяют девять рядов. По пути она незаметно работает шпилькой над одним из замков наручников.

За годы обучения она проделывала это сотни раз. Она вскрыла тысячи замков. И нет сомнений, что к концу своего пути в хвостовой отсек она уже освободится.

Остается семь рядов. Самолет входит в зону турбулентности.

Кале приходится упереться в ближайшее кресло локтем, чтобы не упасть. Некоторые пассажиры испуганно вскрикивают.

Кала проверяет шпильку – та по-прежнему в замке.

Пять рядов. И снова болтанка, но на этот раз полегче.

Шкафчики над головами пассажиров скрипят.

Кала почти закончила.

Три ряда – и самолет проваливается в воздушную яму, теряя разом 40 или 50 футов высоты. Ноги Калы на мгновение отрываются от пола. Офицера Сингха тоже подбрасывает в воздух. Потом раздается какой-то стук, и самолет начинает резко снижаться. Слышатся испуганные вскрики пассажиров.

– Не останавливайтесь, – говорит Сингх без малейшего признака беспокойства в голосе. Летать – это его работа, и Сингх уже не раз имел дело с турбулентностью.

Звонок сообщает им, что включилось табло «Пристегнуть ремни».

Щелк, щелк, щелк – доносится с каждого сиденья.

Кала и Сингх проходят до хвостового туалета. Кала управилась с наручниками: левое кольцо разомкнуто. Она высвобождает запястье и снова защелкивает наручник, держа руку под шарфом. В хвосте самолета – два бортпроводника, мужчина и женщина. Женщина как раз пристегивается к откидному сиденью. Мужчина – высокий худой китаец – держится за стену и стойку. При виде Калы – очень молодой и миловидной, совсем не такой, какими обычно представляют преступниц или террористок, – глаза его зажигаются интересом. Его явно забавляет, что это и есть та «серьезная угроза безопасности», о которой жужжит вся команда.

Снаружи доносится какой-то странный звук, едва заметный.

Что-то не так. Что-то с двигателем.

Кала подбирается: нужно будет действовать быстро.

Самолет снова подпрыгивает. Бортпроводника швыряет через стойку. Сингх падает вперед, и Кала чувствует, как дуло его пистолета упирается ей в спину. Понимая, что в этих условиях он может случайно выстрелить в нее, Кала переходит в наступление. Развернувшись, она заносит левую руку словно для удара. Сингх к такому повороту событий не готов.

Он следит глазами за ее рукой и готовится отразить атаку, но тут самолет в очередной раз подпрыгивает. Правой рукой Кала набрасывает свободное кольцо наручников на пистолет и с силой дергает на себя. Пистолет вылетает из руки Сингха. Сингх ошеломленно смотрит Калу.

Самолет снова подпрыгивает.

И опять.

На секунду Кала отвлекается: надо отцепить пистолет из наручников. Сингх успевает выхватить свой «тазер».

Бортпроводник-китаец между тем решает поиграть в героя и идет на Калу. Стюардесса визжит и закрывает глаза. Все они теснятся на пятачке от силы пяти футов в длину.

Кала поднимает пистолет. По его весу она понимает, что пули все-таки резиновые. Должно быть, настоящие патроны – только в дополнительной обойме. Значит, нужно стрелять предельно точно.

Сингх бросается вперед. Самолет в этот момент резко набирает высоту, и все, кто был на ногах, падают. В восприятии Калы время начинает растягиваться: все происходит, как в замедленной съемке. Она хватает Сингха за левую руку, в которой он сжимает «тазер», и рывком притягивает офицера к себе вплотную. Приставляет ему дуло «глока» прямо к правому глазу. И стреляет. Из-за глушителя, шума двигателей и криков пассажиров выстрела почти не слышно. Выходного отверстия нет, и смерть наступает мгновенно. Тело Сингха заваливается Кале на плечо. Кала забирает из мертвой руки «тазер», направляет его на стюарда и нажимает кнопку. Бортпроводник по инерции делает еще шаг вперед, выгибается и замирает, закатив глаза.

Самолет снова кренится, и Кала понимает, что один двигатель отказал полностью. Стюардесса на откидном сиденье кричит.

– Заткнись! – рявкает Кала, выбираясь из-под мертвого офицера.

Но стюардесса не слушает и продолжает кричать.

– Возьми себя в руки и заткнись! – повторяет Кала.

Она не слушает.

Кала направляет на нее пистолет. Стюардесса поднимает руки, и Кала выпускает три коротких очереди. Визг прекращается. Самолет начинает падать. Кала выходит на середину бортовой кухни, упирается руками в двери туалета – осторожно, чтобы не уронить «глок», – и выглядывает в салон. Никто не заметил, что произошло. Все слишком испуганы, слишком сосредоточены на неминуемо надвигающейся гибели. Даже тот странно знакомый парень не смотрит в ее сторону. Кала видит только верхнюю часть его головы: он запрокинул лицо, будто говорит с Богом, о чем-то просит, молится. Молятся все.

Из динамиков раздается голос капитана:

– Дамы и господа, не поддавайтесь панике. Мы потеряли один двигатель, но конструкция самолета А340 позволяет летать всего на двух. Мы находимся в двухстах сорока восьми морских милях от побережья Омана и получили разрешение на экстренную посадку на ближайшей военной базе. Я повторяю, неподдава…

Его перекрывает очень низкий скрежещущий звук, за которым следует медленное «вомп-вомп-вомп», сотрясающее весь фюзеляж и отдающееся дрожью в груди. Громкая связь все еще включена, из колонок доносятся звуки сигналов об опасности в кабине экипажа.

– Господи, спаси нас! – восклицает пилот и отключается.

Нос самолета клонится вниз, высота начинает падать очень быстро. Кала с трудом открывает дверь туалетной кабинки, заходит внутрь, закрывает и запирает дверь. Садится на закрытый унитаз и готовится: дышит, думает, пытается сохранять спокойствие. Нет, она не проиграет Последнюю Игру таким позорным образом. Она – в хвосте самолета.

Отсюда слышно, как меняется воздушный поток, когда опускаются закрылки. Они сядут на воду. При авиакатастрофах хвост – лучшее место. Приходится приложить немало усилий, чтобы успокоить дрожь, вспомнить и применить все, чему ее учили, – но Кала справляется.

Она смотрит на себя в зеркало. Она выживет. И победит.

Она молится об удаче и благодарит своих наставников за все, что они ей дали. И особенно – за способность держать себя в руках перед лицом катастрофы.

Самолет падает.

Они ударятся об воду меньше чем через 60 секунд.

«Благословение небу.

Благословение звездам, и жизни, и смерти.

Благословение небу».

Элис сидит в баре на одной из улиц Дарвина. Когда упал метеорит, она гостила у своей тетушки в Коффин-бэй, но теперь вернулась в родной город. Бар почти пуст, как и обычно: никого, кроме бармена и какого-то парня, привалившегося к стойке, – должно быть, перебравший турист. Он явно не в курсе, что это за бар и кого здесь обслуживают. Но Элис он не мешает, а ее сородичи не обижают гостей. Потягивая пиво из заиндевевшего стакана, она неразборчиво что-то пишет на салфетке.

Все те же слова, те же буквы и цифры, снова и снова:

How he likes other almonds scarcely serves Caesar's actions

HHLOASSCA.

8 8 12 15 1 19 19 3 1

Элис чертит линии и пиктограммы, но ничего не складывается. В конце концов она рисует кролика и негромко фыркает, подражая звуку выстрела. Элис представляет, как охотится на кролика в Большой Песчаной пустыне. Она предпочла бы заниматься именно этим: идти вперед, ночевать под открытым небом, свежевать змей. И не решать никаких математических задач.

– Что за идиотизм. Бред, бред и еще раз бред. Не будь ставки так высоки, я бы вышла из Игры.

– Пиво достаточно холодное? – спрашивает ее бармен.

Его зовут Тим, и Элис давно с ним знакома. Он – один из привилегированных членов Линии, который знает все о Последней Игре. Она уже показала ему на всякий случай эту бессмысленную фразу, но Тим, как и она сама, не любитель загадок.

Элис поднимает голову:

– Пиво отличное.

Тим кивает, улыбается:

– Холодное пиво обычно помогает мне думать.

– Мне тоже, – говорит Элис, отпивая глоток из своей кружки. – Но с этим действительно придется повозиться.

– С чем? – спрашивает турист, отрывая взгляд от матча на экране единственного в баре телевизора. У парня американский акцент. Он вытягивает шею, чтобы рассмотреть салфетку Элис.

– С загадкой, которую мне нужно решить, – отвечает Элис.

– Загадка? Что-то типа кроссворда? – Парень слезает со стула и подходит ближе. Кожа у него белая, как рис, волосы рыжие, глаза зеленые. На носу – очки.

– Нет. Но слова тут тоже есть, – Элис переглядывается с Тимом, тот пожимает плечами. – Вот. Смотрите.

Она пододвигает салфетку к туристу по барной стойке.

Тот внимательно изучает ее каракули, подносит салфетку к глазам и спрашивает:

– Ну и где слова?

– Там, наверху, фраза.

– How he likes other almonds scarcely serves Caesar's actions?

– Да. Оно меня с ума сводит. Честно тебе скажу, братишка, я легко могу надрать задницы целой команде футболистов, но с этим никак не могу справиться.

Турист хихикает и смотрит на нее:

– Похоже, ты и вправду на это способна.

– А я и не шучу, – Элис отставляет кружку. – Пару дней назад я прикончила двоих в Китае. Спасла индийскую девочку.

– Серьезно?

Элис улыбается, отчего ее слова опять сходят за шутку:

– Серьезно, чертовски серьезно.

– Она такая болтушка, дружище, – объясняет туристу Тим, хотя и знает, что Элис говорит правду.

– Ну, я не собираюсь создавать тебе проблем.

Том наполняет их стаканы. Турист тянется к бумажнику, но Тим качает головой:

– За счет заведения.

– Спасибо, – кивает турист и кладет салфетку на стойку.

Свет вечернего солнца струится через затемненные окна.

На стене тихонько жужжит неоновый знак пива «Фостер», но этот звук слышит только Элис.

– А какой приз? – спрашивает турист.

– Что?

– Приз. Что ты выиграешь, если решишь ее?

– А-а. Судьбы мира и все такое прочее. Спасение рода человеческого. Я и весь мой народ будем жить долго и счастливо, а потом попадем в рай. Ну, типа того.

– Эге. Большой, значит, приз?

– Ага, большой-пребольшой.

Она отпивает глоток.

Турист приподнимает салфетку.

– Ну, пожалуй, я смогу помочь, если ты возьмешь меня в долю.

Элис издает удивленный смешок. Даже Тим смеется. Турист переводит взгляд с одного на другого, неуверенно улыбаясь.

– В тебе есть курийская кровь, янки? – спрашивает его Тим.

– Курийская? Что это?

Элис снова смеется:

– Не обращай на него внимания, дружище. Я возьму тебя в долю.

Элис запускает руку в карман, достает большую пачку денег – все банкноты крупные – и шлепает ее о барную стойку:

– Как тебе это?

При виде денег турист выпучивает глаза:

– Ты серьезно?!

– Не вечное спасение, конечно, дружище, но должно хватить. Хочешь – бери, не хочешь – не бери, дело твое. Но если хочешь взять, сначала заработай.

– И не вздумай халтурить, – добавляет Тим, пронизывая туриста грозным взглядом.

– Ну и ну, – говорит турист. – Я думал, мы просто дурачимся.

– Мы не дурачимся, – Элис нетерпеливо встряхивает головой. – Когда я сказала, что легко управлюсь с командой футболистов, я не шутила.

– А насчет тех двоих в Китае? – спрашивает турист, шумно сглотнув слюну.

Элис подмигивает:

– Ага. Про них тоже.

Турист немного расслабляется. От этого подмигивания ему становится полегче, но на деньги он все равно косится с недоверием.

– Как тебя зовут, кстати?

– Элис Сто двенадцатая.

– Тим Восемьдесят шестой, – добавляет бармен.

– Дейв… хм… думаю, Первый, – в тон им произносит турист.

– Сомневаюсь, – бормочет Тим, зная, что турист Дейв, к какой бы Линии он ни принадлежал, не может быть в ней первым.

Но Элис все это неинтересно. Она хочет поскорее разделаться с загадкой.

– Вперед, Дейв, – говорит она.

Дейв берет салфетку и указывает на фразу:

– Ну, очевидно, это что-то вроде шифра. И первые буквы слов, на первый взгляд, ничего не значат. Но если взять вот так… первые две буквы – здесь, и здесь, и точно так же до конца, – то кое-что сложится.

Элис берет у него салфетку. Дейв смотрит на нее. На экране телевизора вспыхивает заставка: какой-то специальный выпуск.

– То есть… h, ага, а потом h-e и l-i, потом о, и потом a-l, s-c, s-e, с-а, а-с.

Тим смотрит на них обоих, удивленный улыбкой, озаряющей лицо Элис:

– Не понимаю.

Она смотрит на него:

– Что б мне провалиться, дружище! Это же химические элементы!

– А-а!

Элис хлопает по барной стойке так сильно, что все на ней и даже под ней подпрыгивает. Дейв тоже подпрыгивает. Тим качает головой, слегка посмеиваясь.

Элис встает:

– Деньги твои, дружище! И если вдруг понадобится, можешь рассчитывать, что любой кури прикроет твою спину.

В новостях показывают падение самолета в Индийский океан. Дейв ошеломленно смотрит на деньги. Прежде чем он успевает поблагодарить, Элис уже нет. Он поворачивается к Тиму:

– Вы так и не сказали мне, что такое «кури».

– Новые правители мира, – отвечает Тим, протирая стакан застиранным полотенцем. – Новые правители мира.

Самолет врезается в воду на скорости 175 миль в час. Кала старается держать себя в руках, но все-таки крушение самолета – это вам не баран чихнул. Страшное дело. И самое ужасное – даже не сам удар. И не открывшиеся нараспашку двери туалетов, не разбросанные повсюду вещи, и не край раковины, врезающийся в грудную клетку до синяков, и не давление, от которого Кале кажется, что еще чуть-чуть – и она разорвется пополам. И не запах летного топлива, морской воды, дыма, горящих волос и тлеющей резины. И даже не то, что Кала не знает точно, что будет дальше и будет ли хоть что-то вообще.

Самое ужасное – это звуки.

Сначала – скрежет и рев падающего самолета. Инструкции пилота, теперь уже совершенно неуместные. Гул панических криков. Потом – череда оглушительных ударов фюзеляжа об воду. Металлический визг закрылков, с которым они отрываются от крыльев и бьют по корпусу самолета. Рокот двигателей, захлебывающихся водой и распадающихся на куски. И когда, наконец, раздается первый взрыв, хочется вздохнуть с облегчением. Но крики не умолкают. Причитания, стоны, плач младенца. Еще один взрыв, ближе к носу. С громким хлопком отключается электричество, и свет в салоне гаснет.

И на мгновение, на самый краткий миг, воцаряется тишина.

Кала никогда еще не слышала такой глубокой, темной и абсолютной тишины.

Потом зажигается аварийный красный свет. Кала быстро осматривает и ощупывает себя. На правом запястье у нее все еще болтается наручник, рука по-прежнему сжимает пистолет.

Все тело в синяках, правая сторона головы залита кровью.

Возможно, сломано ребро, но это она выдержит. В общем и целом она в порядке: сердце работает, дыхание ровное.

Адреналин продолжает поступать в кровь, и Кала чувствует неожиданный прилив бодрости.

Она пытается выйти из кабинки, но дверь заело. Кала бьет ее ногой, дверь открывается наполовину, упираясь в тело офицера Сингха. Кала выходит из туалета и перешагивает через мертвое тело. Снимает с кобуры офицера обойму, находит ключ от наручников в кармане его пиджака. Расстегивает наручники, все еще болтающиеся на запястье, кидает их на пол, кладет обойму в задний карман и осматривается. Большинство пассажиров – все еще на своих местах. Они стонут, пытаются прийти в себя. В правом борту – огромная дыра. Через нее светит солнце, и в иллюминаторах – солнце и дым. Посреди центрального прохода горит женщина, двое мужчин пытаются сбить огонь одеялами. Немного ближе Кала видит багажный контейнер, выдавленный снизу при ударе об воду, пробивший пол и искореживший несколько сидений. От оголенных электрических проводов летят искры. Свисает, покачиваясь, чья-то нога – ее хозяин раздавлен. Впереди кто-то кричит. Трудно разобрать, мужской голос или женский. Кала пробирается по проходу и видит металлический лист, вонзившийся в спинку сиденья и отрезавший голову соседу того пассажира, который сейчас кричит.

– Где голова? Где голова? – отчаянно выкрикивает другой пассажир, сидящий через проход. Никто ему не отвечает, и никто, скорее всего, не знает. Потом кто-то приказывает этому человеку заткнуться, но он не затыкается.

В носовой части – суматоха и громкий скрип. Тут Кала понимает, что нос самолета набирает воду – и очень быстро, – а фюзеляж кренится вперед. Пока крылья целы, самолет будет держаться на плаву, но рано или поздно он потеряет равновесие и потонет. Нужно выбираться – сейчас же, сейчас же, сейчас же. Кто-то идет к ней быстрым шагом. Это тот европеец, парень с Запада. Он испуган и дрожит, но цел и тоже понимает, что нужно выбираться отсюда. Кала заглядывает на ближайшую багажную полку и находит аптечку и передатчик. Поворачивается к выходу и слышит, как парень с Запада спрашивает:

– Тебе нужна твоя сумка?

«Странная штука эти крушения самолетов», – думает она.

Парень стоит у того ряда, где она сидела, и смотрит прямо на нее.

– Да! – вскрикивает Кала, сообразив, что он обращался именно к ней.

Парень поднимает руку и выхватывает из багажного отсека ее сумку. Именно ее сумку!

«Это не совпадение. Он следил за мной».

Почему и зачем – она разберется позже.

Она возвращается в хвостовой отсек. Две тележки выскочили из своих боксов и блокируют запасный выход. Повсюду подносы, чашки и графины. Взорвавшиеся банки колы и спрайта шипят на полу. Переступив через поднос с маленькими бутылочками алкоголя, Кала подходит к двери правого борта и тянет большие, покрытые предупреждениями, рукоятки. Дверь открывается, надувается спасательный плот. Снаружи светло и спокойно. Водная гладь впереди кажется бесконечной. «Нашу планету надо было назвать Океаном, а не Землей», – думает Кала.

Волны уже переплескиваются через порог дверного прохода, и Кала понимает, что самолет уйдет под воду совсем скоро.

– Готова? – спрашивает парень. Его голос дрожит.

А Кала про него уже и забыла.

Она поворачивается, чтобы ответить, но слова не идут. Парень силен, высок, атлетично сложен. Его левая рука кровоточит. Над правым глазом расплывается синяк.

– Да, – говорит Кала.

Она ставит ногу на плот и в этот момент до нее доносятся новые звуки. Маленькая девочка по-арабски умоляет свою маму не дать ей умереть. Мать, стараясь, чтобы голос звучал сильно и уверенно, убеждает дочку, что все будет хорошо. Парень поднимает палец и оборачивается, как будто понимает, о чем они говорят. Мать с дочерью стоят в заднем ряду. Парень пробирается сквозь темную воду; вода уже доходит ему до щиколоток и быстро прибывает. Он подходит к матери с дочерью; те, на первый взгляд, целы и невредимы, будто их защитил сам Бог. Будто для них и не было никакого крушения. Парень хватает мать за руку.

– Идем! – кричит он по-английски.

Кала знает, что к этой женщине за всю жизнь не прикасался ни один посторонний мужчина – никто, кроме мужа и отца. И возможно, старшего брата. В любом другом месте на Ближнем Востоке, при любых других обстоятельствах то, что мужчина взял ее за руку, было бы страшным преступлением.

– Да быстрее же! – кричит парень и тянет женщину и ее дочку за собой. Белые водовороты закручиваются вокруг их коленей. Мать кивает, и они пробираются к двери. Кала уже на плоту. Парень подгоняет мать с ребенком, шагая за ними.

– А что с остальными? – спрашивает девочка по-арабски.

Парень не понимает.

– Времени нет, – говорит Кала.

Мать смотрит на Калу с ужасом. У этой женщины безупречный хиджаб, а глаза – будто две новые медные монеты.

Кала пытается отделить плот от самолета, но никак не может вытолкнуть его. Теперь вода всасывается в дверной проход с такой скоростью, что поток прижимает толстую желтую резину к обшивке самолета. Когда дверь уже практически скрывается под водой, появляется чья-то рука, чей-то голос молит о помощи. Но еще миг – и человека снова затягивает внутрь. Дверь исчезает. Кала изо всех сил отталкивается от обшивки, и наконец плот медленно отчаливает. Четверо уцелевших, оцепенев от ужаса, смотрят на тонущий самолет. Нос опускается под воду, а хвост встает почти вертикально. На поверхность всплывают какие-то вещи. Подушки сидений. Куски пены. Части тел. Но ни одного выжившего. С минуту самолет еще виден, в воздухе торчат рулевые стабилизаторы. Потом всплывает поток пузырьков – прорван последний воздушный карман, и самолет проваливается под воду и исчезает.

Вот так. Его больше нет.

И всех, кто был в самолете, тоже больше нет.

Их больше никто никогда не увидит.

– У меня есть передатчик, – говорит Кала.

– А там – спутниковый телефон, – добавляет Кристофер, похлопывая по сумке Калы.

«Откуда он знает?» – удивляется Кала. Надо будет спросить, когда время придет.

Девочка начинает плакать, и мать пытается ее успокоить. Море неподвижно, ветра нет. Солнце садится. Они единственные выжившие.

«Благословенна жизнь, – думает Кала. – И смерть».

Через некоторое время девочка перестает плакать, и воцаряется абсолютная тишина.

Они на плоту посреди океана. В полном одиночестве.

В аэропорту Сару и Яго встречает приземистый веселый 47-летний мужчина по имени Ренцо, который выводит их в обход охраны. В отличие от новоприбывших, уже начавших потеть на иракской жаре, Ренцо не обращает на нее внимания. Он привык к местной погоде. Хотя он немолод и набрал вес, Сара догадывается – по тому, как он двигается и как он оценивает ее, – что и Ренцо когда-то был Игроком.

– Всё, всякое время, всякое место, – начинает Ренцо, глядя на Яго.

– Так говорится, так было сказано и так будет сказано вновь, – заканчивает Яго.

Ренцо удовлетворенно улыбается и тяжело хлопает Яго по руке:

– Сколько лет, Яго! В последнюю нашу встречу ты еще прятался под маминой юбкой.

Яго неловко переступает с ноги на ногу, бросая взгляд на Сару:

– Ага, Ренцо. Сколько зим.

– Теперь ты совсем взрослый. Большой человек, большой Игрок, – продолжает Ренцо и поворачивается от Яго к Саре: – А это кто?

– Меня зовут Сара Алопай. Кахокия, 233-я Линия. Мы с Яго работаем вместе.

– Вместе? – переспрашивает Ренцо с ноткой неодобрения. – Ну-ну.

– В Последнюю Игру играю я, Ренцо, – с нажимом говорит Яго.

Его лицо темнеет.

– Но ты играешь на нас. На выживание нашей Линии. А вовсе не для того, чтобы произвести впечатление на какую-то гринго! – Он осматривает Сару с ног до головы. – Ну, хоть симпатичная, и то хлеб.

– Заткнись, толстяк, или я покажу тебе, как я играю в Последнюю Игру, и твой следующий вдох будет последним, – огрызается Сара.

– Еще и злющая. Это хорошо. Не волнуйся, Сара Алопай, я не собираюсь унижать твое достоинство. Игроки убивают Игроков – так говорят у нас в роду. А мы, старые толстые бывшие Игроки, только помогаем тем, кто Призван. Идите за мной.

Он ведет их к желтому пикапу. Через пару минут они уже едут по забитым улицам Мосула: Сара – на заднем сиденье, Яго – на пассажирском рядом с Ренцо. На улицах шумно, радио Ренцо громко орет. Яго наклоняется к Ренцо поближе, не желая, чтобы Сара слышала.

– Не спрашивай меня больше ни о чем в ее присутствии, – шипит Яго.

Ренцо расплывается в веселой улыбке, но лицо его вытягивается, когда он видит гримасу Яго:

– Извини, Яго. Больше не повторится.

– Хорошо, – говорит Яго, удовлетворенно откидываясь назад.

Ренцо боится не столько самого Яго, сколько его родителей. Ведь именно благодаря щедрой «стипендии» Тлалоков Ренцо смог закончить инженерную школу и открыть здесь магазинчик как раз вовремя, чтобы стать ремонтником у американских военных и нажить небольшое состояние. Тлалоки могут в любой момент забрать то, что дали. И Ренцо это знает. Хотя теперь, когда началась Последняя Игра, все это уже неважно. Сара наклоняется вперед; ей приходится кричать, чтобы ее услышали:

– О чем вы говорите, ребята?

– Я сказал Ренцо, что нам нужны новые паспорта и визы, – отвечает Яго. – Если кто-то следит за нами, стоит начать с чистого листа.

– Хорошая идея, – говорит Сара.

Ренцо с энтузиазмом кивает:

– Не беспокойтесь! У Ренцо все есть.

И он не преувеличивает. Он привозит их в большой гараж с кондиционером – базу для всех его операций. Здесь есть все, что может понадобиться Саре и Яго, и даже больше: новые телефоны, ноутбуки, преобразователи питания, сим-карты и всевозможные шифраторы. Есть стопка свежих виз более чем сорока стран. Есть дорожные чеки, деньги и фальшивые паспорта. Есть медицинское оборудование и одежда, перчатки и бронежилеты. Есть жучки и приемники. Есть браунинги и автоматы М4 с подствольными гранатометами М203. Есть даже два особых пистолета, которые целиком сделаны из керамики и пластика и поэтому незаметны для любых возможных детекторов. Как он добывал все это у частей особого назначения США – это отдельная история.

– Ты отлично устроился, Ренцо, – говорит Яго, изучая один из этих необычных пистолетов. – Я передам родителям, что они с толком потратили свои деньги.

– Это потрясающе, – соглашается Сара, оглядываясь.

Она впечатлена: кахокийцы не держат по всему миру своих бывших Игроков с готовыми арсеналами. Объединиться с Яго было очень мудрым решением.

– А ведь я еще не показал вам самого лучшего, – говорит Ренцо. Самым лучшим оказывается дерьмовый с виду хетчбэк «Пежо-307» 2003 года. Он покрашен в светло-голубой цвет, на капоте – аэрографический цветок. С зеркальца заднего вида свисают хипповские безделушки и талисманы. Посадка низкая, обивка облезлая. На переднем правом крыле – огромная вмятина. Часть капота уже начала ржаветь. Заднее стекло щеголяет паутиной трещин размером с ладонь.

– Ты ездишь на этом по Мосулу? – с недоверием спрашивает Яго. – С цветком?

Ренцо с любовью протирает капот:

– Цветок – это мой оберег. Люди смотрят и думают: вот человек, слишком глупый, чтобы ему было что скрывать.

– Я это вижу и безо всякого цветка, – ухмыляется Сара.

– Так в чем подвох? – настаивает Яго. – На вид это просто кусок дерьма.

– Я проработал над этой малюткой не один месяц, – с вызовом отвечает Ренцо. – Это не кусок дерьма.

Все вмятины, объясняет Ренцо, косметические. Ходовая часть перебрана, лучше новой. Движок упакован 487 лошадьми вместо стандартных 108. Корпус – пуленепробиваемый. Дно покрыто противовзрывным щитом. Электроника неуязвима для электромагнитных разрядов. В машине 15 контрабандных отсеков, причем один – достаточно большой, чтобы вместить достаточно гибкого человека. Номерные знаки покрыты особыми электронными чернилами и могут меняться по команде. Имеются предварительные настройки для Ирака, Турции, Греции, Италии, Лихтенштейна, Австрии, Франции и Израиля. Цветок тоже нарисован электронными чернилами, и его можно превратить в звезду, полумесяц, знак мира или черепаху – или просто убрать. И наконец, машина оборудована высокоскоростным компьютером с углеродными нанопереключателями и зашифрованными спутниковыми линиями, контролирующими все ее системы.

– И я уже почти закончил с ветровым стеклом, – перечислив все фишки и переведя дыхание, добавляет Ренцо. – Когда закончу, у нее будет цифровая скорлупа. Она показывает карты, ситуацию на дорогах – все, что пожелаете. А, да, и ночное видение. Чуть не забыл сказать про ночное видение.

– И это мне? – спрашивает Яго, как будто не верит в собственную удачу. Он бросает взгляд на Сару. – Для нас?

Ренцо кивает:

– Не радуют меня все эти дела с Последней Игрой. Я надеялся, что умру раньше, чем она начнется. Я богат. Жизнь прекрасна, – драматично вздыхает Ренцо, и Сара едва сдерживает смех. – Эта машина – самое меньшее, что я могу сделать для Игрока моей Линии. Ты сохранишь Ренцо жизнь. Передать эту машину тебе – большая честь для меня.

Яго хлопает Ренцо по руке:

– Для меня большая честь принять ее, брат.

Они ужинают бараниной на гриле с мятой и рисом. Едят на десерт сочные фиги, политые сладким сиропом. Пьют чай. Обсуждают, как доберутся на «307-м» до Италии: через Турцию, Болгарию, Сербию, Хорватию и Словению. Нужно проехать 2341,74 мили. Но пока они делают все возможное, чтобы расслабиться. Ренцо на пассажирском сиденье машины проводит диагностику. Яго смотрит канал «Аль-Джазира» с выключенным звуком, вытянувшись на кожаном диване. Сара стоит над большой картой мира.

Она расставляет маленькие серебристые шестигранные гайки в разных точках на карте. Некоторые – совсем случайные: пятнышко в юго-западной части Сибири, точка рядом с японскими островами Рюкю, крупинка на южном побережье Южной Африки. Другие предсказуемы до банальности: пирамиды в Гизе, Мачу-Пикчу Стоунхендж. И еще одна, одновременно случайная и предсказуемая, – и, что приятно, недалеко отсюда.

Сара склоняется над картой.

Вводит несколько чисел в поисковик «гугл» на маленьком ноутбуке.

Результаты выскакивают быстро.

– Кто-нибудь слышал о Гёбекли-Тепе?

Слово «гёбекли» Саре знакомо, на кахокийском оно означает «холм с круглой вершиной». Так обычно называют древние погребальные курганы. Но что это слово может значить в связи с какой-то местностью на юге Турции, Сара понятия не имеет.

– Нет, – отвечает с дивана Яго.

– Гёбекли-Тепе? Конечно! – кричит из машины Ренцо.

– Что это?

– Древнее место раскопок в Турции. Это довольно близко отсюда. Кто и как его обустроил, неизвестно, хотя с ним связано много теорий и легенд. Легенд о том, когда люди начали строить города, когда начали поклоняться в храмах, почему и кому они поклонялись. И тому подобное.

Яго оживляется:

– Прямо как в Последней Игре.

Ренцо вылезает из машины:

– Верно.

Сара кладет локти на стол. Смотрит на пятнышко коричневой суши вокруг шестигранной гайки.

– Думаешь, стоит туда съездить? – спрашивает Яго.

Сара размышляет как раз об этом. Ренцо вытирает руки тряпкой и подходит поближе к телевизору.

– Не знаю, – наконец говорит Сара. – В первую очередь нам нужно встретиться с этим Мустерионом из Италии.

Яго кивает:

– Согласен.

Ренцо указывает на телевизор – там идут новости:

– Можешь включить звук?

Яго поднимает пульт и нажимает кнопку. Ренцо придвигается ближе к экрану и переводит с арабского:

– Авиакатастрофа. Пассажирский рейс. «Катар Эйруэйз», № 832 летел из Чанчжоу в Дубай.

– Где он упал? – спрашивает Сара.

– В Аравийском море.

– Выжившие есть? – интересуется Яго.

– Вроде бы поймали сигнал с портативного передатчика. Оманская спасательная команда уже пути. Других сигналов нет. Ситуация прояснится, только когда они доберутся до места.

– Чанчжоу, – медленно повторяет Сара.

– Думаешь, этим самолетом летел кто-то из остальных?

– Не исключено. Может быть, он именно поэтому и разбился, – размышляет Сара. – Но ведь тебя не слишком огорчит потеря нескольких Игроков?

– Нет, – говорит Яго. – Не особенно. – И снова выключает звук.

Ренцо возвращается к машине и вновь принимается за работу.

– Еще пара дней, и эта малютка будет готова выйти в прокат, – сообщает он.

И в этот момент звонит телефон Сары. Она выуживает его из рюкзака – определившийся номер указывает на спутниковую связь. Сара отключает аппарат, в глубине души надеясь, что это был Кристофер. Она до сих пор не ответила ни на один его звонок: им не по пути. Но она рада знать, что он есть. Возможно, это эгоистично, но ей нравится, что он все еще думает о ней.

– Кто это был? – спрашивает Яго.

– Не знаю, – говорит Сара. – Но вполне возможно, что за нами следит Ань. Нужно избавиться от этой штуки, Фео.

– Оставь его здесь, – предлагает Ренцо. – Я сотру с него все, а на ваши новые телефоны поставлю переадресацию, которую невозможно перехватить.

Сара возвращается к карте:

– Спасибо, это было бы великолепно.

Яго, развалившись на диване, потихоньку засыпает.

Ренцо возится с какими-то проводами.

Сара бросает взгляд на Яго.

Он неплохо смотрится в этой позе – вытянувшись во весь рост.

Такой умиротворенный. Сара ловит себя на внезапном желании прилечь рядом. Ей не хочется быть одной в этом мире. По крайней мере до тех пор, пока мир не сошел с ума окончательно.

Посмеиваясь над собой, Сара возвращается к карте. Но еще через пару минут снова поднимает глаза: Яго выглядит все так же уютно, и ей по-прежнему хочется к нему присоединиться. «А что такого, в самом деле?» – бормочет она себе под нос, подходит, ложится рядом и мгновенно согревается в тепле его тела.

Приятно. Так хорошо!

Кристофер сворачивается калачиком в углу плота. Мать и дочь спят. Кала спит. Море спокойно. Ясное темное небо исколото звездами. Кристофер в жизни не видел столько звезд, даже когда ходил в поход в Небраску.

Он смотрит на часы. Самолет утонул 4,5 часа назад. Передатчик включен. Кала отказалась вызывать помощь по спутниковому телефону: если, мол, их не спасут до рассвета, тогда можно будет позвонить, а до того лучше сделать ставку на передатчик. Теперь, когда самолета уже нет, Кристофер никак не может перестать думать о крушении. Когда все это происходило, оно не казалось таким ужасным, но теперь, когда все закончилось, ужас обрушился на Кристофера с невыносимой силой. Он пережил авиакатастрофу.

Настоящую, черт ее раздери, авиакатастрофу.

Он хочет видеть Сару. Ему нужно ее видеть. Он хочет прикоснуться к ней. Ему нужно прикоснуться к ней. Он поворачивает голову. На расстоянии вытянутой руки – сумка Калы, а в сумке лежит телефон. Кристофер смотрит на Калу – на девушку, которая выпрыгнула из окна здания и спланировала на землю. Девушку, которая каким-то образом разоружила человека, посланного ее арестовать. Покидая самолет, Кристофер заметил лицо мертвого офицера. Огнестрельная рана. Он погиб не при крушении. Выстрел в упор, прямо в глаз. Значит, у Калы есть пистолет.

Она спит спокойно, легко, будто ничего не случилось, будто она не убила человека и не оставила умирать в тонущем самолете несколько дюжин других. Когда Сара рассказывала о Последней Игре, об Игроках, о своей подготовке, все это казалось Кристоферу каким-то ненастоящим. Но теперь, когда он знает, что это такое, и видел, на что способны Игроки, это наконец стало настоящим – даже чересчур. А Сара?.. Неужели она тоже смогла бы выстрелить этому офицеру воздушной безопасности в лицо? Смогла бы отсоединить плот, прежде чем остальные выжившие успели на него забраться? Кристофер в это не верит.

Ему нужно услышать голос Сары.

Поговорить с ней.

Убедиться, что с ней все в порядке.

Он тянется к сумке Калы и тащит ее по резиновому полу, медленно расстегивает, достает телефон. Включает его и прижимает к груди, чтобы заглушить звук. Ждет. Смотрит, как загорается зеленый огонек дисплея. Выключает звук клавиатуры и вызовов. Набирает номер. Один гудок, второй, третий. Включается голосовая почта.

Bun.

Кристофер шепчет:

– Сара. Сара, это я. Я не знаю, что сказать… Я… я… преследовал тебя. Это было глупо, но я пошел за тобой. Я люблю тебя, Сара. Я отправился к пагоде и не нашел тебя, но последовал за другим человеком, другим Игроком. Кала… что-то там. Боже, она… Я не знаю, что она такое… Она не такая, как ты.

На линии щелкает, и соединение обрывается. Кристофер глядит на клавиатуру. Перезвонить? Вдруг она все-таки возьмет трубку? Но если Кала его застукает, ему несдобровать. Нет. Он еще раз нажимает кнопку – экран телефона гаснет.

Кристофер тихонько кладет аппарат в сумку Калы, перекатывается на спину и выдыхает. Он чувствует океан под спиной, плечами и ягодицами. Как водяная кровать, только по-настоящему.

И столько звезд! До чего же их много!

Гребаная авиакатастрофа.

Так много звезд.

Так много смертей.

Катастрофа… океан… пистолет… Сара… звезды.

Сон.

Он просыпается от удара. Все еще темно, и звезды мерцают, как блестки. Он чувствует боль в боку. Кала нависает над ним.

Кристофер трет глаза:

– За что ты меня ударила?!

Он пытается сесть, но Кала размахивает у него перед носом спутниковым телефоном, как пистолетом:

– Зачем ты ей позвонил?

Кристофер оглядывается по сторонам, быстро перекатывается на другой бок и вглядывается в темноту.

Их нет.

Исчезли.

Он смотрит на Калу, ее лицо скрыто тенью.

– Где остальные?!! – спрашивает он, в голосе его отчетливо звучит страх.

– Я их отпустила.

– Ч-что?

– Их здесь нет.

– Ты их убила?

– Забудь о них. Эти были призраки. Как и все вы. Если ты заговоришь о них еще хоть раз – с кем бы то ни было, – ты встретишься с ними в аду.

– Ты их убила? – повторяет он.

Кала опускается на корточки и двумя пальцами сжимает его адамово яблоко.

– Я не шучу, Кристофер Вандеркамп! – Он не может говорить, глаза у него вылезают из орбит. – Я заглянула в твой паспорт. Ты из Омахи. Как и кахокийка. Теперь ты скажешь, зачем ты звонил ей. И помни – ты больше не должен упоминать о тех, кого не было и нет.

Она отпускает его горло и встает. Кристофер заходится кашлем. Зачем она убила их? Как? Утопила? Сломала им шеи? Задушила? Разделалась сначала с матерью, а потом с дочерью?

Его желудок выворачивается наизнанку, и все силы уходят на то, чтобы сдержать тошноту.

– Кахокийка! – рявкает Кала.

– Я… я… ее парень.

Кала смеется и склоняет голову набок. Кристофер видит в ее руке пистолет. Она их застрелила? Нет. Он бы услышал.

Внезапно издали доносится тихое фумп-фумп вертолетных лопастей. Помощь на подходе.

– Удивительная история любви, рассказанная на краю земли! – восклицает Кала, и глаза ее мерцают в темноте. – Какая жалкая чушь. И твое имя! «Носитель Христа». Обхохочешься! – Шум спасательного вертолета нарастает. Кала смотрит на горизонт, но там пока ничего не видно. – Слушай внимательно, Кристофер. Ты – мой приятель. Меня зовут Джейн Мэтьюз. – Ее акцент меняется, становится чисто американским, слегка южным, будто бы она родом из Оклахомы или Западного Арканзаса. – Могут возникнуть проблемы, поскольку моего имени нет в списке пассажиров. Но наши спасители этого не знают. Ты поручишься за меня. Мы познакомились три дня назад в Сиане. Мы влюбились друг в друга и с самой первой встречи не расставались ни на минуту. Ни на минуту! Как и многие другие люди по всему миру, мы помешались на метеорах. Мы летели в Аль-Айн, чтобы посмотреть на кратер. У меня на левой ягодице – родимое пятно в виде акульего плавника. У тебя есть родимые пятна?

– Родинка под коленкой.

– Какой?

– Левой.

– Если ты врешь, я убью тебя.

– Я не вру.

– Отлично. Мы попадем в Дубай, как и планировали. Когда власти оставят нас в покое, продолжим наше путешествие по Турции.

Поисковый прожектор светит на воду на запад от них.

– Можешь повторить?

Он повторяет. Кала поправляет, на какой ягодице отметина.

– Что говорить насчет авиакатастрофы? – спрашивает он.

– А что насчет нее говорить? Она случилась. Мы – единственные, кому удалось выжить. Нас обоих отбросило в хвост самолета. В отличие от всех остальных, мы не потеряли сознания. Мы выбрались, а самолет утонул.

– А пистолет?

Кала бросает пистолет в воду:

– Мне не нужен пистолет, чтобы убить тебя, Кристофер.

Он раздумывает, не столкнуть ли ее за борт, но он уже видел, какая у нее реакция.

– Не надо меня испытывать. Мои руки быстрее твоих мозгов, – говорит Кала, будто читая его мысли. – Помни: Джейн Мэтьюз. Мы вместе. Мы влюблены. Аль-Айн. Родимое пятно в виде акульего плавника.

– Ага, поня…

Но прежде чем он успевает закончить фразу, Кала уже сидит на нем верхом – быстрее крайнего защитника в молниеносной атаке. Два быстрых удара в челюсть – и он отключается.

Туристический автобус Кайсери – Урфа мчит Тиёко Такеду на юго-восток. Ехать в Ирак у нее не было ни малейшего желания; она не сомневалась, что Сара и Яго довольно скоро тоже направятся сюда.

Но дожидаться их приходится дольше, чем она рассчитывала. Компьютерный чип, вживленный в шрам на шее Яго Тлалока, за последние 48 часов почти не подавал признаков движения. Но все-таки он продолжает двигаться, пусть и едва заметно. Значит, Яго жив. А если мертв, то его тело кто-то возит туда-сюда. Тиёко принимает решение: если они не стронутся с места еще 48 часов, она угонит машину, отправится на пропускной пункт Ибрагим-Халиль и будет подстерегать их там. А если чип останется неподвижным в течение еще 12 часов после этого, – что ж, Тиёко поедет в Ирак и найдет их.

Она смотрит в окно. За окном тянутся гряды темно-оранжевых холмов. Турция – очень красивая страна. Одновременно бесплодная и изобильная. Местные жители были к ней добры, и Тиёко приходилось отвечать тем же. И до чего же восхитительные десерты подают в Кайсери!

Тиёко закрывает глаза и думает об Ане. Он отправил ей шифрованное сообщение со ссылкой на веб-сайт. Там, белыми буквами на черном фоне, горела надпись: «Никакого осуждения». И под ним: ZIP ICE. А еще ниже – ссылка: 

Тиёко кликнула на нее, скачала файл и записала его на пять флешек. Хотя бы одну из них она носит с собой постоянно. Сайт самоуничтожился, как только она скачала файл. Теперь Ань живет в ней. Теперь он – ее часть. Хорошо это или плохо, она не знает. Но это так.

Баицахан чиркает спичкой по стене и прикуривает самокрутку. Жалайр смотрит в мощный бинокль на штативе, направленный на отельчик на восточном краю Урфы. Они на крыше. Здесь разбит небольшой садик. Жимолость, розмарин, карликовая жакаранда, бесконечные вьющиеся плети зеленого винограда и ипомеи окаймляют террасу. Баицахан срывает пурпурный цветок и вертит в пальцах, пока из того не уходит всякое подобие жизни. Сплевывает на беленую крышу несколько крупинок табака и бросает цветок. Наступает на него. Давит.

– Видишь что-нибудь?

Жалайр качает головой:

– Нет.

Они в Турции уже 2,45 дня – выслеживают набатейца по чипу.

– Где его черти носят?

– Понятия не имею.

– Будь с нами Бат и Болд, – рычит Баицахан, – мы бы выследили хараппанку Нашли бы эту суку!

Жалайр качает головой:

– Мы этим не ради мести занимаемся, Баицахан. В конце концов она получит свое. Как и они все.

Байцахану это не нравится, то он знает, что старший брат прав. Жалайр смотрит в бинокль, придерживая его обеими руками:

– Погоди. Кажется… да. Это он.

Баицахан встает.

– Пошли. – Он затягивается самокруткой и наклоняется к биноклю, задерживая дым в легких. Смотрит на другую крышу в 95 метрах отсюда.

Маккавей Адлай стоит один и спиной к ним. Он оглядывается через плечо, практически прямо на бинокль, но это не внимательный испытующий взгляд – набатеец просто наслаждается закатом. Он не знает, что его ждет.

Баицахан и Жалайр знают, что Маккавей в Урфе уже четыре дня. Он прилетел по поддельному новозеландскому паспорту и жил в этом отельчике с самого дня прибытия. Он забронировал все комнаты и заплатил хозяину, чтобы тот не совал нос в его дела. Он дважды ходил на старый рынок и посетил 18 мечетей и одну библиотеку. Побывал в 19-ти разных интернет-кафе. Купил седан «ауди» у частного продавца и мог бы купить еще одну машину за те деньги, что потратил на одежду. Он один и непохоже, чтобы он с кем-либо активно общался.

А вот Баицахан не один.

В его роду, в его Линии, всегда охотятся стаями.

Он отходит от бинокля и передает сигарету Жалайру. Вынимает из-под ног современный блочный лук, накладывает стрелу. Поднимает лук, натягивает тетиву и смотрит через прицел. На мушке – спина Маккавея. Баицахан поднимает лук чуть-чуть повыше. Шея Маккавея. Еще повыше. Голова.

– Сухбатаар стал бы ворчать, но я предпочитаю такие луки нашим традиционным, – говорит Баицахан. Жалайр молчит. Баицахан опускает лук и тетиву. – Сегодня ночью мы пойдем туда. Сегодня мы заберем его подсказку, убьем его и двинемся дальше.

Жалайр кивает, затягивается сигаретой.

– Хорошо. У меня уже руки чешутся кого-нибудь прикончить. Любая смерть лучше никакой.

С крыши смежного здания срывается стая голубей. Солнце садится, по всему древнему городу разливается крик муэдзина, созывающего правоверных на молитву.

– Да, брат. Любая смерть хороша.

Кала смотрит, как этот парень спит. Они пережили все формальности и расспросы репортеров и заполнение бумаг. Калу не показывали по телевизору, ее снимков не появилось ни в Сети, ни в печати, а Кристофер мелькнул всего на долю секунды – скорее даже не он сам, а его куртка, накинутая на плечи. Их допрашивали работники авиакомпании, следователи и советники посольства. Как и положено человеку, уверенному в своей невиновности, Кала даже не пыталась объяснить, почему имя Джейн Мэтьюз отсутствовало в пассажирском манифесте. Она была на борту – и точка. Как иначе она попала бы на плот посреди океана? Американский акцент и предоставленное Кристофером алиби послужили доказательствами, что она совсем не тот человек, которого приказали арестовать агенту Сингху. Отсутствие ее имени в документах – просто ошибка, не более того. Кала Мозами предположительно погибла вместе с остальными 274 пассажирами и командой.

«Благословение небу».

Кала и Кристофер – в стеклянной башне отеля «Дубай Интерконтиненталь». За проживание платит «Катар Эйруэйз». Чтобы поддержать легенду, они делят номер на двоих. Кристофер лежит в кровати, натянув мягкую простыню до щеки, смотрит в потолок. Он изложил подробности катастрофы дюжину раз, и его история ни разу не дала осечки. Он был убедителен и знает это. Он ни разу не упомянул тех двоих. Мать и дочь. Мертвых. Убитых. Дрейфующих в глубинах океана – своего последнего пристанища.

Кала переходит из гостиной в спальню и останавливается перед огромным окном. Кристофер садится в кровати и смотрит на нее. За окном – бесконечная пустыня, вдалеке встает красная стена песчаной бури.

Кала смотрит в окно. Вспоминает старые легенды. О бурях, что бушевали еще до начала времен. О том, как Аннунаки использовали их, чтобы скрывать свои корабли и свою численность. И как эти великие бури, в свою очередь, стали подобны богам. Богам, ввергающим во тьму, ослепляющим, калечащим, жалящим без пощады.

«Я – буря, – думает Кала. – Я пришла из времен до начала времен. Меня обучили ввергать во тьму, ослеплять, калечить и жалить.

Без сострадания».

Она поворачивается к Кристоферу:

– Ты очень хорошо справился, Кристофер Вандеркамп. Теперь мы свободны и можем продолжать путь в Турцию, как и собирались.

Он молчит.

– Я бы тебя поблагодарила, если бы для тебя это что-то значило.

Он молчит.

– Неважно. Я все равно это сделаю. Спасибо.

Кристоферу не хочется говорить с этой убийцей.

Все репортеры, осаждавшие их после катастрофы, хотели написать одно и то же – трогательную историю о молодых влюбленных, переживших трагедию. Молодые влюбленные… от одной мысли об этом его начинает тошнить. А Калу, наоборот, как будто только забавляет все это внимание к их персонам. Последние два дня она откровенно развлекается. Она знает, что скоро исчезнет с радаров, вернется к своей Последней Игре. «Когда это случится, – думает Кристофер, – что будет со мной?» Он не может избавиться от мысли о мертвых матери с дочерью. Тяжесть их тел, сброшенных в океан, гнет его к земле. И хотя говорить с Калой ему не хочется, ничего не поделаешь: Кристофер должен знать.

– Зачем ты их убила?

Кала отворачивается от окна:

– Я оказала им милость.

– Почему же ты мне не оказала такую милость?

Она делает шаг к нему:

– Из-за кахокийки. Она – моя соперница. Одна из десяти оставшихся, насколько мне известно. Я использую тебя, чтобы подобраться к ней.

– Тогда я использую тебя, чтобы сделать то же самое, – заявляет он с вызовом.

Кала смеется.

– Что смешного?

– Что тебе рассказала твоя маленькая подружка?

– Что вас – двенадцать. Что вы играете в какую-то чокнутую Последнюю Игру – на судьбу всего мира.

– Нет. Не мира, Кристофер, – грустно улыбается Кала. – Мир уже мертв.

Кристофер оглядывается:

– А по-моему, вполне живой.

– Она не рассказала тебе всего, – говорит Кала, задумчиво покусывая губу. – Пожалуй, и я не стану. Это как объяснять тригонометрию собаке. Напрасная потеря времени.

Она пожалела тебя, своего красавчика, свою школьную любовь. Пожалела – и потому оставила тебя в неведении.

– Ага. Значит, я нахожусь в неведении. Наверное, поэтому мне было так легко тебя выследить.

Кала ощетинивается. Ей стыдно, что этому неигроку удалось ее выследить, но она винит во всем подсказку: та отвлекла ее внимание. Медленным шагом Кала приближается к кровати.

– Мне тебя не жаль, Кристофер. Ты – просто мой козырь для торга. Поэтому я расскажу тебе правду. – Она подступает еще ближе. – Все, что ты знаешь об этом мире, – ложь. Мы произошли не от обезьян. Не было никакого естественного отбора. Это был искусственный, целенаправленный отбор – селекция в буквальном смысле слова. Аннунаки создали нас своими рабами и дали нам орудия, чтобы мы превратили мир в то, чем он стал. А теперь это происходит снова – прямо сейчас. Твоя маленькая подружка, и я, и другие – мы сражаемся вовсе не за судьбы мира. Мы сражаемся ради того, чтобы нас выбрали. За право стать любимыми собачонками богов.

Кристофер смотрит на нее с недоумением. Кала даже не уверена, понимает ли он, о чем она говорит. Она уже совсем рядом с кроватью.

– И можешь не сомневаться: тебя они точно не выберут.

Она атакует быстро и, прежде чем Кристофер успевает отшатнуться, нажимает точку у него за ухом. Он мгновенно теряет сознание.

«Я – буря».

Кала насмешливо улыбается, стоя над парнем, потом поворачивается к нему спиной, идет к столу и берет свой спутниковый телефон. В последний раз она включала его еще на плоту. Кала открывает список последних звонков, выбирает номер, по которому звонил Кристофер, и нажимает кнопку вызова.

Гудков нет. Звучит автоответчик, потом раздается сигнал голосовой почты.

– Слышишь меня, кахокийка? Это Кала Мозами, твоя шумерская сестра, Игрок 89-й. Очень жаль, что приходится так поступать, но это – Последняя Игра. – Кала говорит самым сладким голоском, на какой только способна. Она надеется, что извинения смягчат смысл ее слов и расположат к ней Сару. – У меня – кое-что твое. Парень по имени Кристофер.

Я его не искала – он сам нашел меня. И он очень хотел бы найти тебя. А я готова передать его тебе. Но в обмен я хочу то, что дали тебе Аннунаки. То, что дал тебе кеплер 22b. Можешь перезвонить мне на этот номер, если хочешь совершить обмен. А если не хочешь… что ж, я его уничтожу. Этот парень много о себе мнит, но на деле он – слишком тяжелая ноша. Не хотелось бы таскать его за собой слишком долго. Я надеюсь, это сообщение дойдет до тебя и ты вскоре со мной свяжешься. И советую тебе не размышлять слишком долго, сестра Сара. Кала отключается, ставит телефон на зарядку и убеждается, что звук включен.

Она не хочет пропустить звонок Сары.

И Кристофер тоже не хочет его пропустить.

Байцахан и Жалайр практически беззвучно прыгают по крышам. Убывающая луна висит в 21 градусе над восточным горизонтом. На братьях толстые перчатки, чтобы не поранить руки об осколки стекла, которыми утыканы парапеты. Оба они – невероятно быстрые и ловкие. Даже если их заметят, то все равно не успеют разглядеть, так быстро они исчезнут. У Жалайра при себе складной лук и небольшой набор стрел. У Байцахана в набедренной кобуре – тактический пистолет «Хеклер и Кох USP Compact» с глушителем. В правой руке – кривой монгольский нож. Этой ночью они намереваются убивать. Они оба этого ждут не дождутся.

Еще две крыши.

Одна.

Ни одной.

Они на крыше небольшого отеля. Жалайр сверяется с миниатюрным экраном на запястье, который показывает им местоположение Маккавея в трехмерном изображении.

Жалайр вскидывает кулак, вытягивает палец и снова сжимает кулак. Они двигаются к двери на крыше.

Закрыто.

Жалайр достает из рукава отмычку и рычаг, вставляет их в замок, копается в замке, закрывает глаза и медленно отворяет дверь.

Перед ними – темная лестница. Но в коридоре внизу горит свет. Жалайр начинает спускаться по ступенькам. Накладывает стрелу на тетиву. Снова смотрит на дисплей на запястье.

Нужно спуститься еще на два пролета.

На верхнем этаже – одна комната. Они спускаются ниже.

Две комнаты – на следующем этаже. Обе они пусты, двери распахнуты. Еще ниже. И на этом этаже – две комнаты. Одна дверь открыта, другая закрыта. Братья гасят свет в коридоре. Немного света пробивается с нижнего этажа, так что двигаться на ощупь не приходится. Байцахан достает пистолет из кобуры и проходит вперед. Указывает на себя, потом – на Жалайра, а потом – себе за спину. Он хочет, чтобы Жалайр держался позади. Игроком здесь является Байцахан, и он хочет сделать всё сам. Жалайр кивает и отступает в сторону.

Байцахан кладет ладонь на дверную ручку и пробует повернуть ее. Дверь не заперта. Он нажимает на ручку сильнее и врывается в комнату. Через окно льется свет уличных фонарей. Байцахан видит стол и стул. На столе лежит кейс, поверх него – 9-миллиметровый «Зиг Зауэр». В углу комнаты – кровать. На кровати – набатеец. Спит. Он просто спит – как дурак.

В пистолете – разрывная пуля, которая лишит Маккавея ног. В отличие от хараппанки, Маккавей не сбежит. Они перевяжут его оторванные конечности или прижгут раны, чтобы он не истек кровью. Жалайр сделает ему укол тиопентала натрия, и они зададут несколько вопросов. А потом, получив ответы, они его убьют.

Байцахан поднимает пистолет, нажимает на курок, стреляет.

Маккавей скатывается на пол, матрас взрывается дождем из перьев. Байцахан опускает пистолет и снова стреляет, но Маккавей уже бросается на него, сжимая обеими руками книгу в твердом переплете. Пули проходят сквозь книгу, разрывая ее надвое. Рука Байцахана, сжимающая пистолет, зажата между половинками книги. Маккавей выкручивает ему руки, и пистолет падает на пол.

Точным пинком Маккавей отправляет пистолет подальше.

Байцахан рубит воздух своим кривым ножом, но набатеец уклоняется от ударов.

– Мелкий говнюк! – рычит Маккавей.

Жалайр просовывает лук в дверь номера. Маккавей ловит краем глаза отблеск серебряного наконечника и бросается спиной на дверь, ломая стрелу. Дверь с хрустом впечатывается в лицо Жалайра. Набатеец захлопывает дверь, ломая лук, и задвигает щеколду, чтобы Жалайр не мог войти.

Баицахан бросается на него с ножом. Маккавей отпрыгивает, хватается за балку и поджимает ноги ровно в ту же секунду, когда Баицахан обрушивается с ножом на место, где только что стоял его противник. Маккавей изо всех сил бьет Байцахана ногами в плечи.

Баицахан падает. Маккавей перепрыгивает через него и приземляется около стола. Хватает пистолет, разворачивается и делает три выстрела, но Баицахан ловко уворачивается от пуль. Маккавей стреляет еще раз, и пуля задевает ухо Байцахана, оцарапав мочку.

Теперь в ушах звенит у обоих, но Маккавею приходится куда хуже из-за травмы, полученной еще в пагоде. Дунху ударяет пяткой по стопе Маккавея, а тот как раз наклоняет голову, чтобы боднуть Байцахана в нос. Между тем голова Байцахана уже поднимается для удара в нижнюю челюсть.

Головы сталкиваются с треском.

Оба противника на мгновение слепнут.

– Ммммать!.. – выдыхают они в один голос.

Баицахан сгибается пополам, нож поблескивает в мерцающем свете уличных фонарей. Маккавей хватает со стола кейс и держит его перед собой, словно щит. Баицахан рубит и колет, Маккавей уворачивается от ударов. Баицахан высоко поднимает нож и, насадив кейс на нож, словно кусок мяса, вырывает его у Маккавея из рук. Кейс со стуком падает на пол.

Короткая пауза: противники оценивают силы друг друга. В наступившей тишине оба слышат звук натянутой тетивы. В коридоре на пол падает чье-то тело. Жалайру пришлось кого-то убить. Баицахан и Маккавей спрашивают хором:

– Полиция?

«Нет, от полиции было бы больше шума. Это, должно быть, хозяин отеля», – эта мысль одновременно приходит в голову обоим.

Короткая передышка подошла к концу – Игроки бросаются друг на друга с новыми силами, и каждый надеется, что противник сочтет его безоружным.

«Он мой!» – думает Маккавей, откидывая крышку перстня на мизинце. Игла наготове.

«Он мой!» – думает Байцахан. Из специальной перчатки выскакивает длинное анодированное лезвие. Разглядеть его при таком свете и в азарте схватки просто невозможно.

Игроки бросаются друг на друга – и оба промахиваются, так и не нанеся смертельного удара. Но игла одного чиркает по щеке другого, лезвие почти касается яремной вены противника. Оба чувствуют холод металла – тонкую грань лезвия и острие иглы – и в это мгновение осознают, что оба – на волосок от проигрыша. Игроки замирают. И не сводят друг с друга взгляда. Оба тяжело дышат.

Оба одновременно выпаливают вопрос:

– В чем твоя подсказка?

И, обменявшись полными недоверия взглядами, добавляют – опять в унисон:

– Куда ты собираешься?

– Я убью тебя! – и снова вместе.

Казалось бы, между ними – ничего общего, сейчас каждый разговаривает как будто с собственным отражением.

И оба это понимают. Их битва закончилась вничью. Силы равны. Но это еще не все. Оба понимают, что они – убийцы. Высококвалифицированные, хорошо натренированные, хладнокровные убийцы.

– Перемирие? – спрашивают они хором.

Словно их тела и мысли – одно целое.

Оба кивают. Маккавей защелкивает крышку перстня, Байцахан убирает лезвие.

Мгновение оба молчат. Они все еще очень близко друг к другу, все еще готовы в любой момент выхватить свое оружие и убивать. Но тут из коридора взволнованно зовет Жалайр.

– Что там у тебя? – он говорит на ойратском.

– Мир, братец, – отвечает Байцахан на том же языке.

– Впусти меня, – требует Жалайр.

Байцахан его игнорирует.

– Что ты ему говоришь? – спрашивает Маккавей.

– Что мы с тобой достигли соглашения, – отвечает Байцахан по-английски. – Я прав?

Маккавей отступает на шаг:

– Да.

Баицахан тоже делает шаг назад.

– Ты никогда не сможешь мне доверять, – замечает Маккавей.

– Ты никогда не сможешь мне доверять, – парирует Баицахан.

– Хорошо.

– Хорошо.

– Значит, будем убивать остальных.

– Пока никого больше не останется.

– Кроме тебя.

– И тебя.

Эти двое – как зеркало.

Зеркало смерти.

Баицахан зубами стягивает с левой руки перчатку и делает надрез поперек ладони.

Кровь капает на пол.

Маккавей поворачивается к столу. Там лежит древний нож, древнее древнего. Он передавался в его роду и прошел через 500 поколений. Маккавей берет его и вынимает из ножен.

Проводит лезвием по левой ладони.

Кровь капает на пол.

Игроки пожимают друг другу руки.

– Вперед, брат, – произносят они. – Последняя Игра ждет.

Эшлинг смотрит на стену пещеры. Она сидит, скрестив ноги. Рядом с ней горит небольшой костер. Освежеванный кролик жарится на вертеле. На коленях у нее – снайперская винтовка. Эшлинг закрывает глаза и погружается в медитацию на наскальные рисунки. Она делает это каждый день с тех пор, как добралась сюда. Интересно, делал ли ее отец то же самое? И как долго? Может быть, эти рисунки и свели его с ума? Или он всегда был сумасшедшим?

Не так она себе представляла Последнюю Игру. Кто бы мог подумать, что придется изучать какие-то древние рисунки? На том, перед которым сидит она, – 12 человеческих фигур, стоящих в примитивном кругу из каменных монолитов. Формы камней кажутся странно знакомыми, но Эшлинг пока не понимает почему. Ее взгляд прикован к 13-й фигуре, спускающейся сверху. На этом 13-м – сияющий огнями шлем и костюм, похожий на скафандр. А в руках – что-то вроде звезды. 12 фигур стоят кругом, вытянув руки к небу, навстречу пришельцу и пустоте, из которой он возникает. Руки их тянутся ко всему. И к ничему.

– Космонавт посещает голых людей, – бормочет Эшлинг. У этих 12-ти – ненормально большие гениталии. Эшлинг сразу это заметила, и ей пришлось научиться отводить глаза, иначе не удалось бы войти в медитацию. Шестеро мужчин. Шесть женщин. У всех – мечи или копья. Все – воины. У всех, кроме одного, раскрыты рты – в песне, крике или вопле. Единственная фигура с закрытым ртом – женщина – стоит в центре круга. Она держит какой-то круглый предмет. Диск. Похоже, она, пытается засунуть этот диск в камень или какое-то возвышение на земле. Или, наоборот, вытащить.

Диск. Как тот, что был у кеплера 22b.

Над 13-й фигурой – той, что в шлеме, – над этим гостем из космоса, над этим Создателем, в небе горит огромный красный шар.

А внизу, под ними всеми, – только черный провал. Кажется, будто эти 12 медленно тонут в темноте. Но, возможно, это просто тени от костерка.

В пещере есть еще один рисунок. На него Эшлинг тоже уже медитировала, но без толку. Женщина с первого рисунка, та, что с диском, стоит в маленькой овальной лодке. Лодка словно высечена из камня, и Эшлинг гадает, почему она не тонет. Возможно, дикарь, нарисовавший ее столько тысячелетий назад, просто ни черта не знал о мореплавании.

Как бы то ни было, женщину в лодочке несет течением по бескрайнему океану. Ее лицо безмятежно, и Эшлинг не понимает почему. Это путешествие, на первый взгляд, не из приятных: океан испаряется – или, возможно, дымится, – а на поверхности плавает мертвая рыба. Но женщину, похоже, ничуть это не беспокоит. Она сжимает диск в руках и плывет по течению.

По непонятным причинам эта женщина с диском напоминает Эшлинг немую девочку. Тиёко. Игрока My.

Может быть, диск у нее? Может быть, кеплер 22b дал его ей?

Или этот диск – у кого-то другого?

А девочка из рода My гонится за тем, кому он достался?

Огонь потрескивает, кролик жарится.

Эшлинг дышит, сосредоточившись на воздухе, проходящем через ноздри. Терпеливо ждет откровения.

Будь что будет.

«Пежо-307» готов. Утром Сара и Яго покинут Мосул. Сейчас они сидят на противоположных концах дивана. Телевизор выключен.

С тех пор как они проснулись на диване бок о бок, они едва обменялись парой слов. Во сне они переплелись руками и ногами. Как к этому относиться, они не понимают. Иногда Яго кажется, что для Сары он уже не просто временный союзник. Нечто большее. Он ловит себя на том, что думает о ней как о хорошенькой американской туристке, которую он с удовольствием пригласил бы на танцы, на пляж или к себе в постель, – и мысленно дает себе пощечину. Она не из тех глупышек – она хороша, спору нет, но еще опасна и хитра. Сейчас они вместе, но когда Последняя Игра подойдет к концу, остаться вместе они не смогут. Победитель может быть только один – если, конечно, они не сумеют каким-то образом обойти правила.

Но до этого еще далеко, а пока Яго не может сказать, играет ли она с ним или это все по-честному. Но, так или иначе, он хочет ее все сильнее. Сара колеблется: она то хочет, то не хочет Яго. Она вспоминает речь, с которой выступала на своем злополучном выпускном. И она не уверена, что счастье повысит ее шансы на победу в Последней Игре. Она боится отчаяния, боится горя; но больше всего на свете она боится остаться одной. Она уже потеряла Тейта. И Кристофера. И Рину. Яго уже стал ей другом. Если он станет чем-то большим, это всё осложнит, но и сделает ее счастливой. И все же – счастье не поможет ей победить в Последней Игре. А по большому счету только это и важно – победить.

«Я счастливая и способная, потому что разрешаю себе быть счастливой», – сказала она своим одноклассникам.

Какая глупость.

Какая наивность.

Яго читает инструкцию к 307-му и делает вид, что не обращает на Сару внимания. Она поворачивается к нему, отрываясь от местного модного журнала, который отыскался среди вещей Ренцо:

– Яго?

– А?

– Как ты жил раньше, до того, как это все началось?

Этот вопрос застает его врасплох. Яго откладывает инструкцию:

– Какая разница?

Бросив на него игривый взгляд, Сара мгновенно понимает, что он не хочет откровенничать. Ну, ничего. Она начнет первой.

– Я уже говорила, что жила нормальной жизнью. Ходила в обычную школу с обычными ребятами.

– Угу, – подхватывает Яго, взмахнув рукой. – Ты уже говорила. И у тебя был обычный, нормальный парень.

– Ну да, – кивает Сара и быстро меняет тему. – Мой отец – адвокат, а мать работает в департаменте озеленения.

Яго смеется:

– Ты шутишь?

Сара поднимает бровь, не понимая, что тут смешного:

– Нет. А что?

– Это… как это по-английски, а? Так просто и мило.

Причудливо. Странно. Странная жизнь для бывших Игроков.

– Почему? Чем занимаются твои родители?

– Возглавляют большую преступную группировку. Мафию. Управляют городом.

– О-о.

– Ты все еще мыслишь категориями нормальной жизни, Сара Алопай, – говорит Яго, глядя ей прямо в глаза. – Как будто мы можем к этому вернуться. Как будто мы вообще когда-то должны были подчиняться обычным правилам. Мы – не обычные люди, и рождены мы не от обычных людей. Мы особенные.

Сара точно знает, кто они такие.

Убийцы.

Ловкачи.

Разгадчики загадок.

Шпионы.

Яго касается кончиками пальцев ее руки. Сара не отодвигается.

– Правила – не для нас, – говорит он.

«Он прав», – думает Сара. И в этот момент она понимает, почему с Яго – там, в туалетной кабинке, – ей было куда уютнее, чем с Кристофером. Это потому, что Яго такой же, как она. Они с ним похожи, – похожи в том, чего Кристоферу никогда не понять. При мысли о Кристофере – милом, нормальном парне, которого она бросила, – Саре становится не по себе. Но прямо сейчас Сара Алопай не хочет ничего нормального. Она хочет Яго.

– А теперь ты собираешься скормить мне пару фраз о грядущем конце света? – спрашивает она низким, соблазнительным голосом.

– Это сработает? – осведомляется Яго.

– Не трудись, – отвечает она и, потянувшись к нему, нежно пробегает пальцами по шраму на шее. Яго улыбается, и инструкция к «307-му» падает на пол. Яго наклоняется к Саре через диван и заключает ее в объятия.

– Надеюсь, это не часть Игры, – шепчет он.

– Это по-настоящему, Яго.

В глубине души Сара надеется, что это неправда. Что это просто какой-то дикий подростковый каприз и она вовсе не влюбляется в Яго на самом деле. Влюбиться в соперника – что может быть хуже? Но потом они целуются.

И целуются.

И целуются.

И Сара забывает обо всем.

Кристофер не может перестать думать о Саре. О ее волосах.

Ее обнаженных плечах. О том, как она бежит. О ее глазах.

О ее смехе, о переплетении пальцев, о том, как их колени соприкасались под столом за ужином на Олд-Маркет.

Он не может перестать.

Они с Калой – в двух часах езды от того самого места в Южной Турции.

Места из ее подсказки.

Ее загадочной подсказки.

Они в туристическом автобусе, в окружении своих ровесников.

Все вокруг пьют и смеются, обнимаются и танцуют. В Дубай Кала порыскала в Интернете и обнаружила, что ребята из какой-то новоиспеченной музыкальной группы из Анкары и Стамбула – «Дети метеорита», как они себя называют, – решили рискнуть головой и поставить несанкционированное лазерное шоу в честь неведомых предков, создавших Гёбекли-Тепе… и они собирались сделать это прямо в Гёбекли-Тепе. Сегодня.

Объявление на странице «Детей метеорита» в Фейсбуке гласило: «Приходите встретить конец там, где все начиналось! Свет, трансцендентность и трансовые танцы в пустыне. И пусть весь мир катится в задницу!»

Стайка девчонок хихикает и сплетничает по-турецки.

Кристофер не понимает ни слова. Сара тоже часто хихикала.

Интересно, хихикает ли она до сих пор? Он поворачивает голову: Кала сидит рядом с ним, в кресле у прохода.

– Ты уверена, что она придет?

– В тысячный раз повторяю – да. Я говорила с ней в «Интерконтинентале».

– После того как вырубила меня.

– Да, после того как вырубила тебя. – Взгляд ее зеленых глаз упирается ему прямо в глаза. – И если ты не будешь держать язык за зубами, сделаю это снова.

Кристофер отводит взгляд.

– Ладно, – испуганным голосом отвечает он. Он действительно боится Калы, но в то же время немного подыгрывает ей.

Пусть она уверится, что он – словно щенок или ягненок. Совершенно беззащитный.

Хотя это не так.

Он слишком ее ненавидит, чтобы бояться по-настоящему.

Ненавидит за то, что она сделала на плоту. Ненавидит за то, что она – Игрок, которому доверено спасти какие-то ошметки человечества. Несчастный ее народ, если за него выступает эта чокнутая!

Нельзя, чтобы она победила.

И если будет хоть малейшая возможность, он ей помешает.

Но ей нельзя этого знать. Пока – нельзя. До тех пор, пока Кристоферу не подвернется случай. Пока он не найдет возможность нейтрализовать ее превосходство в скорости, силе, экипировке – превосходство во всем.

Автобус едет дальше. Ребята в автобусе становятся все возбужденнее, голоса звучат все громче. Один парень, проходя мимо, спотыкается и толкает Калу в плечо. Он смотрит на нее – молодую, холеную, красивую – и пытается сказать что-нибудь умное. Она его игнорирует.

Но парень снова пытается заговорить с ней, и Кала поднимает на него свои зеленые глаза, улыбается, берет его за руку и выкручивает. Взвизгнув от боли, парень падает на колени лицом к лицу с Калой. Та произносит что-то по-турецки, и парень скулит, выражая полное согласие и смирение:

– Хорошо, хорошо!

Он вскакивает на ноги и старается убраться подальше. Кристофер притворяется, что не заметил этого обмена любезностями. Все еще глядя в окно, он говорит:

– Расскажи мне еще раз, что сказала Сара.

Кала сердится:

– Хватит вопросов. Увидишь ее на вечеринке.

– Хорошо. – И больше он не произносит ни слова.

Уже вторая половина дня. За окнами проносится сельская местность – холмистая и сухая, но не безжизненная. Похоже на Западную Небраску после сбора урожая, только без деревьев. Кала хмурится.

Она лжет. Кахокийка не перезвонила. По крайней мере, пока. Кала все еще надеется, что та перезвонит. Возможно, она неправильно оценила ситуацию и эта кахокийка – просто хладнокровная сука, которой наплевать на своего драгоценного, истосковавшегося, надоедливого парня. В любом случае они направляются в Гёбекли-Тепе, потому что туда ведет подсказка. И если она не получит весточки от Сары к тому времени, как разберется со своей подсказкой, она убьет его. Кристофер улыбается собственным мыслям. Он уверен, что его притворство работает. Кала о нем ничего не знает. Он вспоминает, как ходил охотиться на кабана со своим дядей Ричардом в Техасе. Вспоминает, как они преследовали кабана и как нож вонзился в жесткую шкуру.

Все, что ему нужно, – это нож и удачный случай.

В пяти рядах за ними, в кресле у окошка с другой стороны автобуса, сидит маленькая девушка в рыжем парике. Она всю дорогу качает головой в такт ритму, который доносится из огромных ярко-синих наушников. На ней солнечные очки в форме сердечек в золотой оправе. У нее манерные губки, накрашенные голубой помадой, и идеальная кожа.

Тиёко знает, что Кала здесь и что с ней – парень не из Игроков, похожий на американца. Ань намекнул ей – отправил е-мейл об авиакатастрофе, отметив, что на борту был Игрок и что на двух загадочно выживших стоит обратить внимание. Пока Сара и Яго торчали в Ираке, Тиёко занималась шумеркой. И вот она, шумерка, направляется туда же, куда и Яго с Сарой. Жучок показывает, что ольмек и кахокийка наконец отправились в путь, но в данный момент застряли на турецко-иракской границе. В конце концов, все пересекутся в одной точке, и Тиёко этого не пропустит.

Она подсадила жучок на плечо Кале и слышит каждую скучную фразу, которую произносит шумерка или ее американец. Сейчас они молчат, и Тиёко наслаждается своей музыкой. Но тут, заглушая гитару, звонит телефон Калы. Тиёко делает музыку потише и включает микрофон.

– Да, это я, – говорит Кала в трубку.

Кала встает и выходит в проход. Тиёко только слышит, как парень спрашивает:

– Кто это?

Кала не отвечает и идет дальше по проходу.

– Да. Повторяю, мне очень жаль…

Кала подходит к Тиёко, смотрит прямо на нее и не узнает.

Тиёко улыбается себе под нос, продолжая качать головой.

– Он со мной, да.

Пауза.

– Мы едем в Гёбекли-Тепе. Слышала о нем?

Пауза.

– Где ты? Какое совпадение! Впрочем, я полагаю, в Последней Игре случайных совпадений не бывает.

Пауза.

– Мы будем там не раньше чем через два часа.

Пауза.

– Верно. Я хочу только то, что украл ольмек.

Пауза.

– Я клянусь тебе своей честью, кахокийка.

Настолько фальшивых слов Тиёко сроду не слышала. Кала просто излучает ложь. Если бы Сара ее видела, она бы ни за что не стала ей доверять.

– Там сегодня вечеринка. Позвони мне, когда приедешь. Очень не хочется это говорить, но давай без сюрпризов. Твой дружок не переживет сюрприза, понимаешь?

Пауза.

– Великолепно. До встречи, кахокийка. Благословение небу.

И она отключается. Тиёко уже собирается сделать музыку погромче, но тут Кала говорит что-то по-турецки. В голосе ее слышится нетерпение.

Тиёко смотрит в окно, а не на Калу, которая сейчас у нее за спиной. Ей нет нужды оглядываться: в очки-сердечки встроены тонкие зеркала.

Проход перед Калой перегородили два здоровых парня. Один из них указывает на Калу, и Кала поднимает руки перед собой. Тиёко открывает сумочку, лежащую у нее на коленях, и достает белую трубочку. Засовывает ее в рот и обвивает языком. Настраивает угол зеркала и видит еще двух парней за спиной Калы. Один из них – тот, который приставал к ней и которому Кала чуть не сломала большой палец.

Тиёко соболезнует четырем дуракам.

Обиженный парень надвигается на Калу. Та поднимает ногу и с силой бьет его в живот. Пассажиры оборачиваются посмотреть на заварушку. Тиёко встает на колени на своем сиденье и поворачивается. В зеркале она замечает американца, идущего по проходу.

«А он ее не боится, – думает Тиёко. – Он притворяется. Любопытно».

Тиёко смотрит на Калу и видит, как та ловко бьет парня позади себя в челюсть.

Тиёко не улыбается, но ей приятно наблюдать за таким искусным мастером боя. Прежде чем кто-то успевает среагировать, Кала делает стойку на руках и отпрыгивает прочь от двух ошарашенных парней, стоящих перед нею. Между полом и потолком маловато места, но Кала делает кувырок и приземляется на ноги, ударяя обоих противников по плечам ребром ладоней. Один падает. Другой – тот, что покрупнее, – нет. Он хватает Калу за предплечье обеими руками и дергает вперед. Он пытается протаранить ее головой, но она в последнюю секунду выгибает шею. Парень, впрочем, не теряет темпа: он начинает приплясывать, пытаясь сломать ей своими ступнями палец на ноге или лодыжку. Но Кала, само собой, оказывается проворнее и вспрыгивает на подлокотники кресел. Она пытается высвободить руку, но у ее противника слишком крепкая хватка.

За спиной шумерки оскорбленный парень уже начинает размахивать ножичком. Пока великан продолжает сражаться с Калой, американский притворщик подходит к нему сзади.

– Эй! – кричит он, и парень оборачивается. Кристофер наносит ему мощный удар правой в глаз. Кость в глазнице раскалывается, парень страшно кричит.

В тот же момент оскорбленный парень заносит свой нож. Кала не видит, что он уже близко.

Тиёко чуть приоткрывает губы и выталкивает щеками воздух. Не дожидаясь того, что будет дальше, она разворачивается к окну и нажимает рычаг аварийного выхода.

Дротик рассекает воздух. Никто его не видит. Он попадает парню в шею. Тиёко знает, как мгновенно и болезненно его действие. За время своего обучения ей приходилось получать подобные дротики много, много раз.

Парень кричит и дергается от боли, хватаясь за шею.

Кала высвобождается из рук парня с разбитым лицом. Автобус начинает тормозить. Через выбитое окно в салон врывается горячий воздух пустыни. Кала оглядывается. Парень корчится на полу. Остальные нападающие выставляют перед собой раскрытые ладони – показывают, что больше не хотят неприятностей.

Кала сплевывает и смотрит на Кристофера.

– Это ты сделал? – спрашивает она, указывая на парня, бьющегося в судорогах.

Кристофер сердито дергает головой в сторону другого, с разбитым лицом:

– Он это заслужил.

Кала качает головой и указывает на корчащегося парня:

– Нет, я об этом. Ты?

Кристофер качает головой:

– Нет.

– Кто же?

– Разве не ты?

Кала переступает через своих противников и берет Кристофера за руку.

«А он силен. Я его недооценила».

Они возвращаются на свои места.

Кала поворачивает голову налево и видит открытое окно.

Девчонка в рыжем парике исчезла.

Хиляль стоит на коленях на крыше церкви. Он простоял так вот уже 9466 секунд. Мысленным взором он созерцает свою подсказку простую окружность.

Все.

Ничего.

Каменный круг.

Планета.

Орбита.

Начало.

Конец.

Пи.

3.141592653589793238462643383279502884197169399375105820

97494459230781640628620899862803482534211706798214808651

32823066470938446095505822317253594081284811174502841027

01938521105559644622948954930381964428810975665933446128

47564823378678316527120190914564856692346034861045432664

82133936072602491 …

Тиёко распластывается на крыше автобуса и ждет остановки.

Наконец автобус тормозит, и она соскальзывает на землю.

Лежит на животе в канавке у дороги и ждет. Слышит, как кричит водитель автобуса.

Затем она видит ноги Калы и американца, выскочивших из автобуса. Кала голосует, какой-то сочувствующий водитель притормаживает – и секундой позже уже лежит в пыли на спине.

– Залезай! – кричит Кала Кристоферу.

Американец подчиняется. Мужчина, чью машину они угоняют, встает и разражается криками, Кала переключает скорость и срывается с места. Из автобуса высыпаются другие пассажиры – они хотят видеть все, чтобы потом рассказать друзьям. Снять, затвиттить, запостить, поделиться.

Тиёко не может дать им уйти, но она не рискнет угонять машину, как нахальная шумерка. Она поднимается, снова вливается в толпу у дверей автобуса и заходит в салон. Никто не обращает на нее внимания, несмотря на рыжий парик и очки. Никто не знает, какую она сыграла роль в потасовке. Двигаясь через толпу, она вытягивает новую трубку из своей сумочки и кладет на язык. Увидев парня, вокруг которого уже толпятся другие, она выдыхает, и другой дротик – с антидотом – прорезает воздух, летит между головами зрителей. Дротик вонзается в шею парня – уже через минуту-другую тот придет в себя.

Тиёко усаживается неподалеку и ждет, пока все успокоятся.

Через 10 минут – после оживленной дискуссии – водитель закрывает двери и, покачав головой, снова трогается с места. Никто не хочет общаться с полицией, особенно парни, пострадавшие в столкновении с Калой и американцем. Всё, чего они хотят, – это оттянуться на вечеринке. Потанцевать. Поиграть.

Тиёко вновь включает музыку и покачивает головой в такт. Ей тоже хочется Играть дальше.

Ренцо провозит Сару с Яго через секретный подземный туннель с односторонним движением, но достаточно широкий для грузовика. Этот проезд контролируют курдские бойцы, которым наплевать на официальные границы. В конце туннеля – контрольно-пропускной пункт, который охраняют с полдюжины мужчин в черной военной форме, вооруженных М4, автоматами Калашникова и служебными кольтами. Ренцо останавливает машину и вылезает поговорить с главным. Яго сидит на переднем пассажирском сиденье. Он не разговаривает с Сарой с тех пор, как та позвонила шумерке и выяснилось, что Кала держит Кристофера заложником.

Сара подается вперед и кладет руку на плечо Яго. Тот не реагирует. Кристофера с ними пока еще нет, но само его существование отравляет всё. Прошлую ночь Сара и Яго провели в объятиях друг друга, целуясь, шепчась и смеясь, играя и лаская друг друга. Двое тинейджеров на первой стадии, на сумасшедшей первой стадии влюбленности. И в первый раз с тех пор, как упали метеориты, в первый раз с тех пор, как началась Последняя Игра, оба забыли, как и почему они встретились, забыли саму Игру, которая определит будущее человечества, забыли всё – и просто любили друг друга. Но утром Сара приняла сообщения от Кристофера и Калы и немедленно перезвонила шумерке. Яго слышал разговор и понял, что происходит. Он не стал задавать никаких вопросов, ничего не сказал. И вот теперь, в машине, Сара тянется к его руке.

– Прости.

Яго будто бы случайно убирает руку.

– За что?

– Я не знаю, что случилось. Наверное, он пытался найти меня, а вместо этого нашел ее.

Яго фыркает, не оборачиваясь.

– Мы должны спасти его и отправить домой, – продолжает Сара. – Ты же понимаешь, что мы не отдадим ей диск. Все будет хорошо.

Он качает головой:

– Разве не проще тогда вообще не ходить на встречу?

– Я должна. Ты это знаешь, – настаивает Сара. – Я бы сделала для тебя то же самое.

– Ты не обязана.

– Яго, – говорит Сара, и он вздрагивает, услышав, как она произносит его имя. – Я прошу тебя о помощи. Пожалуйста.

Яго оглядывается на нее через плечо:

– Дай ему умереть. Вот, я помог.

– Нет.

– Этот паренек все равно убьется. Раз он пытается следовать за тобой, значит, он всерьез ищет смерти. Дурака не переупрямить, Сара.

– Я люблю его, Яго. Неужели ты этого не понимаешь?

Такой улыбки на лице Яго Сара еще не видела. Это улыбка альфа-самца, которой он ослеплял улицы Хульяки. Злая улыбка, на которую больно смотреть. Сара невольно отодвигается подальше.

– Если ты любишь его, почему была со мной прошлой ночью? – спрашивает он.

– Потому что не думала, что увижу его вновь, – объясняет она. – Потому что думала, что эта часть моей жизни закончилась.

– Так и есть. Дай ему умереть.

– Я собираюсь освободить его и отправить домой. Не хочешь помогать мне – хорошо. Иди своим путем. Но если ты так поступишь, то ты – один из них, этих бессердечных убийц, и я клянусь всеми и всем, что люблю, что в следующую нашу встречу я заберу твою жизнь – и не подумаю дважды, прежде чем это сделать.

Яго смеется.

– Думаешь, это смешно? Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Он поворачивается к ней:

– Я смеюсь потому, что хотел бы ненавидеть тебя, но когда ты ведешь себя так уверенно – и я знаю, что ты не блефуешь, – от этого ты только еще больше мне нравишься.

Сара улыбается:

– Ты просто не хочешь, чтобы я тебя пристрелила.

Яго знает, что его гордость должна быть уязвлена, – как тогда, у Терракотовой армии, когда Сара явно его обставила. Она бросает ему вызов, подталкивает его. Ни от одного другого Игрока он не потерпел бы подобного. Но, к превеликой своей досаде, Яго чувствует только ревность. Ревность к этому дурацкому чужаку, завладевшему вниманием Сары.

– Тебе не нужно клясться своими любимыми или чем-то еще, – холодно произносит он. – Я не бессердечен. Я понимаю, что любовь – очень, очень странная штука.

– Значит, ты идешь со мной?

– Я иду за шумеркой, – уточняет он. – Она уже однажды бросила мне вызов. Надо было разделаться с ней еще тогда.

– Угу, – бормочет Сара в ответ. Она понимает, что это не настоящая причина, по которой Яго пойдет с ней, но все равно хорошо, что он идет.

– Когда все закончится, ты ведь и правда отошлешь этого глупого мальчишку домой? И мы вернемся к тому, что начали?

– Да. Так будет лучше для всех.

Ренцо с улыбкой подходит к машине. Пять стальных колонн, закрывавших выезд из туннеля, опускаются и уходят в землю, а двое охранников уже поднимают камуфляжную стену, чтобы машина могла проехать на территорию курдской области Турции.

– Все хорошо. Дорога открыта, – Ренцо снова улыбается.

Он держит в руках коричневую стеклянную бутылку и три маленьких чайных стаканчика. Раздает стаканы, наливает в каждый какую-то мутную жидкость. И высоко поднимает свой стакан. Сара и Яго следуют его примеру.

– За дружбу и смерть. За жизнь и забвение. За Последнюю Игру.

– За Последнюю Игру, – повторяют Сара и Яго. Они чокаются и пьют. На вкус напиток – как перечная лакрица. Сара кривится:

– Ух, что это?

– Арак. Хороший, правда?

– Нет, – мотает головой Сара. – Это отвратительно.

Яго смеется:

– А мне нравится.

Ренцо кивает Яго и наливает себе еще, выпивает и бросает стаканчик на землю. Сара и Яго делают то же самое. Стаканы разбиваются. Ренцо обнимает ребят, целует в щеки, хватает за плечи и снова обнимает. Прежде чем отпустить Сару, он говорит:

– Удачи тебе. Но не слишком много.

– Если я не смогу победить, я сделаю все, чтобы это вышло у Яго.

– Будь что будет.

Сара улыбается и забирается на пассажирское сиденье «пежо». Ренцо обнимает Яго в последний раз и шепчет ему на ухо:

– Не глупи и не вздумай влюбляться. Не раньше чем все закончится.

– Поздновато спохватился, – шепотом отвечает Яго.

Ренцо улыбается:

– Тогда до встречи в аду, брат.

– Я не верю в ад.

Потемнев лицом, Ренцо делает долгий глоток прямо из бутылки:

– Скоро поверишь, Яго Тлалок, Игрок ольмеков из 21-й Линии. Скоро поверишь.

Байцахан кладет руки на приборную панель «Ауди А8» и наклоняется вперед:

– Это еще что такое?

– Понятия не имею.

Жалайр останавливает машину. На часах девять вечера, солнце уже скрылось за горизонтом. Над головами – безоблачное багряное небо. За многие мили им не встретилось ничего, кроме нескольких автомобилей, ехавших навстречу. И вот наконец они достигли цели. Затерянный в песках Южной Турции памятник древней цивилизации, храм, на который указала подсказка Маккавея. Они думали, что найдут безлюдные развалины; в крайнем случае – пару-тройку охранников и лагерь студентов-археологов.

Вместо этого – десятки машин и пять автобусов. Повсюду толпится молодежь их возраста с выпивкой и сигаретами. Женщины – за редким исключением – стоят с непокрытыми головами, ведут себя раскованно и выглядят современно. Почти у всех собравшихся на шее яркие светящиеся ошейники. Некоторые одеты так, будто пришли в клуб: ботинки на платформе, мешковатые штаны, пирсинг, куча украшений, кожаные аксессуары. На окрестных холмах грохочет музыка. В небе безумствует многоцветное лазерное шоу.

– Вечеринка? – без тени иронии спрашивает Байцахан.

– Видимо, да, – сухо отвечает Маккавей. «Готов поспорить, он ни разу в жизни не был на вечеринке», – думает он.

– Мы притащились сюда из-за твоей подсказки! – шипит Байцахан. – Хочется надеяться, что мы не зря потратили столько времени.

– Ты вообще ничего толкового до сих пор не предложил, – огрызается Маккавей.

Они вылезают из машины. Маккавей расстегивает рубашку до середины груди и вытаскивает длинную золотую цепочку, на которой болтается гладкая серебряная сфера размером с шар для рулетки. В таком виде он без труда сольется с местной публикой. Байцахан и Жалайр выглядят как цыгане и не переживают на этот счет. Маккавей подходит к ближайшей группе тусовщиков и на идеальном турецком спрашивает, где можно взять светящиеся ошейники. Те указывают на один из холмов. Маккавей интересуется, когда началась вечеринка, кто диджей, нет ли тут полиции или военных. Он дружелюбно кивает, хлопает ребят по плечу и даже демонстрирует несколько танцевальных движений. Дав «пять» напоследок, он возвращается к Байцахану и Жалайру Улыбка мигом испаряется с его лица.

– Эти придурки называют себя «Детьми метеорита», – презрительно произносит он. – Они собрались, цитирую, «чтобы встретить конец там, где все начиналось».

– Забавно, – говорит Жалайр.

– Что именно? – спрашивает Байцахан.

– То, что они не ошиблись с выбором места, – отвечает Маккавей. – Есть в этом доля иронии.

– Я все равно не понял, – пожимает плечами Байцахан.

Маккавей переглядывается с Жалайром. Кажется, они впервые смотрят друг на друга почти по-дружески. «Байцахан еще слишком молод, он ничего не знает и уверен, что может победить, пройдя по трупам, – думает Маккавей. – Пользы от него не больше, чем от дубинки».

Жалайр открывает багажник и достает тяжелый черный сверток. Все трое вооружаются. Каждый засовывает за ремень пистолет и в дополнение к нему – нож. Остро заточенные старинные лезвия покрывает причудливая резьба. Жалайр берет с собой кнут; Байцахан застегивает оружейный ремень, из карманов которого выглядывают газовые баллоны и четыре гранаты.

Маккавей бросает на него косой взгляд.

– Ты как будто на войну собрался, – замечает он.

– Эти люди не в себе, они ничего не заметят.

Лицо Маккавея ничего не выражает. «Если кто тут и не в себе, так это ты», – думает он. Набатеец задается вопросом, сколько еще ему терпеть этого кровожадного сопляка. Есть надежда, что из Храма Прожорливого стервятника он выйдет один.

Кристофер и Кала стоят в центре каменного круга диаметром 12 футов. Шесть монолитных изваяний, подобно стражам Древнего мира, невозмутимо наблюдают за непрошеными гостями. Высеченные рукой неизвестного каменщика змеи, птицы, кошки, ящерицы и скорпионы покрывают колонны. Часть площадки до сих пор погребена под слоем красной земли. 7-й монолит лежит опрокинутый и наполовину засыпанный песком.

Кала внимательно изучает его, подсвечивая себе карманным фонариком.

– А нам можно здесь находиться? – тихо спрашивает Кристофер. Это место вселяет в него благоговейный страх.

По пути сюда они перелезли через невысокий забор из колючей проволоки и снесли смехотворный деревянный барьер вокруг ямы, на дне которой располагается круг с монолитами.

– Нет никаких правил.

– Но где мы?

– В храме.

– В каком храме? – хмурится Кристофер.

– Храме жизни и силы, – рассеянно отвечает Кала. Опускается на колени и принимается копать землю руками.

Кристофер задумчиво дотрагивается до каменного скорпиона:

– Кто его построил?

– Не имеет значения.

Кала выковыривает из стены кусок кладки и использует его как заступ. Вскоре она добирается до груды камней; очевидно, их-то она и искала.

– Судя по всему, для тебя это имеет значение, – не унимается Кристофер.

Кала бросает на него взгляд через плечо:

– Храм построили Великие Прародители, те, что стоят на страже сейчас – и будут стоять впредь. Первые Аннунаки Ду-Ку, мои предки. И твои. Предки всех людей.

– Ах да, те самые, – со смешком отзывается Кристофер, вспоминая, как называла их Сара. – Люди с Неба.

Кала резко выпрямляется; кровь приливает к ее щекам.

– Попридержи язык, мальчишка! Аннунаки создали нас; они были здесь, на этом самом месте, за тысячи и тысячи лет до начала истории. Это живые боги; они породили человечество, вдохнули в него жизнь – а теперь пришли, чтобы ее забрать. И ты возомнил, что имеешь право смеяться над ними? – презрительно фыркает Кала. – Всю свою жизнь ты провел в маленьком мыльном пузыре. Весь этот мир жил внутри мыльного пузыря. Скоро пузырь лопнет, и вместе с ним исчезнет ваша реальность.

– Ой как страшно! – в притворном ужасе машет руками Кристофер. Он чувствует, что наступил Кале на больную мозоль, и не может отказать себе в удовольствии надавить посильнее. Кала делает шаг вперед:

– Ты же хочешь узнать, что я ищу?

– Я хочу узнать, что с нами будет. И еще – увидеть Сару.

– Скоро увидишь. И я скажу тебе, что с вами случится. Вы умрете. Они тоже умрут, – она машет рукой в сторону холмов, откуда доносится ритмичная музыка. – Умрут все, кроме немногих избранных. И это произойдет очень скоро. И только мы, Игроки, будем решать, кто останется жить. Кристофер вспоминает разговор с Сарой в аэропорту. Она сказала, что поражение в Игре означает смерть. Именно мысль о том, что Сара может погибнуть с этими психами, и заставила его отправиться в путь. До сих пор он ни разу не задумывался, что Последняя Игра значит для остального мира. Кристофер трясет головой.

– Ты хочешь сказать, что человечество сотрут с лица земли? – он старается, чтобы его слова прозвучали как шутка, но не может до конца унять дрожь в голосе.

– Да. И победитель, то есть я, определит, кто останется в живых, – улыбается Кала. – Не волнуйся, Кристофер Вандеркамп, тебе это не грозит.

Она отворачивается и принимается раскидывать камни в стороны. Кристофер опускается на корточки неподалеку от Калы и наблюдает на ней. Не хочется признавать, но от услышанного ему стало не по себе.

– Сумасшедшая, – бормочет он.

Кала продолжает копать. Кажется, она его даже не слышит.

– В любом случае тебе не победить, – говорит Кристофер, на этот раз громче. – Знаешь почему? Потому что ты психованная. А психи никогда не выигрывают.

Один из камней улетает за спину Калы и приземляется точно перед Кристофером. Парень тянется к нему. «Я ведь могу убить ее прямо сейчас…»

– Не делай глупостей, – бросает Кала, даже не глядя в его сторону, и Кристофер отдергивает руку.

Музыка вдали становится громче, в ночном воздухе гремят басы. В небесной бесконечности сияют звезды. Кристофер перебирает в голове всё, что он знает о Последней Игре. Игроки верят, что люди пришли на Землю из космоса. Там – миллионы и миллионы звезд, и мысль о том, что одна из них породила жизнь, не кажется такой уж безумной. Но нет никаких доказательств, что это правда. Не считать же доказательством кучу старых камней?.. Кристофер не верит, что грядет конец света, а Игроки в этом не сомневаются. Кала не сомневается до такой степени, что хладнокровно убила мать с ребенком. Кристофер бросает взгляд на обломок камня; его переполняет желание хоть как-то отомстить.

Кала встает:

– Нашла.

В руках у нее – кольцо из темного металла размером с широкий браслет.

– Что это?

– Часть.

– Часть чего?

Кала пробегает пальцами по внешней стороне кольца. Ее губы движутся едва заметно, будто она читает про себя:

– Часть…

– Головоломки, – раздается откуда-то сверху, и несколько мелких камней падают на площадку.

Кристофер и Кала одновременно смотрят на край ямы, где в тени скрывается чужак. Тем временем он спрыгивает вниз и приземляется на одну из каменных глыб.

– Кто ты? – спрашивает Кала, пытаясь разглядеть его в слабом свете карманного фонарика. Узкие темные глаза, черные волосы, загорелое круглощекое лицо.

– Меня зовут Жалайр.

– Кто ты такой? – медленно, чуть ли не по слогам произносит Кала.

Кристофер выпрямляется. У него плохое предчувствие.

– Я сказал, что меня зовут Жалайр, – отвечает незнакомец. – Что вы нашли?

Кристофер подвигается поближе к Кале. «От этой хоть знаешь, чего ждать».

Кала прячет найденное в камнях кольцо в карман.

– Ты – с тем мальчишкой. У вас одинаковые глаза.

Жалайр направляет на Калу пистолет:

– Что за кусок головоломки ты нашла, Кала Мозами?

Она стоит неподвижно и молчит, но Кристофер чувствует, как в теле девушки бурлит энергия.

– А еще лучше – дай я сам посмотрю!

– Где Байцахан? – спрашивает Кала.

– Где-то поблизости, – Жалайр беспечно пожимает плечами.

Кала понимает его буквально и нервно озирается по сторонам. Кристофер не сводит глаз с направленного на нее оружия.

– Можешь пристрелить меня, дунху, но в таком случае от моего куска головоломки будет мало толку. Если, конечно, ты не знаешь древнешумерский, в чем я сильно сомневаюсь.

– Но ты можешь прочитать, что на нем написано?

– Конечно.

– И что же?

– Жалайр, Жалайр, это делается не так, – качает головой Кала.

– А как?

– Убей меня – и узнаешь.

Судя по выражению лица, Жалайр всерьез раздумывает над ее предложением. А потом переводит пистолет на Кристофера:

– А что, если я пристрелю его?

Кала раздраженно щелкает языком:

– Ты бывший Игрок, верно, брат?

– Угадала, сестра.

– Тогда ты должен понимать, что заложников до поры до времени лучше поберечь.

Прежде чем Жалайр успевает снова навести на нее оружие, Кала срывается с места и молнией несется вдоль стены. Жалайр стреляет раз, другой, третий, но всё мимо: девушка движется слишком быстро. Одна из пуль задевает ее волосы, но не более того.

Кала бежит через площадку, хватается за край монолита и взлетает над ним, подобно воздушной гимнастке. Жалайр стреляет и снова промахивается, а Кала приземляется точно позади него. Едва он успевает обернуться, девушка выворачивает ствол так, что пистолет утыкается в своего владельца. Кала сжимает руку Жалайра, его палец опускается на спусковой крючок, раздается выстрел. Пуля пробивает кожу, грудь, аорту, край правого легкого, дробит шестой грудной позвонок и вырывается на свободу.

Кристофер забывает дышать.

Кала ногой спихивает безжизненное тело вниз; прокатившись по камням, оно с глухим звуком повисает на одном из древних блоков.

Пистолет Кала оставляет себе.

– Подбери фонарик и пошли отсюда, – бросает она Кристоферу.

Тот с трудом преодолевает оцепенение. Хватает фонарик с земли. Чувствует, что его сейчас стошнит. Когда они выбираются из ямы, Кристофер складывается пополам. Его рвет.

– Ты жалок, – с отвращением комментирует Кала.

Откашлявшись, Кристофер вытирает рот тыльной стороной ладони. Отдает Кале фонарик. Та выключает его и убирает в карман.

– Куда мы идем? – сдавленным голосом спрашивает Кристофер.

– За Ключом, – отвечает Кала.

– Каким Ключом?

– Хватит разговоров.

Пистолет в руке Калы отбивает желание задавать вопросы. Она достает из кармана кольцо, изучает древнешумерские письмена, после чего указывает на север:

– Нам туда.

Кристофер проходит мимо нее. После случившегося желание шутить у него пропало.

– Не шуми, – бросает Кала. – Здесь кто-то есть.

Кристофер старается ступать тише. Он напуган. То, что она проделала там, в яме… Никто на такое не способен. Даже «морские котики». У него начинает дрожать правая рука.

«Эти люди – настоящие убийцы».

Кристофер думает о Саре. О ее рыжих волосах, солнечной улыбке, радостном смехе. О том, что ей придется биться с кем-нибудь вроде Калы. При мысли об этом он задыхается от ужаса, хотя знает, что Сара вполне может выйти победителем из подобной схватки.

А еще теперь он точно знает, что при необходимости Кала без колебаний его прикончит.

«Эти люди – настоящие убийцы.

Почему я не послушал Сару?

Зачем ввязался во все это?»

Тиёко переоделась в черный спортивный костюм со вшитым ранцем. Волосы убрала под плотно прилегающий капюшон.

Маска скрывает нижнюю половину лица. Перед левым глазом – окуляр прибора ночного видения.

Тиёко лежит на земле неподалеку от ямы. Наблюдает за тем, как Кала убивает Жалайра. Благодаря крошечному микрофону, который Мозами до сих пор не заметила, она слышит все, что говорит шумерка. Тиёко знает, что Кала нашла кусок головоломки и теперь думает, что Ключ Земли практически у нее в руках.

А еще Тиёко знает, что Кала ошибается.

Она смотрит, как шумерка с Кристофером уходят на север.

Как только они скрываются за ближайшим холмом, на востоке появляются двое. Встревоженные звуком выстрела, они движутся очень быстро. Тиёко нажимает на кнопку у виска, настраивая прибор ночного видения. Теперь она может рассмотреть новоприбывших.

Байцахан.

Маккавей.

«Интересно, – думает она. – Странная пара. Странная и опасная».

Тиёко направляет в их сторону маленький телескопический микрофон. Когда они подходят к яме, Байцахан опускается на одно колено и светит фонариком вниз. Через некоторое время до Тиёко доносятся полные отчаяния слова на незнакомом языке. Байцахан спускается вниз. Маккавей невозмутимо оглядывает окрестности. Несколько раз он смотрит прямо на Тиёко, но не замечает ее: в своем костюме девушка сливается с землей.

Маккавей не мешает Байцахану оплакивать брата. Тиёко набирает воздуха в легкие и кладет на язык духовую трубку. Потом резко выдыхает, и зазубренный дротик пронзает ночную тьму. Он попадает набатейцу точно в шею, но тот продолжает стоять, как ни в чем не бывало. Наконец Байцахан вылезает из ямы с кнутом Жалайра.

Первым делом он изучает землю в поисках следов. С брезгливой гримасой тычет носом ботинка в оставленную Кристофером лужицу блевотины. Потом поворачивается к Маккавею.

– Их двое. Они ушли в ту сторону, – он машет на север. – Мы должны догнать их и убить.

Маккавей указывает фонариком на яму:

– Но вот же Храм Прожорливого стервятника, на который указала моя подсказка.

– Мне все равно. Другие побывали здесь до нас. Они убили моего брата, – с плохо сдерживаемой яростью произносит Байцахан. – Кровь за кровь.

– Хорошо, – Маккавею не хочется спорить. – Но потом мы вернемся. В Храме что-то есть. И я, то есть мы, не можем оставить это здесь.

Что бы ни рассчитывал найти Маккавей, это уже забрала шумерка. Байцахан молча уходит вслед за Кристофером и Калой. Покачав головой, Маккавей пожимает плечами и идет за ним. Тиёко выдыхает. Смотрит на часы. Сара и Яго – в 48 милях от Храма. Едут со скоростью 50 км/ч. Время еще есть.

«Выступать в одиночку против трех Игроков – безумие.

И еще этот американец. Я буду следовать за ними. Как всегда».

Тиёко тихо поднимается с земли.

И идет на север.

Неслышная.

Невидимая.

Кристофер бежит вперед, Кала следует за ним по пятам. Он знает, что пистолет по-прежнему смотрит ему в спину. Кала командует, когда нужно повернуть налево, направо, снова налево, к этому пригорку, к тому камню. Пару раз он открывал рот, чтобы спросить, куда они направляются, но вместо ответа слышал резкое «тихо!». За 11 минут они пробежали полмили, и тусовка на руинах осталась далеко позади.

– Стой! – наконец приказывает Кала.

Перед ними – неприметный холм, покрытый высокой сухой травой. Кажется, это единственное место в пустыне, где хоть что-то растет. Кала обводит взглядом окрестности и опускается перед насыпью. Кристофер внимательно смотрит на шумерку:

– Мы всю ночь будем этим заниматься? Копать и убивать, убивать и копать?

Он немного пришел в себя и снова пытается шутить, но Кала не обращает на него внимания. Она кладет пистолет на землю.

– Не делай глупостей, – напоминает она.

– Не беспокойся. Я видел, на что ты способна.

– Хорошо.

Кала включает фонарик и светит на кольцо. Кристофер наклоняется, чтобы получше его рассмотреть. На первый взгляд в нем нет ничего необычного, хотя для штуки, которая 10 000 лет пролежала под землей, оно прекрасно сохранилось. Ни ржавчины, ни вмятин – как будто его только вчера отполировали. На поверхности кольца выгравированы странные знаки и символы. Кала выключает свет и смотрит на заросший холм.

– Это здесь, – улыбается она, даже не пытаясь скрыть охвативший ее восторг.

– Что?

– Одна из комнат.

– Комната Людей с Неба?

– Аннунаков.

– Ну пойдем, поздороваемся, – Кристофер бодрится, хотя на самом деле до смерти напуган. Кала берет пистолет и начинает двигаться вокруг холма. Ей уже не нужно тыкать оружием в Кристофера – он и так идет за ней, снедаемый любопытством.

– А что в этой комнате?

Кала снова принимается копать. Куски дерна разлетаются во все стороны. Наконец она добирается до каменной плиты с полукруглым углублением, куда идеально подходит кольцо. Кала удовлетворенно вздыхает и поворачивает ключ. Раздается громкий скрежет, и плита толщиной в два фута уходит вниз, увлекая за собой кучу земли. Кристофер отступает; парень явно не горит желанием спускаться в темноту. Зато глаза Калы сияют радостным возбуждением.

– Золото, – отвечает она. – Здесь хранится золото Аннунаков.

Баицахан и Маккавей идут за теми, кто убил Жалайра.

– Думаешь, они оба Игроки? – спрашивает набатеец.

– Нет. На Жалайра напал только один. Второй наблюдал. А потом его стошнило.

Маккавей кивает. Он согласен с Байцаханом.

– Но первый был Игроком, верно?

– Не будь он Игроком, он бы не справился с Жалайром! – раздраженно отвечает Баицахан.

Он переходит на бег – ему не терпится настичь убийцу брата. Маккавей ускоряет шаг: ему не нужна эта встреча, но он надеется, что из этого тоже может выйти какая-то польза. Они пробегают мимо странно одетой парочки, которая расположилась на одеяле под звездами. На парне – боа из перьев, на девушке только что красовался огромный радужный парик с афрокосичками, который в процессе свалился на землю. Оба, несмотря на темень вокруг, – в больших солнечных очках. Они выглядят настолько нелепо, что Маккавей презрительно фыркает.

Спустя девять минут Игроки подходят к поросшему травой холму. Баицахан опускается на колени и нюхает землю. Маккавей обходит пригорок, предпочитая оставить грязную работу напарнику. И едва не проваливается в глубокую яму.

Маккавей щелкает пальцами, привлекая внимание Байцахана. Тот подходит, и они вместе разглядывают уходящие в темноту ступеньки. Маккавей проверяет, заряжен ли пистолет. Баицахан снимает с пояса кнут и щелкает им; кончик хлыста рассекает воздух.

– Кровь за кровь, – улыбается Игрок.

Они начинают спускаться.

Тиёко останавливается неподалеку от холма, за которым только что исчезли Маккавей с Байцаханом.

«Нашли проход?»

Она считает до 60-ти.

Вдох-выдох.

Смотрит, как мерцают в небе звезды.

Вдох-выдох.

Снова считает до 60-ти.

Вокруг по-прежнему тишина.

«Значит, нашли».

Смотрит на часы со следящим устройством. Сара с Яго будут здесь через 22 минуты. Маккавей с Байцаханом спустились под землю и идут все дальше – вниз, вниз, вниз. Судя по всему, Кала с Кристофером тоже где-то там – и опередили этих двоих. Тиёко проверяет свой арсенал. Вакидзаси с отравленным лезвием в ножнах. Сюрикены. Дротики. Веревки ходзё с металлическими утяжелителями. Три дымовые шашки. Перцовая бомба. Никакого огнестрельного оружия – оно слишком шумное и недостаточно элегантное. Тиёко встает и запускает секундомер; сотые и десятые доли секунд улетают в пустоту. Она хочет знать, когда прибудут Сара и Яго.

«Следуй за ними и наблюдай, Тиёко. Следуй и наблюдай.

Вступай в бой только в случае крайней необходимости.

Убивай, только если уверена в результате».

Неуловимая, как призрак, она направляется к холму.

Кала безуспешно пытается замедлить пульс. Сердце колотится со скоростью 88, 90, 93 удара в минуту. За последние шесть лет она ни разу не позволила ему разогнаться быстрее 70-ти. Они с Кристофером стоят в комнате размером с самолетный ангар. Закругленные стены тянутся вверх футов на 50. Потолок изнутри напоминает купол пирамиды. Стены покрыты символами вроде тех, что неизвестный мастер выгравировал на кольце Калы. Они рассказывают какую-то древнюю повесть. В дальнем конце комнаты – алтарь, а перед ним стоит на страже золотая статуя: орел с головой человека. Вокруг алтаря – глиняные погребальные урны разных размеров. И повсюду – поблескивающие золотые слитки, кое-где поднимающиеся штабелями до самого потолка.

– Ни хрена себе, – шепчет Кристофер.

Кала убирает пистолет за ремень и вынимает из настенного держателя факел. Щелкает зажигалкой, и факел загорается. Отсветы пляшут на золотых слитках, озаряют стены и потолок. Все вокруг омывает теплое, насыщенное сияние.

Кристофер медленно оседает на пол – ему вдруг стало нехорошо.

– Что это за место? – глухо спрашивает он.

Кала оборачивается и заходит ему за спину:

– По всей Турции разбросано немало подземных городов. Их строили хетты, лувийцы и даже армяне. Самый известный носит имя Деринкую. Но это место древнее их всех вместе взятых. Его построили не обычные люди. Его построили…

– Люди с Неба, – заканчивает за нее Кристофер. – Значит, Сара была права. Они действительно существуют.

– Да, – говорит Кала. Ее переполняет гордость. Те, кто возвел храм Гёбекли-Тепе и эту удивительную комнату, имеют к ней самое прямое отношение. Они – предки ее предков. Основатели ее рода. – Аннунаки добывали энергию из золота, – продолжает она. – И использовали людей, чтобы они, в свою очередь, добывали золото. Мы были их рабами, они – нашими богами.

– То есть это что-то вроде электростанции?

– Скорее, заправка, – усмехается Кала. – На которую никто не заглядывал вот уже пятнадцать тысяч лет.

Они молчат. Кристофер смотрит на золотые слитки и пытается представить, сколько они стоят. Кала поднимает факел, изучая знаки на стенах. Кристофер следует взглядом за источником света:

– Что это за символы?

Кала хмурится. Она вставляет факел в гнездо на стене и достает смартфон. Убеждается, что вспышка включена, поднимает телефон над головой и фотографирует потолок. Комнату на секунду наполняет слепящий белый свет. Кала опускает экран и смотрит на снимок.

– Боги всемогущие… – выдыхает она.

– Что там?

Кала без слов протягивает ему телефон. Кристофер несколько секунд изучает снимок, но толку от этого мало: выбитые на камне точки, тире, цифры и буквы кажутся ему полной бессмыслицей. Он увеличивает изображение. Рассматривает его с разных сторон. Щурится. Кажется, будто кто-то отпечатал на гигантской печатной машинке латинские буквы и арабские цифры. Кто-то, живший 15 000 лет назад. Кристофер не понимает, как это возможно.

В отличие от Калы. Для нее это – знак.

«Ключ Земли – здесь. Иначе и быть не может», – думает она.

А вслух произносит:

– Ищем ключ и уходим. Скоро сюда заявится Байцахан, – девушка кивает в сторону лестницы, по которой они спустились в подземную комнату. Потом хватает факел и направляется к алтарю.

– А Сара? Разве мы не должны встретиться с ней наверху? – спрашивает Кристофер.

Кала не отвечает. Кристофер провожает ее взглядом и остается сидеть на земле. Он до сих пор не пришел в себя и старается отдышаться. Воздух затхлый и разреженный. Кристофер снова смотрит на фотографию потолка. Пялится в экран смартфона, как миллионы людей по всей земле. Только они проверяют почту, переписываются с друзьями или играют, а он разглядывает шифр, от которого зависит судьба человечества.

Смартфон соскальзывает ему на колени. Несколько секунд экран подсвечивает лицо Кристофера снизу, а потом гаснет.

Парень смотрит, как Кала бродит с факелом вокруг алтаря.

Тьма сгущается.

Кристофер закрывает глаза и вспоминает, что рассказывали на уроках истории, математики и на курсе истории философии, на который он записался осенью. Если эта комната простояла нетронутой 15 000 лет, значит, символы были выбиты на стенах до изобретения письменности. Какой бы то ни было письменности. До клинописи, пиктограмм и иероглифов, не говоря уже о латинских буквах и арабских цифрах. До евклидовой геометрии, до математики, какой мы ее знаем, до самой концепции знания.

В голове звучат слова Калы: «Ты еще очень многого не знаешь».

Кристофер молчит. Теперь у него не осталось сомнений в реальности происходящего. Последняя Игра, Люди с Неба, Игроки. Все это есть на самом деле. «Этот снимок – доказательство тому», – думает он. Доказательство тому, что существует неизвестная история человечества.

И внеземная жизнь.

«Доказательство».

СПАЗМ.

Хлопхлоп.

СПАЗМхлоп.

СПАЗМхлопСПАЗМСПАЗМ.

СПАЗМхлоп СПАЗМхлоп.

СПАЗМхлоп СПАЗМхлоп.

СПАЗМСПАЗМхлоп.

Хлоп СПАЗМхлопхлоп.

Хлоп СПАЗМСПАЗМ.

Хлопхлопхлоп СПАЗМ.

СПАЗМхлоп СПАЗМхлоп.

СПАЗМхлопхлоп СПАЗМ.

Тело Аня выгибается дугой. Секунду назад он спал, но внезапные судороги скрутили Аня, и теперь все его силы уходят на то, чтобы удержать язык подальше от зубов и не удариться головой. Из соседней комнаты доносится громкий протяжный звук, но сонный мозг, тщетно пытающийся вернуть контроль над телом, не понимает, что происходит.

Звук напоминает сигнал будильника. Или сигнал горна, при помощи которого отец каждое утро будил маленького Аня на тренировку.

Его – хлоп — его – хлоп — отец.

Папаша хренов.

Все новые судороги пробегают по телу.

Это не обычный приступ.

Это что-то другое.

Его отец.

Он был здесь!

Ань кое-как переворачивается на бок. Парня все еще трясет, но теперь у него перед глазами – лежащие на красном бархате талисманы, оставленные Тиёко.

Он смотрит на них, и судороги постепенно слабеют.

«Отец был здесь? Но как это возможно? Я же убил его».

Ань понимает, что это был сон.

Первый сон за все время, что он себя помнит. Ань смотрит на талисманы Тиёко. Хотя его перестало трясти, он чувствует, что судороги отступили и затаились лишь на время.

Сон ушел. Но странный звук остался.

Ань садится. Нажимает на кнопку. На стене появляется экран, на который транслируются изображения с видеокамер на территории здания, где он сейчас находится. Ань увеличивает одно из них. Ничего. Тыкает в другое. Снова ничего. Третье.

Что-то есть.

Не человек.

Маленький, похожий на стрекозу беспилотник.

«Игрок?»

Ань заключает беспилотник в рамку. Камера ловит беспилотник. Увеличивает изображение…

Нет. Не Игрок. Правительство. Правительство Китая. Ань – гениальный хакер, но на него напустили других способных ребят. Видимо, он привлек чье-то внимание, когда запускал следящие программы, покупал комплектующие и возился со списками пассажиров. Они понятия не имеют о Последней Игре, для них Ань – всего лишь диссидент и потенциальный террорист.

Правительство. Дни которого сочтены. Скоро все правительства канут в небытие.

СПАЗМ.

Ань заворачивает в ткань то, что оставила ему Тиёко. Встает, хватает сумку с самым необходимым. Забирается в кладовку, закрывает за собой дверь и наступает на тайный рычаг. Вокруг Аня смыкается металлическая капсула, которая проваливается в люк. Пролетев 40 футов вниз, он выбирается из капсулы и проходит 678 футов по туннелю до подземного гаража. Находит принадлежащий ему черный «Мерседес SUV» с прицепом.

Забирается внутрь и аккуратно раскладывает талисманы Тиёко на закрепленном на центральной панели серебряном подносе. Усевшись, кладет на язык один из ее ногтей. Заводит двигатель. Трогается с места – и в то же самое мгновение рычаг в кладовке возвращается на место и мир содрогается от взрыва. Большая грязная бомба, полная радиоактивных отходов, должна задержать проклятое правительство. Вряд ли кто-нибудь захочет подходить к воронке в ближайшую дюжину лет. Даже если у них будет эта дюжина лет, в чем Ань сильно сомневается.

«Я не террорист. Это Последняя Игра. И в ней не может быть победителей».

Вывернув руль, он выезжает с подземной парковки. До убежища в Пекине – 11 часов пути.

Ань перекатывает на языке ноготь Тиёко.

«Не может быть победителей, кроме тебя, любовь моя».

Элис ворошит палкой гаснущий костер. На землю опускается ночь, и звуки пустоши подступают к лагерю. Отовсюду слышатся шипение, щелканье, вой и визгливый лай. Заводит свою песнь бесчисленная армия сверчков.

Элис дома.

Над головой, подобно гигантскому колесу, медленно вращается густой Млечный Путь. Элис чертит в углях спираль, но не абы какую, а спираль Фибоначчи.

Водород, гелий, литий, кислород, алюминий, скандий, селен, цезий, актиний.

С цезием она едва не ошиблась, поначалу приняв его за кальций. И по какой-то неведомой причине подсказка обошла стороной бор.

Но нет сомнений, что именно на этот ряд намекала подсказка.

И о том же говорили номера Линий, из которых вышли Игроки.

1, 2, 3, 8, 13, 21, 34, 55, 89… Атомные номера элементов, упомянутых в подсказке. Добавим между 3 и 8 бор (№ 5 в периодической таблице), а также 0 и 1 в самом начале – и получим ее.

Последовательность Фибоначчи.

Бесконечную спираль.

Которая возникает из пустоты.

Она везде, куда ни глянь. В морских раковинах, в бутонах цветов, в растениях и плодах, во внутреннем ухе человека. Галактики разворачиваются по спирали Фибоначчи. Его последовательность затаилась даже в наших руках: 8 пальцев (если не считать большие), 5 на каждой руке, по 3 фаланги – в тех, что вместе, по 2 – в больших пальцах и по одному большому пальцу – на каждой руке. Числа в последовательности порой соотносятся друг с другом с пугающей точностью золотого сечения-1,618. Например, 89/55=1.6181818181818…

Элис проводит рукой по лицу. От формул и чисел уже болит голова. С тех пор как она вышла из бара в Дарвине, ее мозгу пришлось обработать немало информации. Даже слишком много, но выбора у Элис нет: она должна выявить закономерность.

Какое отношение эти числа имеют к Последней Игре? Элис уже поняла, что номера Линий тоже соответствуют последовательности Фибоначчи. Игроки – словно инопланетные изотопы. My – 2, кельтка – 3, миноец – 5, набатеец – 8, дунху – 13, ольмек – 21, кури – 34, хараппанка – 55, шумерка – 89, аксумит – 144, кахокийка – 233, Шань – 377. И что? Что делать с этой информацией? Как применить ее в Игре?

Элис не знает.

18 минут она сидит и бездумно таращится на вновь разгоревшийся костер. Тихий ветер ерошит волосы Элис; в стрекот сверчков вплетается потрескивание горящего кустарника.

Затем в дальнем конце лагеря вспыхивают глаза динго, отразившие пламя костра.

– Иди сюда, дружок, – подзывает его Элис.

Глаза остаются неподвижными.

Элис протягивает к ней руку и негромко скулит, заверяя хищника, что не собирается нападать.

Динго выходит на свет. Блестящий черный нос. Пятнистая шкура. Темные глаза.

– На, держи, – Элис кидает собаке кусок обугленного змеиного мяса. Понюхав угощение, динго с жадностью набрасывается на него.

– А я тут сижу и думаю, что же мне делать.

Собака отвлекается от мяса и поворачивает одно ухо к Элис. Та невольно улыбается. Она получила ответ на вопрос, поболтав с американским туристом, так почему бы теперь не обратиться за помощью к собаке?

– Как думаешь, мне сидеть и ждать, пока начнется второй раунд, или все-таки покинуть Австралию и отправиться за первым Ключом?

Несколько секунд динго серьезно смотрит на девушку, затем задирает морду к небесам. Нюхает воздух. Элис тоже поднимает голову. Падающие звезды прорезают темное небо. Игрок и зверь пустоши, оба дикие и неприкаянные, смотрят друг на друга.

Затем собака опускается на задние лапы.

Элис глубокомысленно кивает:

– Да. Думаю, ты прав. Подождем. А когда начнется второй раунд, я разберусь с тем мелким ублюдком, который отрезал Шари палец.

Динго ложится и кладет голову на лапы.

– Ага.

Млечный Путь.

Темная ночь.

Костерок.

– Я подожду.

Тиёко молча наблюдает за тем, как Маккавей несет к выходу безвольное тело Калы. Черной сферой завладел Байцахан. Он заплатил за нее кровью, болью и изрядной долей унижения. Кристофер до сих пор не пришел в себя. Маккавей равнодушно отпихивает бесчувственного американца в сторону и кладет Калу на широкий камень.

– И кстати, всегда пожалуйста, – говорит он Байцахану недовольный тем, что так и не дождался благодарности.

Дунху лишь раздраженно рычит в ответ.

«Напыщенные дураки», – думает Тиёко.

Она раздумывает, не прикончить ли ей обоих. Сначала Маккавея, потом мальчишку. Но отказывается от этой затеи. Пока она будет разбираться с набатейцем, ей придется хотя бы на время выпустить из поля зрения Байцахана. А тот, несмотря на раны, не преминет этим воспользоваться.

«Нет. В этой комнате и так достаточно людей, которые недооценили своих противников. Терпение».

– Это он, Маккавей, – Байцахан показывает напарнику сферу. – Ключ Земли. Она нашла его для нас.

– Дай посмотреть, – недоверчиво говорит Маккавей.

«К тому же один из них в конце концов убьет другого.

А до этого они вдвоем успеют устранить еще парочку Игроков. Они, конечно, идиоты, но пока действуют в моих интересах».

Байцахан обводит комнату рукой:

– Посмотри вокруг. Ты понимаешь, где мы? Это Ключ Земли.

Он тычет ножом в сторону Калы:

– Так ведь, сестра?

– Пошел на хрен, – невнятно бормочет она.

– Девчонка не из робких, – усмехается Маккавей. Потом машет Байцахану: – Посвети на сферу.

Дунху подносит факел к стеклянному шару, и несколько секунд оба Игрока молча разглядывают контуры морей и континентов, проступающие в темной глубине.

– Думаю, ты прав, – спустя некоторое время говорит Маккавей.

Очнувшийся Кристофер тем временем пытается встать.

Парень не понимает, что происходит, но никому нет до него дела.

Байцахан наклоняется к лицу Калы и спрашивает:

– Что еще тебе известно? Что у тебя за ключ?

– Я сказала: пошел на хрен! – отвечает Кала, чувствуя, что проваливается в беспамятство.

– Где Ключ Неба? – не отстает Байцахан. Его нож упирается в грудь шумерки.

– Вам его не найти, – Кала выплевывает слова вместе с подступившей к горлу кровью. – Мозгов не хватит.

– А я и не собираюсь его искать. Я собираюсь его забрать. Как забрал у тебя Ключ Земли.

– Как мы его забрали, – поправляет его Маккавей.

– Да, – не отрицает дунху. – Как мы его забрали.

– Не успеешь, – едва слышно отвечает Кала.

– Почему? – спрашивает Байцахан, поднимая брови.

– Он убьет тебя, – Кала указывает глазами на набатейца. – И очень скоро, мальчик.

– Ты бы о себе подумала, – фыркает Маккавей.

Байцахан опускается перед Калой на колени. Теперь лезвие прижимается к ее бедру.

– Если не скажешь, я тебя убью.

– Я уже мертва, – задыхаясь, отвечает Кала.

Маккавей разглядывает свои ногти.

– Тут ты права, – рассеянно говорит он.

Кала не обращает внимания на его слова. Она смотрит на Байцахана. Его взгляд по жесткости может соперничать с камнем, но в ее глазах шумерки проступает древность веков.

– Я дома, Аннунаки, – шепчет Кала по-шумерски, чувствуя, как жизнь покидает ее тело. – Простите, что пришла с пустыми руками. Мир вам, и будьте благословенны.

Дунху кивает:

– Это за моего брата, Жалайра. Боги уже забрали его.

Он вонзает нож в грудь Калы.

Кристофер с ужасом наблюдает за происходящим. Байцахан проворачивает нож в ране, так что кровь покрывает даже рукоять. С губ шумерки срывается стон. Дунху освобождает лезвие и встает. Он отомстил.

Кале осталось жить считаные минуты.

«Надо было слушать Сару», – в который раз думает Кристофер.

– Эй! – Маккавей щелкает пальцами у него перед носом. – Ты кто такой? И что здесь делаешь?

У Кристофера нет сил лгать.

– Меня зовут Кристофер, – говорит он, не отрывая глаз от окровавленного тела Калы. – Я знаю Сару Алопай. Кала собиралась использовать меня как приманку.

– Ты можешь связаться с Алопай?

– Да.

Маккавей переглядывается с Байцаханом.

– Все лучше и лучше! – улыбается набатеец.

Он рывком поднимает Кристофера на ноги и тащит к лестнице.

Парень выглядит потерянным и невероятно напуганным.

Никогда в жизни Тиёко еще не видела, чтобы кто-то боялся настолько сильно.

«Бедный мальчик», – думает она.

Маккавей с Кристофером покидают Золотую комнату.

В хранилище остаются лишь Байцахан с Калой. Шумерка еще дышит: ее тело цепляется за жизнь, как утренняя роса – за паутину. Лицо дунху искажает злобная усмешка.

– Кровь за кровь, – снова произносит он и швыряет в убийцу брата факел. Одежда Калы начинает тлеть, до Тиёко доносится запах паленой плоти. Шумерка скулит от боли; Байцахан смотрит на нее несколько секунд, после чего разворачивается и уходит.

Едва звук его шагов стихает, Тиёко бесшумно спускается со своего камня и достает из-за пояса вакидзаси. Сквозь языки пламени Кала замечает наследницу My. У нее хватает сил на слабую улыбку. Взмах клинка – и Тиёко перерезает горло шумерки.

Глаза Калы стекленеют, тело содрогается и замирает. Палец неподвижно вытянутой руки указывает на 166°30′32″.

«Покойся с миром, сестра».

Концом оружия она обыскивает охваченное огнем тело Калы и наконец находит то, что искала. Разрезает остатки одежды и поддевает лезвием металлическое кольцо, которое скользит по клинку и замирает у гарды. Тиёко внимательно изучает трофей и понимает, зачем пришла сюда.

И Кала тоже об этом знала.

Тиёко убирает древнее кольцо и смотрит на часы. Саре и Яго осталось всего 15 километров; скоро они доберутся до парковки. Пора идти их встречать.

Пора забрать диск.

Пора сыграть в Последнюю Игру.

Сара с Яго на своем «307-м» как раз подъезжают к парковке у Гёбекли-Тепе, когда мимо них с визгом проносится черная «ауди». Они планировали встретиться здесь с Калой и Кристофером, но никак не ожидали увидеть кучу машин, автобусов и толпы гуляк.

– И как нам найти ее? – спрашивает Сара, кивая на гремящую среди развалин тусовку.

– Выглядывай кого-нибудь, похожего на нас, – отвечает Яго, поправляя лежащий на коленях М4. – Кого-нибудь с оружием.

В этот момент Сара видит девушку в черном спортивном костюме, капюшоне и маске, скрывающей половину лица. Да, она идеально подходит под описание Игрока.

Сара указывает на нее.

– Я же говорил, – отзывается Яго и снимает автомат с предохранителя. – Проще простого.

Завидев их, девушка скидывает капюшон и разводит руки в стороны. Игроки понимают, что перед ними не Кала.

– Это же…

– My, – уверенно произносит Сара.

Тиёко подходит к машине; она яростно жестикулирует, пытаясь показать, что нападать не собирается.

– Что происходит? – напряженным голосом спрашивает Яго. – Что она здесь делает?

Сара опускает окно.

– Ты с Калой? – спрашивает она.

Тиёко тянется к телефону, чтобы напечатать ответ, но с заднего сиденья доносится щелчок затвора, и рука девушки останавливается на полпути.

– Держи руки так, чтобы мы их видели! – рычит Яго.

Тиёко вздыхает.

– Где Кала? – снова спрашивает Сара.

Тиёко качает головой и медленно проводит большим пальцем по горлу.

– Мертва?

Тиёко кивает.

– Ты ее убила? – спрашивает Яго, выглядывая из-за Сары, чтобы получше рассмотреть их необычную собеседницу.

Тиёко пропускает вопрос Яго мимо ушей – слишком много времени уйдет на ответ. Вместо этого она указывает на Сару, сводит руки над сердцем в легко узнаваемом жесте и снова тычет пальцем в Сару.

– Мой… мой друг? – Алопай надеется, что она неверно поняла Тиёко. – Мой парень?

Тиёко кивает. Потом машет в сторону дороги, где в ночной темноте медленно тают задние огни черной «ауди», и показывает два пальца.

– Их двое? – уточняет Сара. – И они забрали Кристофера?

Кивок.

С заднего сиденья доносятся аплодисменты.

– Ты в следующий раз хоть листок с ручкой захвати! – саркастично замечает Яго.

Тиёко хмурится, показывает на свой карман, потом на автомат у него на коленях.

– Не меня надо винить, – усмехается Тлалок. – Это Последняя Игра, сестра. Ты знаешь правила.

– К черту все, – бросает Сара, выжимая сцепление. – Мы должны их догнать. Кто бы они ни были.

Сейчас главное – Кристофер. С Тиёко можно разобраться потом.

– Спасибо! – кричит она в окно, вдавливая в пол педаль газа.

И едва успевает затормозить, когда Тиёко бросается им наперерез.

– Что за… – вырывается у Яго, который явно не ожидал такого развития событий.

Сара сидит, вцепившись побелевшими от напряжения руками в руль.

– Какого черта, My? – в сердцах спрашивает она.

Та в ответ достает ножны с мечом и кладет на капот «пежо». После чего кланяется, словно вручает оружие Саре и Яго.

– Кажется, она просит взять ее с собой, – задумчиво произносит Тлалок.

Времени на разговоры нет. Сара высовывает голову из окна:

– Ладно, залезай! Только без глупостей!

И добавляет вполголоса:

– Будет странно себя вести – пристрели.

– С радостью, – ухмыляется Яго.

Тиёко забирается на заднее сиденье и первым делом передает меч Тлалоку Сара тем временем начинает выруливать со стоянки.

– Наверное, мне стоит сказать «спасибо», – замечает она, разворачиваясь, чтобы посмотреть в заднее стекло. – Если мы спасем моего друга, то только благодаря тебе.

Тиёко снова склоняет голову. Выпрямившись, она замечает огоньки на индикаторе в нижней части ветрового стекла и вопросительно смотрит на Сару.

– О, тебе еще многое предстоит узнать, – отвечает та, снимая машину с ручника.

– Ага, – поддакивает Яго. – У нас в запасе немало сюрпризов.

Алопай разворачивает машину и сразу переключается на вторую передачу. «Пежо» срывается с места. Едва выехав на трассу, Сара выключает фары, и ветровое стекло преображается. Они видят все, что перед ними: дорогу, небо, звезды в вышине. Задние огни не подозревающей о погоне «ауди». Оглянувшись, Тиёко понимает, что все окна в машине оснащены приборами ночного видения, и восхищенно присвистывает.

– Я думал, ты немая, – острит Яго.

Тиёко тем временем достает из кармана мобильный и начинает быстро печатать. Закончив, она передает телефон Яго.

– Послушай, – говорит он Саре. – Мы преследуем Маккавея и Байцахана. У них твой… друг. Он ранен в ногу. Тиёко клянется честью, что будет помогать нам и не попытается убить, если мы позволим ей изучить диск.

Яго поднимает глаза на Тиёко. В его взгляде светится явное недоверие.

– Ну не знаю…

Тиёко вырывает у него телефон и печатает новое сообщение.

– Что там? – нетерпеливо спрашивает Сара.

– Пишет, что ее Линия раньше заботилась о дисках. – Яго пристально смотрит на девушку в черном. – Ты же поделишься с нами тайным знанием, молчунья?

Тиёко неохотно кивает.

– Тогда договорились, – кивает Яго и засовывает руку под сиденье. – Оружие нужно?

Тиёко хлопает в ладоши один раз.

– Два значит «нет»? – уточняет Тлалок.

Снова один хлопок.

– Понял, – кивает Яго и передает ей двухцветный «стерлинг» и черный «Браунинг Рго-40». Тиёко хватает оружие.

– Клянешься честью и мечом? – на всякий случай спрашивает Тлалок, не торопясь выпускать пистолет. – Ты нас не предашь?

Тиёко коротко кивает в ответ. Яго разжимает пальцы:

– Хорошо. И не забывай про вот это.

Яго похлопывает М4 с закрепленным под стволом гранатометом.

Сара переходит на 4-ю передачу, и за две секунды 307-й разгоняется с 94 до 114 миль в час. Черная «ауди» едет довольно быстро, но непрезентабельный «307-й» быстрее. Машина летит по извилистой дороге, легко вписываясь в крутые повороты; шины визжат, двигатель ревет. Сара – опытный водитель; всего минута – и между ними и А-8 остается всего 50 метров. И судя по тому, как ведет себя противник, их до сих пор не заметили.

Тиёко опускает стекло и прицеливается. То же самое делает Яго, выставив М4 в окно поверх бокового зеркала.

– Готова? – спрашивает он.

Тиёко кивает.

– Огонь!

Такеда стреляет три раза, Яго выдает короткую очередь. Пули отскакивают от «ауди», высекая снопы искр.

– Пуленепробиваемая! – цедит сквозь зубы Сара.

Вильнув, «ауди» начинает набирать скорость. Тиёко стреляет по шинам, но те оказываются из плотной резины. Сара снимает правую руку с руля и рисует на ветровом стекле квадрат; изображение увеличивается: теперь она видит Кристофера, который с ужасом глядит на приближающийся «пежо».

– Аккуратнее! – кричит она Тлалоку и Тиёко.

– Да ладно, она же пуленепробиваемая! – беспечно пожимает плечами Яго, снова стреляя по «ауди».

– Яго… – тихо говорит Сара. – Я прошу тебя.

Он молча затаскивает М4 внутрь и поднимает стекло.

– Но попытаться-то стоило, – бормочет Тлалок куда-то в сторону.

«Ауди» продолжает вилять по дороге; Байцахан и Маккавей явно пытаются разобраться, кто на них напал. Сара переключает «307-й» на 6-ю передачу и настигает черный седан. Тиёко оказывается лицом к лицу с Маккавеем. Тот разбивает стекло, чтобы перегнувшемуся через него дунху было удобнее палить в пассажиров «307-го». Байцахан выпускает пять пуль. Тиёко невозмутимо смотрит, как они отскакивают от стекла.

– Думали, вы одни такие умные? – самодовольно смеется Яго.

Сара чуть-чуть сбрасывает скорость, и «ауди» вырывается на полкорпуса вперед.

– Что теперь? – поворачивается к Тиёко Яго.

Та тянется к мечу. Тлалок хмурится, но не возражает. И прежде чем он успевает спросить, что Такеда собирается делать, японка уже опускает стекло и выбирается на крышу.

– Неожиданно! – выдыхает Яго, переглядываясь с Сарой.

Та молча поднимает стекло и сосредоточивается на дороге.

Тиёко пытается устоять на движущейся машине; Байцахан швыряет в нее гранату, но Такеда легко отбивает ее мечом, отправляя на обочину, где та взрывается, никому не причинив вреда.

– Mio Dio! – восклицает Яго.

Тиёко нависает над ветровым стеклом и кивает в сторону «ауди».

– Надо подобраться поближе! – растолковывает Тлалок.

– Попробую.

На следующем повороте между «ауди» и «пежо» остается всего несколько футов. Обе машины идут со скоростью 85 миль в час. И Тиёко прыгает.

Она приземляется точно на крышу седана и хватается за край, чтобы не улететь на дорогу. «307-й» пристраивается сзади. Байцахан опускает стекло, но прежде чем он успевает выстрелить, Тиёко вышибает пистолет у него из рук, и дунху торопливо прячется в машине. Такеда тем временем достает вакидзаси и всаживает клинок в резиновую перемычку между крышей автомобиля и задним стеклом. Рассекает крепление, затем нажимает на меч, и стекло вылетает на дорогу.

– Ну у нее шуточки, – выдыхает Сара.

Кристофер – растерянный, перепуганный – таращится на «пежо».

И видит Сару.

Такеда хватает его за руку и вытаскивает на багажник, чтобы парень оказался вне досягаемости Байцахана. Затем машет Саре, чтобы та подъехала поближе.

Алопай подбирается к «ауди» чуть ли не впритык. Маккавей передает Байцахану новый пистолет за несколько секунд до того, как Тиёко перетаскивает Кристофера на капот «пежо». Бледный как смерть парень отчаянно цепляется за машину.

– Держись! – кричит Сара и давит на тормоз. Байцахан стреляет; одна пуля пролетает над головой Тиёко, другая задевает ногу Кристофера.

Яго наводит гранатомет на «ауди» и нажимает на спусковой крючок.

– Adios, amigos.

Граната летит к седану. За секунду до того, как она попадает в салон, передние двери «ауди» распахиваются. Снаряд залетает в машину; раздается взрыв. Сара останавливает «пежо»; Тиёко помогает бывшему пленнику спуститься с капота.

Яго открывает дверь, Такеда с Кристофером падают на заднее сиденье. «Пежо» срывается с места.

– Все целы? – спрашивает Сара, отвлекаясь от дороги.

Тиёко ощупывает затылок; пальцы в крови, но рана вроде неглубокая. Она показывает Яго большой палец. Кристофер снова потерял сознание – слишком много свалилось на него этой ночью. Тлалок осматривает ногу парня.

– Царапина, – небрежно замечает он. – Заживет.

Сара вздыхает с облегчением.

– Тиёко, это было… – она никак не может найти нужное слово.

– Невероятно, – заканчивает за нее Яго. – В жизни ничего подобного не видел.

Тиёко качает головой, давая понять, что не стоит раздувать из мухи слона, и показывает, что ей нужна вода. Сара достает из бардачка бутылку; Такеда от души поливает Кристофера. Тот резко открывает глаза, отпихивает Тиёко и изумленно оглядывается вокруг.

– Сара… это ты? Господи боже! Кто все эти люди?

– Игроки, Кристофер, – спокойно отвечает Сара. – Это Яго.

Яго кивает, впрочем, не слишком дружелюбно.

– Сумасшедшую ниндзя зовут Тиёко, – продолжает Алопай. – Это Последняя Игра, и тебя здесь быть не должно. Я была уверена, что ты дома, в безопасности.

Сара хочет, чтобы ее слова прозвучали укоризненно, но на самом деле девушку переполняют совсем иные чувства. Кристофер пересек половину земного шара и выступил против Игроков, хотя его никто к этому не готовил. Да, в конце концов ей пришлось его спасать, но все равно это впечатляет. В зеркало заднего вида Сара видит, как Кристофер улыбается ей – и она улыбается в ответ. В глазах обоих сияет любовь. По-прежнему живая. По-прежнему сильная.

«Я нашел ее, – думает Кристофер. – Теперь все будет хорошо. Я ее нашел».

– Отдохни, amigo, – говорит Яго. Саре не нравится, каким тоном он произносит последнее слово. – Мы отъедем немного, а потом осмотрим твою ногу.

– Хорошо, – отвечает Кристофер, не сводя глаз с Сары.

Яго достает пузырек с таблетками:

– Держи.

– Что там? – настороженно спрашивает Кристофер.

– Аспирин.

Кристофер глотает одну и через пару минут проваливается в сон. Сара поглядывает на него в зеркало, благо трасса свободна на много миль вперед. Она не пытается успокоить свое сердце; она знает, почему оно бьется так быстро.

Сара улыбается и хотя бы на время забывает о Яго и Последней Игре.

«Я люблю тебя, но лучше бы ты меня послушал», – думает она.

Страх заползает в ее душу. Кристофер снова попадет в беду.

И на этот раз так легко он не отделается.

Сара снова смотрит на дорогу.

«Лучше бы ты меня послушал».

Маккавей и Байцахан валяются в пыли в стороне от дороги. Прыжок из машины на скорости 53 мили в час без последствий не проходит. Маккавей мысленно оценивает повреждения: сломанный (уже в 6-й раз) нос, вывихнутый палец, отбитые ребра – и это не считая нескольких дюжин царапин и ссадин. Набатеец садится, зажимает переносицу и с хрустом возвращает ее на место. Откашливается и сплевывает кровь.

– Байцахан? – хрипло окликает он напарника.

– Да, – отзывается дунху, приземлившийся в 30 футах от Маккавея. – Я здесь.

– Цел?

– Более-менее, – качает головой Байцахан. Колено противно хрустит, болит растянутое запястье, но больше всего его беспокоит глубокая рваная рана на правой руке. Дунху достает из оружейного пояса контейнер со смоченными в йоде тампонами и набором для наложения швов. – Пистолет у тебя?

– Тут, – кивает Маккавей.

– Сможешь добыть нам транспорт? Мне нужно зашить рану.

– Конечно, – закатывает глаза Маккавей. – И я, кстати, тоже цел. Спасибо за беспокойство.

– Не за что.

– Сфера у тебя?

– Естественно. Я бы ни за что ее не выпустил.

– Отлично.

Маккавей поднимается с земли; тело ноет после падения. Он выпрямляется, и в спине что-то щелкает.

– Это было не здорово.

Сжимая в зубах фонарик, Байцахан осматривает рану.

– Ага, – невнятно отвечает он. Глубокий порез дюйма четыре длиной. И туда уже успела попасть грязь. Дунху достает очередной контейнер, отворачивает крышку и щедро поливает рану какой-то жидкостью.

Спирт.

Щиплет, наверное.

Но дунху не морщится и не скулит. Он ведет себя так, будто это вообще не его рука. Спокойно обрабатывает рану йодом и невозмутимо очищает ее от грязи, не обращая внимания на кровь, капающую в придорожную пыль.

Маккавей вздыхает и идет к трассе.

– Соболезную по поводу Жалайра, – бросает он через плечо.

Байцахан молчит.

Набатеец поднимается на дорогу. Догорающий остов «ауди» валяется в 100 футах от него. Нечего и надеяться, что снаряжение уцелело. Маккавей снимает пистолет с предохранителя.

Байцахан сноровисто протыкает кожу, накладывая шов. Он по-прежнему не издает ни звука. Затянув последний стежок, дунху отрывает полоску ткани от рубашки и обвязывает вокруг раны. Затем встает и идет к Маккавею:

– Есть что-нибудь?

– Пока нет.

Несколько минут спустя Байцахан поднимает поврежденную руку и указывает куда-то вдаль:

– Смотри.

– Пригнись, – говорит Маккавей.

Байцахан покорно распластывается по земле. Набатеец выходит на середину дороги. Приближаются два мотоцикла. Два мощных мотоцикла. Маккавей начинает махать руками, изображая жертву аварии. Но мотоциклисты и не думают замедлять ход. Они проезжают мимо и уже удалились от них на 200 футов.

– Не везет нам на добрых самаритян, – бурчит Маккавей.

И наводит пистолет на левый байк. Одного выстрела оказывается достаточно, чтобы мотоцикл закувыркался по дороге. Увидев это, второй байкер выкручивает тормоз и пытается уклониться от пули, но Маккавей снова нажимает на спусковой крючок – и обеспечивает напарника средством передвижения.

– Молодец, – одобрительно бормочет Байцахан, вставая с земли.

Маккавей, паясничая, дует на ствол, после чего Игроки идут осматривать добытый транспорт. Байцахан первым подходит к своему мотоциклу. Водитель мертв, в отличие от молодой пассажирки. Дунху кажется, что он видел ее на вечеринке, впрочем, это ничего не меняет. Напуганная девушка не верит своим глазам: неужели перед ней действительно стоит тринадцатилетний мальчик?

– Дьявол! – шипит она на турецком.

Байцахан обхватывает голову несчастной руками и резким движением ломает шею. Потом спихивает пассажирку и водителя на землю и поднимает байк. Маккавей тем временем добивает своего мотоциклиста. Они выводят «железных коней» на середину дороги и заводят двигатели.

– Покажи мне Ключ! – перекрикивает рев мотора Маккавей.

Байцахан достает сферу из внутреннего кармана.

– Думаю, нам стоит это отпраздновать! – ухмыляется набатеец.

– Отпраздновать? – переспрашивает дунху с таким видом, будто впервые слышит это слово.

Потом думает о своих братьях, о пролитой крови. Они бы хотели, чтобы Байцахан насладился победой. Дунху кивает и прячет сферу.

– Да. Отпраздновать. Думаю, мы заслужили.

Шари старается не думать о Байцахане. Она дома. Здесь тихо и спокойно, совсем как прежде, до того, как все произошло. Она побудет здесь немного, соберется с силами, переведет дух. Но отсутствующий палец напоминает о себе уколом фантомной боли, и мысли Шари снова возвращаются к дунху. Она должна выследить и убить мерзавца.

Но, быть может, не сейчас?..

Шари упирается одним коленом в землю, на другом сидит малышка Элис: темные волосы завязаны в хвостики, большие глаза блестят, как гладкие речные камушки. Шари обнимает дочь за плечи, Джамаль стоит рядом, любуясь своей семьей. Малышка Элис берет маму за руку.

– Куда девался твой палец? – спрашивает девочка.

– Потеряла, – пожимает плечами Шари.

– Как?

– Произошел несчастный случай.

Малышке Элис не суждено стать Игроком. Джамаль знает о Последней Игре, знает обо всем, но их дочь – нет. И Шари хотела бы и дальше хранить их страшную тайну, но она понимает, что это невозможно. Последняя Игра началась, и конец света близок.

– Больно было?

– Да, моя маленькая пакора.

– Сильно?

Шари осторожно отпускает дочку и разводит руки в стороны. Потом сводит ладони так, что между ними остается совсем чуть-чуть.

– Вот так, – говорит она.

– А.

Джамаль присаживается рядом с ними. Шари снова разводит руки в стороны, так широко, как только может:

– А вот так сильно я скучала по тебе, родная.

– Понятно, – улыбается малышка Элис, спрыгивает с маминого колена и бежит по зеленой лужайке к павлинам, беспечно прогуливающимся в дальнем конце сада. Над остролистыми вечнозелеными кустарниками поднимаются южные склоны Канченджанги; на солнце горный массив сияет белизной, в тени – льдисто синеет. Джамаль задумчиво смотрит вслед дочери. Он на два года старше Шари.

– Где кольцо? – тихо спрашивает он. Для Шари его голос подобен одеялу, жаркому очагу и стакану теплого молока.

– Его я тоже потеряла, – спокойно отвечает Шари. – Но я верну кольцо, любовь моя. Даже если для этого мне придется сразиться с самим богом, я его верну.

Джамаль обнимает жену:

– Надеюсь, до этого не дойдет.

– Не дойдет. Кольцо забрало чудовище, маскирующееся под тринадцатилетнего мальчишку. Он его вернет.

– Ты отправишься за ним?

Шари смотрит на Джамаля снизу вверх. В ее глазах поселилась тьма, которой никогда там не было. Джамаль мягко кладет руку ей на плечо.

– Я пока не знаю, – говорит Шари.

– Отдохни немного, – просит он. – Побудь с нами.

Шари кивает и переводит взгляд на малышку Элис, которая, весело смеясь, бегает за павлинами. Последняя Игра набирает ход. Скоро случится Событие. Или, быть может, еще раньше сюда доберутся остальные Игроки. Придут за ней, за ее семьей. Шари сжимает оставшиеся пальцы в кулаки, думая о том, каким же хрупким и ненадежным стал ее мир.

Ночью, когда все уже спят, Шари обхватывает изящными руками нежную шейку спящей дочки и сжимает.

Сжимает. Сжимает.

Девочка распахивает глаза, улыбается, шепчет: «Мама!»

По щекам Элис бегут слезы радости. Бегут, даже когда тело начинает биться в предсмертных судорогах.

Шари не отнимает рук от шеи дочери до тех пор, пока не смолкает биение пульса. И только потом она убирает волосы с лица малышки, наклоняется и целует ее.

Затем поворачивается к кровати, где спит Джамаль. Смотрит на свои руки и видит в них нож. Кухонный нож с блестящим остро заточенным лезвием и костяной ручкой. Тот самый, которым она всегда резала чеснок и кориандр. Шари заносит нож над сердцем Джамаля.

Ждет. Ждет. Ждет.

Вонзает.

Горячая кровь заливает лезвие; Джамаль смотрит на Шари и говорит: «Спасибо, любовь моя». Умирая, он сжимает ее руку. Когда все заканчивается, Шари вытаскивает нож из раны, и вместе с ним выходит похищенное дунху кольцо. Шари поднимает его, оглядывает со всех сторон и слизывает кровь.

В следующий миг она – слон, стоящий на бескрайней зеленой равнине перед древним каменным кругом. Шари ревет, выплескивая скорбь, и плач ее эхом гуляет среди равнодушных камней.

Сон.

Шари рывком садится на кровати. Сердце колотится, пот течет по лицу. Джамаль успокаивает Элис, которой тоже приснился кошмар. Лунный свет, рассеиваясь в холодном горном воздухе, проникает в их уютный дом.

Дом, из которого скоро уйдут тишина и покой.

«Нужно всегда держать при себе оружие. Пистолет и три обоймы».

Шари закрывает глаза и снова видит древние камни, установленные друидами.

Она знает.

«Там Ключ Земли.

Я никому не скажу.

Пусть его забирают другие».

Тиёко выпускает руль и хлопает в ладоши. Раз. Второй. Сара и Яго мгновенно выныривают из сна; Игроки выглядят так, будто и не спали вовсе. Кристофер на хлопки не реагирует. Они в Стамбуле.

307-й мчится по освещенному ночными огнями Мосту султана Мехмеда Фатиха, перекинутого через темную полосу Босфорского пролива. Черная вода – в 210 футах под мостом.

На протяжении многих тысячелетий воды Босфора рассекали судаминойцев, греков, римлян, киприотов, кавказцев, мавров, израильтян, египтян, хеттов, византийцев и прочих древних и не очень народов и цивилизаций.

Яго достает планшет из кармана пассажирского сиденья и просматривает список стамбульских отелей. Выбирает подходящий и забивает адрес в навигатор. Тиёко хлопает в ладоши в знак благодарности.

– В Последнюю Игру можно играть с комфортом! – самодовольно заявляет Тлалок.

Сара улыбается Яго, Тиёко согласно кивает.

Кристофер шевелится на заднем сиденье и начинает тереть глаза:

– Сколько я был в отключке?

– Недостаточно долго, придурок.

– Яго! – раздраженно бросает Сара.

Тлалок скрещивает руки на груди и бормочет еще что-то грубое на испанском. Сара, сидящая на переднем пассажирском сиденье, поворачивается к Кристоферу:

– Как нога?

– Болит, но жить буду. Пальцами шевелить могу. Мы едем в больницу?

Яго презрительно фыркает.

– Это не самая лучшая идея, – качает головой Сара. – Давай я пока посмотрю.

Она ловко ощупывает распухшее колено Кристофера:

– Больно?

– Да, но не смертельно.

Алопай сгибает и разгибает его ногу:

– А так?

– Она вправляла мне плечо, когда мы встретились, – говорит Яго, задумчиво глядя в окно. – Вряд ли я когда-нибудь забуду эту ночь…

– Да? И почему же? – напряженным голосом спрашивает Кристофер.

– Было жарко, – сверкает зубами Яго. – Согласись, руки у нее растут откуда нужно.

– Заткнись, или я выдерну твои, – обрывает его Сара.

Кристофер переводит взгляд с Тлалока на свою девушку и обратно. Он не понимает, что происходит, но от их перепалки ему становится не по себе.

Сара качает головой:

– Яго хотел сказать, что нам пришлось спрыгнуть с движущегося поезда перед тем, как тот взорвался.

– Я смотрю, вам везет на взрывы…

– Это Последняя Игра! – отзывается Яго.

– Ага, – кивает Кристофер. – И я – несчастный новобранец, оказавшийся в самой гуще событий.

– Где тебя, вообще-то, никто не ждал.

Кристофер резко поворачивается к Яго. Хотя тот сидит, привалившись к двери, на заднем сиденье внезапно становится очень тесно.

– Проблемы? – с вызовом спрашивает Кристофер.

– Да, – просто отвечает Яго. – Ты – бесполезный мешок с мясом, и я не собираюсь таскать тебя за собой.

– Мешок? Да я…

– ХВАТИТ!

– Я прикончу тебя раньше, чем ты успеешь хоть пальцем пошевелить.

Если бы Кристофер сохранил способность трезво мыслить, он бы вспомнил, что случилось под землей, когда он попытался ударить Маккавея. Но сейчас рядом Сара, и внезапно проснувшиеся инстинкты старшеклассника дают о себе знать. Пусть перед ним Игрок, отступать Кристофер не собирается. Заметив это, Сара разрубает рукой пространство между парнями.

– Тиёко, прижмись к обочине. Яго, пересаживайся вперед.

«Мальчишки», – слабо улыбается Тиёко, выворачивая руль.

Сара вылезает из машины и распахивает заднюю дверь.

Перебираясь вперед, Тлалок шепчет: «Ему здесь не место».

Сара усаживается рядом с Кристофером. «Пежо» вливается в поток машин.

– Прости, – негромко говорит Алопай. – Нам всем сейчас непросто.

– Я слышал, что он сказал, – отзывается Вандеркамп, не глядя на девушку.

Слышится тяжелый вздох.

– И знаешь что? Он прав, Кристофер. Я поставлю тебя на ноги, но после этого ты отправишься домой. С нашего расставания в аэропорту ничего не изменилось. Не нужно было идти за мной. Тебя здесь быть не должно.

Кристофер отодвигается от нее и какое-то время молчит.

– Я никуда не уйду, Сара, – наконец произносит он. – Я видел достаточно. Я знаю про этих создателей, Аннунаков и про то, что наша история – сплошное вранье. И я хочу увидеть, чем это кончится. Ради бога, ты хоть знаешь, что я был на том самолете, который разбился? Про него говорят во всех новостях!

– Да ладно! – судя по голосу, Яго слегка впечатлен.

– Да. Вместе с этой психопаткой Калой.

Кристофер вспоминает убитых мать и дочь. Они будут преследовать его до конца жизни.

– Мы… оказались единственными выжившими, – бормочет он.

Сара обнимает Кристофера за плечи. Яго хмурится, ему это явно не нравится.

– Мне жаль, – шепчет девушка.

– Все в порядке, – неубедительно бормочет Кристофер.

Алопай придвигается к нему поближе. Вспоминает, каково это – обнимать его, таять в его объятиях. Некоторое время в машине царит тишина. Затем Сара просит Тиёко остановиться перед аптекой.

– Я куплю кое-что для твоей ноги. Включая костыли, – Сара смотрит Кристоферу прямо в глаза. – И ты поскачешь на них домой!

– Как скажешь, – ухмыляется Кристофер, глядя, как она вылезает из машины.

После ее ухода все молчат.

– А ты вообще не разговариваешь? – решается нарушить тишину Кристофер.

Тиёко качает головой.

– Понятно. Эй, я же так и не поблагодарил тебя за то, что ты спасла меня от тех двоих.

Такеда слегка наклоняет голову.

– Кстати. Ты же была в той подземной комнате, так? Почему ты не помогла нам, когда мелкий добивал Калу и они меня похищали?

Тиёко сидит неподвижно. Только бегающий взгляд выдает ее волнение.

– Ладно, не отвечай, – бормочет Кристофер. – Все вы одинаковые. Психи.

Яго поворачивается к нему, широко улыбаясь. Бриллианты в зубах Тлалока зловеще поблескивают в темноте.

– Это Последняя Игра, парень. Привыкай.

Вот уже пять часов 23 минуты и 29,797 секунды Эшлинг сидит в позе полулотоса перед наскальным изображением красивой женщины, которую она мысленно окрестила «My». Глаза девушки закрыты, руки покоятся на коленях, спина идеально прямая. My плывет по морю; прекрасная дева держит в руках диск, вокруг нее бушует смерть.

Эшлинг ждет, когда наскальный рисунок поделится своими тайнами. Когда подсказка раскроет новые знания. Когда что-нибудь – ну хоть что-нибудь! – случится.

И со вздохом открывает глаза.

– Господи, как же скучно, – протягивает Эшлинг, и голос девушки, непривычно хриплый и сухой, отражается от стен пещеры.

Приехали, уже сами с собой разговариваем. Говорят, это один из признаков сумасшествия… Эшлинг заваливается на спину и достает из рюкзака сотовый телефон, чтобы позвонить дедушке. В конце концов, это он посоветовал идти в пещеру, значит, он виноват в том, что внучка сидит тут и умирает со скуки. Дедуля поднимает трубку после 3-го гудка; из-за помех Эшлинг с трудом разбирает, что он говорит.

– Что теперь? – спрашивает она вместо приветствия.

– Здравствуй, Эшлинг, – спокойно отвечает он; девушка чувствует, что дедуля улыбается. – Как дела?

– Сколько мне еще здесь торчать? Я уже несколько дней сижу в пещере, – жалуется Эшлинг, – и пока никакого проку от этого нет. Может, ты неправильно истолковал мою подсказку?

– Сомневаюсь, – резко обрывает ее жалобы дедушка. – Расскажи, что ты видишь.

– Рисунки. Старые рисунки. Странная дамочка в лодке, а вокруг нее… Ну, похоже наконец света.

– Что еще?

Эшлинг переводит взгляд на следующий рисунок:

– Двенадцать человек собрались в…

И тут до нее доходит. Как же она раньше не узнала этот каменный круг, в котором собрались 12 фигур на рисунке? Эшлинг чувствует себя полной дурой. Да, изображение схематичное, смазанное, угол художник выбрал непривычный, и пары кусков не хватает, но это определенно то самое место, где она уже бывала – и не один раз. Священное место ее Линии.

– …собрались в Стоунхендже, – заканчивает Эшлинг, тихо радуясь, что дедушка не знает, как она опростоволосилась.

– Одно из наших мест, – задумчиво произносит дедушка. Большинство людей считают Стоунхендж древним захоронением или храмом.

Так оно и есть.

Но не только.

Эшлинг еще в детстве узнала об астрономическом значении Стоунхенджа. Пяточный камень – грубо обтесанный монолит весом 35 тонн, стоящий в 256 футах к северо-востоку от центра, – отмечает точку на горизонте, где поднимается солнце в день летнего солнцестояния. Другие камни обозначают зимнее солнцестояние, восходы и заходы солнца и луны; разрушенные части Стоунхенджа предсказывали затмения. Следовательно, создатели каменной обсерватории имели представление не только о форме Земли, но и о ее месте во Вселенной.

Причем знали они об этом за 3000 лет до нашей эры.

Для непосвященных Стоунхендж – всего лишь причудливый каменный круг.

Для тех, кто понимает, – источник тайного знания.

Эшлинг с трудом сдерживает зевок.

– И что они делают в Стоунхендже? – спрашивает дедушка.

– Судя по всему, кричат, – отвечает Эшлинг. – Богиня спускается с неба верхом на огненном шаре. Эти двенадцать внизу, похоже, перепуганы. Все, кроме женщины с лодки. Она кладет какой-то камень на алтарь.

Дедушка молчит, переваривая услышанное. Эшлинг поднимается и подходит к наскальному рисунку; пробегает пальцами по стене пещеры и останавливается на огненном шаре, несущемся с небес.

– Выглядит жутковато, – бормочет она.

– Эшлинг, – неуверенно произносит дедушка, – а что, если ты перепутала порядок рисунков?

– В смысле? – спрашивает девушка, отступая назад, чтобы охватить взглядом всю картину.

– Ты сказала, что Богиня приходит на землю, а потом женщина кладет камень на алтарь.

– Ага, – отвечает Эшлинг, занятая поисками жвачки в карманах. – И?

– Что, если сначала женщина кладет камень на алтарь, а потом уже приходит Богиня?

Эшлинг замирает с пластинкой жвачки на губах. Смотрит на хаос, царящий на первой картине, потом поворачивается ко второй: одинокая женщина с диском, а вокруг – пустота.

– Она победила, – шепчет Эшлинг. – И осталась одна.

Девушка возвращается к первому рисунку. Стоунхендж. Алтарь. Каменный диск. My.

– Эшлинг? Все в порядке?

– Это круг, – Эшлинг не слышит дедушку. В голове ее звучат слова давно умершего отца. Слова, которые он не раз и не два произнес перед тем, как сойти с ума.

«Все мы – часть бесконечного круга».

– Я знаю, что я прав, – говорит Хиляль, хватая Эбена за руки.

Старый учитель настороженно смотрит на переполненного энтузиазмом ученика:

– И что тогда? И к чему тогда все наши традиции и наши знания? К чему эти тайны, если ты действительно прав?

– Потому что это игра, – Хиляль отводит руки и задумчиво щиплет себя за переносицу. – Или, может быть, это испытание. Игра внутри игры. Способ доказать ценность не только нашей Линии, но и всего человечества.

– Притормози, – останавливает его Эбен. – Это опасные мысли.

– Но верные, учитель, – настаивает Хиляль.

– Я больше не твой учитель, – устало отвечает Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан. – Но если то, что ты говоришь, правда, зачем это существо дало тебе такую подсказку?

Хиляль и сам не раз задавал себе этот вопрос. Он долго размышлял о круге, который кеплер 22b внедрил в его мозг. Теперь ему кажется, что он догадался.

– Это была ошибка. Я уверен. У круга очень много значений.

Слишком много. Но его слова все прояснили. Он сказал, что Событие – часть Последней Игры. Ее причина. Начало, середина и конец.

Эбен задумчиво поглаживает подбородок:

– Ну, не знаю…

– Или это была не ошибка! – меняет тактику Хиляль. Он знает, что прав, чувствует это нутром и должен убедить Эбена. – Может, кеплер хотел, чтобы один из нас догадался.

Хиляль замечает искру сомнения в глазах учителя.

– А что, если они испытывают твою веру? – все же возражает Эбен. – Проверяют, достоин ли ты. Что, если это своего рода притча: если мы убиваем, то должны быть убиты.

– Если так, учитель, то я должен рассказать другим Игрокам.

Эбен склоняет голову к плечу. Синие глаза старика встревоженно блестят на фоне темной обветренной кожи.

– Но такого никто не ожидал…

– Конечно! Будущее не предначертано. Кеплер имел в виду нечто другое: что возможно всё. И сама наша история – тысячелетия, на протяжении которых они прилетали и делились с нами знаниями, – тому подтверждение. Я должен предупредить других Игроков!

– Но если ты ошибаешься, то окажешься позади всех. Тебе придется нагонять остальных. А они успеют заключить союзы и вырваться вперед.

– А если я прав, все это неважно. Будущее не предначертано.

– Возможно.

Хиляль снова хватает учителя за руки и заглядывает ему в глаза. Жизнь и любовь переполняют его; через вытатуированный на груди и животе коптский крест словно проходит электрический ток.

– Отцы Иисус и Мохаммед согласились бы со мной. И дядя Моисей их бы поддержал. И дедушка Будда. Все они сказали бы, что попытаться стоит. Ради любви, учитель Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан. Ради любви.

Мудрый бывший Игрок отнимает руку у Хиляля и кладет ее на глаза ученика.

Тот послушно закрывает их.

– Но почему же мы верим в Христа, Мохаммеда и Будду, если своими глазами видели тех, кто создал Вселенную? – спрашивает Эбен юного Игрока. Спрашивает не первый раз – этот вопрос многократно звучал на протяжении всего существования их Линии.

– Потому, – отвечает Хиляль, – что мы верим: даже один человек может все изменить.

Маккавей ворочается на узкой кушетке. Сон не идет.

Перевернувшись на бок, он смотрит на кровать, в которой мирно спит юный Байцахан. Нахальный. Мстительный. Смертоносный.

Спит.

И улыбается во сне.

Они сняли один номер на двоих. После приезда в Анкару Игроки не сразу договорились о том, как отпраздновать обретение Ключа. Маккавей предложил пойти к женщинам, Байцахан согласился при условии, что потом ему разрешат их убить. Маккавей предложил выпить, Байцахан сказал, что даже не прикоснется к этой гадости. Маккавей предложил посмотреть город, Байцахан заявил, что единственный достойный город – это Улан-Батор, а на остальные не стоит тратить время.

В результате они купили приставку XboxOne и играли в Call of Duty, пока глаза не начали слипаться. Маккавей проиграл, поэтому отправился спать на кушетку, уступив Байцахану удобную кровать. Набатеец смотрит на шрам, пересекающий его ладонь. Шрам, напоминающий о кровной связи с дунху. Он понимает, что это всего лишь фикция. И Байцахан тоже понимает. Маккавей сжимает пистолет. Он может прикончить мальчишку, заглушив звук выстрела подушкой, и забрать Ключ Земли, и продолжить Играть.

Он мог бы.

Дунху всхрапывает во сне.

И ухмыляется.

«Его брат только что умер. Он должен скорбеть. Что с ним не так?»

Маккавей встает с кушетки: в одной руке у него подушка, в другой – пистолет. Вжимает ствол в подушку. Снимает оружие с предохранителя, слегка надавливает на спусковой крючок. Он сделает все тихо и быстро.

Байцахан вдруг начинает вопить. Маккавей подпрыгивает от неожиданности и роняет пистолет вместе с подушкой, которая закрывает оружие. Байцахан отчаянно борется с простынями, как будто его кровать наводнили змеи, крысы и скорпионы.

– Ты в порядке? – спрашивает Маккавей.

Мальчик с криком извлекает из-под одежды раскаленную добела сферу и швыряет ее на другой конец комнаты. Набатеец перехватывает Ключ Земли на лету, и тот мгновенно гаснет и остывает. Теперь от сферы веет холодом. Байцахан нервно оглядывается по сторонам; убедившись, что никаких «сюрпризов» больше не будет, он смотрит на Маккавея:

– Как ты можешь ее держать?

– А в чем проблема?

– Она чуть дыру во мне не прожгла! – Игрок показывает набатейцу обожженные руки, которые начинают покрываться волдырями.

– Как видишь, она уже остыла, – Маккавей оглядывает сферу со всех сторон. – И кажется, хочет нам что-то сообщить. Тут послание.

– Где? – забыв об ожогах, Байцахан спешит к Маккавею.

– Вот.

– Я же говорил, что это Ключ Земли!

– А я и не спорю, брат, – отвечает Маккавей.

– кеплер 22b рано или поздно подтвердит, что я прав.

– Может, как раз сейчас он это и делает. Гляди.

Байцахан внимательно смотрит на сферу. Забывшись, пытается к ней прикоснуться, но тут же, шипя от боли, отдергивает руку.

– Я подержу, не волнуйся, – усмехается Маккавей.

Байцахан наклоняется над сферой. Действительно, на поверхности шара проступил символ, которого там раньше не было:

Затем лицо.

– Аксумит! – хором выдыхают Игроки.

Затем на первый план выходит карта. Изображение увеличивается, и вот уже перед ними – сельская местность Эфиопии. Буквально на секунду на карте загорается точка, словно внутри сферы вспыхивает маленькая звезда. После того как она гаснет, Маккавей встречается взглядом с Байцаханом. Они оба улыбаются.

– Время сыграть в Игру.

«Пежо» останавливается у четырехзвездочного отеля в европейской части Стамбула. Каждый снимает себе отдельный номер. Сара чувствует, что ей нужно побыть одной. Она вправила колено Кристофера; тот вполне сносно передвигается на костылях, а благодаря уколу кортизона и чувствует себя очень даже неплохо, но Алопай не хочет, чтобы у него появлялись новые причины остаться, поэтому не зовет его к себе. Они идут к лифтам через шумный вестибюль отеля; Сара думает, что со стороны их компания, наверное, напоминает рок-группу, перегулявшую накануне вечером. Кристофер тихо спрашивает:

– Мы можем поговорить?

– Нет. Я устала.

– Это важно.

– Ванная, еда, сон – вот что сейчас для меня важно, – немного грубо отрезает Алопай.

– Хорошо, – качает головой Кристофер.

– Прости.

– Забудь, – бросает он через плечо.

Открываются двери лифта. Кристофер и Яго становятся по разные стороны кабины, Сара стоит между ними, Тиёко оказывается ближе всех к дверям. Никто не произносит ни слова. Их номера – на последнем этаже. Дин-дин-дин-дин-дин-дин-дин-дин. Двери открываются, и ребята расходятся в разные стороны.

Кристофер ждет, когда ему принесут бургер.

Тиёко сидит на полу и медитирует.

Сара набирает ванную.

Яго стучит в дверь ее номера.

Она открывает.

– Можно войти?

Сара молча отодвигается в сторону.

Яго проходит внутрь и разворачивается:

– Мы должны уехать. Сегодня.

Сара закрывает дверь и устало опирается на нее. Сил нет.

– Знаю.

– Тогда поехали.

– Не могу.

– Почему? – хмурится Яго.

Молчание.

– Мы должны показать Тиёко диск. Мы обещали. И она может рассказать нам что-нибудь интересное.

– Она ничего не может нам рассказать.

Сара раздраженно закатывает глаза:

– С ее помощью мы можем найти Ключ Земли.

Яго машет рукой:

– Ладно, захватим молчунью, когда будем уходить. Но он останется здесь. Мы не должны брать его с собой.

– Ревнуешь?

– Нет.

Сара бросает на него взгляд исподлобья и улыбается уголками губ.

– Только если немного, – нехотя признает Яго.

Алопай вздыхает.

– Рано или поздно тебе придется его оставить. Или он снова окажется с простреленной ногой на заднем сиденье чьей-то машины. Если ты, конечно, не планируешь провести остаток Игры, спасая его жизнь.

– Он и сам справится, – поджимает губы Сара, понимая, что ее слова ничего не изменят.

– Потому что он капитан футбольной команды? – Яго не может сдержать смешок. – Пойми, если он не уберется от нас подальше, то умрет. И ты знаешь, что я прав.

– Да. Скорее всего.

– Тогда оставь его. Воспринимай это как акт милосердия.

Сара сползает по двери на пол. Яго наклоняется к ней и гладит по щеке; Алопай накрывает его руку своей.

– Если бы я была уверена, что он отправится домой, то уехала бы с тобой. Но он так не сделает. Он последует за мной.

И продолжит подвергать опасности и себя, и меня – и тебя, раз мы Играем вместе. Нет, сейчас мы не можем его бросить. Яго отнимает руку. Он не знает, как еще урезонить Сару. Он не понимает, почему его вообще беспокоит, что станется с ней и Кристофером. Ведь это не должно его беспокоить. Сара смотрит на Тлалока так, будто читает его мысли:

– Ты же не бросишь меня, Фео?

Он отвечает не сразу:

– Нет. Не брошу. Клянусь Линией и честью.

– Спасибо. Теперь, когда Игра началась, я вижу, что не справлюсь одна. Это слишком… грязно и тяжело.

– Да уж, – тихо соглашается Яго. – Нам рассказывали, что все будет совсем не так.

Сара качает головой. Какое-то время они молчат, погрузившись в мысли о будущем – и друг о друге.

– Если найдем Ключ Земли, то, может быть, разберемся, когда и где случится Событие. Знаешь, меня не интересует победа, я просто хочу спасти людей, которых люблю. Я не говорила с родителями с тех пор, как уехала. Это слишком больно… – Сара замолкает и смотрит на Яго. – Вот почему я выбрала тебя. Ты честный. Ты похож на меня. Может, ты меня любишь. А я… я люблю жизнь. И ненавижу Последнюю Игру. Кристофер, конечно, не сахар и лезет, куда не просят, но он – мой друг. А я хочу, чтобы моя семьи и мои друзья остались живы. И твои – тоже. Что еще сказать? Наверное, я слабая.

Яго не сразу находит слова, чтобы ответить:

– Нет, Сара, это не делает тебя слабой. Это делает тебя человеком. Вот почему я выбрал тебя.

Алопай протягивает руку, и Тлалок сжимает ее.

– И что мы будем делать?

– Побеждать, – без улыбки отвечает Яго. – Вместе.

По узкому трапу Байцахан и Маккавей спускаются с самолета, доставившего их из Анкары в Аддис-Абебу. Оба Игрока щурятся от ослепительного солнца. Обжигающе-горячий воздух наполнен запахами бензина и гудрона. На шее у Байцахана – черно-белая куфия, купленная в Турции. Мальчик одет в синие джинсы и новую белую футболку. На ногах – пыльные ботинки для верховой езды. Маккавей – в дорогом льняном костюме и белой адидасовской майке. Он пахнет как завсегдатай ночного клуба. Игроков уже ждет взятый напрокат «лендровер». Закинув в багажник небольшую, но тяжелую сумку, Маккавей садится за руль. Байцахан рассеянно водит острием ножа по пассажирскому сиденью.

– Вот так ты это и делаешь, – Маккавей бросает косой взгляд на напарника.

– Делаю что?

– Играешь, – поясняет набатеец; в тот миг он многое бы отдал, чтобы посмотреть на себя и дунху со стороны. – У тебя есть стиль.

Байцахан недоуменно поднимает бровь, потом пожимает плечами:

– Мне просто нравятся ножи.

– О чем я и говорю, – качает головой Маккавей.

Перед отъездом из Стамбула Тиёко показала Саре и Яго фотографию, сделанную в золотом хранилище близ Гёбекли-Тепе – таблицу, заполненную буквами, цифрами и символами.

– Ничего подобного я в жизни не видел! – с энтузиазмом подтвердил Кристофер.

Ни Саре, ни Яго эта таблица ничего не говорила.

Но все Игроки понимали, что она означает нечто важное.

Расплатившись за отель, они едут на запад. Покидают Турцию, пересекают Болгарию и Сербию. Хорватия сменяется Словенией. Пассажиры «пежо» практически все время молчат. Кристофер изнывает от скуки на заднем сиденье, но Сара старается не обращать на него внимания. Яго с Тиёко сменяют друг друга за рулем, пока Алопай вертит фотографию и тщательно изучает символы из подземного хранилища. Она пытается совместить их со своей подсказкой, но пока у нее ничего не выходит. Никто не обещал, что будет легко. Постепенно Сару охватывает глухое раздражение. Через несколько часов и миль, проведенных в тишине, они въезжают на территорию Италии и останавливаются на ночь в Триесте. 1600 километров. 994,19 миль. Не считая остановок, они ехали 20 часов, 43 минуты, 29 секунд.

Заселившись в отель и полюбовавшись на Адриатическое море, Игроки вместе с Кристофером отправляются ужинать в небольшой ресторанчик на берегу залива. Они усаживаются за пластиковый столик и заказывают по большой порции пасты с травами и сливочным соусом. Мимо неспешно прогуливаются итальянцы. «А было бы неплохо приехать сюда отдохнуть», – думают все, кроме Тиёко. Тиёко не тоскует по обычной жизни – у девушки никогда ее не было. Такеда занимается тем же, чем и всегда, – выжидает.

Яго заказывает стакан красного вина. Тиёко пьет чай. Кристофер, морщась, выпрямляет больную ногу и просит официанта принести ему пива. А потом еще бутылку. И еще одну. Сара ограничивается минеральной водой с лимоном.

За столом все молчат. Алопай не отрывается от блокнота с записями. Кристофер придвигается к ней и заглядывает под руку надеясь помочь. Яго неотрывно следит за его действиями; холодный взгляд Тлалока не укрылся от Тиёко. Такое положение дел Такеду вполне устраивает: пока эти трое заняты своими отношениями, они ведут себя тихо.

Покончив с десертом, Яго поворачивается к Тиёко:

– Показать тебе диск?

Такеда хлопает в ладоши один раз. Она без лишней спешки допивает чай, стараясь не выдать охвативший ее восторг. Яго тем временем достает артефакт из рюкзака.

Сара отрывается от работы.

На лице Тиёко наконец-то проявляются чувства; она осторожно принимает протянутый Тлалоком диск. Пальцы ощупывают покрывающие камень желобки и символы.

«Дома, – думает Тиёко. – Скоро ты будешь дома».

Положив диск на колени, она в знак благодарности коротко кланяется Яго.

– Не за что, – отвечает он, мельком глядя на Сару. – Я же обещал.

Алопай прекрасно понимает, что значит его взгляд. Они выполнили обязательства перед Тиёко и теперь могут двигаться дальше, оставив и Такеду, и Кристофера. Поэтому Сара делает вид, что ничего не заметила.

– Прикольный камень, – заявляет Кристофер. Последняя бутылка пива явно была лишней.

Тиёко достает телефон и быстро набирает сообщение: «Спасибо, что показали диск. Мне потребуется время, чтобы его изучить».

Яго, нахмурившись, передает телефон Саре. Пробежав глазами по сообщению, Алопай встречается взглядом с Тлалоком.

Со стороны кажется, будто эти двое общаются телепатически. Кристофер ощущает внезапный укол ревности: «Как мы с Сарой когда-то в той жизни». Да, он ревнует к этому Игроку с дурацким акцентом, уродливым шрамом и идиотскими бриллиантами в зубах. Кристофер выдергивает из рук Сары телефон.

– Что изучить? Камень? – недоумевает он.

Остальные не обращают на него внимания. Сара смотрит на Тиёко:

– Думаешь, он приведет нас к Ключу Земли?

Тиёко уверенно кивает.

– Мы собираемся встретиться с человеком, который разбирается в этих дисках, – говорит Яго. – Пока можешь его изучать.

Тиёко склоняет голову к плечу. Специалист по дискам ее явно заинтересовал, но Яго лишь снисходительно улыбается в ответ:

– Ты же понимаешь, что я не могу тебе сказать. Скоро сама увидишь.

Тиёко кивает. Она и так знает, как зовут их «эксперта», – она же подслушивала их разговор в Музее Терракотовой армии.

Мустерион Цукалос. Она обязательно заглянет к нему… одна. Яго забирает у Тиёко диск; руки девушки задерживаются на камне чуть дольше, чем ему хотелось бы. Тлалок молча убирает артефакт в рюкзак.

– Может, ты знаешь что-нибудь, о чем неизвестно нашему специалисту, – говорит он. – Думаю, пока нам стоит помогать друг другу.

Тиёко забирает у Кристофера телефон и пишет: «Если я что-нибудь обнаружу, то обязательно поделюсь с вами. Клянусь».

– Хорошо, – кивает Яго.

– Спасибо, Тиёко, – улыбается Сара.

Она возвращается к своим заметкам; листает блокнот в надежде зацепиться взглядом за какую-нибудь подсказку. Кристофер кладет руку на спинку ее стула. Сара не замечает – или делает вид, что не замечает. В отличие от Яго. Он резко встает, с шумом отодвигая стул:

– Уже поздно. Я возвращаюсь в отель.

Закинув рюкзак за спину, Тлалок идет в сторону гостиницы. Через несколько минут Тиёко кладет на столик несколько купюр и тоже встает. Она хлопает в ладоши. Сара поднимает взгляд от записей и спрашивает, потирая виски:

– Тоже уходишь?

Тиёко кивает и выразительно смотрит на блокнот.

– Да, да, ты права, – вздыхает Сара. – Мне нужно передохнуть.

Алопай поворачивается к Кристоферу:

– А ты что скажешь?

– Конечно, пойдем. Но сперва нам надо поговорить.

Дальнейшее Тиёко мало интересует. Она хлопает в ладоши, прощаясь с Сарой и Кристофером, разворачивается на каблуках и уходит. Сара закрывает блокнот:

– Хорошо, Кристофер. Давай поговорим. Здесь и сейчас.

Кристофер потирает лицо, на котором до сих пор виднеются синяки, оставшиеся после встречи с Маккавеем:

– Сара, я не вернусь домой.

– Знаю.

– Я хо… погоди. Что?

– Знаю, что ты не вернешься. Ты слишком упрямый, чтобы послушать меня и сделать, как лучше.

Кристофер сбит с толку. Он настроился на спор, но Сара повела себя совсем не так, как он рассчитывал. Мимо столика проходит привлекательная парочка; звонкий цокот девичьих каблуков разносится в теплом вечернем воздухе. Кристофер невольно провожает влюбленных взглядом.

– А ведь мы могли быть на их месте… – произносит он с тоской в голосе.

– Могли бы, – не отрицает Сара. – Но это в прошлом. Наше время ушло.

На последних словах ее голос чуть срывается, и Алопай торопится сделать глоток воды.

– Так не должно быть.

– Но так получилось. Тебе кажется, будто ты понимаешь, что происходит, но ты ошибаешься. Да, ты слышал, о чем мы говорим, но ты представить себе не можешь, что нас ждет впереди. Ты не понимаешь, что стоит на кону.

Кристофер вспоминает рассказы Калы об уничтожении цивилизации и о том, как каждая Линия борется за свою жизнь.

– Я знаю больше, чем ты думаешь, Сара.

Губы девушки кривит горькая усмешка.

– Ничего ты не знаешь, Кристофер. Ни обо мне, ни о Яго, ни о Тиёко, Маккавее и Байцахане. Ни о Последней Игре, если уж на то пошло. И это никогда не изменится. Даже если тебе кажется, что это не так.

– Кала убивала людей у меня на глазах, – Кристофер неотрывно смотрит на Сару. Та не отводит взгляда. – После авиакатастрофы она убила мать с дочерью, которые были вместе с нами на спасательном плоту. Просто так, безо всякой причины.

И ты думаешь, я не понимаю, что на уме у остальных Игроков?

– Сожалею, что тебе пришлось пройти через такое, – Сара берет его за руку. – Но, поверь мне, это ничто по сравнению с тем, что грядет. Событие…

– Да, да, все умрут кроме победителя, – раздраженно перебивает ее Кристофер. Он слышит это не в первый раз, но Сару, кажется, действительно удивляет его осведомленность.

– Откуда ты знаешь? – медленно спрашивает она.

– Кала любила поболтать, – отвечает Кристофер. – Но я все равно в это не верю. И тебе не советую. Инопланетяне?

Космические корабли на золотой тяге? Да ладно, Сара!

Не существует оружия, которым можно уничтожить планету.

– Ты не видел того, что видела я, – спокойно произносит Сара с оттенком грусти. Она бы очень хотела не верить в то, что говорит. – Я люблю тебя, Кристофер, и поэтому хочу, чтобы ты ушел. Я не хочу смотреть, как ты умираешь. Без тебя у меня будет больше шансов на победу. Больше шансов спасти тебя, родителей и всех, кто остался дома. Но ты будешь мне только мешать.

– Ладно, допустим, это ваше Событие действительно грядет, – не унимается Кристофер. – И все это вправду случится. Ты хочешь, чтобы я бросил тебя и отсиживался в безопасности, пока ты борешься за наше будущее? – Он недоверчиво смотрит на Сару. – Если все на самом деле так, как ты говоришь, нам стоит собрать армию или что-то вроде того…

– Кристофер, это Последняя Игра, – жестко отвечает Алопай. – И у нее свои правила.

– Тогда Последняя Игра – отстой.

С этим Сара не спорит. Какое-то время они молчат. С соседней улицы доносится вой полицейской сирены; отражаясь от стен и мостовых старинного итальянского города. Ему вторит сонный гудок идущего к пристани судна, на который откликается чья-то собака. Мужчина за соседним столиком повторяет в телефон: «Чао, чао, чао».

– Ты должен уехать.

– Нет.

– Да.

– И не надейся. Если не хочешь, чтобы я гонялся за тобой по всему свету, то либо убей меня прямо здесь, либо возьми с собой. Моя жизнь принадлежит тебе, Сара. Слышишь? Моя жизнь принадлежит тебе.

– Ты не можешь принять участие в Последней Игре.

– Глупости. Если уж на то пошло, она именно для таких, как я. Поэтому я остаюсь. Я помогу тебе.

– Нет. Ты ничем не поможешь.

– Сара…

– Яго это не понравится.

– Плевать на Яго. Он придурок!

– Нет.

Длинная пауза. Кристофер внимательно смотрит на Сару.

Она быстро меняет тему:

– И если ты останешься, что мы будем делать с твоей ногой?

– Вколешь мне кортизон – и все, – улыбается Кристофер. – Я в футбол и не в таком состоянии играл.

Сара встает. Она уже поняла, что Кристофера не переспорить. И порядком устала от этого разговора.

– Хорошо. Так и сделаем. Но сейчас я иду спать.

Она делает шаг в сторону, но Кристофер хватает ее за руку Будь на его вместе кто-то другой, он бы уже валялся на земле с вывихнутым плечом, выдавленными глазами и сломанной ногой. Но это Кристофер. Он рывком подтягивает Сару к себе и целует. И она, несмотря ни на что, отвечает на поцелуй.

– Говорю тебе, Алопай, – шепчет Кристофер, глядя ей прямо в глаза. – Мы могли быть на их месте.

– Нет, – опускает голову Сара. – Нет, Кристофер. Не могли.

Рядом с древней, высеченной из камня церквушкой, стоящей посреди высоких кедров, притулилась скромная глиняная хижина, укрытая соломой. Окон нет, а единственная дверь – такая низкая, что Хилялю приходится наклониться, чтобы попасть внутрь. А внутри все совсем не так, как снаружи: металлические стены, бетонный пол, строгая армейская обстановка. Глубоко под землей гудят генераторы, обеспечивая аванпост электричеством. В кронах кедров прячутся антенны спутниковой связи, пересылающие зашифрованную информацию. Зашифрован каждый бит и каждый байт.

Хиляль пытается определить местоположение других Игроков при помощи электронных устройств. Тех, с кем не удастся установить контакт, он будет искать лично. Он надеется, что у него хватит времени.

Хиляль понимает, что шансов немного.

Что другие, возможно, уже подбираются к Ключу Земли.

Скорее всего, так оно и есть.

Но пока ему удалось отследить активные gmail-аккаунты Шари Чопры, Эшлинг Копп, Сары Алопай и Маккавея Адлая. Он взломал их и теперь собирается оставить новое сообщение в черновиках. Хиляль не рискует связываться с ними напрямую – незачем привлекать внимание интернет-полиции. Остается надеяться, что эти Игроки регулярно проверяют почту и заметят новый черновик.

Надеяться и молиться.

Он пишет сообщение. Выделяет написанное. Копирует.

Открывает окно браузера. Щелкает на аккаунт Эшлинг и выбирает вкладку «Новое письмо». Собирается вставить текст.

И в этот момент генераторы – пять мощных генераторов – выходят из строя.

В хижине становится темно.

Несколько секунд Хиляль смотрит на погасший экран.

Сообщение не отправилось. Он по-прежнему единственный, кто знает.

Хиляль отворачивается и прислушивается.

Он понимает, что произошло.

Кеплеры разгадали его план.

Они хотят, чтобы Игра продолжалась.

В тишине раздается стук в дверь.

Попрощавшись с Кристофером, Сара не идет в свою комнату. Она отправляется в бар, где заказывает бокал белого вина, но оставляет его нетронутым. Ей не дает покоя недавний поцелуй. Оставив на стойке €100, Алопай медленно бредет по вестибюлю отеля. Она смотрит вокруг и понимает, что все это – деревянные панели, дорогие обои, ковры, картины на стенах, кованые украшения, воспоминания – скоро обратится в ничто. Потому что грядет Событие, а вместе с ним – смерть и разрушение.

В какой-то момент Сара понимает, что ноги привели ее не к тому номеру. Она задумчиво разглядывает цифры 21 на двери. Алопай чувствует его за дверью. Знает, что он не спит. Вспоминает Ирак и диван в гараже Ренцо. Туалет в самолете. Сара прижимается лбом к двери номера Яго. Поднимает руку, чтобы постучать, но в последний момент останавливается. Она должна остаться с Яго. Играть с ним. Возможно даже влюбиться в него, и, может быть, умереть вместе с ним. Но она должна оставаться с ним до конца. И у них еще есть время. Она думает о девушке из Омахи. Девушке, которую все любили. Которая была в одном шаге от того, чтобы начать жить обычной жизнью. Которая так мечтала об этой жизни, но утратила этот шанс навсегда. Вздохнув, Сара поворачивается и уходит прочь от комнаты 21. Сейчас ей нужен другой номер. Она собирается оставить того, кто ждет ее за этой дверью. Скорее всего, она его больше никогда не увидит. И хотя она любит его и любила всегда, она знает, что их время подошло к концу. У них времени больше нет. И она стучит в дверь.

Кристофер открывает не сразу.

– Что случилось? – удивленно спрашивает он. – Мы же вроде все уже обсудили.

– Нет, – Сара решительно переступает порог комнаты, прижимает палец к губам Кристофера и ногой закрывает дверь.

– Не все.

Ань бежит.

По цветочному лугу.

Ноги путаются в траве.

Он падает.

Поднимается.

Бежит.

Падает. Встает. Бежит.

Его босые пятки испачканы землей.

В небе клубятся тучи.

На землю обрушивается дождь из цифр, букв и знаков.

Словно град, они колотят Аня по голове, по шее и рукам.

Большая каменная «О» ударяет его в спину.

Он падает.

И не поднимается.

Он мертв.

Тиёко открывает глаза в 2:12 пополуночи.

Хватает ртом воздух.

Она лежит на простыне, руки сжаты в кулаки, пальцы ног свело судорогой. Через открытые окна проникает прохладный морской воздух, от которого бегут мурашки по голым рукам, а волоски на животе становятся дыбом. Тиёко тянется пальцами к потолку и медленно выдыхает.

Напряжение отступает, сон постепенно меркнет.

Такеда садится и опускает ноги на пол. Все как в ту ночь, когда метеор обрушился на Наху ознаменовав начало первого раунда.

Пришло время вернуться в Игру.

Тиёко встает и идет к стулу, на котором лежит аккуратно сложенный спортивный костюм.

Одевается, заправляет волосы за воротник, туго затягивает капюшон. Вскоре маска скрывает половину ее лица, оставляя только глаза.

Темные пустые глаза.

Узкие ступни Тиёко неслышно проскальзывают в мягкую обувь; она прикрепляет к поясу пистолет, который дал ей Яго, и дважды проверяет, стоит ли он на предохранителе. Прижимается ухом к двери. Слушает. Поворачивает ручку.

Выходит из номера.

Неслышно ступая, проходит по коридору. Где-то в вестибюле бормочет телевизор, который смотрит ночной портье; тихо гудит кондиционер; в чьем-то номере ритмично скрипят пружины.

Тиёко остается незамеченной.

Подобравшись к номеру 21, она достает из рукава отмычку и открывает дверь. Тихо заходит внутрь, осматривается.

Сквозь легкие занавески проникает свет уличных фонарей.

Яго спит без рубашки, лежа на животе. Тиёко удивлена, что он один. Ей показалось, что ольмек обошел американского паренька. Но это неважно. Даже лучше, что Сары здесь нет. Такеда замечает рюкзак на стуле у окна.

«Беспечный мальчишка».

Она залезает в рюкзак и натыкается пальцами на прохладный камень диска. Снова затягивает ремни; обшаривает карманы штанов, которые Яго бросил на пол. Находит ключи от «Пежо-307».

«Слишком беспечный».

Тиёко подходит к кровати и смотрит на Яго. Достает вакидзаси.

Этому клинку 1089 лет. Невозможно сказать, сколько на нем крови. Тиёко пробегает пальцами по ножнам, думая о том, как легко сейчас убить Тлалока. Ведь он будет ее преследовать. Злой, оскорбленный, жаждущий мести. Но он был честен с ней, как и Сара. К тому же Тиёко не стала бы убивать спящего Игрока.

Такеда разворачивается и неслышно выскальзывает в окно. Хватается за водосточную трубу и спускается на улицу. Темная, как ночь, тихая, как смерть.

Вакидзаси она оставила на кровати Яго в знак раскаяния за то, что пришлось нарушить данное слово. Меч – и листок бумаги. Тиёко подходит к «Пежо-307», открывает дверь, заводит двигатель и уезжает.

Снова стук в дверь.

Они пришли остановить его. Пришли, потому что он разгадал секрет Последней Игры.

Но он еще поборется. Если они стучат, значит, у него есть шанс.

Темнота в хижине из внезапного врага превращается в союзника.

Хиляль хватает любимое оружие и прижимается к стене рядом с дверью. Он ждет.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тишина.

Дверь распахивается от удара ногой. В хижину проникают двое:

один – высокий, другой – пониже. Они проходят вперед, и Хиляль захлопывает дверь.

В хижине снова воцаряется темнота.

У Хиляля в каждой руке по мачете. Темная полированная сталь.

Рукояти из черного дерева.

На одной выгравировано слово «НЕНАВИСТЬ», на другой – «ЛЮБОВЬ».

Плавно вращая клинками, Хиляль идет вперед.

У него нежная душа, но не стоит испытывать ее на прочность.

Мачете находит свою жертву; вскрик – и кто-то падает на пол.

Хиляль успевает почувствовать, как лезвие прошло сквозь плоть и кость. Ему хорошо знакомо это ощущение.

Отлично.

Раненый стреляет наугад. Пуля отскакивает от металлических стен и пролетает мимо Хиляля, но, судя по рычанию из другой части комнаты, попадает в другого нападавшего. Разделив незваных гостей, Хиляль запрыгивает на стол; его не видно в темноте, но хозяин хижины прекрасно помнит, где что стоит.

Мачете рассекает компьютерный монитор на две неравные части. Сноп искр на долю секунды освещает комнату. Этого хватает, чтобы разглядеть нападающих.

Набатеец.

На полу – раненый дунху.

Выставив правую руку вперед, Хиляль бросается в атаку.

Лезвие мачете несется к голове набатейца, но Маккавей успевает пригнуться, и смертоносный клинок срезает только клок волос с макушки.

– Дверь! – кричит Байцахан. – Открой дверь!

«Ну ладно», – думает Хиляль.

Он снова запрыгивает на стол.

Кто-то стреляет. Пуля пролетает между ног Хиляля.

Едва не задели!

«Ничего, сейчас я тебе подсвечу».

Он бесшумно опускается на бетонный пол и скользит к двери.

Прижимается ртом к металлической стене, зная, что акустика отнесет его голос на другой конец маленькой комнаты.

– Здесь!

Еще один выстрел, как раз туда, куда он рассчитывал.

Еще один рикошет. Хиляль ждет: вдруг снова повезло и задело кого-то из нападавших?

Увы.

«Неважно».

Он распахивает дверь.

Маккавей поворачивается и пытается выстрелить, но Хиляль ударяет клинками по пистолету, и оружие летит на пол. Хиляль резко поднимает мачете и разводит в стороны в надежде ранить противника, но Маккавей вскидывает руки, и удар приходится по металлическим браслетам, спрятанным под льняным пиджаком. Набатеец ухмыляется, а Хиляль отступает к выходу. Эти убийцы улыбались, когда пришли за ним. Что ж, он помолится за их души, когда избавится от тел.

Байцахан встает. Его глаза полны ненависти. Он выходит из хижины и швыряет что-то в Хиляля. Тот отбивает «снаряд» обратным движением клинка.

Что-то катится по земле к кедрам.

Кисть.

Собственная кисть Байцахана.

– Ты что-то потерял, – говорит Хиляль. Он знает, что во время боя лучше молчать, но иногда слова ранят сильнее оружия.

Из обрубленного запястья Байцахана брызжут струйки крови.

– Лови! – кричит он, бросая пистолет Маккавею.

Хиляль кидает мачете, и клинок шух-шух-шух ударяет по стволу за секунду до выстрела. Фонтанчик пыли у ног аксумита отмечает место, куда попала пуля. Мачете успевает срезать кончик пальца у набатейца и вонзается в кедр у него за спиной.

Байцахан снова швыряет что-то в Хиляля, и тот отбивает снаряд оставшимся мачете, как бейсбольной битой.

За деревьями раздается взрыв.

Граната.

До Хиляля доносится звук, понятный только ему. Тихий шепот скользящей в сторону каменной двери.

Байцахан, пошатываясь, идет вперед; глаза мальчика горят жаждой убийства. Он потерял много крови и не остановится ни перед чем. Одна за другой летят гранаты – Хиляль отбивает их мачете. Маккавей, очевидно, уже не так уверенный в успехе задуманного, пока держится в стороне.

С последним взрывом Хиляль устремляется прочь от хижины, стараясь не выпускать нападавших из виду. Он бежит к маленькой церкви. Той, что открыла для него свои двери. Он знает, что учитель аль-Джулан ждет своего ученика.

– Ты покойник! – рычит Байцахан, прижимая к груди изувеченную руку. Бледное лицо искажает гримаса ненависти.

«Гнев делает тебя слабым, брат», – думает Хиляль.

Маккавей наконец решает вступить в бой. У него в руках граната, но, в отличие от напарника, он действует более осмотрительно. Медленно тянет за чеку, выжидая подходящий момент.

– Как вы нашли меня? – кричит Хиляль, продолжая отступать.

До церкви осталось всего 24 фута, но он должен знать, почему они пришли именно сейчас.

– Ключ Земли указал нам путь, – отвечает Байцахан.

– У вас нет Ключа Земли.

– Есть.

– Это невозможно.

«Я бы узнал. Мы бы все узнали».

– Покажи ему.

Маккавей не собирается показывать Хилялю темную сферу.

Вместо этого с криком «Сейчас!» он швыряет последнюю гранату.

После чего падает на землю. Дунху следует его примеру.

Эта граната отличается от других. Хиляль видит, что отбить ее не удастся.

Зажигательный снаряд.

Огненная смерть.

Когда до потайной двери в стене каменной церквушки остается лишь несколько дюймов, воздух вокруг Хиляля воспламеняется.

Огонь жадно набрасывается на одежду, плечи и голову.

Пламя пожирает Игрока, пока он бежит вниз, в расположенную под древней церковью неприступную комнату.

Потом пламя гаснет, но ожоги остаются.

Хиляль ничего не видит, но чувствует, что он в безопасности.

И что он не один.

Последнее, что помнит Хиляль, – запах горящих волос и боль.

Слепящую, лишающую рассудка боль.

Это Последняя Игра.

Сара просыпается в 5:24 утра.

Ее сны были полны геометрических фигур. 9, 466 форм.

Квадраты. Тетраэдры. Спирали. Смятые многоугольники.

Круги. Стремящиеся в бесконечность параболы.

Она была близка, так близка к тому, чтобы разгадать тайну подземного хранилища и понять свою подсказку.

Алопай смотрит в потолок.

Фигуры.

Цифры.

Буквы.

Знаки.

Рядом всхрапывает Кристофер. Сара понимает, что совсем о нем забыла. Теперь все ее мысли занимает шифр. Прошлой ночью она смогла на время отвлечься от Игры, вспомнить о том, каково это – просто быть влюбленной парочкой, как те, что прогуливались мимо их столика.

Они не занимались сексом. Просто лежали рядом, обнимались, целовались и прикасались друг к другу. Это было здорово, но теперь, когда зыбкий свет проникает в комнату, Сара прикусывает губу, чтобы не закричать от злости на саму себя. Она поступила жестоко. Она провела ночь с Кристофером не только потому, что это был последний шанс поцеловать его. Она надеялась, что так будет проще сбежать утром. Если бы Сара осталась у себя или пошла к Яго, Кристофер проснулся бы раньше них. Проснулся бы и ждал.

Конечно, она и сейчас может сбежать, но после того, что случилось этой ночью, Кристофер точно последует за ней. И рано или поздно погибнет, потому что Последняя Игра никого не щадит. А Сара не хочет, чтобы он пострадал.

Яго был прав. Она больше не обычная девушка. И пора признать этот факт.

Но стыд отступает под натиском шифра, который с момента пробуждения зудит в мозгу и не дает покоя. Решение совсем близко. Только бы громкий стук из коридора перестал отвлекать…

Стоп.

Громкий стук?

Сара вылезает из кровати и хватает одежду; Кристофер по-прежнему крепко спит. Алопай вылетает в коридор и видит Яго у двери своей комнаты. Судя по выражению лица, он близок к тому, чтобы выбить ее ногой. Он в ярости, но, помимо злости, в широко раскрытых глазах Тлалока Сара замечает страх. В одной руке у него – меч Тиёко, в другой – мятый листок бумаги.

– Яго, – шепчет Сара, бросаясь к нему.

Они сталкиваются посреди коридора.

– Диск! My забрала его! – шипит Тлалок.

– Что?

Яго показывает ей записку Тиёко.

«Я больше не буду вас преследовать. Клянусь клинком и честью», – читает Алопай, и в животе сворачивается тугой клубок страха.

– Черт возьми, Фео! Ты куда смотрел?

– Я… – Тлалок понимает, что отвечать бесполезно. Отводит глаза и смотрит на дверь комнаты, откуда вышла Сара.

До него начинает доходить, где она провела эту ночь.

– Мы еще успеем ее догнать! – бросает Сара, но Яго хлопает себя по карманам и в бессильной злобе кричит:

– Нет!

– Что случилось?

– Ключи! – Яго срывается с места и несется к выходу из отеля. – Сучка забрала ключи!

Прежде чем кинуться за Тлалоком, Сара оглядывается на дверь, за которой остался Кристофер. На улице она оказывается всего на 5 секунд позже Яго, который уже успел разбить окно ближайшей машины. Сара стоит на ступеньках отеля и смотрит, как Тлалок, подобно дикому зверю в клетке, мечется взад и вперед, не обращая внимания на порезы. На улице еще темно, холодно и довольно сыро. Издалека доносится звон колокольчика на буйке.

– Все пропало! – рявкает Яго. – Машина. Диск. Она все забрала, только меч свой оставила.

С гримасой отвращения Яго швыряет на землю вакидзаси, который, сам того не осознавая, он до сих пор держал в руке. Сара подходит к напарнику.

– Ничего страшного, мы все поправим, – успокаивающим тоном говорит она и кладет руку ему на плечо. – Дай посмотреть.

Она тянется к изрезанному стеклом кулаку Тлалока, но тот сбрасывает ее руку с плеча:

– Что еще за «мы»? Ты используешь меня точно так же, как и эта японка. Или даже хуже!

– Я не использую тебя, успокойся.

– Я облажался и позволил ей обвести себя вокруг пальца, – не унимается Яго. – Но ты ничем не лучше – спишь со своим американским дружком. Отличная команда, ничего не скажешь!

– Успокойся, – по слогам произносит Сара. Она старается держать себя в руках.

– Что случилось?

В дверях отеля стоит заспанный Кристофер. Он выглядит усталым, но в осанке и взгляде проскальзывает явственный оттенок самодовольства. Яго стискивает зубы, на шее Тлалока взбухают вены; Сара боится, что одним разбитым стеклом он не ограничится.

– Тиёко забрала диск и машину, – коротко объясняет Алопай, мечтая о том, чтобы Кристофер сейчас же вернулся в отель.

– Да лад… – недоверчиво протягивает парень, но замолкает, заметив, что творится с Яго. К сожалению, молчит он недолго. – Блин, чувак. Заснул на работе?

Он не успевает среагирует, не успевает даже понять, что происходит. Прямая и твердая, рука Яго летит ему точно в горло. К счастью, Сара оказывается расторопнее своего друга. Она блокирует удар Тлалока. Застигнутый врасплох Кристофер опирается на больную ногу и заваливается на тротуар.

– Что за..?!

– Иди в номер, Кристофер! – обрывает его Сара, пока все не стало еще хуже. – Собери вещи. Мы уезжаем.

Кристофер медленно поднимается. Яго неотрывно следит за каждым его движением. Только стоящая между ними Сара удерживает Тлалока от того, чтобы довести начатое до конца.

– Уверена? – спрашивает Кристофер.

– Иди, – цедит сквозь зубы Алопай.

Кристофер скрывается за дверью отеля, но это ничего не меняет. Напряжение растет. Сара с Яго стоят друг напротив друга, как боксеры на ринге. Их разделяют всего шесть футов тротуара, но никто не торопится ударить первым.

– Надеюсь, у тебя хватит ума больше к нему не лезть, – мрачно произносит Сара.

– Ты собираешься взять его с собой, значит, хочешь, чтобы он сдох. Я подумал, что стоит ускорить процесс.

Взбешенная, Сара наносит короткий удар сбоку, но Яго уклоняется и перехватывает ее руку Развернувшись, Алопай вонзает локоть ему под ребра; она слышит, как воздух покидает легкие Тлалока, но хватка его не слабеет. Он выворачивает руку девушки до тех пор, пока боль не простреливает плечо, а затем проводит удушающий болевой захват. Сара пытается поразить его локтем в лицо, но он наклоняет голову, и удар проходит по касательной.

Все занимает не более 2,7 секунды. Они стоят, прижавшись друг к другу. Со стороны это можно принять за объятие, но и удав «обнимает» свою жертву. Сара чувствует, как дышит Тлалок.

Он ощущает, как бьется ее сердце.

– Ты правда хочешь это сделать? – спрашивает Яго, почти касаясь губами ее уха.

– Обещай, что не причинишь ему вреда.

– Почему я должен это сделать?

– Ради меня.

– Ради тебя? Ты только что предала меня. Мне следовало бы убить тебя.

– Яго, ты когда-нибудь был влюблен?

– Да.

– А когда-нибудь был влюблен сразу в двоих?

– Нет.

– Это непросто.

– Что ты хочешь сказать, Алопай?

– Ты знаешь, что я хочу сказать.

Хватка Яго чуть ослабевает.

– Если попытаешься использовать меня, я тебя убью.

– Яго, если ты мне не доверяешь, лучше сразу убей.

Теперь Сара может отстраниться от Тлалока. Если захочет.

– Только знай, что помогать ему я не собираюсь, – угрюмо предупреждает Яго.

– В какой-то момент мы оставим его, клянусь. Я собиралась сделать это сегодня, потому и провела с ним ночь. Так что мы сможем уехать.

Яго видит, что она не лжет.

– Ладно.

– Я не спала с ним, Яго. Мы просто…

Яго верит, что она и сейчас не обманывает его.

– Ну хорошо…

– Только пообещай мне, что, пока мы еще вместе, ты не будешь его задирать.

– Обещаю, – вздыхает Яго и отпускает Сару.

Они отодвигаются друг от друга, но не спешат отводить взгляд; у обоих сердце колотится чуть быстрее, чем нужно. Воздух между ними пронизан электричеством, но и Сара, и Яго понимают, что сейчас следует сосредоточиться на деле.

– Нам потребуется новая машина, – напоминает Алопай.

Яго вертит головой и на другой стороне улицы замечает «Порше Каррера» с откидным верхом.

– Подойдет?

Он на ходу вынимает нож из заднего кармана. Сара бежит за ним. В дверях отеля возникает нагруженный сумками Кристофер. Он прихрамывает, но старается не отставать от Игроков. Кристофер вспугивает стаю из 56 голубей; хлопая крыльями, птицы с шумом отрываются от земли и начинают нарезать круги в воздухе. Яго заносит нож над откидным верхом автомобиля: он собирается вскрыть его, как консервную банку.

– Погоди! – говорит Сара.

Но Яго все равно вонзает нож в ничем не провинившийся «порше». Сара перехватывает его руку, прежде чем Тлалок успевает окончательно испортить крышу.

Девушка смотрит на кружащихся голубей, слушает, как их крылья рассекают воздух.

– Кажется, я поняла… – бормочет она.

– Ты о чем? – озадаченно смотрит на нее Яго.

– Шифр, Яго. Я его разгадала.

– А какой в нем толк, если у нас нет диска?

– Не знаю. Но если я права и Тиёко не успела уйти далеко, то мы вполне можем ее опередить.

Яго выдергивает нож из крыши:

– Я ее убью.

Алопай обходит машину и направляется к невысокому парапету.

– Она тебя не убила, – напоминает Сара.

Яго не отвечает. Алопай достает свои заметки и фотографии потолка из Золотой комнаты богов.

Кристофер наблюдает за Игроками, но пока предпочитает держаться подальше от Тлалока.

Сара что-то пишет. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Покрытые пометками распечатки одна задругой летят на мостовую.

Наконец ручка в ее руке замирает.

– Вот, – Сара протягивает Яго листок бумаги.

Он пробегает глазами по хаосу букв и цифр и качает головой.

Для него это остается случайным набором странных символов.

– Смотри. Здесь, здесь и здесь, – Сара тычет пальцем в листок. Тире, затем 8 букв и снова тире:

– EARTH KEY —

– Ключ Земли! И вот здесь.

Буквы опять неожиданно складываются в слова.

РУКОВОДСТВО.

Яго изумленно смотрит на Сару:

– Сама додумалась?

Сара нетерпеливо кивает, она полностью сосредоточилась на шифре.

– Смотри, здесь еще.

Яго произносит вслух цифры, на которые указывает Алопай.

– Пять-один-точка-один-восемь, минус один-точка-восемь-три и четыре-шесть-точка-ноль-девять, один-ноль-точка-один-два.

– Ага.

– А остальные? – Яго кивает на оставшиеся на листе цифры.

– Это мусор, – отмахивается Сара.

– Значит, у нас есть координаты, я правильно понял?

– Да! – радостно смотрит на него Алопай.

– И на что они указывают?

– Не уверена, но вроде бы это недалеко от нас.

Яго достает смартфон:

– Сейчас посмотрим.

– Первые координаты мне знакомы, – задумчиво произносит Сара. – Когда мы были в Мосуле, я отмечала на карте точки из моей подсказки и… – она запинается. – Это Стоунхендж.

Яго отрывается от телефона и смотрит на девушку с неподдельным восторгом:

– Каменный круг.

– Да.

– Совсем как наш диск.

– Да! – она радостно сжимает его руку.

Яго снова утыкается в телефон. Он забивает координаты в сервис – geohack и показывает Саре карту. Кристофер наблюдает за ними, скрестив руки на груди. Последние несколько минут он чувствовал себя невидимкой. Ему было неприятно смотреть на то, как Сара с Яго запросто перебрасываются идеями и словно читают мысли друг друга. Теперь Кристоферу кажется, что прошлая ночь ничего не значила. Он подходит к Игрокам, но не знает, что сказать или сделать, чтобы стать для Сары равноценным напарником, сместив с этой должности Яго. Алопай тем временем увеличивает изображение на экране.

– Альпы.

– И никаких дорог.

– Зато есть озеро. Белуизо.

– Нам не машина нужна, а самолет, – тоскливо произносит Тлалок. – Такой, чтобы смог опуститься на воду.

Кристофер чувствует, что настал его звездный час.

– У меня есть такой! – заявляет он. – Гидросамолет. Только он на озере Мичиган.

– Не смешно, Кристофер, – закатывает глаза Сара.

Но Кристоферу некогда на нее обижаться.

– А я и не шучу. Мой самолет – точно такой же, как этот, – он указывает на залив. Там, неподалеку от пристани, на сонных волнах тихо покачивается оранжевый четырехместный «Буш Хок». – И такого же цвета, – довольно говорит Кристофер. – Не представляю, как вы могли его не заметить. Вы же Игроки и все такое.

В этот раз Яго оставляет шпильку без ответа.

– Кажется, нам не понадобится угонять машину, – смотрит на него Сара.

– Точно, – ухмыляется он. – Мы угоним самолет!

Тиёко останавливает «307-й» рядом со старомодным черным «феррари» на покрытой гравием подъездной дорожке и окидывает взглядом длинный особняк, окруженный березами и кипарисами. Особняк Цукалоса стоит на отшибе, до ближайшего жилья добраться не так просто.

Такеда не торопится вылезать из машины: будущий разговор необходимо тщательно спланировать. Для этого Тиёко пишет нужные фразы на карточках, которые уже не раз выручали девушку. Многих собеседников ее немота смущает, и порой Тиёко кажется, что карточки только усугубляют ситуацию. Перечитав заготовленные реплики, она вылезает из машины, не забыв прихватить рюкзак Яго.

Тиёко переоделась. Вместо черного спортивного костюма – короткая плиссированная юбка, кожаные туфли и желтый свитер-поло. Волосы завязаны в хвостики, на лице – легкий макияж и солнечные очки-сердечки. Подойдя к массивным дубовым дверям, Такеда смотрит на часы. 7:36 утра.

Она нажимает на звонок, и из дома доносится громкий лай.

Судя по звуку, хозяин предпочитает крупных собак. Семьдесят восемь секунд спустя из-за двери доносится щелканье когтей по полу. Затем в прорези для писем появляются чьи-то глаза.

– Chi è?

Тиёко достает первую карточку: «Я немая».

Из-за двери слышится несколько смущенное «О…».

2-я карточка: «Вы говорите по-английски?»

– Да, – отвечает хозяин.

Широко улыбнувшись, Тиёко снимает рюкзак со спины и поднимает его так, чтобы человек за дверью убедился: она пришла не с пустыми руками.

«Ваш адрес дал мне Чэн Чэн Ду».

– Dio, – обеспокоенно бормочет хозяин и пропадает.

Тиёко достает из сумки диск и оглядывается по сторонам. Замечает камеру в углу портика и показывает артефакт. Она чувствует, что Мустерион напуган, поэтому, подражая маленьким девочкам, неловко сводит коленки, надеясь, что это хоть сколько-то его успокоит.

Из-за двери раздается очередное взволнованное восклицание.

Лает собака. Тиёко подносит к камере следующую карточку.

«Я – его племянница. Он просил передать вам это».

Проходит двадцать семь секунд.

Щелкает замок.

Следующий.

И еще один.

Тиёко убирает диск в рюкзак и закидывает его за спину.

Одергивает юбку. Собака лает, дверь открывается.

Рядом с невысоким мужчиной стоят два мощных пса породы кане-корсо. Хозяин дома вышел к Тиёко в пижаме и мягких шлепанцах. Такеда приседает в знак приветствия и получает в ответ нерешительную улыбку.

– Проходите, прошу, – Мустерион отступает в дом. – Простите за собак. Мы… не ждали гостей.

Псы неприветливо рычат, и хозяину приходится оттаскивать их назад. Тиёко призывает энергию ци и смотрит собакам в глаза. Те, присмирев, опускаются на задние лапы. Левая начинает скулить. Тиёко опускается на колени и гладит пса; тот покорно принимает ласку.

Девушка обезоруживающе улыбается Мустериону и протягивает новую карточку.

«Вы здесь один?»

Когда хозяин дома дочитывает фразу, руки у него начинают дрожать.

– Здесь только я и собаки. А что?

Псы тихонько урчат от удовольствия и радостно колотят по полу обрубками хвостов. До опасений хозяина им дела нет. Мустерион начинает сомневаться, что пустить девчонку в дом было хорошей идеей. Она тем временем достает еще одну карточку.

«Диск связан со Стоунхенджем, верно?»

– Думаю… – голос подводит Мустериона. – Думаю, вам лучше уйти.

Он щелкает пальцами, призывая собак к порядку, но те уделяют ему внимания не больше, чем пустому месту.

Следующая карточка: «Как его использовать?»

– Ты – одна из них! – восклицает Мустерион. Его опасения подтвердились. Он отступает назад; кожаные шлепанцы скользят по полу.

Тиёко встает. Собаки следят за ней, но не как за нарушителем, вторгшимся в дом, – нет, они ждут, что она даст им угощение. Но вместо собачьего печенья Такеда достает ходзё. Мустерион скидывает шлепанцы и бежит, но в следующую секунду ходзё обвивается вокруг его шеи. Тиёко тянет за веревку, и он падает, а собаки заливаются радостным лаем, словно все происходящее – лишь веселая игра. Мустерион пытается подняться, но Тиёко наступает ему на грудь и пробивает каблуком правое легкое. Пока хозяин дома судорожно хватает ртом воздух, она подносит карточку ему к лицу.

«Как его использовать?»

И как только он отвечает, достает еще одну карточку – последнюю.

Эшлинг еще не решила, как ей поступить. Отправиться в Стоунхендж? Или сидеть здесь и ждать, пока остальные Игроки перебьют друг друга? После того как пещера поделилась с ней своими тайнами, Эшлинг не слишком тянет ввязываться в бойню. С другой стороны, ее уже тошнит от наскальной живописи и мрачных пророчеств.

И Эшлинг отравляется на охоту. Подышит свежим воздухом и решит, сколько еще отсиживаться в горах.

Когда Эшлинг была маленькой, отец тайком привез ее сюда.

Сейчас ей кажется, что проведи она здесь детство, оно было бы вполне счастливым.

Откуда-то сверху доносится отраженное скалами рычание двигателя. Эшлинг не обращает на него внимания: недалеко к западу отсюда – Милан, и над горами время от времени летают маленькие самолеты. Она сосредоточивается наделе. Достать белого кролика из силка, вспороть ему брюшко, вытащить внутренности. Поддеть кожу и освежевать. Эшлинг замирает.

Что-то не так.

Этот самолет идет ниже, чем те, что были до него.

И продолжает снижаться.

Двигатель ревет и чихает.

Кто-то направляется именно сюда.

Чтобы увидеть то, что видела она.

Эшлинг вытирает окровавленные руки о джинсы и хватает винтовку.

Ждать больше нельзя.

Когда-то здесь нарушили покой ее отца.

Теперь пришла очередь Эшлинг.

Кристофер уверенно ведет маленький самолет к протянувшемуся среди крутых скал озеру Белуизо. Яго и Саре повезло, что, пока Игроки учились убивать, Вандеркамп брал уроки на аэродроме.

– Хоть на что-то сгодился, – ворчит Тлалок, но Кристофер настроен благодушно и не обращает на него внимания.

Ему нравится чувствовать себя полезным. Рука парня лежит на бедре Сары, и та вроде бы совсем не против. Пролетев над озером с севера на юг, они разворачиваются. Кристофер сбрасывает скорость и начинает снижаться; вскоре самолет опускается на воду неподалеку от западного берега.

Яго выбирается из кабины и бредет к суше, попутно проверяя их координаты по GPS. Он углубляется в лес, и Сара устремляется за ним. Кристофер кричит ей вслед:

– Я подожду здесь. Боюсь, с моим коленом соваться туда не стоит.

– Мы постараемся вернуться побыстрее, – отвечает Сара. – Ты молодец, отличный полет.

Кристофер кивает, стараясь улыбаться не слишком широко. Когда Сара с Яго дружно разгадывали шифр, который для Вандеркампа так и остался мешаниной символов, он чувствовал себя совершенно ненужным. Возможно, теперь ситуация изменилась. Думая об этом, Кристофер смотрит, как Сара взбирается по склону вслед за Яго, который уже скрылся за деревьями.

Тиёко в миланском аэропорту ждет, когда объявят рейс на Лондон. И пишет е-мейл:

– Они не могли, не могли, не могли…

Голос Хиляля едва слышен, но полон боли и отчаяния.

– Тише, тише, успокойся, Хиляль.

Эбен сидит рядом с учеником, лежащим на стерильном хирургическом столе. Маленький оловянный Иисус наблюдает за ними со стены.

– Мы бы узнали… – не унимается Хиляль. Лицо, руки и грудь Игрока покрыты ожогами, на которые Эбен осторожно накладывает марлевые повязки.

– Они не могли заполучить его. Мы бы узнали.

– Верно, Хиляль. А теперь помолчи.

– Я мог… мог… ошибаться…

Хиляль теряет сознание. Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан снимает повязку с руки, которая пострадала меньше другой, поворачивает запястье и нажимает на точку с внутренней стороны локтя. Хиляль приходит в себя.

– Я мог ошибаться! – говорит он чуть громче.

– Тише, Игрок.

Эбен берет со стола шприц, набирает лекарство из ампулы, прикладывает иглу к вене Хиляля и нажимает на поршень.

– Если я ошибся, – бормочет Хиляль, – Событие неизбежно…

И он снова теряет сознание. Эбен выводит иглу и зажимает место инъекции. Пульс четкий, дыхание тоже начинает выравниваться – боль уходит. Эбен смотрит на оловянного Иисуса; из-за мигающего светильника кажется, что тот хмурится. Электричества по-прежнему нет, генераторы молчат. Эбен связался с кем-то по маленькому радиоприемнику и выяснил, что вспышка на Солнце оставила без электроэнергии всю Северную Эфиопию.

Он молится.

«Потому что кто мог направить на нас солнечную вспышку?

И кто мог узнать, что собирается сделать Хиляль?»

Он завершает молитву и стискивает зубы.

«Эти существа не должны вмешиваться».

Ань Лю прочитал письмо Тиёко 134 раза.

И теперь не может остановиться…

СПАЗМхлопхлоп-СПАЗМСПАЗМСПАЗМ.

СПАЗМхлоп-СПАЗМСПАЗМСПАЗМ-СПАЗМ.

ХлопСПАЗМхлопхлоп-хлоп-хлопСПАЗМ-хлопхлопхлопСПАЗМ-хлоп.

СПАЗМСПАЗМ-хлоп.

…не может перестать трястись.

Он ползет через свою пекинскую квартиру к разложенным на красном бархате талисманам, оставленным Тиёко.

Ему понадобилось 22 минуты, чтобы проделать путь в 78 футов.

Настолько тяжелый приступ случается с ним впервые.

ХлопСПАЗМСПАЗМхлоп-хлопСПАЗМхлопхлоп-хлоп-хлопСПАЗМ-хлопхлопхлоп-хлоп.

Ань прикасается к локону ее волос, и дрожь постепенно стихает.

Он больше не будет – хлопхлоп — не будет ждать.

К тому же после той грязной бомбы – СПАЗМхлоп – оставленной в Сиане, на родине Аня Лю стало слишком жарко.

Ему – хлоп — пора.

Хлопхлоп — он соберет свои игрушки – СПАЗМ — и отправится к той, кого любит.

И теперь будет играть по-другому.

А когда они наконец встретятся, он обретет покой.

Одна из пуль задела бензопровод, и Кристоферу пришлось посадить гидросамолет на другое озеро, в 17 километрах к западу от Белуизо. Оттуда они пешком добрались до небольшого городка Бондионе, где угнали старый «фиат». Итого, дорога до аэропорта заняла пять часов и 17 минут.

Слишком долго.

Сара направляет «фиат» на крытую парковку и начинает искать свободное место. Все молчат – на разговоры просто не осталось сил.

Машины, машины, машины… Машины, которые принадлежат людям. Людям, которые улетели отдыхать или работать. Которые живут своей жизнью и не знают, что очень скоро все закончится.

Сара ударяет по тормозам:

– Проклятье!

– Что такое? – Яго нервно оглядывается в поисках снайперов.

– Наш «пежо»!

Сара показывает на их старую машину и паркуется рядом с ней. Большой аэрографический цветок на капоте выглядит как издевка.

– По крайней мере, мы точно знаем, что Тиёко была здесь, – говорит Сара.

– А также, что мы порядочно от нее отстали! – добавляет Яго.

Вспоминая авиакатастрофу, в которой они с Калой чудом выжили, и недавнюю аварийную посадку на озеро, Кристофер вмешивается в разговор Игроков:

– Может, это значит, что лучше ехать на машине?

Сара в ответ глушит двигатель:

– Нет, это значит, что нам придется лететь. Мы должны догнать Тиёко.

– Она скоро доберется до Ключа Земли. И хорошо бы нам в этот момент оказаться поблизости, – замечает Яго.

Кристофер сердито складывает руки на груди:

– Ну ладно.

– Если хочешь, можешь ехать на машине, – поворачивается к нему Яго. – Встретимся на месте.

Сара хихикает, не в силах сдержаться. Кристофер хмурится, но старается не принимать шутки Яго близко к сердцу. Он решил терпеть Тлалока, пока Сара от него не устанет. А Кристофер уверен, что рано или поздно это обязательно случится.

– Да пошел ты, – почти беззлобно отвечает он. – Я не бросил вас в Турции и сейчас не собираюсь.

– Жаль, – вздыхает Яго и открывает дверь.

Вытащив ключ от «307-го» из тайника под задним бампером, они открывают машину и обнаруживают, что Тиёко не стала трогать их вещи. Оружие, компьютеры, одежда, паспорта, визы, кредитные карточки – все на месте. В том числе и аптечка с пятью заготовленными дозами кортизона. Сара делает два укола в поврежденное колено Кристофера; тот морщится, но ему становится заметно легче – он даже оставляет один костыль в машине. Ребята раскладывают вещи по сумкам, которые собираются взять с собой в самолет.

– Ас оружием что делать? – спрашивает Сара.

– В самолет нас с ним не пустят, – отвечает Кристофер.

– Неужели сам додумался? – притворно изумляется Яго.

– Пошел ты, – Кристофер упорно не поддается на провокации.

– Шучу, amigo.

Яго открывает чемодан и достает маленький полуавтоматический пистолет белого цвета. Кристофер уверен, что ничего подобного он раньше не видел.

– Эти можно спокойно взять с собой, – объявляет Яго.

– О, я совсем про них забыла! – Сара смотрит на необычное оружие с оттенком благоговения.

– Что это? – спрашивает Кристофер.

– Керамические графено-полимерные пластиковые пистолеты. Ни одной металлической детали. Даже в боеприпасах. Ни один детектор не засечет, – нехотя растолковывает ему Яго.

– То есть ты собираешься пронести его на борт?

– Нет, сдадим в багаж.

– Ладно, – медленно отвечает Сара. Она пристально разглядывает 2-й пистолет. Вставляет обойму и берет еще одну. Яго повторяет ее действия.

– Тебе нужен? – спрашивает он Кристофера.

– Спасибо, обойдусь, – качает тот головой.

– Отлично, потому что у нас всего два! – фыркает Яго.

Сара кладет руку ему на плечо:

– Готов?

– Да.

Оставшееся оружие и электронику им, к сожалению, приходится бросить в машине. Яго швыряет меч Тиёко в багажник и закрывает «пежо».

– Я вернусь за тобой, малышка, – говорит Яго, с грустью похлопывая автомобиль по капоту.

Пока они идут к терминалу, Сара по привычке считает вооруженных людей в зале: пятнадцать охранников с «Береттами ARX-160», двое офицеров с немецкими овчарками. Двоих якобы штатских, которые курят в стороне, выдает заплечная кобура под спортивными куртками. Все занимаются своим делом и наблюдают за толпой. Кристофер замечает, куда смотрит Сара, и тоже видит полицейских.

– Может, спросить этих парней, не видели ли они нашу воришку из Японии?

– Даже не шути так, – резко отвечает Сара. – Нельзя задерживаться.

Кристофер, отстающий на пару шагов от Сары и Яго, понимает, что он задерживает их больше, чем что-либо. И крепче сжимает костыль, стараясь не идти в ногу с ними. Они встают в очередь к стойке «Бритиш Эйруэйз» и терпеливо ждут. Движутся вперед вместе со всеми. Не разговаривают. Как и другие пассажиры, стоят, уткнувшись в смартфоны. Они совсем не похожи на тех, в чьих руках судьба этого мира. И на тех, кто хочет протащить оружие в самолет.

– Следующий! – объявляет сотрудник за стойкой.

Сара и Яго убирают телефоны в карман и идут на регистрацию – обычные ребята, которые решили отдохнуть в Европе перед поступлением в колледж. Кристофер прислоняется к стойке и протягивает свой настоящий паспорт. Игроки пользуются подделками, которые изготовил для них Ренцо. Они покупают билеты до Хитроу. Ближайший рейс – через два часа. Никто их ни о чем не спрашивает, и сумка с пистолетами уплывает на ленте конвейера. Яго ждет, пока она скроется из виду, а потом начинает хихикать.

– Кстати, друг, – он смотрит на Кристофера, – мы записали багаж на твое имя.

– Ах ты ж гад!

– Все в порядке, – спешит успокоить его Сара. Она бросает на Яго недовольный взгляд, но на самом деле Алопай считает, что он поступил правильно. Если возникнут вопросы, то полиция заберет Кристофера, а они с Яго успеют сбежать.

За Кристофером можно будет вернуться после встречи с Тиёко. По пути к залу отправления Яго и Сара снова обгоняют Кристофера. Только вчера Сара провела с ним ночь, но, кажется, уже об этом забыла. В гидросамолете она позволила ему обнять ее, но за весь день это был едва ли не единственный момент близости. И сейчас Сара явно больше тянется к Яго. Да, они – Игроки, объединенные общей целью, но есть между ними что-то еще: когда они смотрят друг на друга, воздух буквально искрится, и Кристоферу это не нравится. И еще эта поездка к Стоунхенджу. Ему наплевать на Ключ Земли, человечество и Людей с Неба. Его волнует только Сара. Кристофер боится.

Боится за нее и за себя.

И не может перестать думать о том, кому же из этих двух Игроков суждено умереть.

Байцахан потерял двух двоюродных братьев, одного родного, а теперь еще и руку. Но у него остался Маккавей Адлай, который привез мальчика в частную клинику Аддис-Абебы и оплатил лечение. Байцахан сидит на больничной койке и потягивает через соломинку ледяную воду. Во время срочной операции ему перелили 12 пинт крови, две из которых пожертвовал сам набатеец – универсальный донор.

– Сначала разберемся с аксумитом, потом – с хараппанкой, – неугомонный Байцахан, едва отойдя от наркоза, начинает планировать, как будет сводить счеты с врагами.

Маккавей сидит на деревянном стуле у его кровати и изучает сферу.

– Не знаю, – рассеянно отзывается он.

– Кровь за кровь, брат. Кровь за кровь.

– Нет, – Маккавей качает головой. – Нам нужно сменить тактику. Мы не можем все время мстить.

– Почему нет? – Байцахан почесывает забинтованную культю. – Перебьем остальных, и один из нас победит. Не считая тебя и меня, осталось восемь Игроков. Может, уже меньше.

В глубине сферы зарождается слабое свечение.

– Нет, Байцахан. Ты не слушал кеплера 22b. Один из нас может победить, если остальные будут мертвы, но никаких гарантий нет. Нам все равно нужны ключи. Мы должны выполнить требования Создателей.

– Один ключ у нас уже есть, – Байцахан сплевывает на пол. – Поверь мне, брат. Моя тактика сработает.

Маккавей молчит. Сфера продолжает светиться, но не так ярко, как в первую ночь. Увлеченный кровожадными фантазиями, Байцахан ничего не замечает. А набатеец пристально вглядывается в темный шар, внутри которого сменяют друг друга заснеженная горная вершина, мертвое дерево, костер, играющая в саду с павлинами маленькая девочка, кричащий человек, круг из грубых камней, лабиринт в густой пшенице и, наконец, очень знакомый памятник.

Стоунхендж.

На Стоунхендже сфера останавливается и увеличивает изображение, чтобы Маккавей смог рассмотреть идущего среди монолитов человека. Это Тиёко Такеда.

Маккавей щелкает языком – его осенило!

– Это не Ключ Земли, Байцахан.

– Что?

– Это вообще не ключ, – Маккавей смотрит в глаза напарнику. – Это передатчик.

– Передатчик?

– Да.

– И что он передает?

Маккавей переводит взгляд на сферу и насмешливо наблюдает за бродящей по Стоунхенджу Тиёко.

– Он показывает Последнюю Игру. Эта штука не должна была попасть к нам в руки. Она предназначена для Них. Для кеплеров. Байцахан изумленно моргает. До него тоже начинает доходить.

– Тогда это…

Маккавей наклоняется к дунху:

– Да. Это круче, чем ключ. Гораздо круче.

Он кладет сферу Байцахану на колени, и они наблюдают вместе. Наблюдают за началом конца.

Они приезжают в 4:53 утра. Сара, сидящая за рулем взятой напрокат машины, выключает фары. Перед ними расплывчатыми тенями встают темные монолиты.

Стоунхендж.

Древние каменные часовые.

Хранители секретов, испокон веков наблюдавшие за неспешным течением времени.

Кристофер просовывает голову между передними сиденьями:

– И это тоже построили Люди с Неба?

– Нет, – Сара качает головой. – Это сделали люди Земли. Создатели только показали, как нужно строить и зачем.

Кристофера такой ответ не удовлетворяет.

– Ну и как? И зачем? – не успокаивается он.

– А вот это мы сейчас и выясним.

Яго разглядывает Стоунхендж в бинокль, купленный в магазинчике сувениров в аэропорту. Оптика не самая лучшая, но выбирать им особо не из чего. Тлалок водит головой из стороны в сторону и недовольно морщится.

– Никого, – говорит он, опуская бинокль.

Все втроем смотрят, как с запада наступает гряда облаков, заслоняющая бледные утренние звезды.

– Может, тут никого и нет, – неуверенно бормочет Тлалок.

– Или просто в твой бинокль ничего толком не видно, – ехидно отвечает Сара.

– Как-то странно… – задумчиво произносит Кристофер.

– Что?

– Ну… Стоунхендж – очень популярное место, тут вечно толпы туристов. Разве здесь не должно быть охраны или что-то вроде того?

– Он прав, – нехотя признает Яго.

– Последняя Игра, – выдыхает Сара.

Место подготовили к их приходу, точно так же, как подготовили Большую пагоду диких гусей. То, что произойдет здесь, будет скрыто от взгляда непосвященных. А кеплеры будут наблюдать – и вести счет.

Яго опять прижимается к биноклю:

– Может, мы ее обогнали?

– Вон там! – кричит Кристофер.

От каменного монолита отделяется небольшая тень. Человек. И в руках у него – что-то круглое и тяжелое.

– Бинго! – улыбается Сара.

– Давайте заберем наш ключ, – говорит Яго.

Мотоцикл ревет между ног Аня Лю, пожирая милю за милей асфальт и морозный ночной воздух Южной Англии. Игрок прилетел из Китая на собственном самолете с единственной остановкой на дозаправку в Румынии. Он больше не мог ждать. А поскольку он решил не ждать, тик отступил.

Тиёко.

Так близко.

«Я уже рядом, любовь моя. Уже рядом».

В 2-х км от Стоунхенджа Ань оставляет байк на обочине и достает из седельной сумки кое-какие игрушки. Поднимается на холм и оглядывает окрестности в прибор ночного видения. Видит камни. Тиёко нет. Пока нет. Но он знает, что она близко. Ань чувствует ее, словно эта девушка – его личное солнце, излучающее тепло и свет. Она дает ему жизнь. Ань снова приникает к тепловизору.

И замечает автомобиль, припаркованный у дороги примерно в километре от Стоунхенджа. Трое людей. Двое с оружием.

Ань приближает изображение.

И узнает двоих.

Игроки.

Кахокийка.

Ольмек.

Он наблюдает за тем, как они готовятся.

Потом опускает тепловизор.

Хорошо, что он прихватил с собой пару игрушек.

Яго загоняет обойму в керамический пистолет и убирает его в кобуру на ремне. Сара завязывает волосы в хвост и рассовывает запасные патроны по карманам. Кристофер меряет шагами асфальт. Ему отвели роль водителя на случай, если им придется срочно уезжать. Не сказать, что Кристофер очень этому рад, но выбора у него нет.

– Бах-бах… бах! – поворачивается к нему Сара. – Два выстрела подряд и через секунду – третий. Это сигнал. Услышишь – приезжай за нами.

– Понял.

– Готова? – Яго смотрит на Сару.

– Да.

Тлалок выходит на дорогу и окидывает взглядом Стоунхендж.

Сара берет Кристофера за руку и тихонько сжимает:

– Жди нас в машине.

– Хорошо.

– И не расслабляйся.

– Если сигнала не будет, когда мне за вами приехать?

Сара качает головой:

– Если сигнала не будет, значит, мы мертвы и ты должен как можно скорее отсюда убираться. Должен, слышишь? Здесь будет небезопасно. Так что не вздумай отправляться на поиски. Для меня Последняя Игра закончится.

Кристофер угрюмо кивает:

– Но ты же не планируешь бросать меня сейчас? Ведь вы можете получить то, что нужно, и спокойно уехать, а я буду сидеть тут, как дурак.

– Этого не случится. Обещаю.

Кристофер пытается отыскать в ее глазах намек на ложь, но Сара говорит совершенно искренне.

– Послушай, то, что случилось в отеле… – она замолкает и отводит взгляд.

– Поговорим об этом позже, – машет рукой Кристофер, чувствуя, как по спине крадется холодок. «Если это позже когда-нибудь наступит».

Яго свистит; они оборачиваются и видят, как Тлалок крутит пальцем в воздухе, намекая, что пора бы поторопиться.

Сара наклоняется и быстро целует Кристофера.

– Мне надо идти. Прости, что все так получилось. Я не хотела…

Прежде чем она успевает сделать хоть шаг, Кристофер заключает ее в объятия:

– Мне тоже очень жаль, Сара. Иди, надери пару задниц – и возвращайся.

– Обязательно, – улыбается Алопай.

Кристофер улыбается в ответ, после чего Сара бежит к Яго.

– Я люблю тебя, – шепчет Кристофер ей вслед. – Я тебя люблю.

Это Последняя Игра.

Тиёко опускает диск на Алтарный камень и поднимает глаза к небу. Над Англией – и над всем миром – клубятся серые тучи.

На зеленые равнины наползает туман. Звезды меркнут, отступая перед тяжелым облачным пологом.

Тиёко смотрит на диск, лежащий в едва заметном углублении на поверхности монолита. Многие века на эту неровность не обращали внимания, а она ждала своего часа – и дождалась.

Диск ложится в углубление, хотя его края не совсем с ним совпадают. Тиёко гладит узоры на камне и улыбается – она знает, что всего лишь шаг отделяет ее от Ключа Земли. Девушка опускает руки на диск и нажимает.

Какое-то время она давит на камень.

Потом ее руки замирают над рельефной поверхностью диска; Тиёко собирает энергию ци в кончиках пальцев, и Алтарный камень, словно откликаясь на ее зов, начинает дрожать.

Вслед за ним содрогается земля.

Тиёко пытается удержать равновесие.

Где-то в полях кричит куропатка.

Тиёко думает об Ане.

Истерзанном Ане.

Ане, который должен был сейчас быть с ней.

«Жизнь не похожа на смерть. Ты должен был это увидеть».

Это Последняя Игра.

Кристофер сидит на водительском месте и нервно барабанит пальцами по рулю. Нажимает на педаль сцепления – и отпускает. Потом снова нажимает. Дергает рычаг коробки передач. Смотрит в небо.

Ожидание становится невыносимым.

Сара ушла 23 минуты назад.

С ним.

Воображение Кристофера разгулялось не на шутку. Парень не находит себе места. Нужно идти за ними! Он вылезает из машины. Обходит вокруг нее. Садится обратно. Застегивает ремень. Вставляет ключ зажигания. Хочет завести двигатель, но в последний миг останавливается.

Если бы Кристофер курил, он бы точно сейчас закурил.

Вместо этого он опускает окно. Небо неудержимо светлеет, хотя вокруг по-прежнему темно. Рассвет сегодня явно будет тусклым – под стать его настроению.

На душе у него тоже пасмурно.

Кристофер ждет.

Сжимает руль так, что белеют костяшки пальцев. Отпускает.

– Да пошло оно… – бормочет он.

Снова берется за ключ, но прежде чем успевает повернуть, чувствует прикосновение холодного металла к виску.

– Не стоит.

Юношеский голос с резким акцентом.

Кристофер скашивает глаза к боковому зеркалу и видит щуплого подростка в черном спортивном костюме, увешанного гранатами, баллончиками и странными устройствами, о предназначении которых парень может только догадываться.

Он бы в два счета разделался с задохликом, вот только…

Вот только у него есть оружие, а у Кристофера нет.

– Руки на руль, – английские слова даются Аню с трудом.

«Как он меня нашел? А, точно, еще один Игрок, чтоб их…» Кристофер делает, что ему велено. Ань отступает на шаг от машины:

– Открой дверь. Покажи руки. Вылезай. Слишком быстро – и я стреляю. Не покажешь руки – стреляю. Молчать. Понял? Скажи да.

– Да.

– Хорошо. Теперь делай.

Кристофер вылезает из машины, держа руки так, чтобы Ань их видел. Удивительно, но он ни капельки не нервничает. Человек ко всему привыкает. Это уже 4-й Игрок – не считая Сары и Яго, – с которым он встретился, и этот 4-й Игрок, по-видимому, собирается его похитить. И он выглядит слабее своих предшественников.

– Лови.

Кристофер инстинктивно вскидывает руку и хватает то, что кинул Ань.

Гранату.

– Боевая. Уронишь – взорвется.

Кристофер осторожно разглядывает гранату:

– Тебя ведь тоже накроет.

– Нет. Особая. Сам сделал. Маленький взрыв. Оторвет тебе руки, пробьет легкие, сердце. Меня только забрызгает. Сильно забрызгает. Но ничего. Понял? Скажи да.

– Да.

– Хорошо. Отвернись. Не смотри.

Кристофер чувствует, как подстегнутое адреналином сердце бешено колотится в груди. Наверное, Игроки знают, как замедлить пульс. Надо было спросить Сару… Он поворачивается к машине. Ань неслышно подходит сзади, накидывает веревку ему на шею и затягивает петлю. Потом отступает на несколько шагов, не выпуская из рук девятифутовый поводок.

– Я делаю бомбы. Особые бомбы. Это специальная веревка.

У тебя на шее – бомба. У меня – взрыватель. Дерну – потеряешь голову. Есть еще один взрыватель. Биометрический. Умру – потеряешь голову. Он включен. Понял? Скажи да.

– Да, – умудряется выговорить Кристофер. Удавка стягивает шею, губы не слушаются, ладони покрываются потом, в ушах стучит кровь.

«Надо было слушать Сару, – в который раз думает он. – Меня не должно было быть здесь».

– Можешь выбросить гранату.

– Она не взорвется?

– Нет. Я соврал. Но не насчет веревки. Можешь проверить, если не боишься остаться без головы. Понял? Скажи…

– Да.

Ань улыбается. Кристофер выкидывает фальшивую гранату.

«Надо было слушать Сару».

– Хорошо. Иди. К Стоунхенджу. Мы пойдем. К твоим друзьям.

Алтарный камень дрожит.

Тиёко чувствует покалывание энергии в кончиках пальцев, словно там собрался электрический ток.

Колени у нее трясутся.

А потом все вдруг прекращается.

Тиёко отступает от камня и озадаченно смотрит на диск.

Не сработало.

«Но почему?»

Знакомый голос прерывает ее размышления:

– Ты неправильно делаешь.

Тиёко резко поворачивается, и спрятанные в рукавах сюрикены срываются с рук. Сара отклоняется и налету перехватывает смертоносные металлические звездочки.

– Ты не единственная, кто прошел тренировки, Му – улыбается она.

Тиёко поднимает раскрытые ладони в знак примирения.

Сара делает шаг вперед:

– Не ожидала меня здесь увидеть?

Тиёко выглядит подавленной. Она хлопает один раз и склоняет голову, словно извиняясь. Потом кивает на Сару, показывает два пальца и наклоняет голову к плечу. Спрашивает, где остальные.

– Здесь, – вместо Сары отвечает Яго, все это время стоявший за южным трилитом, тем самым, на котором выгравирован кинжал. Его пистолет смотрит Тиёко прямо в лоб.

Такеда выглядит спокойной, но глаза ее мечутся от Яго к диску, к Саре и обратно. Алопай перехватывает взгляд японки.

– Предлагаю сделку, – говорит она. – Мы заберем диск и возьмем Ключ Земли. У тебя есть выбор: ты нам не мешаешь – или Яго вышибает тебе мозги.

– С огромным удовольствием, – скалится Тлалок. – На этот раз я не сплю, pita.

Выбор у Тиёко небогатый. Она не может отдать диск этим двоим – артефакт принадлежит ее Линии, ее народу. Так было и будет всегда. Такеда по-прежнему держит руки перед собой; дыхание ровное, сердце не сбивается с ритма. Энергия ци собралась в тугой шарик внизу живота. Тиёко слышит, как Яго давит на спусковой крючок.

– Слишком долго думаешь, – говорит он.

Тиёко машет в сторону диска и алтаря. Потом пожимает плечами и сводит ладони в молитвенном жесте.

– Хватит дергаться! – предупреждает ее Яго.

– Хочешь узнать, как это работает? – спрашивает Сара. – Я правильно поняла?

Бросив на Яго опасливый взгляд, Тиёко кивает.

– Я разгадала свою подсказку. Она привела меня к ответам. Если бы ты тогда осталась с нами, может, мы и с тобой бы поделились.

– Но теперь проваливай, – рычит Яго.

Тиёко держится невозмутимо, но внутри у нее все кипит от злости.

«Я поторопилась. Идиотка. Мне не хватило терпения».

Она отступает на шаг назад. Яго снова упирается пальцем в спусковой крючок: от выстрела его отделяют 0,7 мм. Тиёко склоняет голову, признавая поражение, и указывает на диск, разрешая Саре его забрать. Та подходит к алтарю.

– Правильное решение, My. А теперь отойди туда, – Яго указывает пистолетом, где должна стоять Тиёко. – Медленно и без резких движений.

Тиёко смотрит на Яго, оценивая расстояние и прикидывая, как обезоружить Тлалока. Он ошибочно принимает ее колебание за испуг:

– Не волнуйся. Стрелять не буду. В отличие от тебя, я свое слово держу.

Тиёко отходит в сторону, а Сара убирает сюрикены за ремень и приближается к Алтарному камню. Девушка кладет руки на диск и чувствует кипящую в нем энергию. Осталось только найти для него правильное место.

Она поднимает диск и шепчет:

– Вот и все.

Но прежде чем Сара успевает его развернуть, до нее доносится самоуверенный голос с китайским акцентом:

– Нет, кахокийка. Еще не все.

Сара выхватывает пистолет и целится туда, откуда слышится голос. Яго продолжает держать Тиёко на мушке. В глазах Такеды он различает грусть и облегчение. А еще – любопытство. Из-за северной группы камней на внешнем круге выходит Кристофер. Он держится спокойно и вызывающе. Сара замечает у него на шее черную веревку. Алопай ждет. Через 2,3 секунды на площадке появляется Ань Лю. Сара целится ему точно в лоб. И собирается нажать на спусковой крючок.

– Не стоит, – предупреждает ее Ан. – Веревка – бомба.

Если умру – парень тоже умрет. Биометрический датчик.

У меня тоже есть взрыватель. Делай, что я скажу, или он умрет. Голову потеряет. Взорвется. Поняла?

– Ты-то что здесь делаешь? – не выдерживает Яго. – Тиёко, он с тобой?

– Тиёко помогла мне в Китае, – объясняет Ань. – А теперь я помогу ей. Отдайте то, что ей нужно. Или парень умрет.

– Сара, прострели ему башку! – говорит Кристофер; его голос звенит от гнева. – Он блефует.

Ань натягивает веревку:

– Тихо. Не блефую. Не глупи.

Сара возвращает палец на спусковой крючок. Она знает Кристофера лучше, чем кто-либо на земле. Она видит, что он лжет – Ань действительно может убить его в любую секунду. Кристофер хочет, чтобы Сара его пристрелила, потому что боится того, что случится, если она отступит. Боится, что из-за него она проиграет. Взгляд Кристофера умоляет Сару не колебаться. К горлу Алопай подступает комок, она с трудом сглатывает.

Тиёко начинает громко хлопать, пытаясь привлечь внимание.

Ань смотрит в ее сторону. Такеда качает головой и жестом просит его успокоиться. «Жизнь не похожа на смерть», – мысленно произносит она, отчаянно желая, чтобы Ань ее услышал. Игрок Линии Шань понимает: Тиёко хочет, чтобы он остановился.

Но у него другие планы.

Никогда прежде Тиёко так не жалела о своей немоте.

Утренний сон Стоунхенджа нарушает выстрел; пуля пролетает в миллиметре от ее волос.

– Я сказал: не двигайся! – рычит Яго.

Тиёко замирает на месте.

– Сара, стреляй! – просит Кристофер; голос срывается, но он продолжает: – Он блефует.

– Нет.

– Стреляй!

Сара смотрит на Аня Лю. Диск лежит на камне позади нее. Монолит с кинжалом – по правую руку Ей нужно всего несколько секунд.

– Стреляй!

Ань прячется за Кристофером. Теперь Сара не уверена, что сможет в него попасть.

– Нет. Парень умрет, – напоминает Ань.

– Не двигайся! – кричит Сара.

Ань застывает. Теперь из-за Кристофера видна лишь часть его лица.

– Сара, он врет. Пристрели его.

– У меня кончились патроны.

– Да ладно! – улыбается Кристофер. – Ты же Сара Алопай. У тебя всегда есть патроны. Давай.

Сара чувствует, как в животе ворочается холодный комок. Она смотрит на Аня. Яго не сводит взгляд с Тиёко. Тиёко наблюдает за Анем. Глаза Аня перескакивают с одного Игрока на другого.

Кристофер неотрывно смотрит на Алопай. Кристофер Вандеркамп. Ее школьная любовь. Красивый, упрямый, безрассудный парень, который не должен находиться здесь.

Яго говорил, что любовь не делает ее слабой. Наоборот, она дает ей силу.

Делает Сару человеком.

Но это – Последняя Игра.

И Сара больше не может позволить себе оставаться человеком.

Она никогда уже не будет нормальной. Ей придется измениться.

Что-то обрести. От чего-то отказаться.

Она – Игрок, кахокийка, надежда своей Линии.

Она борется за свою семью.

За свое будущее.

За будущее человечества.

– Я люблю тебя, Кристофер, – тихо произносит она.

– И я люблю тебя, Сара, – кивает он.

– Отдай диск Тиёко, или он умрет! – вопит Ань.

– Я полюбила тебя с первой секунды. И буду любить всегда.

– И я. Всегда любил и всегда буду любить. А теперь избавься от этого придурка.

– Диск! – вопит Ань. – Или он умрет!

На лице Сары появляется нежная, грустная улыбка.

– Ты должен был послушать меня, Кристофер. Я не хотела, чтобы все так закончилось.

В глазах Кристофера – страх, смешанный со смирением.

– Знаю. Прости.

Улыбка Сары гаснет. Кристофер видит, как девушка, которую он любит, исчезает, уступая место кому-то другому. Жесткому, собранному, беспощадному бойцу. Этот человек не вызывает у него никаких чувств, кроме страха. Кристофер не хочет жить в мире, где Саре приходится носить эту маску. Алопай смотрит на него: в ее глазах – ни тени сомнения, рука с пистолетом не дрожит. Они всегда без труда угадывали мысли друг друга; для понимания им не нужны были слова. Поэтому для Кристофера не было никого ближе Сары, а для Сары – никого роднее Кристофера. И сейчас он точно знает, что она собирается делать. Она будет стрелять. Стрелять так, чтобы наверняка вывести Аня из Игры.

– Ты всегда говорила о выборе, Сара. О том, что только мы выбираем, кем нам быть и что делать. Но ты ошибалась. У тебя выбора не было. За тебя все решили еще до твоего рождения.

Сара смотрит на него.

– Поступай так, как считаешь нужным. Я прощаю тебя – и прошу прощения за то, что тебе приходится это делать, – голос Кристофера едва слышен. – Ты должна выиграть. Ради меня.

Сара кивает и тихо отвечает:

– Хорошо.

Кристофер закрывает глаза. Сара нажимает на спусковой крючок. Пуля вылетает из патронника, рассекает воздух и пробивает череп и мозг Кристофера Джеймса Вандеркампа, в одно мгновение лишая его жизни.

Но на этом она не останавливается. Следом за Кристофером пуля поражает Аня Лю точно в лоб. Его отбрасывает назад, и он остается лежать на земле с запрокинутой головой.

В следующую секунду веревка на шее Кристофера Вандеркампа взрывается, и выше груди парень превращается в кровавое марево. Нижняя половина его туловища валится на землю.

Ань говорил правду.

Время замедляется.

Для всех, кроме Сары.

Она бросается к алтарю, хватает диск и бежит к камню, на котором выгравирован кинжал. И накладывает артефакт на изображение, точно повторяя наскальную картину из альпийской пещеры. Вот только теперь не наследница My, а кахокийка призывает Ключ Земли. Сара прижимает диск к камню, но в следующий миг понимает, что в этом нет необходимости: сарсеновый монолит обволакивает артефакт, подобно ртути, и диск начинает вращаться. Камень выталкивает из его центра маленький шарик, который падает Саре на ладонь. Остальную часть диска сарсеновый блок поглощает, после чего окрестности сотрясает взрыв.

Тиёко бежит к Аню. Яго пытается держать ее на прицеле, но это не так-то просто: земля дрожит, воздух искрит от электричества, а небо, несмотря на близкий рассвет, стремительно темнеет. Игроки с трудом удерживаются на ногах.

Тиёко опускается на колени возле Аня и хватается за ближайший камень, чтобы не упасть.

Но камень тоже движется.

Вверх, прочь из земли.

Под ногами появляются трещины, но не где попало, как во время землетрясения, а четкими кругами, которые движутся друг в друге, словно шестеренки огромного механизма. Кажется, будто нечто сокрытое стремится вырваться на свободу, попутно разрывая древний Стоунхендж. Сара оказывается во внутреннем круге; она стоит на коленях, и рыдания сотрясают ее тело. Она добыла ключ. Ключ Земли. Первый из трех. И выиграла первый раунд Последней Игры. Первый раунд Игры, которая определит будущее всех, кого она знает и любит. Ее друзей, ее семьи. Теперь она может спасти их. Всех, кроме одного. Того, кого она любила больше всех. Кристофера. Сумасшедшего, упертого Кристофера. Он мертв. Лежит с простреленной головой. И стреляла Сара. Он бы все равно погиб, поэтому она решила облегчить его участь. Акт милосердия, акт любви. И хотя сердце ее разрывается на части, Сара знает, что Кристофер это понял. Она видела его лицо и слышала последние слова. «Ты должна выиграть. Ради меня». И она выиграет. Сара сжимает в руке Ключ Земли и сквозь слезы клянется исполнить предсмертное желание Кристофера. Ради него, ради их любви. Она выиграет. Камень поднимает Сару все выше, и она клянется своим сердцем, своей семьей и своей Линией, что вырвет победу у других Игроков. Яго, Тиёко и Ань остались во втором круге; земля под ними тоже поднимается, но не так высоко. Такеда пытается удержаться на ногах; она гладит лицо Аня, тщетно выискивая признаки жизни. На мгновение ей кажется, что она смогла уловить слабый пульс – последнее биение измученной души. Тиёко рада, что Ань пришел за ней, но не понимает почему? Почему все так вышло? Почему он не остановился? Почему не захотел играть на стороне жизни?

В это мгновение Тиёко ненавидит Последнюю Игру. За всю свою жизнь, наполненную изнурительными тренировками и смертью, отравленную ненавистью к собственному предназначению, она никого и ничто не ненавидела с такой ослепляющей яростью.

Тиёко улыбается и целует Аня в щеку. Земля трясется, словно в припадке. После смерти Ань наконец-то обрел покой.

Ни тика, ни судорог. Его тело и душа больше не мучаются.

И теперь они вместе.

«Жизнь не похожа на смерть», – снова думает Тиёко.

Ее губы приходят в движение. Она пытается говорить. Из глаз Такеды катятся слезы. «Я должна идти, – хочет сказать она. – Должна, любовь моя».

Тиёко встает и отворачивается от Аня. Земля все никак не успокоится; вырвавшееся из ее недр сооружение поражает своим величием. Такеда поднимает руки вверх и делает шаг в сторону Яго.

– Берегись! – кричит Тлалок, превратившийся в плохо различимое пятно футах в 20 от нее.

Тиёко оборачивается и задыхается от порыва холодного воздуха за секунду до того, как на нее обрушивается кусок скалы весом в 21 тонну, сокрушая тело японки ниже пояса.

Такеда падает рядом с Анем – древний камень его не коснулся.

Тиёко берет его за руку.

И умирает.

Яго смотрит на то, что осталось от Тиёко. В этот миг, несмотря на Игру, на то, что она нарушила свое слово и предала их, ему жаль наследницу My. Но времени на переживания нет. Нужно найти Сару.

Яго пытается разглядеть ее среди крутящихся шестеренок Стоунхенджа и видит Алопай в центральном круге. Стоящие подковой сарсеновые монолиты высятся над ней, словно прутья гигантской клетки.

Сара, пошатываясь, идет вперед; сердце бьется так, будто она пробежала гонку, слезы застилают взгляд. Она думает о Кристофере и о ключах, которые еще предстоит найти.

А земля вокруг выпускает на волю то, что тысячелетиями дремало в забвении, – древний, изначальный Стоунхендж, который был замаскирован скромным подобием, возведенным руками человека. Этот Стоунхендж построили не люди, а боги, Аннунаки, Люди с Неба, кем бы они ни были. Те же существа, которые создали и нас. И они использовали не камень, а металл, золото, стекло и другие неизвестные материалы и неведомые технологии. Сооружение Аннунаков продолжает расти, и монолиты, оставшиеся на нижнем уровне, начинают заваливаться, подобно многотонным костяшкам домино. Падая, каждый распахивает землю, поднимая тучи пыли, и в какой-то миг Сара замечает, что движение блоков подчинено определенной логике – они складываются в узор и указывают на высящийся в 256 футах от нее непотревоженный Пяточный камень.

За ним стелется по земле серая лента дороги, убегающей к зеленым холмам; эти холмы, Англия, Европа, да и весь мир еще не понимают, что ничто уже не будет прежним, что грядет необратимый хаос и люди никогда не узнают, почему он обрушился на землю, и не поверят, кто несет за него ответственность.

– Сара! – истошно кричит Яго, но его голос тонет в грохоте очередного взрыва. Волна отбрасывает Игроков на землю, и серое небо светлеет. У Сары звенит в ушах, перед глазами все плывет, но ей удается встать на ноги. Пяточного камня больше нет. На его месте – идеальная воронка диаметром 15 футов.

Вырвавшийся из земли Пяточный камень устремляется вверх, подобно ракете. Окутанный белым сиянием, он прорывает гряду облаков и мчится сквозь слои атмосферы.

Через несколько секунд он скрывается из виду.

Но свет остается. Стоунхендж, словно маяк, посылает сигналы в космос. Сара вспоминает луч света, вырвавшийся из вершины Большой белой пирамиды в Китае. Этот свет неудержимо влечет Сару. Он будто зовет ее. Звон в ушах усиливается, она почти ничего не слышит. Остановившись у границы света, Сара протягивает руку вперед.

Да.

Да.

Да.

Голос звучит у нее в голове.

Да.

Яго продолжает звать Сару, но она его не слышит. Во всем мире остался только голос, твердящий: да да да. Она падает на землю и тянется к свету. Наконец она прикасается к нему рукой; холодный, слепящий, он впивается в кожу и зовет еще громче: да да да. Сара вступает в круг света – да да да — и взмывает на 30 футов над землей. Ее глаза становятся белыми – ослепительно, устрашающе белыми – и она видит: Марка, чья гниющая плоть уже стала добычей падальщиков и червей.

Калу, чье наполовину сгоревшее тело лежит в заполненной золотом подземной комнате.

Элис, спящую рядом с пятнистой собакой.

Покрытого повязками Хиляля и ухаживающего за ним старика.

Эшлинг, идущую через лес: в руке у нее винтовка, она выслеживает оленя.

Байцахана, который раздраженно прилаживает к культе стальной крюк.

Маккавея, уставившегося в раскаленную сферу.

Яго, который смотрит на тело Кристофера и явно не может поверить своим глазам.

Мертвую Тиёко, одной рукой сжимающую руку Аня, а вытянутым пальцем другой рукой указывающую на 175°21′37″.

Шари – она что-то готовит на кухне, и маленькая девочка крутится у нее под ногами.

Кеплера 22b в окружении ему подобных – они улыбаются и аплодируют ей.

А еще Сара видит свет, бесконечный свет, движущийся сквозь безграничное космическое пространство.

Ключ Земли – у нее.

Она опередила остальных.

И если они хотят победить, им нужно забрать у нее Ключ.

Но она к этому готова.

Сара Алопай, дочь Короля Птиц и Небесной Королевы, 4240-й Игрок 233-й Линии будет ждать их.

Ключ – у нее в руке.

Кристофер – в ее сердце.

Она готова сразиться.

Ради него.

Ради него.

Она открывает глаза.

Свет медленно гаснет.

Она возвращается на Землю.

Сара Алопай.

Дочь Короля Птиц и Небесной Королевы.

Обладательница Ключа Земли.

Падает.

Всего 11 дней прошло с тех пор, как Шари Чопра разгадала загадку, которую небесные боги вложили ей в голову. И вот она стоит на кухне и толчет нут плоской стороной ножа; Шари не думала о Последней Игре уже 58 часов – своеобразный рекорд. Маленький черно-белый телевизор с вешалкой вместо антенны ловит один-единственный канал. Сквозь снежную пелену помех пробивается болливудская песня о любви и о том, как она прекрасна. Коричневая курица с важным видом пробегает через кухню; вслед за ней с криками «Иди ко мне, ужин!» мчится малышка Элис. Вскоре девочка с курицей исчезают в саду.

Шари смеется про себя – дочь так на нее похожа! – и не сразу обращает внимание на то, что музыка внезапно смолкла.

А потом на маленькой кухне раздается голос…

Уважаемые Игроки, я обращаюсь к вам.

Он.

Она.

Оно.

кеплер 22b.

Шари поворачивается к экрану. Оттуда на нее смотрит мужчина, чья внешность отдаленно напоминает азиатскую: круглые глаза, высокие скулы, тонкий нос, полные губы. Темные волосы разделены пробором. Верхняя пуговица рубашки расстегнута.

Странная маскировка.

Прочитать правила и нормы можно на странице

www.endgamerules.com