© Дарья Яржамбек / Юрий Остроменцкий, дизайн обложки.

© Иван Колпаков, составление

© ООО «Издательство АСТ», 2015

В этой книге разные хорошие люди вспоминают, чем была для них «Лента» и что они делали в «Ленте»: соблюдая законы жанра, с этого и начну. Я прожил рядом с «Лентой» последние три года, написал для нее несколько колонок – хотя мог бы гораздо больше; провел бессчетное количество часов в кабинете Гали Тимченко – в основном валяясь на диване; непрерывно стрелял у сотрудников «Ленты» сигареты – и как только они это терпели; время от времени выпивал с ними по бокалу – хотя предлагали гораздо чаще. Я наблюдал, как работает «Лента», с кратчайшего расстояния, какое только возможно.

Прочитав эту книгу, я понял, что ничего не знаю о «Ленте».

Вообще-то, за тем, как работает «Лента», наблюдали с кратчайшего расстояния миллионы – и поэтому часто кажется, что всем про «Ленту» и так все понятно. Для недоброжелателей – это агрегаторы, это копипейстеры, это просто поток переписанных чужих новостей, велика ли хитрость. Для фан-клуба из числа подписчиков в соцсетях – это свои чуваки, с которыми можно поругаться в паблике или вместе поржать на онлайнах. Для несметного числа пользователей – это непременный атрибут жизни, что-то вроде утренней чашки кофе, нечто настолько привычное и обязательное, что странно задаваться вопросом, из чего оно сделано и как устроено. В последние месяцы – это еще и героическая (без всякой иронии) редакция, которая ушла с высоко поднятой головой, когда темные силы начали очередное наступление на свободу слова.

Прочитав эту книгу, вы поймете, что тоже ничего не знаете о «Ленте».

Эту книгу можно с равным успехом читать как учебник, объясняющий основы профессии, или как сентиментальные мемуары: прагматический интерес к тому, как устроена редакция, будет неизбежно перемешиваться с завистью к людям, у которых в жизни была такая работа, такая команда, такое невероятное приключение. И тут же становится понятно, почему далеко не у всех (в том числе ныне работающих под этим названием) получается этому научиться и это пережить. Из книги видно то, что никогда невозможно было считать с экрана: прежде всего, что «Лента» – это дикое количество вложенного в нее труда, буквально физических усилий: когда не спишь по несколько суток, пишешь по десять срочных новостей за минуту, мгновенно переключаешься с хоккейного онлайна на аналитику нефтяного рынка и еще ищешь ко всему этому картинки и обрезаешь их в четырех необходимых форматах. Это шахта – и, продолжая неуместную метафору, в информационном Донбассе тебе приходится не столько бегать с автоматом, защищая русский мир (или, там, свободу слова), сколько опускаться на 12 часов в шурф, часто в ночную смену.

Впрочем, долбить в стенку отбойным молотком – дело нехитрое: «Лента» – это еще и невероятно детализированные правила, стандарты, законы, по которым делаются новости. Пока факультеты журналистики открывали отделения пиара и устраивали творческие встречи с обленившимися знаменитостями, здесь сама собой образовалась мощнейшая школа – в текстах Вячеслава Варванина, Дмитрия Иванова и Александра Амзина можно найти фрагменты этого ненаписанного учебника; впрочем, как и в любой правильной и настоящей школе, в «Ленте» не учили по книжкам, эти умения передавались от человека к человеку, как вирус, воздушно-капельным путем.

«Лента» – это четкое понимание, как надо, которое в какой-то момент из просто набора профессиональных норм превращается в этику: приклеивать к новости вчерашние бэкграунды или договариваться со смотрящими от Кремля, как правильно «подсветить» тему – это не просто непрофессионально, это неправильно, западло, не по-пацански. Я рискую сбиться на совсем неприличный пафос, но в «Ленте» больше всего поражает это постоянное усилие, попытка прыгнуть выше головы, даже когда можно позволить себе развалиться в кресле и подсчитывать дивиденды – все равно сделать еще круче, зайти с неожиданной стороны, нажить на свою голову приключений. Текст Галины Тимченко, возможно, впервые показывает, насколько сложной и продуманной была стратегия «Ленты», смысл которой – не в защите, как часто принято считать, тех или иных свобод, ценностей или собственной независимости, а в том, чтобы сделать из «Ленты» То, Чем Она Должна Быть, превратить ее в главное издание страны.

Эта книга – не рассуждения о том, как здорово было бы, если бы; это история успеха: у «Ленты» все получилось, именно поэтому в Москве весной 2014-го вопрос «что ты теперь читаешь?» почти никогда не имеет отношения к книжкам, именно поэтому мы чувствуем сквозняк оттого, что это место свободно.

У меня не получается говорить о «Ленте» в прошедшем времени – даже не потому, что ресурс под этим названием жив и как-то функционирует. «Лента» никуда не делась, ее можно найти в архивах, она жива в том, что пишут на других страницах работавшие здесь люди, она остается дико вдохновляющим примером того, что можем, если захотим – и обязательно прорастет и возникнет заново, самым непредсказуемым образом и в самых неожиданных местах, потому что ничто никогда не заканчивается и ничто не проходит зря.

Я ужасно жалею иногда, что прожил много лет рядом с «Лентой» и так и не договорил, не написал, не узнал, не понял. И еще эти чертовы сигареты. В общем-то, мысль моя очень проста, и если не удалось ее выразить этим несуразным текстом, давайте я коротко скажу напоследок.

Спасибо вам, родные, за то, что вы есть, за то, что есть «Лента», за эту книжку, в конце-то концов.

Во Владикавказе я пересаживаюсь в черную «Волгу».

За десять минут до этого, помятый и сонный, после трех с лишним часов дороги по горному серпантину из Тбилиси, я вылез из автомобиля на безлюдную ночную площадь, освещенную бледными желтыми фонарями. Водитель, обещавший довести меня до точки назначения – Цхинвали, теперь решил ехать в сауну к «отличным девочкам, которые так расслабят, что забудешь и про работу в Москве, и про свою девчонку». Я сажусь на тротуар рядом с закрытым рестораном; на его крыше красными буквами светится вывеска «У Светланы». Начинаю обдумывать, куда двигаться дальше – утром хорошо бы оказаться в столице Южной Осетии, чтобы не сбился график командировки для текста, посвященного пятилетию войны, да и не хочется лишний раз платить за гостиницу.

Обхожу ресторан и замечаю ту самую черную «Волгу». Внутри на сиденье, украшенном деревянной массажной накидкой, похрапывает седой осетин. Стучу, он мгновенно просыпается, не удивляется вовсе и сразу соглашается ехать. Протягивает руку: «Я – Гамлет».

Наверное, пора объяснить, зачем я это рассказываю. Перед тем как уйти из «Ленты» после событий 12 марта [2014 года, когда была уволена Галина Тимченко, а редакция объявила о своем уходе практически в полном составе], я написал колонку – о том, что меня удивляло в каждой «ленточной» командировке и не отпускало потом в Москве. Лучше, чем тогда – на эмоциях, – не напишешь. Я писал о том, что работать репортером не так уж сложно. Ты приезжаешь на место, осматриваешься, подмечаешь детали, подслушиваешь случайные разговоры, изучаешь местные новости, разговариваешь с героями событий, читаешь что-нибудь про похожие события, встречаешься с местными журналистами и правозащитниками, катаешься с каким-нибудь всезнающим бомбилой, снова разговариваешь с героями событий. А потом происходит волшебство.

Оно приходит незаметно, когда чуть отпускаешь тему; а вместе с ним ты отправляешься в такие уголки, в которые сам бы никогда не забрался. Именно там обнаруживаются детали, без которых текст получился бы вялым и блеклым, и герои, без чьих реплик все бы развалилось. Откуда волшебство берется – я не знаю. Может, просто удача. Может, репортерская способность замечать детали. С бывшим руководителем отдела спецкоров «Ленты» Иваном Колпаковым мы такие случаи романтизировали – и считали, что ответственен за них божок журналистики.

Многие истории начинаются задолго до того момента, с которого их обычно начинают рассказывать. История Гамлета, конечно – не про встречу с московским журналистом. У него во время той войны погибла мама. Он помнит, как это произошло, буквально по минутам. И рассказывает об этом, пока мы едем по Рокскому тоннелю.

По его словам, обстрел начался поздно ночью, в полдвенадцатого. Гамлет вместе со своей семьей жил на седьмом этаже в панельной многоэтажке, на самом краю Цхинвали, в самом ближайшем районе к грузинскому Гори. Как только раздались первые выстрелы, Гамлет вышел на улицу – посмотреть, что происходит. Думал, постреляют и остановятся – как обычно случалось: в последние две недели стреляли каждую ночь, и на окраинах люди почти не спали. Он увидел, что в этот раз все серьезнее – начался обстрел из «Градов».

Гамлет предложил своей 85-летней матери спуститься в подвал, но та отказалась. Он говорит: сложно было поверить, что так могут стрелять по городу с людьми. Остальная семья все же спустилась в подвал. Обстрел продолжался всю ночь, несколько раз выглядывали на улицу – город горел. Ближе к утру в подвал забежала заплаканная женщина с шестого этажа. Она сказала, что снаряд попал в седьмой этаж. Гамлет побежал наверх и обнаружил обожженное тело матери на пороге – ее отбросило с кровати.

Чуть позже, когда немного стихло, Гамлет позвал соседа, и они перенесли тело на нижний этаж и положили под полки.

Гамлет рассказывает свою историю спокойно – так же, как и ведет автомобиль. Он говорит, что настроение в подвале, в котором они прятались, описывалось словом «п*здец». В одну из передышек он отправился с соседом искать гроб в другой район города. Они сели в «Волгу» (на которой мы как раз едем) – у нее после бомбежки не осталось стекол, но колеса и двигатель не пострадали. Ехать по городу было тяжело, дороги завалило шифером, ветками, камнями. Гроб нашли. На следующий день Гамлет посадил двух сыновей и тещу в «Волгу», и они уехали во Владикавказ.

Когда мы приезжаем в Цхинвали, Гамлет отвозит меня в единственную местную гостиницу, а потом проводит экскурсию. Цхинвали не выглядит как город, пять лет назад переживший артиллерийскую атаку и бои на улицах. В том смысле, что кажется – это на самом деле было вчера. В большинстве домов – дыры от осколков, часто попадаются разрушенные и брошенные здания. Много железных ограждений и ворот, изрешеченных пулями. На окраинах в домах остались дыры от танковых снарядов – некоторые жители такие попадания заделывают кирпичом, иные просто приколачивают деревянную дверь. По улицам ходят югоосетинские военные – в разной форме, с разным оружием; они выглядят как партизаны. Телефонная связь не восстановлена, из мобильных операторов ловит только «Мегафон».

Мы ходим с Гамлетом по Цхинвали. Он говорит: вон там на горе возвышается крест, под которым расставлены машины, сожженные грузинскими войсками.

Иногда героями истории люди становятся непосредственно на твоих глазах. И тогда ты отрываешься и наслаждаешься волшебством, которое подбрасывает и подбрасывает сценки.

Волгоград, конец 2013 года. В витрине палатки «Фрукты» над горками мандаринов мигает гирлянда. В пяти метрах от нее – полицейское оцепление. В пятидесяти метрах – взорванный утром троллейбус. Он напоминает неумело вскрытую перочинным ножом консервную банку – центральная часть неестественно вывернута, крыши нет, стенки раскурочены. Вокруг валяются двери, куски резины и что-то неопознаваемое. В предновогоднем Волгограде большая беда.

Полицейские в оцеплении неразговорчивы. Полицейское руководство стоит за оцеплением и раз в полчаса зачитывает пресс-релизы для центральных телеканалов. Я обхожу зевак, кричащую про волгоградские власти женщину, рыночные палатки и оказываюсь во дворе дома, квартиры которого пострадали от осколков. Между деревьев лежит еще что-то бесформенное, красное, грязное; я закуриваю.

Из-за ЦТП выглядывают двое курсантов волгоградской академии МВД, подзывают к себе, мы отходим за гараж, они просят сигареты. Выкурив по две подряд, Андрей и Николай рассказывают, что сегодня должны были в три часа дня отправиться домой на новогодние праздники, но пришлось сдать билеты – будут теперь в оцеплении стоять. После взрыва они переносили тела, части тел, а потом собирали части троллейбуса. Они курят одну за другой. К нам подбегает пьяный мужчина в новогоднем колпаке с мигающими звездами: «Пацантрэ, сколько там п*здануло-то?» – «15 человек», – спокойно отвечают курсанты. «Вот у вас есть дубинки, обещайте, что будете мочить пидарасов, которые нас взрывают, черных мочить». – «Ну, не всех черных». – «Всех мочить!»

Когда мужчина уходит, курсанты спрашивают, правда ли, что в Москве и Петербурге тоже произошло несколько терактов. «Хоть что-то», – говорит Андрей, когда я отвечаю, что ничего подобного. Они курят еще по одной и возвращаются к троллейбусу.

Или вот.

Ноябрь 2013 года, РУДН, Путин встречается с писателями, издателями, библиотекарями в рамках «Российского литературного собрания». В очереди на вход писатель и главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков с коллегой пытаются пронести через рамки металлоискателей несколько стопок своей газеты, но охрана их не пропускает. Тогда они пытаются протиснуть газеты через ограждение. Коллега ворчит: «Нет, так не пойдет. Но как же без газет?» Поляков уходит и возвращается с помощниками. У входа появляется поэт Евгений Рейн. Спутница Рейна кричит охране: «Это классик современной литературы, вообще-то!» Охранник: «Списки не делятся на классиков и не классиков». – «Делятся, делятся!» – «Это у вас, интеллигентов, делятся».

На втором этаже писателей ждет обед. И им это явно нравится. Один из них, войдя в зал, говорит: «Вот это да!» Другой улыбается: «Ишь ты, ишь ты, ишь ты». На встрече Путин рассказывает о будущих программах по поддержке словесности, но беседа переходит к «узникам Болотной». Слово берет правнук Достоевского Дмитрий Достоевский: «Я пробежал по жизни Федора Михайловича в Сибири. Он преступил закон и получил по праву четыре года. И мы получили человека, возросшего во много раз. Получили гения. Каторга – серьезное горнило. Если эти люди пройдут каторгу и тоже станут гениями, то будет хорошо». Раздаются аплодисменты.

Или вот.

Перед разгоном гей-акции у Госдумы бойцы ОМОНа идут закупаться в ближайший «Макдоналдс»: три двойных чизбургера, 12 куриных наггетсов, две большие картошки, большая кола, большой шоколадный молочный коктейль.

Перед митингом в защиту заключенных по «болотному делу» дворник носится возле металлоискателей. К нему подбегает приятель: «Нужно срочно убрать помойки». Они, недолго думая, переносят урны под лестницу жилого дома. Закуривают и рассказывают, что дворники тоже протестуют – вон, в Замоскворечье сто человек неделю мусор не убирали, потому что не платят зарплату. После митинга снова их встречаю. Они идут с черными пакетами, но мусора нет, поэтому они подставляют пакеты под ветер и дерутся ими.

Или вот.

На митинге в честь победы Собянина женщины толпятся у входа. «Знаете, хорошо, что мы приехали». На вопросы реагируют нервно, пытаются выхватить диктофон и толкаются. «Ты чего пристал? – больше всех недовольна женщина в бейсболке. – Мы приехали с друзьями встретиться и случайно сюда попали. Что тебе нужно? Ты нах*й к нам пристаешь? Какая тебе разница? На концерт мы, бл*дь. Иди нах*й отсюда!» Я отхожу, но слышу, как одна из женщин радуется, что из-за концерта им разрешили прийти на работу на следующий день позже, к одиннадцати.

Это цитата из книжки Терри Пратчетта «Мелкие боги»: «В мире существуют биллионы богов. Они напичканы так же плотно, как селедочная икра. Большинство из них слишком малы, чтобы их увидеть, и никогда не были никем почитаемы, по крайней мере никем, крупнее бактерий, которые никогда не молятся вслух и которым не нужны никакие чудеса. Это маленькие боги: духи перекрестков муравьиных тропок, покровители микроклимата между корнями травы. Большинство из них такими и остается. Ибо им не хватает веры. Малая ее толика способна совершить чудо. А начаться все может с какой-нибудь мелочи. Пастух, ищущий заблудшую овечку, найдя ее среди кустов шиповника, потратит пару минут на то, чтобы сложить маленькую каменную пирамидку в благодарность всем духам, какие только могут быть в этом месте». Этими небольшими историями – которые не случились бы без вмешательства божка журналистики – я хочу сложить ему небольшую пирамидку. Привет, дорогой! Извини за журналистский цинизм.

Начиная с самого первого дня своего существования «Лента. ру» выпускала короткие новостные заметки, «новости» – на языке редакции. Рецепт их изготовления относительно прост, если перенимать его как живую традицию от тех, кто работал в «Ленте» давно, или даже чрезвычайно прост, если смотреть на процесс со стороны, так сказать, глазами читателя. За без малого 15 лет существования старой редакции коллеги и читатели не уставали называть «Ленту. ру» дайджестом или агрегатором новостей, а ее сотрудников – обидным словом «копипастеры», в лучшем случае – «рерайтеры». Считалось, что это несерьезная журналистика, эксплуатирующая труд тех, кто добывает «эксклюзив», трудится «в поле» – в коридорах Госдумы, чиновничьих кабинетах, на улицах Москвы, в горах Кавказа, на месте терактов, катастроф, преступлений, происшествий и т. п.

Парадокс, однако, заключался в том, что за всю длительную историю набора новых сотрудников мы считаное количество раз наталкивались на новичков, которые могли освоить технологию изготовления наших новостей сразу же, без долгого притирания к формату. Так, практически сразу освоил новостной формат будущий заместитель главного редактора, он же «бог выпуска» Дима Томилов, пришедший в редакцию в 2004 году; практически без ошибок сразу же заработала Юля Штутина, которая в 2005–2009 годах вела рубрику «Культура». Быстро ухватил суть Игорь Белкин, в дальнейшем перепробовавший едва ли не все должности в редакции, но не растерявший навыка писать по авральным поводам по десятку коротких новостей в час.

Но так бывало крайне редко. Даже если у соискателя уже был журналистский багаж или просто опыт работы в каком-нибудь другом интернет-издании, это ему только мешало. Так называемое «проклятие журфака» в 2000-х годах тоже работало безотказно: практически ни один выпускник профильных факультетов в вузах Москвы или других городов России не мог задержаться в редакции дольше, чем на срок прохождения производственной практики. В конечном итоге – как правило после более или менее длительной стажировки – в редакции оставались те, кто активно интересовался окружающими событиями, хорошо разбирался в Интернете, отличался трудолюбием, здравомыслием и чувством юмора, обладал хорошими стилистическими навыками, богатым словарным запасом, широким кругозором и желанием осваивать новое дело. Но и им требовались недели, а то и месяцы, чтобы освоить основы ремесла. «Несерьезная журналистика» оказывалась по зубам очень немногим. Поскольку набором новых сотрудников в «Ленте» я более или менее постоянно занимался примерно с 2006 года, то не понаслышке знаю о кадровом голоде второй половины 2000-х – начала 2010-х годов. На любую вакансию, которую «Лента. ру» публиковала на своем сайте, откликались сотни соискателей – а стажироваться мы оставляли единицы, и далеко не всегда стажировка для них заканчивалась зачислением в штат.

Главная сложность для соискателей заключалась в том, что большая часть производственной цепочки, которая в обычных газетных редакциях бывает распределена между несколькими сотрудниками (редактор отдела выдает тему, журналист собирает материал и пишет первоначальный вариант заметки, редактор ее читает, правит, задает вопросы, посылает журналиста за дополнительной информацией, а когда все будет готово, текст заметки пойдет дальше – к рерайтеру, выпускающему редактору и корректору), в «Ленте. ру» ложилась на плечи одного человека. Практически он почти все делал сам – ставил себе задачу, выполнял ее, проверял себя, редактировал, оценивал получившийся текст в контексте новостного сюжета и так далее; даже снабжать новости картинками – фотоматериалами и другой графикой – редакторы долгое время вынуждены были самостоятельно. По крайней мере, «окартинивать» новости умели практически все до тех пор, пока наконец Ирина Меглинская не создала в «Ленте» фотослужбу, которая полностью взяла на себя иллюстрирование всех материалов.

Кстати, именно поэтому рядовая штатная единица в нашем издании называлась не «корреспондент» или «обозреватель», а «редактор». Ему в помощь прилагался «мониторщик», то есть тот, кто «мониторит Интернет». Длительное время мониторщик совмещал функции и того, кто ищет и выдает редакторам темы – «новостные поводы», и того, кто потом принимает готовую новость и ставит ее на сайт; следовательно, мониторщик был непосредственным начальником над всей редакцией (именно с этой должности начинали свой путь в редакции осенью 1999 года и Галина Тимченко, через три с половиной года занявшая пост главного редактора, и Слава Варванин, директор по развитию во второй половине 2000-х годов; последняя по времени пара мониторщиков, проводивших с редакцией по 12 часов в день, это Леша Гапеев и Саша Филимонов). Со временем, когда редакция разрослась, а структура ее усложнилась, функции мониторщика пришлось распределить между группой выпуска – и тогда публиковать готовые новостные заметки и вообще руководить редакцией в оперативном режиме стал выпускающий редактор (первым полноценным выпускающим был Петр Бологов; последним – Дмитрий Томилов).

Но все же главная нагрузка ложилась на обычных редакторов – дневных и ночных, линейных, редакторов рубрик, суперредакторов – как их только не называли в редакции по мере ее роста. Зачастую они брали на себя еще и мониторинг; особенно это касалось редакторов и ведущих редакторов специализированных рубрик, таких, например, как «Наука» или «Игры». Науку в «Ленте. ру», как правило, возглавляли молодые ученые; если не вспоминать совсем уж легендарные времена Борислава Козловского и Саши Бердичевского, то последний руководитель этой рубрики в прежней «Ленте. ру», Андрей Коняев, устроился к нам работать, будучи аспирантом мехмата МГУ, но впоследствии успел защитить кандидатскую диссертацию и начал преподавать у себя на кафедре. Понятно, что обычный мониторщик просто не смог бы конкурировать с ним в поиске новостных поводов по научной тематике. То же касалось рубрики «Игры», которая на протяжении длительного времени не могла найти себе хозяина, пока в нее не пришла Надя Вайнер, совершенно перевернувшая привычные представления об «игровой журналистике», – разумеется, она была в значительной степени автономна от общеленточного мониторинга.

И таких рубрик, со временем превратившихся в полноценные отделы (или подотделы), в «Ленте» было много. Несмотря на, казалось бы, жесткую работу в раз и навсегда заданном формате, Галя Тимченко не старалась стричь всех под одну гребенку. Хобби и прочие жизненные интересы каждого редактора она рассматривала как продолжение интересов читателей и позволяла экспериментировать с темами и направлениями по принципу «бери, что нравится, лишь бы получилось». Так в «Ленте» появилась довольно экзотическая рубрика «Оружие», которую в свое время завел Паша Аксенов, давным-давно ушедший от нас в Би-би-си, и которую в последнее время с блеском вел Вася Сычев. Или другой пример – чуть ли не с первых месяцев существования сайта на нем жила рубрика «Из жизни», писавшая о забавных, необычных, смешных и просто любопытных происшествиях. Ее открывали специально под Сашу Ливергант, также давно покинувшую «Ленту», и вот десять лет спустя рубрика, выжившая лишь благодаря своей сверхпопулярности у читателей, нашла своего руководителя в лице Лены Аверьяновой, которая сумела вдохнуть в нее новую жизнь. Персональные интересы последовательно сменявших друг друга руководителей рубрики «Культура» также определяли ее направленность – академически-музейную при Юле Штутиной (именно при ней рубрика получила название «О высоком», сохранявшееся вплоть до редизайна «Ленты» в начале 2013 года), постмодернистско-акционистскую при Кирилле Головастикове, театрально-музыкально-балетную при Тане Ершовой.

Но вне зависимости от своей специализации, все редакторы прежней «Ленты» обладали навыками универсального работника, который знает новостное поле, умеет отличать актуальный новостной повод от информационного шума, способен сформулировать повод в одном предложении и построить под ним короткую, но полноценную историю длиной в две-четыре тысячи знаков, в которой самая свежая информация будет снабжена деталями и подробностями, собранными по всем доступным и надежным источникам, подперта короткой предысторией событий и снабжена бэкграундом, дающим общее понимание ситуации. И все это быстро – максимум в течение часа, а если надо, то и очень быстро – за пять минут, если произошла катастрофа или что-то подобное, что развивается прямо сейчас и о чем хотят знать все в режиме онлайн. И еще – при тотальном запрете на «копипейст» любого вида, включая «самокопипейст» (любители схалтурить и дописать к сегодняшней новости вчерашний бэкграунд у нас тоже бывали; с ними боролись вплоть до увольнений).

Именно эта универсальность рядовых сотрудников, которую редакция культивировала с самого начала своего существования (что скрывать – в немалой степени просто из экономии), сделала положение «Ленты. ру» на рынке сначала уникальным, а потом и ведущим. Мы действительно долго, вплоть до появления отдела новых медиа и специальных корреспондентов, который возглавил Иван Колпаков, не занимались сбором эксклюзивной информации на регулярной основе, мы в значительной степени зависели от лент новостных агентств, мы шли на шаг позади тех журналистов и изданий, которые работали «в поле». Зато мы следили если не за всеми, то за многими (и как правило, лучшими), добирали зарубежные ленты и зарубежную прессу (при том что в последнее время из-за политики федеральных СМИ зарубежные новости почти полностью выпали из российского информационного поля). А еще мы умели быстро и качественно переупаковывать все эти материалы и могли гибко перестраиваться в зависимости от требований момента. На пике своего развития старая «Лента. ру» публиковала всего около 150–170 новостных заметок в сутки, но зато они в краткой форме, понятным языком и со ссылками на все необходимые источники давали информационную картину дня. «Новости штучной работы» – таков, собственно, был символ веры редакции, установленный еще основателем и первым главным редактором «Ленты. ру» Антоном Носиком. Галя Тимченко, которая возглавила издание после него, не только не снизила планку, но, напротив, стала ее регулярно повышать.

…Как и во всяком сколько-нибудь давно работающем журналистском коллективе, в «Ленте. ру» было множество внутриредакционных развлечений. Например, местный тотализатор на результаты крупных спортивных состязаний или политических событий – их, как правило, организовывал руководитель отдела «Экономика» Саша Поливанов. Впрочем, весь доход с политических лотерей, появившихся у нас после начала «болотного дела», регулярно уходил на счет «Росузника». Были и другие, от флуда в специальном общередакционном чате до посиделок с пивом и виски, а то и с гитарой вечерами по пятницам. (По числу прилично владеющих этим инструментом «Лента. ру» явно тянула на малый Вудсток; уже после общего массового увольнения бывшие сотрудники, выступающие в московских группах, собрали концерт в клубе «Завтра». Групп набралось ни много ни мало четыре.) Так вот, особым развлечением считалось извлечь из архива сайта какую-нибудь старую, 2000-го или 2001 года, новость, сильно покореженную после двух редизайнов, которые пережила «Лента», и разобрать ее с профессиональной точки зрения: заголовок, первый абзац, источники, подробности, бэкграунд и так далее. Новостной формат «Ленты. ру» не переживал революций на протяжении своей истории, но несколько поколений редакторов, трудившихся с конца 1999 года по март 2014-го, обеспечили ему убедительную эволюцию: отличия от стандартов сегодняшнего дня порой были разительными. И все же это была эволюция, со своей родовой и культурной памятью, с неизменно узнаваемыми чертами и характером. «Вежливая редакция», пришедшая нам на смену, вне зависимости от своего состава, профессиональных и прочих качеств тех, кто в нее вошел, просто не имела ни малейшего шанса воспроизвести эти черты; в их случае речь зашла не о возвращении к стандартам 2000 года, а сразу о полноценном варварстве, о мгновенном отказе от всяких стандартов. Наверное, выход даже из такого глубокого варварства возможен – но не сразу, а лишь спустя долгие темные века.

Хотя о «Ленте. ру» обычно говорили как о сайте новостей, число неновостных форматов, освоенных редакцией за все время ее существования, было по-настоящему велико, а их виды – очень разнообразны. При этом практически ни один из них не появился под давлением извне – потому, например, что так делают конкуренты или так хочется владельцу. Все они вырастали изнутри, в ответ на усложнявшиеся возможности и потребности редакции.

Самый первый из них – жанр большой редакционной статьи, или «комментария», как говорили в редакции, – завел еще основатель «Ленты. ру» Антон Носик в начале 2002 года. Однако Носик хотел умножения находившихся под его управлением доменов и с этой целью открыл сайт vip.lenta.ru. Название, образованное от аббревиатуры VIP, он объяснял так: не у всех есть время сидеть, не отрываясь, перед экраном компьютера и следить за тем, как развивается тот или иной новостной сюжет; следовательно, для наиболее занятых людей (видимо, предполагалось, что это по умолчанию – сплошь руководители и начальники) следует делать выжимки, дайджесты наиболее важных сюжетов, с тем чтобы коротко рассказать о самом главном.

При всей остроумности идеи, она была обречена на провал, так как основной продукт «Ленты. ру», новости, были нацелены на выполнение той же самой задачи: коротко рассказывать о самых главных происшествиях дня. И если бы Носик предложил то же самое в 2000 году, когда «Лента» только-только становилась на ноги, жанр «комментариев», скорее всего, просто погиб бы, не успев родиться, так как проиграл бы конкуренцию новостям. Но к 2002 году редакция успела накачать мускулы, Галя Тимченко и Слава Варванин, в то время уже не мониторщики, а полноценные шеф-редакторы, увидели в предложенном формате новые возможности для развития. Для того чтобы их реализовать, пришлось отодвинуть персонал, нанятый Носиком для ведения нового сайта, и взяться за дело самим. Авторами первых «комментариев» в «Ленте» были начальники – шеф-редакторы и мониторщики, одним из которых был в то время и я.

Поначалу «комментариев» было мало – на то, чтобы заниматься ими полноценно, ни у кого не было времени, и мы писали их в лучшем случае по одной штуке в день. Сайт vip.lenta.ru наполнялся слабо, но у нас появилась возможность публиковать полноформатные тексты, на которые можно было ссылаться в дальнейшем и которые служили своего рода опорными точками для тех или иных новостных сюжетов. В конце концов для «комментариев» решено было нанять специальных авторов, с тем чтобы не отвлекать мониторщиков. Их было сначала двое, потом трое плюс главный редактор сайта, и хотя в таком виде vip.lenta.ru просуществовал около двух лет, от него решено было отказаться. Главных причин было две. Во-первых, в 2004 году у «Ленты. ру» появился новый дизайн, сменивший старую собственно новостную ленту, и в него уже можно было встраивать не только новости, но и новые сущности. А во-вторых, сама идея делить редакцию на новостников и тех, кто пишет только длинные тексты, оказалась непродуктивной.

Особенно это стало заметно на примерах крупных информационных кампаний, которые длились неделями и месяцами, наподобие Второй интифады на Ближнем Востоке или начавшегося весной 2003 года американского вторжения в Ирак. Оказалось, что редактор-новостник, который каждый день пишет новости на одну и ту же тему, знает ее гораздо лучше и разбирается в ней глубже, чем аналитик-комментатор, ежедневно меняющий темы. В конце концов Галя Тимченко приняла волевое решение: сайт vip.lenta.ru был закрыт, его сотрудники частью уволены, частью переведены в новостную редакцию. Обязанность писать «комментарии» легла на всех – и при этом не только увеличилось их число, но и заметно повысилось качество текстов. Ставка на универсальность исполнителей сработала и здесь.

С тех пор всякий новый сотрудник «Ленты. ру» (если только он не работал в ночную смену, как, например, Василий Логинов и Олеся Самборская, которые в течение не менее десяти лет приходили в редакцию только по ночам) рано или поздно получал задание написать не просто короткую новость, формату которой его специально обучали, но и полновесную статью, в которой ему уже приходилось импровизировать. Кстати, для многих это был первый опыт подобного рода, и результаты тоже бывали очень разные. Но со временем втягивались практически все – и порой открывали в себе неожиданные таланты. Зажигательно-романтические статьи Ивана Яковины о революциях на Ближнем Востоке, сдержанно-возмущенные выпады против государственной бюрократии в исполнении первого ведущего рубрики «Россия» Ярослава Загорца (впоследствии – руководителя проекта «Мотор»), яростные выпады следующего руководителя «России» Антона Ключкина, замысловатые экскурсы в научные дебри от Андрея Коняева, не менее замысловатые, но всегда легкие прогулки по безднам истории Артема Ефимова, зловеще-неторопливые криминальные обзоры Тани Зверинцевой; а еще умевший разложить по полочкам дело ЮКОСа Леша Гапеев или знаток кавказских боевиков и их покровителей Андрей «Энди» Кузнецов… У каждого был свой конек, свой стиль, своя манера; это всячески поощрялось, и в итоге редакция получила дюжину первоклассных и два десятка просто добротных авторов, производивших от 10 до 20 полноценных – практически журнальных – статей в день. И все это без снижения количества новостей, практически теми же руками.

И все же у закрытого за ненадобностью сайта vip.lenta.ru было еще одно важное достоинство, сыгравшее определенную роль в дальнейшем развитии «Ленты. ру», о котором стоит вспомнить. Поскольку этот сайт не был новостной лентой, он оказался удобен для всевозможных экспериментов над жанрами и форматами подачи материалов. В частности, там обкатывались первые тематические спецпроекты и такое новое для «Ленты. ру» явление, как общение с читателями. Одно событие особенно взломало сложившиеся на то время привычки и традиции, заставив сайт выступить едва ли не модератором крупной общественной дискуссии. Речь идет о событиях на Украине зимой 2004/05 годов. Первый Майдан Незалежности, «оранжевая революция», невозможный третий тур президентских выборов – все это выплеснулось в Интернет, где социальные сети еще не были распространены так, как сегодня. Разумеется, все издания, писавшие о событиях на Украине, в том числе и российские, бомбардировали письмами, авторы которых непременно хотели высказаться. «Лента. ру» не имела возможности ни отвечать на эти письма, ни публиковать их, а мы на сайте vip.lenta.ru попробовали дать слово читателям – и на полтора месяца, пока длились события в центре Киева, открыли площадку, куда приходили люди самых разных взглядов. Публикуя их письма, мы старались соблюдать баланс. Ни в этом конфликте, ни в одном из всех последующих «Лента. ру» никогда не принимала ничью сторону, сохраняя нейтралитет. Для того чтобы сразу обозначать взгляды авторов писем, которые мы публиковали, были разработаны цветовые маркеры. Высказывания сторонников Ющенко и Тимошенко мы сопровождали, естественно, оранжевым квадратиком, а письма от тех, кто «оранжевых» не принимал, – голубым, под один из цветов национального флага. Читатели, заметив это, включились в игру: кое-кто просил нарисовать ему значок, плавно перетекающий от оранжевого к голубому, а один читатель, уже ближе к концу «революции», обреченно написал: покрасьте сразу черным цветом.

Впоследствии этот опыт сыграл свою роль, пусть и косвенно (больше мы таких дискуссий с участием читателей у себя на сайте устраивать не пытались). Практически «Лента. ру», прочно опираясь на поток новостных заметок, благодаря которым сайт полностью обновлялся несколько раз в день, искала новые пути взаимодействия с читателями. Все последующие разработанные и открытые нами форматы: паспорта новостных сюжетов; повторяемые и разовые тематические спецпроекты; хроники важных событий и онлайны ярких спортивных и политических мероприятий; авторские колонки и онлайн-конференции с участием приглашенных гостей; ежегодные «хроники безумного дня» на 1 апреля и итоговые некрологи в последних числах декабря всем, скончавшимся в текущем году; совершенно замечательные официальные аккаунты «дорогой редакции» в социальных сетях (и открывшее их SMM-агентство «Два хача и математик» – Султан Сулейманов, Игорь Белкин и Андрей Коняев); фотогалереи от фотослужбы во главе с Павлом Бедняковым и Настей Головенченко, и видеоролики, которые нам поставлял проект «Срок»; наконец, интервью и репортажи наших спецкоров (Илья Азар, Светлана Рейтер, Андрей Козенко, Даниил Туровский и другие) – все это нацелено на поиск необычных, еще не открытых способов структурировать информацию и доносить ее до читателей.

Не все эти начинания, кстати, в итоге прижились, но даже те из них, которые закончили свое существование задолго до марта 2014 года, внесли свой вклад в историю «Ленты. ру». Напоследок хочу вспомнить об одном из них, созданном практически с нуля и до сих пор никем больше не реализованном из коллег-конкурентов – возможно, в силу непрактичности самой затеи (хотя нас это в свое время не остановило). Речь идет о «Лентапедии» – энциклопедии ньюсмейкеров. Я был ее создателем и первым главным редактором и впоследствии так или иначе курировал ее работу, пока проект не закрыли в конце 2012 года, незадолго до запуска нового дизайна всей «Ленты. ру».

Замысел такой энциклопедии сложился в начале 2006 года, а осенью мы ее запустили. Потребность в ней казалось очевидной изданию, которому 20 раз в день приходилось писать об одних и тех же людях и организациях. Мы решили собрать наиболее востребованную биографическую и иную информацию и держать ее в одном месте – так, чтобы к ней удобно было обращаться по мере необходимости. Собственно, во многих крупных изданиях есть подобные справочные службы, аналитические отделы, банки данных и пр. Наше ноу-хау заключалось в том, чтобы еще и поделиться этими запасами с читателями: предложить им не просто стандартную новость с бэкграундом длиной в один абзац, но еще и подробный, а главное, связный рассказ обо всех участниках новостного события. При этом обычных медийных досье, т. е. автоматически собранных ссылок на предыдущие новости с участием ключевых имен, нам было недостаточно; как и в случае с самими новостями, мы хотели и здесь получить результат штучной работы. Таким образом, мы замахнулись на бесконечное описание бесконечного информационного поля, на создание постоянно обновляемой энциклопедии современной истории, отраженной в СМИ.

Мы сразу же договорились между собой, что не будем претендовать на «реальную» достоверность наших описаний, поскольку нам это было бы не под силу. Из опыта работы с новостями мы хорошо знали разницу между «правдой» и «информацией» – и решили делать ставку на второе. В дисклеймере к «Лентапедии» было написано: «Предметом описания «Лентапедии» являются не живые люди (настоящие организации, реальные события), а именно ньюсмейкеры, то есть медийные образы, формируемые в средствах массовой информации, – образы, которые на самом деле и являются настоящими персонажами новостного жанра». Так, в самом начале работы над проектом я в качестве пилотной статьи написал биографию некоего Ачимеза Гочияева – в то время известной личности, которой приписывалась не только организация взрывов домов в Москве в 1999 году, но и последующая активная террористическая деятельность на Северном Кавказе. Как обычно в случае с подобными персонажами, известными лишь по сводкам МВД, совершенно нельзя было отличить непроверенные слухи от подлинных сведений. В результате, собрав все, до чего можно было дотянуться через Интернет, я наглядно убедился, что источником сведений даже не о деятельности, а просто о существовании такого человека является заявление представителей МВД, сделанное сразу же после терактов в Москве, которое все остальные потом лишь тиражировали с подробностями большей или меньшей степени правдоподобности. В итоге Гочияев не только так и остался главным ответственным за эти взрывы, чью вину не признал ни один суд, но и стал едва ли не главным террористом Карачаево-Черкесии, на которого «вешали» буквально все преступления такого рода вплоть до конца 2005 года. Что с ним стало впоследствии, существовал ли вообще когда-нибудь такой человек, имел ли он отношение к взрывам жилых домов осенью 1999 года и последующим терактам – неизвестно, но в «Лентапедии» сохранились материалы мини-расследования относительно медийного образа этого персонажа, из которого каждый читатель волен делать выводы сам.

«Лентапедия» состояла из двух главных разделов – написанных нами статей и использованных при этом источников. Источники мы сохраняли целиком, в виде полных текстов, в собственной базе данных, которая за шесть лет работы неимоверно разрослась; зато у нас был почти мгновенный доступ к огромному количеству материалов СМИ за текущий период и предыдущие годы. Статьи создавались в двух форматах – коротком, объемом один-полтора экрана, и, в случае необходимости, длинном, уже без ограничений по количеству знаков. Каждое утверждение в каждой статье снабжалось библиографической ссылкой или ссылками, число таких ссылок под отдельной статьей могло достигать нескольких сотен.

Название проекта предложил я – поначалу в шутку, но в итоге оно прижилось. Оно было придумано не по аналогии с «Википедией», а, через ее голову, по словообразовательной модели французских просветителей XVIII века, в свое время соединивших два греческих корня; один из них обозначал полноту и всеохватность, а другой – образование, воспитание и ученость. Поскольку мы могли претендовать на полноту лишь в масштабах того, о чем писала «Лента. ру», мне показалось естественным заменить первый корень на наш домен, и я еще долго писал название проекта латиницей как lentapaedia и поправлял тех, кто пытался переделать это слово на совсем уже русский лад как «Лентопедия». Впрочем, в урле проекта прижилось простое lenta.ru/lib/, а для нумерации статей мы воспользовались дробной – до восьмого знака после запятой – частью числа «пи», отбросив целую часть, то есть тройку; в результате первая статья «Лентапедии» начиналась с номера 14159265, ко всем последующим автоматически прибавлялась единица. Интерфейс для работы с проектом придумал Слава Варванин; первым программистом, написавшим «Лентапедию» с нуля, включая открытую систему гиперссылок, благодаря которой в уже написанных статьях «оживали» вновь появившиеся имена, был теперь уже покойный Андрей Рукин. Формат и стиль статей, работу со ссылками и источниками придумывали первые участники проекта: Денис Дмитриев, Вася Чепелевский, Маша Мстиславская, Андрей Веселов, Света Климова, присоединившаяся чуть позже Света Киреева.

Результат этой работы удивил меня самого и до сих пор кажется мне выдающимся, хотя я уже через пару лет вышел из проекта, передав руководство им Денису Дмитриеву. За вполне обозримый срок, усилиями всего нескольких человек удалось написать множество оригинальных текстов, добрая часть из которых украсила бы многие академические энциклопедии. На старте нам приходилось поспешно заполнять лакуны: у нас не было даже коротких статей для наиболее часто мелькавших в новостях ньюсмейкеров, но уже через полгода эти пробелы были закрыты, и весьма основательно: например, Вася Чепелевский за три недели работы собрал настоящее медиа-досье на президента Путина, текст которого не повторял ни один из существовавших в сети источников и при этом превосходил их все по связности описания и надежности отсылок к материалам в СМИ. И это был только один персонаж, пусть и очень частотный, а всего за шесть лет работы «Лентапедия» накопила более двух с половиной тысяч статей, несколько сотен из которых были представлены текстами размером с хорошую брошюру или даже небольшую книгу. Отчасти нам в этом помогала редакция, но все же 90 процентов «Лентапедии» было написано и поддерживалось в актуальном состоянии силами ее постоянного коллектива, который никогда не превышал шести человек.

Проект в итоге пришлось закрыть – по вполне понятным коммерческим и маркетинговым причинам. Накануне запуска последнего редизайна «Ленты. ру», который сопровождался глобальной перестройкой и сайта, и редакции, необходимо было мобилизовать все ресурсы. «Лентапедией» решено было пожертвовать – всерьез обновлять и развивать этот проект ресурсов у нас не было, и он по-прежнему оставался в реалиях 2006 года; между тем «Лента» готовилась сделать шаг в совершенно иное измерение.

Все накопленные статьи мы опубликовали на условиях свободной лицензии Creative Commons. В итоге они оказались залиты на один из вики-ресурсов – «Викитеку» – под названием «Категория: Лентапедия», там их можно найти и сегодня.

Вообще благодаря порядку, который незадолго до финальной катастрофы навела на серверах «Ленты. ру» команда наших программистов и разработчиков под руководством Заура Абасмирзоева, практически весь архив прежнего издания сохранился и доступен по старым адресам. Разумеется, лишь до тех пор, пока так называемая «вежливая редакция» не научится ориентироваться в нем настолько, чтобы уничтожить все старые материалы. В том, что такая идея рано или поздно придет в ее коллективную голову, можно не сомневаться – архив «Ленты. ру», новости и не только новости, красноречиво обличает их варварство. Но пока этого не произошло, десятки, а то и сотни тысяч заметок всех форматов и жанров останутся электронным памятником прежней редакции – как всем тем, кто упомянут в этой короткой статье, так и тем, чьи имена сюда просто не поместились.

Мне посчастливилось работать в «Ленте» между 2005 и 2009 годами, а с 2010-го и до увольнения Гали Тимченко и ухода дорогой редакции я изредка писала статьи для рубрик «Культура» и «Наука». Льщу себе мыслью, что по-настоящему далеко – несмотря на обстоятельства вроде рождения ребенка и переезда на край света – я не уходила, следовательно, провела в «Ленте» девять прекрасных лет.

Для меня «Лента» – это история про любовь. У многих людей наступает такой этап, когда заканчиваются внутренние силы работать ради выживания: хочется делать что-то еще и ради удовольствия, по любви. Так было со мной: я узнала от приятеля, что в «Ленте» ищут редактора в рубрику «О высоком». К тому времени я несколько лет работала в крошечном узкоспециализированном стартапе, который был ничем не плох, но скучен, так что предложение сходить на собеседование в «Ленту» показалось мне подарком судьбы.

Первое свидание с Галей и Славой Варваниным выдалось бодрым и напряженным. А главное, оно повергло меня в панику: оказывается, я, профессиональный читатель газет и аналитик заводов и пароходов, ничего не умею. Но мне почему-то предложили испытательный срок. На следующий день владелец стартапа вызвал меня к себе, сообщил, что уезжает навсегда в далекие края и предложил стать директором этого самого стартапа. Никогда я не испытывала такого облегчения, как тогда: «Нет, нет, я тоже ухожу и буду заниматься культурой». В тот день мне уже не казалось, что писать новости о книгах, кино, театре и музыке – это сколько-нибудь просто. Напротив, сложно, зато про любовь.

Думаю, в «Ленте» поработало немало людей, кто сразу почувствовал себя там не то чтобы уютно (нет, «Лента» – это точно не про уют и комфорт), но в своей среде. Мне очень долго было тяжело и не по себе: внезапно пришлось перекраивать себя заново и всему учиться. Удивительным образом это чувство дискомфорта и постоянного напряжения оказалось плодотворным. От природы я – жадный читатель, и мне выпала работа, где жадное, цепкое чтение – прямая обязанность. Я до сих пор с удовольствием вспоминаю большой спецпроект к премии «Оскар» 2006 года, для которого было решено написать хотя бы по абзацу обо всех номинантах – от режиссеров до гримеров. И мы продрались сквозь эти десятки, если не сотни, имен и к ночи вручения статуэток были невыносимо компетентны там, куда не ступала нога человека. Кажется, большого читательского успеха эта затея не имела, но мы выполнили чкаловский завет: «Если быть, так быть лучшим».

И это только один пример, а ведь были и другие, куда более заметные спецпроекты: об Олимпийских играх, об авиасалонах МАКС. Я уже не говорю об огромных «поздних» мегапроектах вроде «Страны, которой нет», созданных тогда, когда уже появилась возможность отправлять корреспондентов на места. И дело, конечно, не в объемах перепаханного редакторами материала, а в желании не делать халтурно, писать и объяснять все, что казалось важным и нужным. Из года в год как мантру на редколлегиях повторяли одну и ту же максиму: нельзя презирать читателя, мы работаем для читателя. Если пишется новость, то ее нужно писать так, чтобы она была понятна, у нее был бы контекст, и она не походила бы на клишированные заметки агентств. Моим фаворитом и по сей день остается заметка о летающих котах, она короткая, всего в четыре абзаца, но это те самые абзацы, которые делали «Ленту» «Лентой», а не «агрегатором новостей». Не могу удержаться и процитирую ее целиком:

Мне хотелось бы остановиться на еще одном ленточном феномене, который я больше нигде не наблюдала: вовлеченность друзей и родственников редактора в повышение качества издания, в частности в отлов ошибок и опечаток. Мне звонили и писали в любое время суток: исправь, уточни, нельзя, чтобы было плохо, у вас должно быть хорошо, лучше всех. Это было ужасно здорово и трогательно. Когда открылись ленточные форумы и в них стремительно натекли неглубокие, но обширные ямы вербальных экскрементов, я утешалась тем, что копрофагами наша аудитория не то что не исчерпывается, а даже не начинается.

У Сэлинджера в рассказе «Френни» есть эпизод, в котором Зуи Гласс объясняет своей сестре Френни, кто такая Толстая Тетя. Дело в том, что многочисленные дети семейства Глассов выступали в радиопередаче «Умный ребенок», и время от времени кто-нибудь из маленьких вундеркиндов бунтовал: «Зрители в студии были идиоты, ведущий был идиот, заказчики были идиоты», а Симор, старший из Глассов, требовал, чтобы ботинки детей были начищены. Кому нужны начищенные ботинки, если ты выступаешь на радио? Не говоря уже о том, что заказчики – идиоты и т. д. И Симор объяснял, что все это делается ради Толстой Тети. Дети сами додумывали, кто она такая: одинокая, смертельно больная старуха, в чьем раскаленном жарой доме постоянно бубнит приемник. Разве можно пренебрежительно относиться к такому слушателю? И дети понимают, что нет, нельзя. В финале рассказа Зуи объясняет сестре, что все вокруг – это Толстая Тетя, нельзя никого презирать, нужно все равно стараться. Примерно так я понимала свои обязанности в «Ленте» (минус, разумеется, мессианский аргумент, которым Зуи завершает разговор с сестрой). И конечно, не я одна. Мне представляется, что именно поэтому в одном из интервью Галя говорила о редакции, что «в каком-то смысле это была секта, а не семья».

Я – историк и невольно делю время на периоды. Как мне кажется, в «Ленте» было три периода: ранний – эпоха новостей, средний – эпоха комментариев и поздний, самый блистательный и яркий, – эпоха спецкоров и новых медиа.

Я пришла в редакцию более или менее в начале эры комментариев. Не то чтобы лонгридов – комментариев, статей – до тех пор совсем не было: они вполне себе существовали, но их писали буквально три человека, и стало очевидно, что при налаженном потоке новостей этого количества уже недостаточно. Сейчас, когда знаешь, как много отличных авторов работало в «Ленте», кажется странным, что лонгриды оказались непростым новшеством. И тем не менее хорошо помню, как Дима Иванов, тогда шеф-редактор, обходил по утрам наличный состав и кротко спрашивал буквально у каждого: «Будешь писать сегодня что-то?» Наличный состав гримасничал и уворачивался.

Впрочем, скоро написание комментариев удалось поставить на поток, и это оказалось востребовано. Хорошо написанный и оперативно выложенный лонгрид стал так же ценен, как и корректно оформленная и быстро выпущенная новость. Мне очень запомнился текст «Внутренняя угроза», написанный Ваней Яковиной, главным нашим экспертом по Ближнему Востоку. В Иерусалиме поздно вечером произошел теракт: террористы расстреляли студентов религиозной школы. Первая заметка появилась в «Ленте» в полвторого ночи, за ней последовало несколько новостей о развитии событий, а уже в девять утра был опубликован пространный комментарий, в котором не только суммировалось все, ставшее известным к утру, но также была собрана реакция СМИ, проведен анализ и предложен вариант развития событий. За давностью лет я уже не припомню, писал ли Иван комментарий в ущерб другим ночным новостям, много ли было ошибок в очень быстро выпущенном тексте, но факт остается фактом: большинство читателей «Ленты» к началу рабочего дня видели перед собой не только цепочку новостей, но и основательное обобщение главного события суток. В других СМИ к этому времени не было еще ничего похожего. (Любителям ярких текстов Яковины статья «Внутренняя угроза» запомнилась еще и вот этим пассажем: «Если приплюсовать к изложенному то обстоятельство, что «Хизбалла» недавно пообещала начать настоящую войну против Израиля, то начинает проясняться, кто стоит за последним терактом: уши его организаторов явно торчат из-за ливанских гор».)

Я вернусь еще раз в начало своей работы в «Ленте». Тогда движок сайта был устроен иначе, и народу было меньше, в частности, на всех пишущих редакторов был один бильд-редактор, то есть главный по картинкам. Рабочий день его был не бесконечен, и все-все редакторы обязаны были уметь не только самостоятельно искать картинки, но и обверстывать их в четырех размерах. Самая крошечная картинка называлась «ухом», она была самой трудной: в «ухе» должен был быть отражен смысл заметки или статьи. Коллеги, работавшие в те времена, наверняка помнят пламенные и остроумные объяснения Славы Варванина, технического директора, чем эти самые «ушки» могут быть, а чем не могут, и почему в этих гомеопатических изображениях был смысл. Так же серьезно относились к заголовкам-подзаголовкам-анонсам. И этому учили всех, и это делали все. Без этих навыков, разработанных и доведенных если не до совершенства, то до рабочего стандарта, из эпохи новостей никогда бы не проросла эпоха комментариев.

Практика комментариев помогла расширить «пространство борьбы»: в «Ленте» появились новые формы. Огромной удачей стали текстовые онлайны. Читатели писали в редакцию слезные письма с просьбой разрешить им посмотреть хоккей вместе с Андреем Мельниковым и Сашей Поливановым. А уж онлайны президентских пресс-конференций и общений с народом оказались единственно возможным способом сохранить рассудок и здравый смысл в потоке официоза. Невозможно забыть и ведшиеся сутками хроники войны в Южной Осетии или Майдана. И они не были бы тем, чем стали, если бы редакторы не умели писать новости, а заодно и выжимать из них ультракороткий дайджест в считаные минуты.

Если бы не было высокого рабочего стандарта новостей и комментариев, то редакция не сумела бы выдержать собственный вес тогда, когда появились спецкоры: самый блистательный репортаж, самая яркая колонка в окружении невыразительных новостей и скучных комментариев не заиграла бы и быстро канула в Лету.

Я вспоминаю эти подробности, потому что мне кажется, что из каждодневных, кажущихся бесконечно скучными постороннему человеку приемов складывалась редакторская практика, которая, в свою очередь, формировала картину дня. Когда старой «Ленты» не стало, то многие читатели, не говоря уже о коллегах-журналистах, отметили, что эта самая картина дня попросту перестала существовать – остались фрагменты и эпизоды. Мы сами не осознавали, насколько важно для нас было чтение «Ленты» каждый день. Вот когда ее не стало, тогда стало по-настоящему пусто и жутко. И вот уже той «Ленты» нет, и пишу я не статью, а что-то вроде мемуаров, и с какой же готовностью ради этого я отодвигаю все домашние дела, потому что мое настоящее дело – «Лента», хотя бы и как воспоминание.

Простите, я начну с конца. Сначала расскажу идею: для меня «Лента. ру», пожалуй, всегда была местом силы, где ты можешь раскрыть свои возможности, в том числе те, о которых даже не подозревал. И поэтому мой рассказ будет немного эгоцентричным – что-то вроде того, как я любил «себя в искусстве». Но вроде как формат позволяет…

Это было 11 февраля 2003-го. Мне тогда было 22 года, и перед этим я относительно неудачно съездил в Америку по программе Work and Travel – точнее, съездил вполне удачно, но несколько задержался, и заместитель декана на ФФМ МГУ, где я тогда учился, заставил уйти в академ за пропуск 19 учебных дней сверх меры. Всю осень и почти всю зиму я пытался (неудачно) устраиваться в фармкомпании, писал и пел песни, выступая по клубам; при этом, собственно говоря, очень хотелось какого-то осмысленного, важного дела.

Совершенно не ожидал, что таким важным делом окажется «Лента». По рекомендации девушки, которая устраивала нашей группе концерты, я пришел туда писать медицинские новости. Меня как-то сразу взяли и посадили за компьютер: мол, начинай. Я спросил: сколько новостей нужно в день? Мне ответили: восемь. Поскольку до ухода всех моих «наставников» я написал лишь четыре, то попросил оставить меня с ночной сменой, чтобы таки выполнить задачу. На следующий день я, по совету Жени Паперного, подошел к Тимченко и представился (я спрашивал: «Как называть, на ты, на вы, или, ну в общем, как у вас принято?») ровно как научили: «Здравствуй, Тимченко. Я Ларченко».

И как-то понеслось все очень быстро. Оказалось, в первый день своей работы я совершенно случайно написал первую в России новость про эпидемию SARS (помните была такая атипичная пневмония?), заголовок был что-то вроде: «От неизвестной болезни скончались пять китайцев». Уже через месяц это стало главной темой новостей в мире. А значит, мои тексты стали регулярно появляться в «семерке новостей» и на морде «Ленты» – для этого пришлось довольно быстро научиться хорошо их писать (у меня с выражением мыслей на бумаге всегда были проблемы), а на «Медновости», бывшие тогда приложением «Ленты», полился благородный новостной трафик.

В общем, попал в струю, заразился азартом, и сейчас уже понимаю, почему: я всегда боялся, что я, как и свои родители, буду всю жизнь ходить на работу и заниматься одним и тем же. А тут внезапно вроде и деньги платят, и в то же время вроде бы дают тебе учиться. Хочешь писать лонгриды – пожалуйста. Хочешь искать китайцев-медиков по ICQ (социальных сетей тогда не было, и вообще Интернет немного отличался от нынешнего) и выпытывать у них, что на самом деле происходит с эпидемией – на здоровье. Я быстро освоился со всеми существовавшими тогда форматами (писал не только в «Медновости», но и что-то общечеловеческое в «Ленту») и просто ловил кайф оттого, что все время движешься вперед.

Еще в «Ленте. ру» для меня была магия. Где-то за год до прихода туда я в ЖЖ написал о своих главных мечтах – штук 50 их, что ли, было. И главной из них почему-то оказалась такая – попасть на концерт Пола Маккартни. Человека, с которого, наверное, началось мое серьезное увлечение музыкой. Почему-то я верил, что он умрет скорее, чем приедет в Москву.

Тут вижу – афиша. 2003 год, концерт в Кремле, и на нем волшебное слово – аккредитация. Я знал, что некоторые коллеги иногда аккредитовывались на «Ночь пожирателей рекламы». Поэтому я, конечно, сразу попросился от редакции на Маккартни (а тогда интернет-изданиям пиарщики довольно часто отказывали в близости), написал анонс концерта и получил заветный бейджик.

Это было круто. Внезапно осуществилась моя главная мечта: я стоял на концерте в первом ряду, а перед этим даже попал на пресс-конференцию (которая была очень короткой и неудобной) и задал Маккартни аж три вопроса. В это время у меня так дрожали коленки и микрофон, что страшно вспомнить.

Под впечатлением я всю ночь обсуждал с Женей Арабкиным (он потом стал первым регулярно писать в «Ленте» о музыке) каждый выхваченный нами из концерта момент. Закончили в четыре часа утра на улице Гиляровского. Там, видимо, из-за проходившего в тот же день «последнего звонка», скопилась огромнейшая пробка из очень дорогих машин, владельцы которых ехали в клуб «Цеппелин». И в одном кабриолете очень громко играла песня «Я не забуду никогда твои глаза, твою улыбку».

– Как это можно, так громко такую музыку в такое время? И вообще, кто это все поет? – спрашивает Женя Арабкин.

– Наверное, Дима Билан, – отвечаю я. – Он сейчас все у нас поет.

– А кто это?

И тут из кустов за этим «Мерседесом» вылезает Дима Билан с каким-то молодым человеком. С непроницаемым выражением лица я показал на него рукой и сказал:

– Да вот же он.

За одни сутки я осуществил свою мечту номер один и вызвал из кустов Диму Билана. Неплохо.

И это, конечно, было удивительное и, к сожалению, довольно нераспространенное у нас ощущение, когда идет время, а твоя работа и коллеги нравятся тебе все больше и больше.

«Лента» до редизайна 2004 года состояла практически только из новостей. Было приложение vip.lenta.ru, которое Антон Борисович создал для «дешевой аналитики, в том числе методом копипейста», но копипейстить как-то было не принято, а на регулярные авторские материалы не хватало ресурсов. «Лента» никогда не шиковала, и многие новые или нестандартные вещи мы делали в свое удовольствие, можно сказать, во внерабочее время.

Например, расскажу байку, как я сделал первый «светский репортаж» для «Ленты». Событие было довольно спорное – десятилетие «Серебряного дождя». В то время эта радиостанция – как я понимаю, благодаря талантам Натальи Синдеевой – смогла спозиционировать себя на рынке как «очень премиальную» (кстати, у них и после этого было немало хороших маркетинговых ходов, одни белые ленточки чего стоят). Десятилетие станции было праздником для рекламодателей и московского бомонда. Простым смертным в эфире про праздник постоянно напоминали, но приговаривали: «Если у вас до сих пор нет пригласительного – значит, мы вас не позвали».

Мои резоны были очень простыми: во всех анонсах рассказывали, что на празднике «Дождя» выступит группа Earth, Wind and Fire, а у моего отца – их давнего поклонника – как раз подступал день рождения. Поэтому я сходил в «Пурпурный легион», купил «родной» диск и маркер для надписей на дисках – и приехал в Нахабино.

Сидим на пресс-конференции, ждем. Тут входят какие-то люди, садятся, пресс-конференция начинается. И я, немало удивившись, первым задаю вопрос:

– А кто вы, собственно говоря, такие? Где Вердин Уайт, где Филип Бейли? Где вообще Earth, Wind and Fire?

– Они, – отвечают мне, – в группе Earth, Wind and Fire. А мы называемся The Earth, Wind & Fire Experience featuring The Al McKay Allstars. Среди нас – гитарист первого состава, и мы можем исполнять написанные им хиты…

То есть, как я понимаю, организаторы даже не предполагали, что на пресс-конференции вдруг может оказаться журналист, который знает, как выглядят настоящие EWF.

После этого репортажа «Серебряный дождь» к нам немножечко охладел, но где-то через год сам вышел на связь. Они предлагали нам искать и писать для них «интересные новости» – без пошлятины, без желтухи, но интересные. И я по ночам их искал. Часто тупо ради этого лазил в африканские и новозеландские газеты и нашел одну охренительную новость: в Африке сгорело население целой деревни – возле них сошел с рельсов состав с бензином, и они пошли его воровать – с факелами.

Deutsche Welle, а точнее – Боря Банчевский (который сделал в свое время Ntv.ru вместе с Носиком и Леной Березницкой) предложил «Ленте» совместный проект. Онлайн-репортаж с выставки. Выставка проводилась в Германии и называлась CeBIT, происходило это все в 2005-м. Тогда у «Ленты» не было никаких ресурсов для технической организации блога с выставки. Программная часть работала на движке Мошкова 1999 года, чуть-чуть переделанного под редизайн 2004 года. В общем, была данность – нужно было как-то встроить в «Ленту» репортажи с этой выставки, а еще – вести какой-то блог на «Блогхост. ком» или на какой-то еще странной платформе.

Именно тогда впервые возник вопрос анонсирования собственных спецпроектов на платформе, которая была целиком заточена под новости. Каким-то образом мы его решили (даже не помню, как) и поехали в этот Ганновер на этот CeBIT. Со стороны DW был Боря Банчевский, а со стороны «Ленты» – я.

Поскольку все это было за свои деньги (в 2005-м, напомню, никто даже близко не рассматривал интернет-СМИ в качестве реципиентов представительских расходов), мы экономили. Полетел я в какой-то аэропорт, довольно далеко от Ганновера, а дальше мы с Борей ехали по автобанам – и он меня «угощал» платными туалетами, так как никаких наличных у меня не было.

На «Цебите» я узнал многое. Узнал, например, в чем заключается партнерство Sony и Ericsson, чем отличаются одни wi-fi-модули от других… Но мой инсайт случился на стойке компании Philips. Как по мне, так это была самая крутая компания в мире электроники, которая пережила всех. Grundig, Thomson, Aiwa… Я подошел и спрашиваю: а почему у вас нет павильона? А, говорят они, на фига? Мы давно научились экономить ресурсы. Это выставка для гиков, которая совершенно неинтересна для конечных потребителей. Поэтому мы здесь для одной цели – нанять хороших специалистов. А показать свои продукты мы и так знаем где.

Я был впечатлен. Прямо очень. И стал думать, какая выставка самая интересная для конечного потребителя. Залез в статистику «Ленты» по рубрикам – и понял, что самые главные, просто-таки отъявленные др*черы сидят в рубрике «Авто». И я сидел среди них. Каждую фоточку новой машины с выставки смотрят по два раза (а значит – нужны фотогалереи), в поисковых запросах – максимальная скорость и что-то еще… То есть нужно ехать не на «Цебит», а на крутой международный автосалон. И потом делать автомобильное приложение. Да и нравились мне, конечно, машины. Очень нравились.

В «Ленте» в тот момент у меня как-то заканчивался период счастья. Я не знаю, почему, и нет уже времени и желания анализировать. Я чувствовал, что наступил предел, надо куда-то валить. А еще вскоре после «Цебита» у меня заболела бабушка, я ушел, чтобы ухаживать за ней в больнице, потом она умерла, а потом я решил уехать в деревню и просто тупить.

Через месяц мне позвонили Слава с Галей. Говорят: мол, как живешь? Ну, плохо мне было. А они отвечают: дело есть. Сначала на автосалон поедешь во Франкфурт, а потом сделаем автомобильное приложение. И снова «Лента» тебе предлагает осуществить твою мечту. Неплохо. Я очень быстро приехал.

Миша Цымбал – очень крутой чувак. Он писал автомобильные новости в Рунете, когда вообще не было никаких автомобильных новостей. Был у него в 2000-м какой-то сайт в Саратове, он захотел трафика (хотя тогда такого слова даже не знали). Написал Носику письмо: а давайте вы будете в «Ленте. ру» копипастить мои автомобильные новости, а внизу будете ставить ссылку на мой сайт.

Через какое-то время ему ответил не Носик, а [в тот момент заместитель генерального директора «Ленты. ру» Юлия] Миндер: Миша, а давай ты будешь то же самое делать не на свой сайтик, а сразу к нам и за деньги? Миша офигел от счастья и согласился. Стал внештатным автомобильным редактором «Ленты» и писал странные, на мой взгляд, новости со словом «подумывает» в заголовке. Мы все пытались выбить из него это «подумывает». Но даже сейчас, если вы откроете «Мотор», то узнаете, что Bentley «подумывает» о пневмоподвеске стопятьсотпятого поколения.

Короче, Миша Цымбал был единственным потенциальным партнером для того, чтобы поехать на этот автосалон. Но Мишу было очень сложно на что-либо сорвать из Саратова. Он был самым крутым тамошним веб-дизайнером, один раз в год приезжал на московский автосалон – и тогда же получал зарплату. Однажды в связи с этим я увидел его и подумал: какой красивый юноша.

Как-то мы в итоге убедили Мишу, что надо ехать, и одновременно со Славой Варваниным сверстали спецпроект «Франкфуртский автосалон-2005». Это был глобальный синий п*здец, сделанный за ночь до отлета – самый постыдный, наверное, сайт, к которому я имел прямое отношение. Из-за всей этой катавасии я опоздал на рейс, но не совсем: самолет из-за меня задержали, и в его салоне я таки окончательно подружился с Цымбалом. Он до сих пор в красках может рассказать эпизод, как он волновался, а я ему внушил, что могу «решать вопросы».

Дальше было очень круто. Ехали мы во Франкфурт за свои (ленточные) деньги и селились в самом дешевом отеле, который нам именно по этим параметрам подобрал Банчевский. Отель был в 40 километрах от Франкфурта, и вроде бы все хорошо – в аэропорту взяли машину, купили карту. Но, как оказалось потом, зря сэкономили на GPS-навигаторе. Потому что надо ехать по немецкой карте и немецким дорожным указателям. Ну вот, смотрите, на указателе какой-нибудь karlmarxstadtstrassenbahn. Ты не успеваешь его прочитать, и проезжаешь мимо.

Спецпроект «Франкфуртский автосалон» выстрелил. Фотки новых машин – пускай они были сделаны на хрен знает какие мыльницы – смотрели больше миллиона человек. А это уже аудитория, которую ты можешь продавать. Кроме того, нам написала письмо пиар-директор компании Mazda Маша Магуайр. Написала, что готова дружить, что готова давать машины на тест-драйв, звать на всякие события. И мы с Цымбалом ох*ели.

Конечно, первой машиной, которую мы взяли, была Mazda RX-8 – спорткар с роторным двигателем. Ради этого тест-драйва Миша приехал из Саратова, взял самую лучшую фотокамеру, что у него была, и мы несколько дней плясали над этой «Маздой». Потом Миша уехал, а я остался в «Ленте» с новой обязанностью – делать тест-драйвы. Это было сложно. Потому что все в «Ленте» в то время писали новости. То есть приходили к началу смены и уходили. При плане, как я писал выше, в восемь новостей – ну, чтобы не стыдно было перед коллегами. Тачки я брал в пятницу вечером, отдавал в понедельник рано утром. Бензин и мойка, фотоаппараты, друзья-фотографы. Все за свои. Маша Магуайр из «Мазды» познакомила меня с коллегами, поэтому на тест-драйвах появились «Форды», «Ситроены», «Ягуары». Всякое, в общем, появилось. И тут я первый раз столкнулся с тем, что я говно. Мы тут, мол, въеб*ваем, а он на крутых тачках катается. Это было очень странно. А тем более очень странно, потому что во внерабочее время и за свои деньги.

В то же время мы запускали auto.lenta.ru. А Миша Цымбал из Саратова наблюдал и думал, кем он хочет быть: величайшим веб-дизайнером или таки московским автожурналистом. И как-то взял и решился. И приехал. И auto.lenta.ru мы сделали.

Самый страшный вопрос для меня: а кем ты, Дима, работаешь? Мне на самом деле по фигу, кем работать. Главное, чтобы быть в команде. И чтобы куда-то двигаться. Кажется, у меня в то время была визитка шеф-редактора «Ленты. ру». Но тогда, наверное (это был 2008 год), я впервые столкнулся с тем, что я не могу объяснить никому, что именно я делаю в «Ленте. ру». Я был просто Ларченко.

Вполне себе существовала auto.lenta. Цымбал уже был в Москве, осуществив свой сложный выбор, а мне хотелось сделать больше-больше-больше… Смысл этой главы в том, что «Лента» начала превращаться из семейной лавочки в корпорацию.

[В ту пору уже гендиректора «Ленты. ру» Юлию] Миндер стали звать на всякие тусовки великих рекламщиков. Варванин, Тимченко и я придумывали ей всякие выступления и презентации, чтобы показать рекламодателям, какие мы крутые. Тогда же я стал делать всякие презентации для агентств-селлеров, тогда же мы стали высчитывать, как работает внутреннее анонсирование. Серьезный пошел базар.

А я очень хотел, чтобы развивалось приложение «Авто». Мы с Цымбалом чуть ли не каждую неделю защищали его дизайн, но ничего не происходило. И однажды, когда я был на какой-то встрече главных редакторов автомобильных СМИ, меня схантили. То есть не схантили. Я позвонил Варванину и спросил: что же мне делать? Он говорил: уходи. Пока уходи. Если что, еще вернешься. И я ушел. И увел с собой Цымбала. И как выяснилось, обезглавил приложение «Авто», которое приносило дох*я бабла.

Вернулся я в «Ленту» в очередной раз в конце 2009 года. Галя со Славой меня туда позвали, но предложили что-то вроде исправительного срока. Я пошел работать простым новостным редактором – сначала дневным, а потом ночным. И был в подчинении у тех людей, которых сам в свое время принимал на работу. Ну, я много что понял. И это как-то совпало с кризисом среднего возраста. Нет, дико сложно. Не будет подробностей. Но все это было очень неприятно.

А потом как обычно. Уволился наш рекламный директор Ян Рейзин, а я – как проверенный и прошедший карантин боец – получил его кабинет. Уже в другой должности: начальник отдела спецпроектов. А дальше фактически, до объединения с «Афишей», я был и за рекламу, и за продакт-девеломпент, и за презентации перед инвесторами…

И самое главное, конечно, что в этот период мы перезапустили-таки «Авто». Теперь это Motor.ru. Как мы покупали этот домен, как мы разрабатывали этот дизайн, как мы все вместе росли в своих компетенциях, потому что к нам присоединилась «Афиша»… Я не хочу про это писать в деталях, потому что, начиная с этого момента, уже было многих других людей, которые напишут лучше.

Примерно в этот момент из «Ленты» ушел Слава Варванин, который сделал очень многое. То есть до этого момента не существовало Тимченко без Славы и Славы без Тимченко. Были Слава и Галя – и Миндер где-то на тыловом обеспечении.

Так к чему я это все. Перед тем как вып*здили Славу, я сам много раз кричал, что готов ввязываться в проект, где не будет вас всех. Где будет инвестор, и я типа издатель. И если мы перезапускаем «Авто», то я не хочу верить в ленточную разработку, а хочу нормальную бизнес-модель, которую, на мой тогдашний взгляд, смогли сделать люди в «Рамблере» и не смогли Слава и [технический директор «Ленты. ру»] Заур [Абасмирзоев].

Я всех убедил, что нет ничего страшного в том, чтобы иметь стороннюю разработку. И мы ее поимели – и получили «Мотор» в то время и в том виде, в каком хотели. И это, мне кажется, было ключевым моментом превращения «Ленты» из семейной конторы в корпорацию. Потому что в контенте все более-менее понимали. А тут выяснилось, что все структуры, которые держат нас за яйца, заменяемы на внешние. То есть управление компанией куда проще, чем оно могло бы быть.

Дальше все было странно. Я дождался того момента, когда я ответственный за все. Я в роли продакт-менеджера «Ленты» ходил на совещания в «Афишу-Рамблер» защищать наш продуктовый план (хотя никакого продуктового плана не было; я просто ходил и хвастался трафиком, рассказывал про его качество и обоснованный рост, и что-то еще плел, чтобы от нас отъеб*лись).

Рисовал всякие инвестстратегии и ходил с Галей и Юлей в «Афишу» к [гендиректору холдинга Николаю] Молибогу, [директору по продуктам Дмитрию] Степанову и [исполнительному директору Екатерине] Кругловой их защищать, очень тогда парился по поводу каналов распространения (2010 год). Говорил, мол, что сайт, пускай с органическим трафиком, – хорошо, но в далеком будущем его могут заблокировать, а в недалеком будущем нужно ориентироваться на смартфоны и социальные сети.

Удалось мне продать один спецпроект. Итоги 2010 года, только не в нудной форме «статья о том, что случилось самого важного в моей рубрике», а чтобы пошутить. Вот прям с Джигурдой. С Лазаревым, с Вадимом Казаченко. У меня был друг, который теперь лучший, как мне кажется, светский репортер в РФ – Сережа Ашарин, – он работал для всяких телеканалов и очень нам помог. Нашел всех этих Джигурдей.

Однако главное не это. Главное, что в какой-то презентации я смог впарить клиенту, что каждый анонс этого спецпроекта будет в официальном твиттере «Ленты. ру». А не было никакого официального твиттера. Его пришлось создать за 15 минут до запуска спецпроекта ny2011.lenta.ru (как жаль, что по этому адресу ничего больше не увидишь). Тимченко позвала [Игоря] Белкина (мы тогда с Галей сидели в одном кабинете, потому что мою каморку приспособили для интервью) и сказала – жги. Белкин спрашивает: «Lentaru занята, что делать?» – «Lentaruofficial», – говорю я.

Ну а чо, дальше было круто. Белкин начал жечь от имени «Ленты», и через несколько дней, насколько я помню, свалил в Штаты. Дальше его эстафету днем подхватили Паша Борисов и Кирилл Головастиков, которого я считаю самым великим эсэмэмщиком всех времен и народов. Именно он придумал тот тонкий юмор, которым был славен твиттер «Ленты».

Потом пошла тыловая работа. Нужно было мотивировать ночных писать в твиттер. Я потратил на это месяц. Рассказывал, что ты, мол, Вася Логинов, или ты, Олеся Самборская, выбираете эти новости и регулярно обучаете стажеров. Кто-то из этих стажеров – ваши друзья. Просто объясните вашим друзьям, зачем вы именно эту новость сделали сейчас главной. Человеческим языком и с юмором, если это возможно.

Ну и заебл*сь.

Где-то в середине 2011 года я окончательно понял, что «Лента» превращается из семейной компании в корпорацию с важной общественной целью. Также я понял, что туда не вписываюсь, потому что я хаотичен, я строю всю свою историю на отношениях, нежели на разделении прав и обязанностей, и вообще нет такой должности «хороший умный парень».

Я, конечно, пытался влиться в новую инфраструктуру. А инфраструктура была действительно новой. «Лента» уже не была закрытым проектом, мы взаимодействовали с Ирой Меглинской, Ирой Волошиной, Юрой Сапрыкиным и многими людьми из «Афиши», а также с [дизайнером] Сашей Гладких, который научил нас совершенно иначе воспринимать создание новых проектов.

Мы с Сашей Суворовой, по сути, перепридумали «Страну, которой нет», пригласили в ресторан Галю и убедили ее, что проект должен быть именно таким. Чтобы воспитать в «Ленте» школу репортажной журналистики, чтобы жить три месяца и при условии коммерческой продажи обеспечить весь нужный трафик спонсору.

Мы все вместе придумали, что «Страну, которой нет» можно предварить «Днями затмения». И это, мне кажется, до сих пор самый крутой проект «Ленты. ру». Очень дешевый по деньгам, но очень крутой по имиджу и смыслу. И мы с Сашей [Гладких], Темой [Ефимовым], Андреем (верстальщиком Саши Гладких) и Зауром сидели над этим ночами. И закончили ровно в мой день рождения – 19 августа.

А дальше как бы и все. Почему-то похерились отношения, почему-то похерились рабочие связи, я вдруг стал не нужен и не очень понимал, как это вообще возможно. Потому что я всегда воспринимал «Ленту» как свой проект. Не то что ты находишься у кого-то в подчинении – просто это был проект, который давал тебе свободу. А больше не давал.

Там было много разных разговоров про то, куда идем, зачем идем… Я, например, был сторонником того варианта, что все специальные репортажи нам нужно выносить на отдельный домен, ибо все это – политические риски. Пускай они похерят лонгриды, но у людей останутся новости. Я даже с этой телегой в «Афишу» ходил перед увольнением, что было расценено как предательство.

Потом я уволился, было очень неприятно и непонятно, почему я с моей главной школой потерял контакт…

Как-то мы до утра проработали с Ирой Меглинской по делам фонда «Выход», который помогает аутистам. Часа в два дня я проснулся, открыл ноутбук и обновил «Ленту. ру». Что я еще мог читать? А там на морде Тимченко, которую уволили. Я, конечно, ох*ел. А потом подумал: Галя, ну не идет тебе такая прическа, хоть и фотка хорошая. И мои самые близкие люди на протяжении последних десяти лет оказались в странной ситуации. В плохой. Ну – и вот он я.

Однажды мне все надоело. Я бросил работу в «Ленте» и уехал в Африку. Сначала был корреспондентом отдела «Культура и развлечения» в английской версии газеты «Репортер» в Аддис-Абебе, в Эфиопии; потом – как-то так вышло – поваренком в домашнем ресторане весельчака Али-Хиппи на острове Ламу в Кении. На завтрак воровал манго с ближайшей плантации, ужинал устрицами, которые собирал с прибрежных рифов по дороге с пляжа.

Посреди этого сказочного существования я как-то раз имел неосторожность вылезти в скайп – и попался Гале Тимченко. Через несколько минут стало ясно, что сказке приходит конец. «Тут работы много, и она интересная, – написала она. – Хватит там торчать – давай возвращайся».

И я вернулся – черный, как эфиоп, с бородищей, в масайских бусах, – новые люди, появившиеся в «Ленте» за время моего отсутствия, шарахались.

Начался, пожалуй, самый увлекательный период моей работы в «Ленте»: 18 августа 2011 года мы запустили «Дни затмения» – первую часть редакционного спецпроекта, посвященного 20-летию распада СССР.

Некоторые редакционные спецпроекты «Ленты» приобретали почти культовый статус. Например, про чемпионат Европы по футболу 2008 года – на нем Саша Поливанов и Андрей Мельников довели до совершенства жанр текстового спортивного онлайна (а Россия выиграла у Голландии 3:1). Или про президентские выборы в США в том же 2008 году – тот проект назывался «Американские гонки», и его основным элементом был редакционный блог, где в комментариях тусовалась, кажется, вся русскоязычная Америка.

В 2011–2012 годах двуединый спецпроект «Дни затмения» + «Страна, которой нет» был следующим шагом. Помимо того что он сам по себе получился очень крутым, спецпроект еще и стал для «Ленты» своего рода лабораторией идей и форматов, в которой началась подготовка к перезапуску 2013 года. Во-первых, на «Днях» и «Стране» начали собираться люди, которые потом стали определять облик новой «Ленты», – прежде всего арт-директор Саша Гладких и фотодиректор Ира Меглинская. Во-вторых, мы совершенно по-новому для себя работали с дизайном, фотографиями и видео. И в-третьих, именно на «Стране» мы начали всерьез осваивать очерковую журналистику. Короче, мы научились делать полноценный онлайн-журнал.

На одну из первых летучек «Дней затмения» (не было еще ни дизайна, ни четкого плана, ни самого названия «Дни затмения» – только идея, сформулированная в самом общем виде) Меглинская привела Олега Климова – фотографа, который согласился отдать нам свой огромный архив снимков, сделанных в Москве 19–21 августа 1991 года. С его стороны это было смелое решение: мастера такого уровня тогда еще не работали для Интернета – считалось, что по-настоящему сильные фотографии должны прежде всего печататься на бумаге. Но потом за Климовым подтянулись Владимир Сёмин, Александр Гляделов, Валерий Щеколдин, Игорь Мухин, Олег Никишин – целая плеяда блестящих фотографов, чье искусство (да, это было уже не фоторепортерское ремесло, а самое настоящее искусство) расцвело в 1980–90-е годы.

Чтобы достойно представить всю эту красоту, тогдашний арт-директор дружественной «Афиши» Ирина Волошина посоветовала обратиться в молодую дизайн-студию Charmer. Пришел долговязый человек с непроницаемым лицом – Саша Гладких – и задумчиво слушал, как мы с Галей наперебой рассказываем, чего хотим. Честно говоря, мы и сами тогда не до конца понимали. И Саша, почувствовав это, показал нам некий чужой рекламный сайт, явно сделанный исключительно ради дизайнерского самовыражения – так там все было красиво и эффектно. «Давно хочу сделать вот такое», – сказал Саша, демонстрируя, как на этом сайте при скроллинге перекрывают друг друга контрастные страницы. Это было чем-то похоже на перелистывание глянцевого журнала, и в то же время в этом было ощущение ультрасовременности: такую штуку невозможно было воспроизвести в физической реальности – только в вебе. Мы опешили, но Галя сказала: «А давайте попробуем…»

Из всех ключевых элементов последним придумалось название. Подготовка спецпроекта совпала по времени с возвращением из «Слона» в «Афишу-Рамблер» Юрия Сапрыкина. Регулярно бывая на наших изнурительных летучках, он не столько фонтантировал идеями – с этим мы и сами неплохо справлялись, – сколько оценивал и конструктивно критиковал (Галя определила его роль как «арбитр вкуса»). И вот настал момент истины: Гладких нависает над нами коршуном, требуя названия – надо заверстывать его в макет, – а у нас его нет. Доска в Галином кабинете исписана вариантами, которые никому не нравятся. Уже собраны первые выпуски: воспоминания Климова об августе 91-го (кстати, в них, в цитате, впервые в «Ленте» появилось матерное слово без отточий), пронзительные фотографии Щеколдина, интервью с основателем «Эха Москвы» Сергеем Корзуном, видеозапись пресс-конференции ГКЧП с трясущимися руками Геннадия Янаева… Просматривая все это, Сапрыкин произнес: «Дни затмения». Мы переглянулись – и отправили Саше утвержденное название.

…18 августа 2011 года, когда запустились «Дни затмения», я в первый и последний раз в жизни спал на редколлегии. В последнюю ночь выяснилось, что в текстах повсюду стоят разные кавычки. Из-за каких-то технических сложностей автоматически привести их к общему стандарту было невозможно, и я всю ночь, сидя в Галином кабинете, выправлял их вручную. Успел. Выдохнул. Откинулся на спинку стула, прикрыл глаза – и когда руководители отделов пришли на утреннюю планерку, я спал, свесив голову и шумно сопя. Руководители отделов пожали плечами: ну, устал человек… и как ни в чем не бывало стали обсуждать новостную картину дня.

Собираясь внедрить в «Ленте» какое-нибудь новшество или готовя очередной спецпроект, Галя Тимченко неизменно требовала «мантры»: предельно ясной формулировки, зачем и как это делается, достаточно короткой и «цепляющей», чтобы, столкнувшись с какими-то сложностями при реализации замысла, ее можно было тут же вспомнить – и искать решение, исходя из нее. У снобов это, кажется, называется high concept, но в «Ленте» снобские термины, как правило, не приживались.

Мантра «Страны, которой нет» была, на первый взгляд, неочевидной: «места и люди». В первом же нашем разговоре про спецпроект к 20-летию распада СССР – том самом, по скайпу, когда я еще торчал в Африке, – мы единодушно решили, что будем рассказывать «человеческие истории». Замысел, само собой, потом изменился почти до неузнаваемости, но эта основополагающая идея осталась – и мантра «места и люди» исчерпывающе ее выражала: мы не обобщаем – мы рассказываем про конкретного человека или конкретное место, история которого в том или ином смысле может послужить метафорой всего того, что случилось с народом и со страной в связи с распадом СССР.

Мантру «история против биографии» я придумал уже потом, когда в редакторской колонке подводил итоги «Страны, которой нет». Я понял, что главная линия напряжения в отношении к недавнему прошлому нашей страны – не между «демократами» и «коммунистами», не между теми, кто в период с 1985 по 1993 год (и далее) при тех или иных политических пертурбациях оказывался по разные стороны баррикад. Главная линия напряжения – между теми, кто пережил это все на своей шкуре, для кого это еще биография, и теми, кто, как я, был тогда еще слишком мал, у кого не осталось обо всем этом личных воспоминаний, кто судит о случившемся с чужих слов – то есть для кого это уже история.

Если «Дни затмения» были проектом историческим – они опирались исключительно на документы эпохи и были посвящены, в общем, той же Большой Истории, про которую пишут в учебниках, то «Страна, которой нет» была проектом антропологическим – она опиралась на живые человеческие свидетельства и впечатления и была сосредоточена на биографиях, на частных, «маленьких» историях.

Вот, например, Олег Кашин и Андраш Фекете сделали репортаж из Таллинского дома моделей – цитадели советского гламура, где издавали культовый журнал мод «Силуэт»; о том, как теперь там пережившие свою славу модельеры одевают отцветших эстонских красавиц. Петя Бологов и Ирина Попова нашли в Ташкенте Александра Шишкина – двойника Гитлера, выступавшего в свое время с «Коррозией металла», а ныне прозябающего в нищете и забвении. Ярослав Загорец и Настя Головенченко рассказали об Ивановке – молоканской деревне в Азербайджане, сохранившей после распада СССР статус колхоза. Илья Азар привез из Киргизии очерки о русской общине Каракола и о жителях Оша – киргизах и узбеках, у которых никак не получается наладить мирное сосуществование. Мы с Лешей Мякишевым съездили в Агдам – город на границе армянского Нагорного и азербайджанского Равнинного Карабаха, вот уже двадцать лет лежащего в руинах. Юля Вишневецкая встретилась в Риге с Йоханом Даношем – главой Балтийского немецкого общества, некогда дезертировавшим из Латышского легиона СС. Это все конкретные истории, конкретные люди и конкретные места. Тут не надо ничего обобщать – это надо просто рассказывать. Общая картина складывается сама собой. На ней латвийский композитор Раймонд Паулс и ереванская писательница Мариам Петросян, написавшая один из лучших русских романов последнего десятилетия «Дом, в котором…», присутствуют на равных правах с полоумной старушкой Жужуной из грузинской деревушки близ Гори и с безвестными донбасскими шахтерами с фотографий Александра Чекменева.

В этом смысле «Страна, которой нет» была прямой противоположностью «Дней затмения»: вместо бесстрастного голоса отстраненного рассказчика (тексты в «Днях», кроме мемуарных свидетельств, были без подписей) – полифония живых человеческих голосов; вместо компактности и четкости – нарочитая огромность и вечное ощущение недосказанности, открытого финала. Один финал, впрочем, сам собой «закрылся»: через несколько месяцев после интервью для «Страны, которой нет» «Гитлер» Шишкин умер.

Команда «Страны, которой нет» около полугода моталась по экспедициям. Все пишущие журналисты были штатными сотрудниками «Ленты», кроме Олега Кашина из «Коммерсанта» и Юли Вишневецкой из «Русского репортера» (она, впрочем, работала в «Ленте» раньше). Фотографов (сплошь фрилансеров) собирала Ира Меглинская – среди них были как признанные мэтры, вроде тех же Климова, Мякишева, Гляделова, так и молодежь – например Мария Морина, Ольга Кравец и Оксана Юшко, представившие в «Стране» свой мультимедийный проект «Грозный: девять городов». Организовать экспедиции для такой оравы творческих личностей было грандиозным административно-хозяйственным мероприятием. Где-то нужно было получать визы, где-то – договариваться с местными властями, где-то – с военными. «Лента» никогда прежде не делала ничего столь масштабного. Для этого нужен был человек с железными нервами – мы нашли его в лице Саши Суворовой, бывшего ответсека журнала «Афиша-Мир». В качестве менеджера «Страны, которой нет» она орала, кажется, только на меня, да и то всего пару раз. Так что если мне когда-нибудь надо будет придумать памятник невозмутимости – я просто предложу изваять Сашу, говорящую по телефону с очередным незадачливым корреспондентом.

Финал «Дней затмения» и вся «Страна, которой нет» пришлись на бурное время – с декабря 2011 по май 2012 года: скандальные выборы в Думу, стотысячные митинги в Москве, возвращение Путина в президентское кресло… Только что созданный отдел спецкоров «Ленты» (он тогда состоял из Ильи Азара, Иры Якутенко и меня) делил рабочее время между «Страной» и текущей новостной повесткой.

Все те годы, что «Лента» оставалась преимущественно новостным изданием, больше 90 процентов редакционных усилий отдавалось тексту. Дизайн и верстка были неизменны и воспринимались как данность. Визуальный ряд считался вспомогательным материалом: проиллюстрировать, дополнить, разбавить длинное полотно текста – почти не бывало такого, чтобы, скажем, фотография в «Ленте» имела самостоятельную ценность (я помню единственный случай: фотогалерея из одной фотографии – Харрисон Форд 20 с лишним лет спустя снова надевает шляпу Индианы Джонса). «Красивость» текста была ограничена – негласно, но довольно строго: стилизация в общем случае воспринималась как маскировка содержательных изъянов.

«Журнальные» навыки, которые редакция начала нарабатывать на «Стране, которой нет», понемногу пошли в дело. Спецкорские тексты становились длиннее и прихотливее. Мы стали пробовать играть с версткой – хотя бы в тех тесных рамках, которые нам оставляли старые движок и макет. Стараниями обновленной фотослужбы (ее возглавила Ира Меглинская, из «Страны» пришла Катя Богачевская, из прежней фотослужбы – Паша Бедняков) визуальный контент из второстепенного стал равноправным с текстами.

В самом конце 2011 года, когда мы то ли праздновали Новый год, то ли отмечали завершение «Дней затмения», то ли толпой вернулись с очередного митинга, Сапрыкин привел в редакцию Ивана Колпакова – он только что перебрался в Москву после закрытия пермской «Соли» и приглядывался к потенциальным работодателям. Ему довольно сумбурно объяснили, что будет перезапуск, потом напоили. Сапрыкин вернулся через час и спросил: «Ну как?» – на что Ваня, слегка икнув, ответил: «Мне кажется, что я уже тут работаю…»

Именно Колпакову предстояло возглавить отдел новых медиа – уже не опытно-конструкторское бюро, а мощное медийное предприятие, которое производило «журнальный» контент «Ленты».

За два с половиной года в «Ленте» я написала много некрологов самым разным редакциям и СМИ. Для меня как для редактора отдела медиа время выдалось благодатное – с осени-зимы 2011 года в СМИ началась настоящая эпидемия. С легкой руки Филиппа Дзядко ее прозвали «гребаной цепью» – выражение, которое очень быстро начало вызывать у московских журналистов тошноту, так часто его пришлось потом произносить. Я писала о закрытиях по политическим и экономическим причинам, писала об увольнениях самых неприятных людей и об увольнениях друзей. Пространство вокруг сужалось и сужалось – об этом в редакции старались не задумываться, но было понятно, что мы остаемся живыми каким-то чудом.

Вскоре чудо закончилось. Александр Мамут, кивая головой на Роскомнадзор, уволил великого редактора Галину Тимченко, а «Лента» отправилась писать заявления об уходе. 13 марта, наутро после увольнения Гали, мы собрались на похмельную утреннюю летучку – уже без главного редактора. Обсудили темы на день и решили, что надо делать все то же самое, что мы делали прежде, – писать текст о все той же «гребаной цепи». Теперь уже последний. Но некролог этот был написан чужими словами – мы заняли отстраненную позицию (не плакать же, право, по самим себе на своих же страницах) и просто собрали реакцию медиасреды.

Но если бы я писала его своими словами, я бы сказала в первую очередь, что успех «Ленты. ру» во многом объяснялся тем, что это было СМИ дилетантских профессионалов. В «Ленте» всегда было мало людей с опытом работы в больших серьезных СМИ или со специальным журналистским образованием. Десять лет «Лентой» руководила Галина Тимченко – главный редактор без диплома журфака. В самой же редакции работали люди с самым разным бэкграундом – филологи, математики, историки, переводчики, врачи. Само наличие высшего образования, как и опыт работы в журналистике, были, по сути, никому не важны.

Я пришла в «Ленту» из интернет-редакции RT, работавшей по сильно отличавшимся от «Ленты» канонам. По меркам «Ленты» я не знала ничего. Хотя вакансия, на которую я шла, была в рубрике «О рекламе», мечтала я, конечно, об отделе медиа. Но когда на собеседовании Галя с гневом рассказала мне про девочку-стажера, которая написала статью про Сергея Доренко, не выяснив толком, кто он такой, я поняла, что лучше я помолчу. Кто такой Доренко, я тоже тогда представляла с трудом. Через два года мне пришлось брать интервью и у него.

Чтобы начать работать в «Ленте», не нужно было заранее уметь писать новости или статьи. В каком-то смысле было даже лучше, если вы не умели их писать – тем проще было научиться. Самым важным было умение адекватно воспринимать информацию и быстро ее обрабатывать. «Ленту. ру» нередко называли агрегатором, который просто занимался «переписыванием чужих материалов» и не создавал оригинального контента. Так говорили люди, которые не понимали, сколько важной и непростой работы стояло между исходной новостью и итоговым материалом на «Ленте». «Лента» не только искала и дополняла новости важными подробностями, она их вставляла в контекст, потому как многие события ничего сами по себе, без бэкграунда, не сообщают читателю.

Кроме того, «Лента» переписывала новости из агентств нормальным разговорным языком. Переписанные так новости сразу приобретали смысл – шла ли речь об очередных действиях сотрудников правоохранительных органов или о чтении какого-нибудь нового законопроекта в Госдуме. Писать ясно и понятно вообще всегда было важно для «Ленты» – именно это отчасти определило успех научного отдела, который, несмотря на порой снисходительное отношение со стороны академического сообщества, упорно занимался популяризацией науки для широкого читателя.

«Лента» не представляла собой редакцию СМИ в классическом ее понимании, но была, безусловно, профессиональным СМИ. Этот профессионализм воспитывался прямо там, на месте – в том числе и частой критикой со стороны главного редактора. Конечно, мы «просасывали» отдельные новости, конечно, иногда ошибались, а иногда не обращали внимания на какое-то важное событие. Но когда происходило что-то экстраординарное – Бирюлево или Майдан, – вся редакция начинала работать быстро и слаженно. Люди приезжали в редакцию в выходные, бросив дела, и садились писать новости – иногда до поздней ночи.

«Лента. ру» никогда не была «российской The New York Times», как ее многие называли после закрытия. И в этом было ее преимущество – она не была отягощена 150-летней историей, жесткими форматами и строгими стайлгайдами. Про то, что у «Ленты» скоро будет стайлгайд, я слышала все те два с половиной года, что в ней работала. Но в итоге жесткий формат в «Ленте» был только один – новости. И он через пару месяцев работы становился уже автоматическим умением сотрудников.

Это отсутствие жестких рамок позволяло «Ленте» постоянно экспериментировать – делать спецпроекты, изобретать неожиданные форматы текстов, писать смешные онлайны по выступлениям Путина. В какой-то момент стало понятно, что онлайны, в которых иронично комментировались все слова первого лица, – это, пожалуй, единственный способ воспринимать то, что из года в год повторяет для народа президент.

Я с этим свободным подходом к формату познакомилась очень быстро, месяца через три после прихода в «Ленту». На одной пресс-конференции я спонтанно записала небольшое интервью с представителем Russ Outdoor – главным продавцом наружной рекламы в России. Темой разговора была активная борьба московских властей с засильем вывесок и баннеров на улицах города. Не бог весть какое острое интервью, но пара недовольных слов в адрес московской мэрии там была. Пресс-служба Russ Outdoor, с которой мой собеседник попросил согласовать цитаты, мало того что вычеркнула их, так еще и переписала весь текст. В итоге вместо обычной беседы я получила совершенно нечитаемый пресс-релиз, на второй строке которого хотелось выть от тоски. Совершенно растерявшаяся, я пошла с двумя этими текстами к главному редактору. Иной главред наверняка предложил бы убрать интервью куда подальше и забыть об этой истории. Галя же посмеялась и предложила пересказать всю эту историю, а также привести цитаты из оригинального текста и соответствующие им места из текста пресс-службы – чтобы было понятно, как беседа была искажена при согласовании. В итоге из обычного интервью получился наглядный рассказ про вечную борьбу журналистов с пресс-службами. Стоит ли говорить, что с Russ Outdoor мы с тех пор больше не общались.

Эта же гибкость в подходе определяла и то, что журналисты «Ленты» могли пробовать себя в самых разных жанрах. Я не знаю, пожалуй, больше ни одного такого СМИ, в котором бы давали писать колонки стольким журналистам внутри редакции. И темы этих колонок могли быть самые разные – от сандалий, надетых на носки, до «болотного дела» и очередного пропагандистского загиба Дмитрия Киселева. Профессиональное сообщество такой подход раздражал: не раз я слышала, что колонки на «Ленте» читать невозможно, если только это не тексты какого-нибудь общепризнанного автора типа Юрия Сапрыкина или Линор Горалик. Колонки были для нас возможностью говорить с читателем на человеческом, не новостном языке. И для читателя «Ленты» такой диалог был ценнее, чем «умные», отдающие снисходительностью тексты высоколобых журналистов.

Еще до работы в «Ленте» я, кстати, постоянно читала раздел с офтопиками и уже помнила отдельных авторов в лицо. Как-то мы с братом случайно встретили в «Перекрестке» на проспекте Мира Андрея Коняева. Брат еле утащил меня из магазина, пока я восторженно кричала поверх голов удивленных людей (был канун Нового года, и я была несколько навеселе): «Эй, я читаю твои колонки!» Первое время, когда я только начинала работать в «Ленте», я старалась Коняеву на глаза не показываться.

То, что мы не были профессиональными журналистами изначально, а почти всему учились в «Ленте», делало нашу работу свободной от множества условностей. Например, от жесткой субординации. Внутри редакции каждый мог высказывать свои идеи и желания, и, если они были хорошими, их чаще всего принимали. Иногда, конечно, можно было нарваться на плохое настроение Гали и выслушать все, что она о твоей идее думает, – но иногда ее можно было и переубедить.

«Лента» никогда не зависела и от мнения «медиатусовки». При этом внимание медиасообщества к «Ленте» всегда было велико, и всегда находилось множество претензий – то взяли интервью у кого-то нерукопожатного, то обидели кого-нибудь рукопожатного, то опять перегнули палку в твиттере. В ответ в «Ленте» разражались только какой-нибудь нецензурной тирадой в адрес того или иного критика. Брать интервью у более приятных тусовке людей или меньше шутить в твиттере никто и не думал.

Характер твиттера «Ленты» определялся тем же отсутствием классического «профессионального» подхода. Там, где западные СМИ придумывают отдельные стратегии и стайлгайды, а также сажают специально обученных людей на SMM, редакция «Ленты» руководствовалась собственным чувством юмора и меры (хотя последнее иногда и хромало). Твиттер тоже был способом живого общения с читателями – можно было шутить про депутатов Госдумы, постить котиков или рассказывать, кто из редакторов пошел за пивом. Еще не работая в «Ленте», я, читая Lentaruofficial, многое знала о жизни редакции – и страшно ей завидовала.

Цинизм же отдельных твитов объяснялся цинизмом, который есть у всех людей, работающих в новостях – это абсолютно понятная защитная реакция от того обилия тяжелой информации, которую приходится пропускать через себя каждый день. Просто в «Ленте» его не скрывали от читателей – привыкнув свободно и прямолинейно общаться друг с другом, мы так же общались и с ними. Принять такой взгляд на жизнь было непросто – через пару месяцев работы в «Ленте» коллеги на вечеринке буквально довели меня до слез. Я что-то возмущенно им говорила про людей, погибших на теплоходе «Булгария» – они пожимали плечами и отвечали, что видали вещи и похуже. Были правы, конечно.

С этой прямолинейностью и свободой, которые существовали в редакции, нам, конечно, очень повезло – особенно при том сужении пространства (и не только медиа), которое мы наблюдали последние несколько лет. Это чувство внутренней независимости подкреплялось абсолютной уверенностью в том, что у нас есть только один начальник – главный редактор – и подотчетны мы только ему. Меня часто спрашивали, есть ли в «Ленте. ру» цензура – и страшно удивлялись, когда я отвечала, что нет, – ровно потому, что есть Галя. Собственно, пример настоящей цензуры я наблюдала в «Ленте» только однажды – когда решением акционера без каких-либо причин был уволен главный редактор. Многие удивлялись, почему редакция тогда встала и ушла следом – да ровно потому, что мы, циничные дилетанты, всему обученные «Лентой» и Галей, не могли себе представить работу без этой свободы.

Любой работавший в «Ленте» знает, что обязанности там распространялись по принципу респираторных заболеваний. Шел мимо кабинета главного редактора, ничего не подозревал, а потом – бац! – и ты уже за что-то ответственный. С социальными сетями ситуация была именно такая. Хоть убейте, но не вспомню, как в мои редакционные обязанности попал ленточный паблик «Вконтакте».

Как бы то ни было, в августе 2011 года группой «Ленты. ру» во «Вконтакте» руководили Ярик Загорец (который тогда носил титул «Руководитель России», то есть начальник рубрики «Россия») и я. Чтоб вы понимали расклад – тогда все фапали на фейсбук, [основатель «Вконтакте»] Паша Дуров считался среди молодых и продвинутых дешевым копипастером, а сам «Вконтакте» называли соцсетью для быдла.

Поводы так думать, в принципе, имелись. Достаточно вспомнить популярнейшие паблики того времени:

Мы с Яриком были посредственными ведущими паблика – новости постили редко, при этом наши посты были скучными и унылыми. Иногда врожденное (но умело подавляемое) чувство ответственности прорывалось наружу, и мы обсуждали, что с пабликом «надо что-то делать». Но ничего не делали. Ситуация изменилась, когда в «Ленту» устроился дагестанец Султан Сулейманов.

Уместно сделать лирическое отступление. Дагестанец Сулейманов, в принципе, не должен был попасть в «Ленту. ру». Дело в том, что на собеседование в редакцию он пришел в шляпе. Галя же была убеждена, что основных признаков нездоровой психики у человека два – застегнутая на самую верхнюю пуговицу рубашка и головной убор в помещении. Но чудо произошло, Султана приняли на работу. Не иначе, Аллах помог.

Сулейманов сразу заинтересовался нашими социальными сетями и первым предложил шутить в постах. Первый же его пост – «Названы самые опасные для журналистов страны. Думаем отправить туда Азара» – собрал сумасшедшие 16 лайков. Это был успех, и Сулейманов тоже оказался ответственным за социальные сети.

Окончательно наш фирменный стиль – шутка, ссылка, картинка и песня – оформился после того, как из увольнения в «Ленту. ру» вернулся опытный Игорь Белкин. Опытным он был потому, что к тому времени за ним уже числилась @lentaruofficial – твиттер-аккаунт «Ленты. ру», известный склочным характером своих ведущих, а также их редким остроумием. В общем, в феврале 2012 года мы стали еб*шить соцсетки по хардкору.

Идея с песнями, принадлежавшая Белкину, была, кстати, совершенно гениальной. Во-первых, она позволяла тонко шутить, используя название песни или ее содержание; например: Propaganda группы Sepultura в новости про Russia Today или Dismantle the Dictator от Revocation к новости про триумфальное возвращение Путина в Кремль. Во-вторых, очень быстро наш паблик приобрел статус места для меломанов. Этому способствовало и появление постов #радиолентару. Они представляли собой музыкальную подборку на любую тему – от творчества Эдуарда Артемьева или академической музыки второй половины XX века до глитчкора и абстракта.

Поначалу мы не очень понимали, как работать с читателями. Одно было ясно – вся эта х*йня с опиньенмейкерами и прочий комьюнити-менеджмент нам не подходил. Не потому, что это все глупость, нет – просто мы в этом не разбирались и времени разбираться у нас не было. Как-то так получилось, что действовать мы начали по наитию – лезли в комменты и дичайше общались. С кем-то срались, кого-то хвалили, кому-то отвечали на вопросы, а кого-то банили.

Главным нашим отличием от остальных проектов была концепция личного пространства (точнее, наши ощущения превратились в концепцию после полугода срачей). Мы считали паблик продолжением редакции и к оценке комментариев и читателей подходили именно с этих позиций. То есть, скажем, приходит человек и начинает обкладывать вас х*ями. Что вы сделаете? Правильно, обкладываете его в ответ.

Эта простая мысль почему-то вызывала – и вызывает до сих пор – у людей разрыв шаблона. «Вы же СМИ!» – писали они гневно в ответ. Но паблик не был СМИ, он был нашей вотчиной, а мы обкладывание х*ями терпеть не планировали. Пусть при этом мы и выглядели не слишком вежливо, но это не вызывало диссонанса. Мы с Белкиным не самые вежливые люди и в реальной жизни.

Позже мы навострились писать в ответ что-то в духе «это наш корпоративный блог, а не место для хранения ваших ох*ительных мнений». И такая формулировка вызывала дополнительный разрыв шаблона. Особенно почему-то страдали тогда еще малочисленные поцреоты, забредавшие в наш паблик. Их были тысячи, но все эти встречи происходили примерно одинаково: они писали гадость; мы предупреждали их, что, мол, еще немного – и бан; они начинали вопить о том, что мы везде топим за свободу слова, а сами хуже Сталина; мы банили их с формулировкой про «корпоративный блог».

Со временем с некоторыми читателями у нас стали формироваться противоестественные отношения – что-то среднее между дружбой на расстоянии и клуба по интересам. С одной стороны, совершенно не хотелось знать что-то про их личную жизнь или делиться своими проблемами, с другой – вместе было весело сраться и траллировать на просторах нашего паблика.

Одним из первых таких людей оказался Валера Марков. Чтобы вы понимали всю неадекватность наших с ним взаимоотношений: я до сих пор (спустя два года после знакомства) ни разу не видел ни одной его фотографии, не знаю, где он живет и как его зовут по-настоящему. Валера прославился множеством замечательных срачей, непримиримостью, злопамятностью и тем, что все время позиционировал себя как гей. Поводом для нашего знакомства стал бан от Белкина – Валера попросил выпустить его на свободу, я не отказал.

Другим великим ленточным комментатором был Димка Валькович. В отличие от Валеры, про него известно сравнительно много – он из Белоруссии. Прославился Валькович невероятными креативами на актуальные темы. Вот, например, кусочек про Олимпиаду:

Был еще комментарий к новости 2013 года о том, что министр экономразвития республики Карелия назвал ее республикой-промежутком:

Со временем в нашем странном клубе оказалось множество людей. Были среди них и такие, с мнением которых мы с Белкиным отчаянно не соглашались. Но, несмотря на жесткость, мы были довольно либеральны с читателями. Например, в паблике обитал персонаж Император Слоник, яростный империалист, топивший за Великую Россию и Империю. Несмотря на все это, в том числе и ник, он был умным, интересным собеседником, всегда готовым поспорить.

Очень скоро у нас появился специальный чатик, где обитал «Лентач» (его организовала Маша из Минска). Я регулярно обращался к ребятам с просьбами сделать картинку к новости. Особенно это стало актуально после ухода Султана – рук не хватало, а Белкин хотел в отпуск, к семье. В какую-то из недель я остался на «Лентаче» один. И тогда этот чатик стал настоящим спасением.

Кстати, вопреки расхожему мнению, термин «Лентач» придумали читатели. Это они прилепили типичное бордовское «ач» к «Ленте», чем, конечно, вызвали отчаянный гнев «илиты». Девственники и малолетние школьники с этих ресурсов еще долго терроризировали наш паблик.

Очень скоро «Лентач» прославился, превратившись в собственный социокультурный феномен. В статье «Срач» на «Лурке», например, в качестве эталона срача приводится тред, получивший прозвище платинового. 3 августа 2012 года появилась новость о том, что «Вконтакте» разрешил в качестве супруга указывать в профиле человека того же пола. Обсуждение этой новости длилось более года, собрав в общей сложности 21 018 комментариев.

К несчастью, момент известности совпал с тем временем, когда на «ВК» обратили внимание в Кремле. Распечатками из МДК стали размахивать на заседаниях Госдумы, все узнали про существование «Детской моды», а затем и знаменитого «Аниме лучше ветеранов».

После скандала с соцсетями «Дождя» стало понятно, что так просто дальше работать не получится. В один из дней Галя принесла папочку, которую она получила от владельца «Афиши-Рамблер-Супа» Александра Мамута. Мамут же, в свою очередь, получил эту папочку от товарища Володина. В папочке были «компрометирующие», по мнению составителей, материалы на «Ленту. ру». Новостей там было немного, а вот распечаток «Вконтакте» и твиттера – предостаточно. Подборочка была и правда неплохая – мы с удовольствием проглядели наши лучшие посты.

В последний день старой «Ленты» было решено отдать паблик читателям. Тот самый чатик, который помогал в создании картинок, объявили новыми ведущими; Валера Марков – к тому времени уже Марк Шейн, поскольку первый профиль его был забанен – стал администратором сообщества, то есть главным. Читатели, предоставленные сами себе, решили заняться тем же, чем занимались и мы, – постить новости со смешными картинками. И картинки у них выходили смешнее.

Я не знаю, почему «Лентач» пережил «Ленту», и уж тем более не знаю, как это повторить. Но мне кажется, что будет забавно, если простейшие навыки общения с информацией пойдут в народ. Ну, то есть сейчас «Лентач» пытается заниматься написанием несложных новостей, переводом иностранных статей и прочим. Такое, если угодно, СМИ с открытым исходным кодом. Которое любая группа активных и заинтересованных людей сможет при желании повторить.

У меня в шкафу стоит свиток. Два таких свитка мне заказали сделать главред «Ленты» Галя Тимченко и гендиректор Юля Миндер. Если осторожно вытащить бумагу, не задев бечевку и сургуч, то можно прочесть:

Это мушкетерская охранная грамота от косяков, за которые обычно увольняют. Кардинал Ришелье – сосунок по сравнению с Миндер.

Я нашел типографию, договорился, одобрил сделанное и, когда отмечали «Десятилентие» [десятилетие «Ленты. ру»], внезапно получил один из этих свитков. Когда мне было 15, отец попросил перевести для знакомых инструкцию к крутейшему магнитофону, а затем подарил мне этот магнитофон. Ощущения те же.

…Я попал в «Ленту», потому что хотел жениться, а деньги закончились. На предыдущей работе, в финансовом консалтинге, харизматичный босс собрал персонал и объявил, что урезает всем зарплату вдвое. Шел 2005 год, я заканчивал институт, а «Лента» искала ведущих рубрик «Экономика» и «Интернет».

Я еще не окончил школу, когда принес первый материал в «Компьютерру», а в горе-консалтинге навострился писать экономические тексты. Короче, я отправил резюме на обе позиции. И меня взяли. На одну. Писать экономические новости.

Главред Галя Тимченко и директор по развитию Слава Варванин гораздо позже сказали, что хотели меня уволить в первые две недели. Я сначала задыхался в дыму (в редакции курили), затем обзавелся ангиной, потом еще чем-то.

Первое мое воспоминание – придирчивый выпускающий Андрей Воронцов, которого поставили приглядывать за мной. Месяца два он надо мною измывался, не давая публиковать ни одну новость, пока не будет выверена каждая запятая. Этот метод – десятки придирок, после которых либо увольняются, либо начинают работать безошибочно, аккуратно, быстро, – я потом перенял. Как и фразу: «Пас-мат-ри, какую херню ты написал».

Сейчас, когда я пишу эти строки, прошло ровно девять лет с моей первой большой статьи в «Ленте». Тогда я еще не знал любимого в «Ленте» выражения «рабский труд, нищенская оплата», но в полной мере почувствовал на себе ее первую часть. До этого я никогда не работал так много и не изматывался так сильно. Месяца через два мне предложила работу очень крупная деловая газета. Я понял, что, наверное, делаю что-то важное. И остался.

Рубрика «Экономика» быстро расширилась. Настолько быстро, что первого помощника для меня нанимало Высшее Руководство. Потом уже они признавались, что все собеседование состояло из вопроса «Какую газету читаешь?» (и ответа – «Ведомости»). Это то, что называется «Лента-стайл». Пока «Лента» не разделилась на четкие отделы, не перевалила за полсотни человек, многие решения принимались на удачу. И, что характерно, успешно.

Но с напарником, довольно эксцентричным парнем, мне не повезло. В каждом тексте крылись десятки мелких неточностей. Мы расстались после новогодних газовых войн с Украиной. Он дежурил на праздниках, а «Нафтогаз» пообещал нас похоронить.

Я благодарен своему первому напарнику. Доведенный до отчаяния, я составил чек-лист, обеспечивающий хотя бы формальную проходимость новости. Формат заголовка, структура, правила ленточного оформления. Около 20, а то и больше пунктов. Вскоре я обнаружил, что такой список полезен и для стажеров, а потом его взяли на вооружение и другие редакторы. Я его доработал, расширил и обнаружил, что пишу книгу «Новостная интернет-журналистика».

Если вдуматься, почти все, что я сделал полезного, было связано с «Лентой». Остальное крутилось около. Так, например, позднее получилось с журфаком, который пригласил меня читать лекции и помог издать книгу. А еще позднее, когда я открыл свой медиабизнес, меня оценивали в первую очередь по сконцентрированному ленточному опыту и достижениям.

Но есть и вещи, о которых обычно не говорят, но которые важны для меня самого. Я раньше этого не говорил, но очень горжусь тем, что нанял ленточных экономистов – Сашу Поливанова, Тошу Ключкина, Ирочку Рябову. «Ленту» без них представить невозможно.

Я уже говорил, что многие решения принимались на удачу. Но был и другой принцип – гибкость структуры. Люди, которые оставались с нами, не были узкими специалистами. У каждого было свое хобби – кино, Интернет, музыка, игры. Можно было быстро перебросить силы с одного направления на другое, даже если человек увольнялся или терял интерес к теме.

Довольно скоро мое двойное резюме пригодилось. Целый блок рубрик («Интернет», «Технологии», «Игры») остался бесхозным, и я его возглавил, а экономикой занялся Саша Поливанов, быстро показавший, насколько он круче в этой области (а еще в шведском языке и спортивных онлайнах, но это другая история).

История рубрик «Интернет» и «Технологии» столь же увлекательна, сколь и проста. Мы вдвоем-втроем делали лучший IT-ресурс для обычных людей. Мы не разбирали смартфоны, не замеряли напряжение на ножках процессора, не писали многоумных обзоров с десятками картинок. На этом поле уже играли, и было бы глупо повторять их путь. Поэтому мы нашли свой. Человеческие «Технологии», социальный «Интернет» с блогобзорами, консоль-но-фанатские «Игры». Все это появилось позже в десятках изданий, но в Рунете мы были в числе первых.

Уход из «Ленты» – это не горестное событие. Обычно у человека был орбитальный период. Он уходил, потом возвращался, потом менял должность и снова уходил. Иногда его увольняли, а затем он возвращался. Кое-кому удавалось повторить это, кажется, четырежды.

Я ушел, потому что очень устал. Перешел в PR-отдел «Яндекса» – лучшей IT-компании в России. Продолжил преподавать на ставшем родным журфаке МГУ. И строчил под псевдонимом колонку за колонкой в «Ленту». Можно увезти девушку из деревни, но нельзя увезти деревню из девушки.

А еще позже я заболел и уволился и из «Яндекса». Возвращаться в «Ленту»? Тогда еще действовал жесткий и справедливый принцип «удаленно работать нельзя», а на обычные 60 часов в неделю меня уже не хватало.

В результате я основал свой бизнес. Я помогаю СМИ, редакциям и пиарщикам писать лучше и четче. Это довольно просто – за пять лет работы в «Ленте» я написал тысяч восемь новостей. Рефлекс выработался, осталось формализовать знание.

Мой орбитальный период составил года полтора-два. Потом я вернулся, но в новом качестве.

Я, конечно, был не один такой. В какой-то момент выпускающий «Ленты» Антон Лысенков эмигрировал в более благополучную, но бедную Латвию и зарабатывал текстами и новостями на самых разных сайтах. Неудивительно, что мы быстро стали сотрудничать, и всякий раз, когда он возвращался в Москву, мы встречались, обсуждая все, что накопилось за пару месяцев.

В начале 2012 года мы с бывшим выпускающим «Ленты» Тошей Лысенковым, прилетевшим тогда из Риги, сели в «Елках-Палках» и очень быстро обнаружили, что говорим исключительно о родном издании.

«Лента» в тот момент совершила качественный рывок – сильнейший отдел специальных корреспондентов, готовность к крутым текстам и выстраиванию визуальной стратегии. Но все эти усилия пропадали втуне, потому что дизайн, не оформительская часть, а более важная структурная – механизм издания – были не готовы к этому рывку. Когда ты для анонса материалов лезешь в код на боевом сервере, в этом есть что-то неправильное.

Насколько я помню, «Лента» собиралась решать эту проблему отдельным продуктом, отделить хорошие тексты от обычных. Это было столь же очевидно, сколь и неправильно. Перефразируя Пелевина (тот говорил про бабки): не могут же за текстами стоять другие тексты. Иначе непонятно, почему одни спереди, а другие сзади.

Сама по себе задача «знаю издание, хочу составить пазл» – ужасно увлекательная. А в «Елках-Палках» неограниченный подход к салатам, так что нам никто не мешал.

Мы с Тошей начали накидывать какие-то квадратики буквально на салфетках. Квадратики (и особенно прямоугольники) выглядели многообещающе, хотя и были понятны исключительно нам самим. Мы подумали, что из «Ленты» неплохо было бы сделать одновременно три британские газеты – The Times, The Guardian и The Daily Mail. Информационную, дискуссионно-аналитическую и развлекательную. Это было далеко от той «Ленты», которая потом получилась, зато мы вечером налепили полтора десятка слайдов и отнесли их Гале Тимченко.

Это был первый случай, когда я увидел, как один человек может понять каракули другого на каком-то глубинном уровне, раз и навсегда. Помню только, что очень быстро Галя позвала главу техотдела Заура и сказала, что всю косметику, над которой они работали тогда, надо отставить. Будет новый сайт. «Ну слава богу», – сказал Заур.

Потом была куча работы, аналитики, яростных обсуждений и споров. Я чертил графики, показывал распределение кликов здорового человека и «Ленты. ру».

Это потом читатели думали, что мы что-то рисовали для них. Мы делали автомат Калашникова для себя. Предельно функциональный, отвечающий всем нашим нуждам, в первую очередь – нуждам редакции и выпускающих. В автомате Калашникова все прекрасно, и каждая фитюлька работает на основную функцию – убийство. То же самое было и у нас. К любой мелочи мы применяли два основополагающих принципа. Во-первых, спрашивали себя: «Мы это делаем, чтобы что?» – а во-вторых, всякий раз напоминали друг другу, что поступать надо не тупо, а со смыслом.

Это потом дизайнеры укоряли нас за то, что ссылки не подчеркнуты. Когда десяток человек перепридумывает издание с многомиллионной аудиторией, а придираются к ссылкам – это победа.

После перезапуска я, конечно, остался. Никто не знает будущего, а мы много чего переизобрели как снаружи, так и изнутри. Конечно, я отвык быть наемным сотрудником. Но одновременно – как независимый консультант – вернулся в гнездо. Независимость – это не просто слово. Она очень важна для всех. Когда подчиненный спорит с начальством, это рискованно. Когда подрядчик с заказчиком – это нормально.

Конечно, «Лента» была больше чем якорным клиентом. Формально два-три дня в неделю я занимался аналитикой, аудитом, отчетами и другими скучными вещами. Неформально – мы бесконечно что-то друг другу доказывали, спорили, выдвигали гипотезы, сами задавали и сами отвечали на сотни вопросов. И смотрели, как «Лента» развивается, получает приз за лучший дизайн в мире, а потом еще входит в пятерку крупнейших европейских изданий. Думаю, за 2013 год «Лента» прошла больший путь, чем за предыдущие лет пять.

За пару дней до разгрома я посмотрел на график числа просмотров страниц пользователем за месяц. В этот график, если вдуматься, входит все – лояльность пользователя, его активность, число возвратов на сайт. С 2011 года этот показатель падал. А после перезапуска – почти непрерывно рос. Прошел год, и мы поняли, что пользователи действительно разглядели качество, которое редакция стала производить в промышленных масштабах, оставляя позади всех остальных.

В марте и апреле старая редакция ушла, и этот показатель рухнул. И уж конечно, я ни минуты не сомневался, уходить или нет, когда пришла новая «вежливая редакция».

Я как-то подсчитал – на «Ленту» пришлась половина моей трудовой жизни и четверть всей. Это просто так не проходит. Но, наверное, даже в ядерном взрыве можно найти что-то хорошее. Редакторы «Ленты» сейчас разлетелись по доброму десятку изданий и всюду привнесли свою экспертизу.

Вот и все, что я могу сказать про Вьетнам.

Честно говоря, мне всегда было неуютно в любой компании людей. Всякий коллектив состоит либо из агрессивного большинства, которое все решает, либо из людей, подчиненных лидеру, который все решает. И то, и другое довольно противно, а находиться на невнятной периферии – еще хуже. С самого детства я верил в исключительность одного-единственного человека: решай все сам, неси ответственность за это сам. Мне казалось, что один человек обладает максимумом свободы, воли, максимально ясно видит собственные цели. Всякое сотрудничество ведет к мучительным компромиссам, в коллективе люди стремительно теряют свою свободу, при этом за счет чужой свободы никогда ничего хорошего не построишь. Наверное, все это звучит немного наивно – пусть так, это ведь и правда детские размышления. Однако я до сих пор не встретил ни одного хорошего, скажем так, руководителя, который мечтал бы стать руководителем. Ни одного настоящего лидера, который в себе и в собственных решениях не сомневается. Всерьез руководителями мечтают стать, как правило, подонки.

В общем, когда мне пришлось чем-то там руководить, я старался не забывать об этих своих отроческих размышлениях. Возможно, из-за этого я был слишком мягким и деликатным – в гораздо большей степени, чем стоило, следует это признать. Как бы то ни было, мой собственный опыт виделся мне во многих отношениях исключительным. Интернет-газету «Соль» (Пермь, годы жизни 2010–2011) вполне справедливо называли «санаторием». Ведь не только потому, что мы пытались построить совершенно особенное провинциальное издание, в котором нет джинсы, теплых отношений с местными чиновниками (эта затея провалилась), покрытых тусклой чешуей редакторов из девяностых и так далее, и тому подобное. Но еще и потому, что это была удивительная тусовка приятных людей, чья работа перерастает в дружбу и наоборот – и все это весьма горизонтально, без диктата. Тогда я, наверное, впервые в жизни почувствовал, как из этого простого взаимодействия рождается что-то по-настоящему чудесное. Что-то такое, где один-единственный человек кажется все-таки малой величиной, недостаточной, пусть и необходимой.

К величайшему счастью, позднее со мной случилась «Лента».

История моего в ней возникновения, пожалуй, тоже довольно примечательная. Я приехал в Москву в самом конце 2011 года – по времени это совпало с началом «Снежной революции». Помню митинг на Чистых прудах: утопая по щиколотку в земляной каше, я размышлял не о честных выборах, а о том, что мне делать дальше; буквально – что предстоит предпринять, чтобы немедленно не потонуть и не сгинуть. Конечно, кое-какие друзья в Москве после нешумного успеха «Соли» у меня были. Иван Давыдов предлагал пойти в «Эксперт» (я морщился), Илья Беседин приглашал возглавить сайт Royal Cheese (был и такой анекдот); некие оппозиционеры, которым в скором времени пришлось сбежать в Прибалтику, позвали меня на встречу в кафе «Хачапури» и уговаривали редактировать либеральную газету, которую финансировал чуть ли не Михаил Касьянов (я жевал хачапури и смущенно кивал). В другом легендарном кафе, «Дайконе» на Пятницкой, я встречался с Олегом Кашиным, чтобы выяснить, какие есть перспективы в «Коммерсанте» (перспективы уже тогда виделись довольно унылыми). Наконец, через своего лучшего (пермского!) друга я попросил узнать у Юрия Сапрыкина, имеется ли какая-то работа в мегахолдинге «Афиша-Рамблер». Самым интересным изданием в мегахолдинге казалась «Лента», хотя мне было решительно непонятно, зачем я «Ленте», новостному гиганту, нужен. Про Галину Тимченко, руководившую «Лентой», я не знал практически ничего, ноль точек пересечений. Хотя, справедливости ради, – про Тимченко тогда вообще мало кто знал.

А потом позвонил Сапрыкин. Меня вызвали в редакцию – в «Омегу-Плаза» на Автозаводской: омерзительное здание с атриумом, под завязку набитое офисами и магазинами; встречать вышла симпатичная девушка (Саша Суворова) в лакированных кислотно-зеленых балетках, таких яростно ярких, что я чуть не ослеп. «Только что Сапрыкин привел в «Ленту» Колпакова», – написал в твиттере Азар. Тимченко восседала за своим исполинским макинтошем с розовым Дартом Вейдером во всю заднюю панель. Рядом ковырялся в крошечном макбуке и что-то бубнил себе под нос худой кудрявый хипстер в очках (Тёма Ефимов). Сапрыкин радостно порхал по кабинету. Все курили и пили кофе из грязных офисных кружек. «Ну, чего умеешь?» – спросила Тимченко. «Все», – робко отвечал я.

Спустя месяцы я задавался вопросом: как вышло так, что меня взяли «по протекции»? Насколько я понимаю, так в «Ленту» никого и никогда не нанимали, никакого местничества. Более того, в «Ленту» никогда не нанимали начальников – в редакции было заведено, что боссом любого уровня обязательно становится кто-то из своих. Ответа на этот вопрос не было. Впрочем, начальником я сперва оказался номинальным. Мне предложили «перезапустить» некий проект под названием «Лента Weekly» – еженедельный журнал-приложение к новостному сайту, куда должны были отправиться тексты специальных корреспондентов, фотоистории, видео, разные мультимедийные штуки. На вечеринке в честь наступления 2012 года Азар в свойственной ему манере расспрашивал меня, зачем (на хрен) нужен этот журнал и что я вообще (хрена ли) буду тут делать. Я что-то плел про новые форматы и жанры, расширение журналистского инструментария, публицистику на грани с драматургией (тогда все были этим одержимы, а я после «Соли» особенно). Потом все радостно напились, Азар сломал стол, Ефимов травил байки, из клубов дыма периодически выплывал могучий Андрей Коняев, пожирающий копченые колбаски. Краем уха я слышал, как меня представляют огромной редакции, в которой очень, очень, очень много людей – и все они не понимают, зачем я им нужен. Да и сам я, чего уж там, не то чтобы, если уж откровенно… Никакой «Ленты Weekly» не получилось. Через несколько дней после Нового года мы решили, что еженедельное приложение к «Ленте» – это стопроцентная чушь.

В начале 2012 года «Рамблер» вместе со всеми потрохами переехал на Даниловскую мануфактуру: красные кирпичные здания XIX века, бетонные полы, обои в цветочек, прозрачные стены в кабинетах начальства, радужные стеклянные переходы из одного строения в другое. Кабинеты наполнили антикварной мебелью из Европы. Выглядело все это моднейше и расслабляюще – невозможно было поверить, что в такой обстановке можно пахать до потери пульса. Однако именно в этой обстановке начиналась самая легендарная, платиновая часть истории «Ленты. ру». Именно в этой нежной обстановке «Ленте. ру» суждено было превратиться в последнее великое русское издание, пусть простят меня коллеги за пафос.

Примерно в марте 2012-го, когда «Снежная революция» уже очевидно захлебывалась, по кабинету Тимченко расхаживал встревоженный Тёма Ефимов. Незадолго до этого завершился спецпроект «Страна, которой нет», которым Тёма как раз и рулил. «Страна» вывела «Ленту» на какую-то немыслимо далекую орбиту, хотя тогда мало кто мог это оценить – и даже мы сами: спецпроект фактически предвосхищал грандиозные мультимедийные документалки от New York Times (знаменитый Snowfall) и Guardian (Firestorm); они вышли только в 2013-м. Короче говоря, Ефимов хотел сделать еще один спецпроект – про неслучившуюся русскую революцию 2011–2012 годов. Точнее, я так и не понял, хотел он его делать или не очень-то, потому что в итоге по всеобщему согласию за «Мечтателей» взялся я.

Название – «Мечтатели» – придумал тоже Тёма (кто сочинил остроумный урл «white.lenta.ru», перекликающийся с «белоленточным движением», я, увы, уже не помню). Оно прямо отсылало к одно-именному фильму Бертолуччи, поставленному по книге талантливейшего британского писателя Гилберта Адэра, – истории одного любовного треугольника на фоне студенческих волнений 1968 года. Мне ужасно нравилось это название – «Мечтатели». Вынужден оговориться: я никогда не ощущал себя безусловной частью своего поколения, я и сам довольно иронично относился к движению «За честные выборы» и даже издевался над ним. Тем не менее это был «наш 68-й», «наш 91-й» – как угодно: да, нелепый 91-й, но что уж вышло, и, безусловно, наш. И все же, как мне кажется, эта наша приязнь по отношению к «Снежной революции» не мешала нам писать о ней жестко и даже жестоко – неслучайно нас даже оппозиционеры включали в «стоп-листы» (а уж как Алексей Навальный бегал от Ильи Азара – отдельная тема). Собственно, «Мечтатели», если их читать внимательно, страницу за страницей, как раз и были попыткой понять, почему все это «протестное движение» так бесславно развалилось на куски. «Мечтатели» еще и откровенно пародировали «революцию лайков» – выглядел спецпроект как лента фейсбука, в которой каждый пост – отдельный материал: фотоистория, видеоролик, воспоминания участников, интервью. В итоге получился довольно убедительный и подробный документальный памятник. Никто ведь не мог тогда предполагать, что «Снежная революция» всерьез завершится 6 мая 2012-го и вялотекущим «болотным процессом»; мы успели подхватить эту историю на последнем издыхании, еще до того, как она обернулась настоящей трагедией.

Для меня «Мечтатели» стали реальным «входным билетом» в «Ленту. ру» – думаю (точнее, знаю), что я получил возможность делать то, что я делал в «Ленте», именно после этого проекта. То есть вы помните, как я попал в «Ленту» – котом из новогоднего мешка, который притащил в редакцию Юрий «Дед Мороз» Сапрыкин…

Чтобы сделать этот проект, пришлось по уши залезть в отдел специальных корреспондентов. Отдела как такового, впрочем, не было. Вот один из самых моих любимых эпизодов. Той же зимой, за некоторое время до «Мечтателей», мы с Игорем Белкиным (моим первым и единственным сотрудником в номинальном «отделе новых медиа», который я как будто возглавил) встретились с корреспондентом «Коммерсанта» Андреем Козенко – и позвали его в «Ленту» спецкором. Встреча была довольно шизофреническая: во-первых, тогда еще трудно было себе представить, что какие-то реальные журналистские звезды пойдут в «Ленту. ру» (она же про новости, то есть куда идти-то?); во-вторых, я приглашал Козенко в отдел, которым фактически не руководил. Чуть позже Андрей осторожно, как он умеет, спрашивал меня: «Ваня, а почему ты не читаешь мои тексты? Ты же должен быть моим редактором». Я разводил руками: «Погоди, буду еще». Собственно, во время «Мечтателей» я и стал полноценным редактором Козенко – и редактором остальных спецкоров.

Как мы относились к самим себе? Понимали ли мы, что с нами происходит что-то великое? Относились – в общем, с колоссальным скепсисом. Понимали – да нет, ничего мы не понимали. У нас в отделе спецкоров на доске висела бумажка с заголовком «Я самый х*евый спецкор». Каждый день кто-нибудь из спецкоров от руки писал на ней дату и оставлял подпись; обычно это совпадало со сдачей текста. Висел и листочек «Я самый х*евый начальник отдела спецкоров». Там не было даты, но была моя подпись. В какой-то момент аналогичную бумажку – «Я самый х*евый главный редактор» – повесила себе на компьютер Галя. Эта относительно смешная внутренная шутка в действительности многое говорила о нашем мироощущении: и Гале, и мне (и наверняка не только нам) казалось, что «Лента» крайне далека не то что от идеального, но даже от удовлетворительного состояния. Спецкоры тоже весьма редко были собой довольны (особенно малыш Аззи). Никто из сотрудников «Ленты» не страдал гордыней.

Следует еще честно добавить вот что: то, как к нам относились наши коллеги и конкуренты, оптимизма не добавляло. «Лента» на протяжении нулевых затвердила свой статус «главного по новостям в русском Интернете», а в начале десятых рванула на рынок больших национальных газет и еженедельных журналов; газетам и журналам это не нравилось. В довершение всего приключилась «гребаная цепь», а кроме того, чего уж скрывать, многие главные редакторы сами шли на сделку с собственной совестью, которая явилась им в лице, допустим, собственников. И дело не в том, что Галя – или «Лента» – зависела от мнения тусовки. Дело в другом: у нас всегда было достаточно причин, чтобы сомневаться в том, что наш успех принадлежит именно нам. Что это не игра судьбы, не удачное для «Ленты» стечение внешних обстоятельств, а результат исключительно нашей работы.

Я, например, совершенно не был уверен в собственной компетентности. Если не ошибаюсь, бывший главред «Власти» Максим Ковальский рассказывал в одном из интервью о том, как начинал работать главным редактором: просто приходил в редакцию и делал то, что, по его мнению, обычно делают главные редакторы; в каком-то смысле притворялся главным редактором. Примерно так поступал и я – я никого не знал не только в «Ленте», но и в московской журналистской тусовке; мне приходилось изображать наличие детального плана. Я мечтал построить лучший отдел специальных корреспондентов в стране, имея довольно туманные представления о том, как собрать команду блистательных репортеров – а самое главное, как с ними потом управляться. В конечном итоге моя стратегия строилась на человеческой интуиции, на попытке сбалансировать «звезд» и «потенциальных звезд» и еще на старании (которое ничего не стоит, но именно из него высекается успех).

Я никогда не гордился своей работой, пока занимался ей, но сейчас горжусь – по крайней мере, отделом специальных корреспондентов, тем, как у нас была организована работа репортеров. Каждый день в редакции я повторял мантру о том, что спецкоры – никакие не особенные, что это еще одно подразделение «Ленты», что это они для «Ленты», а не наоборот, что не стоит относиться к ним как к guest stars. Сомнений внутри новостной редакции (оба слова подчеркнуть) было больше, чем можно вообразить. По итогам первого полноценного года работы (2012) ни одному из текстов специальных корреспондентов не удалось попасть в пятерку самых популярных материалов «Ленты» – там продолжали царить новости. В 2013-м ситуация перевернулась – уже специальные корреспонденты оказались локомотивом редакции.

Теперь мне кажется, что спецкоры были, конечно, исключительным отделом. Это их головами – Азара, Козенко, Рейтер, Туровского, Никольской, Бочаровой, Артемьева и Пашечки Борисова – мы пробивали бетонную стенку, и через эту щель пролезала новая «Лента». Отделом исключительным, но не единственным в своем роде. Примерно тем же самым занималась новая фотослужба (полагаю, лучшая в России), построенная великой Ирой Меглинской. Кроме того, мы приобрели идеальную видеослужбу, наладив сотрудничество с ребятами из «Срока», преобразившегося в «Ленту. док» (это я сейчас называю их «ребятами», а когда-то дрожал от восхищения перед ними – и мечтал, что «Лента» их себе заполучит). Наконец, главным провайдером будущего в «Ленте» была Галя Тимченко – именно она больше всех верила, что «Лента» из сугубо новостного ресурса в состоянии переродиться в главное ежедневное издание России.

Верила, а еще все тщательнейшим образом просчитывала.

Я бы слукавил, если бы сказал, что «Лента» в 2012–2014 годах шла исключительно на ощупь или вслепую, что мы не видели никаких целей и были поглощены процессом; что мы просто, как вода, занимали объем, освободившийся на медийном рынке после санитарной работы, проведенной государством. В «Ленте» вообще ничего и никогда не делалось наугад. Может быть, это началось только при мне, но я полагаю, что так было всегда. Образцовая «Лента» – это, например, формат «ленточной новости», который был как точеная скульптура Бернини: ни одной лишней детали, все на месте, от заголовка до бэкграунда и ссылочного блока внизу. Образцовая «Лента» – это и большие специальные проекты, каждый из которых создавался под конкретные задачи и обязательно с какой-то одной ясной мыслью или целью. Образцовая «Лента» – это и большие тексты, которые никогда не писались для того, чтобы закрыть тему или заткнуть дырку. Окей, изредка это все-таки случалось, но мы старались бороться с проходняком. Ни в одном русском издании 2013–2014 годов не выходило столько мощных текстов за один день, сколько в «Ленте» – немало было пролито слез из-за того, что «суперфичеру (материалу с самой крупной картинке на морде сайта) не дали повисеть».

Многие из моих коллег в этой книге вспоминают, что любимым выражением в редакции было «чтобы что». Про это выражение Галю спрашивают и в интервью – как будто с удивлением: вы что, правда, что ли, не делали ничего просто так? Что-то, может, и делали, но в основном старались обдумывать. Потому что российский медиарынок в последние годы устроен так: один шаг – и наступишь на говно, другой шаг – и провалишься в открытый люк. Мы шли очень осторожно, ровно, широко расставив руки для баланса – наверное, потому и продержались так долго.

Скажем, почти весь 2012 год был потрачен на подготовку к перезапуску сайта. Грандиозная история: надо было убедить руководство «Рамблера», руководство владеющей им «ПрофМедии», сотрудников, самих себя в том, что тот идеальный сайт 2004 года пора уже выкинуть на помойку. Пол-литру вдребезги. Сперва мучительно искали идею, от которой можно оттолкнуться – и стартовали от «трех британских газет», придуманных Сашей Амзиным и Тошей Лысенковым. Изучали статистику, «тропки», которыми ходят пользователи. Придумывали, как укрупнить рубрики так, чтобы не поломать устоявшиеся за годы (годы! легче бросить курить) привычки читателей. Галя перелопатила тонны аналитических материалов – про «Ленту», наших конкурентов, западные сайты. Мы поругались примерно миллиард раз на этапе придумывания прототипов, а потом Саша Гладких, впервые рисовавший огромный медийный сайт, несколько месяцев сочинял дизайн, чтобы за энное количество дней до перезапуска снова его перекроить. Техническая служба… Об этом лучше вообще умолчать.

И я бы слукавил, если бы сказал, что все это происходило математически. Исключительно на основании расчетов. В том, что мы делали, было слишком много безумия. В наших социальных сетях, в наших онлайнах; в наших желаниях стать «русской The New York Times»; в нашей святой убежденности в том, что мы будем первыми в репортажах и расследованиях, фотогалереях и видео, что мы придумаем идеальную форму существования мультимедийных материалов в сети; в отношениях Гали с руководством и собственниками «Рамблера». В наших надеждах на светлое будущее, когда мир вокруг рушится, когда кажется, что мы – последние люди на земле, укрывшиеся в крепости, осаждаемой зомби. Конечно, мы были беспечными мечателями. Именно поэтому у нас кое-что получилось.

Еще существует «Лента», которой не было.

В конце 2013 года мы подошли к тому, чтобы капитально перестроить редакцию. К этому времени стало ясно, что тот внутренний ресурс, которым мы воспользовались во время перезапуска, полностью исчерпал себя. «Лента» прыгнула выше головы – вообразите эту позу, висеть в ней не получится. С другой стороны, за те два года, которые я проработал на Даниловской мануфактуре, редакция научилась с чрезвычайной скоростью впитывать в себя новое, подчинять его себе, делать генетически своим. Грандиозный конвейер мог работать на любом топливе, но нужно было подбрасывать дровишки.

Мы собирались забрать с рынка лучших сотрудников, мающихся без работы. Вели переговоры с новыми специальными корреспондентами и колумнистами. Совместно с Сашей Расторгуевым и Лешей Пивоваровым пытались перепридумать уставшую «Ленту. док». Затеяли несколько новых мультимедийных проектов, которые – опять могло случиться так – опередили бы время. В самой «Ленте» шел «аудит рубрик», по итогам которого планировалось полностью переналадить процесс создания материалов. Мы хотели дописать и опубликовать стайлгайды по новостям, текстам и социальным сетям, сделать работу редакции максимально прозрачной для читателей и коллег. Мы бесились и ругались из-за неровного качества, все время задирали планку, нещадно отбраковывали все, что казалось недостойным «Ленты. ру» 2014 года…

Мне непросто об этом рассказывать, потому что меня охватывает страшная тоска. Нас ведь срезали на взлете, мы так мало успели из того, что планировали. Хотя в начале 2014-го уже слабо верили, что все это сделать удастся. Ровно за сутки до увольнения Гали мы сидели у нее в кабинете и болтали – в том духе, что, мол, надо бы уже где-то на нейтральной территории собраться, крепко выпить и подумать о «плане бэ», о запасном аэродроме, о том, что делать, если ее все-таки уволят (разумеется, не успели). В этом принципиальная разница между той «Лентой», в которую я пришел, и той, из которой я ушел. Та, в которую я пришел, была злой и азартной, но главное – та «Лента» владела своим будущим и была в него опрокинута. Та, из которой я уходил, будущего не знала, знала только настоящее – успеть, урвать, еще день, еще час, еще несколько минут.

В «Ленте. ру» было много магии. Магия состояла прежде всего в этих людях и их отношениях между собой, в их сложении и умножении. Черт знает как, но судьба свела этих людей вместе – и вместе они гораздо сильнее всего, что вокруг; и вместе у них гораздо больше свободы и воли и ясности по поводу будущего, чем врозь. Это сугубо коллективная магия, магия группы Beatles и футбольного клуба «Барселона», магия крепкой семьи и магия настоящей секты. Никогда прежде мне не доводилось быть частью такой магии; и когда что-то такое заканчивается – теперь я знаю – ты не ощущаешь сожаления, ты ощущаешь благодарность за то, что это тебе открылось.

Прощальная вечеринка «Ленты. ру» состоялась спустя пару дней после увольнения Гали Тимченко. Меньше всего она походила на похороны, больше всего – на грандиозный праздник. Праздник молодого вина; бесноватые пляски первобытных людей, не ведающих страха; пир победителей. В тот день редакция «Ленты. ру» напоминала мне о первых кадрах «Реальной любви» – когда все обнимаются в аэропорту; в ней все время все обнимались. Концентрация любви в воздухе достигала немыслимых пределов. И это было понятно, потому что там, где несколько соберутся во имя его, там и он среди них, а бог есть любовь.

«Сперва новостником, потом руководил политикой и Интернетом», «Сперва в кино писал, потом стал замом в экономике», «Пришел в «Медновости», ушел, вернулся в ночную смену, ушел, вернулся запускать «Авто». Спросите у любого редактора, проработавшего в «Ленте» больше двух лет, что он там делал, и, скорее всего, в ответ вы услышите что-то подобное. За редчайшим исключением каждый, кто оставался в редакции надолго, успевал сменить не одну и не две должности, причем комбинации могли встречаться самые неожиданные.

Вот, например, Игорь Белкин. В ответ на просьбу перечислить, чем он занимался на протяжении восьми лет в «Ленте», Белкин с готовностью предоставляет список из девяти (!) должностей – от редактора «Технологий» и «Интернета» до изобретателя «Игр» и «Музыки», выпускающего и продюсера. У Димы Ларченко – того самого, который одновременно «Медновости» и «Авто-Лента» – список занятий, увольнений и возвращений займет две-три страницы.

История с экономикой и кино – тоже не вымышленная. Тоша Ключкин, с одинаковым успехом писавший про Леонардо ди Каприо и про махинации Сечина, в какой-то момент отчаялся и ушел в ночную смену, а вернулся из нее начальником блока «Россия» – самой читаемой рубрики «Ленты». Впрочем, у рубрики «Кино» в этом смысле была немного особенная судьба – только на моей памяти ее вели научный редактор Коняев и бывший игровик Оболонков.

Я за четыре года в «Ленте» успел побывать редактором международных новостей, ночным редактором, редактором выпуска (их у нас называли «суперредакторами»: для того чтобы соответствовать должности, нужно было уметь писать очень быстро, очень много, без серьезных ошибок – хотя они и случались, что уж там – и на любую тему) и, наконец, начальником блока «Интернет и СМИ».

Блок этот, кстати, был не менее многострадальным, чем рубрика «Кино». Он был создан на основе рубрики «Масс-медиа» – на ленточном сленге рубрика называлась «Мост» в память о холдинге Гусинского, новости о разгоне которого на первых порах составляли большую часть ее содержимого. И как-то всегда было ясно, что рубрика нужная, но никто никогда не знал, что с ней делать и к какому блоку приписать: то ли к зарубежным новостям, то ли к общественно-политическим, даже в экономике «Мост» какое-то время проболтался, разве что к спорту его не пытались отнести. Но о том, при каких обстоятельствах ее начальником оказался я, – позже.

Как и у всех в «Ленте», мой путь начался с должности новостника – по-другому сюда не попадали (до поры до времени, конечно; когда появился отдел специальных корреспондентов, приходящих туда назначали «альтернативно одаренными» и новостями старались не мучать. Досталось только Илье Азару – из спецкоров он был первым, пришел еще в старорежимную «Ленту» и проработал пару месяцев редактором новостей «Бывшего СССР». В редакции утвердилось единодушное мнение – и сам Азар его разделял, – что новостником он был отвратительным).

В этом, кстати, и кроется объяснение того, что одни и те же люди занимались в «Ленте» подчас самыми разными делами. С улицы сюда брали только новостников. На все остальные должности принципиально ставили только тех, кто вырос в самой редакции.

В новостники брали, конечно, не всех – все-таки и работа нервная, и люди вокруг специфические. Важно было не только и не столько освоить работу новостника – в общем-то, не самую хитрую, – сколько, как ни банально это звучит, вписаться в коллектив. К примеру, моя судьба в «Ленте» решилась через неделю после прихода, когда на летучке Галя Тимченко спросила: «Ну, а с Бенюмовым чего решаем?» Сам там не был, но друзья рассказывали, что главным аргументом в пользу того, чтобы меня взять, было не то, как замечательно я пишу новости и комментарии («Лента» была не первой моей журналистской работой, и писать я кое-как умел), а то, что я не пугаюсь громогласных матерных возгласов и не кривлюсь от непристойных шуток.

Практика показала, что к тем, кто не может постичь ремесло, снисхождения было мало, но тех, кто раздражал редакцию, терпели еще менее охотно. Впрочем, для тех, кто по одной или другой причине не прижился в «Ленте», это никогда не было приговором: есть десятки примеров того, как люди, уволенные или не принятые на работу с формулировкой «за профнепригодность», устраивались в хорошие компании (в том числе и в хорошие СМИ), и чувствовали себя не хуже, чем сотрудники дорогой редакции. А уж зарабатывали, случалось, куда лучше.

Вообще, слоган «рабский труд и нищенская оплата», который большими буквами писался на объявлениях о приеме на работу в «Ленту. ру», был, конечно, кокетством, но только отчасти. Если вы шли работать в эту редакцию, вам нужно было быть готовым играть по ее правилам. «Лента» была чем-то вроде московского филиала НИИЧАВО – главной ценностью здесь была работа, а главным качеством для сотрудника – работоспособность.

Зато к тем, кто этим требованиям соответствовал – или, точнее, мог им соответствовать на протяжении достаточно длительного времени, – относились так, как не относились к своим сотрудникам ни в одной редакции, где мне довелось трудиться. В «Ленте» все было очень по-честному: здесь на дух не переносили интриг и карьеристских замашек, но за умение и желание работать ценили и доверяли почти безгранично. И поэтому возможности для тех, кого считали своим, были почти безграничные.

Путей для ленточных новостников было несколько. Кто-то находил в новостной журналистике свое призвание и получал кайф просто оттого, что быстро и много работал, – говорят, так организм спортсмена привыкает к нагрузке, и работа физиологически становится источником удовольствия. Сам я никогда не относился ни к числу спортсменов, ни к числу таких вот подсаженных на работу журналистов, но в «Ленте» они почему-то никогда не переводились.

Тем же, кому просто писать новости было скучно, «Лента» всегда давала возможность поделать что-то интересное, и тут очень многое зависело от фантазии самого сотрудника.

Можно было, например, придумать рубрику – уже упоминавшийся Белкин в порядке развлечения придумал «Игры» и «Музыку» (кстати, рубрика «Музыка» была первой, которую я начал читать на «Ленте. ру» задолго до того, как стал там работать). Саша Поливанов – многолетний начальник экономического блока и еще более многолетний болельщик «Спартака» – придумал футбольные онлайны. Тема Ефимов, который долго работал новостником и выпускающим и еще спецкором поработать успел, любит рассказывать, какие делал спецпроекты – «Американские гонки» (когда выбирали Обаму), «Дни затмения» (годовщина августовских событий 91-го), «Страна, которой нет» (о судьбах людей, живших в республиках бывшего СССР). Ларченко с энтузиазмом заводил группы в соцсетях.

Самое интересное – то, что очень часто эти нововведения, придуманные не в меру креативными новостниками, становились совершенно замечательными продуктами, как внутри «Ленты. ру», так и в масштабах Рунета в целом. К примеру, из поливановских футбольных трансляций затем появились онлайны «Евровидения» и прямых линий Путина, ставшие визитной карточкой «Ленты» и заработавшие ей не один десяток тысяч новых читателей. Ленточные группы в соцсетях стали образцом – пока что недосягаемым – для других СМИ.

В общем, при желании и при наличии фантазии всегда можно было поделать что-то интересное и духовно близкое. Саша Филимонов, меломан и любитель «Аквариума», несколько раз брал интервью у Гребенщикова, а к 40-летию группы придумал грандиозный спецпроект. Ларченко удалось пообщаться с Полом Маккартни. Леше Пономареву – повести редакционный твиттер от лица фронтмена группы «Сплин» (ну, почти).

Наконец, всегда оставалась возможность прийти к начальству и сказать: «Что-то я устал на новостях, нет идей?» Срабатывало, конечно, не всегда, и ждать приходилось подолгу, но редакция всегда старалась идти навстречу заскучавшим – считалось, что если сотрудник чахнет, то пользы от него в результате будет меньше. В ответ, правда, ожидалось такое же внимание к нуждам редакции. Когда просили «поработать месяц в ночной смене», отказываться было не принято, хотя все знали, что этот месяц может превратиться и в два, и в три.

Часто бывало и так, что решение о переводе редактора на новую должность принималось начальством без ведома сотрудника. Тогда о своем назначении он узнавал в кабинете Тимченко. Любимая история Белкина – как после довольно крупного новостного косяка Галя вызвала его в «учительскую» (долгая история) и заявила примерно следующее:

– Игорь, мне очень жаль расставаться с тобой и терять такого редактора.

«Тут я умер», – вспоминает обычно Белкин.

– Но я рада приобрести в твоем лице выпускающего редактора.

«Тут я воскрес», – вспоминает Белкин.

Про меня Галя как-то раз заметила, что за все время в «Ленте» не сказала мне ни одного доброго слова. Это, конечно, не совсем так, но в число любимчиков начальства я никогда не входил и, в общем, не мог рассчитывать, что моя просьба о смене сферы деятельности будет воспринята с энтузиазмом. Собственно, я даже не успел эту просьбу озвучить – за меня постарались друзья (про друзей – вообще отдельный рассказ; когда я пришел в «Ленту», в редакции работали два моих близких друга, а через два года к числу друзей я мог, не кривя душой, отнести человек 20 коллег).

Так или иначе, когда в «учительскую» вызвали меня, у меня было больше поводов опасаться предстоящего разговора, чем связывать с ним какие-то надежды. Разговор этот развивался примерно так:

– Мне тут рассказывают, что ты за*бался на новостях?

– Есть такое, да.

– Ну что, можем предложить тебе три варианта. Либо спецкором, либо заместителем начальника спецкоров, либо начальником в блок «Интернет и СМИ», который мы сейчас как раз создаем.

На раздумья мне дали два дня. Подумав, я выбрал третий вариант. Никогда до того не руководил не то что отделом, самим собой руководить получалось не до конца. Но сказано – сделано. Почему-то эти назначения до поры до времени должны были держаться в тайне, но первым моим решением на посту начальника было обзвонить будущих подчиненных и предупредить их.

Не знаю, сколько раз с тех пор Галя пожалела, что отдала этот отдел мне. Сколько-то раз я, наверное, и сам пожалел, что не выбрал вариант попроще. Но именно тогда я окончательно понял, как работает «Лента».

Почти каждое такое решение было сопряжено с выбором – попробовать своего или позвать чужого. По мере того как «Лента» набирала популярность, превращаясь из «популярного интернет-издания» в одно из ведущих СМИ страны, цена ошибки возрастала по экспоненте. Но ни разу на моей памяти не было случая, чтобы начальником над ленточными ребятами ставили кого-то не из «Ленты».

Точнее, такое было ровно один раз: когда Александр Мамут уволил Галю Тимченко и поставил на ее место Алексея Гореславского.

Май 2012 года, солнечное утро, двор Таганского районного суда Москвы оцеплен полицией. Во дворе несколько десятков людей, и большинство из них очень агрессивны. «Твари, шлюхи, на костре гореть будете!» – как заведенный повторял парень лет тридцати. В какой-то момент к нему подошла женщина: «Молодой человек, я, как профессор, могу вам сказать, что скоморошеская культура издавна…» В полуметре от лица женщины пролетела петарда, упала рядом и взорвалась. Потом еще две, двор заволокло довольно едким красным дымом, в этом дыму полицейские начали проводить хаотические задержания. «Круто тут у вас, весело», – подумал я и зашел в помещение.

Зал судебных заседаний где-то семь на десять метров. В нем было человек пятьдесят журналистов. Окна настежь, и одновременно кондиционер еще работал, но без толку, от жары и духоты можно было умереть, пошевелиться тоже не очень-то получалось. Первой в клетку завели участницу группы Pussy Riot Надежду Толоконникову. Ее я немного знал; однажды на московском гей-параде видел, как ее пытались задержать. На то, чтобы довести ее от памятника Юрию Долгорукому до автозака метрах в двадцати, понадобились усилия шестерых омоновцев.

Толоконниковой продлили арест по делу о плясках в храме Христа Спасителя, она в ответ объявила голодовку. Затем как под копирку продлили арест второй участнице группы Марии Алехиной, и она тоже ушла голодать. В клетку завели третью героиню того года Екатерину Самуцевич. К ней бросился Петя Верзилов, участник арт-группы «Война», один из организаторов летнего лагеря «Антиселигер», мы с ним тоже были немного знакомы. «И про голодовку не забудь сказать!» – шикнул он на Самуцевич, та нервно кивнула. Где-то через час, услышав о продлении ареста, она тоже произнесла: «Голодовка!» Тем суд и кончился. «Круто тут у вас, весело», – продолжал думать я, еще не подозревая, насколько именно.

Вообще, я никогда и не планировал становиться судебным репортером. Когда-то давно еще была жива судебная система, и тогда это было страшно интересно. Это была интрига, это было реальное соревнование обвинения и защиты. В 2002–2003 годах я, будучи нижневолжским корреспондентом «Коммерсанта», полтора года прожил в саратовском областном суде на деле Эдуарда Лимонова и соратников. Это было круче любого детектива и любого сериала. Там сотрудника ФСБ из Барнаула уличали в том, что он любил допрашивать местных нацболов ночью на кладбище. Там совсем юный активист каялся перед судьей, что не смог приехать на предыдущее заседание, потому что был в Праге, кидался там помидорами в генсека НАТО Джорджа Робертсона. Самовлюбленный Лимонов язвил судье, но тот тоже был не прост, и за ним в ответ не ржавело. В ходе прений адвокат писателя Сергей Беляк произносил свою речь три дня ровно. А вынося приговор, судья отмел самые серьезные обвинения в захвате власти и покушении на конституционный строй. Оставил только мелкое обвинение в хранении оружия и дал подсудимым небольшие сроки. Вот тогда перед судом я преклонялся, в нем было величественное что-то даже.

Всего за десять лет это прошло. Сейчас, если человек оказался на скамье подсудимых, он, считай, осужден. Дали условный срок – считай, оправдали. Нет в этом больше ни драмы, ни глубины, ни интриги. Канцелярщина одна.

Из этого я и исходил, и историю с судом над Pussy Riot откровенно недооценивал. Ну да, несправделиво, а когда оно справедливо-то было, тоже мне. Все-таки это уже было лето 2012 года – прошли первые обыски и аресты по «болотному делу», появились новые политические эмигранты. Шумные и бестолковые либеральные вечеринки в клубе Zavtra («Мы любим котиков и Алексея Навального», ага) становились не то что немодными – неуместными даже. Сейчас понимаешь, что это было только самое начало реакции, в том значении этого слова, которое обычно в учебниках истории употребляется.

Островок независимых СМИ де-факто еще существовал. Но все чаще коллеги рассказывали о том, что редакторы отказываются ставить уже готовые тексты, появляются запретные темы. Причем в тех изданиях, где еще год назад это было немыслимо. В «Ленте» все было спокойно. Той весной и тем летом мы, спецкоры «Ленты», начали много ездить по стране, делать большие репортажи отовсюду и обо всем на свете. Начинали как-то робко, а потом каждый получившийся текст – это было как завоевание новой планеты: от ощущения, какое пространство уже открыто, а какое еще только можно открыть, дыхание перехватывало. Не было над нами ограничений ни по темам, ни по формату, ни по объему текста. Нашли историю, проговорили ее, билеты-гостиницу забронировали – и все, вперед, а там – свобода. Это было как первые гастроли The Beatles в Америке, уж извините.

В день начала процесса над Pussy Riot заглянул туда, послушал обвинительное заключение, а затем сел на поезд в Ульяновск, собираясь делать оттуда серьезный репортаж про базу НАТО. Поезд подходил к Рязани, я открыл твиттер и понял: что-то идет не так. Твитившие из суда люди словно на спектакле каком-то сидели про мрачное средневековье. Там выступали потерпевшие и свидетели обвинения. Первый вопрос гособвинителя к ним был: «Веруете ли вы в Бога?» В ответ звучали рассуждения про «милость божию», «таинство раскаяния» и тому подобное. Хамовнический суд Москвы обсуждал, правильно ли молиться, стоя к алтарю спиной. Или же: живет ли Бог в алтаре храма Христа Спасителя и не могли ли кощунницы из панк-группы его смутить. С НАТО все было решено: в час ночи я вышел из поезда на станции Сасово, в 3.30 сел в обратный поезд до Москвы, в 9.30 был на Казанском вокзале, в десять утра в суде. Больше я не пропустил ни одной минуты этого процесса.

Странная все же история вышла с этой песней про Богородицу, которая Путина гнала. В начале февраля появился на ютьюбе клип. Дней пять – и это еще много – он честно пробыл одной из главных тем для обсуждения в соцсетях. Юзеры защищали Бога и веру с неистовством палачей Джордано Бруно, это нормально. А потом все стихло, ну не вечно же говорить об этом. А вот дальше – такое ощущение, что кто-то очень высокопоставленный посмотрел и дал команду не просто наказать, а показательно распять.

Семь или восемь дней судебного следствия слились в один, тоскливый и бесконечный. Сначала ты проходишь через полицейский кордон у суда, оставляя позади пикеты православных и пикеты сторонников Pussy Riot. Потом стоишь в очереди у дверей суда, пока злющие приставы проводят досмотр вещей. «Что это? Вода? Сделайте глоток! Что значит зачем, вдруг бензин у вас там!» Следующая очередь прямо на лестнице у входа в зал судебных заседаний. Жара, духота, в толпе говорят на английском, немецком, итальянском, португальском языках. Все те же приставы, они словно в гестапо стажировались, рассекают эту толпу на лестнице, крича, матерясь, локтями. Плотность толпы была такая, что по совести все журналисты как порядочные люди обязаны были жениться друг на друге. На шум выглядывал милейший председатель Хамовнического суда Виктор Данилкин. «Ну что вы расшумелись, – укорял он. – На деле Ходорковского и то порядка было больше». «Ой, на деле Ходорковского мы так его все любили, он такой добрый, такое чувство юмора, справедливый, – рассказывала мне коллега. – Любили, пока приговор не услышали».

С 10.00 до 19.00, а то и позже, шла инквизиция. Потом я прорывался через час пик в метро, съедал шаурму по дороге до дома, набивал текст, отправлял в редакцию, смотрел на часы и говорил: «Оу, Андрей, у тебя есть еще шесть часов на то, чтобы поспать, круто!»

Но мой персональный ад был полной ерундой по сравнению с тем, что происходило в самом суде. Как правило, день начинался с того, что один из адвокатов группы Виолетта Волкова заявляла отвод судье Марине Сыровой за вопиющую необъективность и тотальную заинтересованность в исходе дела. Надрывно громкая Волкова и язвительная Сырова препирались при первой же возможности – это была чистая взаимная ненависть, без примесей. Отвод, разумеется, отклонялся. Слово брала подсудимая Алехина и обращала внимание суда на то, что показания потерпевших охранников храма Потанькина и Белоглазова идентичны вплоть до грамматических ошибок, вплоть до того, что в одном из абзацев своих показаний они начинали именовать себя в женском роде. Адвокаты Волкова и Марк Фейгин начинали на судью кричать. Спокойный по жизни адвокат Николай Полозов иронизировал. Судья кричала на них в ответ. Все ходатайства отклонялись.

Потерпевший Потанькин говорил, что акция в храме Христа Спасителя произвела на него такое впечатление, что он не может зайти в храм. Адвокаты спрашивали, обращался ли он к психотерапевту, Потанькин оскорблялся, что он – человек верующий и обращается к Богу, а не психотерапевту. Всего-то через неделю после этого безумного суда ко мне из-за границы приедет приятель, мы пойдем гулять по всем основным туристическим местам Москвы, и на пороге храма Христа Спасителя нас металлодетектором будет досматривать тот самый потерпевший Потанькин. Дай бог ему здоровья и душевных сил.

После первых репортажей пресс-секретарь суда заявила, что журналистам запрещается использовать в своих текстах прямую и косвенную речь всех участников процесса. Это было волшебное в своей абсурдности требование, оно противоречило сразу всем нормативным актам, которыми руководствуются журналисты. Даже жаль, что просуществовал запрет всего пару часов, в общую концепцию страха и бреда он укладывался безукоризненно.

Мы вновь и вновь слушали показания свидетелей. «Снят вопрос!» – то и дело говорила судья Сырова, мы нервно смеялись. Какой-то человек – он не был свидетелем бесовских дрыганий в храме и не был знаком с участницами Pussy Riot, зато видел клип в Интернете и был им оскорблен – говорил, что ад так же реален, как и московское метро. Тогда мы хохотали под угрозой быть выведенными из зала. Сейчас чем больше проходит времени, тем больше я верю в это утверждение. «Вы вообще свидетель чего? Чего вы видели-то?!» – кричали ему адвокаты и подсудимые. «Снят вопрос!» – кричала им Сырова. «Верю в Троицу, почитаю Богородицу», – распевно говорил свидетель. В перерыве мы ошеломленно выходили покурить. «Инфернальный районный суд города Москвы», – шутил кто-то. Читали в твиттере новую порцию ерничаний: «Мечта: моя девушка спрашивает: ты меня любишь или мы просто трахаемся? И тут судья Сырова появляется: СНЯТ ВОПРОС!» Потом шли обратно, проходили мимо буфета, где милая пожилая женщина продавала домашние пирожки с капустой. «Православным без очереди!» – шутили адвокаты потерпевшей стороны. В буфете играет песня: «Не плачь, Алиса, ты стала взрослой, праздник наступил, и тебе уже шестнадцать лет».

Я смотрел в окно на высотки Москва-сити и не верил, что на улице 2012 год. Мне временами казалось, что судья Сырова вот-вот сейчас вскочит, страшным голосом прокричит: «Приговариваю сжечь их, кощунниц!» – и приставы потащат трех девушек на костер. Иногда я вспоминал, что где-то там у меня есть редакция, в ней работают добрые, хорошие и разумные люди. Или, быть может, они просто приснились мне. Жаль было бы, если так. В зале тем временем вызывали «скорую помощь» то подсудимым, то адвокату Волковой. «Она здорова, хоть сейчас на подиум», – говорила судья. «Свинство и скотство!» – комментировали адвокаты.

«Феминизм – это грех. Неестественное стремление», – говорила адвокат потерпевших Лариса Павлова. Приставы выгоняли всех из зала, потому что аноним позвонил в суд и сказал, что в нем заложена бомба. Сырова зачитывала показания потерпевшей Сокологорской, которая опознала подсудимую Алехину «по строению икроножных мышц и по чертам лица», – на этом нескольких журналистов за хохот все-таки выгнали. За окном кто-то периодически скандировал: «Свободу Pussy Riot!», какие-то люди жгли фаеры, приковывались к решеткам, их задерживала полиция. В зале где-то с третьего дня судебного следствия прописалась овчарка, которая истошно лаяла всякий раз, когда кто-то поднимал голос. То есть в среднем раз в пятнадцать минут. «Молодец, собачка, наводи порядок!» – как-то раз вскричала судья Сырова. После допроса всех свидетелей обвинения она запретила допрашивать всех свидетелей защиты. Сожжение на костре в тот момент вновь казалось самой реальной из возможных мер наказания.

Судья уложила этот процесс всего в семь рабочих дней. Гособвинение попросило по три года лишения свободы для каждой участницы группы. Звучали последние божественные реплики вроде «Патриарх имеет признаки сакральности. Оскорблять его – значит, оскорблять всех верующих». Девушкам оставалось сказать последнее слово – обычно это самая формальная часть процесса, все уже сказано и пересказано, в приговоре оно едва ли будет учтено.

Я тогда пришел в зал суда просто поприсутствовать. И где-то со второй минуты выступления Толоконниковой понял, что тут неординарное что-то происходит. Вытащил диктофон, и уже больше не убирал его. Это было не просто яркое выступление, это были программные речи. С объяснениями подтекста, с отсылкой к Хармсу и поэтам-обериутам. С этими речами пришло и понимание, что танцы в храме Христа Спасителя – лишь пролог к настоящей масштабной акции, в которой участвовали не только трое девушек, но и судья, прокуроры, адвокаты, неистовые православные и воинствующие атеисты, чиновники, депутаты, рок-музыканты со всего мира. Да и президент, что уж, он тоже сыграл свою роль в не своей игре.

Мы тогда в «Ленте» не репортаж сделали, а просто опубликовали расшифровку трех этих выступлений, трех последних слов. Вынужден признать, что читали и цитировали этот текст больше и чаще, чем просто репортажи.

С приговором, в сущности, все было ясно. Адская давка из журналистов, всевозможных активистов, да и кого там только не было. Не поддающиеся логике действия приставов, которые несколько раз превращали голову очереди у входа в хвост, а потом обратно, и так несколько раз. Кто-то вынес на лестничную клетку колонки, и приговор звучал на все здание суда. Да, там, как обычно, в полном объеме были учтены свидетельства обвинения и вообще не учтены свидетельства защиты. В этом смысле все и осталось предсказуемо – российский суд не подвел. Но только в этом, на осмысление остального у людей еще месяцы ушли.

Девушкам дали легендарную «двушечку». «Ну как?» – спросил я у корреспондента The New York Times. «П*здец», – ответил американец без намека на акцент. «You are welcome», – ответил я. И пошел в редакцию, даже уже не в состоянии фокусироваться на том, что мимо опять кого-то несут в автозак.

Прошел всего-то год, и судов в жизни стало значительно больше. Не то чтобы я их полюбил, просто так получилось, что все мои ньюсмейкеры плавно отправились туда в качестве свидетелей и обвиняемых, а кому уже и приговор вынесли. В середине апреля 2013 года штаб Алексея Навального разослал журналистам, которые планировали освещать дело «Кировлеса», копии обвинительного заключения.

Вот тогда с реакцией – все в том же историческом значении этого слова – все уже было в полном порядке. Либеральный small talk того времени – это когда на вопрос «как дела?» собеседник начинал материться. Это был последний год существования хоть какого-то рыночка независимых СМИ в России. «Лента. ру» перезапустилась, сделала это красиво. Количество читателей росло каждый день, в рейтинге цитируемости любое место, кроме первого среди интернет-СМИ, воспринималось как недоразумение. Это было круто, но в складывающейся ситуации одновременно и нелепо. Мы всего-то хотели быть обывателями, людьми, которые работают ради существования здравого смысла и пытаются работать хорошо. Только-то. А получилось так, что мы, сами того не желая, оказались где-то на передних краях Борьбы За Свободу Слова В России. Вылезли из окопа и стояли такие – флагами размахивая. Чувствуя себя крайне неуютно при этом.

Репортажи с суда над Навальным с Офицеровым стали, ну по крайней мере для меня, отправной точкой в те самые окопы. Независимость и объективность еще никто не отменил. Базовый принцип журналистики: рассказываешь о конфликте – дай точки зрения всех сторон – тоже никто не отменил. Но тогда я впервые почувствовал – поиск здравого смысла и справедливости приводит тебя в ту самую оппозицию, о которой ты еще недавно старался писать более чем нейтрально. Система координат в политике и в обществе поехала уже тогда, задолго до событий на Украине.

С Навальным мы были знакомы с 2005 года, с тех времен, когда он вел политические дебаты и вел крайне забавный «Живой журнал» с шуточками из серии: «Если мне еще кто-нибудь позвонит из [движения] «Оборона» и попросит объяснить, как вешать ролики на ютюб, я сделаю то, что не может сделать кровавый режим. Я разгоню всю вашу оборону нахер!» Я еще с тех времен очень ему симпатизировал, поэтому текст обвинительного заключения по «Кировлесу» читал, придираясь ко всему как последний нашист. Если там есть подвох, я должен знать, в чем он заключается. Ну и плюс общая ответственность: конечно, для «Коммерсанта», «Ведомостей», РИА Новости, других больших СМИ освещение таких процессов было делом обычным, но для «Ленты» это был первый такой опыт.

Я это обвинительное заключение выучил почти наизусть. Оно поначалу чем-то напоминало математическую задачку. Окей, некая «Вятская лесная компания» во главе с Петром Офицеровым приобрела у филиалов ГУП «Кировлес» продукции на 16,5 миллионов рублей. Заплатила с этой суммы налоги и зарплату сотрудникам. За часть поставок не расплатилась и потом судилась с «Кировлесом» в арбитражных судах, которые принимали решения как в одну сторону, так и в другую. Дальше простая математика переставала работать: из обвинительного заключения внезапно следовало, что все 16,5 миллионов похитили Навальный (работавший советником губернатора Кировской области Никиты Белых) и Офицеров. Из чего это следует? А из того, что они приятели и вместе не любили директора «Кировлеса» Опалева. Есть в обвинительном заключении хоть одно доказательство, что Навальный причастен к ВЛК? Ну, хотя бы подпись хоть под одним документом? Нет. Есть ли хоть какое-то представление, куда Навальный и Офицеров эти 16,5 миллионов дели? Нет. Зато есть чудесная фраза: «Замаскировали преступную деятельность под гражданско-правовые отношения». Ладно, думаю, может быть, я чего-то не понимаю, ну, прокуроры разъяснят.

За день до первого выезда в Киров Навальный позвал нескольких журналистов к себе в офис, чтобы мы могли какие-то вопросы по этому документу задать. Мы задали их около миллиона, Навальный на доске рисовал схему, как работали ВЛК и «Кировлес». Рассказывал о своих отношениях с Опалевым, о работе своей в должности советника губернатора. Максимум, в чем его можно было заподозрить, это в протекционизме по отношению к Офицерову, но за это не сажают.

Перрон Ярославского вокзала, толпа журналистов и сторонников Навального. Реплики в стиле: «Дорогие коллеги, напоминаю, что «Жан-Жак» находится между 16-м и 18-м вагонами!» Первый раз это была еще веселая поездка с многочисленными шутками и с предвкушением чего-то интересного. Поезд остановился на пару минут в Коврове, к вагону-ресторану подошел человек с адресованным Навальному и его жене Юлии плакатом: «Алексей и Юля, мы с вами!» Он стоял так, прижавшись к стеклу, пока поезд не тронулся. Навальный был очень растроган. «И ведь знал, что мы в этом поезде поедем!» – удивлялся он. «Да он небось с утра к каждому поезду вот так подходит», – говорили ему мы с коллегами. «Ну вас, циники», – отмахивался Навальный.

Две студентки юрфака МГУ вызвали всеобщее умиление, рассказывая, как на примере дела Навального и Офицерова у них в вузе рассказывают о несправедливом правосудим. Утром оппозиционеры опознали в студентках журналисток Lifenews.

Ада, сравнимого с делом Pussy Riot, тут не было и близко. Это был чинный, степенный судебный процесс, к которому принимающая сторона основательно подготовилась. Даже деловая кировская газета, рассуждая о туристических перспективах региона, упомянула «событийный судебный туризм», которым займутся гости из Москвы, Екатеринбурга, Перми и других не очень отдаленных городов. Первое заседание прошло быстро, судья Сергей Блинов – молодой человек себе на уме и с очень тихим голосом – ни одной из сторон слишком явно не симпатизировал. Журналисты разбрелись по городу: губернатор Никтиа Белых даже целый пост в ЖЖ написал, какие достопримечательности в Кирове посмотреть. Все быстро выучили поговорку «На Вятке свои порядки». Еще буквально месяц – и у тех, кто ездит в суд постоянно, начнет проявляться местный вятский говор: всего-то надо частить, говорить тихо и как можно чаще, к месту и нет, употреблять присказку «так-то».

Дорогу в Киров мы быстро выучили наизусть. Сначала до Владимира, наблюдая, как с каждым десятком километров населенные пункты становятся все беднее, а пейзаж – все красивее. Потом Ковров, потом совсем уже ночью Нижний Новгород, и если бессонница, то можно дождаться и посмотреть в окно на Волгу с железнодорожного моста. Следующие три часа поезд вновь мчит без остановок. В 6.30 утра в Оричах тебя будит проводник, за окном пресловутый кировский лес. Не очень-то величественный, прямо скажем. В начале восьмого поезд прибывает в Киров. С утра есть время прогуляться: ресторан «Васнецовъ» напротив Лениского районного суда начинает работать с восьми утра. Там завтрак, а потом уже суд.

В суде за четыре месяца даже и голос-то никто ни на кого не поднял. Но вещи там творились не менее странные, чем на других политических процессах. На первых заседаниях суд допросил почти четыре десятка директоров лесных хозяйств. Живут они все в области, поездки из райцентров в Киров почитают за событие. Навального они либо вообще никогда не видели, либо видели один раз на совещании, где он, правда, молчал. При этом суда они опасались на каком-то инстинктивном уровне и старались не просто не говорить лишнего, а вообще ничего не говорить. «Не очень уверенно могу вспомнить. Не могу сказать. Не помню», – сразил прокуроров первый же директор, отвечая на первый же вопрос. Как вскоре выяснилось, это их общая позиция. Прокуроры после очередных «не помню» требовали огласить те показания, которые директора давали на следствии, еще в 2009 году. Звучали термины «спичкряж», «фанкряж» и «пиловочник» – это разновидности древесины, которую ВЛК закупала у лесхозов. Из письменных показаний следовало, что не всем лесникам нравилось работать с ВЛК, но бесплатно отгружать лес их никто не заставлял. Да и монополистом по закупке компания Петра Офицерова никогда не была. Это было очень странное ощущение, когда словно прокуроры и сами не видят никаких хищений, да и не стремятся их доказать.

Показания против Навального дали только Опалев, его приемная дочь Марина Бура и главный бухгалтер «Кировлеса» Лариса Бастрыгина. Они настаивали, что Навальный навязал «Кировлесу» компанию ВЛК и якобы велел продавать древесину только ей по завышенным ценам. Ни один из директоров лесхозов этого в суде не подтвердил.

Навальный совмещал суд с политической деятельностью: его сторонники открыли в Кирове штаб с паролем для вайфая «navalny2018». «Он или президентом станет в этом году, или из тюрьмы выйдет», – шутили они. Полиция раз за разом изымала из штаба плакаты с надписью «Путин вор!», Навальный обжаловал в суде незаконные обыски. Мы с коллегами обошли все основные рестораны Кирова, встречались со студентами (основной вопрос встречи: куда бежать после учебы – сразу в Москву или начать с Нижнего Новгорода). В стрипбар заходили, один раз совершили набег на местный спортивный магазин, купили плавки с купальниками и пошли на пляж. Сейчас, оглядываясь назад, понимаешь, что это была такая разновидность самообороны. Создать иллюзию нормальной спокойной жизни, притом что происходящее в суде с каждым разом становилось все ненормальнее.

В середине июня Ленинский райсуд едва не арестовал Навального за то, что он не смог приехать, потому что был вызван в московский Следственный комитет в рамках другого дела. А заодно успел выдвинуться кандидатом в мэры Москвы и посмотреть онлайн-трансляцию с собственного же процесса. Пришедший в суд свидетелем обвинения губернатор Никита Белых говорил, что ничего противоправного в деятельности Навального он не видит. Прокуроры даже и не спорили. В ходе допроса подсудимых ничего особого и не спрашивали, так, несущественные детали выясняли.

Ощущение болота, которое засасывает и засасывает, становилось все сильнее. В прениях прокуроры даже и стараться особо не стали, просто перечитали обвинительное заключение. Подсудимые Навальный и Офицеров все так же продолжали «маскировать свое преступление под законную предпринимательскую деятельность». Прокурор призывал выйти «из мира сказок и фантазий», но тут же сам, намеренно или нет, допускал неточности, вменяя подсудимым деяния, которые на суде даже не обсуждались. А свидетелям обвинения приписывал те фразы, которые они не произносили. Мы с коллегами пытались с прокурорами встретиться, они обещали сделать это после прений или приговора, но всякий раз исчезали, покидая суд через служебный вход. Впрочем, гособвинение на любых процессах уже много лет до объяснений своих действий журналистам не снисходит. Навальному они запросили шесть лет тюрьмы, Офицерову – пять. Глубина у болота оказалась так вполне ничего.

«Обвинение само не верит в то, что доказывает. Озвученное наказание находится за гранью добра и зла. Справедливость, о которой говорят прокуроры, – это просто бессмысленный набор букв, – говорила адвокат Офицерова Светлана Давыдова, а затем обратилась напрямую к гособвинителям: – Единожды переступив через себя, вам придется делать это постоянно или мучиться всю оставшуюся жизнь». Прокуроры кивали. Подсудимые попросили оправдать их. Это было 5 июля, вынесение приговора была назначено на 18-е.

Я думал, что суд уложится в более короткие сроки, и как раз на 18-е купил билет в Сидней – у меня жена там работает. 6-го утром приехал в Москву и понял, что просто не смогу на этот приговор не поехать. Эту дорогу надо было до конца пройти, иначе… Иначе, какой смысл вообще вкладываться в работу. Еще пару дней сомневался, потом написал смс жене: «Кажется, я меняю билеты, приеду после приговора». Пришел ответ: «Ну меняй. Ты мне другой и не нужен». «Ладно, – подумал я. – Хоть что-то хорошее». Поменял, потерял тысяч двадцать на этом, и черт с ними.

За несколько дней до приговора взял интервью у Пети Офицерова. Встретились в мегамолле на юге Москвы: он там вещи в тюрьму собирал, заодно и посидели в кафе, поговорили. Офицеров с Навальным даже не приятели, просто сталкивались вместе несколько раз. Теперь же получалось, что Офицеров идет за него в колонию, причем с таким достоинством, что и зависть испытываешь, и восхищение, и стыд. «Одно дело – сесть на пять лет, а другое – получить пожизненное, причем в тюрьме несколько иного типа. И неизвестно еще, что хуже», – говорил он о предложении следователей дать показания против Навального.

В Киров мы уехали 16-го вечером, больше чем за сутки, очередь занимать – толпа ожидалась феерическая. Не было больше никаких шуточек, посиделок в вагоне-ресторане и всего остального. Коллеги выглядели так, словно на собственный приговор выехали, и не думаю, что особо от них отличался. Записался в очередь в суд где-то 15-м или 16-м. Ночью даже спал часа четыре, а уже где-то с пяти утра мы встали около суда. Никаких иллюзий, даже надежды на чудо не было.

Блинов зачитал приговор часа за четыре или около того. Ни один довод защиты во внимание принят им не был, он только сбавил подсудимым по году. Дальше очень обрывочно все. Навальный снял часы и отдал их жене. Откуда-то сбоку вышли судебные приставы, надели на обоих подсудимых наручники и быстро вывели. Судья не просто исчез, он даже не спросил традиционное: понятен ли вам приговор.

Плакали если не все, то многие. У меня самого ком в горле стоял. И дело не в Навальном даже, он сильный, без меня бы справился. Дело в том, что этот приговор был чистой, концентрированной несправедливостью. Мы все видели, мы всех свидетелей выслушали, мы все платежные поручения изучили – и не было там того преступления, о котором в приговоре речь шла. Это было все то же обвинительное заключение, не очень-то и облагороженное. Смешно сравнивать, но последний раз я что-то похожее и настолько же сильно чувствовал, когда мне десять лет было. Тогда на Чемпионате мира по футболу Марадона англичанам гол рукой забил, и его засчитали. Я тогда впервые в жизни узнал, что несправедливость а) существует; б) не всегда наказуема, тут вам не сказки братьев Гримм; в) совершившие ее не мучаются совестью, а вполне себе поют и пляшут.

Открылись ворота судебного двора, оттуда выехал автозак. Сторонники Навального попытались выстроиться и пойти шествием в СИЗО. Зачем, никто не понимал, но надо же было им как-то реагировать. Пришли в СИЗО, обошли его со всех сторон, от кого-то выяснили, что Навального с Офицеровым увезли совсем в другое СИЗО, на другом конце города. Смысла в этих хождениях оставалось все меньше и меньше. Я отписал последний репортаж с этого процесса – сейчас вообще его не помню. Ощущение безнадеги можно передать в тексте, если ты его уже пережил и осмыслил, а если оно в самом разгаре, то тут уже как сумеешь.

Мы уже заказали водки, когда за соседним столом, где сидели адвокаты, началось какое-то очень интенсивное обсуждение. Потом один из них подошел к журналистскому столу и сказал: ничего пока непонятно, но, кажется, прокуратура будет сама ходатайствовать об изменении меры пресечения. Через двадцать минут информация подтвердилась, коллеги бросились сдавать билеты, а я сидел и думал: нет, ребята, извините, я в Австралию все-таки. Что такое несправедливость – я в текстах своих постарался передать. Что такое квазисправедливость – пусть дорогие читатели из наших новостей узнают. Потом уже, на стыковке в Гонконге открыл Интернет, увидел, что Навального и Офицерова освободили, улыбнулся, выключил Интернет и полетел дальше.

С Навальным мы еще один раз успели увидеться даже не в интерьерах зала для судебных заседаний – вечером после объявления результатов выборов мэра Москвы. У них с начальником штаба Леонидом Волковым на руках были экзитполы, из которых следовало, что будет второй тур. По телевизору тем временем третий час не могли сказать что-то внятное. Потом, как известно, Собянин победил, набрав чуть больше 51 процента голосов.

Уже в феврале 2014 года я неожиданно побывал на выступлении Pussy Riot. Они приехали в Сочи во время Олимпиады, их задержали – не смогли объяснить за что – и отвезли в ОВД Адлера. Мы с толпой работавших в Олимпийском парке коллег тут же поехали туда, произвели немалый фурор среди местных жителей, на время Олимпиады затаившихся. В какой-то момент я оглянулся и понял, что из российских журналистов, кроме меня, у ОВД никого больше нет. Очень это было неуютно. Да, хорошо, передний край борьбы за свободу слова, мы уже привыкли. Но не настолько же передний, блин.

Буквально через три недели, 12 марта, неуютно стало всем, кто работал в той «Ленте. ру».

За время работы в «Ленте. ру» я написал не знаю сколько некрологов – кажется, что сто (в тяжелые дни отдел культуры звал себя отделом смерти и с утра подбадривал себя тем, что пока никто не умер). Сейчас, сидя за компьютером – домашним, не рабочим, – не могу отделаться от мысли, что приходится писать некролог себе прежнему – шутка ли, пять с половиной лет – и приходится гнать от себя похоронный регистр. За годы работы я выучил, что некролог – жанр-упрощение: в жизни не бывает цельных и однозначных людей, а историю их надо рассказать так, чтобы не было внутренних противоречий и повисающих деталей. Чтобы «выпрямить» чужую судьбу под свой текст, поневоле принимаешь во внимание какую-то одну сторону его жизни; дешифруешь человека словно лингвист, который убедил себя в том, что непонятный ему текст написан лишь на одном незнакомом ему языке.

И если для этого некролога выбирать только один аспект жизни «Ленты», то я хочу остановиться именно на ее языке. Я пришел в редакцию из филологии и точно знаю, что законы журналистской этики можно пересказать как законы этики языка: если ты считаешь, что не имеешь права врать или скрывать; если ставишь себе целью отделять важное от неважного, а правду от информации; если намерен писать целостную картину; запретил себе бросать старую тему; если должен балансировать между требованиями объективности и требованиями совести («Из текста всегда должно быть ясно, кто мудак» – журналистский урок, который дал мне Ярик Загорец); не можешь «забыть» поступившее опровержение, если оно поступило, или не написать, что пожар потушен, если раньше писал, что дом загорелся, – все эти самоограничения накладываются не на то, что (или о чем) ты говоришь, а как ты это говоришь; все они касаются твоего модуса изложения.

Я много думал о том, какой же язык был у «Ленты», но к окончательному выводу так и не пришел; если бы надо было ответить одним словом, то пришлось заявить бы, что он был разным (гетерогенным, сказал бы ученый). Например, в зависимости от надобности он мог быть то страстным, то сухим. Пример страстности – это спортивные онлайны, с которыми я познакомился еще как читатель: летом 2008 года, уже сдав диплом, но еще не найдя работу, я готовился к экзаменам в аспирантуру и зачитывался онлайнами с футбольного чемпионата Европы. Спорт меня не интересовал совершенно, а вот тексты Сашки Поливанова или Андрея Мельникова завораживали. Что онлайн надо обновлять, я понимал по крикам, залетавшим в окна, и с удовольствием читал: «ГОООЛ! Ковальчук! Йо-йо-йо! ПАВЛЮЧЕНКО! Охереть, извините. <…> На трибунах слышно только «Россия! Россия!» И это, извините, тоже порождает только мат. С позитивными коннотациями, естественно».

Пример неэмоциональности «Ленты» – это, конечно, язык ее новостей, обсуждению стандартов которого было посвящено не одно эмоциональное совещание. Впрочем, бесстрастный – не значит пресный или скучный; главное, чтобы язык не заслонял фактуру. А фактура иногда бывает такова, что чем спокойнее ее изложишь, тем больше выиграешь – и речь не только об общественно-политических новостях, но и, например, о рубрике «Из жизни», она же «Одли», она же «Ад». В те времена, когда большинство СМИ (и даже милицейских пресс-служб!) предпочитали шутить, рассказывая о забавном, «Лента» сохраняла каменное выражение лица и, экономя знаки на глупых шутках, занимала пространство дополнительными подробностями: в результате текст начинал выглядеть так гротескно, словно срастаясь с абсурдной действительностью – чаще всего российской. В те времена, когда в «Из жизни» писали все редакторы по очереди, я особенно следил за новостями Тани Ефременко (Зверинцевой), главным мастером бесстрастного, сжатого, но подробного стиля. Позднее Таня, человек глубокий, эмоциональный и философски настроенный, перешла в раздел «Преступность», где окончательно и нашла себя. 13 января 2011 года «преступная Таня», как мы назвали ее в твиттере, опубликовала знаменитый текст «Смерть под елочкой» – о преступлениях, совершенных россиянами за новогодние праздники. Никогда еще интонация перечисления и систематизации не звучала столько гротескно:

встреча первая

давно это было

в девятом у детки были выпускные экзамены

он выбрал литературу и историю ну и еще

что-то там типа пения

по литературе надо было мертвые души

прочитать

и герой нашего времени

после этого ответить на вопросы

почему печорин такой а не другой

и кого имел в виду гоголь описывая мух на сахаре

что-то в этом духе

по истории же реферат

прочитать мертвые души детка не смог

даже после того как его закрыла в комнате

отобрав гаджеты и устроила тишину в доме

открыв через час дверь я обнаружила

детка спит на первой странице где в город

эн въехала бричка

ну пришлось читать вслух как в детстве уложив

его в кровать оба произведения

приступили к истории

детка принес реферат под названием агрессия

нато в косово

ну я как-то подивилась такой формулировке

от учителя истории но смирилась

и тут началось страшное

ни одного реферата с похожим названием в сети

не было обнаружено

а учебник заканчивался аккурат перед так

называемой агрессией нато в косово

ване досталось за то что он не выбрал какое-нибудь танковое сражение в вов

и я задумалась

позвонила фишману со своим горем

он мне говорит

есть такой ресурс – лента. ру

вот с такого числа по такое распечатай новости

и понимай что там произошло

вышла такая увесистая стопка бумаги

в которой я рылась чтобы как-то восстановить

картину

следов агрессии нато я там не нашла

и в какой-то момент решила похерить

несоответствие названия содержанию

короче чтобы не рассусоливать

благодаря ленте. ру я получила пять за реферат

по истории для пиганова ивана ильича

да здравствует лента. ру!

встреча вторая

был отпуск август олимпиада в пекине

и шарахнуло в южной осетии

я не могла есть спать

у меня все болело внутри от происходящего

я сидела в пижаме с колтунами на голове

у компа три дня по-моему

сралась с домочадцами которые заняли явно

прогрузинскую позицию

а я почему-то не могла

меня что-то беспокоило

как-то сама собой была выбрана мной лента. ру

было с чем сравнить в подаче информации

потому что

но мне не хватало фотографий как нотариального

документа заверяющего слова

и я тыкала и тыкала в клавиатуру чтобы увидеть

маленькие гробики мирного населения

после первой картинки из цхинвала

с вырывающимися из установок град красными огнями

мне почему-то казалось что они должны быть

фотографий было мало

но гробики-таки обнаружились а 1500 мирных

жителей нет

я тогда еще подумала

хороший новостной ресурс но с картинкой

у них жопа

пять лет спустя я уже сидела в ленте

и мне очень хотелось к пятилетию этой войны

восстановить картину именно с помощью

галереи фотографий

мы перерыли все имеющееся в архивах агентств

я поняла что я все видела тогда в разных

источниках

но свести все воедино удалось только через пят лет

это наверное все ж к вопросу о фотожурнали-

стике

которая как инструмент информирования

не развита в стране до должного уровня

я очень надеялась что новая лента после

редизайна станет такой платформой

таким большим авианосцем с палубы которого

я буду отправлять на боевые вылеты фото-журналистов

ну че теперь говорить?

отступили как кутузов

и поражение это не отказ от цели

так думаю

встреча третья

в афише я проработала около десяти лет по-моему

много как нигде

благодаря гению цц конечно

это единственный начальник мой

который на самом деле младший братишка

сумевший меня удержать каким-то непонятным

образом на одном месте столько лет

подкладывая все новые задачи мне

ну я потом ушла все равно

мне тесно стало внутри медийной фотографии

и я считала ко всему прочему свою миссию

выполненной в ид

но как-то так получалось что недалеко я ушла

и юнка меня все время призывала то починить

что-то

то запустить

а юнке как всем в ид известно никто отказать

не может

так было и в этот раз

в этот момент уже соединили афишу и рамблер

и мы так поглядывали в ленту с ужасом

нам казалось что это такое государство-монстр

который проглотит и не подавится

и все время шли слухи что нам надо будет

ступить на эту землю и что-то там делать

ЧТО? никто в афише не понимал

ну типа красоты подбавить да фоточек?

и вот на какой-то главной редакции

которые у нас проходили с вкусной жрачкой

от зимина на кухне еды

появилась тимченко

и по-моему ларченко

на айн цвай драй тимченко меня зафрахтовала

на спецпроект дни затмения

фотография в общественно-политическом

издании

это было последнее куда я не сунула нос свой

в медийке

короче я была очень замотивирована

профессионально

но когда я приходила в ленту еще на автозавод-

ской в красивом платье и громко здоровалась

на меня никто не смотрел и мне никто не отвечал

это было удивительно и непривычно

в большом ньюсруме сидели мрачные люди

в наушниках и тарабанили по клавишам

беспрерывно

мне иногда даже было страшно как будто я эльф

в пещере троллей

но цель моя была так привлекательна что

я смирилась

мне же дали сделать спецпроект с мультимедийной

компонентой

с которой я носилась как дурак и никуда не могла

ее приткнуть в афише

я притащила в ленту либерального жандарма

климова

и мы вместе легко и непринужденно сделали

хроники с фотографической точки зрения

а ребята из ленты обвязали это текстами хроник

ну или наоборот

потом выяснилось что надо было очень сильно

напирать с самостоятельностью фотографи-ческого высказывания в ленте

мне это давалось тяжело должна заметить

на меня полгода когда я уже прочно сидела

в ленте смотрели как на идиотку

мол вы из обслуги или из охраны?

вот такая реакция на мои реплики была поначалу

у редакции

ДНИ ЗАТМЕНИЯ я люблю до сих пор

мне проект кажется значительным

встреча четыре

под новый год афишу и ленту соединили на

даниловской мануфактуре на одном этаже

соединение митболов и котлет происходило

болезненно поначалу

в фб даже был срач про котлеты

досталось роме волобуеву – острому на язык

эстету и моему любимчику

но должна признаться

скандал про то что какие-то люди сидят в баре

при входе в редакции

и вместо чашечки кофе и круассана жрут котлеты

из пластиковых боксов

устроила я

роме досталось вообще с нифига

но диффузия прошла успешно на мой взгляд

лента перзапустилась уже имея гладких и меня

в качестве визуалов в команде

а афиша поимела перед глазами пример

как в день фигачить двести новостей

три-четрые галереи и пять лонгридов

всем пошло на пользу

я так увлеклась лентой и ее перезапуском

что день мой начинался с аналитики еще дома за

чашкой кофе

в принципе трудно предположить во мне ум

с первого взгляда

но тем не менее

я где-то месяца за три полностью через аналитику

подтвердила свои гипотезы о том как забирать внимание пользователя информацией

мне очень нравилось что мое математическое

образование наконец пригодилось

и мои родители не зря терпели мои выкозю-

ливания

про пусть идет в жопу ваша математика —

я танцевать хочу

моя любимая формула «ебл* и поножовщина»

и что у издания должен быть Х*Й работала и тут

в ленте это правда называлось целомудренно —

футбол

я довольно долго сидела тихо в углу и тинькала

в гугл-аналитику

да так тихо что поливанов меня один раз

спросил – а вы кто?

я конечно ох*ела но виду не подала

я ходила на все летучки год

и получала неимоверное удовольствие от

групповой динамики интеллекта и юмора

ну мне просто было хорошо в этой команде

и мне очень хотелось ей сделать приятное

мне кажется мне удалось

и меня даже под конец чтить стали вполне

что приятно

расставание

Я пришел в «Ленту. ру» в начале 2006 года – в экономический отдел. Но очень скоро понял, что только экономикой заниматься здесь не буду. В «Ленте» как-то само собой предполагалось, что если тебе что-то интересно помимо твой рубрики, то никто не будет мешать подрабатывать «на стороне». За годы, проведенные в редакции, мне удалось тиснуть статейку-другую и в «Науку», и в «Культуру», и в «Интернет и СМИ», и в «Из жизни», да и я просил неравнодушных коллег время от времени писать в «Экономику». Редактор рубрики «Спорт» Андрей Мельников знал, что я неравнодушен к футболу, и в 2008 году позвал меня помочь со спецпроектом к чемпионату Европы. Именно тогда в «Ленте» и появились первые онлайны.

К середине 2000-х многие сайты уже вели трансляции, которые болельщики использовали, в основном чтобы узнать счет. Спортивные сайты внимательно следили за предпочтениями своих читателей и стали постепенно добавлять в онлайны все больше статистики – такой, чтобы понимающий человек взглянул и сразу понял, как проходит/проходил матч. Профильные СМИ углублялись в тонкости футбола, ограничивая тем самым аудиторию – почти все онлайны шесть лет назад писались для тех, кто разбирается в спорте.

В «Ленте. ру» решили пойти по другому пути, ведь среди широчайшего круга ее читателей гораздо больше тех людей, которые в футболе не разбираются и интересуются им по большим праздникам – таким как чемпионаты мира или Европы. Им интересно не то, какую тактическую схему в этот раз придумал Гуус Хиддинк, а то, как он себя ведет во время игры. Этот Аршавин, про которого все говорят, он вообще как, красавчик или как обычно? А Акинфеев?

Мы комментировали не только происходящее на поле, но и то, что замечали на трибунах. Полноценными соавторами онлайнов были телевизионные комментаторы – мы злорадно (может быть, слишком злорадно) подмечали их огрехи, но зато и радовались их удачно найденным сравнениям или метафорам. Героями онлайнов стали не только игроки и тренеры команд, но и редакторы «Ленты. ру», которые смотрели в футбол вместе с нами. Мы рассказывали о внутренней кухне редакции, и уже через несколько онлайнов после начала Евро «редактор рубрики наука», «директор по всему» и прочие стали приятелями преданных читателей. Даже редакционный холодильник постоянно влезал в онлайн – в перерыве мы бегали к нему, чтобы узнать, не оставил ли там кто пива или колбасок. К плей-офф читатели начали присылать нам торты и бутылки, самые отчаянные напрашивались смотреть футбол в редакции – в дофейсбуковую эпоху это было верным признаком успеха проекта.

После Евро мы решили развить успех и провели в той же манере онлайн московского дерби «Спартак» – ЦСКА. Увы, его никто не читал: посетители «Ленты. ру» просто не знали, что на новостном сайте могут быть онлайны вне спецпроекта. Никаких отзывов, ни положительных, ни отрицательных, он не получил – те читатели, которые следили вместе с нами за Евро-2008, отключились от футбола до следующего турнира, другие предпочитали за таким суровым поединком следить по онлайнам «Газеты. ру» или «Спортс. ру». После эйфории Евро-2008 такой провал был особенно неприятным, и дело онлайнов заглохло.

Впрочем, через несколько месяцев «Лента» вернулась к старой идее – эксперимент с московским дерби забылся, ощущение успеха от Евро-2008 осталось. Дело было так: мы с редактором рубрики «Спорт» Андреем Мельниковым то ли сидели на редакционной кухне, то ли играли в какую-то игру (их в «Ленте» и в «Рамблере» всегда было много – от настольного хоккея до бильярда). Кто-то из нас сказал, что глупо как-то получается: все равно проводишь за телеком столько времени, смотря по несколько матчей в неделю, так что пора бы извлечь из этого какую-то пользу. Мы быстренько набросали план действий, который сводился в основном к тому, что мы с большим удовольствием были готовы смотреть матчи в редакции и комментировать их. По сути, единственным нашим условием был гонорар – мы хотели получать деньги сразу же, а не ждать премии, когда проект раскрутится.

Собравшись с мыслями, мы отправились к заместителю главного редактора Диме Иванову. Он внимательно выслушал нас, а потом спросил, сколько же мы хотим денег. Мы назвали сумму, Дима улыбнулся и сказал, что ему идея с онлайнами нравится. Мы вместе отправились к тому самому «директору по всему» из онлайнов к Евро-2008 Славе Варванину – Слава должен был сказать, насколько все это возможно с технической точки зрения. Дима пересказал ему нашу идею почти слово в слово, но добавил: «Это нам почти ничего не будет стоить». Мы с Мельниковым переглянулись и поняли, что продешевили.

Варванину идея тоже понравилась, но он решил позвонить главному редактору Гале Тимченко, которая тогда была в отпуске. «Алло, Галь, – кричал в трубку Варванин, потому что связь все время прерывалась. – Да-да, онлайны. Это НИ-ЧЕ-ГО не будет нам стоить». Мы с Мельниковым вновь переглянулись.

«А онлайн хоккея можете?» – спросил Варванин. «Можем», – ответил кто-то из нас. «А «Кривого зеркала» Петросяна?» – «Можем», – уже не с такой уверенностью ответили мы. «А с концерта Земфиры?» – «Наверное», – пожал плечами Мельников.

Варванин увидел за формой онлайна гораздо больше, чем мы – он считал, что это не спортивный, а речевой жанр. И был прав: «Лента. ру» стала первой из больших СМИ делать онлайны «Евровидения», «Разговоров с президентом», больших пресс-конференций, жеребьевок, церемоний открытия и закрытия, презентаций технических новинок Apple, Samsung и Microsoft. До концертов Земфиры дело так и не дошло, но несколько экзотических онлайнов – например, с круглого стола по презентации книжки Парфенова «Намедни-2000» – мы все же провели.

Для меня в онлайнах на «Ленте» важен был прежде всего подход к стилю и языку. Спортивная журналистика за несколько десятилетий выработала столько штампов, что с их помощью онлайн легко мог провести робот. «Игра на втором этаже», «команда боролась, но ей немного не повезло», «мы сделаем все для победы», «не забиваешь ты – забивают тебе» – этим языком писали газеты, на этом языке давали послематчевые комментарии тренеры и разговаривали с журналистами спортсмены. Язык устного комментария много лет подряд, и вполне успешно, пытались обновить, очистить журналисты с «НТВ+», а вот в Интернете все та же «Россия встала с колен» перемежалась с «игра была равной, но везет сильнейшим». Это было невыносимо. «Крах крахыч», – как любил говорить Андрей Мельников.

Внимание к языку заставляло по-другому готовиться к онлайнам. Каюсь: я мог не знать, кто играет правого защитника у условного «Динамо» или «Баварии», но зато за вечер до матча я уже думал, чем бы в очередной раз заменить этот дурацкий «второй этаж». Первую фразу комментария я готовил, бывало, с самого раннего утра – от нее зависело, в какую сторону пойдет онлайн. Иногда, если удавалось поймать нужную интонацию, даже скучнейший матч проходил на ура, а иногда, если что-то не заладилось, рубка с камбэками и голами на последних секундах казалась «обычным матчем».

Вторая вещь, которая меня интересовала в онлайнах, это эмоции. В том числе и через очищение языка я хотел показать, что футбол вообще-то – это то, что мне действительно нравится, это то, от чего я без ума, и поэтому картинка с 22 бегающими мужиками – это не просто очередной футбол, это то, к чему нельзя оставаться безучастным. Поэтому в «Ленте» не было «нейтральных» онлайнов – все их ведущие болели за какую-нибудь команду и не скрывали этого. Мы наплевали на объективность, чтобы у читателей не осталось сомнений в нашей искренности. И это работало: в комментарии к онлайнам условного «Спартак» – ЦСКА, который вел болельщик «Спартака», набивались фанаты ЦСКА. И как же они радовались, если «Спартак» проигрывал, как сладка для них была желчь комментатора. Однажды, я помню, во время матча моей любимой команды я от злости на 10 минут выключил телевизор и просто разговаривал о чем-то с читателями от досады. Да, с «объективной» точки зрения я должен был рассказывать читателям, что происходит на поле, но когда твоя команда в ответственном матче сливает, как туалетный бачок, что ты можешь рассказать читателям?

В «Ленте. ру» нельзя было представить онлайн без личности комментатора – это был авторский жанр. Довольно скоро болельщики начали заглядывать к нам, чтобы посмотреть матч в исполнении конкретного комментатора. Леша Каданер всегда вел испанский футбол и неистовствовал, когда выигрывала «Барселона», Андрей Мельников любил во время онлайна отвлечься сам и отвлечь читателей от футбола фотографиями теннисисток-красоток, Ярослав Котышов постоянно экспериментировал с каламбурами, Леша Пономарев троллил читателей. Когда появились политические, технические и общественные онлайны, читатели валом валили на интеллигентные шутки Ярослава Загорца и Кирилла Головастикова, удивлялись дотошности и знаниям Александра Амзина, упивались отвязностью Игоря Белкина. «Довлатов хорошо пишет обо всякой ерунде», – цитата из «Компромисса» отлично характеризовала всех этих парней.

Это Белкин, кстати, придумал на одном из последних онлайнов «Ленты. ру» игру «Путин-бинго». Правила были простые: перед онлайном мы на редколлегии придумали несколько вариантов табличек, на каждой из которых было написано 15 слов. Как только Путин говорил слово, которое есть на табличке, его нужно было вычеркнуть. Побеждал тот, кто быстрее закрасил все свои слова или хотя бы ряд (по горизонтали или вертикали). Поскольку мы знали, что Путин говорит всегда более или менее одно и то же, а некоторые вещи – принципиально не говорит, то составить варианты полегче и посложнее не составило труда (например, известно, что президент России не произносит слово «Навальный», и карточка с этой фамилией была обречена на поражение). Варианты Белкин опубликовал в твиттере, и, когда начался онлайн, наши читатели радостно стали зачеркивать услышанные слова. Говорят, в некоторых офисах встала работа.

Думаю, успех онлайнов на «Ленте» был связан прежде всего с тем, что нас, пишущих в прямом эфире, никогда никто ни в чем не ограничивал. Главный редактор просила нас прежде всего не быть равнодушным к тому, что мы делаем, и всегда оставаться профессионалами. Это значило, что если у нас условное «Евровидение», то помимо троллей онлайн должен вести хотя бы один человек, который хорошо разбирается в музыке и понимает, сносно поют выступающие или не очень, и на кого это похоже. Прямых указаний – чего писать, а чего не писать, как анализировать то или иное высказывание Путина – никогда не было, и мы ощущали эту внутреннюю свободу и дорожили ей. Ощущение, что пишешь онлайн за гонорар (с чего началась наша беседа об онлайнах с Димой Ивановым), исчезла почти сразу же – сложно было себе представить лигочемпионский цикл без того, чтобы просиживать в редакции до позднего вечера, или очередной разговор Путина с народом без яростного шлепанья по клавиатуре – в надежде дать цитату и пояснить для читателя, что же президент имел в виду.

Онлайн – жанр, в котором не избежать технических накладок, и их за шесть лет было немало. Какие-то мы пытались превратить в достоинство (когда ведешь онлайн втроем, неизбежны повторы, по поводу каждого мы старались потом пошутить так, будто повтор был задуман изначально), какие-то были настолько нелепыми, что мы не стеснялись рассказать о них читателям. За какие-то накладки стыдно до сих пор. Например, один из финалов Лиги чемпионов я решил провести дома – просто чтобы не ездить лишний раз на работу. Все шло хорошо, только вот во время серии пенальти у меня пропал Интернет. Я впал в панику и тупо наблюдал за первыми двумя ударами, размышляя, выгонят меня на следующий день с работы или нет. Вдруг в голову пришел выход: я позвонил в редакцию и попросил выпускающего записывать то, что я диктую. Так в «Ленте» вышел первый устный онлайн – и так я понял, насколько же работа обычного комментатора сложнее, чем пишущего.

Интерес к обновлению спортивного языка и к жанровому своеобразию онлайнов свел меня с коллегами, которых интересовали схожие вещи. Так я познакомился с автором «Спортс. ру» Сережей Бондаренко. Он опубликовал на сайте пост, который начинался словами: «Мир, в котором появились текстовые онлайны футбольных матчей, безвозвратно изменился к лучшему». Сережа приводил несколько примеров из онлайнов («Льорис затоптал в своей штрафной два воздушных шарика. В свое время именно это помешало Винни-Пуху добыть у пчел мед», «Вувузелы как сигареты – все критикуют, и все равно засовывают себе в рот» и т. д.) и сравнивал их, например, с вот такой фразой: «Обыгравшись с партнером, он предпочел удару в упор пас в никуда». «Если я еще хоть раз услышу или прочту нечто подобное, – писал Бондаренко, – я заставлю автора этого описания проделать то же самое на моих глазах, со всей метафизической точностью».

Меня же совершенно неожиданно пригласили сделать доклад об онлайнах на конференции в РГГУ под названием «Филология футбола». В нем я попытался проанализировать, чем устный комментарий отличается от письменного, и приходил к выводу, что онлайн – это совершенно новый литературный жанр, экспромт на заданную тему перед телевизором, открывающий большие возможности для творчества. И хотя сейчас мой энтузиазм по поводу нового жанра поугас, я все равно считаю, что во многом тогда был прав. Из желания читателей в онлайн-режиме узнавать результаты матчей выросло пусть и маленькое, но направление в интернет-журналистике, которое невозможно игнорировать. Я ужасно рад, что приложил к его развитию руку, а «Лента. ру» стала площадкой для самых смелых экспериментов в этом жанре.

Лет 20 подряд я собирала дурацкие фразы из фильмов. Речь не о великих (и затасканных) «это могло бы быть началом прекрасной дружбы» или «жизнь – это коробка с шоколадными конфетами; никогда не знаешь, что внутри». В моей коллекции были «проходные» фразы вроде разговора Керри Бредшоу с мужчиной ее мечты: «Потому что мы с тобой, мой друг, как красная стена в спальне. Идея отличная, но на практике выходит ерунда». Или монолог Бена Аффлека из «Умницы Уилла Хантинга»: «Знаешь, какое у меня самое любимое время дня? Когда я после работы подъезжаю к твоему дому, иду по дорожке и надеюсь, что ты просто взял и уехал из этого чертового города, надеюсь, что вдруг тебя там уже нет».

Года три назад я посмотрела Moneyball. Нет, одной фразой для коллекции тут было не обойтись. Знаете, с чего начинается конфликт в фильме? Со слов главного героя: «Вы даже не понимаете, в чем наша проблема. Есть богатые команды, есть бедные, потом 50 метров говна, а потом мы – мы никто, мы доноры органов для богатых. Нужно изменить игру». Это было о нас, о «Ленте. ру».

Расшифровка последней летучки с участием бывшего главного редактора «Ленты. ру» Галины Тимченко (на ней сотрудникам представили нового главреда) была опубликована в интернет-газете «Слон» 13 марта 2014 года.

Вчера случился один из самых громких российских медиаскандалов последних лет, в результате которого крупнейшее интернет-СМИ страны покинула большая часть журналистов. Акционер холдинга «Афиша-Рамблер-Суп» Александр Мамут неожиданно и без объяснения причин уволил Галину Тимченко, главного редактора «Ленты. ру» – самого популярного и цитируемого новостного сайта России. Причем сделав это в обход формального руководства холдинга (точно так же Мамут поступил в сентябре 2013 года, сняв главреда «Газеты. Ru» Светлану Лолаеву). На место главного редактора «Ленты» был назначен бывший начальник прокремлевского сайта «Взгляд» Алексей Гореславский. После этой новости сотрудники издания опубликовали на «Ленте» обращение к своей аудитории о давлении на редакцию. Затем большая часть журналистов коллектива заявила о желании уволиться. Сегодня 39 сотрудников «Ленты» написали заявления на увольнение. В том числе их к этому побудила встреча с новым главным редактором Гореславским, который вечером в среду навестил новое место работы, чтобы познакомиться с подчиненными.

В распоряжении Slon оказалось видео с фрагментом этой встречи. Мы его публикуем с текстовой расшифровкой беседы.

В центре кадра, опираясь на подоконник, стоит сам Гореславский. Слева от него – уволенный главред Галина Тимченко. Гореславский говорит, что ему самому толком не известны причины кадровой перестановки, что он не знает, как ему строить редакционную политику. Он не отвечает прямо ни на один из вопросов сотрудников «Ленты», постоянно ссылаясь на неизвестные ему желания акционера издания. Кроме того, Гореславский не способен ответить, в его ли полномочиях оставить на должности спецкора «Ленты» Илью Азара (его увольнения за тексты с Украины ранее требовал от Тимченко владелец холдинга Александр Мамут). Гореславский лишь робко предполагает, что отставка Тимченко могла быть вызвана предупреждением Роскомнадзора за гиперссылку на интервью с лидером украинских радикальных националистов из «Правого сектора» Дмитрием Ярошем.

Обращение редакции к читателям в день увольнения Галины Тимченко

Галина Тимченко / Иван Пустовалов

Вячеслав Варванин / Дмитрий Ларченко

Светлана Рейтер / Светлана Мшина

Ирина Меглинская / Игорь Курушин

Иван Колпаков / Катя Летова

Кирилл Головастиков / Вера Полилова

Александр Поливанов / Архив

Юлия Штутина / Архив

Андрей Коняев / Игорь Курушин

Дмитрий Ларченко / Архив

Антон Лысенков / Архив

Андрей Козенко / Архив

Даниил Туровский / Катя Летова

Артём Ефимов / Архив

Дмитрий Иванов / Архив

Елизовета Сурганова / Семён Кац

Александр Амзин / «Яндекс»

Константин Бенюмов / Светлана Чистякова

Антон Носик / Рустем Адагамов

Обувь сотрудников. В день увольнения Галины Тимченко журналисты «Ленты» собрались у Юлии Миндер дома / Иван Колпаков

Игорь Белкин с женой Юлией и дочерью Дженни / Иван Колпаков

Галина Тимченко, Юлия Миндер и Антон Носик / Архив

Дмитрий Томилов и Пётр Бологов / Архив

Редакция «Ленты. ру», 2000 год / Архив

Илья Азар / Макс Авдеев

Фотограф Денис Синяков с женой / Архив

Антон Носик в гамаке / Архив

Павел Борисов и Александр Артемьев / Иван Колпаков

Кирилл Головастиков и Татьяна Ершова / Алексей Курепин

Заур Абасмирзоев и Ирина Меглинская / Фотоателье «Шипр»

Редакционная вечеринка, 2006 год / Архив

Вверху, слева направо: Александр Ратников, Татьяна Фельгенгауэр («Эхо Москвы»), Игорь Белкин, Саша Зеркалёва, Елизавета Сурганова, Татьяна Ершова. Внизу: Андрей Козенко, Кирилл Головастиков / Фотоателье «Шипр»

Вячеслав Варванин спит в редакции «Ленты. ру» / Архив

Сотрудники «Ленты. ру» пишут заявления об увольнении, март 2014-го / Иван Колпаков

Прощальное обращение редакции / Архив

Прощальная вечеринка старой «Ленты» / Денис Синяков

Граффити в Перми / Иван Колпаков