Долго залеживаться в госпитале не пришлось. После промывания желудка, инъекций, капельницы и проведенной в полубредовом состоянии ночи уже к полудню пятницы, едва Нина смогла самостоятельно встать на ноги, она покинула это лечебное заведение. Все-таки сливочное масло, которое она с таким отвращением глотала перед приемом, сделало свое дело — мышьяк не успел нанести непоправимый вред организму. А отлежаться можно и дома. Впрочем, и дома на то, чтобы отлежаться, было отпущено всего часа четыре. Пока солнце еще не закатилось, Якуб запихнул дочку в «Студебекер», — правда, за руль не посадил, — и машина, пересекая частокол закатных теней, которые бросали придорожные деревья на шоссе, помчала ее вместе с отцом в Краков. На выходные намечалась большая охота, на которую съезжался советский генералитет, служивший в Войске Польском.

Нина с удовольствием плюнула бы на эту охоту. Даже независимо от не слишком бодрого самочувствия она не находила в подобном занятии ничего хорошего. Выезд был уже не первый, и она успела достаточно покормить комаров, чтобы присоединяться к тому охотничьему азарту, которым пылали паны генералы. Впрочем, сегодня кое-что хорошее при желании все-таки можно было найти: погода, несмотря на ноябрь, стояла сухая, кое-где еще отливала яркими красками осенняя листва — золотистая на кленах, темно-красная на буках, а вот комары в лесу уже не досаждали. Так или иначе, ее мнение тут было ни при чем — отца надо было сопровождать, и точка.

Егеря-загонщики с собаками уже отправились делать свое дело, генералов распределили по номерам. Нина следовала рядом с Якубом, внимательно всматриваясь в траву, уже пожухлую и покрытую сплошным ковром из опавшей листвы. Ей крепко врезался в память первый выезд на охоту, еще летом. Тогда она уселась на травянистый пригорочек недалеко от дороги, ожидая, пока паны генералы закончат обсуждать свои охотничьи дела.

— Сгоняй до машины, я там папиросы забыл! — раздался повелительный голос, и чей-то адъютант бегом бросился исполнять приказание. Торопливо взбираясь на насыпь шоссе, он поскользнулся на зеленой травке, потерял равновесие и, чтобы не упасть, оперся рукой на землю шагах в пяти от девочки. В уши ей ударил грохот взрыва, под рукой адъютанта вспухло облачко сероватого дыма, в котором тускло блеснуло пятнышко пламени…

После секундного замешательства Нина рванулась вперед, на ходу срывая поясок со своего платья. Адъютант ничком лежал на земле, а из его перебитой выше локтя руки фонтаном хлестала кровь. Сноровисто перетянув руку, что заметно умерило кровотечение, Нина попыталась прощупать биение пульса на шее. Вроде бьется, но очень слабо.

Генералы уже подбегали к месту взрыва, когда Нина, что-то сообразив, заорала:

— Назад! Назад, пся крев! А вдруг тут еще мины?

— Живой? — выкрикнули из кучки охотников, притормозившей чуть поодаль.

Нина снова попыталась нащупать пульс. Безуспешно.

— Кончился, — тихо пробормотала она. Только сейчас ее взгляд упал на небольшую дырочку с разлохматившимися краями над левым карманом мундира несчастного поручника.

И вот сегодня, насупившись, она старается разглядеть в траве и под листвой малейшие признаки чего-нибудь чужеродного. Нет, что тут при таком листопаде разглядишь! Кой черт несет их всех в эти леса?

Наконец, отец встал на отведенное ему место. Нина заняла позицию немного сзади, выбрав ее так, чтобы получше укрыться от случайного (или неслучайного) наблюдателя. Впереди между ветвями виднеется спина в шинели защитного цвета — и достаточно. Внимательно осматривая сквозь полуголые ветви пространство вокруг, девочка вдруг замерла. За прогалиной между деревьев, немного в стороне, шагах в пятнадцати, она увидела фигуру, которую совсем не ожидала встретить в этих местах. Вспомнив то, что говорил ее инструктор еще осенью сорок пятого, она медленно отвернулась, одновременно скользнув рукой в карман пальто, где лежал пистолет: говорят, что если пристально смотреть на человека, то он может почувствовать твой взгляд. Через две-три минуты она снова повернула голову в ту сторону. Никого.

Нина осторожно двинулась вперед и, подойдя к отцу поближе, шепнула:

— Папа, там немец.

— Какой немец, где? — Речницкий тоже говорил негромко, не меняя позы.

— Здесь, недалеко, был две минуты назад.

— Почему решила, что немец? — генерал говорил спокойно, по-прежнему тихим голосом.

— Высокая фуражка, кожаное пальто, витые погоны… — перечислила девочка.

— Витые? Майор, оберст-лейтенант?

— Я не очень-то разбираюсь… — виновато потупила глаза девочка.

— А надо! — назидательно вставил Якуб.

— …Мне показалось, что шнур на погонах двуцветный, — продолжала Нина. — Между золотистыми витками виднелся, вроде, более светлый.

— Двуцветный? А не врешь? — голос Речницкого, кажется, совсем не изменился, но дочка уже почувствовала в нем внутреннее напряжение. — Это же генерал! — и, помедлив несколько секунд, — Пошли!

Вскоре боевые товарищи дружно обсуждали неожиданную новость.

— Да ну, ерунда! Полтора года прошло, какой тут, к едрене фене, генерал?! — воскликнул Болеслав Кеневич, командующий Корпусом внутренней безопасности. — Ради девчачьих бредней охоту срывать!

— Не скажи… — протянул Речницкий. — Маловероятно, согласен, но проверить надо. Пустышку вытянем — не беда, ну, а как упустим?

— Якуб дело говорит! — поддержал его Ян Роткевич. — Поднимай своих жолнежей и будем прочесывать.

Через полтора часа на шоссе уже выпрыгивали из грузовиков и направлялись к лесу, на ходу разворачиваясь в цепь, солдатики в касках с белыми польскими орлами. А еще минут через двадцать в лесу грохнул выстрел, затем еще — и пошло-поехало. Лупили винтовки, застучали автоматные очереди, захлебывался длинными очередями пулемет, плеснули взрывы гранат…

— Папа, поймали генерала-то? — спросила Нина под вечер, когда уже укладывались спать в охотничьем домике.

— Спи! — Якуб потрепал дочку по голове. — Много будешь знать — скоро состаришься!

Вот он всегда так. Ну какой может быть секрет из этого немецкого генерала? Однако возмущаться или обижаться девочка не стала. Отец все же, наверное, лучше знает. Ну и ладно. Во всяком случае, теперь ясно, что ей ничего не привиделось и кто-то там точно был. И не зря она всех всполошила.

1946 год приближался к концу, и вместе с этим приближалось время выборов в Законодательный Сейм, назначенных на январь 1947 года. Нина вместе с товарищами по ZWM включилась в предвыборную агитацию за Демократический блок (список № 3).

За кулисами избирательной кампании шла напряженная борьба. Представители ППР (Польска партия роботнича) в правительстве при содействии советников из советских органов безопасности стремились обеспечить себе возможно более широкий контроль над избирательным процессом. Они старались добиться большинства или даже монополии в составе избирательных комиссий; подбирали сторонников из числа авторитетных местных жителей, которые должны были повлиять на своих земляков в день голосования; вербовали агентуру среди кандидатов в депутаты; целеустремленно вносили раскол в ряды оппозиционных партий и старались всячески их дискредитировать в глазах населения, не исключая и аресты оппозиционных политиков по обвинениям в антигосударственной деятельности.

Было бы чересчур наивно верить в то, что оппозиция действовала какими-то иными, более «демократическими» и «правовыми» методами. Не располагая такими большими административными возможностями, как ППР, ее политические оппоненты широко использовали методы «черной пропаганды», а также опирались на прямую поддержку весьма влиятельного в Польше католического духовенства. На руку противникам ППР работало и вооруженное подполье, проводившее акции распространения порочащих Демократический блок слухов и клеветы, терроризировавшее избирателей и кандидатов в депутаты, особенно в сельской местности. Собственно, традиции польского парламентаризма начиная с 1919 года, заложенные эндеками и пилсудчиками, вполне уживались с широким использованием подобных методов.

Открытое политическое противостояние в ходе избирательной кампании по своему накалу не уступало закулисному. Нередкими были уличные стычки агитационных групп, принадлежащих к противоположным политическим лагерям. Тем не менее, Роман настаивал, чтобы все члены ZWM выходили на агитационные вылазки и митинги без оружия.

— Так, — безапелляционно заявил Ромка, — а ну-ка, пистолеты сдавайте Михасю. Все трое, кто идет на митинг.

— Э, Вечорек, драка же будет, и к гадалке не ходи! — недовольно заявил Лешек, высокий крепкий парень с женственно-красивым лицом. — И как же мы без оружия?

— Вот так! — жестко отрезал Роман. — Мы агитировать идем, убеждать в своей правоте, а не пистолетами размахивать! Михась будет крутиться неподалеку, а после митинга вы свою зброю у него обратно получите. — Опытный руководитель все же не оставлял своих ребят без подстраховки, потому что сама принадлежность к ZWM могла послужить причиной нападения и даже убийства. — У него пистолеты будут в полной сохранности. Или кто-то сомневается?

Оглядываясь на расплывшегося в довольной улыбке Михася, трудно было поверить, будто кто-то осмелится разоружить этого парня. Чуть не на голову выше Лешека и раза в полтора шире его в плечах, он производил настолько внушительное впечатление, что стремление отобрать у него оружие, даже продиктованное фанатичной ненавистью к зедвуэмовцам, должно было целиком испариться при близком знакомстве, сменившись вполне объяснимой опаской. Нина без особых колебаний сунула парню свой «Лилипут», который полностью исчез в его широченной ладони с массивными пальцами.

Как и опасался Лешек, без драки не обошлось. Атмосфера предвыборного митинга быстро накалялась.

— Что вы слушаете этого безбожника! — выкрикнул кто-то из толпы уже в середине выступления Романа.

— Тебе что, молиться не дозволяют? — тут же отозвался Лешек, стоявший рядом с трибуной. — Или назовешь хоть случай, чтобы новая власть костел закрыла?

— Потому и не закрыла, что Миколайчик в правительстве! — парировали из стоящей среди слушателей кучки харцеров. Большинство их организаций традиционно находилось под патронатом правых партий и католической церкви, и лишь немногие были связаны с ППС — союзником ППР по Демократическому блоку — или с профсоюзами. ППР же свои харцерские группы только-только пыталась создавать.

Когда настал черед самого Лешека взойти на трибуну, уже через несколько минут харцеры дружно заорали, пытаясь заглушить оратора:

— Панове! Голосуйте за Миколайчика, за Польске Стронництве Людове!

— Твоего Миколайчика за ниточки из Лондона дергают! — не полезла за словом в карман Нина, в свою очередь стараясь перекричать харцерские глотки.

— А твои коммунисты лакействуют перед палачами Катыни! — зло выкрикнули в ответ.

— Сказать нечего, кроме как фашистскую брехню повторять? — девушка тоже не на шутку разозлилась. — Чего же не кричишь: голосуйте за Геббельса? Вот с кем вам впору обниматься!

Один из харцеров, протолкнувшийся поближе к трибуне, стиснув кулаки, с искаженным от ярости лицом бросился на Нину. Дорогу ему заступил Роман, встретивший парня хорошо рассчитанным ударом.

Тут же в драку вмешались слушатели, среди которых большинство составляли местные рабочие парни. Оттеснив противников в разные стороны, они зашумели:

— Эй, вы там! Успокойтесь, пока вам задницу не надрали! Не мешайте ораторов слушать!

Но когда предвыборный митинг закончился, взаимная перепалка харцеров и зедвуэмовцев немедленно возобновилась, и этот политический диспут сразу же перерос в драку. Харцеров было втрое, если не вчетверо больше, чем зедвуэмовцев, однако дело происходило в промышленном районе Мокотов, и среди не успевших еще полностью разойтись участников митинга тут же пронесся клич:

— Эй, ребята, наших бьют!

Крепкие заводские парни, среди которых у зедвуэмовцев было немало знакомых и товарищей по работе, были более склонны поддержать своих (независимо от политических симпатий), нежели харцеров, на которых смотрели, как на выходцев из господского сословия. Так что совместными усилиями харцерам быстренько намяли бока, и поле идеологической битвы осталось за ZWM.

Получив у Михася свои пистолеты, они втроем возвращались пешком в сторону площади Унии Любельской, проходя мимо многочисленных варшавских руин. И вот из-за очередной развалины им наперерез вышли три фигуры, каждая с автоматом.

— Ну что, сразу придавим или подвесим на галстуках? — начал куражиться один из них. Нина, державшая руку в кармане, не раздумывая, нажала на спусковой крючок…

Нина всегда считала себя ужасной трусихой — впрочем, когда она пыталась заикнуться об этом кому-нибудь из своих товарищей, ей отвечали ироничными улыбками. Однако первое чувство, которое она испытывали при виде опасности, был все-таки страх (настолько сильный, что ее трусы потом нередко нуждались в стирке). И именно от страха она приобретала вдруг необычайную ясность мышления, способность интуитивно находить верные решения и необычайную быстроту реакции. Именно страх — и за себя, и за товарищей — пробуждал в ней всепоглощающую, но отнюдь не безрассудную ярость, когда она могла, словно дикая кошка, не только кидаться на вооруженных мужиков, но и наносить им немалый урон. А после схватки ноги у нее становились ватными, и она едва не лишалась чувств. Вот и в тот раз она стреляла, повинуясь рефлекторному чувству страха.

Выстрелив, не вынимая руку из кармана, Нина проделала весьма заметную дыру в своем новеньком модном пальто, сшитом из зеленого генеральского сукна, но попала в среднего из троицы своих противников. Слабенький хлопок, после которого один из нападавших вдруг повалился лицом вперед, лишь на мгновение привел бандитов в замешательство, но этого мгновения хватило, чтобы Ромка успел выхватить свой пистолет и дуплетом уложить оставшихся двоих.

«Если бы Янка узнала — причитала бы без остановки, — думала Нина, разглядывая прожженную выстрелом дыру в пальто. — А как же! Ведь вещь испорчена! Вещь… А если бы кто-нибудь из них выстрелил раньше?!»

Пока Роман сноровисто обыскивал убитых (затем коротко приказав Лешеку: «Забирай автоматы!»), девочка все так же стояла и рассматривала дырку в новеньком сукне, будучи не в силах тронуться с места на разом ослабевших ногах…

— Что, пришла в себя? — окликнул ее Роман. Нина вскинула голову, на секунду закусила губы и сделала неуверенный шаг вперед, затем еще один.

— Все в порядке, — поспешила она успокоить товарищей.

Незадолго до начала Рождественских каникул Нина снова перебралась к отцу в Краков. Последний выходной перед Рождеством прошел в компании боевых товарищей отца и тех офицеров, с кем он познакомился уже по службе в Польше. За карточным столом собрались: генерал бригады Ян Роткевич — начальник штаба Краковского округа, полковник Станислав Купша — командир 2-й дивизии пехоты, генерал бригады Юзеф Полтуржицкий — начальник мобилизационного отдела Генерального Штаба, генерал Евгений Цуканов — начальник тыла Войска Польского, генерал бригады Войцех Бевзюк — командующий VII (Люблинским) военным округом. Ни Рокоссовский, который тогда командовал Северной группой войск Советской Армии, ни Болеслав Кеневич приехать не смогли — дела не отпустили. Станислав Поплавский, командующий IV (Силезским) военным округом, и генерал дивизии Владислав Корчиц, начальник Генерального Штаба, отсутствовали по другой причине — у Речницкого с ними были не самые теплые отношения, хотя и неприязни они друг к другу не питали.

Расписывали пулечку, выпивали, закусывали, и все это сопровождалось трепом, какой обычно идет в хорошо подогретой офицерской компании.

— А чего же Таисий Ларионович не приехал? — поинтересовался между делом полковник Купша, записывая кому висты, а кому — в гору. — Вроде ты, Якуб, всегда его приглашал.

— Я Остапа и сейчас зазывал, и он, вроде, не отказывался… — пожал плечами Речницкий.

— Так над ним сразу два прямых начальника, — хохотнул Полтуржицкий, — на службе его Корчиц гоняет, а дома — жена. И еще неизвестно, кто из них его нынче так прижал, что он приехать не смог.

— Я бы на Таську поставил, — серьезно произнес Евгений Цуканов. — Она для Остапа поглавнее Корчица будет. У меня такое впечатление, что он и на службе ни шагу без ее пригляда ступить не может.

— Ага, — кивнул Бевзюк, — недаром же его Таисием Ларионовичем прозвали. Вот достанется же мужику такая баба! Вроде боевой генерал, а она его в бараний рог, под каблук — и все.

— Ну, а что ж, — опять захихикал Полтуржицкий, — самой Таисии Ларионовне-то, пожалуй, по ее командирским навыкам и по уму, считай, сразу полковника давать можно, если не генерала. Раз уж она сама генералами командует!

Генералы и один полковник поддержали это заявление одобрительным смехом. Не смеялась только Нина. Ей доводилось бывать в Варшаве в гостях у Остапа Стеца и его жены Таисии Ларионовны, так что мнение о них она составила свое. Да, конечно, женщина она была властная, чего там говорить, и вполне можно поверить, что она и в служебные дела мужа лезла. Но вот смеяться над Остапом она бы не стала. Видно же было, что любил он жену, любил без памяти, а вовсе не прогибался перед ней по слабости характера.

Расписав пульку, сделали перерыв. Генерал Бевзюк подошел к Речницкому и вполголоса сообщил:

— Только вчера узнал — меня с округа переводят. Уже в январе. Причем с понижением — начальником артиллерии округа к Поплавскому.

— С чего бы это? — удивился Якуб.

— Ко мне обращался Главный инспектор артиллерии, говорил: Поплавскому нужен опытный артиллерист.

— Опытный артиллерист всем нужен! — резко бросил Речницкий. — Ох, темнит что-то Чарнявский. А Корчиц что говорит?

— Корчиц, Корчиц… Наш Владик поет всегда одну и ту же песню: решение принято, его надо исполнять, а не рассусоливать. Нам, дескать, виднее, где вас использовать надлежащим образом! — Бевзюк помолчал немного, успокаиваясь, а потом снова заговорил, обращаясь к Речницкому: — Слышь, Якуб, я к чему это. Ты не думай, что я поплакаться решил. Просто слышал в Генштабе, что тебя на мое место прочат. Так что готовься к переезду в Люблин…

Утро следующего дня наступило для Нины уже малость подзабытым образом — ее разбудил отец со шпагой в руке. И понеслось — фехтование, отжимания, приседания, упражнения для пресса, на гибкость… Затем тир, контрастный душ и лишь после всего этого — вожделенная чашка черного кофе. Пока она с удовольствием прихлебывала обжигающую жидкость, Якуб будничным голосом сообщил:

— Сегодня тебе день на сборы, а завтра отбываем в Закопане. Всем семейством.

Закопане, Закопане… Слышала ведь что-то. А, это, вроде, в горах. Но что в горах зимой делать? Знакомство с Чаткальским хребтом (отрогами Таласского Алатау) зимой 1942 года явно не настраивало ее на повторение подобных опытов.

— Папа, — осторожно поинтересовалась она, — а зачем нам в горы?

Речницкий усмехнулся:

— Эх, Нинка, да тут горы совсем не такие, как у нас, под Ташкентом. Татры эти — они низенькие совсем. А Закопане — это у них самый главный в Татрах курорт. Так что отдыхать едем. Выше нос! — и он нажал указательным пальцем снизу на кончик ее носа, стараясь задрать его вверх.

Девочка невольно расплылась в улыбке, но все же ловко увернулась от родительского пальца.

— Отдыхать? — переспросила она. — А что там делать?

— Как что делать? — удивился отец. — Лыжи, коньки, санки… Бабу снежную слепить можно, в снежки поиграть.

Большого энтузиазма эти разъяснения у Нины не вызвали. С лыжами и коньками у нее (так же как и с плаванием) дело обстояло очень плохо — дефект вестибулярного аппарата. То ли врожденный, то ли малярия в детском возрасте подгадила, то ли еще что, но держать равновесие при движении на лыжах и на коньках ей толком не удавалось. Однако, что греха таить, возможность отвлечься и от школы, и от принудительных утренних тренировок немного грела душу.

И вот на следующее утро «Студебекер» с Янеком за рулем уже вез их из Кракова точно на юг, в сторону Татр, к самой границе с Чехословакией. Местность становилась все более холмистой, дорога стала петлять, забираясь все выше, горы делались все внушительнее, покрываясь шапками хвойных лесов. И если в долинах снега еще, можно сказать, и не было — выпадал несколько раз, да почти тут же и таял, то отроги Татр белели снежным покрывалом.

Городок Закопане встретил их живописно разбросанными по склонам гор домиками и более солидными зданиями отелей и пансионатов. Как оказалось, Нине был выделен отдельный домик, чем она тут же возмутилась:

— Что я, барыня что ли? Зачем мне эти хоромы? Я и с вами вполне могу остаться, — ей вовсе не улыбалось проводить хотя бы часть отдыха отдельно от отца.

Якуб сначал сделал суровое лицо (чуть не сказал — «зверское», но мимикой Речницкий не злоупотреблял), затем, железной хваткой взяв дочку под локоть, отвел в сторону, шепнув лишь одно слово:

— Задание…

Что такое задание, девочка уже давным-давно усвоила, и потому никаких дальнейших возражений с ее стороны не последовало.

Улучив минуту, генерал зашел проведать, как устроилось его любимое чадо, и тогда пояснил суть поставленной задачи:

— Тут, на курорте, сейчас находится некий композитор, сочинитель песенок, по имени Зигмунт Карасиньский. Вот название пансионата и номер комнаты, где он обитает. Тебе предстоит с ним познакомиться и за три дня вскружить ему голову.

«Вскружением голов» Нине заниматься еще не приходилось, но, обладая достаточной наблюдательностью, она уже имела некое представление о том, как это делается. Да и, в конце концов, женщина она или не женщина? Поэтому отнекиваться она не стала, спросив лишь:

— И насколько сильно надо вскружить?

Отец ухмыльнулся:

— Слишком далеко заходить не требуется. Ты же у нас еще девица, нет?

Дождавшись смущенного кивка Нины, он продолжил:

— Главное, чтобы удалось вытащить его на прогулку без посторонних глаз куда-нибудь в укромное местечко, желательно — попозже вечером. А об остальном позаботятся уже без тебя. Имя, название пансионата, номер комнаты запомнила?

Нина снова кивнула. Скомканная полосочка бумаги быстро превратилась в пепел, размятый в пепельнице.

Познакомиться с композитором удалось на удивление быстро. Застав Зигмунта в кафе, Нина нерешительно приблизилась к его столику и, краснея и запинаясь, пробормотала:

— Тысяча извинений… Простите… Но… Но ведь это вы?… Простите еще раз! Я хотела сказать: ведь это вы композитор Карасиньский?

— К вашим услугам, юная паненка! — тут же сделал стойку немолодой, стильно облысевший пан с полноватым лицом, черты которого выдавали его совсем не аристократическое происхождение. — Да, я композитор Зигмунт Карасиньский. Чем могу быть полезен? Да вы присаживайтесь, не стесняйтесь! — он вскочил и пододвинул стул.

Нина, помявшись немного и продолжая краснеть, присела на краешек стула у столика композитора. Да, он, пожалуй, ровесник ее отцу (тут она угадала), хотя их физическую форму и сравнивать нечего. Правда, ничего не скажешь — лицо, хотя и простоватое, но живое и умное. Вот только глазки слишком масленые… Краем глаза изучая объект, девочка продолжала щебетать:

— Ах, не знаю! Мне так хотелось познакомиться с настоящим композитором, который написал столько очаровательных песен! Я так боялась, думала вы гордый, недоступный, а вы, оказывается, совсем как обычный человек!

— Что вы, паненка, какой же я недоступный! — с радушной улыбкой промолвил Карасиньский. — И я на самом деле обычный человек.

— Нет-нет, не говорите так! — с пылом возразила Нина. — Человек, способный творить такое чудо, как ваши песни, не может быть обычным!

— Простите, прекрасная пани, а будет ли мне позволено узнать ваше имя? Или это тайна? — осведомился ее визави.

— Ах, я совсем потеряла голову! — всплеснула она руками. — Это так невежливо с моей стороны!

— Так как же вас зовут? — повторил Зигмунт.

— Янка… — пролепетала девочка. — То есть Янина, пан Красиньский.

— Зигмунт. Для вас — просто Зигмунт.

Вскоре выяснилось, что сочинитель песенок оказался не только композитором, но и скрипачом, пианистом и саксофонистом, а заодно и дирижером. Правда, большинство своих умений ему продемонстрировать не удалось. Скрипка была у него в номере, но его попытка пригласить туда Нину была встречена ею недоуменным взглядом и решительно отвергнута. Ну как же — светский этикет не допускает, чтобы юная паненка, к тому же несовершеннолетняя, отправлялась в апартаменты к мужчине, да еще и наедине! Нет, это совершенно за гранью допустимого!

Пану Зигмунту пришлось рассыпаться в извинениях и перевести разговор на другую тему:

— Скажите, Янина, а какая из моих песен больше всего запала вам в душу?

— Ах, они все такие чудесные! Но мне хотелось бы, чтобы вы спели мне ту, к которой у вас самого лежит душа, — ответила девочка.

— О, моя милая паненка, у меня есть такая песня! И я хочу посвятить ее вам! — с энтузиазмом воскликнул композитор. Подойдя к фортепиано, стоявшему на небольшой эстраде в кафе (в дневное время там еще не было музыкантов), он откинул крышку, взял несколько аккордов и начал:

Прилипчивый мотивчик и запоминающиеся строчки припева этой песенки, написанной весной 1939 года, успели стать популярными еще до войны. Потом грянуло нашествие швабов. Его постоянный соавтор, Шимон Каташек, попал в Варшавское гетто и был расстрелян в Павяке (известная тюрьма, оказавшаяся на территории гетто). А Зигмунт Карасиньский всю войну отсиживался как раз здесь, в Закопане. Сегодня же песенка снова отправилась в победное шествие по Польше, желающей забыть ужасы войны:

— Чи паменташ те ноц в Закопанем?

«Интересно, скольким пенькным пани ты уже успел посвятить эту песню?» — с отстраненным любопытством подумала Нина. Все попытки пана Зигмунта напроситься сегодня на свидание она, продолжая смущаться и краснеть, все же отвергла. Но композитор уже, что называется, завелся. Так что в кружении собственной головы он был виноват ничуть не меньше, чем девчонка, которая его раздразнила. А кружение это достигло такого накала, что пан Зигмунт на ночь глядя попытался проникнуть в домик, где проживал предмет его страсти. Попытка это была своевременно пресечена охраной курорта — довольно бдительной, поскольку ловить ворон в Польше 1946 года было опасно для жизни.

На следующий день Карасиньский был близок к точке кипения. Глядя на него, Нина решила: «Третий день уже пошел — пора». Тут как раз подоспел вопрос Зигмунта, произнесенный голосом, преисполненным трагизма:

— Жестокая обольстительница, неужели вы не подарите мне хотя бы несколько минут наедине?

Девочка пожала плечами:

— Но, пан Карасиньский, как же это возможно? К вам идти мне не позволяют приличия. Пригласить вас к себе было бы тем более опрометчиво… Впрочем… — пан Зигмунт застыл в напряженном ожидании. — Впрочем… — повторила девочка, лукаво облизнув губы кончиком язычка, — почему бы нам не прогуляться после ужина вон по тому симпатичному соснячку? — и она указала кивком головы на отдаленный склон, где действительно зеленели невысокие горные сосенки.

— Но, милая, паненка, почему же в лес? — чуть не взвыл композитор, обманутый в своих сладких мечтах.

— Потому что я так хочу! — властно заявила прелестная паненка.

Перед таким доводом оставалось лишь покорно склониться. Тем более что лесок, хотя и не может поспорить с уютом номера, все же предоставляет кое-какие шансы для вольностей…

За ужином в кафе, сидя рядом с отцом (Янка кормила ребятишек в номере), Нина негромко спросила:

— Кому доложить о месте свидания?

— Никому не надо, — так же тихо ответил отец. — Вас ведут, так что выйдут на место сами.

Вечер был весьма романтическим. Звезды, рассыпавшиеся по ясному небу, серебристый серп луны, легкий морозец, чуть искрящийся в лунном свете снежок, поскрипывающий под ногами, черные тени деревьев на снегу… Но только лишь они с Зигмунтом успели углубиться в сосенки по едва протоптанной тропинке, как вся романтика тут же и окончилась. Спереди и сзади из-за деревьев выступило несколько фигур в штатской одежде:

— Спокойно! Кто такие? Предъявите документы!

Композитор, заметно нервничая, полез за документами. Достала свои из сумочки и девочка. Взглянув на них, тот, кто отдавал команды, коротко распорядился:

— Збых, проводи паненку до ее дома. А вам, — он повернулся к пану Карасиньскому, — придется пройти с нами для беседы.

Спустившись к городку, тот, кого назвали Збыхом, остановился:

— Все, дальше топай сама. Спасибо, твоя роль окончена. И больше к этому типу не подходи.

На следующий день композитор обнаружился на своем привычном месте в кафе. Вид он имел немного ошарашенный, однако на появление Нины, хотя и с некоторым запозданием, отреагировал робкой улыбкой.

Девочка в ответ обиженно дернула плечом и демонстративно отвернулась. На том и закончилось ее курортное задание. Зачем спецслужбам понадобилось организовать контакт с композитором именно таким странным образом, Нина так и не узнала (как это обычно и было в тех операциях, к которым она привлекалась).

Приключение с паном композитором девочка скоро выкинула из головы. Дни в Закопане, заполненные катанием на санях, игрой в снежки, прогулками по горным дорожкам, пролетели очень быстро. Она вернулась в Варшаву, а отец — в Краков, готовиться к сдаче дел и принятию командования войсками Люблинского округа. Школу Нина посещала лишь урывками, большую часть времени проводя с товарищами из дельницы ZWM. Время было горячее, на носу были выборы, и агитационная кампания достигла наибольшего накала. Митинги, собрания, расклейка плакатов и листовок — не только в Варшаве, но и в окрестностях. Ведь на селе активистов — сторонников новой власти — было не так уж много. К тому же и работу по расчистке варшавских развалин никто не собирался отменять. А еще — выезды по тревоге. Сигналы о бандитских вылазках поступали нередко, но чаще всего приходилось ловить пустой след. Бандиты успевали скрываться, а местное население не спешило делиться своими знаниями о том, куда бы они могли деться.

Но митинги — митингами, а и отец Нину не забывал, дважды за январь присылая за ней машину из Люблина. В одно из таких посещений девочка решила поинтересоваться у отца насчет одного события, которое ей и ее товарищам нередко ставили в упрек противники во время бурных политических дебатов:

— Папа, скажи, а в Катыни — кто там все же поляков поубивал? Я про выводы комиссии Бурденко знаю, но многие почему-то больше фашистам верят, что это наши расстреливали.

Речницкий помрачнел. Было видно, что ему не доставляет удовольствия ворошить эту тему. Однако, немного помолчав, он ответил:

— Насколько мне известно, там и наши отметились, и немцы тоже. Но копаться в этом сейчас не время. Так что лучше держись официальной версии — и точка!

Тем временем Якуб, наконец, узнал кое-что о результатах своей работы против британской разведки под крышей посольства. Узнал не от своего руководства, а, как ни странно, из газет. Польские газеты исподволь начали кампанию по дискредитации сэра Виктора Кавендиш-Бентинка, девятого герцога Портлендского. Нет, никто не обвинял британского посла в подрывной деятельности, несовместимой со статусом дипломата. Намекали на его чересчур уж далеко заходящие связи среди дам польского света. Одновременно у герцога испортились отношения с польским МИДом — и министр, и другие должностные лица стали упорно делать вид, что посла как будто не существует в природе, и не желали его принимать ни по каким вопросам. Такой намек обычно означает, что если британцы сами не догадаются отозвать посла, вскоре об этом их попросят…

Дошли до генерала Речницкого и слухи о новой волне арестов среди актива подпольной организации WiN. Каков во всем этом был его собственный вклад — оставалось только догадываться. Хотя генерал не ломал голову над подобными догадками. Надо будет — доведут в установленном порядке, в части его касающейся. А если нет, значит нет.

После выборов стало немного полегче, и Нина чаще появлялась на уроках в русской школе-интернате, и подольше задерживалась у отца. Во время одного из таких посещений Якуб вдруг вернулся из штаба округа в неурочное время. Собранный, напряженный, он лишь коротко бросил:

— Сверчевский убит.

— Как убит? — ахнула девочка.

— Бандеровская засада. Подробности пока не ясны, — и добавил: — Я срочно еду в Санок, а ты оставайся здесь.

Инспекционная поездка вице-министра национальной обороны генерала брони Кароля Сверчевского по пограничным гарнизонам в Бещадах, у чехословацкого рубежа, закончилась трагедией. Согласно официальной версии, машина генерала вместе с сопровождающей ее охраной 28 марта 1947 года попала у поселка Яблонки в засаду сотен УПА «Стаха» и «Хрина». В бою с бандеровцами Сверчевский и еще трое его сопровождающих были убиты. Впоследствии это событие породило множество политических спекуляций. Да, можно обнаружить неясные моменты и противоречия фактам в официальной версии. Но что лежало в их основе? На этот счет авторы домыслов не в состоянии сказать ничего такого, что можно было бы подкрепить аргументами.

Хотя отношения Речницкого со Сверчевским еще со времен войны были не самыми лучшими, Якуб тяжело переживал убийство вице-министра. Все-таки это был свой человек, и человек непростой. В 30-е годы Кароль был сотрудником Разведуправления Красной Армии (с 1935 года — ГРУ Генштаба РККА) и тесно взаимодействовал с руководителями Коминтерна в подготовке кадров для разведывательно-диверсионной работы за рубежом. Именно тогда он получил псевдоним «Вальтер», под которым затем воевал в Испании как командир сначала Интернациональной бригады, а затем и дивизии.

В конце 30-х годов почти все его друзья и знакомые по работе в Разведуправлении, по боям в Испании, по Коминтерну были репрессированы. Когда журналист Михаил Кольцов сообщил, что собирается писать о нем книгу, Сверчевский невесело бросил:

— Поторопись! Скоро или ты, или я окажемся за решеткой.

Вскоре Кольцов был арестован и расстрелян. Немудрено, что генерал пристрастился к спиртному.

Смерть Сверчевского оказала воздействие и на дела генерала Речницкого. Якуб еще с 1945 года входил в Комиссию по борьбе с бандитизмом, а теперь на него оказались возложены еще и те функции, которые исполнял в Комиссии вице-министр национальной обороны. Мало ему, что ли, своей тайной войны, так еще и это подвесили!

Через некоторое время после смерти «генерала Вальтера» Речницкий поведал дочери свою версию смерти генерала:

— Вся официальная версия — только прикрытие. На самом деле Сверчевского в бою под Яблонками не было. Его предупредили о засаде, и колонна повернула назад. Уже миновав Балигруд, они двигались вдоль реки Сан, где дорога шла по крутому береговому склону. На одном из поворотов с задней машины охраны на короткое время потеряли автомобиль Сверчевского из виду, а когда миновали поворот, между передней и задней машинами охраны автомобиля генерала не оказалось!

— А куда же он мог деться? — удивленно спросила Нина.

— В том-то и дело! В лес он свернуть не мог — там уклон такой, что не въедешь, да и заросли сплошные. Следов падения вниз, под откос, в реку тоже никаких не нашли. Отпечатков колес на каменистой почве практически не видно. В реке все равно искали — бестолку… — Речницкий замолчал.

— А то, что официально сообщали — это что, сплошные выдумки? — не переставала удивляться девочка.

— Ну почему же сплошные? — усмехнулся отец. — Взяли совершенно правдивый рапорт о бое с бандитами у Яблонок, вставили туда генерала Сверчевского — и готово.

— Как же все-таки машина могла так пропасть? — Нину разбирало любопытство.

— Как, как… Сам голову долго ломал, — отозвался Якуб. — Только одно приходит в голову: тщательно замаскированный схрон, загодя устроенный прямо на дороге. Перекрытие из мощных бревен, как на мосту, открывается перед самой машиной, та проваливается, крышка захлопывается — и никаких следов.

В те времена поверить, что службы безопасности ради утверждения официальной версии способны обработать десятки свидетелей, готовы были, пожалуй, все. Лишь много позже у Нины стали появляться вопросы. Даже десятки лет спустя никто из свидетелей не ставил под сомнение основные факты официальной версии. В некоторых деталях — да, сомнения были. В основном — по части того, кто и откуда попал в генерала. Да и слишком много было свидетелей — и боя, и транспортировки генерала в госпиталь, и в самом госпитале. Зачем отец тогда рассказал ей ту версию, которая явно расходилась с известными фактами и которую никто и ничем не мог подтвердить? Разве что спецслужбам требовалась легенда о таинственном и прекрасно информированном противнике в собственных рядах, гораздо более коварном, опасном и неуловимом, нежели банды УПА, чтобы оправдать свое усердие в поисках этого замаскированного врага? Впрочем, и это — только домыслы.

Во время очередного приезда Нины к отцу в Люблин тот устроил ей посещение Майданека — одного из крупнейших нацистских концлагерей, расположенного неподалеку от столицы воеводства. Казалось бы, девочка успела уже навидаться всякого, но то, с чем столкнулась она там, потрясло до глубины души. Сутки после этой экскурсии ее бил озноб, еще несколько дней она попросту не могла заснуть, а когда измученное бессонницей тело ненадолго проваливалось в дрему, приходили жуткие кошмары.

Сознание не могло свыкнуться с этим зрелищем не только безжалостного массового умерщвления, но и расчетливой скаредности в утилизации трупов убитых. Газовые камеры и печи крематория, кучи пепла сожженных с несгоревшими черепами и крупными костями, склады, забитые одеждой и обувью убитых… Современный каннибализм, хладнокровно поставленный на промышленную основу, организованную с немецкой педантичностью. После увиденного становилось странно, как это наши бойцы в 1945 году не передушили всю Германию голыми руками.

К счастью, долго пребывать в состоянии полного оглушения не позволили дела. Генерала Речницкого вызвали в Москву, и вскоре варшавский поезд уже нес их в столицу.

Когда они прибыли с отчетом по уже знакомому адресу, их развели по разным кабинетам. Нину провели в комнату в подвальном этаже, коридоры которого были выкрашены унылой серой краской и освещались тусклыми лампочками, дававшими желтоватый свет. Там ею занялся молодой офицер с капитанскими погонами, преисполненный сознанием собственной важности. Усадив ее на металлический табурет, привинченный к полу посреди комнаты, он сам устроился за письменным столом и стал с нажимом объяснять, что ее отец подозревается в присвоении конфискованных ценностей и вообще «ополячился», откуда недалеко и до предательства интересов Родины. А потому от нее требуется дать подписку, что она обязуется доносить обо всем замеченном…

— Ничего я подписывать не буду! — заявила Нина.

— Ах, так? Ладно, — пренебрежительно-угрожающе бросил капитан, — тогда посиди здесь, подумай, — и с этими словами он вышел, выключив свет, заперев за собой дверь и оставив Нину одну в полной темноте.

Просидев взаперти довольно долго, она почувствовала потребность посетить туалет. Особо не раздумывая, девочка подошла к металлической двери и стала лупить в нее что есть мочи снятой с ноги туфлей на высоком каблуке с металлической набойкой. Звук получился достаточно гулкий, да к тому же Нина подняла истошный визг.

Довольно быстро за дверью раздался голос — не прежнего капитана, а кого-то довольно пожилого:

— Ну, что тебе надо?

Девочка вывалила на него каскад требований и вопросов:

— Выпустите меня в туалет! Где отец? Куда вы его дели?

— Да откуда мне знать, кто твой отец и где он? — отозвался пожилой голос.

— Немедленно открывайте! А доносчицей я все равно не буду! — продолжала настаивать Нина.

Пожилой голос помедлил и произнес:

— Хорошо, открою. Только ты от двери отойди и сядь на табуретку.

— Зачем это еще?! — возмутилась она. — Надоело уже на ней сидеть!

— А ты все-таки отойди и сядь на табуретку. Порядок такой, — терпеливо уговаривал голос из-за двери.

— Ну, хорошо, — в конце концов, согласилась девочка и села на табуретку.

Дверь открылась, щелкнул выключатель, и Нина увидела действительно немолодого мужика в военной форме с автоматом (видимо, охранника). Она же сидела на табуретке, устроив на коленях свой пистолет.

— Пока ты успеешь свой автомат вскинуть, я тебя несколько раз продырявлю, — спокойно объяснила ему Нина.

Мужик покосился на ствол и промолвил:

— Верю, что стрелять ты умеешь, раз тебя с этой игрушкой сюда пустили. Только вот в меня стрелять ни к чему.

— Где отец? — снова стала настаивать она.

— Вот заладила! — отмахнулся охранник. — Погоди, сейчас схожу за кем-нибудь из начальства, у них и спрашивай.

С этими словами он удалился, и почти сразу девочка услышала голос начальника их отдела Иван Иваныча, а затем в дверях показался и он сам:

— Ты чего тут рассиживаешься? Пошли заглянем в ресторан.

— Какой еще ресторан?! Где отец? — в который раз воскликнула Нина, теряя терпение.

— Да давно уже ждет тебя наверху, чтобы в ресторан идти!

Нервное напряжение отпустило не сразу, и в ресторане еда не лезла в горло. Единственное, что Нина смогла поглощать большими порциями, было мороженое. В результате у нее оказалось простужено горло, и когда они с отцом сели в поезд, идущий в Варшаву, он пошутил:

— По крайней мере, хорошо, что теперь ты петь не сможешь! А то опять, как в Польшу приедем, заведешь свою песню про белых панов!

Поезд отходил от Москвы все дальше и дальше, но неприятный осадок от этого вызова остался. Нину тревожила не попытка превратить ее в стукача — вот еще, не на ту напали! Да и разговоры о том, что отец «ополячился», мало ее трогали: в конце концов, это говорили обо всех советских офицерах и генералах, служивших в Войске Польском. Гораздо больше ее мысли занимало обвинение в присвоении конфискованных ценностей.

Да, во время борьбы с вооруженным подпольем и просто бандитами случалось захватывать золотые монеты, ювелирные изделия, ценные произведения искусства. Но в том, что отец ничего не присваивал, Нина была совершенно уверена. Однако не на пустом же месте появились обвинения? Либо кто-то из окружения генерала настрочил ложный донос, либо кто-то и в самом деле потихоньку гребет под себя конфискованное добро, прикрываясь именем командующего округом.

Тем временем поезд пробегал километр за километром и вот, наконец, прибыл в Варшаву. На вокзале их встретил Казик с машиной, и они покатили домой. Загородный особняк, который занимал в Люблине Якуб Речницкий, располагался неподалеку от аэродрома. Больше всего из-за этого соседства страдала охотничья собака генерала, породы курцхаар, по кличке Норма — светлого окраса, густо украшенная мелкими пятнышками темно-кофейного цвета, и с такого же кофейного цвета головой и ушами. Ее постоянно нервировал звук взлетающих и садящихся самолетов. Нина же реагировала на шум совершенно спокойно, и рокот авиационных двигателей совершенно не мешал ей спать глубоким сном… пока утром не появлялся отец с неизменной шпагой в руке.

Люблин запомнился девочке как очень красивый город. Впрочем, почему девочке? Этой весной ей исполнилось уже пятнадцать лет, и мы в полном праве называть ее теперь не девочкой, а девушкой. Особенно Нина любила гулять — где бы вы думали? — на местном кладбище, которое нравилось ей больше всех других мест Люблина. Оно напоминало скорее какой-нибудь дворцовый парк — аккуратные аллеи, ухоженные цветники, пышные памятники, прозрачные ручейки, над которыми порхали стрекозы разнообразных расцветок…

Но пребывание в Люблине никогда не бывало долгим. Ее звала Варшава — и занятия в школе, и товарищи по ZWM.

Один из первых дней после возвращения в Варшаву ознаменовался стычкой с харцерами, уже которой по счету. На этот раз хорошо уже знакомый неприятель был настроен очень жестко. В ход со стороны харцеров пошли не только кулаки, но и кастеты, свинчатки, ножи.

Нине достался рослый, упитанный противник, вооруженный внушительных размеров обоюдоострым кинжалом листовидной формы. Он с ходу попытался нанести девушке удар в грудь, рассчитывая, видимо, попасть в сердце. Однако он явно переоценил свое кажущееся превосходство над этой пигалицей с косичками. Нина успела предплечьем ударить его под локоть, одновременно отворачиваясь корпусом в сторону. Удар, тем не менее, был очень сильный, и острие клинка вонзилось в тело, но заметно выше сердца, и лишь скользнуло по ребрам, вспарывая кожу и уходя дальше вверх и влево.

Рана все-таки получилась нешуточная, и Нина, и так уже охваченная неистовством схватки, пришла в совершенное бешенство. Не обращая внимания на возможность повторного удара, она стремительным движением обеих рук ухватила парня за плечи, рванула на себя и одновременно с такой силой нанесла удар коленом в пах, что харцер сразу вырубился и, скрючившись, повалился на мостовую. Когда стычка закончилась, выяснилось, что подняться ему больше не суждено — он скончался на месте от болевого шока.

Некрасивую рваную рану врачи пытались замаскировать заплаткой из лоскутка кожи, взятого с бедра. Однако заплатка не пожелала приживаться, рана стала загнивать, и пришлось обойтись наложением обычного шва. Впрочем, на Нине все раны заживали, как на собаке, а через несколько лет от шрама почти не осталось и следа.

В Варшаве к боевой подготовке боевых групп Добровольного резерва гражданской милиции относились достаточно серьезно. Помимо регулярных занятий в тире, лучших стрелков выделили для прохождения кратких курсов по снайперской подготовке. Так что Нине теперь предстояло сдавать зачет по стрельбе из снайперской винтовки. Вместе с другими бойцами ORMO она на грузовике выехала за город, на специально оборудованный армейский полигон, где они должны были расположиться в определенных местах, выбрать подходящие позиции и терпеливо ждать, когда инструктор на короткое время поднимет мишени, которые им предстояло поразить. Нина выбрала позицию на дереве, где ей пришлось просидеть несколько часов, дожидаясь появления мишени. Чтобы не свалиться и чтобы не затекли руки, которыми приходилось держаться, она решила привязать себя к стволу дерева ремнем.

К тому моменту, когда мишень, наконец, появилась, была замечена и благополучно поражена, она чувствовала себя настолько уставшей, что решила не слезать с дерева, ожидая, когда всех стрелков заберут с позиций. В процессе ожидания она благополучно задремала и не услышала сигнала сбора. Организаторы стрельб тоже не сразу обратили внимание, что одного человека в грузовике, присланном за стрелками, не хватает. Здесь собрались бойцы из разных отрядов ORMO, еще не успевшие толком узнать друг друга, и на отсутствие одной девушки не сразу обратили внимание. Лишь в Варшаве, устроив перекличку, они поняли, что Нины нет. К тому времени уже опустился вечер, и на ночь глядя отправляться в лес на ее поиски не стали.

В результате всю ночь Нина провела на дереве. Под утро начались ее поиски, и Нину, которая клевала носом, устроившись в развилке больших ветвей, разбудили крики:

— Янка-а! Речницка!

Она настолько устала и замерзла, что даже не сразу смогла подать голос. Когда, наконец, из ее непослушного горла вырвались достаточно громкие звуки, к дереву подошли приехавшие за ней ребята:

— Э, слезай давай! Всю жизнь собралась на дереве просидеть? — раздались несколько голосов.

Но Нина уже была совершенно не в состоянии спуститься самостоятельно. Она чувствовала, что стоит только расстегнуть непослушными пальцами ремень — и она попросту рухнет вниз.

— Не могу! — крикнула она. — Руки не держат! Совсем!

Снизу кто-то припечатал крепким словечком, но затем сразу двое парней полезли на дерево, отцепили ремень и спустили девушку вниз, крепкой хваткой придерживая ее, чтобы не свалилась. Синяки после их пальцев не в счет — главное, что она благополучно очутилась внизу. Ее довольно бесцеремонно подсадили в кузов, и грузовик отправился обратно в Варшаву.

Весеннее тепло, унесшее с собой снег, высушившее почву и позволившее развернуться молодой зеленой листве, принесло с собой и активизацию бандитских вылазок. Боевку Моктовской дельницы все чаще поднимали по сигналам о нападениях на посты милиции, на сельских активистов, да и просто на магазины и на почтовые отделения. Регулярных милицейских подразделений не хватало, чтобы успеть везде. Чаще всего и боевка прибывала к шапочному разбору, но случалось и столкнуться с бандами в перестрелке. Селяне же, как обычно, глухо молчали о том, куда могли направиться бандиты.

Нину буквально бесило такое поведение, и ее так и подмывало схватиться за автомат да полоснуть очередью прямо под ноги, чтобы заставить этих тупых крестьян разговориться. Ведь их же самих бандиты грабят и убивают, а они молчат, как в рот воды набрали! Ромка, видя такое настроение Нины, стал отбирать у нее ППШ, как только они входили в какое-нибудь село.

Вскоре, однако, девушка и сама стала немного лучше понимать мотивы поведения селян. Во время одного из выездов по тревоге, когда боевка зедвуэмовцев снова стояла перед толпой деревенских жителей, как всегда, угрюмо молчащих, одна из женщин вдруг заговорила. У нее буквально только что бандиты изнасиловали и убили дочь, и материнское горе прорвалось через все привычные страхи. Но не успела женщина вымолвить и двух слов, как прямо из толпы грянул выстрел. Нина, не колеблясь, безошибочно послала пулю в ответ, но было уже поздно — женщина оседала на землю, заливая ее и свою немудреную одежду алой кровью из пробитой груди.

Через несколько мгновений селян как будто прорвало — сразу несколько человек загомонило наперебой, тыча руками в сторону леса. Один из мужичков даже вызвался проводить отряд, как он выразился, «почти до места»:

— До конца не пойду, уж не взыщите. Какой из меня вояка? А там, як бога кохам, пальба будет. Зброю-то дадите, на всякий случай?

— А то у тебя своей нет? — хитро прищурившись, бросил Лешек. — Наверняка ухоронка какая имеется.

— Есть ли, нет ли… — столь же хитро сощурившись, отозвался селянин. — Вот только новоя власть зброю сдавать велит, а не то — в тюрьму. А как нам тут без зброи?

— Так коли вы тут все со стволами, чего ж сами от бандитов не отбились? — сердито выпалила Нина.

Мужичонка почесал в затылке, затем пробормотал:

— Тут ведь как… Из лесу они же скопом налетают. Поодиночке против них не попрешь, забьют разом. А вместе… Каждый думает, что его пронесет, а то стрелять начнешь — и самого прикончат, и маетность всю разорят.

Меньше чем через час боевка уже сама села на след банды, и вскоре в лесу завязалась жаркая схватка. Это оказались обычные грабители и мародеры, владевшие оружием не ахти как, да и было у них на всех всего два автомата, остальные имели лишь винтовки да пистолеты, так что против восьми ППШ зедвуэмовцев, охвативших банду полукольцом, устоять они не смогли. Большая часть бандитов там и легла, двоих раненых повязали, еще несколько человек, похоже, сумели сбежать вглубь леса.

Были раненые и в боевке, но только один из них — тяжелый.

Конечно, зедвуэмовцы действовали не только оружием, но и словом. Победа Демократического блока на январских выборах привела к выдвижению лозунга коллективизации сельского хозяйства, и молодежь стала регулярно выезжать в села — агитировать за колхозы. Нина выезжала, разумеется, вместе со всеми, и селяне, приходившие послушать городских агитаторов, сразу обращали внимание на ее выговор:

— О, глядите! Варшавянка приехала нас учить, как свое хозяйство строить!

Польская деревня совсем не торопилась записываться в колхозы. Нину такая, как ей казалось, глупая упертость, выводила из себя и она в сердцах не раз говорила ребятам:

— Что мы на них слова тратим? Заставить их, без всяких разговоров, и вся недолга!

Многие ее товарищи вполне разделяли это мнение, что не на шутку встревожило Романа. Он собрал ребят на дельнице, долго втолковывал им насчет принципов кооперирования крестьян, упирал на необходимость соблюдать добровольность, подкрепляя свои слова выдержками из статей В. И. Ленина и из правительственных постановлений.

Нина испытала немалое удивление. Про Ленина она твердо знала, что он — вождь мирового пролетариата, возглавивший Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Но что Ленин еще и написал что-то, было для нее откровением. Ее удивление еще более усилилось, когда Ромка продемонстрировал ей целое собрание сочинений В. И. Ленина, состоящее из множества томов.

Впоследствии она не раз с горечью повторяла: «Нам дали автомат в руки раньше, чем книгу».

При боевых выходах в лес Нине постоянно приходилось терпеть всяческие неудобства. Ее ППШ, который она очень уважала за сильный бой и большой запас патронов, был очень тяжел, а его здоровенные дисковые магазины, которые приходилось подвешивать к поясу, при ходьбе или беге болтались, с завидной регулярностью ударяя по бедрам. Правда, ребята покрепче из числа ее товарищей по боевке частенько выручали девушку, таская за ней ППШ.

Другой проблемой была форма. Обычно ребята с дельницы прекрасно обходились и без всякой формы, но на боевые задания, куда они отправлялись в качестве отряда ORMO, надо были идти соответственно обмундированными. Про обмундирование, конечно, громко сказано — вся форменная одежка зедвуэмовцев сводилась к рубахе армейского образца обыкновенного защитного цвета да к красному галстуку.

Боевые столкновения в лесах частенько вынуждали бросаться на землю и передвигаться под пулями только переползанием, продираясь сквозь колючие кусты и натыкаясь на упавшие сучья. Галстук при этом только мешал, цепляясь за что попало, и Нина сразу же ослабляла его и запихивала через ворот рубахи за пазуху. Понятно, что форма страдала от такого обращения. Иной раз за один день рубаха принимала такой вид, что показаться в ней на людях было уже невозможно.

Что же делать? Не оставлять же товарищей в лохмотьях? Разумеется, нет! И Нина обратилась за помощью к командующему войсками Люблинского военного округа:

— Папа! У ребят с дельницы с формой дела совсем плохи. Поизносилась вся, пока мы по лесам бандитов гоняли, а новую взять негде. Ты нам не поможешь?

Ну как же не помочь любимой дочери? Вскоре ребята уже разгружали грузовик с вещевым имуществом. Однако выезды по тревоге шли один за другим, и новые рубахи совсем скоро приобретали такой же непотребный вид, какой недавно имели старые…

Когда девушка обратилась за помощью к отцу в третий раз, он резко сказал:

— Все, хватит! Я ради вас воинское имущество постоянно списывать не могу. Склады в округе не бездонные, и за каждую тряпку еще отчитываться придется!

— А что же делать? — огорчилась дочка.

— Ты у меня уже взрослая. Думай сама! — ответил Якуб.

Знакомых генералов в Варшаве было немало, но это были знакомые генерала Речницкого. Ради его дочки они вряд ли будут напрягаться, изыскивая возможность пожертвовать десятками комплектов формы. Скорее всего, все они дадут тот же ответ, что она только что услышала от папы. Что же тогда остается? Надо пойти к Владиславу Леонардовичу, посоветоваться.

Полковника Андруевича Нина встретила у здания военной прокуратуры Варшавского гарнизона.

— Привет, Янка! Давай рассказывай, что у тебя за дела. Только быстро, а то у меня через пятнадцать минут заседание, — предупредил полковник.

После того, как девушка поведала ему о проблемах своих товарищей, он ненадолго задумался, а потом кротко бросил:

— Сейчас ничего обещать не буду. Перезвони завтра после обеда.

Когда Нина на следующий день набрала служебный номер полковника и услышала его ответ, он был еще более немногословным:

— Подъезжай. Есть решение.

Владислав Леонардович обрисовал девушке ситуацию:

— Имеется возможность пропихнуть заказ для ORMO за счет средств Министерства общественной безопасности в рамках общего заказа обмундирования для милиции. От вас нужен расчет общей потребности для Варшавского контингента ORMO с разбивкой по размерам и желательный график поступления, — взял быка за рога Андуруевич. — Только учти: все это на следующий год. А сейчас я по своим каналам на одной швейной фабричке для твоих товарищей заказ пристрою. Сотни три комплектов они сошьют, в порядке шефской помощи. Должок за ними… — совсем тихонько пробормотал он последнюю фразу.

— Сошьют? — переспросила Нина. — Вот здорово! Можно мы им еще и маленькие размеры закажем? А то ни на меня, ни на Ромку рубахи с армейских складов не подходят — у них размеры на нас не рассчитаны.

— Конечно, можно, — улыбнулся Владислав. — Не все ли им равно, какие размеры шить?

Как только была решена эта проблема, появились другие, и одна из них тоже была связана с одеждой, хотя и совсем по другому поводу. Началось все с очередного появления у школы-интерната «Студебекера» с Казиком за рулем. В Люблине, после ужина, отец ввел ее в курс дела:

— Задача простая: надо встретить у границы нашу связную. Есть подозрения, что на польской стороне к ней может приклеиться нежелательный хвост. Тебе предстоит отвлечь этот хвост и увести его за собой. Для этого вам со связной нужно будет поменяться одеждой, так, чтобы издали вас легко было бы перепутать. Ясно?

— Все поняла, — кивнула Нина.

— Вот, смотри карту. Точка встречи — в Августовских лесах, у восточного окончания Августовского канала, близ границы, недалеко от селения Рыголь. Казик тебя подбросит к самому селу, где-то за километр высадит, а дальше — на своих двоих. Дорога идет чрез село, так что придется крюк сделать лесом по просекам. Здесь, на восточной окраине села, начинается проселочек, — генерал провел кончиком карандаша по карте, — он сначала идет на север, но через сотню метров есть развилка. Другой проселок от развилки пойдет направо, мимо маленького круглого озерка в лес, почти точно на восток, к границе. Километра три по этой дорожке протопаешь, и будет перекресток. Там и остановись. Пристроишься у обочины дороги и будешь ждать. Другая дорога идет точно поперек. Учти, что как раз на ней, буквально в нескольких десятках шагов, направо, по пути к мосту через речку Шламица, стоит хуторок. Вот тут, — он снова ткнул в карту карандашом, — не выходя с опушки к мосту. Поэтому поглядывай по сторонам — лишних глаз нам не надо. Связная должна выйти на перекресток около двух часов ночи. Сейчас лето, темнеет поздно, а ей еще через «окно» на границе надо пройти с нашей стороны. Это километров пять отмахать — по болоту, а потом по лесу. Запоминай пароль и отзыв…

Разобравшись с заданием, генерал заметил:

— Ну что, спать еще рано, — и вопросительно глянул на Нину. — Ты как, не против с картами повозиться?

Дождавшись утвердительного кивка, Речницкий достал из ящика письменного стола несколько карт Генерального Штаба и коробку цветных карандашей «Тактика».

— Так, прошлый раз мы с тобой разбирали форсирование Днепра. Тогда сегодня я тебе покажу, что значит «вскрыть плацдарм». Обстановка после форсирования сложилась такая: вот тут, тут и тут располагались полки нашей дивизии, — красный карандаш порхал по карте, нанося условные обозначения. — Дивизионная артиллерия занимала позиции здесь и здесь, а гаубичный дивизион был еще за Днепром. Немцы имели здесь такие силы, — Якуб взял синий карандаш и быстро изобразил несколько значков на карте. — На плацдарме мы закрепились, атаки немцев отбили. Что делать дальше? — он ткнул пальцем в направлении дочери.

— Как что? Наступать! — уверенно заявила она.

— Верно. А можем мы наступать с теми силами, с которыми едва удерживаем плацдарм, отбиваясь от немцев, изо всех сил старающихся скинуть нас в Днепр?

Нина задумалась…

— Нет, наверное без подкреплений ничего не выйдет, — в конце концов решила она.

Генерал покачал головой:

— Если армейское начальство решит наносить главный удар на участке именно этой дивизии, то, конечно, тогда без подкреплений не обойтись. А если прикажут — наступать, а подкреплений нет? Ладно, дадут немного пополнения, чтобы убыль личного состава восполнить, боеприпасов подкинут и еще что-нибудь по мелочи. И на этом — все! — он картинно развел руками. — А приказ надо выполнять. Твои действия?

На этот раз Нина думала гораздо дольше, склонившись над картой и водя по ней карандашом. Потом она выпрямилась, взглянула на отца и спросила:

— Товарищ генерал, разрешите доложить решение?

— Докладывай, — кивнул тот.

— Участок обороны того полка, что стоит слева, растягиваем примерно в полтора раза…

— «Стоит слева», — передразнил ее Якуб. — Надо говорить — «левофланговый полк», или «полк, занимающий левый фланг дивизии».

Не смутившись этим замечанием, девушка продолжала:

— Здесь речка с топкими берегами и еще овраг, танки противника не пройдут, поэтому оборону держать легче…

— Ты точно уверена, что танки не пройдут? — перебил ее генерал.

— Точно, — тряхнула головой девушка. — Вот, на карте нанесена глубина реки — 2,2 метра, и пойма обозначена как заболоченная. Овраг, согласно карте, имеет обрывистые склоны…

— Так, давай дальше, — снова прервал ее объяснения отец.

— За счет растягивания фронта на левом фланге полкам в середине и на левом фланге достаются участки поменьше. Из полка, расположенного в посередине, один стрелковый батальон и минометную батарею передаем в полк на правом фланге, как резерв. Гаубицы переправляем по мосту на плацдарм и тоже располагаем за правым флангом дивизии. Всю дивизионную артиллерию переводим туда же.

— А центр боевого порядка дивизии что, без прикрытия оставим? Одними своими сорокапятками они от танков могут и не отбиться, — скептически заметил Речницкий.

Нина размышляла совсем недолго:

— Раз нам наступать надо, большую часть артиллерии обязательно придется сосредоточить в одном месте, где будем прорывать позиции немцев. А чтобы прикрыть центр, надо одну батарею поставить так, чтобы она могла стрелять в бок немецким танкам, если они пойдут на тот полк, что в середине…

— Это называется — «обеспечить ведение флангового или косоприцельного огня», — снова поправил ее отец. — Учись правильной военной терминологии! Как тебя иначе подчиненные понимать будут?

— Я учусь, — обиженно ответила девушка. — Только нужные слова все время куда-то пропадают. Но ведь и без них можно все понятно объяснить?

— В бою некогда объяснять! — решительно отчеканил Речницкий. — В бою надо отдавать ясные, короткие приказы, не допускающие двусмысленных толкований. Поняла, стратег мой доморощенный?

Нина с виноватым видом кивнула.

— Ладно, давай дальше смотреть, что ты напридумывала, — чуть смягчил тон отец. — Почему сосредотачивать силы и средства предлагаешь именно на правом фланге? Какую задачу им будешь ставить?..

На следующее утро Нина сидела в машине, которую Казик гнал от Люблина в направлении Белостока. Предстояло проехать с юга на север больше половины Польши. Шел час за часом, монотонное мелькание деревьев, росших по обочинам шоссе, убаюкивало, и Казик, остановив автомобиль, попросил Нину:

— Янка, смени меня хотя бы на полчаса — сил нет, засыпаю за рулем.

Так, сменяя друг друга на водительском месте, они добрались до Белостока, где, припарковав «Студебекер» в центре города, отправились в ресторан — пообедать. Хотя Казимир служил у генерала Речницкего еще с 1945 года, он все никак не мог привыкнуть, что можно сидеть за одним столом с генералом. Ладно, во время войны — там генералу, бывает, приходится есть из одного котла с солдатами. Но в мирное время — как можно? И добро это был бы сам Речницки, однако чтобы дочка командующего, шляхетна паненка, усадила прилюдно за один стол с собой простого капрала?!

Стараясь не обнаруживать своего смущения, Казик вошел вслед за младшей пани Яниной в ресторан, засунул пилотку за погон с двумя белыми лычками и, устроившись на стуле, терпеливо ждал, пока его спутница договорится с официантом, обещая тому хорошую приплату за срочность. И куда торопится? Чтобы доехать до Августова, еще полно времени! Между тем крупная купюра, перекочевавшая к официанту в карман, сделала свое дело, и обед уложился в какие-то тридцать минут.

За Белостоком потянулись практически сплошные леса. Нина в очередной раз сменила Казика за рулем, машинально зафиксировав взглядом мелькнувшую у обочины табличку с указателем «Leśnictwo Karynka» (Лесничество Карынка). И снова потянулась по обеим сторонам шоссе лесная чащоба. Казик клевал носом на переднем сиденье, как вдруг истошный крик — «Uważaj!» — заставил его встрепенуться и распахнуть веки. Прямо перед носом автомобиля поперек шоссе медленно, как это бывает в кино, падала сосна.

Казик машинально уперся руками в переднюю панель. Вовремя! Раздался визг тормозов, Нина резко крутанула руль влево. Скорость, на которой девушка гнала «Студебекер», погасить не так-то просто, и инерция массивного автомобиля потащила его в занос, одновременно отрывая от асфальта и ставя на два колеса, в тщетной попытке перевернуть — этому мешала тяжеленная стальная плита под днищем. Машина снова грохнулась на все четыре точки, чувствительно встряхнув тех, кто находился в ее бронированном чреве, и развернувшись почти что задом к препятствию. Нина снова вдавила педаль газа в пол, и «Студебекер» резво взял с места. Только тогда вслед им ударили запоздалые автоматные очереди и одиночные хлопки винтовок. Какой-то недоумок даже швырнул гранату, бесполезно разорвавшуюся в добрых трех десятках шагов позади машины.

— Слушай, Янка, как это у тебя получилось? — не мог скрыть своего удивления и восхищения Казимир. — Научи меня этому повороту, а?

— Если бы я сама знала, как это получилось… — задумчиво произнесла девушка.

Через несколько минут гонки, уводившей их от места засады, Нина недовольно пробурчала:

— Ну вот, где мы теперь объезд искать будем?

Однако развилка нашлась быстро — у того самого лесничества, на табличку которого девушка обратила внимание, пересаживаясь за руль. Погода стояла сухая, поэтому по проселку ехать было сравнительно легко, вот только разогнаться как следует не удавалось. У большого селения Рыбники, вокруг которого расстилались поля, образующие большой островок открытого пространства среди моря лесов, проселок снова вышел на шоссе.

До Августова доехали без приключений. Солнце уже золотилось предзакатным светом, но до вечера и до темноты было еще далеко. Довольно быстро отыскалась проселочная дорога вдоль Августовского канала, и через некоторое время, сверяясь с картой, чтобы не запутаться в развилках сельских дорог, Нина велела Казику остановить машину на краю селения Микашовка, отъехав с полкилометра от крайних домиков:

— Дальше пойду пешком. Завтра утром, часиков в пять, подберешь на этом же месте женщину, одетую в мою одежду. Отвезешь ее в Августов, потом вернешься за мной. Я буду ждать на западной окраине Микашовки. А пока тебе лучше заночевать в Августове, чтобы тут глаза не мозолить.

Задавать лишние вопросы капрал давно разучился. Если дочка командующего так решила, значит, ей виднее. А его дело — исполнять. И вскоре Нина, оглянувшись с опушки, увидела лишь пыль, оседающую над проселком. Пробираясь через лес по просекам, которые не слишком хорошо расчищали во время войны, Нина столкнулась с довольно большим ручьем, который пришлось, разувшись и подобрав платье как можно выше, переходить вброд. Часа через полтора она все же вышла на проселок, еще через полчаса выведший ее к нужному перекрестку. На дорогу уже легли длинные, резко очерченные закатные тени деревьев, а лучи низко опустившегося над горизонтом красноватого солнца едва пробивались сквозь ветви. Однако до двух часов ночи надо было еще ждать и ждать.

Через несколько минут ожидания девушку начали всерьез одолевать комары. У нее было предусмотрительно прихвачено с собой какое-то средство с запахом гвоздики, призванное отпугивать кровососов, однако помогало оно мало. Впрочем, без него, может быть, ее и вовсе заели бы. Нина старалась не сидеть на месте, а ходить, отмахиваясь сорванной веточкой. А когда стемнело, комары совсем взбесились. Запасы отпугивающей жидкости таяли на глазах…

Несмотря на комариное нашествие, девушка не теряла бдительности, посматривая по сторонам и прислушиваясь к лесным шорохам. Слух у нее был очень хороший — да только он и мог выручить в лесу в ночной темноте, когда даже лунный свет почти не пробивается сквозь кроны деревьев. Поэтому приближающегося человека она не столько увидела, сколько услышала.

— Стой, кто идет? — ее рука легла на рукоять пистолета.

После того как произошел обмен паролем и отзывом, можно было вздохнуть чуть спокойнее. Но дело было отнюдь не сделано — ведь еще предстояло обменяться одеждой. Пришедшая с той стороны границы женщина была заметно старше Нины, но не в этом было дело — она и комплекцией была явно плотнее. Хорошо, что в кости они были примерно одинаковой ширины, да и привычка девушки носить одежду попросторнее немного смягчила проблему, так что связная смогла натянуть на себя все то, что сняла Нина, не опасаясь, что несоответствие размеров будет чересчур уж бросаться в глаза.

Но тут возникла новая проблема. Связная носила короткую прическу, в то время как у девушки были толстые длинные косы. Такая разница должна была сразу обратить на себя внимание:

— Ну, мать их вперехлест через колено! — выругалась связная. — Если доберусь до места, узнаю, кто готовил весь этот балаган с переодеванием, и выну из них, аспидов, душу! Сукины дети, я тут шкурой рискую, а им мозгами пошевелить лень, крысам кабинетным!

Делать нечего, надо было искать выход. К счастью, Нина, чтобы не смотреться белой вороной среди местного населения, была одета попроще, и на голове у нее был платок. Так что шанс немного поправить ситуацию нашелся. Недолго думая, девушка оборвала все оборки со своей пышной нижней юбки и соорудила из них некую имитацию обмотанных вокруг головы кос. Сверху она повязала платок, так что получившееся сооружение выглядело, на первый взгляд, довольно правдоподобно. Нине пришлось сложнее — отрезать косы, чтобы соорудить короткую прическу, было нечем. Тогда девушка просто пустила косы по спине под платьем, а модная шляпка со спускающейся сзади вуалеткой скрыла от посторонних глаз эту немудреную операцию.

Отдых связной после переодевания не затянулся — обеих женщин одолевали комары, и потому они предпочли двигаться, а не сидеть на месте. И снова начался путь через лес, на этот раз в ночной темноте, которая постепенно превращалась в серые предрассветные сумерки. Пройдя по уже знакомому маршруту в обратном направлении, Нина вывела связную к опушке леса, с которой просматривались разбросанные вдалеке домики Микашовки.

— Сюда за тобой придет машина, — пояснила девушка. — Шофер довезет до Августова, а дальше сама знаешь.

Связная кивнула в ответ, и дальше они сидели молча…

Когда Казик вернулся за Ниной, та уже успела продефилировать через всю Микашовку, оставляя на всякий случай свидетелей появления в этом селении женщины, совсем не похожей на местных жителей. Захлопнув за собой дверь бронированного седана, она, наконец, с полным правом могла вздохнуть спокойно.

Поездка в Люблин в самом конце мая, накануне летних каникул, преподнесла приятный сюрприз: гараж штаба VII военного округа получил два служебных автомобиля Chevrolet Fleetmaster 1946 года, один из которых предназначался командующему. А то ведь непорядок — своя машина у генерала есть, а служебной не имеется. Мимо такого подарка она пройти не могла и выпросила у папы разрешение первой опробовать новинку, опередив Казика и Янека.

Нина, едва лишь получила сияющий темно-синей эмалью автомобиль в гараже, по уже приобретенной привычке гонять на максимальных скоростях сразу же начала выяснять, что можно выжать из новенького «Шевроле». Результат оказался закономерен: управляя на предельной скорости незнакомой машиной, к которой она еще не успела приноровиться, не сумела точно вписаться в поворот и помяла крыло. Перед такими мелочами девушка отступать не привыкла. Она быстренько вернулась в гараж и пустила в ход все свое красноречие:

— Сейчас уже вечер, второй «Шевроле» точно никому до утра не понадобится. Да вы сами говорили, что за ним никто еще и не приходил! Так что можно снять с него крыло и переставить на мою машину. А к утру вы помятое крыло успеете поправить и покрасить, так что снятое можно будет вернуть на место. Риска никакого, тем более что за срочную работу я хорошо заплачу, — и в подтверждение Нина зашелестела пачкой злотых, вынутой из сумочки.

Последний аргумент оказался решающим. Единственная проблема заключалась в том, что второй «Шевроле» был не синего, а черного цвета. К счастью, дело было вечером, и когда лихая гонщица подала автомобиль к особняку командующего округом, генерал в сумерках не обратил внимания на разницу в оттенках корпуса машины и одного из крыльев. На следующее утро Нине пришлось преодолеть свою нелюбовь к ранним подъемам и вскочить пораньше, чтобы успеть сгонять в гараж, вернуть на место черное крыло и заменить его на отремонтированное и заново покрашенное темно-синее. К обычному часу утреннего подъема «Шевроле» стоял у подъезда особняка практически в первозданном виде, так что происшествие обошлось без последствий.

С этого времени девушке пришлось исколесить немало дорог не только на личном «Студебекере», но и на служебном «Шевроле». Иногда, если к тому вынуждала оперативная необходимость и брать с собой Казика и Янека было нельзя, Нина едва ли не сутками не вылезала из-за баранки. Как бы ей ни нравилось гонять на предельных скоростях, многочасовые поездки были очень утомительны. А на польских дорогах в те времена снижение внимания могло обойтись очень дорого — и не только из-за обычной опасности дорожных происшествий.

Заменяя отцу личного шофера, она частенько вырывалась из засад и уходила из-под обстрела на лесных участках шоссе. Зрелище дерева, валящегося поперек дороги под самым носом у машины, девушке приходилось наблюдать отнюдь не один раз. Тогда оставалось жать на тормоз и лихорадочно крутить баранку, пытаясь сбросить скорость и развернуться. Бронированный корпус и пуленепробиваемые стекла, конечно, спасали от автоматных пуль (хотя не всегда она выезжала на «Студебекере», а «Шевроле» бронированным не был), но гранаты и пулеметные очереди могли доставить серьезные неприятности. Именно поэтому ее нервировал развевающийся на радиаторе «Шевроле» официальный красно-белый флажок. На ее взгляд, это была только лишняя приманка для бандитов, да к тому же его мельтешение отвлекало внимание от дороги, что было особенно опасно при сильной усталости. Так что, выезжая за город, она всегда спешила снять этот флажок.

Летом, с наступлением каникул, выезды стали особенно частыми, поскольку были сопряжены не только со служебными делами. На охоту выезжали довольно редко. К удовольствию Нины, ее отец, хотя и любил теплую генеральско-офицерскую компанию, все же не имел пристрастия к охоте с загонщиками. Ему не нравилось стрелять в волков, оленей или косуль, которых выгоняли на охотников егеря. В охоте Якуба влек риск и азарт единоборства, поэтому, например, он любил выйти на кабана с одним кинжалом. Но если генерал Речницкий уважал не все виды охоты, то вот рыбалку он любил и время от времени, когда позволяла служба, вырывался на Мазурские озера.

В сезон на Мазурах, представлявших собой россыпь озер разного размера и глубины, связанных между собой сложной сетью речек, проток и каналов, великолепно ловился угорь, весьма почитаемый многими деликатес, особенно в копченом и маринованном виде. И вот Якуб на небольшой лодочке, взяв с собой дочку, отправился на одну из заток озера Ожиш, чтобы наловить угря. Генерал держал в руках удочку, а вот Нине держать удочку было лень. Чтобы не отвлекаться, она просто намотала леску с крючком и наживкой на руку, а сама стала спокойно нежиться на солнышке, расслаблено созерцая окрестности. В конце концов, следить за окружающей обстановкой входило в ее служебные обязанности.

По закону подлости именно на ее крючок угорь не замедлил попасться, да такой здоровенный, что его рывок повалил Нину в воду, заодно опрокинув лодку. Генерал стал в первую очередь выуживать угря (в котором оказалось полтора метра длины), а его дочка преспокойно начала тонуть… К счастью, с угрем удалось справиться довольно быстро, так что отец успел нырнуть за Ниной и вытащить ее на поверхность. Однако ему пришлось потрудиться, откачивая юную рыбачку, потому что воды она успела нахлебаться изрядно.

На Мазурские озера она нередко выезжала в компании своих подружек, беря с собой то Люсю Хвалей, то Томку Купшу. Янек с Казиком, Нина да еще адъютант отца, неизменно сопровождавший их в поездках, — место оставалось только еще для одного пассажира.

Авантюрный характер, невзирая на дефект вестибулярного аппарата, лишавший ее способности плавать, нередко толкал Нину к рискованному поведению на воде. С Тамарой Купшей она отправилась в надувной лодочке без весел собирать водяные лилии. Разумеется, они все время старались держаться у самого берега, что позволяло им вполне успешно передвигаться, хватаясь за росший у берега тростник или подгребая руками. Единственное, что возмещало им отсутствие весел, — одна ракетка для пинг-понга, неизвестно по какому случаю завалявшаяся на дне лодки. Однажды над Ожишем неожиданно поднялся довольно сильный ветер, и надувное плавсредство стало относить от берега. Подруги не сразу обратили внимание на опасность своего положения. Отсутствие весел в этой ситуации, однако, было еще не самое страшное — вдобавок ко всему посредине озерка лодка стала стравливать воздух. Плавать же, как уже было сказано, Нина была не в состоянии.

Ее подруга Томка, которая как раз вполне умела плавать, подняла истошный визг и стала метаться в лодке, грозя перевернуть ее еще до того, как та сдуется. Нине стоило немалых трудов как-то успокоить ее. В конце концов она просто прикрикнула:

— Сиди на месте, дура! А не то дам сейчас по шее и выкину за борт!

В способности Нины накостылять кому угодно ее подружка не сомневалась и как-то сразу успокоилась. После чего начались упражнения в гребле при помощи ракетки для настольного тенниса. Сидевшие на берегу люди поначалу не обращали внимания на крики девушек, пытавшихся привлечь к себе внимание, — отнесло их далековато, шум ветра заглушал слова, все были заняты своими делами, да и никакой видимой опасности не наблюдалось. Подруги сумели из последних сил кое-как подгрести против ветра поближе к берегу, и когда лодка совсем уже стала пускать пузыри, их все же заметили и выудили из воды как раз тогда, когда Нина уже собиралась уйти под воду с головой…

С наступлением весны, а за ней и лета перемены произошли также в личной жизни Нины. Если раньше у нее хватало поклонников из числа молодых офицеров, желавших на всякий случай завязать знакомство с девицей, отец которой был не кто иной, как сам «пан довудца» (господин командующий), то теперь объявились претенденты, начавшие последовательно и настойчиво стараться завоевать ее благосклонность. Их нисколько не смущало, что объекту их притязаний недавно исполнилось всего лишь пятнадцать лет. Первым среди них был поручник Локай из штаба округа — лощеный красавчик из родовитой семьи потомственных офицеров, любимец женского общества, всегда окруженный вниманием поклонниц. Ухаживать он умел весьма галантно и демонстрировал столь пылкие чувства, выглядевшие так искренне, что девушке как-то неудобно было его осаживать.

В конце концов все эти устремления, которые никак не задевали сердце Нины, стали ей надоедать. И когда Нина попыталась во время ужина в ресторане по какому-то торжественному случаю, наконец, максимально тактично объяснить поручнику, что его изъявления чувств не находят у нее отклика и все его хлопоты останутся напрасны, офицер, раздосадованный неудачей своего предприятия, сорвался:

— Чувств? — с сарказмом переспросил Локай. — Каких еще чувств? Матка бозка Ченстоховска, — он всплеснул руками, — ну какие могут быть у меня чувства к девице со столь невзрачной внешностью? Не будь у тебя отец командующим… — подвыпивший поручник понял, что сболтнул лишнего, в злости сделал резкий жест, отвернулся и быстро вышел из зала. Вот так и выяснилось, что целью его ухаживаний было банальное стремление сделать карьеру, женившись на дочке командующего округом. Этот разговор, ясное дело, оставил у Нины крайне неприятный осадок, вызвав, помимо всего прочего, чересчур критическое восприятие достоинств собственной внешности.

А поручник Локай, к слову сказать, все же добился служебного роста, но другим способом — сделавшись осведомителем какой-то из советских спецслужб, чьи представители без труда завербовали этого проныру и карьериста.

Ухаживания поручника Локая, как и их обескураживающий — для обеих сторон, хотя и по разным причинам — конец, повлекли за собой еще один эпизод в жизни Нины, начинавшийся весьма увлекательно, но оставивший после себя неприятный осадок. Генерал Речницкий, узнав от дочери обо всем случившемся, серьезно заметил:

— Опять у тебя пробел в подготовке, — и, видя недоумение на лице девушки, пояснил: — Не умеешь ты в отношениях с мужчинами инициативу захватывать. Это ты им должна голову кружить, а не они тебе. А если задание так будет поставлено? Ты не думай, что если тот сочинитель песенок на все был готов, так это твоя заслуга. Старый козел! Он за любой юбкой побежал бы сломя голову.

При этих словах отца Нина поморщилась.

— Ты не кривись, а слушай, что говорю! — голос Якуба, как всегда, когда речь шла о делах, сделался твердым, даже жестким. — Если будет нужно, так сумей любому мужику голову задурить, даже если ты ему даром не сдалась. Бери пример с меня! Думаешь, легко польскую пани так уболтать, чтобы она размякла? А если глаза б мои ее видеть не хотели, а для дела нужно? — он вопросительно посмотрел на девушку и заключил: — Тяжелая наука, но необходимая. Так что придется тебе оттачивать такое умение. Хотя, — он скептически хмыкнул, — боюсь, тебе не справиться. Девчонка ты у меня еще, опыта маловато. Да и сама говоришь, что от внешности твоей ухажеры отнюдь не в восторге. Кому не надо генеральскую протекцию заполучить, те на тебя, небось, и не глянут.

— Не глянут, говоришь? — девушка была уязвлена таким недоверием, да и слова поручника Локая о ее внешности по-прежнему больно жгли самолюбие, тем более что до нее и раньше доходили подобные отзывы. — А вот спорим, что глянут! — в ней вскипела ненависть ко всем этим лощеным офицерам: «Так, значит, вы меня ни в грош не ставите и видите во мне только генеральскую дочку? Ну, я на вас отыграюсь! В ногах у меня будете валяться!» Вслух же она сказала:

— Ткни пальцем в любого, и посмотрим, что с ним станет через две недели!

Азарт, усиленный авантюрным складом характера, и горячее желание восстановить попранную самоуверенность, помноженное на природный артистизм, обеспечили Нине поистине сокрушительное воздействие на мужскую половину человечества. Девушка стала все чаще блистать на балах, укрепляя репутацию немного глуповатой, очень капризной, раскованной и взбалмошной девицы, одевающейся с неизменным вкусом и изяществом, да к тому же отличной танцорки, — короче, настоящей шляхетной паненки. Поначалу для нее самой оказался неожиданным тот эффект, который она стала производить на панов офицеров. Теперь уже никто из мужчин не позволял себе даже пускаемых за спиной шепотков о ее невзрачной внешности. На очередном торжественном мероприятии в офицерском собрании ее единогласно избрали королевой бала. Под восторженный рев десятков глоток офицеры дружно выхватили сабли, малость даже напугав Нину, подняли ее над головой на скрещенных обнаженных клинках и торжественно пронесли так вокруг всего зала.

В подобной атмосфере кружить головы оказалось очень легко. Уже звенели сабли пылких вояк, оспаривавших друг у друга каждый взгляд, брошенный девушкой в их сторону. Среди множества поклонников, наперебой добивавшихся ее благосклонности, можно было не глядя выбирать того, кого следовало привести к полной покорности, заставить буквально валяться в ногах и объясняться в любви. Из числа претендентов Нина сразу отсеяла сынков советских генералов и офицеров, служивших в Войске Польском. Принуждать их ползать перед ней на коленях желания не было, но и позволять им волочиться за собой — тоже. Большинство из них встретило непроницаемую стену холодности, а тех немногих, кто этого заслуживал, она быстренько перевела в разряд друзей и приятелей.

Однако охвативший Нину азарт сыграл с ней дурную шутку, приглушив способность правильно оценивать последствия своих поступков. Очередная избранная ею жертва — уже немолодой и давно женатый подполковник — оказалась на редкость неподдающейся, что только распалило и так обостренный охотничий инстинкт девушки. Да к тому же и сам подполковник был ей довольно симпатичен: он не только имел хорошие манеры, что было свойственно большинству польских офицеров, но и выделялся умом, оказавшись к тому же на редкость интересным собеседником. Девушке просто нравилось проводить с ним время, но инерция покорения мужчин толкала ее дальше.

Подполковник очень долго не сдавался, что заставляло Нину оттачивать свое мастерство обольщения до совершенства. Лишь на второй месяц осады офицер, наконец, сдался. Последовали уже привычные для нее пылкие признания в любви. Но затем…

На следующий день подполковник уже не был тем восторженным влюбленным, каким казался вчера. Лицо его было суровым, и на нем лежала заметная печать грусти. Похоже, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что эмоции в нем возобладали над разумом, понимал, почему это произошло, и был весьма опечален тем, что не сумел сдержаться. Последующий разговор только подтвердил это.

— Послушай, детка, — начал подполковник, обращаясь к Нине, и в словах его сквозила горечь, — у тебя прекрасные способности сводить с ума мужиков. Но ты хоть раз задумывалась над тем, зачем ты это делаешь?

И в самом деле, зачем? Нина помнила, с чего началась эта ее охота за мужчинами, но, действительно, разве нужно было ее длить бесконечно? Убедилась, что получается, и хватит этого. Разве подобное занятие составляет смысл ее жизни?

Подполковник между тем продолжал:

— Подумай, чего ты добилась? Ты и в самом деле сделалась мне небезразлична, и в то же время я понимаю, что совершенно тебе не нужен. Что, приятно поставить человека в такое дурацкое положение? — подполковник пристально глянул Нине в глаза, заставив ее покраснеть. — К тому же ты испортила мои отношения с женой. Она ведь не слепая и прекрасно видит, что между нами происходит. Поверь, она очень достойная женщина, я ее на самом деле люблю, и она всего этого вовсе не заслужила.

Девушка сидела перед подполковником, красная как рак.

В тот же день Нина пришла с визитом к жене этого офицера. Та сразу же поняла, кто перед ней, и встретила девушку весьма нелюбезно:

— Что вам угодно, милочка? — процедила она. — Вы еще имеете наглость заявляться ко мне домой?

После сбивчивых объяснений Нины, пытавшейся убедить женщину не держать зла на своего мужа, поскольку он совершенно не виноват в случившемся, та заговорила немного спокойнее:

— Мне все это было понятно и без объяснений. Я не собираюсь отворачиваться от него из-за твоей интрижки. Но ведь осадок все равно останется, — женщина немного помолчала, глядя в упор на Нину, по лицу которой расползалась краска стыда. — Ладно, надеюсь, ты поняла, что наделала, раз уж хватило ума признаться в этом. Ступай… — она махнула рукой и отвернулась.

На фоне всех этих событий попытки ухаживаний со стороны адъютанта отца — довольно молодого, но уже лысеющего и обладающего выпирающим брюшком поручника, отличавшегося редкостной самовлюбленностью, — воспринимались Ниной с иронией. Мотивы его ухаживаний были несколько иными, чем у поручника Локая. Тут дело было не столько в поиске генеральской протекции для карьеры, сколько в заманчивой возможности породниться со знатным шляхетским родом — ибо сам адъютант не мог похвастать близостью к польской аристократии. Войти в род Потоцких и начать с этого настоящую собственную шляхетскую родословную было верхом его мечтаний.

Довольно частые летом выезды на природу происходили в неизменном сопровождении адъютанта, от лоснящейся самодовольством физиономии которого Нину начинало уже подташнивать. Бесило девушку и то, что адъютант подчеркнуто игнорировал ее подружек — Томку Купшу и Люсю Хвалей, — которые попеременно сопровождали их в поездках. Поручник не только сосредотачивал все свое внимание на Нине, но и ясно давал понять, что ее подружки — пустое место, что они недостойны находиться в настоящем светском обществе и он терпит их присутствие лишь постольку, поскольку таков каприз шляхетной паненки.

Впрочем, девушка отвечала ему тем же, подчеркнуто ограничивая свои предпочтения в общении при выездах на природу Люсей, Томой и шоферами Казиком и Янеком, что, при всем самодовольстве адъютанта, не могло его не нервировать. Время от времени в поездках участвовал отец, захватывая с собой сводных братишек Нины, а иногда вместе с ними выбиралась и Янка. Тогда девушке приходилось целиком брать на себя шоферские функции, чтобы все поместились в машине.

Вскоре во время одной из таких поездок адъютант, и так не имевший никаких шансов, окончательно уронил себя в глазах Нины. По дороге из Ожиша по темно-синему «Шевроле» хлестнули из леса автоматные очереди. В стеклах появились пулевые пробоины, от которых расходилась паутина трещин. На глазах у Нины поручник потерял сознание, и она почувствовала характерный запах… Тут же вспомнились уроки, полученные в военном госпитале, и девушка немедленно закричала Казику, сидевшему за рулем:

— Гони в госпиталь! У поручника полостное ранение!

Но когда машина выскочила из-под обстрела, при ближайшем осмотре обнаружилось, что никакого ранения у поручника нет, а он просто-напросто упал в обморок и обделался со страха…

Ко всему прочему поручник оказался совершенно неспособен читать в женском сердце и явно недооценивал женский ум. Иначе бы он не совершил свою последнюю и роковую ошибку. В некоторой наблюдательности ему отказать было нельзя: он совершенно верно подметил, что предмет его притязаний явно неравнодушен к ювелирным изделиям. И вот однажды адъютант решился:

— Я очень надеюсь, что гжечна паненка не сочтет то за невежество… — начал он.

— Что не сочтет? — поинтересовалась Нина.

— Ах, пани Янина, я все понимаю! И то, что не подобает юной девице посещать квартиру холостого мужчины. И то, какая пропасть нас разделяет — кто вы и кто я? — стал упражняться в преувеличенно-эмоциональном красноречии адъютант. — Но мне просто хочется порадовать вас зрелищем коллекции прекрасных драгоценностей, которую мне удалось собрать. Не смущайтесь, я знаю, к чему лежит женское сердце, и все мои помыслы — лишь порадовать вас!

Выслушав это приглашение, девушка слегка порозовела — но не от того, что делать подобное предложение несовершеннолетней девушке считалось совершенно неприличным. Ей просто вспомнилась одна весьма неловкая история, связанная с аналогичным приглашением…

Дело было накануне Рождества, в конце прошлого, 1946 года. Возвращаясь с дельницы вместе с Романом, который начал выделять Нину среди прочих зедвуэмовок, оказывая ей особые знаки внимания, она услышала от него предложение:

— Ты будешь не против заглянуть ко мне домой, посмотреть мою рождественскую елку?

Немедленной реакцией Нины на это предложение была звонкая пощечина, которую она залепила своему кавалеру. Правда, осознав, что именно она сделала и, главное, почему, девушка густо покраснела и забормотала извинения.

Чтобы понять всю пикантность ситуации, следует заметить, что рождественская елка по-польски зовется Choinka, и это слово легко принять за созвучное русское из разряда ненормативной лексики.

Роман, пожалуй, понял, чем вызвана такая реакция, и, чтобы сгладить возникшую неловкость, тоже поспешил извиниться за то, что посмел пригласить юную девушку в квартиру, где бы она оказалась наедине с мужчиной.

Отец, которому Нина откровенно рассказала о ситуации, в которую она попала, долго смеялся:

— Да, теперь тебе трудно будет выдавать себя за совершенно невинную и неискушенную девицу! — затем, уняв смех, но не переставая улыбаться, добавил уже чуть более серьезным тоном: — Вот так вот разведчики и проваливаются!

Но вот теперь никакой неловкости от предложения адъютанта Нина не испытывала. Почему бы и не посмотреть на его коллекцию? Собрание драгоценностей, которым ее завлекал поручник, оказалось беспорядочной грудой ювелирных изделий.

— Ах, пенькна паненка Янина! — снова завел свои речи адъютант, пока девушка с любопытством рассматривала совершенно различные по качеству и художественному исполнению вещи. — Вам стоит только пожелать, и все это, и еще множество прекрасных вещей, будет ваше!

По мере того, как Нина смогла оценить количество собранных в квартире поручника драгоценностей, в душе у нее начал шевелиться червячок сомнения. Она все никак не могла забыть те наветы на отца по поводу присвоения им конфискованных ценностей, которые ей довелось услышать во время последней поездки в Москву.

Поэтому первым делом, вернувшись от поручника, она поставила отца в известность о подозрительной коллекции, собранной его адъютантом. Якуб немедленно предпринял проверку, и оказалось, что поручник, пользуясь своим положением, как раз и занимался конфискацией ценностей именем генерала Речницкого. На этом и чувства адъютанта, и его карьера пришли к понятному концу.

Обо всем случившемся необходимо было поставить в известность Москву. Тем более что у генерала в связи с возникшим скандалом по поводу драгоценностей появилась одна идея: разоблачение адъютанта надо тщательно замять, осторожно пустив слух о подозрениях в адрес генерала. И пусть контрразведка достаточно открыто установит за ним наблюдение. Вдруг интересующие нас персоны клюнут на эту приманку?

На связь с Центром Речницкий должен был выходить ежемесячно, но при необходимости это можно было делать и чаще. При этом функции Нины как радистки на деле сводились к тому, что она садилась на место шофера, и они с отцом выезжали куда-нибудь в глухой лес. Там сержант-радистка, забросив на деревья антенну, сбрасывала свои функции на генерала — она стояла «на стреме», пока отец работал на ключе, что у него получалось гораздо лучше, чем у нее. Впрочем, оказалось, что не зря в Нину, еще не отошедшую от пеллагры, вдалбливали осенью 1945 года радиодело. Отец частенько снимал наушники и говорил ей:

— Так, а теперь ты поработай. Нужно принять сообщение из Центра.

Девушка наилучшим образом справлялась с этой задачей благодаря хорошему музыкальному слуху и безупречной памяти.

Регулярные выходы в эфир были небезопасным занятием, потому что польская контрразведка всерьез ловила запеленгованную рацию, устраивая облавы на дорогах (что очень похоже изображено в фильме «Семнадцать мгновений весны»). Поэтому Нина старалась помочь отцу как можно быстрее развернуть рацию, залезала на дерево, забрасывая антенну повыше, а по окончании связи столь же быстро сворачивалась, садилась за руль и, следуя указаниям отца, гнала машину на предельной скорости прочь. Они никогда не уходили с места выхода в эфир тем же маршрутом, что прибывали туда.

При проверке на постах Нина «включала дурочку», изображая капризную панночку:

— И долго мы еще будем стоять?! Ты генерал или не генерал, в конце концов? Ну и как хочешь! Вот я сейчас вылезу и останусь тут, в лесу! — тоном обиженной на весь свет избалованной девочки заявляла она, и в самом деле вылезая из машины, чтобы в случае необходимости взять патруль в два огня. — Пусть меня кабан съест, тогда будешь знать!

Подобные спектакли весьма сильно действовали на польских жолнежей, исполненных и чинопочитания, и особенно пиетета перед шляхтой, так что машину тут же пропускали. Правда, генерал после таких сцен сокрушенно вздыхал: «Я-то думал, что ты у меня настоящий парень, а ты как была девчонка, так и осталась…»

Правила конспирации при связи с Центром для генерала Речницкого были особо жесткими. Он идентифицировал себя только регулярно менявшимися позывными радиостанции. Его радиограммы не подписывались, хотя обычно агенты подписывали радиограммы личным цифровым кодом. Этим исключалось возможность того, что кто-либо из радистов или шифровальщиков сможет связать передаваемые шифрограммы с каким-то определенным лицом. Сведения по радиосвязи передавались только без ссылок на источник разведданных. Все сообщения с указанием источника передавались исключительно с курьером (вместе с документами, магнитофонными записями, фотоматериалами).

Приехав однажды к папе в Люблин, Нина обнаружила, что в дверях особняка командующего округом ее встречает новое, незнакомое лицо — женщина лет сорока, сухощавая, с коротко стрижеными и аккуратно уложенными светлыми волосами.

— Здравствуйте! Полагаю, вы есть дочь герр генераль, панна Янина?

— Да… А отец дома?

— Я сейчас же доложить о ваше прибытие пан Речницки, — блондинка говорила по-польски с заметным жестким акцентом. — Ступайте за мной, — она развернулась к Нине строго выпрямленной спиной и двинулась вглубь особняка.

Девушка была немного растеряна от столь непривычного обращения, но это не помешало ей сразу обратить внимание на бросающиеся в глаза признаки появившегося вдруг в доме образцового порядка. Виновником этого превращения оказалась та самая блондинка по имени Ева — немка из Силезии, бежавшая оттуда еще до начала официальной депортации немецкого населения, потому что местные поляки как следует постарались сделать пребывание там немцев совершенно невыносимым. Похоже, прежняя кухарка так раздражала Речницкого своей неряшливостью и далеко не изысканными блюдами, что он решил рискнуть и нанять немку в расчете на ее едва ли не врожденную склонность к порядку.

Расчет оказался верен: новая кухарка — строгая, замкнутая, чопорная женщина — не только навела порядок на кухне, но фактически взяла на себя и функции домоправительницы, приведя в должное состояние весь особняк. Янка, жена генерала, считавшаяся хозяйкой в доме и не забывавшая демонстрировать это всем, кого считала ниже себя по положению, перед новой домоправительницей как-то робела и предпочитала не вмешиваться в ее распоряжения.

Генерал был настолько доволен произошедшими переменами, что не отказал Еве в просьбе освободить под ее поручительство младшего брата, содержавшегося на территории Польши в лагере для военнопленных. Временно он поселился в том же особняке, под крылышком у сестры, в качестве работника по хозяйству.

И вот однажды ночью Нину разбудил звонок тревожной сигнализации, установленной в рабочем кабинете командующего. Нина, выскочив из спальни в одной ночной рубашке и с пистолетом в руке, подлетела к дверям кабинета одновременно с отцом и несколькими солдатами дежурной смены охраны. Через открытую дверь им предстало следующее зрелище: у раскрытого сейфа, злой и растерянный, стоит брат кухарки-домоправительницы, а Ева, в халате, накинутом на ночную рубашку, держит его на мушке.

Откуда взялся у Евы пистолет, девушка сообразила сразу. Ящик письменного стола генерала был выдвинут, а как раз там Якуб постоянно хранил оружие. Кнопку тревожной сигнализации, установленную под столешницей этого же стола, тоже, по всей видимости, нажала она. И о наличии пистолета в столе, и о кнопке тревожной сигнализации женщина хорошо знала. Когда охрана скрутила незадачливого охотника за чужими секретами и вывела из кабинета, Речницкий спросил свою кухарку:

— Скажите, Ева, почему вы так поступили?

— Вы относились ко мне по-человечески, — ответила она.

С Евой, к большому сожалению генерала, пришлось расстаться. Он прекрасно понимал: никто не может дать гарантий, что происшествие с ее братом не является всего лишь ловким ходом для того, чтобы войти в доверие и закрепиться в окружении генерала. Береженого бог бережет…

Нину, разумеется, взволновал этот эпизод, но долго предаваться эмоциям ей было некогда. Дел хватало и в Люблине (хотя этими делами она себе голову старалась не забивать — отец скажет все, что надо), и в Варшаве, откуда она старалась не уезжать надолго даже летом. Но если девушка мыслями уже переносилась в польскую столицу, к товарищам по ZWM, то у командующего округом заботы были несколько иного масштаба. Ведь помимо весьма обширных забот по своему округу, на нем лежали и другие, не менее серьезные обязанности.

Совсем недавно одна из проведенных с его участием операций подошла к своему завершению. Польское правительство достаточно ясно дало понять британскому послу, что больше не желает иметь с ним дела. А когда из страны было выслано несколько офицеров разведки, работавших под крышей посольства, правительство Великобритании решило не доводить дело до объявления посла персоной нон грата и само отозвало его. Сэр Виктор Фредерик Уильям Кавендиш-Бентинк, девятый герцог Портлендский, был вынужден вручить президенту Беруту отзывные грамоты и без всякой помпы покинуть Польшу вслед за своими сотрудниками.

Не состоялся и обещанный герцогу перевод его послом в Бразилию. Похоже, несмотря на вой британской и американской прессы по поводу грязной клеветнической компании, развязанной коммунистами вокруг достойного британского джентльмена, информация о его амурных похождения не была слишком уж преувеличена, ибо вскоре после его отзыва последовал развод сэра Виктора с женой. Это поставило крест на дипломатической карьере совсем недавно высокопоставленного разведчика.

Одновременно по всей Польше прокатилась волна арестов членов организации WiN. Правда, как оказалось впоследствии, эта организация еще не сыграла свою роль до конца. Однако ее новой ипостаси суждено было оказаться весьма своеобразной…

Пока же Великобритании пришлось озаботиться присылкой нового посла и основательной перетряской персонала посольства. От греха подальше сменили и весь польский вспомогательной персонал в Варшаве, так что агент генерала Речницкого, пани Кристина, оказалась не у дел.

Над Лондоном стояла удушающая июньская жара, когда из здания Парламента в Вестминстере вышел и отправился на прием к своему прямому начальнику некий джентльмен в строгом костюме и котелке, недавно получивший назначение вторым секретарем посольства Великобритании в Польше. Он направил свои стопы не направо, к Уайтхоллу (Форин Оффис джентльмен посетил вчера, получая свое назначение), а пересек наискосок площадь перед Парламентом. Хотя его начальник и подчинялся министру иностранных дел, его деятельность имела мало общего с дипломатией. Джентльмен в котелке шел к постоянному секретарю SIS.

Однако, несмотря на то, что резиденция Секретной Службы Его Величества располагалась по адресу 54, Broadway, джентльмен не свернул и на Виктория Стрит, чтобы по ней выйти к Бродвею. Вместо этого он пошел по Хорс Гардс Роад и, миновав Королевскую Кордегардию, срезал угол через Сент Джемс Парк. Затем по Марльборо Роад он вышел на Сент Джемс Стрит — средоточие аристократических клубов. Именно здесь, под самым боком у Сент-Джемского Дворца, завел себе рабочий кабинет его шеф, генерал-майор Стюарт Миниз [3].

Беседа начальника и подчиненного была достаточно короткой. Генерал-майор подчеркнул, что в Варшаве придется исправлять последствия провала прежней команды и искать новые способы как-то повлиять на ситуацию в желательном направлении.

— Простите, сэр, — с почтением произнес вновь назначенный второй секретарь, — но вчера в Форин Оффис я так и не смог добиться определенного понимания того, что же там считают «желательным направлением».

Лицо генерала на мгновение закаменело. После затянувшейся паузы он подошел к столику у стены, открыл коробку с сигарами, достал одну из футляра, провел ею рядом с носом, принюхиваясь, затем обрезал кончик небольшой настольной гильотинкой и не спеша раскурил от большой спички, с силой втягивая в себя воздух. Его собеседник не выносил табачного дыма, но ни словами, ни жестами, ни мимикой не выдал своих эмоций по этому поводу. Генерал, продолжая стоять у столика, с видимым удовольствием сделал несколько затяжек, а затем, сменив выражение лица на довольно кислое, наконец, заговорил:

— И на Уайтхолле, и на Даунинг-Стрит предпочитают говорить очень обтекаемыми и напыщенными фразами о миссии содействия демократии в Польше и восстановлении ее подлинной независимости, — процедил он, возвращаясь за свой массивный письменный стол.

— И все же как далеко, по вашему мнению, простирается их желание добиться демократии и независимости для этих поляков? — настойчиво добивался ясности подчиненный. — Понятно, что мы не можем действовать так, как в Греции. А что же мы можем?

— Все, — веско уронил слово хозяин кабинета и сделал еще одну затяжку. — Все в пределах утвержденного нам бюджета, — и в его голосе слышалась скорее горечь, нежели ирония.

— Понятно… — протянул джентльмен, собеседник генерала. — То есть мы обязаны толкать поляков на то, чтобы те насолили русским как можно больше, но ни на какое серьезное вмешательство Правительство Его Величества не пойдет… А что думают наши друзья за океаном?

Генерал-майор не отвечал, постукивая ладонью по столу, затем откинулся в кресле и сделал несколько обстоятельных затяжек. Наконец, позволив собеседнику сполна насладиться запахом довольно едкого сигарного дыма, он заговорил:

— При их весьма странной демократии вообще ни черта поймешь! Посол в Варшаве хочет всего и сразу, начальник Центральной Разведывательной группы контр-адмирал Сойерс старается во все сунуть нос, но ни за что не отвечать, госсекретарь же, напротив, желает, чтобы к нему не приставали с польскими делами. В результате президент Трумэн смотрит на всю эту компанию и ни на что определенное не может решиться, тем более что Гарри не доверяет людям Рузвельта и, похоже, смещение Сойерса — вопрос уже решенный! — постоянный секретарь SIS в раздражении встал из-за стола, на мгновение отвернулся к окну, затем вновь посмотрел на собеседника и, аккуратно затушив сигару и спрятав ее в футляр, заключил:

— Так или иначе, нам надо исполнять свой долг перед Британией.

После столь ясных инструкций джентльмен в котелке, похожий на тысячи подобных же служащих, снующих по Лондонскому Сити и правительственным кварталам, все же направил свои стопы на Бродвей, 54. «Неужели и нас заразила эта американская манера столь фамильярно называть самых высших должностных лиц? — с болью думал второй секретарь посольства. — И это говорит сэр Стюарт! Президент для него — «Гарри»! Это же надо такое вымолвить. Что же дальше будет? Остается только назвать Его Величество — Джи, — и джентльмен сам ужаснулся промелькнувшей у него мысли. — Боже, куда катится Британия?!»

Но сокрушаться по поводу подрыва британских традиций было некогда. Ему предстояла долгая беседа с двумя коллегами, недавно вернувшимися из Варшавы, и с инспектором Северной Зоны SIS (куда входили Скандинавия, Польша и СССР) Гарри Лэмбтоном Карром.

…Беседа шла уже не первый час, когда первый коллега произнес:

— Следующая фигура, представляющая несомненный интерес, — генерал Речницки.

Второй секретарь посольства потер лоб. Все-таки день уже шел к концу и усталость давала о себе знать:

— Речницки, Речницки… — он потянулся к папкам, лежащим на столе.

Гарри Карр остановил его:

— Не надо. Якуб Речницки, бригадный генерал, занимает должность командующего округом, переведен в Войско Польское из Советской Армии. По имеющимся отзывам — довольно способный офицер.

— Из Советской? И что, есть шансы? — немного недоверчиво переспросил секретарь посольства. — Это была бы удача! Ее нам сейчас очень не хватает.

— Шансы есть, — вклинился в диалог второй коллега, закуривая уже которую по счету сигарету, — но не все так просто. С одной стороны, генерал сейчас единственный из числа советских, кто не отвергает контакты с нами. Была проведена жесткая проверка, и предположение, что через него советские спецслужбы пытаются подвести к нам свою агентуру, не подтвердилось. С другой стороны, генерал не желает брать на себя никаких обязательств.

— И какой смысл тогда его обхаживать? Прижать угрозой разоблачения перед Москвой его контактов с нами — и все! Записи, надеюсь, вы не поленились сделать? — судя по тону, которым были произнесены эти слова, второй секретарь явно желал доминировать в разговоре.

— Разумеется, сэр. Но это оказался крепкий орешек. Знаете, что он сказал в ответ на нашу попытку припереть его к стенке? «Вы что, — заявил он с истинно шляхетским гонором, — возомнили, что из меня можно сделать простого агента?! Давайте, — говорит, — сюда вашу аппаратуру, и я вам наговорю еще на несколько часов записи. И сам отвезу в Москву, чтобы избавить вас от лишних сложностей. Неужели вы так рветесь предъявить МГБ доказательства ведущейся сотрудниками посольства деятельности, несовместимой с дипломатическим статусом?» — второй коллега покачал головой, затем обратил внимание на свою сигарету, догоревшую уже почти до пальцев, и спешно затушил в пепельнице окурок, выпустивший напоследок жалкую струйку дыма.

— Не сгущай краски, — первый коллега был настроен более оптимистично, — есть крючочки, за которые он, кажется, уже зацепился, хотя и пытается делать вид, что это не так.

— Что за крючочки? — сразу заинтересовался второй секретарь посольства.

— Речницки по происхождению настоящий поляк, причем из родовитой шляхты, — первый собеседник так и не взял в рот свою зажженную сигарету, держа ее между пальцами и небрежным жестом отставив кисть в сторону. — В одной из главных ветвей рода Потоцких он остался единственным потомком, хотя и по женской линии. И ему явно льстит, что старая польская аристократия готова признать его и принять в свои ряды.

— Конечно, имя Потоцких в Польше все еще кое-что значит, — с видом знатока произнес посольский секретарь. — Но вы сказали — «крючочки». Еще что-то есть?

— Да, — кивнул первый коллега, — генерал явно опасается за перспективы своей карьеры в случае отзыва в Россию. Во всяком случае, на равноценную должность ему вряд ли приходится рассчитывать, а кроме того, Москва с подозрением относится к тем, кто служит в Польше. Более того, наши люди засекли за ним слежку и, судя по всему, генерал тоже о ней знает, хотя и не пытается уйти от наблюдения.

— Что за слежка? — дипломат не скрывал своей возросшей заинтересованности.

— Контрразведка русских, — пояснил первый коллега, — и есть основания считать, что их интерес не случаен.

— Что вы имеете в виду? Если его так плотно опекают, не опасно ли будет с ним связываться? — секретарь занервничал.

— Напротив, — вмешался второй коллега, — это дает нам в руки рычаги влияния. В Варшаве ходят слухи, что Речницки присваивает конфискованные при проведении войсковых операций драгоценности. При случае его можно будет припереть к стенке… А что касается опасности контактов, то генерал не промах — он никогда не беседует с нужными людьми при свидетелях. И он очень разборчив в своих связях. Интересно то, что с людьми из WiN он категорически отказался контактировать, а вот «Крук», вопреки нашим инструкциям, имел с ним весьма далеко зашедшую беседу.

— «Крук»? — Гарри Л. Карр чуть не подскочил со своего места. — Вы там что, совсем распустились? Не соображаете, что его подставлять категорически нельзя?! И почему я только сейчас впервые слышу об этом?

— Мы же только что вам объяснили, сэр, — снова вступил в разговор второй коллега, — что «Крук» сделал это вопреки нашим прямым инструкциям.

Он потрогал рукой чашку чая, стоявшую перед ним на столе, едва заметно поджал губы, затем встал, подошел к двери, приоткрыл ее и крикнул кому-то в дверной проем:

— Мэгги, будь добра, завари нам с коллегами свеженького чаю!

Затем он вернулся на место, коротко бросив:

— Прошу прощения, сэр.

— Судя по вашим наглым физиономиям и по тому, что сообщений о его провале не поступало, на этот раз все обошлось? — инспектор Северной Зоны погрозил своим собеседникам пальцем. — Смотрите, это чересчур опасная игра. А еще опаснее скрывать такую информацию от своего прямого начальника! — в его голосе послышалось рычание тигра, вышедшего на охоту. Гарри Карр очень дорожил этим агентом. Настолько, что даже его многолетний друг Гарольд Адриан Рассел Филби, заведующий IX Секцией SIS (антикоммунистической, впоследствии — R5), знал только кличку — и ничего больше.

— Там все игры опасные, — меланхолически заметил второй коллега, но очень-очень тихо, так что непонятно даже было, расслышал его кто-нибудь или нет. — Среди наших людей в Польше, — продолжал он уже нормальным голосом, — четко оформились две группы, очень плохо сотрудничающие между собой. Одна — это группа офицеров прежней Армии Крайовой, ушедшая в подполье для борьбы с коммунистами. Прежде всего это WiN, а также группы, созданные на основе Народовых Сил Збройных. Остальное — мелкая шушера, и даже неясно подчас, за кого и за что они, собственно, выступают. Да и обычных бандитов среди них хватает. У нас на контакте есть так же несколько маленьких ячеек «Вервольфа» и остатков СС. Вторая группа представлена в основном высшими офицерами и генералитетом прежней Речи Посполитой, среди которых немало аристократии. Они не выносят подпольщиков, считают их быдлом, способным только на комариные укусы, сеющие недоверие к старым офицерским кадрам в целом. Их ставка — подготовка военного переворота. — Закончив монолог, он потянулся к уже почти опустевшей пачке сигарет.

— Это очень интересно, — прервал его второй секретарь посольства, — но не забегайте вперед. Мы не закончили с Речницки. Да, и нельзя ли открыть окно? Накурили, хоть топор вешай! Уже голова болит от дыма.

— Извините, — второй коллега не стал далее оправдываться, а подошел к окну и распахнул створку. Легкий порыв теплого июльского ветра чуть колыхнул занавеску. — Так вот, «Крук» представляет как раз эту вторую группу. И он прямо спросил Речницки: как тот посмотрит, если старая военная прослойка возьмет на себя дополнительную ответственность за управление государством?

— И что Речницки? — сразу навострил уши второй секретарь.

— Ответ был очень неожиданным, — покачал головой его собеседник. — Командующим округом рубанул сплеча: «Я могу хоть сейчас отдать соответствующие приказы подчиненным мне войскам. Но глупо заказывать сильную игру, не имея на руках сильной карты».

— Во что он играет? — неожиданно спросил секретарь посольства.

— Неплохой бриджист.

— Советский генерал? — в голосе сквозило явное недоверие.

— Именно! — подтвердил первый коллега.

— Так что же он конкретно имел в виду? — уточнил второй секретарь.

— Начал торговаться, как завзятый игрок, — с едва заметной усмешкой ответил второй коллега. — Первое, что он заявил «Круку»: «Я нахожусь под самым пристальным вниманием особого отдела и контрразведки, как польской, так и советской. Поэтому наши контакты должны быть сведены к минимуму и каждый раз иметь надежные, поддающиеся самой жесткой проверке основания. Ни о каком участии во всякого рода мелких авантюрах не может быть и речи. Я могу вступить в действие, только когда наступит решающий момент».

В этот момент дверь отворилась, и собеседники моментально замолкли. В комнату, сквозь облака табачного дыма, тут же сморщив свой курносый носик, вплыла молодая женщина лет двадцати пяти, про которую с полным правом можно было сказать — «типично английская внешность». Нет, неприятной ее назвать было нельзя, но и тот, кто применил бы к ней эпитет «миловидная», допустил бы сильное преувеличение. В руках она несла поднос с тремя чашками, молочником и маленькой сахарницей:

— Прошу вас, джентльмены, — промолвила она, сноровисто расставляя чашки на свободном пространстве между папок.

— Спасибо, Мэгги, — кивнул второй коллега и, когда за ней закрылась дверь, инициативу снова взял на себя новоиспеченный «дипломат», не упускавший нить разговора:

— Так, это было первое. А второе?

— Второе… — первый коллега покачал головой. — Вот его слова: «Вы должны понимать, что как член Комиссии по борьбе с бандитизмом я должен непременно демонстрировать успехи в этом деле. Иначе меня просто снимут с должности, если не хуже. Поэтому, если вы нацелены на долговременное сотрудничество, у меня регулярно должно быть что-то, что я могу предъявить своему начальству».

Последовал крохотный глоточек еще дымящегося чая из чашки, после чего она переместилась обратно на стол. Первый коллега откинулся на спинку полукресла и зачем-то пригладил ладонью свои светлые, чуть рыжеватые волосы.

— Он мыслит прагматически, — пожал плечами Гарри Лэмбтон Карр, — и это скорее хорошо, чем плохо. Что же, мы вполне можем время от времени скармливать ему небоеспособные осколки подполья, предварительно тщательно обрубив концы. В конце концов, можно сдавать ему и бесполезных одноразовых агентов, завербованных специально для такого случая. Несколько дураков, снабженных старыми винтовками и гранатами, — не слишком высокая плата. Но мне кажется, что вы не договорили?

— Да, — снова взял слово второй коллега, — он выставил и еще одно условие: «Пока вы не продумаете, как нейтрализовать Советскую Армию, чтобы вас не раздавили хотя бы в первый час выступления, ни о каком моем участии в затеваемой опереттке не может быть и речи. Необходимо ясно отдавать себе отчет, какими военными и политическими ходами вы можете отсрочить, если уж не удается совсем исключить, советское вмешательство. И только после этого можно приступать к конкретному планированию операции».

— Он широко мыслит для простого генерала, — бросил секретарь посольства. — Да, вы правы, жаль было бы упустить столь перспективную фигуру.

— Учтите, — голос первого коллеги был озабоченным, — не мы одни желаем попастись на этой лужайке.

— Что вы имеете в виду? — недавно назначенный «дипломат» резко развернулся в его сторону.

— Генерала Речницки уже активно обхаживают американцы. Даже французы проявляют интерес и, судя по некоторым данным, люди из Пуллаха тоже не прочь поиграть в эту игру.

— Генерал Гелен? Он не слишком много вольностей себе позволяет? — инспектор Северной Зоны сделался откровенно зол. — Ладно, через три дня я выезжаю в Стокгольм через Берлин, и там мы посмотрим, как дать укорот этим выскочкам. Речницки нужен нам! — веско бросил он напоследок.

Новый посол Его Величества в Польше, Дональд Сент-Клэр Гэйнер, 7 июля 1947 года во дворце Бельведер вручил верительные грамоты Президенту Польской республики Болеславу Беруту и представил ему новых военного, военно-морского и военно-воздушного атташе. Этот факт поначалу никак не задевал ни генерала Речницкого, ни его дочь. Разумеется, на официальный прием в посольстве, который вскоре устроил военный атташе, они были приглашены. А дальше… А дальше пошли другие заботы.

В том же июле месяце Якуб сменил место службы. Теперь ему предстояло переезжать в Познань, снова на должность командующего войсками округа, но на этот раз — III-го.

Для генерала такой перевод означал новые хлопоты — от знакомства с состоянием вверенных ему войск и выяснением проблем, которые предстоит решать, и до обустройства семьи на новом месте. А проблем в округе хватало. Если в Краковском и Люблинском округах самой больной занозой были банды УПА, против которых пришлось проводить две крупные войсковые операции (в 1946-м — «Жешув» и в этом — «Висла», которая еще не была завершена), то главной особенностью Познаньского округа было то, что в его состав входили новые земли, перешедшие к Польше от Германии. После депортации немецкого населения там было сложно сразу установить нормальный порядок: пока поляки осваивались на новых местах, там уже вовсю хозяйничали банды мародеров («szabrowniki»). Да и остатки нацистского подполья еще давали о себе знать.

Впрочем, население самого Познаньского воеводства, присоединенного к польским землям только в 1918 году, а до того входившего в состав Германской империи, все еще несло на себе отпечаток немецкого влияния. И это было скорее хорошо, чем плохо. Лучше всего существо этого влияния передает послевоенный польский анекдот: встречаются по окончании войны двое знакомых — познаняк и варшавяк. Познаняк спрашивает своего приятеля:

— А что ты делал во время войны?

— Я был в Сопротивлении! — гордо отвечает варшавяк.

— Как? Разве у вас это не было запрещено? — удивляется познаняк.

Но если Якубу пришлось с головой уйти в дела, то для Нины, в сущности, ничего не изменилось. Разве что машину теперь предстояло гонять из Варшавы не на юго-восток, а на запад, да дорога занимала почти вдвое больше времени. Значительно длиннее стал путь и к сделавшимся уже привычными Мазурским озерам — теперь, чтобы добраться до них, предстояло пересечь чуть ли не всю Польшу с запада на северо-восток.

Этим летом в Мазурах хорошо уродилась малина, и девушка, предоставив панам генералам заниматься мужским развлечением — выпивкой (ибо для охоты был еще не сезон), — отправилась в малинник собирать ягоды. Пробираясь все дальше вглубь зарослей, она раздвинула колючие ветви, с которых уже все собрала, и увидела черный влажный нос, который девушка поначалу приняла за собачий. И лишь в следующее мгновение она осознала, что перед ней медведь, тоже пришедший полакомиться сладкими ягодами.

Визг, переходящий в ультразвук, всполошил всю компанию, расположившуюся на отдых, и пулей вылетевшую из кустов малинника Нину окружили мужчины с пистолетами в руках. Встречи ведь в лесах могли быть всякие…

— Там медведь! — пояснила девушка причину своего испуга.

Было видно, что доверять словам перепуганной девчонки бравое воинство не очень-то склонно. Тем не менее при слове «медведь» в панах генералах тут же вспыхнул охотничий азарт, и они, как были, с пистолетами в руках, рванулись в малинник. А вдруг и вправду там косолапый? К счастью для мишки, их встрече не суждено было состояться, но слова Нины все же нашли подтверждение — зверь оставил явные следы приключившейся с ним от девичьего визга «медвежьей болезни».

По возвращении с отдыха домой Речницкого и его дочь ждал очередной вызов в Москву.

Остановились, как обычно, в гостинице ЦДСА. Разумеется, не все их время было занято делами службы. Генерал был завзятым театралом, но его предпочтения были довольно узкими — ни оперу, ни драму он не любил, предпочитая балет, музыкальные комедии и более всего — оперетту. В первый же вечер пребывания в Москве Яков отправился на спектакль «Учитель танцев» в расположенный совсем рядом Центральный театр Советской Армии, где блистал молодой тогда Владимир Зельдин. После спектакля Речницкий вместе с дочерью проник за кулисы (попробуй, останови орденоносного генерала!) поздравлять актеров и там свел знакомство с Зельдиным, пригласив его в компанию, которая намеревалась собраться через день в гостинице «Москва».

В тот день генерал тоже не упустил возможность побаловать себя, отправившись на «Укрощение строптивой» в Московский театр оперетты. После спектакля офицерская компания отправилась в номер гостиницы, где остановился один из них. Из ресторана заказали закуску и выпивку, устроив дружескую вечеринку. Владимир Михайлович Зельдин пел под гитару, произносил витиеватые застольные речи, но, в отличие от большинства собравшихся, предпочитал выпивать поменьше. При всем том почитании, которым тогда окружали известных артистов, и почти что детским любопытством, которое питали офицеры к артистической жизни, все же ощущалась некоторая чужеродность Зельдина в этой компании. Кроме того, были такие вопросы, которые товарищи офицеры хотели бы обсудить с глазу на глаз, без посторонних ушей. И потому генерал Речницкий отправил свою дочку вместе с Зельдиным вниз, в зал ресторана «Москва» — пусть себе потанцуют.

В качестве партнера для танцев Зельдин оказался великолепен, да и ему не приходилось сожалеть о партнерше. Некоторое неудобство для девушки доставляло то, что он был выше ростом, чем ее отец (обычный ее партнер по танцам в Польше), и имел непривычную для нее манеру жестко вести партнершу. После каждого танца Нине приходилось отправляться на какое-то время обратно в номер — ведь ее инструкции требовали постоянно находиться при особе Якова Францевича Речницкого. Вот за нарушение этой инструкции ей и влетело потом от их общего начальника, и никакие ссылки на прямой приказ генерала не принимались во внимание.

На следующий день Яков сообщил дочери:

— Сегодня снова идем в ресторан. В «Прагу», и с нами там будет «товарищ Андрей».

— Да? А как мне обращаться к «товарищу Андрею»? — спросила Нина. Действительно, не по агентурному же имени его при людях называть?

— Павел Анатольевич, — после секундной задержки ответил ей отец.

Павел Анатольевич оказался молодым, едва сорокалетним генерал-лейтенантом, и он произвел на девушку определенное впечатление. За его свободной, простоватой манерой общения эдакого рубахи-парня чувствовалось расчетливое создание нужного образа, ибо простоватость тщательно дозировалась, чтобы не допустить переигрывания. Не укрылся от Нины и недюжинный ум сотрапезника, хотя он всячески старался его не демонстрировать. Пожалуй, на постороннего наблюдателя Павел Анатольевич должен был произвести именно такое впечатление, какого он и добивался. Но Нина, сама обладавшая незаурядными актерскими данными, просто почувствовала родственную натуру.

После взаимных представлений, едва они успели сделать заказ, на сцене появился новый персонаж.

— Ба, кого я вижу! Яков Францевич, какими судьбами? — «Иван Иваныч» распахнул объятия, разыгрывая неожиданную встречу, хотя еще вчера принимал Речницкого в своем кабинете.

— Да вот, Иван Иванович, приехал в Москву в командировку, — генералы обнялись, похлопывая друг друга по плечам. — Не откажитесь присоединиться к нашему столу!

Снова последовали взаимные представления, и тут Нина услышала фамилию генерал-лейтенанта — Судоплатов. Тогда ей мало что говорило это имя, хотя уже и довелось слышать о легендарном руководителе разведывательно-диверсионной службы. С появлением «Иван Иваныча» окончательно стало ясно, что Павел Анатольевич появился в ресторане не для встречи с Речницким и уж тем более не для знакомства с его дочерью. На них возлагалось проведение операции прикрытия — демонстрации дружеского общения Якова и его дочери с Судоплатовым, к которому случайно присоединился «знакомый» Речницкого.

«Иван Иванычу» необходимо было провести внеслужебные встречи с Судоплатовым и, чтобы не создавать излишних подозрений, он встречался с ним не конспиративно, не наедине, а открыто, под видом попойки в теплой компании в ресторане. Генерал Речницкий с дочкой как раз и изображали эту компанию. Когда Нина с отцом отлучались от столика потанцевать, их начальник получал возможность переговорить с коллегой из другого ведомства с глазу на глаз.

Значительно позднее, уже после смерти Сталина, «Иван Иваныч» пересказал Якову мнение Иосифа Виссарионовича о Судоплатове. Не в буквальной передаче, но по смыслу, это мнение было таково: «Очень не люблю, когда меня видят насквозь, как стеклянного, а я с ним поделать ничего не могу, потому что очень нужный для дела и исполнительный человек».

Если этот отзыв достоверен, он позволяет скептически взглянуть на некоторые страницы мемуаров Судоплатова, где генерал изображает себя весьма ограниченно мыслящим и даже чуть ли не наивным человеком, не испытывавшим сомнений и не проникавшим в подоплеку некоторых событий, в которых он участвовал или свидетелем которых был.

В Варшаве Якуб Речницки надолго не задержался — его звали дела в округе. Перед расставанием с дочерью он, как бы между прочим, заметил:

— Тебе поручается первое самостоятельное задание: познакомиться и подружиться с женой нового британского посла.

Угу, простенько и со вкусом. Подружиться! Это притом, что Нина вовсе не знает ни английского, ни французского, на котором дамы из высшего общества, независимо от национальности, обычно могли связать хотя бы несколько слов. Да и жена посла вряд ли владеет польским — Дональд Сент-Клэр Гэйнор (в отличие от своего предшественника) прежде в Польше не работал. Но приказы — а задание равносильно боевому приказу — не обсуждаются.

На ближайшем же приеме в английском посольстве, куда был приглашен генерал Речницки, а вместе с ним и Нина в качестве его дочери, она постаралась приложить все усилия к выполнению приказа. Прямой путь подчас — самый верный, и девушка, улучив момент, попросила британского военного атташе, беседовавшего с отцом:

— Не представите ли вы меня жене господина посла? Разумеется, я вовсе не против вашего общества, совсе даже наоборот, — при этих словах она улыбнулась возможно более чарующей улыбкой, — но ведь и дамам найдется, что обсудить между собой?

И вот — первая удача. Удача не в том, что ее представили леди Диане — это как раз было просто и зависело не от удачи, а от правильно сделанного первого хода. Леди попыталась заговорить с девушкой по-польски! Коряво, с трудом подбирая слова, но все же! Нина тут же приняла подачу:

— О, леди! Я так польщена! Вы всего три недели в Польше, а уже говорите на нашем языке.

Жена посла, рослая сухопарая женщина с сединой в волосах, ответила бледной тенью улыбки:

— Вы мне безбожно льстите. Пока я в состоянии прознести лишь несколько заранее заготовленных фраз, — произнесла она по-английски, попросив все еще остававшегося при них военного атташе перевести ее слова.

— Но вы же только начинаете, — улыбка Нины была гораздо более теплой и открытой, — и я готова по мере сил помочь вам.

— Спасибо, вы очень любезны, — ответила леди Диана дежурной формулой вежливости, так что оставалось неясным, как в действительности она отнеслась к сделанному предложению.

Как бы ни хотелось Нине закрепить достигнутый — пусть и совсем скромный — успех, светский этикет не позволял отнимать больше времени у хозяйки вечера, отвлекая ее от общения с другими гостями, особенно с обладавшими более высоким статусом.

Возложенное на девушку задание отныне требовало от нее регулярно вращаться в высшем свете, заставляя буквально разрываться между светским обществом польской столицы, товарищами по ZWM и школой-интернатом. А ведь еще приходилось не выпадать из круга общения своего отца, встречаясь с членами семей советского генералитета в Войске Польском. Многие из них изо всех сил пытались походить на польскую аристократию, перенимая, в меру способностей, их манеры. Иные, как например дочь генерала Поплавского Изабель, достигали в этом некоторых успехов.

Иза Поплавская тщательно следила за модой и обладала достаточным вкусом, чтобы выглядеть вполне изысканно и даже не без расчетливого вызова. Она завела себе двух хорошо выдрессированных догов, которые сопровождали ее в прогулках по не вполне безопасным варшавским улицам, исполняя роль телохранителей. До поры до времени это оказывалось вполне достаточно…

Однажды вечером на квартире у Нины, которую ей снял отец, чтобы девушка не зависела от школы-интерната, а главное, всегда имела возможность связаться с ним по телефону, раздался звонок. Сняв трубку, она услышала захлебывающиеся рыдания, не сразу узнав голос Изы Поплавской. Вскоре Нина была уже у нее на квартире, и Иза поведала ей об обрушившемся на нее кошмаре.

Во время обычной вечерней прогулки неожиданно из-за одной из множества развалин вырулили два типа с автоматами.

— Прикажи своим бобикам сидеть смирно, не то первая очередь достанется им, а потом мы разберемся с тобой, — моментально сориентировался один из бандитов. — Снимай шмотки и побрякушки!

Изабель, едва выдавив из себя команду псам — «Сидеть!» — лишь смотрела на бандитов широко раскрытыми глазами, парализованная страхом.

— Ну, — угрожающе начал второй тип, — снимешь сама или нам этим заняться?

Всхлипывая, молодая дама стала стаскивать с себя драгоценности, а затем и раздеваться. К счастью, больше ничего бандиты предпринимать не стали — забрав вещи и драгоценности, они тут же скрылись, даже не став снимать с нее довольно дорогое нижнее белье. Однако достойно оценить подобное благородство она была не в состоянии, захлебываясь в истерике. Нина, кое-как приведя ее в чувство, в основном при помощи крепких спиртных напитков, уложила спать, пообещав навестить на следующий день.

Наутро девушка появилась у дочки Поплавского, но разговаривала уже не в успокоительном тоне, как вчера вечером, а стала воспитывать:

— Иза, кой черт тебя понес разгуливать, обвешанную колечками и сережками, да еще и под вечер и без всякой охраны?

— Я думала, мои песики меня не подведут, — похоже, дама вновь пыталась пустить слезу, начав аккуратно промокать глаза рукавом своего шелкового, расшитого драконами, халата.

— Ты на песиков не вали, если сама дура! — резко оборвала ее Нина. — Не хочешь гулять с охраной, бери оружие. Неужели отец тебе пистолет не даст?

— Да-а, толку мне с того пистолета! — капризным, но уже несколько более спокойным тоном ответила Иза. — Их двое было, и оба с автоматами! Пока я пистолет доставать буду, шарахнут очередью — и поминай как звали!

— Ясное дело, пистолет сам по себе тебя спасать не станет! — девушка не собиралась уступать. — Пока не научишься им владеть как следует и от выстрелов уклоняться, толку не будет.

— Как это — от выстрелов уклоняться? От пули не убежишь! — молодая дама не собиралась безропотно внимать нравоучениям этой девчонки.

— Если будешь тренироваться, еще как убежишь! Спорим, что ты в меня даже в упор не попадешь? — Нина уже стала заводиться.

— В упор? — на лице Изы появилась кривоватая усмешка. — В упор я и без всяких тренировок попаду.

— В меня — не выйдет! — упрямства девушке было не занимать. — Давай попробуй! — и с этими словами она вынула из кармана юбки и протянула своей собеседнице маленький никелированный пистолетик. — Ты встаешь по ту сторону стола, я — по эту, и можешь стрелять.

В азарте Нина совершенно не брала в расчет, что любое попадание из ее игрушечного пистолетика станет смертельным. Но Изабель тоже охватил азарт, и возможность всадить пулю в свою знакомую ее уже совершенно не волновала. В комнате захлопали негромкие выстрелы. Молодая дама пыталась поймать на мушку все время перемещающуюся по комнате Нину, а та, чутко улавливая момент, когда палец Изы на спусковом крючке начинал движение, ловко уклонялась, уходя с линии огня. В несколько секунд был расстрелян весь магазин, нанеся урон лишь обоям и мебели.

— Вот так, — торжествующе сказала девушка, забирая свой пистолет. — Учись! А не хочешь учиться, тогда пусть тебя охрана на прогулках сопровождает. Не то снова на неприятности нарвешься.

Если бы об этом случае стало известно Якубу, то Нину ожидала бы знатная выволочка. Но она, с запозданием осознав, чем рисковала, предпочла молчать. Иза Поплавская тоже не стала распространяться об этом эпизоде, хотя скорее из-за уязвленного самолюбия. Она постаралась быстренько ликвидировать следы стрельбы в комнате, чтобы не пришлось объясняться с родителями по поводу пулевых отверстий в стенах, в двери и в шифоньере.

Очередное приглашение из английского посольства сообщало о намеченном на 25 августа скромном пикнике в Виллянувском парке — так британцы собирались отметить праздничный день под странным названием Летний Банковский Выходной. Поскольку отец не упускал случая появиться в посольстве Его Величества, то в указанный день темно-синий «Шевроле» генерала доставил его вместе с Ниной к воротам парка.

Примерно минут через сорок после начала пикника жена британского посла, уделив должное внимание наиболее важным гостям, сама подошла к девушке:

— Dzień dobry, pani Janina!

— Good afternoon! — выдала Нина заранее заготовленную и отрепетированную фразу на английском, а затем перешла на польский. — Вы делаете замечательные успехи в овладении польским языком, леди, — дружелюбно улыбнулась девушка.

— О, у меня хороший учитель, — леди Диана так же чуть тронула уголки рта в улыбке после того, как сопровождающий ее секретарь тихонько уточнил для нее смысл произнесенной по-польски фразы. — Но мне не хватает практики.

Так, эту подачу никак нельзя упускать:

— Я с радостью готова вам помочь в этом деле. Мы могли бы беседовать с вами по-польски так часто, как вы сочтете нужным.

Ответ леди Дианы последовал тотчас же, и он был совершенно конкретным, в отличие от той дежурной благодарности, которой Нина была удостоена при прошлой встрече. Видимо, личность Янины Речницки была предварительно взвешена и сочтена достойной для общения:

— Приму ваше предложение с благодарностью. Жаль, что сейчас я не могу уделить вам достаточно времени — прием гостей налагает свои обязанности. Но, надеюсь, вскоре у нас будет возможность поговорить более обстоятельно, — с этими словами жена британского посла протянула Нине визитную карточку. — Не стесняйтесь звонить мне.

— К сожалению, я еще не обзавелась такой же, — демонстрируя смущение, произнесла девушка.

— Думаю, милая панна, вам еще рановато обрастать столь официальными атрибутами, — улыбка леди Дианы стала отчетливее.

— Но, может быть, у вас найдется, где записать номер моего телефона? — продолжила Нина.

Почти незаметный за рослой фигурой дамы секретарь выдвинулся из-за ее плеча и протянул девушке блокнот и авторучку.

Так, еще один шаг к более тесному знакомству пройден. Но как медленно все происходит! Правда, теперь, когда появилась возможность общаться по телефону, дело, быть может, пойдет несколько быстрее?

На следующее утро девушку разбудил телефонный звонок:

— Подъем! — крикнул в трубку знакомый голос.

— А, Вечорек, привет. Ты чего так рано? — ответила заспанная Нина.

— Выезд по тревоге. Боевка собирается на дельнице в восемь ноль-ноль, — и послышались короткие гудки отбоя.

Едва успев глотнуть обжигающе-горячего черного кофе, девушка надела форму ZWM, проверила оружие и выскочила из квартиры — времени оставалось в обрез.

Когда группа Добровольного резерва гражданской милиции, куда входила Нина, выгрузилась из грузовика на окраине деревни, выстрелы уже затихли и только два трупа у плетня да подожженная хата свидетельствовали о том, что здесь побывали бандиты.

— Хлопцы, они там, у опушки! — вдруг крикнул один из парней, вставший на борт грузовика, опираясь одной рукой на кабину, а другой показывая куда-то в направлении темнеющего невдалеке леса. Вскинув ППШ, он дал очередь в ту сторону.

— Не жги патроны зря, дурила! — прикрикнул на него Лешек. — Тут с полкилометра будет, если не больше.

Боевка в полном составе запрыгнула обратно в грузовик, и тот, подпрыгивая на ухабах, понесся к опушке. Шагов за двести из леса застучали винтовки, раздалось несколько автоматных очередей. Совсем рядом противно взвизгнули пули, и ребята сноровисто попрыгали из кузова на землю, разбегаясь в стороны, залегая и тут же отвечая бандитам огнем. Толку с этого было мало, потому что стрелявшие были надежно прикрыты лесным подростом и кустарником, заполнявшими опушку. Однако бандитский обстрел неожиданно быстро умолк.

— Уходят! — через четверть минуты закричал кто-то из залегшей цепи, затем вскочил и бросился к лесу.

— Стой! Все на месте! — заорал Роман. — Вы трое — перебежками вперед, проверить опушку. Остальные прикрывают!

Однако бандиты действительно ушли вглубь леса, не захотев ввязываться в бой с отрядом ORMO. Один, два или три человека, имеющих соответствующие навыки, могут раствориться в чаще почти бесследно. Но банда, в которой явно больше десятка человек, такими способностями похвастаться не может. Боевка шла по следу, ясно различимому по примятой множеством ног траве, обломанным веточкам, отпечаткам сапог на влажных местах.

Ребята старались передвигаться как можно быстрее, время от времени, когда позволяла местность, переходя на бег. Но и бандиты не медлили, стремясь оторваться от настырных преследователей. Прошел час, другой, третий… Солнце стояло высоко в зените, а его лучи, пробивая зеленый полог леса, заставляли вспомнить о самых жарких июльских днях, несмотря на то, что уже приближался сентябрь. Внезапно лес оборвался, сменившись пологим склоном лощины, поросшей лишь редким кустарником. Там, где так же полого поднимался противоположный склон, стена леса вставала снова.

— Стой! — скомандовал Роман. — Не суйтесь на открытое место, могут обстрелять!

Он снова послал вперед разведку, и ребята, перебегая от кустика к кустику, старались рассмотреть, что делается на той стороне лощины. Видя, что разведчиков никто не обстреливает, один из парней сунулся вперед, выйдя из-за прикрытия лесных зарослей. И тут навстречу ему гулко ударил выстрел. Парень пошатнулся и упал лицом вниз. Затрещали ППШ его товарищей, но ответных выстрелов не было. Банда снова оттянулась вглубь леса.

Изнуряющая гонка продолжалась. Зедвуэмовцы никак не желали упускать врага, несмотря на наваливающуюся все сильнее и сильнее усталость. Приходилось давать ребятам краткие передышки — и снова вперед. Банда шла зигзагами, петляла, но ей никак не удавалось сбросить с хвоста упорных преследователей. Устраивать серьезную засаду бандиты не решались — видимо, считали, что огневое превосходство не на их стороне.

…Красное закатное солнце уже не проникало своими лучами между стволов деревьев, и на лес спускались вечерние сумерки. Какое-то время было еще достаточно светло, и измотанные до последней степени бойцы продолжали плестись, стараясь не потерять след банды, но вскоре наступила настоящая ночная тьма и стало уже не до поиска следов — самим бы лбом на дерево не налететь.

Встали на ночевку. Роман распределил часовых по сменам, расставил посты по периметру лагеря. Пожевали на сухомятку, чтобы не разводить костры: на свет вполне могла прилететь пуля да не одна. Нину растолкали около двух часов ночи, когда наступила ее очередь заступать на пост. Борясь с подступающим сном, она осторожно обходила свой участок ответственности, стараясь не напороться на что-нибудь в кромешной темноте. Шаг — остановка. Осмотреться… Хотя какое там — осмотреться! Не видно ни зги. Просто надо суметь почувствовать, что у тебя на пути, чтобы избежать неприятностей. И убедиться в этом, проведя рукой около себя. Еще шаг… Еще и еще… А потом обратно…

За спиной Нине почудился едва уловимый шорох. Острое чувство опасности заставило ее резко развернуться, вскидывая руку с пистолетом (ставший к вечеру неподъемно тяжеленным ППШ она оставила на месте ночевки). Это движение спасло девушке жизнь. Массивный нож, брошенный сзади сильной рукой и нацеленный ей в шею, вместо этого ударил в подбородок, глубоко вонзившись в кость аккурат под нижней губой. От боли и неожиданности Нина шлепнулась задом на землю, но успела нажать на спусковой крючок. Вслед за ее выстрелом почти мгновенно вспыхнула перестрелка, казалось, по всему лесу.

Попытка кучки бандитов застать боевку врасплох и вырезать спящих сорвалась. Противники стреляли друг друга почти в упор, и бой потому оказался настолько скоротечным, что девушка даже не успела толком прийти в себя, так и оставшись сидеть на земле с ножом в подбородке. Когда бой затих, Роман обратил внимание на ее отсутствие. После недолгих поисков товарищи окружили ее, не сразу разглядев в темноте, что с ней приключилось. В глухой черной ночи уже забрезжили первые признаки серых предрассветных сумерек, и стало, наконец, ясно, почему Янка не встает с холодной земли.

Первым среагировал Михась. Облапив своей ручищей рукоять ножа, он, недолго думая, с присущей ему недюжинной силой рванул его на себя, с первого же раза выдернув из подбородочной кости. Девушка вскрикнула от сильной боли, но тут же стало немного легче. Ей помогли подняться, и она сама обработала небольшую рану на подбородке, после которой у нее на всю жизнь остался памятный шрам.

Вечорек тем временем отозвал в сторону своего самого крепкого бойца и тихонько шепнул ему:

— Михась, это моя личная просьба. Постарайся приглядывать за Янкой в бою. Очень хочется ее сберечь.

— Понял, командир. Сделаю, не беспокойся, — Михась, несмотря на свою простоватость, успел, как и остальные ребята из боевки, заметить, что командир бросает на Янку неравнодушные взгляды и старается почаще проводить время в ее обществе. Роман был для него непререкаемым авторитетом, он почти боготворил своего командира и готов был в лепешку расшибиться, чтобы исполнить его просьбу.

Чувствуя приближение осени, а затем и зимы, когда укрываться в лесу будет значительно сложнее, вооруженные подпольные группы и просто бандиты заметно активизировались. Не раз и не два телефонный звонок заставлял Нину срываться из дома, на ходу проверяя оружие.

Но на этот раз звонили не с дельницы.

— Пани Речницка? — голос был смутно знакомый, и через несколько мгновений девушка догадалась. Секретарь. Тот самый, что торчал на пикнике за плечом леди Дианы.

— Да, это я. С кем имею честь?

— С вами хочет поговорить леди Гэйнер.

Стоит заметить, что «леди» в данном случае было лишь учтивым обращением, ибо муж леди Дианы был всего-навсего офицером Ордена Британской Империи, что не давало прав на рыцарство. Лишь в 1950 году он станет Рыцарем-Командором Королевского Викторианского Ордена, и тогда его жена сможет с полным правом носить наименование «леди» перед фамилией уже в качестве титула.

— Здравствуйте, панна Янина, — произнес гораздо более знакомый спокойный учтивый голос.

— Здравствуйте, леди Диана, — польстила собеседнице Нина, сочетая обращение «леди» с именем, на что имелось право только у дочерей титулованных родителей. — Очень рада вас слышать.

— Я так скучаю по вашему обществу, — голос дамы был по-прежнему ровным и спокойным.

«Врет ведь, зараза!» — подумала Нина, но затем ее мысли приняли несколько иное направление. — «А может, и не врет. Может, и вправду скучает. Не из-за моего отсутствия, конечно, но круг общения у нее, за некоторым исключением приемов или, скажем, посещения театров, очень узок. Одни и те же лица — можно и заскучать».

— Не могли бы мы встретиться сегодня у меня в резиденции? — продолжала жена британского посла.

Нина бросила взгляд на часы:

— Да, разумеется! В 16:00 вас устроит?

— О, благодарю, вы очень любезны. Я могу прислать за вами машину к 15:30, — похоже, инициатива в установлении более тесного знакомства переходила уже к леди Диане.

— Большое спасибо, не откажусь. Не могли бы вы записать адрес?..

Диана Гэйнер приняла девушку в своих личных апартаментах. Вышколенная прислуга моментально подала чай на две персоны, и потихоньку зажурчал разговор. Разумеется, польским языком леди владела еще довольно слабо. Хотя выяснилось, что Диана немного знает немецкий, который Нина урывками изучала в школе, это оказалось не слишком большим подспорьем.

Однако, как ни странно, именно языковые сложности способствовали несколько большей, чем это обычно допускается светским этикетом, открытости в их взаимном общении. Ведь не владея как следует языком, не сумеешь при его помощи выстраивать конструкции, в которых за светской учтивостью скрывается пустота и нежелание откровенности. При слабом владении языком не придашь своим фразам изысканную дипломатическую уклончивость. Самые простые фразы, выстроенные с весьма ограниченным словарным запасом, просто вынуждают собеседников раскрываться, хотя бы и помимо их желания.

Допив чай, леди Диана, испросив разрешения у своей новой приятельницы и, разумеется, получив его, закурила тонкую длинную сигарету, вставленную в длинный мундштук эбенового дерева. Нине пришлось предпринимать героические усилия, чтобы на ее лице не отобразилось то отвращение, которое она питает к табачному дыму…

Сегодня отец был в Варшаве, и вечером Нина отправилась к нему отчитываться о проделанной работе. Доложив в подробностях обо всех обстоятельствах сегодняшней встречи и о содержании их разговоров, девушка не утерпела и пожаловалась:

— Все бы ничего, но эта жердь постоянно обкуривала меня табачным дымом!

— А ты сама что, не куришь? — поинтересовался отец.

— Разумеется, нет! — с возмущением отвергла такую возможность девушка. — Ты же знаешь! Иногда закуриваю сигаретку, чтобы показать, что зажигалка-пистолетик у меня не просто так, а потом где-нибудь в пепельнице забываю.

— Напрасно, — буднично бросил Якуб. — Пора тебе становиться настоящей светской дамой. А у них принято курить. Так что тебе придется исправлять этот свой недостаток! — тон, которым были сказаны последние слова, не оставлял сомнений, что речь идет не о пожелании, а скорее о приказе. — Сейчас к нам должен прийти гость, — Речницкий немного оттянул рукав мундира, чтобы взглянуть на часы, — у него ты получишь кое-что необходимое для настоящего курильщика.

— Зажигалка у меня и так есть, пачку сигарет я давно уже на всякий случай в сумочке таскаю, чтобы при случае и закурить можно было, а что еще нужно? — удивилась Нина.

— Увидишь!

Да, папа, как всегда, не балует подробными объяснениями.

В этот момент раздался деликатный стук в дверь, и Якуб впустил в комнату хорошо знакомого генерала бригады из Генерального Штаба, пожилого, с проседью в волосах, но очень подтянутого.

— Привет, Яцек! Принес?

— Принес, принес, — вошедший устроился в кресле, достал из кармана генеральского кителя массивный серебряный портсигар, габаритами явно больше обычного, и положил его на стол.

— Янка, подсаживайся сюда, я проинструктирую тебя, как с ним обращаться, — обратился к девушке Яцек.

— С портсигаром? — недоуменно переспросила она.

— С портсигаром! — подтвердил сотрудник Генерального Штаба.

— А чего с ним обращаться? Открыл-закрыл, наполнил сигаретами… — продолжала недоумевать Нина.

— Вопросы пока оставь при себе, придвигайся и смотри! — прервал дочку Речницкий.

— Нажимаешь на этот рычажок — срабатывает вмонтированная в корпус портсигара зажигалка, — начал объяснения Яцек. — Действие зажигалки надо время от времени демонстрировать окружающим, чтобы не порождать сомнений насчет размеров этой вещицы. Но слишком часто это делать не стоит, — седовласый генерал захлопнул крышечку зажигалки, потушив огонек, а затем заговорил снова: — Если надавить вот на эту кнопочку, портсигар открывается. Заполняешь его сигаретами — обрати внимание, он рассчитан и на то, чтобы в него поместились дамские удлиненные сигареты, — и пользуйся. Главное, не забывай его почаще забывать в нужном месте, — скаламбурил Яцек с мимолетной улыбкой.

Зачем надо забывать этот портсигар, Нина и не подумала спрашивать. Давно отучили. Надо будет — скажут. А если не надо, то, значит, не надо.

— Учти, Янка, — заговорил Речницкий, — если вздумаешь этот портсигар разбирать, чтобы полюбопытствовать, что там внутри, — руки оторву. Вместе с головой.

Тут у всегда невозмутимого Яцека пробился смешок:

— Да брось ты, Якуб! Лучший способ избавиться от искушения — поддаться ему, — цитируя Оскара Уайльда, он назидательно поднял вверх указательный палец. — Будет проще, если сейчас она разберет эту вещицу под нашим присмотром: и не сломает ничего, и любопытство удовлетворит. Тогда уж точно можно будет спать спокойно и не гадать — полезет она внутрь или не полезет, — он достал из кармана небольшую отвертку и передал ее Нине:

— Открывай портсигар!

Нина нажала на маленькую кнопочку и открыла крышку с красивой гравировкой.

— Вот здесь, где смонтирована зажигалка, виднеется крохотная щелка. Если всунуть туда отверточку и немного нажать… — девушка тут же проделала те манипуляции, которые Яцек обрисовал словесно, — то отскочит вот эта тоненькая планочка и откроются два крепежных винта…

И точно, показались головки двух маленьких винтиков. С помощью миниатюрной отвертки Нина стала отвинчивать их один за другим.

— Теперь ты можешь подцепить отверткой и снять защитную крышку. Вуаля!

Нина с интересом разглядывала открывшиеся ей внутренности портсигара. Большую часть пространства за снятой крышкой зажигалки занимал толстый металлический цилиндр, из торца которого высовывался проводок, тут же исчезавший в корпусе. [4]

— Ну и что? — подняла взгляд на Яцека девушка. — Чего тут интересного? Разве что пузырек для бензина малость великоват. Можно было и поменьше сделать, тогда и портсигар был бы не такой громоздкий.

— Поменьше не получилось, — развел он руками, — ведь там еще и немного бензина поместиться должно, — губы его на мгновение сложились в мягкую улыбку. — Но это к делу не относится. Главное, что тебе нужно знать… — он взял в руки портсигар и забрал у Нины отвертку, — вот это отверстие рядом с колечком, регулирующим выдвижения кремня, — кончик отвертки указал на нужное место, — всегда должно оставаться чистым. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы туда попадала грязь, потому что достать ее оттуда сможет только специалист, — аккуратно вернув на место все детали, он захлопнул портсигар и отдал его девушке: — На, владей!

Пока Нина убирала тяжелый портсигар в сумочку, генерал Речницкий обратился к Яцеку с вопросом:

— А с записью сигнала все готово?

— Да. Там все устроили максимально чисто — три квартиры в доме напротив выкупила частная радиомастерская. Самая настоящая, — добавил он. — Среди их барахла легко спрятать нашу аппаратуру, а для самих работников радиомастерской объяснение простое — хозяин балуется изобретениями и мастерит всякое-разное еще с двумя своими приятелями, такими же сумасшедшими радиолюбителями. Тем более что оба мастера по ремонту и охранник — тоже наши люди, а из непосвященных там только приемщики, экспедитор и уборщица, которую в комнату хозяина допускать не будут.

— Так что, можем начинать?

— Нет, — качнул головой Яцек. — Специалисты закончат настройку через день-два. Вот тогда и можно будет предпринять первую попытку.

— Янка! — Речницкий повернулся к своей дочери. — На сегодня свободна. Когда и где именно забыть портсигар — доведу до тебя позднее.

Сегодня, когда боевка зедвуэмовцев в очередной раз собралась по тревоге, Роман сообщил обнадеживающую новость:

— На этот раз местная милиция вроде бы установила, где логово бандитов.

— Хорошо бы, — отозвался Лешек, — а то надоело уже: ловишь их за хвост, а кроме хвоста и не ухватишь ничего. А то и хвост выскальзывает!

Спешно перепрыгивая через борта грузовиков и растягиваясь цепью, в лес с трех сторон вошли два отряда ORMO и подразделение местной милиции. На милиционеров посматривали с завистью: автоматы, пусть и разнокалиберные — немецкие MP-40, русские ППШ и ППС, английские «Стэны» — были практически у всех, но больше всего завистливых взглядов бросали на два пулемета MG-34. Такого оружия у добровольцев не было.

Под ногами уже шуршали осенние листья, но начавшийся листопад не успел еще как следует обнажить кроны деревьев, украшенные самыми разнообразными сочетаниями зеленых, желтых и красных оттенков. Нине, однако, некогда было любоваться на эту красоту. Надо было следить за тем, чтобы не нарваться на бандитскую засаду или не наступить ненароком на мину — у бандитов такое добро водилось нечасто, но все же водилось. Кроме того, подобный подарочек вполне мог заваляться и с войны. Да и просто наткнуться на какую-нибудь гадюку не было желания.

Сведения у милиции на этот раз оказались точными — лагерь банды взяли в кольцо и после короткого, но ожесточенного боя положили почти всех. Прорваться если кому и удалось, то это были единицы. Михась, крепко затвердивший поручение командира, как тень, следовал за Ниной, которая одной из первых ворвалась в становище бандитов и закружилась в хаосе схватки, непрерывно перемещаясь и не давая себя зажать. Уйти от ее выстрелов почти никому не удавалось, равно как и поймать на мушку ее саму.

Но… Сухой щелчок — в магазине кончились патроны. Этот магазин был вторым — и последним. В этот момент девушка оказалась нос к носу со здоровенным толстяком. Вскинув руку с пистолетом, он нажал на спуск, Нина резво ушла в сторону, и раздавшийся выстрел не причинил ей вреда. Инстинктивно она качнулась в противоположном направлении, сбивая противнику прицел, и лишь потом заметила, что пистолет толстого верзилы встал на задержку. Недолго думая, тот сунул пистолет за пояс и выхватил нож.

Когда нож неожиданно для бандита перекочевал в руку девушки, он на мгновение опешил, и этого замешательства было достаточно, чтобы Нина успела всадить ему клинок под правое ребро, намереваясь достать до печени. Неожиданное сопротивление, которое встретил нож, напомнило ей о резиновом «дяде Васе», на котором приходилось отрабатывать ножевые удары еще в Москве. Попытка вырвать нож и ударить еще раз не удалась — было такое впечатление, что клинок засел не в плоти, а скорее в кости или в дереве. В любом случае медлить не приходилось, и девушка отскочила в сторону, разрывая дистанцию. Вот тебе и толстяк! Там оказались одни мышцы, да что мышцы — прямо воловьи жилы какие-то.

Верзила посмотрел на Нину, злобно ощерившись, весь напрягся, и вдруг клинок, торчащий в его туше, задрожал и стал медленно выползать из тела. Теперь уже Нина на мгновение растерялась, но тут из-за ее плеча вылетел Михась и со всей силы приложил противника по макушке, заставив того рухнуть на колени. Выстрел кого-то из ребят поставил точку в этом деле. В полном смысле слова точку — на этом бой и закончился.

Когда все стихло, к Нине подошел Роман. Разгоряченная азартом схватки, она не сразу уловила смысл его слов:

— Янка, там двое наших попали в волчью яму…

Смотреть на это без содрогания было невозможно. Двое парней висели в яме на кольях, глубоко вошедших в их тела. Оба были еще в сознании, но уже не могли даже кричать от боли, а лишь хрипели с кровавой пеной на губах. Роман подошел к самому краю ямы. Его рука с пистолетом медленно пошла вверх, затем остановилась… Затем снова стала подниматься — и упала обратно. Нина сунула руку в маленький кармашек, пришитый изнутри к поясу юбки, зацепила там три патрона, затолкала их в магазин своего маленького пистолетика, загнала его в рукоять, передернула затвор, сделала шаг вперед, прошептала: «Простите, товарищи…» — и, закусив губы, дважды выстрелила.

Это оказался не последний случай, когда ей пришлось исполнять роль ангела смерти для своих. Остальным не хватало решимости и, увидев, что Янка справилась с этой тяжкой необходимостью, с облегчением уступили право избавлять своих товарищей от мучений ей. Ведь попасть в руки бандитов нередко было пострашнее смерти. Разрывание человека пополам между двумя согнутыми деревьями было ужасной казнью, но тут, во всяком случае, смерть наступала довольно быстро. Хуже было тем, для кого устраивали казнь гораздо более долгую и мучительную — сажали на кол или вспарывали живот, выпуская внутренности, да так и бросали, не добивая…

После этих случаев Нина ощутила, что ее авторитет в боевке поднялся на какую-то новую ступеньку. Но одновременно все нередкие прежде попытки некоторых ее товарищей поухаживать за девушкой прекратились — как отрезало. Лишь Роман по-прежнему стремился побольше времени проводить в ее обществе.

Последовавший вскоре за этими событиями выезд на генеральскую охоту, которую Нина очень не любила, она восприняла в качестве так необходимой ей отдушины. Служебные дела отпустили не всех желавших принять участие в этом развлечении, и Бронислав Полтуржицкий, страстный охотник, спросил генерала Речницкого:

— Слушай, дочка твоя, кроме как из пистолета, стрелять умеет?

— Справится, — не вдаваясь в подробности, бросил Якуб.

— Ну так вручи ей ствол и пусть становится с краю — у нас мужиков на все номера не хватает.

Саму девушку никто и не подумал спрашивать. Когда она попыталась вякнуть отцу, что ей это все даром не нужно, он устало промолвил:

— Ну, доча, не ерепенься. Жалко тебе, что ли, постоять часок?

Вот и вышло так, что Нине сунули в руки карабин и поставили одним из номеров. Вовсе не собираясь ни в кого стрелять, девушка отыскала подходящий пенек и пристроилась там с книжкой, которую предусмотрительно захватила с собой.

Увлеченная чтением, она подняла голову только тогда, когда в нескольких шагах от себя услышала грозный храп. Прямо перед ней стоял благородный олень с роскошными ветвистыми рогами, по семь отростков на каждом, и налитыми кровью глазами. Самец в период гона — а как раз шел конец сентября — страшный зверь. Олень всхрапнул еще раз, нагнул голову…

Снова воспринимать все происходящее вокруг себя Нина смогла только тогда, когда осознала себя сидящей в развилке небольшого деревца, росшего неподалеку. А внизу храпел и рыл копытами землю рассвирепевший олень. Удар рогами в дерево заставил нетолстый ствол сильно покачнуться, а Нину — изо всех сил вцепиться руками в ветки. Еще удар, еще и еще…

Дерево раскачивалось резкими рывками, да так, что удержаться на нем становилось мудрено. Нина со страхом ожидала, что случится, если пальцы не выдержат и ветви при очередном ударе вырвутся у нее из рук. В миг краткой паузы между ударами она выпустила из рук ветви и обняла двумя руками ствол. Однако и это мало помогало — рывки становились едва ли не сильнее и чаще, так что кольцо ее рук вот-вот грозило разжаться…

Но тут удары неожиданно прекратились. Девушка бросила взгляд вниз, чтобы понять, что случилось: не решил ли олень уйти, видя бесплодность своих усилий?

Нет, он вовсе не ушел. Самец, продолжая зло всхрапывать, лишь отошел немного, явно намереваясь разбежаться и долбануть по дереву со всей мочи. Девушка не стала дожидаться результатов этой атаки, сдернула карабин с плеча и всадила красавцу-оленю пулю в голову, немного пониже развилки между рогами. Жалко было этого неукротимого и великолепного в своей ярости зверя до невозможности, убивать его совершенно не хотелось, но падать с дерева ему на рога хотелось еще меньше. Так у Нины появился ее первый и единственный охотничий трофей.

По возвращении в Варшаву Нина первым делом набрала номер британского посольства:

— Леди Диана? — девушка нарочито не переходила на польское «пани», хотя телефонный диалог шел по-польски. — Добрый вечер! Когда вам было бы удобно продолжить нашу языковую практику?

Получив приглашение на следующий день, Нина задумалась. Портсигар, чем бы он ни был (а девушка сразу поняла, что он каким-то образом позволяет подслушивать разговоры), был готов к работе, и его уже приказано пустить в ход. Однако не будет ли его появление слишком неожиданным? Ведь ей очень редко доводилось демонстрировать на приемах зажженную сигарету, и потому лучше будет сначала создать убедительный мотив в глазах жены британского посла.

Прибыв к леди Диане на five-o-clock (пятичасовой чай), Нина успела обсудить с ней погоду, варшавские магазины, жен польско-советских генералов, пока, наконец, леди не решила закурить сигарету в длинном мундштуке черного дерева с тоненькой окантовкой из черной бронзы.

— Вы позволите к вам присоединиться?

— Разумеется, милочка! — едва заметным кивком жена посла подкрепила свое разрешение. — Но разве вы курите? Вот не замечала…

— Балуюсь иногда, — смущенно отозвалась девушка, доставая из сумочки портсигар, извлекая из него сигарету, вставляя в янтарный мундштук и прикуривая от встроенной в портсигар зажигалки.

— О, какой интересный мундштук, — заинтересовалась леди. — Это ведь янтарь, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — улыбнулась девушка. — Изделие местных мастеров.

— Я была бы не против приобрести такой же, — задумчиво промолвила Диана после паузы, откинувшись на спинку дивана и успев неторопливо сделать несколько затяжек. Своими серыми глазами на сухощавом, слегка вытянутом лице она смотрела прямо перед собой, казалось, ни на чем не сосредотачивая взгляд.

— Это очень просто, — ответила Нина, вынув докуренную до половины сигарету из мундштука, затушив ее и оставив в пепельнице. Пустой мундштук она протянула британской леди: — Возьмите.

— Что вы, что вы! — жена посла не стала брать предложенную ей вещь. — Спасибо, конечно, но я вполне в состоянии приобрести такой сувенир сама.

— Боюсь вас огорчить, но сейчас вы вряд ли легко найдете в продаже изделия из янтаря. Война все разрушила, и этот промысел — тоже, — пояснила девушка. — Сейчас такую вещицу можно купить только случайно.

Хотя Нина говорила в большей мере наобум, нежели на основе точного знания конъюнктуры янтарного рынка, ее слова были очень недалеки от истины. Сооружения янтарного карьера в Пальмникене были взорваны, а сам карьер — затоплен. Те немцы, которые ранее занимались мелким частным промыслом по добыче янтаря, либо бежали с наступлением советских войск, либо имели гораздо более насущные заботы, а уже осенью этого года (1947-го) предстояла депортация оставшихся в Германию. Каналы доставки янтаря из Восточной Пруссии в Польшу прекратили свое существование, и польские ремесленники-камнерезы лишились поступления янтарного сырья.

— Думаю, мне будет гораздо легче раздобыть подобную безделушку, нежели вам, — продолжала настаивать Нина.

— Вы так любезны, — бледные губы леди растянулись в улыбке, — но я не могу оставить вас совсем без мундштука. — Женщина встала, подошла к туалетному столику, на котором стояли коробка с сигарами, сигаретница, гильотинка, настольная зажигалка, и вернулась обратно с длинным мундштуком из полированного временем бамбука, опоясанного декоративными золотыми колечками.

— Вот, примите от меня в ответный подарок.

— Право же, не стоило беспокоиться, — проявила ответную вежливость девушка, но отказываться от предложенного подарка не стала.

Возвращаясь домой, Нина никак не могла определиться: перешли их отношения с леди Дианой из разряда просто приятельских в разряд дружеских? По всему выходило, что еще нет, и это вызывало опасения за безболезненный исход операции с портсигаром.

Следующий раз девушка оказалась в апартаментах жены британского посла на небольшой домашней вечеринке. Сам факт приглашения на нее был знаком дальнейшего сближения с разрабатываемым объектом, и успех следовало развить и закрепить. Но как?

Когда дамы удалились на несколько минут в курительную комнату, леди Диана не смогла не выразить вслух то восхищение, которое она не позволяла себе продемонстрировать на публике:

— Ах, пани Янина, у вас просто удивительной работы украшения!

— Фамильные, — небрежно бросила Нина, чуть заметно пожав покатыми плечами, и от этого движения на ее шелковистой коже вспыхнули искрами небольшие бриллианты, отразив свой отсверк в глубине крупных, густой зелени изумрудов, из которых было собрано колье. Повинуясь внезапному побуждению, девушка закинула руки за шею, расстегнула замочек — и тут же колье перекочевало на плечи леди Дианы.

— Нет-нет, это невозможно! — женщина почти всерьез попыталась удержать руки Нины, но безуспешно. — Я не могу принять от вас такой жертвы!

— Пусть фамильные драгоценности Потоцких станут для вас знаком того уважения, которое лучшие люди Польши питают к своим британским союзникам, — произнесла в ответ девушка, снимая со своей руки изумрудный браслет и надевая его на руку англичанки. А вот про изумрудные сережки она от волнения забыла, оставив их у себя в ушах.

(Сколько потом у Нины было проблем из-за этих сережек! На списание казенного изумрудного гарнитура была истрачена куча времени и нервов, исписана груда казенных бумаг. Но настоящие проблемы начались, когда девушка решила сдать изумрудные сережки. Бюрократия встала на дыбы. Как? Гарнитур ведь уже списан! Откуда же тогда взялись серьги? Не должно быть никаких серег! На то, чтобы оформить их возвращение в «закрома Родины», изматывающей возни потребовалось куда больше, чем на списание всего гарнитура.)

Диана заметно смутилась, но более не возражала. Подойдя к зеркалу, она полюбовалась, как смотрится на ней этот шикарный подарок, затем подошла к Нине, растрогано обняла ее и, кажется, даже хлюпнула носом.

— Что вы, леди, право, не стоит… — пробормотала девушка.

— Зови меня просто Ди, — попросила супруга британского посла, — и давай будем на ты. Во всяком случае, между собой, — не преминула добавить она.

— В таком случае, зовите… зови меня просто Янка, — ободряюще улыбнулась Нина, в то время как англичанка изящно промакивала платочком глаза и нос.

— Я скажу охране, Янка, чтобы тебя пропускали в посольство и без предварительного уведомления. Приходи ко мне, когда вздумается!

А вот это был поистине королевский подарок! Стоит ли говорить, что от сильных переживаний Нина забыла свой красивый серебряный портсигар на столике в курительной комнате?

Это был прекрасный предлог уже на следующий день к вечеру заявиться к леди Диане с извинениями и получить свой портсигар обратно. Судя по всему, если служба безопасности посольства и проявила интерес к этому предмету, то не нашла в нем ничего предосудительного. Так что Нина стала регулярно «забывать» портсигар в различных помещениях посольства. Однажды любезность британских дипломатов дошла до того, что забытую вещицу доставили девушке прямо на дом с посыльным.

Досадовать приходилось лишь на то, что это устройство не удавалось подкинуть в самые интересные комнаты. Внутренние помещения посольства вовсе не были набиты охраной, которая торчала бы на каждом углу. Охрана была, и очень бдительная, но весьма немногочисленная. Однако стоило посетителю, передвигающемуся по посольскому особняку без сопровождения хозяев, преступить некую невидимую черту, как рядом с ним тут же бесшумно возникали два пепельных дога. Они сопровождали посетителя повсюду и без крайностей, но весьма убедительно блокировали любые действия, казавшиеся им подозрительными.

И все же Нина предприняла попытку подружиться с этими псами. Если вы помните, она с детства привыкла к присутствию дома всякой живности (у них успели побывать беркут, сова, камышовый кот, песчаный удавчик, свинья, дрофа и еще куча всяческих зверей) и обладала способностью быстро находить со зверьем общий язык. Но ее попытка уговорить для начала хотя бы одного из догов поцеловаться оказалась безуспешной. Дог жалобно скулил, поджимал под себя хвост, ложился на грудь и нервно перебирал передними лапами, заискивающе глядя на девушку, и при этом глаза у него принимали донельзя печальное выражение, но оставался верен своему долгу.

В середине октября Нина присоединилась к отцу в уже привычном генеральском выезде на охоту. Помня о добытом ею олене, охотники, не желая слушать никаких возражений, снова поставили ее одним из номеров. И снова загонщики выгнали добычу именно на нее. Только на сей раз это оказался не олень, а олениха с олененком.

Увидев человека, олениха замерла, а затем попыталась своим телом оттеснить олененка обратно в лесной подрост, из которого они только что выскользнули. А тот, не обращая внимания на усилия матери, пытался ткнуться мордочкой ей под брюхо, чтобы насосаться молока. Глядя в большие темные глаза оленихи, Нина крикнула:

— Беги, глупая!

Олениха только вздрогнула и продолжала свои попытки закрыть собой малыша и запихнуть его поглубже в кусты. Тогда девушка вскинула ружье и выстрелила в воздух. Олениха чуть присела и тут же в грациозном прыжке метнулась в заросли, а олененок — за ней.

Грохнул запоздалый выстрел с соседнего номера, а еще через несколько минут вокруг Нины стали собираться раздосадованные упущенной добычей генералы. Над поляной повис густой мужской мат. Но и девушка не осталась в долгу:

— Сволочи! Фашисты! — орала она на генеральскую компанию. — В детей стреляете! Самих бы вас за это… — и в самом деле, по ее рассвирепевшему виду можно было решить, что она не остановится перед тем, чтобы пустить в ход еще остававшийся в двустволке один заряд. Боевые командиры дружно навалились на разошедшуюся девчонку, выкрутили у нее ружье, а отец, крепко ухватив Нину за локти, отвел к машине и приказал:

— Вот здесь и сиди! И носу не высовывай! — и, чуть помедлив, уже потише пробормотал: — С ума сошла… Порвали бы тебя за милую душу.

С этого момента все выезды Нины на охоту строго ограничивались ролью шофера при пане командующем.

А 20 октября 1947 года стало известно о побеге из Польши бывшего вице-премьера Станислава Миколайчика. Этот побег, совершенный из Варшавы в Гдыню в грузовике, перевозившем багаж британского консула на судно «Панславия», неожиданным образом внес заметные перемены в жизнь девушки. Вслед за Миколайчиком страну покинули и некоторые другие политики, ранее ориентировавшиеся на вице-премьера. Среди них оказался высокопоставленный чиновник из прежнего Временного коалиционного правительства, которого Нина встречала в скаковом клубе на ипподроме в Служевце, куда она попадала вместе с отцом — заядлым кавалеристом. Несколько раз этот деятель попадался девушке на глаза и тогда, когда совершал прогулку верхом от ипподрома до Лазенковского парка по улице Пулавской, выходившей почти к самой школе-интернату. Не обратить на него внимания было мудрено — не так уж часто по улицам Варшавы разъезжали всадники на породистых лошадях. И, кроме того, пожилой, тучный отставной генерал был обладателем пышных седых усов, которые он неизменно подкрашивал, но так, что усы почему-то приобретали заметный зеленоватый оттенок.

После его бегства в Лондон вслед за Миколайчиком в конюшнях скакового клуба остался без владельца необъезженный вороной жеребец-годовичок чистокровной скаковой породы (english thoroughbred, иначе — английская чистокровная). Узнав об этом, Нина загорелась желанием познакомиться с ним поближе и, если выйдет, забрать его себе.

Жеребца только начали приучать к седлу, и потому он стоял в деннике оседланный. Нине этот конь полюбился с первого взгляда.

— Как же тебя зовут, красавец? — тихонько вымолвила она, в восхищении разглядывая его сквозь прутья решетки. Стоявший рядом конюх уловил вопрос и подсказал:

— Ноцны Везувиуш [5], от Чарны Астры и Фламандца.

Девушке это имя совершенно не понравилось — длинное и неудобовыговариваемое. Она немедленно перекрестила коня, со свойственной ей решительностью заявив:

— Я буду звать тебя Гвяздка! [6].

Конечно, довольно странно было присвоить жеребцу типично кобылье имя, но уж больно выразительно смотрелась белая звездочка на лбу вороного коня. Нина недолго думая сдвинула в сторону дверь денника и проскользнула в стойло:

— Ну, давай поцелуемся? — и с этими словами девушка действительно обняла его за шею и стала целоваться (ей особенно запомнились нежные бархатистые губы коня). Гвяздка фыркал, косился на нее фиолетовым глазом, но не упирался. Нина взяла его за уздечку, вывела из стойла и попыталась вскарабкаться в седло. С большим трудом ей это удалось. Из-за своего небольшого роста она не доставала до стремян, а снова слезать и переседлывать коня, укорачивая стремя, ей было лень (тем более что в результате запрыгнуть в седло будет еще труднее!), и поэтому она просто слегка толкнула его пятками в бока. Не привыкший к подобной фамильярности, да и вообще не носивший еще на себе человека, жеребец рванул с места стрелой и вылетел из ворот конюшни. Конюхи попытались было его перехватить, но он лягался так, что все сочли за благо отскочить в стороны.

Запертые ворота клуба нисколько не смутили жеребца. Гвяздка подскочил к забору скакового клуба, птичкой перемахнул через него и, оказавшись на большом пустыре рядом с ипподромом, усиленно принялся скидывать с себя свою наездницу, выделывая умопомрачительные прыжки. Нина судорожно вцепилась ему в гриву, сползла с седла вперед, почти на шею, упершись в седло задом. Забежав на расположенное неподалеку малюсенькое кладбище, конь понесся по центральной аллее, но перед оградой, вдоль которой тянулись густые заросли шиповника, резко затормозил, и Нина полетела через его голову прямо в эти кусты. Колючки шиповника прорвали в ситцевом платье, надетом на ней, немалое число дыр. Все платье повисло клочьями, от множества ссадин и глубоких царапин по телу текла кровь, вдобавок ей в кожу впилось бесчисленное количество заноз от колючек, да и шлепнулась она весьма чувствительно. Пока Нина продиралась сквозь колючие кусты, чтобы выбраться из глубины зарослей шиповника, она расцарапалась еще больше. От боли и от обиды на коня и на собственную неумелость она села на землю и расплакалась, что случалось с ней крайне редко.

Гвяздка, все это время неподвижно стоявший недалеко от места ее падения, подошел к Нине и стал слизывать с нее кровь — видно, пожалел. Нина в раздражении взвыла:

— О-о, rany Boskie! [7] — и отмахнулась от него: — Уйди, зараза, видеть тебя не хочу!

Затем она встала и поплелась к конюшням. Гвяздка зашагал вслед за девушкой, затем обогнал и опустился перед ней на колени передними ногами. Нина, пребывая в неостывшем еще раздражении, обошла его и поплелась дальше. Жеребец снова обогнал ее и опять встал перед ней на колени. Тогда Нина все же решила воспользоваться столь любезным приглашением, вскарабкалась в седло, и они потихоньку подъехали к забору. Где, с какой стороны были ворота, Нина не сумела сориентироваться. Чувствовала она себя отвратительно, сознавая, что медицинская помощь — и достаточно срочная — ей отнюдь не помешает.

— Гвяздка, надо прыгать, — попросила она и на всякий случай снова сползла с седла вперед, вцепившись в гриву. Конь немного отошел от ограды, коротко и стремительно разбежался, а затем повторил свой прыжок через забор.

Когда с верховой прогулки в скаковой клуб вернулся отец, можно себе представить, что он испытал, застав дочь в разодранном платье, всю в крови, в синяках, ссадинах и царапинах… В деннике повисла густая смесь польских и русских ругательств.

— Пан генерал, пан генерал… — осмелился влезть под горячую руку один их конюхов, — не надо так ругаться при молодой паненке… Она сама объездила этого жеребца, а к нему другие жокеи боялись сунуться!

— Потому и ругаюсь! — почти уже незлобиво ответил Якуб. — Ведь шею себе могла свернуть, глупая! А вы куда смотрели? Не могли удержать девчонку? — генеральский гнев поменял свое направление.

— Но как же, пан генерал? — удивился конюх. — Как же мы можем помешать шляхетной паненке, да еще такой отважной?

— Сумасшедшей, вы хотите сказать? — проворчал генерал. Речницкий оглянулся на свою дочь, которая стояла, вцепившись обеими руками в прутья решетки денника, явно хотел выпалить еще что-то, но сдержался, глубоко вздохнул несколько раз, и в его взгляде ярость постепенно сменилась нежностью. В распахнутые двери конюшни вбежал приглашенный с ипподрома доктор с небольшим саквояжем.

— Ох, панна! Как же это вас так угораздило? — сочувственно пробормотал он. — Сможете сами дойти до моего кабинета?..

Нина смогла вернуться в клуб только через три дня. После того, как из нее извлекли многие десятки заноз, она некоторое время температурила, а когда пришла в себя, то тут же заявилась в конюшню, вся изукрашенная пятнами йода. Нина принесла своему любимцу в подарок яблоки и морковку. Яблоки Гвяздка есть не стал, а морковку с удовольствием схрумкал и сам начал подлизываться к девушке — вплоть до того, что не хотел выпускать ее из стойла, прижимая корпусом к ограждению. Упрямства обоим было не занимать, и в результате жеребец, стараясь удержать девушку, напирал на нее так, что, в конце концов, наступил копытом на мизинец (который — видимо, на добрую долгую память — с тех пор всю оставшуюся жизнь отдавал болью при неосторожном прикосновении).

В среду, 26 ноября, Нине позвонил отец:

— Привет, дочурка, как дела? Как учеба?

— Привет, папа. Учеба? Идет помаленьку… — девушка сразу почувствовала, что звонок продиктован не заботой о ее успехах в школе. И в самом деле, следующими словами генерала были:

— Собирайся, сегодня придется покрутить баранку.

Встретившись с отцом в номере гарнизонной гостиницы, она заметила, что отец напряжен, как перед сложным заданием, и напряжен, пожалуй, больше обычного.

— Пистолет с собой? — отрывисто спросил он сразу после того, как обнял дочку.

— А где ж ему быть? — удивилась Нина.

— Возьми вот этот, — Якуб вынул из кармана и протянул ей Walter PPK. — Твой — слишком хороший след. Сейчас поедем в тир, надо будет хотя бы немного пристреляться.

«След? О чем это он?» — мелькнула у нее мысль, но задавать вопросы Нина не стала. Надо будет — папа скажет.

После того, как девушка израсходовала несколько магазинов, добившись довольно уверенного попадания «в яблочко», они с отцом отправились в ресторан пообедать. Генерал болтал о каких-то пустяках, снова интересовался учебой Нины в интернате, спрашивал о делах в боевке ZWM, рассказывал о подрастающих сыновьях, но она чувствовала постоянное скрытое напряжение, которое не отпускало отца. Наконец, закончив обед, они вернулись в номер. Речницкий куда-то позвонил, назвал себя, и через несколько секунд положил трубку, коротко скомандовав:

— Едем в Прагу!

Понятно, что речь шла не о предместье Варшавы — чтобы добраться туда, Якубу вовсе не было нужды вызывать Нину. Маршрут из Варшавы через Вроцлав на Прагу был ей уже знаком, и вскоре «Студебекер» набирал скорость на шоссе, а деревья вдоль обочин мелькали в окнах все быстрее и быстрее. К вечеру автомобиль достиг пражских предместий, но вместо того чтобы направиться в город, генерал велел свернуть направо и выехать на шоссе Дрезден — Прага.

«В советскую оккупационную зону, что ли, собрался?» — подумала девушка. — «Но зачем таким кривым путем?» Тем временем машина достигла какого-то городка километрах в сорока от Праги, и здесь, в проулочке у придорожного трактира, Речницкий приказал остановиться.

— Будем ждать «Шкоду» с пражскими номерами, идущую из Германии, — пояснил он, — и садиться ей на хвост.

— А номера какие? — уточнила Нина.

— Я знаю, какие, — успокаивающе махнул рукой Якуб и продолжил краткий инструктаж. — Приготовь «Вальтер». Твою игрушку светить нельзя, — напомнил он. — Догонишь «Шкоду», остановишь — хоть на таран иди, — и валим всех. Свидетелей не оставляем.

На городок наползали серые сумерки, стал накрапывать противный мелкий дождик. Чтобы следить за шоссе, приходилось то и дело включать «дворники». Больше часа пролетело в томительном ожидании, когда вдруг генерал азартно воскликнул:

— Она! Трогай!

Водитель «Шкоды» быстро обнаружил хвост и погнал машину на предельной скорости. Вероятно, он надеялся достичь узких улочек центра Праги, где главную роль будет играть не мощный мотор «Студебекера», а знание проездов, тупиков и дворов в городе с запутанной средневековой планировкой. По той же причине Речницкий намеревался решить дело как можно быстрее, не давая преследуемому скрыться в лабиринте пражских улиц. Хотя генералу совсем не по душе была рискованная езда (да и само задание, похоже, также), он процедил сквозь стиснутые зубы, еще раз повторяя уже данные инструкции:

— Прижимай их к обочине. Всех, кто в машине, — ликвидировать. Работаешь только «Вальтером»! — и сам потянул из кармана пистолет.

«Студебекер» играючи обошел маломощную «Шкоду» и стал подрезать ей путь, заставляя остановиться, — бронированному монстру была нипочем опасность столкновения с этой малолитражкой. Водитель «Шкоды», пытаясь обойти машину преследователей, слишком сильно подал к обочине. Завизжали тормоза, водитель начал выкручивать руль в другую сторону, но поздно — его машина, врезавшись крылом в дерево, остановилась. Нина выскочила из машины, на ходу стягивая тонкие лайковые перчатки (профессионалы предпочитают в перчатках не стрелять — точность снижается). Тут она услышала предостерегающий оклик отца: «Не трогать руками!» Прекратив попытки снять перчатки, она выхватила «Вальтер» и распахнула ближайшую к ней левую дверцу автомобиля. Шофер «Шкоды», явно травмированный при столкновении, но не потерявший сознания, как раз пытался вытянуть из-под сиденья автомат, но не ему было соревноваться в скорости с Ниной — и он поймал первую пулю. Пассажир же, сидевший на переднем сиденье, будучи без сознания, наполовину вывалился наружу через открывшуюся при столкновении правую дверцу и получил контрольный выстрел в голову.

— Проверь документы! — крикнул отец, стоя рядом с машиной с пистолетом в руке.

Во внутреннем кармане пассажира нашлось удостоверение, но вечерние сумерки уже настолько сгустились, что разобрать что-либо удавалось с большим трудом. Нина сунула руку в левый карман юбки, достала пистолетик-зажигалку и при свете маленького язычка пламени попыталась рассмотреть буквы.

— Какая фамилия? — снова крикнул Якуб.

— Тихомиров! — отозвалась дочка, задув огонек и сунув зажигалку обратно в караман.

— Удостоверение на место — и уезжаем!

Разумеется, Нина так никогда и не услышала ни слова о том, кого и зачем ей пришлось прикончить. Лишь много десятилетий спустя она узнала убитого ею человека на фотографии в одной книг, посвященных работе спецслужб. Но причины этой акции так и остались для нее загадкой — как и то, почему она была поручена генералу из Войска Польского.

Дождливый ноябрь сменился сухим и слегка морозным декабрем. В воскресенье, 21 декабря, боевка Мокотовской дельницы ZWM в полном составе выехала в лесок под Варшавой — на очередную тренировку. Но, поскольку день был не совсем обычный, то и закончился он необычно. Как же было не отметить день рождения товарища Сталина? Заодно не помешает и согреться на декабрьском морозце.

Появились на свет кружки — эмалированные и алюминиевые, забулькала жидкость во флягах, обтянутых сукном. В руки Нине тоже дали немаленьких размеров кружку. Буль-буль-буль… Прозрачная жидкость с характерным запахом наполнила емкость до краев.

— За здоровье товарища Сталина — до дна! Ура-а-а! — поднял свою кружку Лешек, приглашая всех остальных присоединиться к тосту.

Да, хватануть за раз четверть литра водки — такого опыта у нее за плечами еще не было. А, где наша не пропадала! Отказаться выпить за здоровье Сталина девушке и в голову не приходило. Одним махом она запрокинула голову и плеснула в рот содержимое кружки…

Мама дорогая! Это же не водка! Это чистый спирт!

Дыхание перехватило, из глаз непроизвольно брызнули слезы, а глотка пылала, как от огня. Даже ее устойчивость к алкоголю, уже проверенная на немалом количестве шампанского, здесь помогла мало. Нина, что называется, «поплыла». Из последних сил, собрав волю в кулак, она как-то еще ухитрялась сохранить координацию движений, и способность воспринимать обстановку вокруг. С трудом, но удалось, наконец, продышаться и вытереть непрошеные слезы.

Ну, товарищи, ну, удружили! Ждете, что генеральская дочка раскиснет от этой дозы? А вот фиг вам, не дождетесь! И Нина приветливо улыбнулась в ответ на пристальные взгляды обступивших ее ребят.

— Ну, ты даешь… — с некоторым разочарованием протянул Лешек.

— Niestety? [8] — ехидно прищурившись, отозвалась девушка. Стоявший рядом Антек сбил на затылок свою гимназическую фуражку с небольшим лакированным козырьком и, засмущавшись, протянул маринованный огручик:

— На, заешь.

Маринованные огурцы, особенно в польском исполнении, Нина терпеть не могла, предпочитая им соленые, но тут выбирать не приходилось, и она быстренько схрумкала противно-сладковатый от маринада пупырчатый плод. Ладно, можно и потерпеть. Главное, чтобы отец не обратил внимания. Ей же завтра с утра ехать в Познань, а затем, со всем семейством, — в Еленю Гуру, на рождественские каникулы. Прямо оттуда предстоит еще и поездка в Прагу — на тамошнюю рождественскую ярмарку. Янке загорелось непременно закупиться чешским хрусталем и бижутерией, а на ярмарке все это можно приобрести подешевле. Хотя отец долго отнекивался от этой поездки, но жена, в конце концов, переупрямила и вытянула из него согласие.

Якуб подошел к организации поездки, как всегда, по-армейски обстоятельно: два автомата (для себя и для Казика) и ящик гранат позволяли, в случае чего, отбиться от возможной засады на дорогах. К счастью, все это вооружение не пригодилось — до горного курорта добрались без всяких происшествий. Но вот путь от Елени Гуры до Праги оказался совсем не безопасным, хотя и в этом случае оружие в ход пускать не пришлось.

Красивы зимой Судеты, опоясанные темнеющими полосами хвойных лесов. Между хвойными зарослями белоснежными покрывалами лежат луга, сверкают под зимним солнцем крутые безлесные склоны, да белеют вдали несколько вершин, где уже не растут деревья. Уже миновали Шклярску Порембу, поднялись по серпантину на перевал, пересекли чехословацкую границу, и теперь, солидно урча мотором, «Студебекер» понемногу спускался вниз по узкому шоссе, проложенному по горному склону вдоль прихотливо вьющейся речки.

Нина вела машину осторожно, несмотря на свою любовь к скорости, — отец не одобрял лихих гонок, да и состояние дороги не слишком благоприятствовало скоростной езде. Казик, мирно подремывавший рядом с Ниной на переднем сиденье, вдруг закричал:

— Do skaly! [9]

Поскольку Нина сразу не сообразила, в чем дело, капрал сам вцепился в руль, крутанул его и надавил ногой на ногу девушки, лежавшую на педали газа. Машина притиснулась к самому скальному склону и помчалась вперед, едва не обдирая бок о неровности каменной стены. Поздно! Сверху неукротимым белым потоком на них обрушилась снежная лавина. Казик до войны работал некоторое время спасателем в горах, и он за шумом мотора сумел угадать звук сорвавшейся лавины еще до того, как она накрыла их. Поэтому ему посчастливилось вовремя отвести автомобиль от края дороги, и теперь лавина не могла снести тяжеленную бронированную машину с обрыва.

Янина принялась громко причитать и рыдать, но генерал Речницкий в кратких недвусмысленных выражениях объяснил жене:

— Не ори! Вытащат нас отсюда! А будешь орать, стукну тебя так, что все оставшееся время до прихода спасателей проваляешься молча.

После столь энергичного разъяснения рыдания Янки прекратились, а Якуб… заснул. Поспать как следует ему удавалось редко, обычно он спал четыре часа в сутки, а тут такой случай — никто, в общем, не мешает, делать нечего, жена пошумела и успокоилась… Грех не воспользоваться такой возможностью.

В машине, накрытой снежным одеялом, не хватало воздуха, стало труднее дышать, и Нину тоже стало клонить в сон. Через некоторое время Казик воскликнул:

— Нас уже ищут! Слышите, собаки?

Нина открыла глаза, прислушалась, никаких собак не услышала и провалилась в сон уже окончательно (потом Казик рассказывал всем о ее необычайном хладнокровии и выдержке в этой критической ситуации). Вскоре техника, посланная расчищать дорогу, откопала из-под снега автомобиль генерала, и они продолжили путь в Прагу.

В чешской столице вконец перенервничавшей Янке пришлось вызвать врача, и после укола ее оставили отлеживаться в отеле. А за хрусталем на ярмарку пришлось отправиться Нине вместе с отцом. Результатом этого были долгие упреки Янки, что куплено все не то и втридорога.

Последующий отдых в Елене Гуре и встреча Нового Года, вроде бы, восстановили полный семейный мир и спокойствие. Генерал проводил время вместе с женой и сыновьями, регулярно катал их на санках, устраивал конные прогулки на санях вокруг курорта. И он, и жена, и сводные братишки Нины выглядели вполне довольными. Тем более странно для девушки оказалось услышать предложение отца, когда вскоре после Нового Года она встретилась с ним в Варшаве:

— А давай махнем вдвоем в Закопане? Хоть отдохну от всего этого немного…

По правде сказать, совсем уж неожиданным подобное предложение для Нины не было. Она уже давненько стала подмечать, что Якуб не слишком-то стремится остаться наедине со своим новым семейством, предпочитая ему общество дочери. Пылкой любви между ним и женой не наблюдалось, а в присутствии Нины он не стеснялся заводить интрижки с симпатичными дамами, доставляя ей тем самым нешуточные огорчения.

Нет, морализировать по этому поводу она давно уже была не склонна. Ее беспокоило совсем другое — как же ей выполнять строгие инструкции по охране особы генерала Речницкого, требующие неукоснительного присутствия рядом с ним, если тот так и норовит уединиться с какой-нибудь блондинкой? Но и сердиться на отца у Нины не слишком получалось: все-таки большую часть времени он проводил именно с ней. Балы, приемы, кафе, рестораны, театры — практически везде и всегда она была его неизменной спутницей, а посторонние увлечения оказывались довольно мимолетными. Ведь, несмотря на то, что скучающих курортниц, заглядывающихся на бравого генерала, вокруг было предостаточно, Якуб все же предпочитал уделять время не им, а своей дочке — в кои-то веки удалось вырваться вдвоем в Закопане! Нину такое положение вполне устраивало, но оно, как и следовало ожидать, оказалось совсем не по нраву дамочкам, жаждавшим мужского внимания. Они быстро оценили ситуацию… и приняли дочку Речницкого за соперницу, которой повезло первой ухватить столь лакомый кусочек.

Хотя, разумеется, каждая из них претендовала на благосклонность генерала единолично, общая ревность к более удачливой девице на время объединила их. И три таких озабоченных дамы решили устранить препятствие самым, как им казалось, простым способом: встретить Нину на узкой дорожке да отделать так, чтобы та сама навострила лыжи с курорта. Выбрать момент для осуществления этого стратегического замысла оказалось не так-то просто — девушка почти все время оказывалась в обществе Якуба. Но все же, проявив должную настырность, дамочки подловили-таки момент, когда Нина вышла на прогулку одна.

Думаю, они потом долго проклинали и девицу, с которой их столкнула судьба, и собственное решение. Попытка самой ретивой с визгом вцепиться сопернице в волосы и расцарапать ногтями лицо привела лишь к тому, что потом вся троица с большим трудом, барахтаясь в рыхлом снегу и шипя от боли, пыталась встать на ноги, с бессильной ненавистью глядя в спину преспокойно продолжавшей прогулку нахалке.

Приключения никак не желали обходить Нину стороной даже на отдыхе. Вот и сегодня вечером отец, встретившись с ней за ужином, сразу показался девушке чем-то озабоченным. Правда, ужин протекал совершенно обычно, и она уже было решила, что все дело просто в настроении. Голова побаливает или задумался о чем-нибудь не слишком приятном. Но, когда она вышла вместе с генералом на прогулку перед сном, обнаружилось, что для озабоченности были причины.

— Придется тебе немного поработать, — стараясь сохранять будничные интонации, объявил Якуб. — Задание простое и недолгое. Завтра надо будет изобразить связную местного отряда вооруженного подполья. Всего и дел — встретить в условленном месте человека из Кракова, обменяться с ним паролем и отзывом и получить шифровку. Вот и все.

— Местного? — переспросила Нина. — Но это же гурали! Я их говор изобразить не сумею и обычаев не знаю, да и одеваются они совсем по-особому. Раскусят меня на раз.

— А, — махнул рукой генерал, — проскочим. Никто тебя не раскусит. Парень на встречу придет насквозь городской, в здешних краях ни разу не бывал и еще меньше тебя разбирается в местном говоре и обычаях. Что до одежды, то завтра с утра приоденут тебя по-местному, так что и не отличишь.

Рано с утра в неприметном домишке километрах в трех от Закопане, куда ее привел генерал, девушка нашла цветастую юбку, такой же цветастый шерстяной платок, вышитую блузку и коричневый овчинный кожушок с немудрящей вышивкой красной и черной ниткой, а впридачу к ним — сапожки, почти новенькие и потому смотревшиеся довольно богато на фоне остальной, изрядно уже поношенной одежонки. Через несколько минут в девушке уже сложно было признать варшавянку — она выглядела как вылитая гуралька, тем более что темноволосые среди них встречались нередко. Напутствие Речницкого на пороге домика было коротким:

— Так, повернись-ка… Часы — долой, сережки — долой. — Когда Нина быстренько избавилась и от того, и от другого, он продолжил: — Идешь отсюда вот по этой дорожке. Она огибает вершинку справа, затем спускается в лог. Как только дорожка ныряет в ельник, проходишь десяток шагов и останавливаешься. Там есть приметное поваленное дерево, садись на него и жди. Мороза нет, за полчаса в сосульку не превратишься. Появится молодой парень, одетый по-городскому, в короткое пальто. Спросит первый: «Не скажете, я этой дорогой в Сладички попаду? А то уж больно замаялся». Твой отзыв: «Коли замаялся, садись, передохни. А Сладички от тебя не убегут». После чего он тебе отдаст шифровку — и разбежались.

— Все? — на всякий случай уточнила Нина.

— Если начнет выспрашивать — все, что ты знаешь, — это имя командира отряда: майор «Огнь». Командир твоей группы — «Марный». Больше тебе, как связной, знать и не положено. И еще — если не отдаст шифровку, то можешь обложить его покрепче, но больше ничего не предпринимай. Пусть катится…

Как и предполагал генерал, встреча прошла без всяких неожиданностей. Никаких дальнейших последствий она не имела, поскольку никак не была связана с основным заданием. И лишь через десятки лет в библиотеке провинциального советского городка Нине на глаза случайно попалась книжка воспоминаний сотрудника Корпуса Внутренней Безопасности (KBW) Польской Народной Республики.

«…Под видом курьера от воеводского руководства вооруженного подполья мне было поручено доставить шифровку в дотоле неуловимый отряд майора Юзефа Курося «Огня», действовавший в Высоких Татрах. Забравшись высоко в горы по неприметной тропинке, я вышел на условленное место. Там меня встретила молодая девушка-гуралька из местных подгалянских крестьян. Сразу было видно, что имеешь дело не с горожанкой: невысокая, крепко сбитая, по-деревенски одетая, с раскрасневшимися на морозе круглыми щечками, с непередаваемым горским выговором. Я спросил у нее дорогу на Сладички — таков был условленный пароль. Получив в ответ верный отзыв, передал ей шифровку. Вот и все, надо было расставаться, но у меня щемило сердце: угораздило же эту симпатичную дивчину связаться с бандитами! Беззаботно веселая, она, казалось, совсем не отдавал себе отчет в том, во что ввязалась. Мне потом так и не довелось узнать, как сложилась ее судьба…»

Зачем же руководителям генерала Речницкого вдруг понадобилось портить игру Корпусу Внутренней Безопасности и перехватывать шифровку, которую вез их курьер? Видно, на отряд майора Курося у них имелись собственные виды и они не хотели отдавать его на съедение KBW, а хотели разыграть в какой-то своей игре.

Зима 1948 года постепенно уступала свои права весне, и вместе с нею возобновились работы по разборке варшавских развалин. Но теперь уже не просто расчищали улицы и вывозили битый кирпич, а планомерно освобождали от обломков площадки, где намечалось строительство, или уцелевшие остовы корпусов, подлежащие восстановлению. Нина, как и ее товарищи по ZWM, посвящала этому все свои выходные и время, свободное от занятий в школе-интернате. Впрочем, и несвободное от занятий время частенько шло в ход. Ведь не одной только расчисткой руин приходилось заниматься — отвлекалась девушка и на агитационные выходы, и на поездки с боевкой по тревоге, и на сопровождение генерала Речницкого на разные официальные (и не очень) мероприятия как в Варшаве, так и в Познани.

Вот и сегодня вечером из Познани позвонил отец и сообщил:

— Янек с машиной уже в Варшаве. Он заедет за тобой завтра с утра, так что к восьми ноль-ноль будь готова.

О-о, rany Boskie! Опять вставать в несусветную рань! Нина бросила взгляд на календарь. Хотя сегодня и первое апреля, к сожалению, на первоапрельскую шутку это распоряжение не спишешь. Шутку можно было придумать и посмешнее. Ничего не поделаешь — придется ставить будильник на полвосьмого.

В пятницу с утра, продрав глаза под дребезжащий трезвон будильника, наскоро умывшись, одевшись и торопливо глотнув горячего кофе с булочкой, девушка выскочила на улицу, где ее уже ждал темно-синий «Шевроле» с красно-белым флажком.

— Здравствуй, Янек, — подавив зевок, бросила она, открывая дверцу и устраиваясь на переднем сиденье. Хорошо, хоть самой машину не вести. Под ровный гул мотора Нина постаралась устроиться поудобнее и подремать до Познани. Янек не будет гнать так, как она, так что у нее есть не меньше трех с половиной часов.

В Познани, у подъезда особняка командующего, генерал Речницкий уже ожидал свою дочку. Когда она вылезла из машины, позевывая и протирая глаза, он привлек ее к себе, обнял и участливо, но не без некоторой насмешки в голосе спросил:

— Ну что, выспалась? — и, не дожидаясь ответа, приказал: — Бери у Казика «Студебекер». Едем в Прагу.

В половине двенадцатого автомобиль уже мчался по шоссе. Познань — Вроцлав — Прага. Уже хорошо знакомый маршрут. Конечно, его можно было бы проложить и покороче, если двинуть не на Вроцлав, а через Зелену Гуру вдоль западной границы местными дорогами. Но местные дороги — не самый лучший выбор в это неспокойное время.

Отец с недовольной миной на лице сидел на заднем сиденье (не любил он скорость, но вынужден был терпеть), в то время как за окном машины мелькали придорожные деревья, еще не одевшиеся в свой зеленый наряд. Четыре с половиной сотни километров Нина преодолела за пять с небольшим часов, если не брать в расчет остановку во Вроцлаве, чтобы перекусить. Так что в начале седьмого вечера они уже въехали в Прагу. И тут отец объявил:

— Заселяемся в отель, отдыхаем, а завтра с утра — в Вену.

В Вену? Но тогда перед пересечением чехословацкой границы, в Клодако, достаточно было свернуть не направо, а налево, и к девятнадцати часам они могли бы уже быть на месте! Впрочем, у генерала могли иметься свои резоны остановиться в Праге. И об одной из таких причин Нина догадывалась. Более того, она, кажется, уже видела эту причину. Недаром во время рождественской поездки в Прагу, когда они с отцом и Казиком отправились на ярмарку за богемским хрусталем, Якуб покинул их на два часа, несмотря на ее протесты. Девушка, однако, сочла своим долгом проследить, чтобы с папой в этой «самоволке» ничего не случилось, и смогла издали засечь, как он с какой-то блондинкой нырнул в двери неприметного отельчика. Плюнув с досады — «вечно он за блондинками увязывается!» — Нина вернулась к Казику, дожидавшемуся ее у одного из ярмарочных павильонов.

На этот раз, похоже, Речницкий никуда не собирался отлучаться, а просто заказал два отдельных номера по соседству. Закончив ужин, Нина поинтересовалась:

— Когда встаем?

Генерал добродушно улыбнулся:

— Спи уж! Сам тебя разбужу, — и тут, увидев кого-то, он вскочил и, бросив: «До завтра!», поспешил к дверям ресторанчика.

Опять блондинка! Может быть, даже та самая. Отец исчез на лестнице, ведущей к номерам, а девушка рассчиталась с официантом и отправилась спать. Ладно, пусть будит сам, хорошо уже то, что здесь он это проделает не со шпагой в руке!

Стук в дверь ее номера раздался утром действительно весьма поздно (по отцовским меркам) — в девять часов. Позавтракали все в том же гостиничном ресторане, и Якуб сообщил:

— Выспаться я тебе дал вволю, но времени у нас в обрез. Так что быстренько собирайся — и поехали!

Собралась Нина действительно быстро, но вот незадача — за время завтрака с прикроватной тумбочки исчезли оставленные там снятые на ночь бриллиантовые сережки. Конечно, если бы они подняли скандал, персоналу отеля это вышло боком, но времени не было. Опять придется заниматься волокитой с их списанием! Это были очень красивые бриллианты в форме капелек, подвешенные на тонюсеньких платиновых цепочках, и Нина больше досадовала на саму потерю этой красоты, нежели на необходимость бюрократических отписок. Ах, какая жалость! Не везет ей с драгоценностями — то часики с бриллиантами расколошматила, то жемчужное ожерелье пришлось порвать, то вот теперь сережки такие симпатичные сперли…

В Вене они оставили свой автомобиль на парковке у отеля, в который поселились, а дальше отправились на такси по адресу, названному генералом. Выйдя в центре города у небольшого, но гордящегося своей непоказной роскошью ресторана, Нина, наконец, получила краткие инструкции:

— Здесь, в отдельном кабинете, будет небольшое совещание. Тебе там делать нечего; твоя задача — проследить, чтобы нам никто не помешал. Тут будут и охранники других участников. С ними не болтать и не конфликтовать. Посиди в баре, выпей кофейку и дождись, пока мы закончим.

На совещание в ресторан собирались в основном люди военные. Каких мундиров там только не было — польские, чешские, советские (голубой околыш фуражки сразу выдавал летчика), английские и еще какие-то черные флотские мундиры неизвестной Нине национальной принадлежности. Единственным штатским человеком в этой компании оказался некто смуглый и очень тучный в зеленом тюрбане, в сопровождении пожилого советника с жиденькой седой бородкой. Участники совещания постепенно занимали места в просторном кабинете с малиновыми диванами и малиновыми бархатными портьерами. В этом помещении в большой напольной вазе стояли огромные желтые розы. Это напомнило Нине расцветку ее детского платья — малинового с желтыми цветами, о чем она успела шепнуть на ухо отцу, который так и остался в недоумении — при чем тут платье?

Как послышалось девушке, прежде чем двери кабинета затворились, многие из собравшихся свободно общались на русском языке и, похоже, были хорошо знакомы друг с другом.

Их охрану составляло несколько человек в штатском, один из которых был в спортивном трикотажном костюме, увиденном Ниной в первый раз именно там. Раз уж ей не нужно было участвовать в беседе в кабинете, то она последовала совету отца — осталась в баре за чашечкой кофе. Оборудование современного бара в американском стиле — стойку с высокими табуретами, аппарат для приготовления кофе эспрессо, блестящие краны для розлива пива — она тоже рассмотрела тогда впервые. В польских кавярнях подобное оборудование тоже встречалось, но не сверкало вызывающе массой полированного металла, не производило впечатления демонстративного великолепия, не торчало на виду, а потому и не бросалось в глаза.

Нина была одета в стилизованный польский национальный костюм — белую блузку с широкими рукавами, расшитую цветным шелком черную жилетку и полосатую шерстяную юбку, стянутую на талии поясом-кушаком. Бармен, наблюдавший, как она пришла с этой странной компанией, спросил по-чешски — полька, по его мнению, должна была понять этот язык:

— А какой мундир носит пани?

И действительно, Нина, зная польский, за несколько визитов в Прагу уже научилась немного разбираться в чешском, и потому без труда поняла его и смогла ответить:

— Никакой, — не без вызова заявила девушка, пристально глядя на своего непрошеного собеседника. — Я же женщина, разве этого недостаточно?

— О, да, то форма интернациональная… — с улыбкой подхватил бармен.

Как-то за всеми прочими событиями подзабылось, что Нина учится в русской школе-интернате и даже частенько появляется там на уроках в своем седьмом «А» классе. От учебы девушка вовсе не старалась увиливать и даже нередко специально сбегала в интернат — например, отоспаться в комнате своих подружек после бессонной ночи в результате какого-нибудь затянувшегося за полночь приема… или ночной погони с боевкой за очередной бандой. А заодно можно было и занятия посетить, что при ее образе жизни получалось не слишком регулярно.

Но сегодня уроков не было — в школе было решено провести профилактический медосмотр. Дело обычное, и все бы ничего, да вот ведь какое дело: всех девчонок старше четырнадцати лет обязали пройти осмотр еще и у гинеколога. Это вам не к окулисту попасть или даже к стоматологу, внушающему страх своими инструментами и грозной бормашиной. Подавляющее большинство девиц со зверем по имени «гинеколог» еще никогда не сталкивалось, а многие даже и не слыхивали, что это такое. Однако более опытные подружки их быстро просветили. А доставленное в медпункт кресло для осмотра окончательно повергло их в священный трепет.

Девушки жались к стенам, робко перешептываясь друг с другом и стараясь держаться как можно дальше от выкрашенной в белый цвет двери медпункта, уж не говоря о том, чтобы самим шагнуть к этой двери. Наибольший трепет в их девичьи сердца вселял тот факт, что школа не нашла ничего другого, как пригласить для проведения осмотра специалиста из военного госпиталя — молодого поручника медицинской службы.

Нина, которая тоже не испытывала никакого энтузиазма пред предстоящим осмотром, все-таки не видела оснований настолько поддаваться страху и решила подать пример оробевшим одноклассницам. Она храбро шагнула вперед, распахнула дверь, вошла внутрь, повинуясь указанию медсестры, стащила с себя трусы и плюхнулась в кресло. Поручник, возившийся со своим медицинским чемоданчиком и стоявший к ней спиной, развернулся и…

…И Нина осознала себя уже летящей по коридору, сжимая в руке собственные трусы. Стоит ли говорить, что всех прочих девиц охватила тихая паника? Уж если никого и ничего не боящаяся «Нинка — атомная бомба» выскочила из кабинета с таким ужасом, то как было не перепугаться вусмерть им, грешным?

Собственно, то чувство, которое испытала «атомная бомба», было вовсе не ужасом. Секрет внезапного перехода от бравады к постыдному бегству раскрывался просто: в обернувшемся к ней поручнике она узнала офицера, с которым только накануне танцевала на балу в Варшавском Офицерском клубе. Было от чего сконфузиться!

Кое-как приведя себя в порядок, Нина, пунцовая от смущения, выскочила на улицу и побрела, куда глаза глядят. Прокручивая раз за разом в сознании этот эпизод, она никак не могла успокоиться — это же надо, так опозориться на глазах у всей школы! Механически переставляя ноги, она двигалась по аллеям Уяздовским к центру, вся погруженная в свои переживания, чего делать не стоило. Утратив на какое-то время свою обычную бдительность, она и глазом моргнуть не успела, как ощутила на себе железную хватку, противостоять которой ей явно оказалось не под силу. Ее руки оказались прижаты к телу так, что даже пальцем пошевелить было сложно, не то что дотянуться до кармана, где лежал пистолет, а на нос и рот легла ладонь с платком, издававшим знакомый запах хлороформа. Уже гаснущим сознанием она успела уловить, как рядом с нею затормозил автомобиль, и ее принялись заталкивать в открывшуюся дверцу…

Очнулась девушка в помещении, весь облик которого навевал мрачные мысли. Впрочем, поначалу она вообще не видела ничего, кроме расплывающихся цветных пятен перед глазами, потом осознала, что в лицо ей бьет свет сильной лампы, ощутила во рту мерзкий привкус, и лишь через несколько минут в неосвещенной части помещения стали проступать контуры низких каменных сводов. Типичное подвальное помещение старинной постройки. И тут кто-то есть, кроме нее. Да, двое в офицерской форме, один в штатском костюме, еще двое — в каких-то темных рабочих халатах. Последним она разглядела старающегося держаться глубоко в тени человека в сутане.

Сколько же времени прошло с того момента, как ее схватили? И где она очутилась? Но поразмышлять над этим ей не дали:

— На какую советскую службу работает генерал Речницки? — резко спросил один из офицеров. — С кем конкретно он связан?

На первый вопрос Нина не смогла бы ответить даже в том случае, если у нее возникло бы такое желание. Все, что она знала, — «Иван Иваныч», которому они с отцом подчиняются, возглавляет шестой отдел. Но вот шестой отдел чего? Ее могли расстрелять или забить до смерти, но этого знания у нее в голове не было. Ясное дело, врагам, — а никаких сомнений, что она в руках врагов, не оставалось, — она не собиралась говорить ни слова. Нина попробовала пошевелиться на жестком деревянном кресле с подлокотниками. В руки, скованные сзади, врезались браслеты наручников. Ой, голова-то как болит! Прямо раскалывается. Отвернувшись от офицера, а заодно и от бьющего в глаза света, она прошипела, обращаясь к человеку в сутане:

— Idź do pieklą! [10]

Но того было трудно смутить подобными словами. Во всяком случае, внешне он вообще никак не отреагировал.

— Повторю свои вопросы, — снова заговорил один из офицеров. — На какую из советских организаций работает генерал Речницки? С кем он состоит на связи? Отвечай и избегнешь больших неприятностей. Церемониться не станем.

— Pocałuj mnie w dupę! [11] — выругалась Нина. Она могла бы еще долго сыпать польскими ругательствами, но тут, повинуясь кивку второго офицера, двое в темных халатах вытащили ее из кресла, швырнули на каменный пол, споро закатали в мокрое одеяло и на нее обрушились палочные удары. Избиение таким способом не менее болезненно, чем обычная обработка палками, но до некоторой степени предохраняет от фатальных повреждений. Девушка прокусила губы, стараясь сдержать рвущийся наружу крик. Неизвестно, сколько бы она смогла продержаться, но один из палачей неудачно заехал ей по голове, погрузив в спасительную темноту…

Очнулась Нина от того, что на нее лилась холодная вода. Увидев в своей жертве проблески сознания, палачи подхватили ее с пола и водрузили обратно в кресло, на этот раз пристегнув ремнями руки к подлокотникам, а ноги — к ножкам кресла.

— Не хотите говорить? — холодно поинтересовался офицер.

Нина молчала.

— Как хотите, — на этот раз его кивок был адресован человеку в штатском костюме. Тот подкатил ближе к креслу нечто вроде сервировочного столика на колесиках, снял с него салфетку, и под ярким светом заиграли блестящие инструменты, о назначении которых девушка сразу догадалась. И тут свет стал быстро меркнуть у нее перед глазами, сначала стянувшись в маленькое пятнышко, а затем и вовсе сменившись чернотой…

— Вруць! [12] — крикнул офицер. — Проверь, что у нее с сердцем. Не хватало еще… — он не договорил, оглядываясь на человека в сутане.

А тем временем в Варшаве, в здании Главной военной прокуратуры, беседовали двое. Посторонний свидетель ни за что не решил бы, что они друг с другом приятели, потому что собеседники готовы были не на шутку вцепиться один в другого. Якуб Речницкий узнал о случившемся меньше чем через час после похищении дочери — и отправился к Владиславу Андруевичу.

— Внешний контроль сообщил: Нину схватила контрразведка Краковского военного округа. Прямо тут, в Варшаве, — начал он с порога, даже не поздоровавшись.

Полковник тут же вскипел:

— Так какого черта ты тут шляешься, мать твою…? У тебя, что, верных людей под рукой нет?

— Пойми, я не имею права… — не дав Речницкому договорить, Владислав подскочил к нему, загибая трехэтажное коленце, и не шутя врезал кулаком по корпусу. Генерал не остался в долгу. Через несколько секунд драчуны расцепились, и в комнате поплыл русский мат, густой как клубы табачного дыма.

— Дурак… — прошипел Якуб, прижимая обе руки к животу, — у меня же приказ — не вмешиваться!

— Приказ, приказ… — ворчал Андруевич, потирая наливающуюся синяком скулу. — Так и будешь смотреть, как начальство твою дочку на манер живца использует?

— Приказ из Москвы! — с плохо сдерживаемой болью выпалил Речницкий. — Ты что, не понимаешь, что такое приказ?!

— Понимаю, — уже немного остыв, отозвался полковник. — Загнали тебя в угол, крысы канцелярские. Ладно, у меня никакого приказа нет…

— Эй, ты что задумал? — воскликнул Якуб вслед покидающему свой кабинет полковнику.

— Тебе лучше не знать, — отозвался тот уже из дверей.

Часовой на входе в здание контрразведывательного отдела штаба Краковского военного округа, бросив взгляд на какое-то удостоверение, предъявленное ему в закрытом виде, ничего не успел сообразить, как под подбородок ему уперся ствол пистолета, а ловкие руки освободили от лишнего оружия. Семь или восемь человек в штатском проскользнули внутрь здания, а один остался контролировать вход и обезоруженного часового. Вскоре изнутри донеслось несколько глухих выстрелов. Перестрелка в здании продолжалась, но наружу не проникало больше никаких звуков, потому что бой сместился под каменные своды подвалов.

Еще через несколько минут из здания вышли те, кто недавно туда проник. Один из них нес на руках девушку, еще четверо попарно волокли на плечах своих товарищей. Вся компания погрузилась в припаркованные напротив здания автомобили, и те, пыхнув сизым дымком, сорвались с места, быстро исчезнув из вида растерянного часового.

Не прошло, пожалуй, и двух-трех минут, как на глазах вконец ошарашенного часового к зданию подлетели несколько легковушек, останавливаясь под визг тормозов, и мимо замершего в страхе стража в дверь влетели десятка полтора человек в форме. Сразу вслед за ними появились два грузовика с солдатами, которые выпрыгивали из кузовов, тут же выстраивая вокруг здания линию оцепления. Вскоре из подъезда стали выводить арестованных и рассаживать по машинам. Прошло еще какое-то время, и появился автобус с красным крестом. Деловитые санитары с сумрачными лицами вынесли на носилках несколько трупов, погрузили в свой автобус и отбыли…

Нина начала приходить в себя тогда, когда ее вытаскивали из здания контрразведки, но окончательно очнулась лишь в автомобиле, который мчался в Варшаву. Увидев склоненное над ней лицо Владислава Андруевича, она от радости, что все, кажется, завершилось благополучно, едва не потеряла сознание снова, перепугав своих попутчиков. К счастью, как показало обследование в варшавском военном госпитале, ничего серьезного с ее здоровьем не приключилось. «Хорошо быть трусихой, — размышляла она, лежа на госпитальной койке, — увидела пыточные инструменты — и сразу в обморок. Попробуйте, допросите меня, когда я без сознания!» Уже через день, когда стало ясно, что ничего страшнее синяков и кровоподтеков у нее на память не осталось, Нина покинула стены медицинского заведения и смогла снова приступить к занятиям в школе.

Все, что смог рассказать ей отец о похитителях, сводилось к тому, что это была местная краковская подпольная группа офицеров, связанная с отцами-иезуитами. Действовали они наобум, никакой реальной компрометирующей информацией не располагая.

В понедельник, 3 мая, Нина приехала в интернат на «Студебекере» — после уроков ей предстояло заехать за генералом Речницким, чтобы отвезти его на какую-то важную встречу. Вот прозвенел последний звонок, и, поглядывая на часы, девушка заторопилась к машине. И вдруг перед самым выходом из здания интерната на нее обрушился поток холодной воды. Что за чертовщина?

Да, есть у чехов, словаков, поляков и западных украинцев такой обычай — обливаться водой в пасхальный понедельник. Однако католическая Пасха давно уже — еще 28 марта — миновала! А сегодня… А сегодня как раз пасхальный понедельник после православной Пасхи. И такой подлянки Нина совсем не ожидала — нет же у православных обычая поливать друга в этот день водой! Какой же дурак решил так, ни к селу ни к городу, пошутить? Оглянувшись, девушка увидала одного из своих одноклассников, глупо ухмыляющегося, с пустым ведерком в руках.

— Зараза! — с чувством воскликнула она. — Ноги повыдергиваю!

Увидев, какое выражение появилось у нее на лице, «шутник» тут же бросил ведерко и пустился наутек. Как ни чесались у Нины кулаки, пришлось отложить выяснение отношений, потому опаздывать было никак нельзя — уж это она давно затвердила крепко-накрепко. День был довольно теплый, и потому одежда девушки ограничивалась одним лишь платьем, которое сейчас было мокрым — хоть выжимай. Но даже и на это времени не было, и пришлось плюхаться на водительское сиденье как есть, оставляя на нем мокрые потеки. В довершение всего, разнервничавшись, Нина так и поехала в открытом автомобиле с убранной крышей, отчего ее немилосердно просквозило, и к вечеру разболелось горло.

В результате расправа с виновником происшествия отложилась еще на несколько дней, но когда девушка снова появилась в интернате, «шутник» был-таки отловлен и излуплен от души.

Хотя в русской школе-интернате не было уставной первичной комсомольской организации, но несколько комсомольцев в старших классах имелось, ячейку они образовали и регулярно проводили собрания, стараясь поддерживать общественную жизнь школы на высоте. Во всяком случае, пионерскую организацию в школе ячейка взяла под свое руководство — а кому еще было заниматься здесь, в Варшаве, советскими пионерами? Принимать в ВЛКСМ ячейка не могла, но вот на то, чтобы раздавать общественные поручения, их авторитета хватало. Вот и Нина как девушка общественно активная попала к ним на заметку и обзавелась ответственным поручением — вести работу пионервожатой в пионерском отряде пятого класса.

Пионеры — пятиклассники были еще те — некоторые как бы не старше Нины и выше ее на голову. Что поделать — война многих вырвала из привычной жизни и заставила пропустить кого два, кого три, а кого и все четыре года учебы. Тем не менее репутация девушки в интернате была такова, что великовозрастные пионеры сразу признали ее за старшую и сделали арбитром в своих непростых взаимоотношениях. Едва она успела отойти от кошмарного приключения с краковской контрразведкой, как пришлось вникать в перипетии личной жизни своих подопечных.

— Нина-а, — чуть протяжно произнесла одна из девчонок, улучив момент, когда они оказались наедине в коридоре, — смотри, что он мне написал! — и с этми словами сунула в руки новенькой пионервожатой небольшую записку.

— Кто — он? — машинально поинтересовалась девушка.

— Ну-у, вот! — и пятиклассница ткнула пальцем в записку, которая гласила:

«Зинка ты мне нравишся.

Кость тебе в глотку целую Рэм». [13].

— От меня-то ты чего хочешь? — стала выяснять Нина.

— А чего он так пишет… — с нотками обиды в голосе ответила Зина.

— Дурак потому что, — категорически отрезала пионервожатая. — Пошли его куда подальше.

— Да-а… — снова растягивая слова, произнесла девчонка, — он сильный. И высокий.

— Так ты что, его боишься? — пыталась разобраться Нина.

Девчонка взглянула на нее с недоумением:

— Почему? Он хороший…

— Он тебе нравится, что ли? — вот пойми их, этих девиц!

— Ага…

— Так я тут тогда при чем? — никак не могла разобраться девушка.

— А чего он так пишет… — слово в слово повторила Зина недавно произнесенную ею фразу, теребя концы пионерского галстука.

— Дурак, — потому и пишет так, — Нина тоже повторила свой ответ, на этот раз малость скаламбурив, но потом ее осенило: — Тебе что, хочется, чтобы он писал, но так, не по-дурацки? Без всяких там костей в глотку?

— Ну! — кивнула девица, поражаясь недогадливости пионервожатой, которая не в состоянии сразу уразуметь такие простые вещи.

— Ладно, разберусь, — коротко бросила вожатая и пошла разбираться.

Когда Рэм увидел в руках у Нины свою записку, он покраснел чуть ли не до свекольного цвета. Смущал его, конечно, не уровень грамотности, продемонстрированный в написанном им кратком тексте. Ему было жутко стыдно, что обнаружился сам факт — он написал девчонке объяснение в своих чувствах. Да еще и перед кем обнаружился — перед этой «взрослой» Нинкой (хотя она была ничуть не старше его самого), которой, конечно же, смешно читать подобные признания.

Разбираться в обуревающих великовозрастного пятиклассника эмоциях девушка не стала, но воспользовалась явно видимым замешательством парня, чтобы, не мешкая, захватить инициативу и перейти в наступление:

— Ты что это тут написал? Разве же так девушкам в любви надо объясняться?

— А как? — непроизвольно вырвался вопрос у сбитого с толку подобным началом разговора парня. Он-то ждал насмешек или даже издевки, а тут…

— Как, как… Вот причем тут кость в глотку, а? — пионервожатая в опрятной белой блузке и новеньком красном галстуке укоризненно покачала головой. — Не можешь сам как следует написать, взял бы что-нибудь подходящее из литературы.

— Из какой литературы? — непонимающе уставился на нее Рэм.

— Здравствуйте! — Нина картинно уперла руки в боки. — Для чего же, вас, балбесов, учат, литературу вам преподают? Вот хотя бы Пушкина почитай: возьми поэму «Евгений Онегин» и найди там письмо Онегина к Татьяне. Увидишь, как культурные люди в любви объясняются. Или у Тургенева посмотри — в «Вешних водах» или, скажем, в «Дворянском гнезде».

— Вот еще, — возмутился Рэм, — буду я про всяких эксплотаторов, дворян-помещиков читать!

— Дурак! — притопнула ногой девушка. — Не «эксплотаторов», а эксплуататоров! Я же тебе не про дворян-помещиков толкую, а про то, чтобы ты научился красиво объясняться правильным литературным русским языком! Сам же увидишь — девчонки на тебя совсем по-другому смотреть будут. Что им приятнее прочесть — про кость в глотку или вот такое… — и Нина стала декламировать, чуть вздернув голову, чтобы глядеть своему невольному слушателю прямо в глаза:

Рэм слушал, чуть приоткрыв рот. Не давая ему опомниться, пионервожатая вывалила ему на голову домашнее задание:

— Для начала выучишь письмо Онегина к Татьяне. Смотри, я проверю! И вообще, буду следить, как у тебя с уроками литературы. Понял?

Парню, ошарашенному этим напором, оставалось только кивнуть. Перечить «Нинке — атомной бомбе» ему вовсе не хотелось. Тем более что та не привыкла забывать своих обещаний, и уже через несколько недель Рэм волей-неволей вынужден был исправить к лучшему стиль своих любовных записок. Постепенно, войдя во вкус, он стал широко использовать литературные заимствования и благодаря этому начал приобретать у сверстниц славу галантного кавалера, распространив это поветрие и на других одноклассников.

Вообще во взаимоотношениях пятиклассников и пятиклассниц проблем хватало, и Нине пришлось, засучив рукава, наводить порядок. Однажды, увидев у Вальки свежий синяк под глазом, она провела короткое расследование, выяснив, что этим украшением девица обзавелась в ходе выяснения отношений со своим кавалером — Костиком из восьмого класса.

— Что же ты позволяешь себя бить? — возмутила пионервожатая.

— А-а, попробуй не позволь! — чуть не всхлипнула рослая пятиклассница. — Чуть что не по нему — он сразу в морду!

Нина, не откладывая, отправилась на поиски виновника и, встретив его, немедленно спросила:

— Константин! Как ты смеешь девчонок бить?

— Чего? — переспросил широкоплечий верзила, возвышаясь над своей собеседницей. — Каких девчонок? Валька, что ли, нажаловалась?

— Тут и жаловаться не надо — ты ей такой фонарь подвесил, что за версту светит! — возмущенно произнесла девушка.

— Не твое дело! — и с этими словами Костя развернулся, чтобы уйти. Нина схватила его за рукав, пытаясь удержать. Вырвав руку, парень ляпнул:

— Да пошла ты… — и он попытался разрешить затруднение привычным способом. Но замах правой пропал впустую, а ответный удар в поддых основательно вышиб из него воздух, заставляя непроизвольно согнуться. Получив неожиданно крепким девичьим кулачком в нос, а в довесок ребром ладони по шее, он ощутил, как подгибаются колени, и плюхнулся задом на газон, привалившись спиной к забору.

— Запомни! — назидательно сказала пионервожатая. — Девушек бить не смей. Совсем! Даже цветком на девушку замахиваться нельзя. Понял? — не услышав ответа, она повторила: — Понял, я спрашиваю?

— Понял… — пробурчал восьмиклассник. И, размазывая под носом кровавые сопли, пробормотал: — Девушек, значит, бить нельзя, а девушкам, выходит, можно?

Разумеется, обычные пионерские дела — сборы, стенгазеты, субботники, политинформации и так далее — Нина тоже не обходила стороной. Со своими пятиклассниками она немало потрудилась над приведением в порядок школьного двора: вместе с другими классами убрали мусор, поправили бордюры у газонов и клумб, побелили деревья. Чтобы ребята лучше ориентировались в политической ситуации, сложившейся в Польше, девушка немало рассказывала им о делах, которыми она занималась со своими товарищами из ZWM. Естественным для нее шагом было пригласить к пятиклассникам Ромку — ведь она ясно ощущала его превосходство в области политической грамотности. Кто как не он сможет правильно рассказать ее подопечным, в чем заключается та политическая борьба, которая сейчас разворачивается за стенами интерната. Тем более что Роман, пожалуй, единственный из ее товарищей по дельнице ZWM хорошо владел русским языком.

Погода во второй половине мая становилась все жарче и жарче, и в то воскресенье, когда, наконец, Ромка смог выбрать время для встречи с ее пятиклассниками, было решено совместить приятное с полезным: прогуляться заодно на Вислу и искупаться — ребята уверяли, что вода уже достаточно теплая. Отличные места для отдыха имелись на той стороне Вислы, в Праге — особенно популярны были бывший пляж братьев Козловских в Саской Кемпе, располагавшийся у зеленого парка, и Понятувка, само название которого говорило о близости к мосту Понятовского. Но уже с берега было видно, что пляж переполнен, да и тащиться туда, из-за взорванных варшавских мостов, надо было через центр города, к временной переправе, а потом делать крюк к Саской Кемпе. Предпринимать такой поход по жаре вовсе не хотелось, поэтому решили ограничиться тем, что спустились к Висле между Черняковским портом и мостом Понятовского, как раз напротив Понятувки.

Узенькой песчаной полоски под крутым берегом было вполне достаточно, и ребята с ходу принялись раздеваться. Ромка же медлил, и Нина знала почему: не хотел демонстрировать множество пулевых и ножевых шрамов. Однако, смутившись под напором девчонок, дружно пытавшихся затащить его в воду, он все-таки уступил. Отметины на его теле сразу привлекли внимание. Пятиклассники тут же вспомнили рассказы своей вожатой, поскольку увиденное как-то не очень соотносилось с тем героическим образом, который рисовало их воображение по рассказам Нины. Да, парень не был хилым — он выглядел крепким, жилистым, но был невысокого роста и не мог похвастать рельефной мускулатурой. Во всяком случае, многие великовозрастные пятиклассники превосходили его и ростом, и довольно внушительными буграми мышц. Конечно, вот шрамы… Но мало ли как он их заработал? Нарваться на пулю или нож можно и без всякого героизма.

Мальчишки, даже пятнадцати — шестнадцати лет, прошедшие войну, все равно остаются мальчишками. Выяснить, чего стоит Роман на самом деле, они решили самым простым способом…

— Вот Нинка нам говорила, что ты с двумя-тремя запросто справишься, — начал один из них, уже известный нам Рэм, — заливала, небось?

— Смотря чего эти трое стоят, — рассудительно ответил Ромка. — Если они не хуже меня подготовлены, то с тремя не справлюсь. Если же столкнуться с теми, у кого боевого опыта нет, то и от пятерых — шестерых смогу отбиться.

— Свистит! — пренебрежительно бросил другой паренек, скрестив на груди руки с довольно внушительными бицепсами.

— А вот мы ща проверим… — заявил третий, ненамного уступавший второму развитием мускулатуры.

— Нет, ребята, драться я с вами не буду, — попытался их остановить Ромка, поняв, к чему гнут школьники. — Вы уж извините, но тому, что называется честной дракой, не обучен. Меня учили так, чтобы противника уложить наверняка. Так что могу кого-нибудь случайно покалечить.

Лучше бы он подыскал какой-нибудь другой предлог. Эти слова только раззадорили подопечных Нины, и ее запоздалый окрик — «Остановитесь!» — пропал впустую. На полоске песка у воды образовалась куча мала из шести или семи тел. Однако очень быстро она распалась. Кто-то сам отскочил в сторону, шипя и подвывая от боли, кто-то отползал по песку на четвереньках, матерясь под нос, а трое остались лежать на песке, прижимая руки к пострадавшим местам и издавая нечленораздельные стоны. Ромка с виноватым видом стоял посреди этой мизансцены.

— Я же предупреждал… — извиняющимся голосом пробормотал он.

— Слушай, покажи, как это ты, а? — наперебой на несколько голосов запросили ребята — те, кто сумел расцепить стиснутые от боли зубы.

— Показать — дело нехитрое. Показать вам и Янка может, — пятиклассники сначала воззрились на него с недоумением, но потом, проследив за его взглядом, сразу догадались, что он просто переиначил на польский лад имя их пионервожатой. — Но чтобы толк был, надо сначала голову на плечах заиметь и зря кулаками не махать. А потом уже тренироваться — упорно и регулярно, иначе не выйдет ничего путного. Кроме того, уверяю, рукопашному бою учиться — это очень больно.

Нина тут же сообразила, что лучше бы он последних слов не произносил — ребятня тут же «на слабо» заведется. Поэтому она перехватила инициативу:

— Все поняли? Пока мозги на место у вас не встанут, учить ничему такому не будем! Поэтому начнем с политзанятий. Вот как станете разбираться, когда и за что надо в драку лезть, а когда — без драки обходиться, вот тогда подумаем…

В любом случае авторитет Романа после этой стычки подскочил в глазах пятиклассников настолько высоко, что проблем с политзанятиями уже не стало — его слушали раскрыв рот. Девчонки тоже не были исключением. Непонятно почему, но последнее обстоятельство стало немного нервировать Нину, хотя она старательно пыталась не обращать на это внимания.

Весна и лето 1948 года принесли с собой и другие заботы. Нина начала активно готовить своего Гвяздку к скачкам. Ему исполнилось два года, и пора было уже приучать его к выступлению в соревнованиях. Поскольку никого иного, кроме нее, норовистый жеребец по-прежнему категорически не признавал, ей, судя по всему, придется выступать за жокея. Поэтому девушка часто пропадала на ипподроме и обзавелась жокейским костюмом, какой пристал даме из общества: курточка из тонкой замши, такие же бриджи и высокие сапоги со шпорами. Курточка имела сделанный из замши пояс, пряжка которого была выполнена в виде серебряной монограммы Йот Эр (так произносятся по-польски инициалы JR — начальные буквы имени Janina Recznicka).

Перед тем как садиться на коня, Нина первым делом снимала свои сапоги со шпорами и заменяла их мягкими замшевыми сапожками. Шпорами она Гвяздкой не управляла — подход к нему пришлось подбирать совсем нетрадиционный. На дерби его подгонять вообще не приходилось — вороной абсолютно не выносил, если кто-то скакал впереди него, и выкладывался в галопе так, что девушка даже побаивалась перспективы выставить его против действительно серьезного соперника. Ведь загонит же себя, но не отступит!

Но если с дерби проблем особых не предвиделось, то вот на конкурном поле наездница поначалу столкнулась с неожиданной проблемой. Первая же попытка послать Гвяздку на препятствие так, как ее научили, окончилась ничем — он затормозил перед барьером всеми четырьмя ногами, и никакими силами отправить его вперед было невозможно. Но если «кнут» не срабатывает, то, может быть, попробовать «пряник»? Нина снова разогнала жеребца, и, наклонившись к его уху, стала шептать:

— Гвяздочка, милый, пожалуйста, прыгай! Мне страшно…

Вороной храпел, косился на свою наездницу глазом с фиолетовым отливом, но на этот раз не тормознул, а птицей перемахнул через препятствие и гордо фыркнул. Поэтому и сапоги со шпорами, и хлыст оставались отныне в конюшне.

Гвяздка послужил и дальнейшему сближению Нины с Дианой Гэйнер, супругой британского посла. Теперь они предпринимали совместные конные прогулки по Уяздовскому парку, и девушка тщательно вылавливала из пустой светской болтовни, которой они обменивались с английской леди, любые крупинки информации, представляющие ценность не только для отделов светской хроники в газетах.

Не забывала Нина и походы в Варшавские кавярни со своими школьными подружками. Как-то раз, возвращаясь в интернат из центра после крепкого кофе и вкусных пирожных, ее одноклассница свернула с улицы в развалины, чтобы поправить расстегнувшуюся резинку на чулке. И тут откуда ни возьмись на них вылезло трое представителей того отребья, которого тогда еще немало водилось среди варшавских руин.

Чем уж именно они рассчитывали поживиться, так и осталось до конца неизвестно, но Нина решила не дожидаться полного прояснения ситуации, выхватила свой «Лилипут» и выстрелила для начала в воздух. Шпана, видимо, попалась достаточно низкого пошиба, потому что сразу после этого не слишком серьезного хлопка, произведенного маленькой никелированной игрушкой, они поспешили ретироваться. И тогда едва пришедшая в себя подружка дрожащим голосом спросила:

— Это что у тебя, пистолет?

— Нет, зажигалка, — успокоила ее Нина.

— А почему тогда они убежали? — недоверчиво поинтересовалась ее спутница.

— Они тоже перепутали, — объяснила девушка.

Вернувшись в школу-интернат, Нина увидела во дворе стайку мальчишек, помогавших друг другу взобраться на высокое дерево, росшее у самой двухметровой стены с колючей проволокой поверху, и увлеченно разглядывавших что-то по ту сторону. А с той стороны за стеной располагалась резиденция весьма уважаемого человека — ксендза единственного пока в разрушенном центре Варшавы действующего костела. Надо сказать, что ксендз постоянно засыпал правительственные учреждения и власти польской столицы жалобами на школу: учащиеся-де постоянно шумят, ведут себя неблагопристойно и т. д. Жалобы эти сопровождались требованиями, которые поддерживали высокие церковные инстанции, убрать русскую школу-интернат из-под бока у святого отца.

Среди ребят, взобравшихся на дерево, Нина обнаружила и кого-то из своих подопечных из пятого класса.

— Так, а ну немедленно слезли! — рявкнула она на них, подойдя поближе. Ребята с видимым неудовольствием повиновались.

— С чего это вас такой компанией на дерево понесло? Там что, кино показывают? — с иронией в голосе спросила девушка, кивнув в сторону стены. Кто-то из мальчишек хихикнул, некоторые потупились и покраснели. Девушка не отставала, и, в конце концов, смогла допытаться, что зрелище, за которым наблюдали и ее пионеры и парни постарше, было для них куда как интересней какого-то кино.

Оказалось, что ксендза регулярно посещали монахини, помогающие ему вести хозяйство и снабжавшие его продуктами из монастырской экономии. И вот ребятам удалось разглядеть, что некоторые из монашек в компании ксендза отличались отнюдь не монашеским поведением. Когда школьники поделились своим открытием с Ниной, в ней сразу проснулся азарт оперативного работника:

— Эх, заснять бы это дело! Чем зря смотреть, взяли бы и сфотографировали! — она сразу поняла, какую практическую пользу можно извлечь из сделанного открытия.

Девятиклассник Витька, отец которого служил в Советской оккупационной зоне в Германии, нерешительно промолвил:

— Мне отец недавно «Лейку» привез…

— Так чего же вы телились? — почти с возмущением воскликнула девушка. — Ладно, тогда всем будет общественное поручение: как только уследите возможность сделать снимки, немедленно высвистывайте Витьку с фотоаппаратом! Все поняли? Если получится, уж мы этому ксендзу хвост прижмем, — видя, каким азартом загорелись парни, можно было не сомневаться, что поручение будет выполнено.

Через несколько дней Нина положила конверт с фотографиями на стол генералу Речницкому — он-то уж разберется, как лучше распорядиться сделанными снимками. И в самом деле, вскоре всякие нападки на русскую школу-интернат со стороны польской католической церкви прекратились.

Визит в Лондон был необходим: 2-го секретаря британского посольства в Варшаве вызвал к себе шеф Секретной разведывательной службы Его Величества, генерал Стюарт Миниз. Если их предыдущая встреча носила в большей мере характер некоего общего напутствия, то на этот раз речь шла уже о состоянии конкретных операций, намечавшихся в стране пребывания. Хотя лейбористское правительство очень осторожно подходило к пределам возможного в действиях своей секретной службы за рубежом, в некоторых вопросах Миниз не собирался отступать от того, что он считал своим долгом перед Британией, независимо от точки зрения правительства.

По пути к резиденции генерала на Сент-Джеймс Стрит посольский секретарь вспоминал содержание беседы, которая состоялась у него с неким польским генералом во время приема в посольстве буквально несколько дней назад. Для этой беседы он провел генерала в личные апартаменты посла, где не было ни лишних глаз, ни лишних ушей. Эта беседа значила очень много — во-первых, возможность расширить сеть информаторов, занимавших в польской армии немалые посты, с этого момента начала реализоваться на практике. Во-вторых, среди немалой части польского офицерства окончательно созрела решимость устроить и Москве, и своим коммунистам крупные неприятности — а это, независимо от степени успешности таких действий, можно записывать себе в актив.

Но начинать беседу с начальством пришлось с констатации неприятных фактов: восстановить проваленное предшественниками так и не удалось, а единственным зримым успехом — если это можно было назвать успехом — была организация успешного бегства Миколайчика из Польши.

— Польские коммунисты при содействии Москвы на этот раз сумели не только арестовать руководство WiN, но и уничтожить большую часть ее ячеек, — подвел второй секретарь итог неутешительной информации. — Таким образом, организация «Вольносць и независлосць» как единое целое разгромлена. Контакты с отдельными уцелевшими ячейками и отрядами также восстановить пока не получается: видимо, они опасаются, что прежние условные сигналы скомпрометированы. Тем не менее у нас на связи остается целый ряд групп, не входивших в эту организацию, в результате чего часть из них смогла избежать ударов польской службы безопасности и ее московских руководителей. Это, главным образом, те группы, которые специально создавались нашими лучшими агентами в Польше.

Сэр Стюрат Миниз смотрел на собеседника своим обычным спокойным, чуть насмешливым взглядом, и понять, что скрывалось за этим спокойствием, было сложно. Впрочем, можно и не утруждать себя догадками — глупо было бы думать, что генерал доволен полученными известиями. Глядя на бледное лицо шефа и его светло-серые, почти прозрачные глаза, второй секретарь внутренне поежился, ожидая разноса. Но Стюарт лишь слегка коснулся пальцами серебристых волос на виске («А у тебя уже плешь на макушке начинает появляться», — мелькнула у подчиненного злорадная мысль) и ровным голосом спросил:

— Правильно ли я понял из ваших слов, что мы потеряли в Польше единственную крупную структуру, влияние на которую позволяло нам серьезно воздействовать на внутреннюю обстановку?

— Не совсем так, сэр. Это не единственная организация и, надо сказать, не самая ценная в плане агентурной информации.

Стюарт Миниз встал, демонстрируя элегантный деловой костюм от лучших лондонских портных, прекрасно сидящий на его подтянутой фигуре, и подошел к сигарному столику, однако даже не дотронулся до хьюмидора, а развернулся к своему подчиненному и уточнил:

— Вы хотите сказать, что вы создали еще одну подобную структуру?

— Нет, сэр, я ее не создавал, — не стал преувеличивать свои заслуги второй секретарь. — Она возникла по инициативе самих поляков, входящих в высший офицерский корпус и недовольных хозяйничаньем Советов. Однако мне удалось установить с верхушкой данной группы доверительные отношения. Эти люди уже начали снабжать нас довольно качественной информацией военного характера. Что же касается перспектив, то это именно то, что я и хотел бы обсудить с вами.

— И как же вы видите эти перспективы?

— Генералы, входящие в названную группу, решили окончательно сделать ставку на подготовку военного переворота, — возможно более твердо заявил «дипломат», понимая, что от последствий этого заявления во многом будет зависеть его карьера.

— Вот как? — это только показалось, или выражение в глазах генерал-майора стало чуточку более насмешливым? — И когда же они намереваются его совершить?

— О сроках пока речь не идет. С их точки зрения нужно проделать еще очень большую подготовительную работу, — пояснил секретарь посольства.

— А эти стратеги знают, что все заговоры, опиравшиеся на большую подготовительную работу, в конечном счете, срывались? — теперь в голосе шефа сложно было не заметить легкий оттенок насмешки. Однако подчиненному было что ответить.

— Они все же не настолько глупы, — в своих словах он старался не допустить и малейшего намека на иронию. — Слова «заговор» или «переворот» они вообще не произносят, и даже легчайшие намеки на это делаются только в очень узком кругу посвященных — не более пяти-шести человек. На данном этапе они видят свою задачу лишь в том, чтобы осторожно, не торопясь расставить на ключевые посты близких по духу людей, пока совершенно не вводя их в курс дела.

— Такая предусмотрительность, конечно, делает им честь, но ведь ключевые посты контролирует Москва, ставя на них если и не прямо своих людей, то тех, кто уже не может отказаться от лояльности коммунистам. Так что либо советская контрразведка раскусит их игру, либо, если они будут все же достаточно осторожны, то не смогут протащить своих людей на действительно ключевые посты, — генерал говорил, как завзятый скептик, но его собеседник уже почуял, что глава MI-6 заинтересовался этим делом.

— Да, такая проблема существует, — вынужден был признать второй секретарь. — Однако не все так фатально. Дело в том, что среди наших доверенных лиц есть и весьма влиятельные в армии фигуры — например, начальник штаба сухопутных войск и командующий войсками Поморского военного округа.

— Но разве Советы не держат на таких постах исключительно своих генералов? — недоверчиво поинтересовался Стюарт.

— К счастью, не на всех, — ответил его собеседник. — И даже советские генералы еще не гарантируют полной лояльности Москве.

— Вот как? Вы нашли такого нелояльного? — тут же отреагировал шеф.

— Да, нам повезло. В отличие от прочих генералов с рабоче-крестьянским происхождением, у этого, как говорят у русских, «подпорчена анкета» — он отпрыск знатного шляхетского рода графов Потоцких. Во время большой чистки перед войной был арестован, но уцелел. А теперь его явно гложет желание влиться в ряды родовитой шляхты. Он и его дочка уже сумели стать своими в шляхетской среде, и образ жизни этой среды генералу, несомненно, нравится, — пояснил второй секретарь те благоприятные обстоятельства, которые привели к успеху.

— И что, этот русский генерал подписал обязательство?

— Что вы, разумеется, нет! — немного удивился подчиненный столь наивному вопросу шефа. — Мои предшественники предприняли такую попытку, и в ответ им пришлось услышать отнюдь не аристократическую речь, изобиловавшую крепкими русскими ругательствами. «Либо между нами джентльменское соглашение, либо можете забыть мое имя», — вот что он заявил.

— Это действительно ценный источник?

— Несомненно!

— Тогда его надо немедленно вывести из вашей затеи с заговором! — сэр Стюарт Миниз был не на шутку взволнован. — Все эти фейерверки с переворотами не стоят потери подобной фигуры!

— Мы так и поступили, — почтительно отозвался «дипломат», отдавая должное прозорливости начальства. — А насчет затеи… Вот в этой папочке у меня предложения по проведению операции «Затея» — смене власти в Польше.

Через несколько дней на листочках из папки появилась написанная зелеными чернилами резолюция: «Утверждаю. С» [14].

Перед отъездом у второго секретаря британского посольства в Варшаве состоялась еще одна беседа с шефом. Генерал поделился своими сомнениями:

— Вашу линию в операции «Затея» мы определили. Но для меня пока остается неясным, на что надеются эти шляхетные паны, планируя переворот?

«Дипломат» немного промедлил с ответом. Сказать правду? Но не пойдет ли тогда сэр Стюарт на попятный? Приукрасить положение вещей? Но тогда он будет первым козлом отпущения в случае чего. Нет уж, лучше предупредить возможные неприятности заранее:

— Честно говоря, сэр, меня смущает несколько несерьезное отношение этих панов к делу. Например, в качестве вариантов нейтрализации Северной группы войск русских они рассматривают два. Первый: сразу заявить о своей полной лояльности Москве и даже сохранить в правительстве некоторых коммунистов. Очевидная глупость: Москва не позволит водить себя за нос и неминуемую кару удастся отсрочить в лучшем случае лишь на несколько часов. Второй вариант: договориться с американцами, чтобы те по их сигналу сбросили атомные бомбы на основные пункты дислокации советских войск, — второй секретарь немного помялся, а затем добавил: — Установить, о чем они договорились или не договорились с американцами, пока не удалось. Собственно, это ведь не мой уровень…

Генерал Миниз редко выглядел настолько утратившим свою обычную выдержку:

— Они что, сумасшедшие? Готовы превратить собственную страну в атомный полигон? И потом, это же третья мировая война! При определенных условиях она возможна, но это должны быть условия, выгодные нам. Ввязываться же в нее по команде каких-то там поляков — это полный абсурд! Или они, как в 1939-м, продолжают думать, что мы будем таскать для них каштаны из огня? Впрочем, надеюсь, что американцы тоже не станут совать голову в это дело ради шляхетской спеси. И вряд ли они пообещали что-либо определенное. А атомные бомбы имеются только у них, — глава Секретной разведывательной службы быстро взял себя в руки и на глазах обретал прежнюю невозмутимость.

— Все верно, но что мы скажем этим… аристократам, корчащим из себя полководцев? — решил уточнить для себя линию поведения второй секретарь.

— Намекните, что мы договоримся с американцами и атомная бомбардировка будет, — без промедления ответил шеф MI-6. — Но лишь при условии, что поляки сумеют предварительно нанести хороший удар по советской системе ПВО. Советы, конечно, разделаются с этим военным бунтом, но он будет стоить больших жертв. Представляете, каково будет положение Советов в Польше, да и их международное реноме, после кровавой расправы над национальным восстанием под лозунгами независимости? — сэр Стюарт удовлетворенно улыбнулся, но тут же вновь стал серьезным. — Вы уверены, что генерала Речницки удастся сохранить, независимо от исхода этой авантюры?

— У меня сложилось впечатление, что он прекрасно понимает, сколь ничтожны шансы заговора на успех, и не торопится подставлять свою голову, — заверил Стюарта Миниза его подчиненный. — Однако и вовсе выходить из дела он не намерен, поскольку участие в нем — его единственный шанс закрепиться в среде родовитой шляхты.

— Объясните ему вполне недвусмысленно, что его главный шанс — доверительные отношения с нами. А от всяких заговоров ему следует держаться как можно дальше. Мы не можем рисковать столь ценным источником, — с нажимом произнес «Си», ставя точку в беседе.

А Яков Речницкий в это время был занят схожими проблемами. Он обсуждал с Иван Иванычем в Москве, какую именно правдивую информацию он может передать своим контактам в британской (и не только…) разведке.

— Товарищ генерал! Вот здесь я очертил круг тех сведений, которыми на данный момент может располагать агентура британцев среди высшего офицерства Войска Польского и которые она способна передать в SIS. Но если я буду просто дублировать эти данные, то их разведка быстро разочаруется в таком информаторе, — Яков уже не первый раз вел беседы на эту тему со своим начальством и предчувствовал неизбежные проволочки, загодя поднимавшие в нем раздражение. До чего неповоротлива любая бюрократия! Пока в высших инстанциях утрясут и согласуют, что передавать можно, а что нельзя, теряется куча времени. — Необходимо им и косточки вкусные время от времени подбрасывать. Да и дублирующую информацию лучше украсить какими-нибудь деталями, придающим ей оттенок новизны и свежести.

— Погоди, не горячись, — Иван Иваныч был нарочито невозмутим. — Во-первых, для американцев, французов и немцев даже и простое повторение сведений тех агентов, что завербованы британской разведкой, уже будет достаточно вкусным блюдом. А вот Стюарту Мензису (Иван Иваныч произносил фамилию шефа SIS именно так, по правилам) мы кое-что свеженькое подкинем. И эту дезу мы не станем согласовывать ни с Генеральным Штабом, ни с МИДом, ни даже с Комитетом информации. Правда, польская безпека может быть в претензии, но мы их просто не будем огорчать лишний раз. Пусть спят спокойно…

— Это что же за данные такие, которые ни с кем согласовывать не надо? — с подозрением поинтересовался Речницкий. — Имеют ли они хоть какую-то цену? И не спалюсь ли я на этакой дезе?

— Ну, ты меня за мальчика-то не держи, — малость показал обиду Иван Иваныч. — Информацию будешь давать вполне достоверную. А деза там будет вкраплена непроверяемая. Тут мне смежники списочек подкинули… — генерал открыл папку и достал из нее листочек, — ознакомься. Это отряды WiN, которые якобы частично уцелели, так как свернули активность и легли на дно.

— Говорю же тебе — спалюсь я на этих фальшивых боевках! — Яков не скрывал своего раздражения.

— Не спалишься. Во-первых, хрен кто проверит, повязали мы всех или кто-то уцелел, затихарился и отсиживается до поры. Во-вторых, в ряде случаев смежники оставили для приманки двух-трех реальных подпольщиков на свободе. Ну, и их люди за повстанцев могут сыграть. И, в-третьих, ты эту информацию подашь как непроверенную. Вроде как есть у тебя подозрения, что вот такие-то и такие-то боевки мы добили не до конца, и аналогичными сомнениями по другим боевкам делились неофициальным порядком некоторые твои коллеги, — Иван Иваныч помедлил, затем, видимо, решившись на что-то, пояснил: — Пойми, приказ идет сверху. У смежников на эти отряды-приманки свои большие виды. Через какое-то время эти, так сказать, призраки материализуются, и сами будут искать контактов с англичанами и американцами. Но это уже не твоя игра. Что же касается нашей с тобой игры… — Иван Иваныч раскрыл другую папку и вытащил из нее еще один листочек. — Тут список реально действующих подпольных отрядов. Эту информацию ты тоже подкинешь и англичанам, и американцам, особо напирая на то, что сведения точные и проверенные. В этом списке не только остатки WiN, но и гораздо более опасные автономные группы, внутрь которых у нас до сих пор ходу нет и накрыть которые никак реально не удается. Но и со стороны мы к ним никого без нашего контроля не подпустим. Мы эти группы плотно опекаем, так что любые шевеления вокруг них мимо нас пройти не должны. И, сдается мне, что к ним на связь пойдут с Запада более серьезные кадры.

Яков вполне разделял высказанное утверждение, поскольку сам и подкинул недавно начальству эту идею.

— Списки запомнил? — внезапным вопросом закончил инструктаж генерал.

— Запомнил, — твердо ответил Речницкий. Еще бы не запомнить! Большую часть перечисленных сведений он же сам и собирал.

— Тогда — вперед! Удачи! — Иван Иваныч протянул Речницкому руку на прощание.

Поезд нес Якова в Варшаву, за новым назначением. Предстояло сдавать дела в Познаньском округе и принимать Поморский, да еще семью из Познани в Быдгощ перевозить, обустраиваться на новом месте.

После визита в Министерство национальной обороны Якуба Речницки посетила мысль, заставившая его усмехнуться: «Похоже, превращаюсь в кочующего командующего. Только подтяну округ до более или менее приличного уровня, завоюю переходящее знамя, — как тут же следует перевод. Так сказать, на усиление».

Перевод отца на службу в Поморский округ внес не так много изменений в течение жизни Нины. Разве что автомобильные поездки из Варшавы теперь пролегали по другим маршрутам — в Быдгощ, в Гданьск, в Гдыню. Ну, а Сопот ей уже не раз доводилось навещать. Привычно заглянув, после одной из таких поездок, в Мокотовскую дельницу ZWM, она была огорошена известием, услышанным от Романа:

— Антек пропал.

— Как пропал? — не поняла девушка. Смышленый парнишка, вечно щеголявший в гимназическом картузе, в очках в круглой металлической оправе и брюках, заправленных в гольфы, частенько оказывался с ней в одной компании и наряду с Ромкой, Лешеком и Михасем был одним из самых близких ее друзей среди зедвуэмовцев.

— Исчез, — понуро подтвердил Лешек. — Уже несколько дней, как никто его не видел.

— А дома? — допытывалась Нина.

— Были мы у него дома, с досадой махнул рукой Лешек. — Он у дядьки своего живет, ксендза, прямо при костеле, что стоит у разрушенного моста. Мы допытываемся, где Антек, а ксендз и говорит: «Племянник мой уже неделю глаз домой не кажет. Где его носит — ума не приложу!»

А ксендз после это разговора, провожая взглядом удаляющихся зедвуэмовцев, мелко крестился, чуть покачивая головой, и думал: «Ах, Малгося, ввела ты меня в смертный грех! Хвала Господу, что тебя уже нет. Думал, хоть Антон вырастет в благочестии, а он… — ксендз чуть не сплюнул с досады. — Весь в мать свою, греховодницу. Надо же, с безбожниками этими связался. Ой, грехи наши тяжкие! Спаси и сохрани, заступница наша небесная!» Он повернулся и поплелся в костел. Свежий майский ветерок, дувший с Вислы, подхватывал и гнал по мостовой опавшие лепестки с нескольких уцелевших в огне войны каштанов…

Антек так и не объявился. К товарищам, погибшим в стычках с бандитами или нарвавшимся на предательскую пулю из-за угла, добавилась еще и эта потеря.

С наступлением лета Нина перебралась из Варшавы в Сопот. Туда же переместилось и остальное семейство Якуба. Его жена по-прежнему выглядела как пышущая здоровьем молодая женщина, но болезнь почек, заработанная во время форсирования Вислы, уже подтачивала ее. Чтобы справляться с домом, Янка выписала из деревни свою мать, седовласую, сухощавую и довольно еще крепкую хуторянку. Нина тоже не осталась в стороне, все больше и больше уделяя времени возне со своими сводными братишками. Ее частенько можно было видеть играющей с ними в садике перед отелем или на пляже, где девушка окуналась на мелководье у самого берега, крепко держа и Ваньку, и Юрку за руки — ведь младшему только-только должно было исполниться два года. Однако вряд ли кто-либо смог угадать, к каким последствиям приведет эта заботливость.

В один из ясных летних дней к Якубу, сидевшему за столиком летнего кафе и потягивавшему холодное пиво в ожидании дочки, которая вскоре должна была появиться, подошел мужчина в самом расцвете сил, пожалуй, не старше тридцати пяти лет, одетый в белый морской китель, белую капитанскую фуражку и белые брюки:

— Имею честь видеть перед собой генерала Речницкего? — уточнил он.

— Так точно, — подтвердил генерал.

— День добрый, пан генерал! Разрешите представиться: капитан Стефан Гораздовски, командир фрегата «Dar Pomorza».

С открытой веранды, на которой располагалось кафе, открывался прекрасный вид на Гданьскую бухту, где как раз стоял на рейде Сопота белоснежный красавец фрегат, меньше двух лет назад вернувшийся в Гдыню из Стокгольма, где простоял интернированным всю войну.

— Не изволите ли присесть? — вежливо, но с легким оттенком отчуждения спросил Якуб. — Чем же я могу вам служить, пан капитан? — ох уж эти вечные трения между моряками и сухопутчиками, заложенные в них где-то на уровне подсознания!

Стефан опустился на стул, и тут от его сдержанности не осталось и следа.

— Пан генерал! — уже не пытаясь скрыть волнение, воскликнул он. — Я влюблен в вашу жену. Влюблен до безумия, до умопомрачения. Без нее для меня нет больше жизни, — он молитвенным жестом сложил руки перед грудью. — Умоляю, уступите Янину мне! Она еще так молода, право слово, не для ваших преклонных лет… Я усыновлю ваших детей и, честное слово моряка, буду заботиться о них, как о своих!

Речницкий отнюдь не считал свои годы преклонными — подумаешь, через несколько дней ему стукнет пятьдесят. И чего ради, спрашивается, ему нужно уступать Янку с детьми какому-то совсем чужому мужику? Влюблен? Это в Янку-то? Не в той она сейчас форме, чтобы в нее влюблялись по уши…

И сомнения генерала, и пылкие излияния капитана были прерваны появлением в кафе Нины. Стефан Гораздовски некоторое время пожирал ее взглядом, а потом снова обратился к Якубу:

— Разве она не чудо? Пан генерал, я готов ради нее на что угодно! На любые ваши условия!

Девушка взглянула на моряка с некоторым подозрением. Речницкий же, поняв, что сердце капитана пленила совсем другая Янина, с усмешкой обратился к своей дочери:

— Янка, скажи, пожалуйста, ты хотела бы выйти замуж вот за этого во всех отношениях почтенного пана? — и он легким кивком головы указал на своего собеседника, замершего в напряженном ожидании.

— Еще чего! — фыркнула Нина, сразу догадавшись, что ни о какой оперативной необходимости в данном случае речь не идет и отец вовсе не собирается навязывать ей этого неожиданно объявившегося претендента на ее руку. — С какой такой радости?

— Но пан уверяет, что влюблен в тебя… — продолжил Якуб.

— И на здоровье! — девушка была настроена решительно. Этот красавец-морячок был ей совершенно ни к чему. — Но мне-то какое дело?

— Что же, вынужден вас разочаровать, — с притворным сожалением промолвил Речницкий, обращаясь к разом помрачневшему Стефану. — Желание дамы — закон. Ничего не попишешь!

В конце июня в Гданьске началась главная церемония по случаю всепольского празднования Дня Моря. Торжества проходили на высшем уровне: в Гданьск прибыл Президент Польской республики Болеслав Берут в сопровождении вице-министра национальной обороны генерала Мариана Спыхальского. Якуб Речницкий как командующий войсками Поморского округа вместе с высокими гостями принимал участие в праздновании. Митинг, парад и еще множество всяких официальных церемоний.

Нина наблюдала за всеми этими мероприятиями со стороны, из публики. Но ближе к вечеру, когда торжественная часть была закончена и начались не менее официальные, но несколько менее парадные развлечения, Нина почтила своим присутствием прием, который город Гданьск давал в честь Президента. Впрочем, настоящим центром внимания на этом приеме оказался вовсе не Болеслав Берут, а генерал Спыхальский. Точнее говоря, Мариан Спыхальский сделался центром внимания присутствовавших на приеме женщин. Стройный, улыбчивый, довольно еще молодой генерал дивизии сводил с ума дамское общество своей галантностью и напористой манерой ухаживать. Впрочем, здесь он мог бы обойтись и без демонстрации своих способностей к неотразимому натиску на женский пол — многие дамы были готовы подраться за право стать объектом притязаний со стороны столь импозантного мужчины.

Дочь генерала Речницкого нисколько не разделяла этого повального увлечения и вскоре предпочла покинуть прием в компании нескольких молодых польских и советских офицеров, договорившись с ними на следующий день отправиться в Сопот.

На другой день к вечеру компания, как и договорились, переместилась в курортный городок. Когда молодые люди успели уже немало выпить, бравые офицеры решили устроить соревнования по стрельбе, отправившись по берегу бухты подальше от людных пляжей. К удивлению участников импровизированного первенства, лучший результат с большим отрывом продемонстрировала Нина, выиграв поставленный на кон ящик шампанского. Разумеется, шампанское было тут же откупорено и использовано по назначению, после чего вся компания отправилась купаться. Волнение на море было довольно заметным, и у Нины хватило сообразительности на всякий случай нацепить на себя пробковый пояс, памятуя о том, что нормально плавать ей не дает врожденный дефект вестибулярного аппарата.

Отплыв на некоторое расстояние от берега, девушка обнаружила, что никак не может подгрести обратно. Парни шумно дурачились в воде и на ее крики не обратили никакого внимания. На Гданьский залив уже давно упала ночь, и потому, когда паны офицеры обнаружили, наконец, пропажу дамы, в ночной темноте уже невозможно было разглядеть, куда она подевалась.

Течение несло ее все дальше и дальше в море, и вскоре лишь отдельные огоньки на горизонте говорили о том, что где-то вдали имеется твердая земля. А так вокруг простирались лишь темные волны, почти не отличимые от черного ночного неба. Вода, к счастью, была сравнительно теплой — для Балтики, разумеется, — но время шло, и Нина стала заметно мерзнуть. Не добавил ей приятных ощущений и косяк мелкой рыбешки, в который она попала.

Тем временем весть о том, что дочь генерала Речницкого унесло в море, дошла, наконец, и до самого генерала. По его приказу были направлены на поиски все имеющиеся в его распоряжении средства. Тревожное сообщение достигло и военно-морских соединений, и частей пограничной стражи. Однако прошел час, другой, а поиски оставались безуспешными.

Ночная мгла над морем уже стала сменяться серыми предрассветными сумерками, когда почти совсем окоченевшая Нина услышала неподалеку шум мотора, а потом оказалась в луче прожектора сторожевого катера пограничной охраны. Мотор сбавил обороты, затем катер застопорил ход, на воду была спущена надувная лодочка, и вскоре незадачливую кандидатку в русалки подняли на борт судна.

— Вы нарушили режим пограничной зоны. Предъявите документы! — строгим голосом потребовал молоденький командир катера, преисполненный сознания важности своей миссии. Откуда у девушки, одетой в один лишь купальник и пробковый пояс, могут оказаться документы, он совершенно не задумывался.

Нина же замерзла настолько, что не смогла даже толком рассмеяться — ее колотила дрожь и зубы стучали друг о друга.

Положение спас старый боцман:

— Переодеть в сухое и растереть спиртом, — заявил он как о чем-то само собой разумеющемся, и молодой командир как-то весь стушевался, предоставляя возможность действовать более опытному члену команды.

Девушку оттащили вниз, в каюту, растерли спиртом, натянули на нее тельняшку, которая по своим размерам вполне могла сойти ей за платье, завернули в теплое одеяло, и через некоторое время она почувствовала, что вроде бы возвращается к жизни.

В который раз боевка ZWM была поднята по тревоге. В одном из крупных сёл банда разграбила кооперативный магазин, и сейчас милиции, пытавшейся сесть бандитам на хвост, требовались подкрепления для прочесывания близлежащего леса. Пока в центре повята уточняли маршрут, из местного отделения милиции выскочил паренек в зедвуэмовском галстуке и бегом бросился к грузовику, на котором приехала боевка.

— Только что… — с трудом переводя дыхание, выпаливал он, — позвонили с армейского поста! С шоссе! Со стороны деревни Попелярня слышна перестрелка! А наши туда ушли! Агитгруппа! У них всего две винтовки и пистолет на всех!

Дальше ничего объяснять было не надо. Роман крикнул на ходу, запрыгивая в грузовик:

— Дорогу покажешь?

Парень кивнул и, повинуясь нетерпеливому жесту Ромки, залез в кабину. Минут пятнадцать по шоссе, потом еще столько же по тряскому проселку — и впереди показались крестьянские хатки, а над окраиной села поднимались клубы дыма. Выстрелов слышно не было. Тем не менее Нина, как и остальные бойцы ORMO, держала свой ППШ наготове.

Грузовик помчался прямо туда, где поднимался дым. Полыхал большой сарай, откуда доносились отчаянные крики, почти заглушаемые ревом пламени. Неподалеку лежали двое убитых, а на утоптанной земле тускло отсвечивали зеленым стреляные гильзы.

Подскочив к сараю, ребята обнаружили, что двери не только заперты на засов, но еще и заколочены крест-накрест двумя досками. Пока кто-то пытался сбить их прикладом винтовки, Михась вцепился в одну из досок пальцами и вырвал из двери. Затем настал черед следующей… Распахнув двери сарая, бойцы ORMO кинулись внутрь, прямо в огонь и повалившие навстречу клубы дыма. Кашляя и жмуря глаза от едкого дыма, они выволакивали наружу обгоревшие тела. Двое или трое сумели кое-как выкарабкаться сами. На них набрасывали пиджаки и куртки, чтобы погасить тлеющую одежду.

Двое ребят вынырнули из полыхающего сарая, волоча за руки молодую беременную женщину. Она была вся обожжена, одежда на ней сгорела почти полностью, но женщина была еще в сознании и стонала сквозь прокушенные губы. Самое страшное Нина осознала мгновение спустя. Кожа на животе женщины обгорела до черноты, лопнула кровавыми трещинами, разошлась, и наружу вывалился плод.

— Закройте ей лицо! — срывая голос, заорала девушка и сама бросилась вперед, чтобы хоть подолом платья заслонить от несчастной это страшное зрелище.

Поздно. Женщина успела увидеть и осознать случившееся. Такого нечеловеческого воя Нина не слышала ни разу в жизни…

Не успели товарищи прийти в себя после пережитого кошмара, как новая тревога. На этот раз поднимали отряды ORMO по всему Мазовецкому и Белостокскому воеводствам и бросали на помощь солдатам, отрядам милиции и Корпуса безопасности, прочесывавшим Бебжанские леса. Банда захватила автобус с артистами известного танцевального ансамбля «Мазовше».

В 1948 году подобные дерзкие вылазки уже стали редкостью. Если в 1945–46 годах отряды вооруженного подполья то и дело нападали на армейские посты, отделения милиции, отдельные группы военнослужащих, устраивали засады против армейских подразделений и отрядов Корпуса безопасности, то уже к концу 1947 года ситуация значительно изменилась. Подпольных вооруженных групп стало меньше, они сделались малочисленнее по составу, многие из них скатились к чисто уголовному бандитизму, а другие решались в основном на террор против гражданских служащих и активистов PPR, PPS и ZWM.

Мокотовской боевке ZWM, можно сказать, «повезло». Именно она натолкнулась в лесу на лагерь, куда пригнали захваченный автобус с артистами. Но там оказалась не привычная уже полууголовная банда, а хорошо вооруженный отряд, спаянный военной дисциплиной. Бойцов ORMO уже на подступах встретил организованный огонь немецких автоматических штурмовых винтовок и пулеметов MG. Силы были явно неравны, и зедвуэмовцы, в первые же минуты потеряв нескольких человек, откатились к проходящей неподалеку железнодорожной насыпи, заняв за ней оборону. Нине тоже досталось — у нее была прострелена правая рука. Устроившись за насыпью рядом со всеми, она с трудом перетянула раненое предплечье и попыталась кое-как вести огонь из ППШ левой рукой.

В общем, дело было сделано, на грохот выстрелов неизбежно подтянутся многочисленные подразделения, прочесывающие лес неподалеку и значительно превосходящие бандитов в количестве бойцов. Но до этого еще предстояло дожить. Бандиты прижимали добровольцев пулеметным огнем, пытаясь подобраться на гранатный бросок. И если им удастся это сделать, будет худо…

В треск автоматных и пулеметных очередей вклинился совершенно неожиданный для участников перестрелки звук — гудок паровоза. По железнодорожной ветке катил товарный состав. Повинуясь команде недолго размышлявшего Романа, зедвуэмовцы стали запрыгивать на площадки вагонов, прикрываясь составом от огня бандитов. Нина, закинув автомат на шею, тоже бросилась к поезду, прыгнула, хватаясь за поручень и занося ногу на подножку.

Раненая правая рука не смогла выдержать не столь уж большой вес девушки. Поручень рывком выскользнул из ослабевших пальцев, нога слетела с подножки, и Нина кубарем покатилась по насыпи прямо под откос, в кювет, в зеленую болотистую жижу, украшенную порослью камыша. Мимо проскакивали вагон за вагоном, и вот уже последний вагон товарняка с сиротливо-пустой тормозной площадкой, погромыхивая на стыках рельс, с каждой секундой удалялся, пока вовсе не скрылся за поворотом. А потом и перестук колес затих вдали…

Стиснув зубы, Нина, погрузившись по шею в зеленую тину, заставила себя тихо сидеть на месте, наблюдая через просветы в камышах за обстановкой вокруг. Пальба вслед отходящему поезду уже смолкла, и бандиты, пройдясь по насыпи и не обнаружив более противника, оттянулись в лес. Тем не менее, Нина продолжала сидеть не шелохнувшись. Рядом с железной дорогой бандиты могли оставить наблюдательный пост, и потому покидать свое убежище, пусть оно и было чрезвычайно негостеприимным, девушка не торопилась. Лишь через час, когда в лесу легли глубокие тени от заходящего солнца, она решилась осторожно выползти из кювета, ползком добраться до кромки леса в стороне, противоположной той, куда ушли бандиты, и двинуться к шоссе, идущему параллельно железной дороге, чтобы выйти к ближайшему посту.

После того, как правительство Народной Польши разорвало 14 сентября 1947 года конкордат с Ватиканом, отношения власти и католической церкви, и без того бывшие далеко не безоблачными, стали еще более напряженными. Некоторые церковные иерархи стали даже поговаривать об отзыве капелланов из Войска Польского под угрозой отлучения, но на этот шаг церковь все же не решилась. Тем не менее, многие священники активно включились в антиправительственную агитацию, а кое-кто из них не останавливался и на этом.

Когда лето 1948 года уже клонилось к завершению, боевка Мокотовской дельницы ZWM была направлена к одному из варшавских костелов. Поступил сигнал, что в костеле находится склад оружия, и нужно было провести обыск. Однако кто-то успел известить о предстоящем обыске ксендза и прихожан. Ксендз стоял перед входом в костел, а вокруг шумела немалая толпа, состоящая в основном из женщин.

— Безбожники! Храм осквернить хотят! Господь все видит, и кара его не минет вас! — раздавались выкрики из толпы. — Виданное ли это дело — с оружием в храм переться! Что за кощунство!

Ксендз же как будто пытался успокоить своих прихожан, но делал это весьма странным образом:

— Братья и сестры! — громким, хорошо поставленным голосом взывал он со ступеней костела. — Не подвергайте опасности ваши жизни, не вставайте на пути слуг Сатаны! Я же с христианским смирением приму свою участь, какой бы она ни была горькой.

— Не дадим нашего ксендза в обиду! Не дадим осквернять храм! — ревела в ответ толпа, уже взведенная настолько, что готова была кинуться на горстку зедвуэмовцев. Правая рука Нины крепко обхватила шейку приклада ППШ, а указательный палец лег на спусковой крючок… В этот момент вперед вышел Лешек и громко произнес:

— Я верующий, принадлежу к католической церкви, — с этими словами он вытащил из ворота рубашки висевший на цепочке образок Девы Марии и продемонстрировал всем собравшимся.

Лешек обернулся назад, отдал ближайшему из своих товарищей винтовку и заявил:

— Я войду в костел один и без оружия. Если в костеле ничего предосудительного нет, мы извинимся и уйдем.

В толпе загудели, но все понемногу расступились, пропуская парня к костелу. Вскоре за Лешеком, вошедшим вместе с ксендзом внутрь храма, с глухим стуком захлопнулись тяжелые створки дверей. У Нины тревожно екнуло сердце. Потянулись томительные минуты ожидания. Толпа волновалась, нервничали и ребята из боевки. Вдруг из-за дверей ударил приглушенный звук выстрела. Прихожане, не рассуждая, ринулась внутрь, и зедвуэмовцев, захваченных людским водоворотом, тоже внесло под своды костела. В центре храма, недалеко от алтаря, стоял ксендз с пистолетом в руках, а у его ног лежало тело Лешека…

Ксендз был немедленно задержан, и уже никто не препятствовал проведению в костеле тщательного обыска, позволившего обнаружить немалый склад с оружием и боеприпасами — их вывозили на двух грузовиках.

А осенью, когда уже начались занятия в школе-интернате, Нина, забежав к ребятам на дельницу, узнала: Антека нашли.

— Живой? — первым делом спросила девушка.

Ромка с мрачным видом покачал головой:

— Нет. Там вообще страшное дело. Его собственный отец замуровал.

— Как замуровал? Какой отец? Не было же у него отца… — растерялась Нина.

— Ксендз этот, чтоб его, не дядей, а отцом Антона оказался, — пояснил Роман.

Трагическая история имела мрачный средневековый оттенок. Когда стали разбирать руины взорванного немцами моста Кирбеджа, недалеко от которого стоял костел, одна из крупных конструкций рухнула. Сотрясения почвы оказалось достаточно, чтобы вызвать небольшой оползень на крутом обрыве. В результате стена костела, и без того сильно поврежденная во время боевых действий и пронизанная опасными трещинами, растрескалась еще больше, угрожая и вовсе развалиться. Стену пришлось срочно подпирать и ремонтировать, а в процессе ремонта обнаружили два замурованных трупа — женский, довольно давний, и мужской, сравнительно свежий.

Ксендз при допросе ничего не стал скрывать. За десять лет до войны он согрешил с одной из женщин, прислуживавших в его доме. Плодом этого греха и был Антек. Ксендз выдал его за своего племянника и воспитывал у себя. А женщину, введшую ксендза в смертный грех, он, согласно древним установлениям, счел заслуживающей смерти (о том, что и сам согрешивший священник подлежал той же участи, ксендз предпочел забыть). Так в стене костела появился первый замурованный труп.

Когда Антон вступил в ZWM, ксендз пытался действовать увещеваниями, надеясь, что это пройдет и парень одумается. Но через какое-то время ему стало ясно, что Антек глубоко увяз в сетях этих безбожников — видно, тень греха матери пала и на него. И тогда ксендз решил, что Господь вменяет ему в наказание за грехи обязанность покарать за безбожие собственного сына. Так в стену костела попало второе тело.

Год далеко еще не подошел к концу, а Лешек, Антек и много других ребят, которых Нина, может быть, не знала так близко, как этих двух парней, но которые все равно были ее боевыми товарищами, пополнили скорбный список потерь. Девушка не гадала — она твердо знала, что когда-нибудь в этом списке появится и ее имя. Смерть могла поджидать повсюду — среди варшавских руин, в лесной чаще, в дорогом ресторане, на светском приеме, могла притаиться у обочины шоссе в виде вражеской засады, могла рвануть миной под ногами… Глупо надеяться выжить. Страшно погибнуть? Страшно, да еще как! Но все равно надо идти навстречу опасности, зажимая страх в кулаке, и выполнить свой долг до конца.

В самом конце сентября позвонил отец, вызывая Нину к себе, в Быдгощ. Причина была достаточно банальная — надо было сопровождать его на очередную генеральскую охоту. Появившись в особняке командующего, девушка обратила внимание, что Якуб пребывает в некоторой растерянности — состоянии, вовсе для него не характерном.

— Папа, что случилось? — обеспокоенно спросила она.

— Да вот, — медленно вымолвил отец, — не знаю даже, плакать или смеяться. Пошли, покажу! — с этими словами он взял дочку за руку и повел в свой кабинет. В кабинете, подойдя к письменному столу, он выдвинул центральный ящик. Надо заметить, что Речницкий имел обыкновение в ящике своего письменного стола держать немалый запас шоколадных конфет, которые он привозил из Москвы. И сейчас перед Ниной предстали все эти «Мишки косолапые», «Мишки на Севере», «Белочки» и прочие продукты советской кондитерской промышленности. Но в каком они были виде!

Каждая конфета была развернута, да еще и разломана пополам. Так что сейчас ящик заполнял ворох оберток и куча конфетных половинок.

— С одной стороны, тот факт, что какая-то сволочь смогла тайком проникнуть в кабинет командующего округом, возиться здесь черт знает сколько времени, а потом еще и уйти незаметно, наводит на грустные мысли, — произнес Якуб. — Охрана ни в дупу не годится! Но как представлю себе этого идиота, разворачивающего и разламывающего каждую конфету в поисках невесть чего, с риском в любую минуту быть застигнутым, — хочется хохотать до слез. Дурак дураком, а ведь везучий: стоило ему попробовать вскрыть сейф, так непременно сигнализация сработала бы.

— Что же теперь, такую прорву шоколадных конфет выбрасывать? — с огорчением спросила Нина. — Когда мы еще из Москвы новых привезем!

— Зачем выбрасывать? — не согласился отец. — Отдай жолнежам из варты (warta — стража, подразделение охраны). Пусть порадуются, они же совсем еще мальчишки. Ну, а кто постарше, детишек своих может побаловать. Вряд ли им часто такие конфеты перепадают.

— Янка узнает — перепилит тебя пополам, — предупредила его дочка. — Она от жадности даже хлеб на семью не покупает, а тащит из пайка у варты.

— Что-о? — зловеще переспросил Якуб. В хозяйственные заботы жены он не вникал, и этот факт ускользнул от его внимания. — Ну, я ей покажу, как в солдатский хлеб руки запускать! Тоже мне, ясновельможна пани! Напомню, как она сама солдатской пайкой питалась!

В общем, на охоту генерал Речницкий отправился не в самом лучшем настроении. Хотя чтобы выходить на кабана с одним кинжалом, может быть, небольшая доза злости и не помешает?

На этот раз впервые пойти с Якубом Речницким на такой рискованный вид охоты и испытать свою способность встретить кабана один на один лишь с холодным оружием в руке решил генерал Бронислав Полтуржицкий. Именно ему Речницкий вскоре должен был передать командование Поморским округом. Бронислав был невысокого росточка и весьма щуплого телосложения, но дружные попытки охотников отговорить его от схватки с кабаном не увенчались успехом — Полтуржицкий непременно желал самоутвердиться.

Результат оказался предсказуем. Секача охотники нашли на загляденье — здоровенного, матерого, клыкастого, с гребнем седоватой щетины по хребту. А вот генерал не сумел в последний момент правильно исполнить отработанный веками прием: отступить на шаг с пути раздраженного зверя и нанести ему сбоку удар под левую лопатку, да так, чтобы кинжал не скользнул по ребрам и не застрял в них. Отскочить под носом у кабана в сторону у Бронислава получилось, а вот с ударом не вышло — кинжал угодил прямо в лопаточную кость и вывернулся из руки незадачливого охотника. Кабан вконец разъярился, подцепил генерала клыками под ремень и стал беспорядочно метаться с ним сквозь кусты и подлесок, используя генеральское тело в качестве тарана.

Никто из охотников не решался стрелять — слишком велик был риск угодить в Полтуржицкого. Якуб, не раздумывая, выхватил свой кинжал и кинулся в гущу кустов, где неистовствовало разъяренное животное. Несколько раз ему приходилось уворачиваться от мчащегося напролом секача, немилосердно обдираясь об кусты. Но Речницкий все же подловил момент, и его кинжал угодил зверю точно под левую лопатку, погружаясь по самую рукоять. После нескольких конвульсивных рывков ноги у кабана подломились, и он завалился набок вместе со своей жертвой.

Полтуржицкий оказался жив, хотя и пострадал немало: у него было сломано ребро с одной стороны груди и два — с другой и вдобавок еще вывихнуто плечо. О многочисленных кровоподтеках и глубоких ссадинах, как и об изорванной в клочья одежде, нечего и говорить. Тем не менее, можно считать, что ему еще крупно повезло — стычка с разъяренным секачом могла окончиться для охотника и выпущенными кишками.

— Ну что, Якуб? — после того, как Брониславу оказали первую помощь и отправили на машине в госпиталь, начальник тыла Войска Польского генерал Евгений Цуканов подошел к охотничьему трофею, не без восхищения рассматривая его. — Ты его завалил, значит и туша твоя?

— Да ладно, поделимся, — великодушно отмахнулся Речницкий.

— Может, прямо сейчас кусочек зажарим? — поинтересовался полковник Адольф Криштафович.

— Да ты что? — возмутился генерал Ян Роткевич, командующий Люблинским округом. — Он же жесткий, как воловьи жилы!

— Печенку можно зажарить, — отозвался Якуб, — уж ее-то мы точно прожуем.

— Прошу простить, пане генерале, — подал голос один из польских егерей, — если мне дозволено будет дать совет… — и, видя, что никто из панов генералов его не останавливает, а Речницкий даже поощрительно кивнул, продолжил:

— Мясо и в самом деле жесткое. Но поверьте моему опыту — нет ничего вкуснее колбасы из дика [15]. Добавить немного домашней свининки для сочности, сальца, чеснока, горных травок, чуточку перчика, прокрутить через мясорубку да закоптить на буковом дыму — пальчики оближешь!

Так что пришлось значительной части кабаньей туши переселиться в особняк генерала Речницкого в качестве домашней колбасы, подвешенной для хранения на специальной стойке в подвале.

По возвращении в Варшаву Нина узнала от одного из своих приятелей из числа молодых советских офицеров, служивших в Польше, Генки Чарнявского, что видеться им больше не придется. Отца Генки, инспектора артиллерии Войска Польского, генерала брони Болеслава Чарнявского, отзывали в СССР. Помимо обострившихся отношений с министром национальной обороны Михалом Жимерским («Роля»), сыграли свою роль и многочисленные сообщения о крайне нескромном поведении генерала. Оказалось, что Чарнявскому принадлежали магазины в целом ряде городов Польши, он обзавелся несколькими имениями с пахотными землями и скотом, в каждом из которых на него батрачили десятки крестьян.

Отделался Болеслав Чарнявский легким испугом — имущество было конфисковано, а сам генерал получил строгий выговор по партийной линии и был переведен начальником артиллерии в Одесский военный округ. Гораздо более серьезной была история, слухи о которой передавались шепотом в среде советского офицерства в Польше. Некий генерал из Группы Советских войск в Германии пытался протолкнуть в СССР сразу несколько вагонов с присвоенным им трофейным имуществом. На польской границе вагоны задержали, а генерал попал под суд и получил реальный срок. Нина никак не могла взять в толк: зачем боевой генерал, постоянно рисковавший жизнью на войне, сломал себе судьбу, пустил псу под хвост свою репутацию, свое доброе имя, свою карьеру, наконец, и все это — ради какого-то трофейного барахла?

Срочный вызов застал Речницкого в Варшаве. Дело было уже под вечер, но генерал снял трубку и набрал номер дочери. «Лишь бы она была на месте, Казика в такую поездку брать нельзя…» К счастью, Нина оказалась дома.

— Срочно собирайся и ко мне. Поведешь машину.

— На ночь глядя? — переспросила девушка с робкой надеждой, что поездку можно отложить до утра.

— Немедленно!

Против таких слов возражать не приходилось, и через сорок минут Нина была уже в гостиничном номере генерала. Несколько непривычно было увидеть на нем в Варшаве советскую военную форму, но пояснения отца тут же развеяли сомнения:

— Примешь машину у Казика, и сразу отправляемся. К утру надо быть в Калининграде, — немного дополнил поставленную задачу Якуб.

Ночная гонка по узким, обсаженным деревьями шоссе, ставшим влажными от густого сентябрьского тумана, который почти не рассеивают включенные фары — то еще удовольствие. Одно хорошо, по ночам бандиты на шоссе засад не устраивают, если, конечно, их кто-нибудь заранее не предупредит. Поэтому Нина и гнала машину всякими кривыми путями, чтобы избежать поездки по самому короткому и удобному маршруту. Ждет их засада или не ждет, кто знает? А береженого, как известно, бог бережет…

Ночь еще не уступила свои права рассвету, когда машина с генералом миновала пограничный пункт. Но когда показались пригороды Калининграда, уже забрезжили первые предрассветные сумерки. Однако из-за густого тумана серая мгла не очень-то спешила сменяться ясным утром. Миновав более или менее уцелевшие пригороды, машина въехала в полосу руин. Когда миновали первый мост через Преголю, руины с вкраплениями относительно целых домов сменились завалами битого кирпича.

После второго моста через рукав Преголи позади остались развалины какого-то замка, а впереди вырос хаос, где полуразрушенные остовы зданий перемежались с грудами развалин. Сквозные проезды сквозь это царство разрушения расчищены еще не были, и приходилось петлять в поисках объездов, где могла бы пройти машина. Немногочисленные указатели мало помогали, и Нина, чертыхаясь под нос, крутила баранку, выбираясь из тупиков.

Все это до какой-то степени напоминало центр Варшавы. Однако в Варшаве расчистка основных улиц давно была завершена и уже полным ходом шло восстановление домов, а здесь, похоже, дело продвигалось куда как медленнее. Туман, предрассветная мгла, пелена серых облаков, не пропускавшая ни единый лучик солнца, и полное отсутствие людей среди развалин набрасывали на эту и без того безрадостную картину свою мрачную вуаль, создающую вовсе уж гнетущее впечатление.

Утро не стало веселее, но руины как-то внезапно закончились. Машина въехала на большую площадь, по которой, дребезжа, катился трамвай. Хоть какой-то признак жизни! Слева глядела пустыми глазницами выгоревшая коробка большого здания, а здание Северного вокзала напротив, тоже немаленькое, с высокими, квадратными в сечении колоннами по центру фасада, выглядело почти не пострадавшим. Начавшийся далее квартал практически целых зданий с зелеными скверами перед ними, казался пришельцем из какого-то другого мира. Целый, даже со стеклами, стоял корпус гестапо постройки тридцатых годов, и примыкающий к нему Суд земли Пруссия в стиле «ампир» тоже выглядел нетронутым войной. По левую руку мелькнул за деревьями дом, выполненный в духе конструктивизма — тут ранее помещался Прусский архив. Перед ним в сквере стоял памятник Шиллеру, а напротив был другой сквер, в глубине которого было заметно здание Управления Прусской почты в классическом стиле — круглые колонны, треугольный фронтон над ними. У этого здания, где, как оказалось, размещается штаб Балтийского флота, генерал Речницкий и приказал остановиться.

Оставшись в машине, Нина осмотрелась. Неподалеку возвышалось здание театра — единственное в этом квартале сильно пострадавшее. За небольшой площадью перед театром, где сходилось несколько улиц, можно было разглядеть частично заслоненное деревьями каре темных красно-кирпичных корпусов Таможенного управления Пруссии, которое ныне облюбовал себе Калиниградский обком партии.

Отец пробыл в штабе флота не больше полутора часов. Сев в машину, он приказал:

— Трогай! Как мне объяснили, за разбитым зданием театра, всего в нескольких сотнях метров, напротив входа в зоопарк стоит гостиница «Москва». Там есть ресторан, где мы можем перекусить, — и назад, в Варшаву.

На обратном пути Речницкий ворчал:

— Почему, понимаете, не созданы необходимые условия для базирования сил флота в Свиноуйсьце и в Колобжеге? Почему, почему… Потому что на все сразу сил не хватает! Заранее бы поставили в известность… Валятся, как снег на голову, и сразу претензии: «Почему не созданы условия?!»

К слову сказать, сил у генерала хватало на многое. Ударными темпами достраивался большой стадион в Быдгоще, заложенный еще его предшественником, генералом Яном Роткевичем. И вообще, пристрастие генерала к спорту было настолько известным, что ему довелось даже побывать год председателем секции гимнастики польского Министерства культуры, в ведении которого тогда находились и спортивные дела. В результате среди нескольких скупых строк, которых Речницкий удостоился более полувека спустя в польской Википедии, присутствовал и эпитет «дзялач спортовы» (спортивный деятель). История иногда выносит на первый план совершенно неожиданные моменты…

В Варшаве Речницкий, как можно догадаться, в первую очередь занимали отнюдь не спортивные дела. Его беспокоило наметившееся охлаждение в отношениях с группой генералов, которые вынашивали замысел военного переворота и отводили ему самому в этой игре не последнюю роль. В чем тут была причина? Ему оставалось только догадываться. Система прослушивания разговоров в британском посольстве при помощи «забытого» портсигара не могла дать ответ на все вопросы, ибо далеко не в каждом помещении посольства портсигар можно было оставить. Да и злоупотреблять таким приемом было нельзя, ибо это могло поставить под удар не только прослушивание посольства в Варшаве, но и целый ряд аналогичных операций, которые проводились в других местах.

А между тем второй секретарь британского посольства именно в это время имел беседу, содержание которой могло бы многое объяснить Якубу. Расположившись во внутренних апартаментах резиденции посла, начальник штаба Сухопутных войск генерал Людовик Мотт даже в этих стенах старался не называть вещи своими именами:

— …Пан секретарь, Речницки не внушает нам полного доверия. Белый орел с красными перьями в хвосте…

— Но ведь это соответствует цветам вашего национального флага? — решил немного пошутить «дипломат». Однако Людовик так на него посмотрел, что посольский секретарь немедленно проклял свое чувство юмора.

— Мы пока не решили окончательно, до какой степени следует вовлекать его в наши дела, — генерал не стал ничего отвечать на оскорбительную шутку англичанина, ограничившись только тяжелым, исподлобья, взглядом.

Второй секретарь подхватил мысль своего собеседника, поскольку она отвечала его собственным намерениям:

— Да, пожалуй, не стоит рисковать. Надежнее будет держать его в стороне.

— Именно, — кивнул генерал Мотт. — Тем более, сейчас намечается его перемещение с должности командующего округом на пост генерального инспектора пехоты, и под его прямым началом не будет собственных войсковых соединений. Хотя в плане дезинформации своих советских коллег он может быть весьма нам полезен.

— С той стороны контрразведка не даром ест свой хлеб, — обеспокоился британец. — Если ваша дезинформация будет вскрыта, вы провалите не только его, но и себя.

— Не волнуйтесь, — усмехнулся начальник штаба Сухопутных войск, — мы запустим эту дезу только в самый критический момент, когда уже все карты будут сданы.

— Ну что же, — неуловимо пожал плечами опытный сотрудник СИС, — в конце концов, решение за вами.

Во время сентябрьского приема в посольстве Великобритании протокольная беседа Якуба Речницки с военным атташе, перешедшая в ничего не значащую болтовню в курительной комнате, вдруг изменила свое течение. В комнате появился второй секретарь посольства и перехватил у военного атташе его собеседника.

Генерал не стал дожидаться, на какую тему заведет разговор этот джентльмен в штатском, и, едва они устроились во внутренних апартаментах, сам проявил инициативу:

— Пан секретарь, у меня есть довольно полная информация о подпольных отрядах, которые пока избегли ликвидации силами Министерства общественной безопасности. Возможно, это лишь продублирует имеющиеся у вас сведения. Однако насколько мне удалось выяснить, по крайней мере часть этих отрядов не имеет связи со своим руководством, и потому, возможно, о них нет известий. Записывайте! — и, дождавшись, когда в руках его визави появятся блокнот и авторучка, Якуб начал лишенным выражения голосом, но четко артикулируя слова, монотонно перечислять:

— Во-первых, это подразделения Народового Объединения Войскового [16], куда вошли отряды бывших Народовых Сил Збройных, Народовой Организации Войсковой, а также группы, сформированные из остатков структур, создававшихся после роспуска Армии Крайовой — Делегатуры Сил Збройных, Руха Опоры Армии Крайовой, Конспиративного Войска Польского и других. Главный комендант Народового Объединения Войскового — полковник Бронислав Банасик, крипто «Стефан»; начальник штаба — майор Юзеф Дрелиховски, крипто «Хен», — добавлять, что руководство NZW доживает последние недели, если не дни, генерал Речницкий не стал — зачем зря расстраивать собеседника?

— Далее: Мазовецким округом NZW командует хорунжий Юзеф Козловски, крипто «Вис»; начальник жандармерии округа — Витольд Сечковски, крипто «Бялы». В округе, в повятах Остроленка, Прасныш, Цеханув, Пултуск, Маков-Мазовецки действуют отряды подхорунжего Витольда Боруцкего, крипто «Бабинич»; старшего сержанта Мечислава Дземешкевича, крипто «Рой»; хорунжего Иеронима Рогиньскего, крипто «Рог» — последний действует в районе Луков. Люблинским округом командует майор Кароль Шенк, крипто «Ролка». Отряд Ромуальда Райса, крипто «Буры», базируется в повяте Бяльск-Подляски, — на этом Якуб прервал перечисление и посмотрел на своего собеседника. Почувствовав взгляд, «дипломат» оторвал взгляд от блокнота и поднял голову.

— Отметьте особо, — с нажимом произнес генерал, — хотя информация о дислокации этих отрядов очень приблизительная, тут есть и положительный момент. Данные группы не подверглись инфильтрации агентами Министерства общественной безопасности. Относительно следующих далее в моем списке такой полной уверенности нет, — и Речницкий снова начал перечислять: — Отряд NZW поручника Александра Млынскего, крипто «Дрангал». Оперирует в повятах Радомском, Козеницком, Опочинском. Базируется, вероятно, в гминах Пжытык и Радзанув. Командование NZW в округе Белосток — поручник Казимерж Жебровски, крипто «Банк», действует без связи с главным командованием. Его отряды оперируют в повятах Ломжа, Острув-Мазовецка и Высоке-Мазовецке. Кроме того, в повяте Высоке-Мазовецке действует отряд Казимержа Каминьскего, крипто «Хузар», уцелевший после разгрома WiN. Так же к остаткам структуры WiN относится отряд поручника Мечислава Прушкевича, крипто «Кедзёрек», действующий южнее Люблина. Связаны со структурами WiN отряды бывшего Виленского командования АК, ныне действующие на Подлясье — майора Жигмонта Шендзеларжа, крипто «Лупашек», и подполковника Антония Олехновича, крипто «Погорецки». Силы АК с территории Виленщины вытеснены полностью.

Якуб перевел дух и снова взялся за диктовку:

— Отряды, принадлежность которых не установлена. Отряд Антония Шелиги, крипто «Вихор», в районе Радома; отряд поручника Владислава Лукашика, крипто «Млот», в районе Белостока, базируется предположительно в Беловежье; отряд капитана Здислава Бронскего, крипто «Ускок», базируется около Новогруда в районе Домбрувка…

Когда генерал Речницкий закончил, наконец, перечислять все эти отряды, второй секретарь британского посольства произнес:

— Благодарю вас за предоставленную информацию, пан генерал. Мы самым внимательным образом ее изучим.

Речницкий кивнул в ответ. «Изучайте, изучайте, — подумал он. — Информация-то подлинная. Вот только куда она вас приведет…»

— Пан Речницки! — теперь подача перешла на сторону англичанина. — Как опытному, смею надеяться, специалисту в своем деле, позвольте мне дать вам дружеский совет. Вам следует быть осторожнее в своих контактах с представителями старого польского генералитета. Эту шляхту хонорову частенько заносит очень далеко, и не хотелось бы, чтобы их привычка нерасчетливо рисковать головой подвергла опасности наше с вами плодотворное сотрудничество.

«А вот этот совет Иван Иванычу очень не понравится, зуб даю! — подумал Якуб, бросая взгляд на свои начищенные до блеска ботинки, чтобы скрыть промелькнувшее у него в глазах выражение недовольства. Быстро совладав с эмоциями, он взглянул на британского разведчика уже с ровным, спокойным выражением на лице, и с едва заметным ироничным оттенком в голосе произнес:

— Совсем исключить риск из нашей жизни невозможно, пан секретарь. Но я имею привычку к хорошо рассчитанному риску.

Вызов в Москву не был неожиданностью — настала пора отчитаться о проделанной работе. Получив от Речницкого подтверждение, что информация о действующих подпольных отрядах ушла к англичанам, Иван Иваныч с нажимом произнес:

— В этом деле вы свою роль сыграли. Дальше отслеживанием шпионских игр вокруг этих бандитов займется ведомство Судоплатова. Сразу предупреждаю: с командированной в Польшу группой полковника Мирковского не должно быть никаких контактов, даже случайных! Кроме ваших официальных функций в рамках Комиссии по борьбе с бандитизмом — больше никакой работы с вооруженным подпольем. Ваши главные цели, Яков Францевич, лежат за пределами Польши, — и он внимательно посмотрел на Речницкого, убеждаясь, насколько тот понял и принял к исполнению его приказ.

Конечно, Иван Иванычу было до какой-то степени обидно оставлять операцию «Цезарь» целиком в руках смежников. Так заманчиво было бы ловить английских и американских агентов, пытающихся восстановить связь с вооруженным подпольем в Польше. Особенно большие перспективы сулила игра, позволяющая выманить закордонных посланцев на контролируемое советской разведкой и польским Министерством общественной безопасности полуфиктивное V-е руководство WiN. Первые успехи уже были — перехваченные и перевербованные агенты, радиостанции с кодами для связи и даже золото. Но опыт говорил ему о том, что завидовать не следует: развертывающийся сейчас этап операции кадрам его ведомства был не под силу, хотя бы ввиду их немногочисленности и отсутствия подразделений силовой поддержки. А для операции «Цезарь» сплеталась огромная ловчая сеть по всей стране.

Слова Иван Иваныча о главных целях за пределами Польши позволяли генералу Речницкому приблизительно представить, какие новые задачи может поставить перед ним руководство. Получая вводные к своим прежним заданиям, по косвенным признакам он уже смог догадаться, что у Москвы есть довольно подробная информация о работе СИС и потому его не нацеливают на поиск ниточек, ведущих к кадровым сотрудникам этой организации, а делают упор на дезинформацию. Вот с информацией о внутренней кухне ЦРУ дело обстояло не так хорошо, и тут любые, даже мельчайшие, зацепки высоко ценились. Точно такая же установка давалась и по французам. Что касается организации Гелена, то у Якова возникло впечатление, что его руководство прекрасно ориентируется в кадровой структуре этой организации, но вот о содержании проводимых ею операций сведения значительно более отрывочные.

Однако Иван Иваныч сумел его удивить.

— Так… Да-с, — пробарабанил он пальцами по столу, — за пределами Польши… Но и собственно по Польше задачки все же есть. Вот, извольте взглянуть, — и он развернул перед своим подчиненным не слишком подробную карту Мазовецкого воеводства. — Здесь значками молний отмечены запеленгованные нами выходы в эфир радиостанции с одними и теми же позывными, — оторвав взгляд от карты, он вопросительно посмотрел на Речницкого.

— Либо мы имеем дело с кочующей группой, либо на связь в разных местах выходит кто-то из Варшавы («как я из Быдгощи», — мелькнула мысль на краю сознания), либо работают несколько раций, использующих одни и те же позывные, чтобы ввести нас в заблуждение. Впрочем, это можно проверить по почерку радистов, — теперь уже Яков вопросительно глянул на Иван Иваныча.

— А правильного ответа мы пока не знаем, — широко улыбнулся тот, и затем сразу же вернул своему лицу прежнее, сосредоточенно-серьезное выражение. — Но не в этих деталях гвоздь вопроса. Есть предположение, что, судя по характеру используемых кодов, эти радиостанции обслуживают резидентуру СИС.

— Зачем же резиденту эта возня с подпольными передатчиками, если он может использовать и радиостанцию посольства, и дипломатическую почту? — не понял Речницкий.

— Хорошо тебе знакомому второму секретарю посольства — действительно, ни к чему, — согласился с его сомнениями начальник.

— То есть вы хотите сказать… — начал Яков, но Иван Иваныч, не дав ему договорить, сделал вывод сам:

— То есть, помимо легальной резидентуры СИС, в Польше действует и нелегальная. К сожалению, никакой информации у нас больше нет. Похоже, Стюарт Мензис держит канал связи с резидентом исключительно в своих руках, не допуская к нему более никого. И только сам «мистер Си» знает резидента. Скажу больше: вероятно, он вообще не информирует кого бы то ни было о самом факте наличия в Польше нелегальной резидентуры, — и добавил, как отрезал: — Ее необходимо вскрыть!

Уточнять, понял ли подчиненный задание, Иван Иванович не стал. В самом деле, чего тут непонятного? Обычное разведывательное задание: «Поди туда, не знаю куда…» Так что он сразу перешел к следующей задаче:

— Вот вы сообщали, Яков Францевич, что известная группа генералов свернула свои контакты с вами, сведя их к минимуму, и даже никаких намеков на подготовку переворота от них более не слышно?

— Да, — подтвердил Речницкий, — и одновременно второй секретарь британского посольства также рекомендовал мне воздержаться от контакта с этой группой.

— И как вы расцениваете такое совпадение?

— Не доверяют. Боюсь, я попал под серьезное подозрение. А как еще это можно понимать? — пожал плечами генерал.

— Не доверяют… — задумчиво протянул Иван Иванович. — Не доверяют… Это само собой разумеется. Но у господина из посольства просматривается и другой резон. Вполне возможно, что он выдал вам истинную мотивировку своего совета и контакт с вами британская разведка ценит выше, чем сомнительную генеральскую авантюру. Тем более что вы входите в ближний круг друзей маршала Рокоссовского, а за такой подход они наверняка готовы дорого заплатить.

На какое время повисла пауза. Начальник задумчиво размешивал ложечкой остатки давно остывшего чая в стакане с подстаканником, изредка позвякивая металлом о стекло. Подчиненный же, поскольку свой чай он уже давно выпил, внимательно следил за движениями ложечки в руке начальника.

— Возвращаясь к заговору, — внезапно оживился Иван Иванович. — Благодаря вам некоторые фигуранты этой операции нам известны. Но наблюдение, которое ведут за ними соседи, выявляет только обычные служебные контакты. Боюсь, это говорит лишь об одном: паны достаточно хитры, чтобы провернуть свое дело неожиданно и в кратчайшие сроки, так что мы не успеем схватить их за руку, — и тут начальник перешел на «ты», что свидетельствовало о его желании придать дальнейшему разговору более высокую степень доверительности:

— Яков Францевич! Ты — наш единственный внутренний контакт в этой шайке…

Сразу поняв, куда клонит Иван Иванович, Яков, подпустив в голос самую чуточку язвительности, напомнил:

— Мы же с вами только что обсуждали, как меня самым старательным образом оттерли от этого дела, — но чутье ему подсказывало, однако, что любые аргументы тут роли не сыграют.

— Ищи ходы! — таков был вполне предсказуемый ответ.

С ноября 1948 года генерал Якуб Речницки был утвержден в должности главного инспектора пехоты Войска Польского. Ему с семьей был выделен отдельный домик на окраине Варшавы, и теперь Нина значительную часть времени стала проводить под одной крышей с семьей отца, или, точнее говоря, ее время распределялось между домом, школой-интернатом и дельницей ZWM.

Состав семьи генерала Речницкого получил пополнение. Нет, никто больше не родился — нашелся младший брат Янки, интернированный в сентябре 1939 года вместе с частями польской армии, оказавшимися на территории, занятой советскими войсками. Затем Юзек вступил в армию Андерса и ушел вместе с ней в Иран. На этом его след обрывался, и вот теперь он объявился в Польше, да не один, а с итальянской женой Гретой и новорожденным младенцем.

Вскоре после ухода армии Андерса в Иран капрал Юзеф Лучак очутился в Египте, где-то в Палестине. Многие поляки рвались в Европу, сражаться с немцами, а тут торчи в этих песках да гоняй местных арабов, имевших большой зуб на англичан и досаждавших союзничкам вооруженными налетами, в том числе на нефтепромыслы и нефтепроводы. Поймать такие летучие отряды удавалось редко, и англичане частенько отыгрывались на местном населении.

Другие поляки уже воевали с немцами либо в небе над Британией, либо выбрасывались с парашютом над территорией Польши, и немногим подразделениям 2-го корпуса (как теперь стала именоваться армия Андерса) повезло схлестнуться лицом к лицу с итальянцами и немцами в Северной Африке. Товарищи Юзека, как и он сам, потихоньку роптали, и однажды накапливающееся недовольство переросло в разговор на повышенных тонах с распоряжавшимся их подразделением английским офицером. Взыскание было простое — Юзеку и его приятелю всыпали две дюжины плетей и бросили на песке под солнцем, предварительно посыпав рубцы на спине солью, чтобы раны не загноились. Пушечное мясо тоже надо беречь, особенно в этих глухих местах, где пополнений ждать не приходится.

Ночью капрал вместе с товарищем бежали, а попросту говоря — дезертировали. Они ухитрились уйти через синайские пески на запад, переплыть Нил, обойти линию боевого соприкосновения английских и итало-германских войск, а затем в порту, занятом итальянцами, тайком пробраться на борт транспортного судна, следовавшего в Италию.

Там, в Европе, Юзек довольно быстро установил контакт с местными партизанами и пристроился у них. Итальянские партизаны нравились ему своей веселостью и бесшабашностью и не нравились страшным разгильдяйством и преувеличенным представлением о значимости своих военных подвигов. Впрочем, один раз именно разгильдяйство спасло отряд, где воевал (иногда) капрал, от больших неприятностей.

Отряд собирался устроить засаду на немецкую автоколонну, которая должна была пройти по одной из горных дорог в Аппенинах. Но, заглянув по пути в деревню, партизаны наткнулись на свадьбу. Да вдобавок женился какой-то родственник одного из бойцов отряда. Пропустить такое дело было никак невозможно, и партизаны всем составом загудели до утра.

Утром, естественно, тоже никуда не пошли, потому что автоколонна уже проехала и устраивать на нее засаду было бестолку. Больше всех раздосадованы были немцы: получив от своего информатора сигнал о месте и времени партизанской засады, они прождали там весь вечер, ночь и утро, и в конце концов ушли, не забыв в отместку повесить незадачливого предателя.

В Италии Юзек довольно было сошелся с местной девицей по имени Грета и сам не заметил, как оказался женатым — противостоять ораве родственников, тут же взявшихся его окрутить, как положено по местным обычаям, бравый капрал не смог. К моменту, когда закончилась война, он был уже женат, но его путь в Польшу оказался осложнен тем, что никакими документами Юзеф Лучак не располагал, да и не знал, как примет его Польша.

С одной стороны, он боец, дезертировавший из армии. С другой — он служил у Андерса, являющегося злостным врагом новой Польши. Как ни поверни, со всех сторон плохо. Тем не менее долго ли коротко ли, но в Польшу он все-таки пробрался, достиг родных мест, а там узнал, что средняя сестра Янка вышла замуж не абы за кого, а за целого генерала и теперь обретается в Варшаве. Потратив еще некоторое время, он отыскал и дом генерала Речницкого…

После наблюдений за семейной жизнью Янкиного брата ни одна итальянская кинокомедия не могла бы показаться Нине гротеском или преувеличением. Сцены, которые закатывала своему супругу Грета, полностью соответствовали всем законам жанра: душераздирающие вопли, приличествующие разве тому, кто воочию столкнулся с Концом Света, поток изощренных ругательств и еще более изощренных проклятий, посылаемых на голову всех родных и близких незнамо до какого колена, битье посуды, таскание друг друга за волосы и за одежду… В общем, нормальная итальянская семья. Поругались, спустили пар, притихли, через пять минут смотришь — воркуют, как голубки, и бросают друг на друга умильно-влюбленные взоры.

Привыкла Нина к таким манерам быстро — пусть их, коли им так нравится, — но понять глубинный смысл такого способа общения между собой так и не смогла.

Янка, несмотря на превращение в столичную жительницу, продолжала вести себя все так же, как и в прежние годы. Драгоценности, платья, шубы, которые генерал покупал одновременно и дочке, и жене, чтобы никого не обидеть и не выделить, Янка складывала в сундук. Извлекались они оттуда лишь по особо торжественным случаям и при выходе на люди, а остальное время генеральская жена шастала по дому в одном и том же затрапезном халате (хотя и разных красивых халатов у нее тоже хватало).

При том, что до Янки-младшей жене генерала в общем-то дела не было, она проявляла неумеренную заботу о ее поведении, которое, по мнению генеральши, просто обязано было соответствовать ее представлениям о том, что приличествует, а что нет генеральской дочери.

С очередного дела боевка ZMP возвращалась за полночь. Транспорт уже не ходит, все устали, как черти, да еще практически весь день на голодный желудок. Нина размышляла недолго — взяла да и притащила всех к себе домой. Пробравшись потихоньку в свою комнату и разместив там ребят, она взяла с собой двух помощников и устроила налет на подвал, где в огромном количестве были запасены всякие соленья, колбасы да окорока, и на кухню, где их главным образом интересовал хлеб.

Перекусив как следует, стали устраиваться спать. Ребята по-рыцарски уступили кровать девушке, хотя она настаивала, что на этом широченном ложе можно валетом уместить сразу четверых. Тем не менее ее товарищи улеглись вповалку на полу. Уснули лишь посреди ночи и, понятное дело, рано поутру глаза еще продрать не успели. Янке, заглянувшей в спальню к падчерице, предстало зрелище, от которого она чуть не упала в обморок.

— Как! — возмущалась она, когда Нина, напоив ребят кофе, отправила их по домам. — Мужчины! В девичьей спальне! Что я скажу твоему отцу?!

— А что ты ему должна сказать? — не поняла девушка.

— Но репутация! — всплеснула руками пани генеральша. — Кто же поверит после такого, что ты сберегла свою невинность до свадьбы?!

Между тем болезнь почек у Янки стала прогрессировать, отчего молодая женщина, и без того отнюдь не худенькая, начала заметно полнеть. Ей все сложнее становилось управляться по дому, и Нина все больше и больше брала на себя возню с братишками.

Однажды в доме генерала произошло событие, не на шутку перепугавшее всех его обитателей. Внезапно обнаружилось исчезновение старшего из малолетних сводных братишек Нины — Юрки. Когда больше часа поисков ничего не дали, Янка позвонила мужу на работу. Вскоре обеспокоенный донельзя Якуб примчался домой и сразу поднял на ноги войска и полицию.

— Я должен предполагать самое худшее, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Моего сына похитили, чтобы добиться чего-то шантажом от меня.

Повторный тщательный обыск дома не обнаружил никаких следов. Во время поисков Нина заметила, что охотничья собака Норма пытается привлечь к себе внимание, тычась во всех носом и порываясь куда-то тащить зубами сновавших по дому людей. От нее нетерпеливо отмахивались. А Норма, надо сказать, была весьма умной собакой. Она могла даже отвечать на телефонные звонки. Когда никого не было дома, она снимала зубами трубку зазвонившего телефона, клала ее на стол, гавкала несколько раз, а потом клала на место, хотя никто ее этому не учил.

Поэтому Нина, устав от суеты, истерических криков и слёз жены генерала, решила обратиться к Норме:

— И куда же ты меня тянешь?

Собака, словно отвечая на вопрос, решительно двинулась к лестнице на не раз уже обысканный чердак. Девушка отправилась за ней.

— Во всяком случае, там хотя бы не будет слышно этих воплей… — пробормотала она под нос.

Войдя на чердак, Норма улеглась напротив плетеной корзины с грязным бельем, а девушка устроилась на плетеной крышке. Вскоре Нина почувствовала, что под ней что-то шевелится, откинула крышку и…

— Юрка! Мерзавец! Его все обыскались, уж невесть что думают, а он тут спрятался и дрыхнет! — возмущению Нины не было предела. Как оказалось, он наткнулся на чердаке на банку домашней вишневой наливки, выудил оттуда и съел все вишни. Естественно, после столь внушительной дозы проспиртованных ягод его стало клонить в сон. Юрка устроился в корзине с бельем, закрыл крышку, чтобы избавиться от света, и быстро уснул, а в доме поднялся переполох…

Не стоит думать, будто домашние дела, поручения отца и вылазки с товарищами по ZWM заставили Нину совершенно забросить занятия в школе. В общей сложности, она проводила там, пожалуй, большую часть времени. Однако из-за того, что регулярность занятий нарушалась частыми отлучками, а на восполнение образующихся пробелов в знаниях времени уже не оставалось, по многим дисциплинам (особенно естественным) девушка безнадежно отстала. Тем не менее она все же не оставляла учебу и старалась получить от уроков максимум возможного.

В этот день урок литературы был посвящен лермонтовской прозе. Учитель литературы, старенький эмигрант (тот самый, про которого ходил слух, будто он «из графьев») поставил перед классом задачу:

— Дайте, пожалуйста, характеристику главного героя романа Лермонтова «Герой нашего времени». А ответить нам попробует… э-э-э… Людмила Хвалей. Прошу вас!

Люся поднялась из-за парты, успев шепотом бросить своим соседкам:

— Это про кого он спрашивает?

Сидевшая рядом Нина успела шепнуть ей в ответ:

— Про Печорина!

— Печорин… — бойко начала было Люся, но запнулась, едва произнеся фамилию литературного персонажа.

— Что же вы остановились? — покачал головой седенький учитель. — Смелее! Рассказывайте!

— Да что про него рассказывать? — искренне удивилась ученица. — Ну, был Печорин гусарем, бабником и пьяницей. Чего еще тут скажешь-то?

Несчастный знаток и любитель классической русской литературы обхватил руками остатки своей былой шевелюры и уставился в никуда с тоскливым выражением на лице.

— Девушка, милая! — с трудом выдавливая из себя слова, проговорил он. — Зачем же я перед вами распинался весь предыдущий урок? Неужели было настолько трудно если уж не понять, то хотя бы запомнить?

— Я вам не милая! — гордо отрезала Люся и села на свое место, с грохотом захлопнув крышку парты, чем вызвала на лице учителя еще одну страдальческую гримасу. Он долго нервно поправлял пенсне, прежде, чем смог продолжить урок.

Это пенсне вдруг напомнило Нине недавнюю командировку в Москву. Там она получила вызов на Лубянку, где, пройдя в кабинет, номер которого был указан в ее пропуске, она имела беседу с человеком в штатском, с пенсне на носу и с мягкими манерами. Почему-то внешность его ассоциировалась у девушки с врачом, а не с Лаврентием Павловичем, которого этот человек, несомненно, напоминал. С всесильным членом Политбюро Нине встречаться не доводилось, но портреты его она видела не раз.

Между тем человек в штатском вкрадчиво ворковал:

— Вы, дорогая, сейчас входите в такой возраст, что вправе рассчитывать на работу поинтереснее, чем нынешняя. Ваши данные позволяют вам легко манипулировать практически любым мужчиной. Вас ждут разные страны, шикарные наряды, драгоценности…

На этом месте девушка прервала его и заявила:

— Нарядов и драгоценностей мне и в Польше хватает, а другие страны меня не интересуют.

— Ну, а самостоятельная работа интересует? — не отставал человек в пенсне.

— Нет, не интересует! — отрезала Нина.

— Почему же? — удивился штатский.

— Боюсь, — с обескураживающей простотой ответила девушка, — мне лучше с папой, — и тут Нина сама перешла в атаку и напрямик спросила: — Вы что, меня вербуете?

Штатский немного замялся, но ответил:

— Можно и так сказать.

Нина продолжала напирать:

— А откуда я знаю, кто вы такой и для чего меня вербуете? Может, вы шпион?

Штатский буквально ужаснулся столь нелепому предположению:

— Шпион? Здесь, на Лубянке!?

Но Нина не отступалась:

— А что? Разве не могут заслать шпиона именно сюда, чтобы легче было вербовать агентов-осведомителей?

После такого заявления штатский резко свернул беседу:

— Ну, знаете! Наш разговор окончен. Можете идти на все четыре стороны! Выйдите в коридор и отправляйтесь к своему папочке!

Когда девушка доложила об этом разговоре Иван Иванычу, тот в сердцах воскликнул:

— Вот змей подколодный! За счет чужих кадров хочет в рай въехать! — и, обращаясь уже прямо к Нине: — А ты молодец, правильно разговор провела. Под дурочку сработать — это, пожалуй, был единственный выход. Не то шельмец этот затаил бы злобу, мстить бы стал. Ладно, думаю, он без приказа сверху инициативу проявил, иначе бы не отстал так просто. Так что не беспокойся, все обойдется.

Среди своих дел в русской школе-интернате не забывала Нина и о работе пионервожатой со школьниками 5-го класса. После Нового года, во время январских каникул, она организовала для них поездку в Закопане. Зимние развлечения там были в достатке — и лыжи, и коньки, и игра в снежки, строительство снежных городков, катание на санях… Однажды вместе со всеми школьниками она забралась на горку, с которой начиналась трасса лыжного спуска. И тут тренер, наставлявший новичков, впервые вставших на горные лыжи, предложил девушке попробовать спуститься вместе со всеми по лыжной трассе с горы.

Мамочка моя! Она и так-то на лыжах стояла не слишком уверенно, то и дело опрокидываясь на спину, а тут с горки спускаться! Однако, похоже, другого выбора не было. Во-первых, нельзя ударить в грязь лицом пред своими подопечными. И, во-вторых, на горку, где начиналась слаломная трасса, она кое-как вскарабкалась, но спускаться вниз пешком по заснеженному склону ей уже не улыбалось.

Но пуститься с этой горы на лыжах?!

— Боюсь, этот спуск мне не одолеть. Не выйдет у меня ничего… — высказала она вслух свои сомнения.

Поглядев, как лихо летят под гору лыжники, и как лихо некоторые из них слетают с трассы кувырком, поднимая тучи снежной пыли, Нина поежилась от страха и попробовала замаскировать свою растерянность шуткой:

— Видно, вам вертолет придется вызывать, чтобы снять меня отсюда! — как раз незадолго до этого она посмотрела какой-то итальянский фильм, где фигурировала эта техническая новинка.

Видя ее затруднения, местный инструктор спросил:

— Танцуешь хорошо?

— Говорят, что да, — пожала плечами девушка.

Получив утвердительный ответ, тренер предложил:

— Встань сзади меня ногами на лыжи, держись за мой пояс. Ноги чуть согни в коленях, чтобы они пружинили. Ну, а дальше все будет зависеть от того, как тебе удастся держать равновесие. Если не соврала насчет танцев, ноги тебя не подведут.

Отступать под взглядами десятков школьников было уже некуда, и, чувствуя противный холодок страха, Нина устроилась позади лыжника. Но настоящего страху она натерпелась, когда тот оттолкнулся палками и они вдвоем все быстрее заскользили под уклон, то и дело закладывая крутые виражи. Однако ноги и в самом деле не подвели, и спуск прошел благополучно.

Вскоре в Закопане их навестил кто-то из высокопоставленных родителей одного из школьников. Когда он понял, кто тут выступает за старшего, негодованию его не было предела:

— Кто это придумал послать черт-те куда детей под присмотром одной девчонки!? Она сама еще ребенок! — возмущался он. — Сейчас такое время, всякое может случиться. Как можно было доверить этой пигалице такое ответственное дело?! — монолог на повышенных тонах продолжался еще долго и порядком надоел Нине.

— Да, случиться может всякое, — выпалила она в ответ на последние фразы. — И потому детей (некоторые из которых были и старше ее, и выше ростом) сопровождает боец Добровольного резерва гражданской милиции.

— И где же он? Почему я не вижу его рядом? — строго спросил большой начальник.

— Перед вами, — просто ответила девушка. — Предваряя ваш следующий вопрос, сразу скажу — оружие у меня с собой и пользоваться им я умею.

Вызов в канцелярию Министра национальной обороны, маршалека Михала Жимерского (генерал «Роля» по криптониму в Гвардии Людовой), был для Якуба Речницкого совершенно неожиданным. Столь же неожиданным оказалось и дело, по которому желал его видеть пан маршал.

— Пан Речницки! Я решил доверить вам это дело не из личного расположения к вам, а потому, что нахожу вас наиболее соответствующим для исполнения данной миссии, — первые слова министра нисколько не прояснили ситуацию.

«Какое дело? — подумал Якуб. — Ни о каком деле я и полслова еще не слышал!» Но внешне его удивление ни в чем не проявилось: он продолжал внимательно слушать и есть глазами начальство.

— Как вы знаете, комиссия по репатриации уже прекратила свое существование, поскольку большинство офицеров и генералов, изъявивших желание служить новой Польше, уже возвратилось в страну. Однако за рубежом осталось еще несколько человек, обладающих немалыми военными знаниями и опытом, которые очень пригодились бы для укрепления наших высших офицерских кадров.

«Ах, вот какое дело он имеет в виду! — отметил про себя Речницки. — Не оставляет попыток постепенно заменить как можно больше советских генералов своими, доморощенными».

— Почему я счел именно вас наиболее подходящим для ведения переговоров о возвращении этих лиц в Польшу? — министр решил объяснить свои действительно отнюдь не очевидные мотивы подчиненному. — Вы направлены в Войско Польское советским командованием и с этой стороны будете, несомненно, самым строгим образом оценивать тех, с кем будете вести переговоры о возвращении, с точки зрения их возможной лояльности как принципам новой Польши, так и нашему союзнику — СССР. С другой стороны, вы — единственный из советских генералов, который принят в среде довоенного кадрового офицерства и сумел установить с этой средой доверительный отношения. Поэтому вы более других, надеюсь, окажетесь способны понять людей подобного сорта, не поддаваясь влиянию стереотипов и заблуждений, которые могут быть свойственны тем, кто хуже знает эту среду.

«Ох, не одобрят наши мое участие в этом деле. Наверное, придется искать пристойный предлог для отказа», — генералу не хотелось портить отношения с маршалеком Жимерским своим отказом, но и пойти поперек мнения своего Министерства обороны было чревато отзывом отсюда. А вот этого ему не простил бы уже Иван Иванович. Да, и как тут выкручиваться?

— Мне известно, что советские руководители смотрят на привлечение офицеров и генералов прежней Речи Посполитой к службе на командных должностях в Войске Польском с нескрываемым подозрением, — как будто читая мысли Якуба, произнес министр. — Поэтому вы, разумеется, можете отказаться от этой миссии, что будет воспринято мною с пониманием.

— Мне хотелось бы оправдать ваше доверие, пан маршалек. Однако в Министерстве обороны СССР могут категорически воспретить мне принимать участие в подобном деле, — решил открыто расставить точки над i Речницкий.

— Если вы готовы принять на себя исполнение моей просьбы («Просьбы? Вот даже как!» — мелькнула у Якуба мысль), то я, в свою очередь, позабочусь о том, чтобы избавить вас от претензий Советского командования, — едва заметно усмехнулся генерал «Роля». — Официально вы будете выезжать за границу совсем с другим поручением, — и Жимерски протянул Якубу официальную бумагу с польским гербом:

— А вот эту бумагу вы можете не показывать, — промолвил Жимерски, доставая из папки другой столь же официальный документ, — если не возникнет случай крайней необходимости:

«Вот ведь подпольщик! — с некоторым оттенком уважения подумал Речницкий. — Не растерял еще навыки конспирации. Надо соглашаться! Есть, конечно, риск нарваться на скандал со своим Министерством обороны, но зато ведь это легальный выход за рубеж под дипломатическим прикрытием». А вслух произнес:

— Приложу все силы, чтобы оправдать ваше доверие, пан маршалек, и не дать в то же время повода для конфликта с советским командованием.

— Что же, мне всегда вас аттестовали как крайне надежного в служебных делах офицера. Надеюсь, у меня не будет случая разочароваться, — произнес Михал Жимерски, протягивая руку для прощания.

Якуб Речницки и раньше выезжал из Польши по делам. Если не считать регулярных командировок в Москву, то Нина гоняла машину в Калининград, в Прагу, в Вену, в Берлин. Вот и сегодня поездка предстояла в бывшую столицу ныне поверженной и расколотой Германии. Ровное полотно немецких автобанов послушно ложилось под колеса автомобиля, и, если бы не нудный осенний дождик, который требовал от водителя повышенного внимания на дороге, то путь от Варшавы до Берлина, на который ушло полдня, мог бы пролететь почти незаметно.

Генерал, руководствуясь старой, довоенной схемой города, которую он держал на коленях, подсказывал путь среди незнакомых улиц. Впереди показались шлагбаум и солдаты в касках у КПП. Даже если девушке не довелось бы и раньше видеть форму американской армии, ошибиться в данном случае было невозможно — один из солдат был чернокожим.

«Это что же, мы выезжаем из советской зоны в американскую?» — мелькнула у Нины мысль и тут же ушла куда-то на задворки сознания. Выезжаем и выезжаем — значит, так надо.

Но эта поездка оказалась не единственной, когда довелось покидать пределы территорий, отмеченных присутствием советских войск. Помимо неоднократных визитов в Западный Берлин, где она хотя бы исполняла роль шофера, ей запомнились и авиаперелеты, смысла участия в которых она не понимала. В самом деле, приезжаешь на аэродром, сажает тебя отец в закрепленный за ним самолет. Потом летишь неведомо куда. В иллюминатор видно сначала равнину с полями и лесами, потом горы, иногда опять появляется равнина, иногда — морской простор и снова горы… В один из таких полетов ей запомнились симпатичные беленькие домики, над самыми красными черепичными крышами которых самолет прошел на посадку.

Прилетели, и что дальше? Либо сиди, как дура, в самолете, дожидайся, когда генерал вернется после своих секретных дел. Либо, в лучшем случае, повезут куда-то в машине с занавешенными окнами, отведут в какую-нибудь комнатку, и снова сиди там одна. Хорошо, если чаю дадут и поставят печенье в вазочке.

Но были поездки, в которые Речницкий вовсе не брал с собой дочку. Он стал частенько летать в Париж без ее сопровождения. Однако в этом случае у девушки оказывалась, по крайней мере, вполне понятная функция: если в доме раздастся звонок из Москвы, она должна была под любыми предлогами не звать его к телефону, в то же время создавая впечатление, что он тут, под рукой. Как бы в порядке компенсации за эти вылазки в одиночку из Парижа Якуб привозил для Нины французское белье из натурального шелка и американские нейлоновые чулки — предмет отчаянной зависти варшавских модниц.

Для прикрытия родного папочки девушка прибегала к различным уловкам. Варианты отговорок придумывались самые разнообразные, начиная с самой примитивной, первой пришедшей в голову — вышел в туалет. Когда раздался следующий звонок, Нина ляпнула:

— Генерала нельзя будить! Он только что лег спать.

— В десять утра? — не поверил властный начальственный голос на другом конце провода.

— Это у вас в Москве десять утра, а в Варшаве только восемь! — с претензией парировала девушка. — Я еще не сошла с ума — поднимать его с постели, когда он только-только уснул. Он тут с генералами до утра в преферанс резался и водку пил.

Последнюю отговорку властный собеседник почему-то воспринял с полным пониманием — видимо, звонивший хорошо себе представлял по собственному опыту, что такое утро после ночной попойки.

Нина сразу догадалась: ни в коем случае нельзя допустить создания впечатления, что генерала не зовут к телефону потому, что на самом-то деле он в отлучке. Поэтому несколько раз, когда генерал был дома, Нина также отказывалась приглашать его к телефону под разными предлогами, но после настойчивых просьб все же подзывала. Особенно эффектным был случай, когда Якуб собственноручно занимался приготовлением колбасы из только что подстреленного кабана. Подняв трубку, Нина сначала тупо отказывалась звать генерала:

— Генерал Речницки не может подойти к телефону.

— Это еще почему? — голос в трубке явно не привык получать отказы.

— Он занят! — отрезала девушка.

— Чем это он таким занят!? — возмутился голос в трубке. — Чем бы он ни был занят, пусть немедленно берет телефон — его начальство требует!

Нина начала делать завуалированные намеки, потешаясь в душе над начальственным собеседником:

— Поймите же… никак не может он подойти…

— Да какого черта?! — загрохотало в трубке, но девушка, нисколько не пугаясь перехода на повышенные тона, продолжала мямлить:

— Ну, в конце концов, он же ведь мужчина…

На другом конце провода намеки понимать категорически отказывались. Тогда Нина, наконец, поднесла трубку к генеральскому уху, поскольку у ее отца руки были полностью измазаны кровью. В результате абонент из Москвы получил из уст Якуба вместо приветствия поток отборного мата. Затем, разумеется, Речницкий извинился перед собеседником, но нужное впечатление было создано: московское начальство стало приучаться к тому, что если генерала не зовут, то лучше и не настаивать, чтобы не нарваться на неприятности.

Дипломатическая миссия генерала Речницкого не осталась без внимания соответствующих британских ведомств. Уже знакомый нам второй секретарь посольства Великобритании в Варшаве адресованные ему радиограммы из Лондона расшифровывал сам. Вот и сегодня, отложив в сторону шифровальные таблицы и мельком глянув на серое январское небо, посыпающее столичные улицы мелкими каплями дождя, он пробежал глазами получившийся текст: «Сведения, полученные от источника «Кассий», находят полное подтверждение. Попытки изолировать источник от контактов с конкурирующими службами вряд ли будут успешны и посему признаны нецелесообразными. В связи с открывшимися возможностями легального перемещения источника за пределами Польши принято решение использовать его в мероприятиях по международной координации сдерживания коммунизма. Соответствующие конкретные инструкции получите с очередной дипломатической почтой. Си».

Бронированный «Студебекер» летел по мокрому шоссе по уже знакомому Нине маршруту — из Варшавы в Гданьск. Привычно мелькали деревья на обочинах, а девушка прокручивала в голове фразу, сказанную отцом перед выездом:

— Я бы тебе посоветовал попрощаться со своими товарищами по боевке ZWM. Мы либо не вернемся, либо, вернувшись, отправимся очень далеко…

Что же он имел в виду? К опасностям, таящимся за каждым заданием, Нина уже привыкла. Но впервые Якуб высказывал столь пессимистические мысли вслух.

Подрулив в Гданьске к дому, дорогу к которому указал отец, девушка припарковала автомобиль и обратила внимание, что сюда на дорогих машинах прибывают и другие посетители. Несколько человек в штатском, расположившиеся вокруг дома — у подъезда, на ближнем перекрестке, за столиками в кафе наискосок, — явно представляли собой охрану. Большинство прибывших имело и своих охранников, но их, как и Нину, пропустив в дом, до зала заседаний, куда проходили солидно одетые джентльмены, не допустили. Все вместе они, в полном молчании, коротали время в кулуарах…

На обратном пути в Варшаву отец вдруг завел разговор о ее учебе:

— Слушай, Нина, ты скоро должна окончить школу. Пора подумать о высшем образовании, — но за этими банальными словами почему-то ощущалось нешуточное беспокойство.

— Так я уже подумала, — беспечно бросила девушка. — Буду поступать в Москве в медицинский.

— А может быть, тебе лучше продолжить образование за рубежом? — внезапно спросил генерал Речницкий. — Ты могла бы поехать учиться в Соединенные Штаты. Или, например, в какой-нибудь британский университет, либо в другую европейскую страну.

— Это еще зачем? Не хочу я туда, — с чего бы это папа решил отправить ее за границу? Или речь идет об очередном задании?

— Ну, если уж так не хочется, то, как самый крайний случай, можешь получить высшее образование в Варшаве, — предложил Якуб.

— Не понимаю. Объясни, зачем? — Нина никак не могла принять такой позиции.

И тут Якуб Речницкий, совершенно неожиданно для нее и против всяких правил конспирации, которые уже давно въелись ей в плоть и кровь, поведал дочери, о чем шла речь на совещании.

Это было одно из тех сборищ, где представители западных стран, а также «угнетенных народов» (Советским Союзом «угнетенных», ясное дело), вырабатывали свои планы по подрывной деятельности против СССР. Генерал Речницкий выступал там в роли представителя Польши. Нина не увидела в этом совещании ничего необычного или слишком уж пугающего:

— Да мало ли всяких таких замыслов вынашивалось против Советского Союза! И где они? Руки у них коротки! Вон, Гитлера обломали, и этих обломаем, — решительно заявила она.

Но отец был не на шутку обеспокоен:

— Пойми, — втолковывал он дочери, которая могла разглядеть в зеркальце заднего вида, насколько мрачное у него выражение на лице, — там собрались не политиканы, умеющие только болтать, или вояки, вечно строящие наполеоновские планы. Этим собранием руководили деловые люди, собирающиеся вложить в разрушение СССР сотни миллионов своих собственных денег. Уж что-что, а деньги они считать умеют и на безнадежное дело тратить их не будут.

— Когда фашисты затевали свой поход, ихние буржуи тоже, небось, деньги считали! — возразила девушка.

— Уж поверь мне, — голос его звучал донельзя устало, — эти делают ставку не на бесноватого фанатика. Те планы, которые они обсуждали, рассчитаны на кропотливую поэтапную работу в течение десятилетий и выглядят более чем серьезно. Так что угроза существованию СССР вырисовывается совсем не детская. Тем более боюсь, что наши руководители будут реагировать точно так же, как ты, и эту опасность проспят.

— Отобьемся! — решила приободрить его Нина.

— Ты-то, может быть, и отобьешься, — с печальным вздохом произнес генерал Речницкий. — Вот только рыба — она с головы гниет…

Нина начала интуитивно догадываться, что беспокоит Якуба. Ее опыт общения с высоким начальством сформировал у нее не слишком лестное мнение о руководящей верхушке, хотя она по-прежнему верила в то, что высшее политическое руководство во главе со Сталиным всегда видит верный путь. А вот в отце она подобного пиетета по отношению к Сталину не ощущала. Как-то раз он даже обронил в ее присутствии, явно имея в виду Иосифа Виссарионовича, — «власть очень сильно портит людей». Похоже, у него не было полной убежденности в том, что Родина сумеет противостоять разрушительному действию замыслов, о которых он узнал.

К сожалению, в долгосрочном аспекте генерал оказался прав… Позднее, уже в начале 50-х, соприкоснувшись с околокремлевской публикой, Нина не раз вспоминала этот разговор. Но сегодня она была настроена решительно:

— Как бы то ни было, учиться я поеду в Москву!

В Варшаве генерал Речницкий не переставал размышлять о полученных от Иван Иваныча заданиях. Положим, контакты с западными спецслужбами не только успешно завязались, но и выходят на новый уровень. Здесь есть о чем отчитаться. Имена, словесные портреты, адреса конспиративных квартир и офисов, номера телефонов и автомобилей, коды для связи, характер интересующей западных «партнеров» информации…

А вот с внутрипольскими проблемами — тупик. Ну как, скажите на милость, ловить этого таинственного британского резидента, если даже по единственной зацепке — радиоперехвату — будут работать другие люди? А генералы-заговорщики? «Ведь чую, что прямо у меня под носом, в Министерстве национальной обороны, заваривается какая-то нехорошая каша, а выяснить ничего не могу! — Якуб со злостью стиснул кулаки. — Что, мне под дверями у них подслушивать или в бумагах на столах копаться?» — какие только мысли не полезут в голову от отчаяния! Но… И в самом деле — почему бы не покопаться? И ушки тоже можно навострить. Только не самому…

Генерал продолжал обсасывать эту мысль с разных сторон до самого вечера, не только на работе, но и дома. Теперь оставалось дождаться, когда заявится домой Нина.

Якуб Речницкий и до этого не забывал использовать необычайно точную и емкую зрительную и слуховую память своей дочери. Приобретение широких знакомств в высшем свете — как среди высшего польского офицерства, так и в дипломатических кругах, особенно в британском посольстве, — позволяло Нине очень многое видеть и слышать. Кто к кому подошел, кто и кому что именно сказал, какой номер был у машины, в которую сел тот или иной человек, — такая информация, пусть и обрывочная, могла служить для генерала неплохим довеском, позволяющим уточнять данные, собранные им самим. Но теперь ставки были гораздо выше, и довольствоваться случайно увиденным и услышанным уже не приходилось.

Когда Нина поздно вечером появилась дома, Якуб терпеливо дождался, пока она отужинает, а потом пригласил к себе в кабинет. Нина отправилась за ним, уже привыкшая к тому, что почти каждый разговор с глазу на глаз означает новое задание. Так и оказалось.

— Есть для тебя задачка, — начал генерал, — и задачка очень непростая. Шляхетное паньство в Министерстве национальной обороны что-то затевает. И нужно любым способом выведать, что именно. Любым! У меня практически никаких данных нет. Могу назвать несколько фамилий, которым следует уделить особое внимание, и это все. Пропуск в министерство у тебя есть, а дальше — действуй по обстановке, — и на этом Якуб завершил инструктаж.

Хорошее заданьице! Впрочем, как и все они. Что именно надо узнать, совершенно ясно. «Что-то»! Как узнать, тоже понятно — «любым способом». Но, раз задание получено, его надо выполнять. Можно было бы, конечно, пойти по стандартному пути — подложить себя под одну из ключевых фигур и в постели потихоньку разузнать все, что нужно. Но, во-первых, пока не ясно, кто тут ключевая фигура, а кто — не очень или вообще не при делах. И, во-вторых, Нина никогда еще таким методом не пользовалась — противно. Конечно, если бы это был прямой приказ или иного выхода не было… Но лучше обойтись без этого.

А что если сыграть в хорошо уже освоенную ею игру — в глуповатую, наивную, капризную, взбалмошенную, надменную, ни с чем и ни с кем не привыкшую считаться панночку?

Вскоре после появления генерала Речницкого в Министерстве национальной обороны в качестве генерального инспектора пехоты сотрудники министерства стали замечать, что его дочка то и дело заявляется к папочке в кабинет, а если тот занят и выставляет ее за дверь, то от нечего делать шляется по коридорам. И не только по коридорам… Постепенно это стало привычным зрелищем. Да и ладно, пусть себе панночка шляется, если ей так охота.

Та маска, которой Нина обычно пользовалась в свете, уже приносила кое-какие крохи информации, когда, пользуясь своим знакомством с посольской первой леди, она без всякого стеснения заглядывала в любые помещения посольства, путь в которые ей не успевала преградить охрана или дрессированные доги. Теперь то же самое предстояло проделать в военном министерстве, но с еще более высоким уровнем наглости. Все же в посольстве вовсе не обязаны были считаться с проявляемой хорошей знакомой супруги посла рассеянностью и безалаберностью, даже если и принимали их за чистую монету. А вот генеральской дочке в Министерстве национальной обороны могли простить гораздо больше.

И девушка отправилась в путешествие по министерским кабинетам, вторгаясь туда даже тогда, когда там шли разного рода совещания. Ну кто, скажите, подумает что-то плохое, когда в кабинет заходит симпатичная панночка с глуповато улыбающейся мордашкой и, мило краснея и запинаясь, спрашивает, почти шепотом, подходя для этого к самому столу:

— Извините, вы мне не подскажете, а где здесь дамская комната? Я никак найти не могу…

Разумеется, этот дурацкий предлог мог сработать только поначалу, а потом надо было изобретать что-то другое. И вот панове офицеры лицезрели, как в кабинет к ним влетает генеральская дочка и прытко подскакивает к окну, вереща:

— Ой, смотрите, вон там, на сосне, белочка поскакала! А у вас с собой орешков нет, чтобы ей дать?

Впрочем, и белочку тоже нельзя было эксплуатировать до бесконечности. Так ведь, кроме белочек, за окном можно много чего углядеть.

— Там птичка полетела, я ее еще с лестницы увидела! Надо же, она на ветку села! Ну, посмотрите, посмотрите же, какая красивая птичка! — и штабное шляхетное воинство, хотя бы на секунду-другую, дружно поворачивало головы к окну, чтобы не обидеть наивную, но весьма капризную панночку.

А панночке хватало нескольких мгновений, для того, чтобы, проходя вдоль письменного стола, бросить мимолетный взгляд на разложенные там документы. И этого было достаточно, чтобы увиденный текст полностью запечатлелся в ее памяти, как на фотографической пластинке, и затем мог быть точно воспроизведен. По большей части, наверное, с оперативной точки зрения это были пустышки, но и в разведке действуют законы диалектики — количество переходит в качество и из разрозненных, самих по себе вроде ничего не значащих данных, иной раз может сложиться весьма занимательная картинка…

Шел уже май 1949 года, когда генерал Речницкий открыл свой сейф, затем отпер другим ключом внутреннюю дверцу и достал тоненькую папочку. Надо еще раз проверить те интуитивные заключения, которые постепенно стали созревать у него в голове.

Итак, что же удалось подсмотреть дочке на столах в служебных кабинетах министерства?

Накладные на полученную конскую упряжь… Мимо! Акты списания утраченного имущества… Мимо! Отчет за 1948 год о ремонте казарменного фонда в Силезском военном округе… Не то. Список готовящихся к изданию военно-исторических трудов… Тоже не то.

План проведения летних учений сухопутных войск «Одра — Ныса». Пустышка, с этим документом он знаком и сам принимал участие в его составлении. Будет отрабатываться защита западной границы Польши.

А это что? Записка к плану учений. Предлагается проверка самостоятельной работы польского командного состава без участия генералов и офицеров, прикомандированных из СССР. Занятно. Насчет этого замысла он не в курсе. Странно, что не поставили в известность. Хотя виза начальника штаба сухопутных войск есть.

Так, что еще тут у нас? Этот документ к учениям отношения не имеет, но почему-то оказался рядом с планом учений. Список генералов и офицеров. Похоже, это приложение именно к той записке — здесь перечисляются советские офицеры и генералы. Нет, не только советские. Тут и природные граждане Польши значатся — вон, все командование Корпуса внутренней безопасности перечислено. Стоп! А это еще зачем? Напротив каждой фамилии в списке — не только звание и должность, но еще и домашний адрес. Это уже очень интересно…

Снова записка к плану учений. Вводные, которые будет давать группа посредников. Интересно ознакомиться — ведь по замыслу учений эти вводные должны остаться неизвестными всем, кроме начальника штаба сухопутных войск, и даже посредники получат их в запечатанных конвертах непосредственно в начале учений. И что же за вводные? Ага, рубежи, на которые выводятся участвующие в учениях части и соединения. Так, все верно, войска в ходе учений сосредотачиваются у западной границы. Только вот подбор этих рубежей какой-то странный…

Генерал подошел к подробной карте Польше, висевшей на стене его кабинета. Ну и ну, чуть ли не каждая четвертая часть выводится в окрестности Легницы. А остальные? Сосредотачиваются вблизи населенных пунктов Борне-Сулиново, Сыпнево, Бялогард, Щецин, Колобжег, Светощов, Страхов, Бжег, Шпротава, Ключево…

Что-то такая дислокация совсем не похожа на защиту западной границы. Но эти рубежи подозрительно хорошо подошли бы для блокады штаба Северной группы войск в Легнице, 38-й гвардейской танковой дивизии в Борне-Сулиново и Сыпнево, 20-й танковой в Светощове и Страхове, подразделений обеспечения в Бялограде, частей ВМФ СССР в Щецине и Колобжеге, а также аэродромов 4-й воздушной армии в Легнице, Бжеге, Шпротаве…

Однако это еще не все вводные. Вот отдельный документ касательно участия в учениях инженерно-саперных частей и подразделений в сопровождении мотострелковых полков, танковых батальонов, дивизионов артиллерии… Их куда? Бранево, Сувалки, Августов, Сокулки, Хайнувка, Тересполь, Влодава, Хелм, Хрубещув, Белжец, Пшемысль, Кросьценко… Логично, по замыслу учения они должны отрабатывать условное обеспечение проводки колонн советских войск из наших западных округов — Прибалтийского, Белорусского, Киевского, Прикарпатского — на помощь соединениям Войска Польского. Но зачем им придаются артиллерия и танки?

Ага, кажется, ответ кроется в следующем документе, записанном со слов дочки. Еще один списочек, занятный такой: тол, аммонал, огнепроводной шнур, взрыватели, противотанковые мины… И все в немалых количествах, как на крупную фронтовую оборонительную операцию. И все предназначено к выдаче инженерно-саперным частям на учения.

Так, панове. Дурно пахнет от этих ваших учений. Странно, что к Варшаве ничего не намечено перебрасывать. Или этот замысел даже секретным документам доверить опасаются? Или… Кто у нас сейчас командует Варшавским округом? Ян Роткевич. И фамилия его — в том самом списочке, что с домашними адресами. А начальник штаба? Его фамилии в списочке нет… На него, значит, расчет?

Начало учений — в августе. Добиться отмены? Нет, так можно вспугнуть ретивых шляхтичей. Лучше постараться замотать малость это дело да перенести на следующий год. Ничего не поделаешь — не готово пока Войско Польское к таким масштабным учениям. А там — разберемся потихоньку, с кем надо. Для начала постепенно передвинем с командных должностей: кого — в Военную академию, кого в — Исторический отдел Генштаба, кого — еще куда. Осталось выяснить досконально, кто еще, кроме подписавших эти любопытные документы, причастен к заварившейся каше.

Пока Нина бродила по коридорам министерства, время от времени нагло влезая в кабинеты, ей случалось замечать, что дверь в ту или иную комнату прикрыта неплотно, и тогда можно было осторожно прислушаться к тому, что обсуждается за этой дверью. Но однажды ей удалось подслушать разговор, не на шутку взволновавший генерала Речницкого, как только он получил ее доклад.

Началось все с того, что в коридоре, там, где размещались кабинеты работников Генерального штаба, перегорели лампочки сразу в двух подряд потолочных плафонах. Войдя в неосвещенное пространство, Нина машинально притормозила, и в этот момент в противоположном конце коридора показались два силуэта. Толком разглядеть, кто это такие, ей не удалось, но насторожило поведение одного из них, одетого в военную форму — как-то воровато оглянувшись, он пропустил в кабинет своего спутника в штатском и быстро юркнул вслед за ним, тщательно прикрыв за собой дверь. Приблизившись на несколько шагов, девушка услышала, как в замке поворачивается ключ.

Столь странное поведение разожгло ее любопытство, и она, подойдя поближе к кабинету, постаралась прислушаться. Несмотря на то, что дверь была плотно закрыта, кое-что все-таки расслышать удавалось…

— …Хорошо, места дислокации и состав вы мне дали. Но когда я, наконец, получу исчерпывающие сведения? Где характеристики командного состава частей и соединений Северной группы? Где данные о группировке военно-морских сил Советов по каждой базе? Что происходит со строительством новых сооружений в портах? Наконец, мы не получили от вас ничего о 4-й воздушной армии, кроме названия нескольких аэродромов! А? Не слышу ответа! — голос был негромким, и смысл улавливался с большим трудом, но властности этому голосу было не занимать. Он явно давил на своего собеседника, и тот начал возмущенно, но при этом не без некоторой робости, оправдываться:

— Не все сразу, пан Вацлав, не все сразу!

— Что значит — не все сразу? У тебя под рукой целый штаб, есть доступ к документам… — продолжал давить первый собеседник.

— Доступ!.. Доступ есть, но отнюдь не полный, — снова оправдывался второй. — Воздушная армия вообще не входит в Северную группу…

— Вот как? Раньше вы об этом ничего не сообщали! — голос прозвучал зло, но все же без перехода на повышенные тона.

— Не сообщал, так теперь сообщаю! — огрызнулся второй собеседник. — Прошу заметить, что к кадровым делам, особенно на советских, так просто не подберешься. А начнешь проявлять неуместное любопытство — тобой заинтересуются. И военно-морской флот — это вообще не моя епархия. Приходится выуживать такие сведения потихоньку, по кусочкам…

— Я уже который раз слышу подобные отговорки! — первый не повышал голос, но в нем прорезались явно угрожающие нотки. — Мне нужен результат! А ты только клянчишь деньги. Какого дьявола ты меня вытащил на личную встречу? Тебе все мало? В конце концов, за что я тебе плачу — только за радость видеть твою физиономию?

— Так тебе жалко денег? Но ты рискуешь только деньгами, и то не своими, а я рискую своей собственной головой! — голос второго сорвался чуть ли не на истерику.

— Не кричи, идиот! Хочешь, чтобы тебя было слышно по всему зданию?! — тут в кабинете послышались шаги, похоже, по направлению к двери, и Нина поспешила юркнуть на расположенную поблизости лестничную площадку. Раздался звук распахиваемой двери, затем она снова захлопнулась, поворот ключа в замочной скважине — и удаляющиеся шаги. Девушка решилась выглянуть с площадки в коридор, но, увы, разглядеть удалось только две спины.

В тот же день Речницкий по своим каналам установил хозяина кабинета, в котором проходила столь занимательная беседа: подполковник Казимеж Буяк. Стал известен и человек, для которого подполковник заказывал пропуск — внештатный переводчик Министерства национальной обороны Вацлав Матысик. За ними обоими было решено установить наблюдение, но по домашнему адресу, указанному в личном деле переводчика, его не оказалось. Почему-то в деле отсутствовал не только правильный адрес, но и фотография. Поэтому внимание пришлось сконцентрировать на подполковнике. В течение четырех дней наблюдение ничего интересного не давало, а на пятый день утром подполковник Буяк не вышел на работу. Когда была вскрыта запертая дверь его квартиры, Казимеж Буяк был обнаружен в своей постели с пулевым отверстием в виске, а под свесившейся с кровати правой рукой валялся служебный пистолет.

Что касается «пана Вацлава», то он как в воду канул. Попытка установить, с кем еще общался в министерстве «внештатный переводчик», была успешной лишь отчасти — к трупу подполковника Буяка прибавилось еще два. Оставалась, правда, зыбкая надежда на негласную агентуру — вдруг им удастся что-то выведать об этой загадочной фигуре? Генерал Речницкий не сомневался, что столкнулся если и не с британским резидентом, то с кем-то очень близким к нему. Но просвета в поисках пока не намечалось. Сплошные потемки…

Нина, разумеется, о большинстве обстоятельств этого поиска ничего не знала, да и не пыталась узнать. Не положено. Что надо — отец доведет в части, ее касающейся. Да и других забот у нее хватало — в школе, с боевкой ZWM (ах, да, теперь они именуются ZMP, но со своим прежним названием ребята не спешили расставаться) и на ипподроме. С ранней весны девушка начала вплотную заниматься подготовкой Гвяздки к соревнованиям. Хотя ей уже удалось хорошо поладить с конем при взятии препятствий, все же она предпочла испытывать его силы не в стипль-чезе, а в дерби, в так называемой гладкой скачке.

Самолюбивый, но ласковый и игривый конь превращался на беговом поле в комок стальных мышц, перекатывавшихся под тонкой кожей и стремительно несших Гвяздку к финишу. В нем все подчинялось этому порыву, как у самых лучших представителей английской чистокровной породы — Гвяздка летел вперед, выкладываясь полностью, отдавая все свои силы. Первые же пробные заезды с участием соперников только подтвердили необузданный характер жеребца, не терпевшего во время скачек впереди себя никого. И если кобылы удостаивались от него только комьев земли, летевших из-под копыт обгонявшего их Гвяздки, то при виде жеребцов он злобно храпел и норовил лягнуть или укусить соперника. Нине приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не допускать подобных инцидентов.

Пробные заезды сразу же определили место Гвяздки как одного из фаворитов приближающихся скачек. И, вероятно, именно роль фаворита, на которую претендовал этот конь, вызвала покушение на него. Во время одного из заездов, очутившись на дальнем конце ипподрома, Нина вдруг заметила блеснувшую поперек дорожки перед самым носом у своего коня стальную проволоку. Но умный жеребец сам разглядел препятствие и перемахнул через него, не дав себя искалечить.

Между тем над головой генерала Речницкого начинали сгущаться тучи. Не следует думать, что в MI-6 сидели сплошь дураки и недоумки, проморгавшие и «кембриджскую пятерку» у себя под носом, и операцию «Цезарь» в Польше. Этих крепких профессионалов тайной войны можно было переиграть, но не всегда и не во всем. Постепенно в секретной службе Его Величества стали накапливаться сомнения и в той роли, которую играет Якуб Речницки в своих отношениях с польским подпольем, и в той информации, которую он предоставляет британской (и не только) разведке.

Но пока все предпринимавшиеся проверки не давали оснований для каких-либо конкретных подозрений. Наконец пришедшие в движение колесики и винтики MI-6 решились побеспокоить одного из самых законспирированных и ценных агентов (о факте его существования знал только его куратор, и даже сам «мистер Си» был не в курсе), сумевшего сделать карьеру в советских спецслужбах, начиная еще с 20-х годов, а уже в начале 30-х перешедшего на работу в центральный аппарат КРО ОГПУ. Ему удалось уцелеть во время массовых чисток НКВД. В Лондоне из его отчетов было известно, что с 1943 года он был внедрен советской контрразведкой в агентурную сеть, которую создавала советская же разведка в Войске Польском, сначала в России, а затем и на территории Польши. Куратора столь ценной и особо оберегаемой фигуры, конечно, не радовало, что агент оказался переведен из центрального аппарата в Москве в Варшаву. Но раз уж так получилось, британская секретная служба постаралась извлечь максимум выгод из своей осведомленности.

Если советникам из СССР и контролируемым ими польским спецслужбам удалась широкая инфильтрация в ряды опекаемого англичанами и американцами польского подполья, то и британцы не остались в долгу. Установленные агентурные звенья Советов в Польше были взяты под наблюдение, и им скармливалась тщательно подготовленная дезинформация, нацеленная на разжигание недоверия Кремля к своим ставленникам в Польше, а заодно и на провоцирование раздоров в польской политической верхушке. И вот теперь козырная карта британской разведки снова должна была сыграть: на этот раз офицеру секретной службы Его Величества предстояло поделиться итогами своих наблюдений по специальной ориентировке из Лондона — не замечалось ли контактов известной ему советской агентуры с генералом Речницки?

Между тем жизнь Нины в Варшаве шла своим чередом. Поскольку теперь она обитала в доме вместе с отцом и его семьей, неизбежно расширился и круг ее общения среди советских офицеров и генералов, служивших в Войске Польском. Вот и сегодня девушку зазвала в гости жена одного из генералов, Глафира Тарасовна:

— Ты уж дочка, постарайся, пригляди за Милкой-то, — упрашивала ее Глафира.

— Как же, станет она меня слушать! — Мила была старше Нины на год, и хотя отношения у них были вполне приятельские и даже в некоторых вопросах авторитет Нины вполне признавался, но приглядеть за этой барышней было трудновато. По примеру своих родителей она пристрастилась к рюмке, а воспитывать пьяньчужку — затея практически безнадежная.

Однако Глафира Тарасовна продолжала настаивать, потому что Нина была единственным человеком, которого ее дочка хотя бы как-то слушалась:

— Не отнекивайся уж! Тебя она признает, что я, не вижу, что ли! А то ведь девка совсем от рук отбилась. Ишь чего удумала намедни — подай ей чулки со стрелками, а не то застрелиться грозится. А ну как и в самом деле… — и пышнотелая хохлушка малость всплакнула.

— Ну и купите вы ей эти чулки! — выпалила в сердцах Нина.

— Та нешто я знаю, где их взять? Так бы купила! — всплеснула руками Глафира.

— По склепикам на Маршалковской надо поспрошать, — пожала плечами девушка, не слишком доверяя причитаниям. Не тот Глафира Тарасовна человек, чтобы вдруг да и не знать, где что достают. — Не тот так другой склепикаж подскажет, где купить. Эта братия чего хочешь из-под полы достанет. Тетя Глаша, да дайте вы Милке деньги, она сама найдет, где купить!

— Нельзя ей денег давать, — посуровела «тетя Глаша». — Дитына ще нерозумна, — сбиваясь на украинский говор, пробормотала она.

Нина прикусила язык. И в самом деле, любая сумма денег, оказавшаяся у Милы в руках, большей частью, как правило, уходила на выпивку.

В конце концов, обещание поговорить с Милой по душам Глафира все же у Нины вырвала. Однако сеанс воспитательной работы проводить так и не пришлось: уже на следующий день девушка узнала, что дочка Глафиры Тарасовны частично исполнила свою угрозу — в результате очередной пьяной истерики прострелила себе руку из отцовского пистолета. И, как по мановению волшебной палочки, требуемые ею чулки чуть ли не в мгновение ока были найдены. А Мила «на законном основании» две недели не появлялась в школе.

Июнь 1949 года ознаменовался назначением генерала Речницкого командующим войсками Варшавского военного округа. Сразу после этого ему было присвоено звание генерала дивизии, а через несколько дней — и генерал-лейтенанта Советской Армии. Вместе с этим переводом на Нину легла дополнительная нагрузка. Ей пришлось пройти курсы переподготовки. Они включали дополнительные занятия по стрельбе и рукопашному бою, в том числе с выездом на местность (впрочем, от последних она быстро была избавлена, принимая во внимание ее регулярную практику выездов в лес с боевкой ZMP на операции против бандитов). Наряду с этой переподготовкой девушка изучала планировку, систему охраны и пути возможного доступа (например, через сети инженерных коммуникаций) в штаб Варшавского округа и в резиденцию командующего, размещавшиеся в дворцовых помещениях Лазенковского парка. Этой частью занятий руководил хорошо ей знакомый полковник Владислав Леонардович Андруевич. Нина так и не поняла, почему такие проблемы должен решать прокурор Варшавского гарнизона, но, как обычно, никто ей этого объяснять не собирался.

Молодая жена полковника, полька Ванда, крайне ревниво относилась к дружбе своего мужа с юной генеральской дочкой, а их участившиеся встречи лишь подливали масла в огонь. Ссылаться на служебную необходимость было бессмысленно: ревность — это такое чувство, которое частенько вообще не вступает в сопрокосновение с какими-либо рациональными основаниями. Однако Ванда, обладая твердым характером, не позволяла своей ревности слишком уж вырываться наружу и, поскольку прямых поводов ей никто так и не давал, ухитрялась сохранять с Ниной достаточно ровные отношения. Нина же, видя это, со своей стороны старалась сделать все, чтобы не будить неприязнь в жене прокурора, и старательно «не замечала» время от времени проскальзывавшие у Ванды намеки.

Как и в других округах, в Варшаве генерал Речницкий навел в штабе округа истинно военный порядок. Офицеры обязаны были являться на работу за полчаса до ее начала. Пятнадцать минут им отводилось на интенсивную физическую разминку, а после нее — пятнадцать минут на стрельбы в тире. Сам же Якуб — поскольку он вместе с Ниной проделывал все это еще раньше — использовал данные полчаса, чтобы при помощи дочери разобрать бумаги у себя в кабинете. Присутствие Нины в штабе нервировало одного из руководителей контрразведки округа в чине капитана. Однажды он не выдержал и, преодолев едва ли не суеверное почтение к генеральским погонам, впитавшееся в плоть и кровь польских военнослужащих, обратился к Речницкому:

— Пан генерал, я понимаю, что своей дочери вы всецело доверяете, — начал он. — Однако существует определенный порядок допуска к штабным документам, тем более к документам командующего войсками округа! — в волнении он замолчал, не решаясь продолжить. Шутка ли — сделать, по существу, выговор целому генералу дивизии за неправильное обращение с документацией!

— Не стоит так переживать, — с улыбкой успокоил его Якуб. — Разумеется, вы правы в том, что я не озаботился ознакомить вас с соответствующим допуском. Но, поймите, капитан, — Янина не только имеет звание поручника, но и исполняет функции моего личного телохранителя. Было бы глупо пролагать, что, выполняя эту обязанность, она так или иначе не окажется в курсе многих моих дел. Поэтому проще будет, если я сам буду решать, к каким сведениям ее можно допустить, а к каким нет.

Капитан, конечно, не смел оспаривать слова командующего, но отнесся к ним с недоверием. Семнадцатилетняя девчонка — телохранитель? По документам, как оказалось, именно так все и обстояло (через несколько дней он своими глазами увидел и приказ, и оформленный по всем правилам допуск), но можно ли доверяться этой пигалице в столь серьезном деле? Однако при очередном совместном выезде на охоту, где Нина продемонстрировала безошибочную стрельбу по бутылкам, оставшимся от попойки господ офицеров, он был изумлен:

— Где же панна так выучилась стрелять?

— В России, — ответила Нина.

— Но вы же там были совсем маленькой девочкой!

— В России учат стрелять еще в школе, — объяснила она.

Это объяснение, как потом оказалось, породило слухи, что в России детей учат стрелять чуть ли не с пяти лет. Слух, возникший с легкой руки Нины, достиг и ушей леди Дианы Гэйнер. Во время одной из ее совместных с генеральской дочкой верховых прогулок, Диана не выдержала и поинтересовалась:

— Пожалуйста, Янина, развейте мое недоумение. Неужели это правда и в России маленькую девочку действительно заставляли обучаться стрельбе?

— Давайте не будем ворошить грустных воспоминаний… — со вздохом ответила Нина, и леди с понимающим выражением на лице прекратила расспросы.

Хорошие отношения с женой посла сохранились у Нины практически до самого конца ее работы в Польше. Рослая и сухощавая, леди Диана, несмотря на свой уже довольно почтенный возраст и седину, оставалась очень крепкой и, конечно же, хорошо ухоженной леди. Насколько она была крепкой, девушка смогла убедиться во время одной из вечеринок в посольстве. Когда во время дужеского ужина с Яниной Речницкой служанка, прислуживающая за столом, чем-то вызвала серьезное неудовольствие Дианы, леди — а настоящая леди никогда не позволяет себе опускаться до скандалов со слугами — ничем не проявила своего гнева, но серебряная чарка с коньяком, которую она держала в руке, оказалась буквально смята ее пальцами.

Еще одна перемена в жизни Нины, наступившая с назначением ее отца командующим войсками Варшавского округа, касалась места жительства.

— Собирай вещи, Нина, — сказал теплым июньским вечером Якуб, вернувшись с работы в штабе округа. — Завтра переезжаем.

— Куда? — не сразу поняла девушка.

— Мне как командующему округом предоставили новую резиденцию. Более представительную, — ответил генерал, улыбаясь одними глазами. И было не понять — то ли он иронизирует по поводу тех благ, которые здесь считаются неотъемлемой частью его нового статуса, то ли его забавляет эта ситуация, то ли пытается скрыть раздражение от необходимости предпринимать очередной переезд, то ли он просто доволен своим новым домом.

Утром кортеж из двух легковых автомашин — возглавлял колонну темно-синий «Шевроле Флитмастер», с красно-белым флажком на капоте, с шофером Казиком и генералом Речницким в качестве пассажира, за ним следовал черный «Студебекер Президент» с Ниной за рулем и Янкой с детьми на заднем сиденье — и четырех грузовиков с охраной и вещами выехал из Варшавы. «Шевроле» — а за ним и остальной кортеж — направился на трассу Варшава-Лодзь, но вскоре свернул с нее в сторону городка Прушкув. Машины проследовали сквозь город и уже за его окраиной достигли, наконец, цели своего путешествия.

Выйдя из машины, Нина оглядела расстилавшийся вокруг обширный довольно запущенный парк, а прямо перед ней стояло здание, которому, судя по всему, и надлежало стать ее домом на ближайшее время. Среди старых высоких деревев парка двухэтажное здание не производило внушительного впечатления, но все-таки это был настоящий дворец. Перед входом, куда с двух сторон вел выдвинутый слегка вперед подъездной пандус для карет, виднелись две большие скульптуры, изображавшие слегка стилизованных под древнеегипетские образцы львов с грустным выражением на морде. Одного из львов уже успел оседлать неугомонный Ванька, а Юрка предпринимал попытки взобраться на другого. Между львами суетился какой-то лысоватый толстячок в военной форме, но без знаков различия, ухитрявшийся что-то обсуждать с отцом и одновременно покрикивать на солдат, занимавшихся разгрузкой вещей, выдавая им какие-то руководящие указания. Девушка подошла к ним и, дождавшись паузы в потоке слов, вклинилась с вопросом:

— Пан…

— Гжегож Тартаковски, к услугам пани, — тут же представился толстячок.

— Янина Речницка, — представилась она ответ. — Пан Тартаковски, не подскажете, что это за дом?

— О, пани Янина, то есть дворец Хеленовски, — принялся объяснять Гжегож и затараторил так, как будто он всю жизнь работал гидом в музее. — Имение Хеленув имеет богатую историю. Им владели столь известные шляхетские фамилии, как Огиньские, Островские и Потоцкие. Сам же дворец, извольте полюбоваться, — и он сделал широкий жест рукой себе за спину, повернувшись в полоборота, — выстроен в 1810 году в стиле классицизма. Последний владелец, Якуб Ксаверий Потоцки, кстати, один из богатейших людей Польши, известный библиофил и собиратель музейных ценностей, скончался в 1934 году, не оставив наследников. Согласно его завещанию дворец был передан в фонд его имени и приспособлен для размещения в нем санатория, но вскоре началась война. Пришли немцы и заняли дворец под военную администрацию. А в 1944-м, когда в Прушкове немцы создали пересыльный лагерь Dulag121 для восставших варшавян, здесь обосновался начальник этого лагеря. Затем немцев прогнали Советы, и им тоже приглянулся этот дворец. Но, хвала Богу, уже второй год он находится в распоряжении Войска Польского…

Не дожидаясь продолжения этой лекции, — а похоже было, что пан Гжегож настроился произносить длинную речь, — Нина заявила:

— Пожалуй, пока идет разгрузка, я не буду путаться под ногами, а пройдусь вокруг, — и с этими словами она пустилась в путешествие по парку. Бросив еще раз взгляд на дворец, она обратила внимание, что его крышу венчает белая квадратная в плане беседка, опирающаяся на классические колонны с некогда золочеными капителями и окруженная балюстрадой. Обогнув здание, девушка увидела лужайку, на которой рассыпал свои прозрачные струйки в круглый бассейн фонтан темной бронзы в виде трех играющих детишек. Дворец с этой стороны выглядел иначе — ни львов, ни пандуса, а на крыше высились четыре полнофигурные скульптуры в античном стиле.

Нина углубилась в парк и вскоре обнаружила, что в стороне от дворца этот парк прорезан длинным прямым каналом, явно в подражание парковому ансамблю Версаля (который она видела как-то в альбоме фотографий). Прогулявшись вдоль канала, девушка увидела проложенный параллельно канал поменьше размером и не столь строго прямой формы и небольшие боковые отводки, через которые были перекинуты горбатые мостики с ажурными перилами. Вплотную к каналам примыкали несколько частично заболоченных прудов, отгороженных от главной водной артерии лишь довольно узкими дамбами, ширины которых, впрочем, хватало, чтобы провести по ним аллейки, обсаженные деревьями.

Конечно, до Версаля парку было далеко. Таких богатых многофигурных скульптурных композиций, как в резиденции французских королей, в Хеленове не было, но вблизи дворца там и сям можно было заметить статуи, принадлежащие мастерам разных периодов — от середины девятнадцотого до первой трети двадцатого века. Вернувшись к дому, Нина заметила, что суета с разгрузкой уже закончилась и даже грузовики покинули территорию имения. Солдаты охраны заняли расположенный неподалеку домик, а дежурная смена была расставлена по постам вокруг и внутри здания. Войдя через главный вход и осматриваясь в холле, девушка заметила пана Гжегожа. Казалось, что пока она глазела по сторонам, шустрый пан ухитрился уже несколько раз прошмыгнуть мимо нее и мелькнуть на самом верху парадной лестницы. Наконец он подскочил прямо к ней:

— Пани Янина, дозволено ли мне будет показать вам ваши апартаменты?

— Да, — немного рассеянно ответила девушка, — и вообще, не могли бы вы мне помочь освоиться в этом здании, а то боюсь здесь с непривычки запутаться.

Перед глазами Нины промелькнула анфилада комнат первого, а затем второго этажа. Не надеясь запомнить все объяснения своего провожатого, она предпочла положиться на свою фотографическую память, фиксируя расположение помещений. Зал приемов с огромной хрустальной люстрой, еще зал — поменьше, где у окна расположилась скульптура обнаженной девушки, стыдливо прикрывающейся руками, столовая, кабинет (или библиотека?) с книжными шкафами, со стенами, отделанными деревянными панелями, мраморные лестницы с ковровыми дорожками, курительная комната, спальни… Одна из комнат была целиком обставлена средневековой мебелью из почерневшего от времени дерева: стол, стулья, диван с жестким деревянным сиденьем, большие напольные часы, огромное хозяйское кресло с высоченной спинкой — все было выдержано в едином стиле. Интерьер дворца был наполнен немалым числом скульптур, размещавшихся в специальных нишах, а малые формы располагались на каминных полках. Камины, как и изразцовые печи, были непременной принадлежностью многих помещений. Несмотря на потери, понесенные при частой смене хозяев в военное время, дворец сохранил большую часть своего убранства — не только скульптуры, но и картины, мебель, портьеры, столовые сервизы, гобелены…

Вот и ее собственная комната с дверью, ведущей в спальню. Широкая кровать с вычурно выгнутыми спинками с инкрустацией, столик со столь же вычурно изогнутыми ножками, прикроватные тумбочки непривычно круглой формы. Следующая дверь вела в ванную комнату, сиявшую белым мрамором и начищенными до блеска бронзовыми кранами.

Новый дом не внес больших перемен в образ жизни Нины — по-прежнему она большую часть времени проводила за пределами Хеленова, а иногда и спать оставалась в интернате. Переезд в настоящий дворец нисколько не изменил и привычек отцовской жены — Янка по своим повадкам так и осталась хлопкой маёнтковой, несмотря на то, что обзавелась поистине королевской спальней с белым, украшенным позолотой спальным гарнитуром и шелковым постельным бельем.

Когда Янка начинала командовать на кухне, можно было сразу предсказать, что на стол будут поданы традиционные деревенские блюда — борщок и пляцки картофляны. Польский борщок представлял собой свекольный отвар с крайне малым количеством мелко наструганной свеклы, но зато обильно сдобренный уксусом. А пляцки картофляны было просто картофельными блинами, зажаренными с минимальным количеством подсолнечного масла (которое Нина терпеть не могла, равно как и уксус).

Со здоровьем у Янки постепенно становилось все хуже и хуже. Поэтому в один из выходных дней, когда в гости к генералу собирались его сослуживцы, Нина под благовидным предлогом — освободить Янку от лишних хлопот — взяла приготовление обеда в свои руки. Несмотря на скептические ухмылки мачехи, на стол был подан настоящий украинский борщ с пампушками. Паны генералы (из которых большинство было советского происхождения) набросились на него так, как будто успели изголодаться и отощать, хотя по их внешнему виду нельзя было сказать, что они испытывают недостаток в еде. Они явно стосковались по привычным блюдам.

В следующие выходные девушка решила обрадовать отца и его приятелей окрошкой. Тут уж скептицизм Янки вырвался наружу:

— Что ты тут такого намешала? — недовольно спросила она свою падчерицу. — Это месиво только свиньи станут есть!

Однако окрошка в жаркий июньский день прошла у генералов на ура, и на комплименты Нине никто не скупился. Впрочем, такой прием, который был оказан окрошке, нисколько не поколебал скептицизма генеральской жены.

— Такое могут есть только русские! — дернув плечом, заключила она.

В этом году больше времени Нина стала проводить со своими сводными братьями: из-за болезни Янки они все чаще оказывались предоставлены сами себе, и даже когда их мать находилась с ними, мальчишкам приходилось лишь чинно восседать с нею рядом — Янке было уже не до подвижных игр. А ведь растущие ребятишки так и рвались затеять что-нибудь. Оставлять их в таком состоянии без присмотра было чревато последствиями. А приехавшая из деревни мать Янки — бабушка Юрки и Ваньки — в силу своего возраста уже не могла поспеть за носившимися по дому мальчишками и уследить за всеми их проказами. Нина, хотя и старалась выкроить для братьев побольше времени, все же большую часть дня проводила вне дома и тоже не могла уследить за всем.

Однажды, придя домой, Нина обнаружила, что братья устроили в гостиной игру в войну да не абы как, а с настоящими ружьями в руках. Хотя развешанное в одном из залов охотничье оружие было пристроено достаточно высоко, но мальчишки есть мальчишки — подтянув к стене стол и взгромоздившись на него, они сумели-таки дотянуться до коллекции охотничих ружей. Вооружившись ими, Ванька с Юркой азартно «обстреливали» друг друга:

— Бах! Бах! Падай, ты убит! — кричал, высовываясь из-за кресла, старший, Юрка, которому не исполнилось еще и пяти лет.

— Нет! Это ты убит! Я в тебя только что попал! — с ноткой обиды в голосе возражал ему младший, прятавшийся за диваном.

«Мама родная! — у Нины при виде этого зрелища чуть не зашлось сердце. — А если им придет в голову нажать на спуск? Правда, курки у ружей вроде бы не взведены, так дурацкое-то дело — оно нехитрое. Долго ли до беды? Хотя патронов в стволах быть не должно, но ведь раз в сто лет и незаряженное ружье стреляет!»

— Эй, Юрка, Ванька! — братишки одновременно повернули головы на зов. — Вы что же, ружья не зарядили?

— Нет, — ответил старший. — А как их зарядить?

— Давайте сюда, покажу, — девушка подошла к братишкам, забрала у них оружие и, незаметно для них нажав на защелку, переломила одно из ружей.

— Смотрите, сюда вставляются патроны, а затем стволы обратно захлопываются — вот так.

К счастью, у обоих ружей стволы оказались пустыми. Объяснять, как ей удалось переломить ружье, Нина не стала — не дай бог, научатся заряжать, доберутся до патронов… «Нет, не доберутся, — решила она. — Патроны заперты в металлическом шкафу. Да и ружья теперь туда же переберутся. Достали со стенки один раз — достанут и другой. Нечего им с оружием баловаться, одного раза хватит!»

Летом 1949 года Нина стала чаще и чаще пропадать на ипподроме Служевец. Близились скачки на Кубок Варшавы, где ею был заявлен Гвяздка. Она решилась сделать это в отсутствие явных фаворитов, оспаривавших друг у друга первенство, — молодого Руха и опытного Туриста, отличавшегося небольшим ростом великолепного скакуна из конюшен знаменитого итальянского заводчика Фредерика Тесио, бывшего первым предыдущие два сезона. Рух и Турист не выставлялись на Кубок Варшавы — их готовили к более престижным скачкам на общепольское первенство. Тягаться с ними у молоденького жеребца, впервые выходившего на соревнования, не было почти никаких шансов, и Нина не хотелось бы подвергать столь тяжкому испытанию самолюбие своего друга.

Служевец, залитый ярким июльским солнцем, гудел. Волновались трибуны, волновались лошади перед стартом, волновались жокеи, владельцы, тренеры, волновался стюард — распорядитель скачек. Невозмутим был лишь начинающий, стоявший у стартовой линии с флажком в руке. Уже были пройден осмотр перед стартом, проведены контрольные взвешивания лошадей и жокеев, и участники выстроились у стартовых ворот.

Нина чувствовала, как дыхание вздымает бока ее жеребца, как он перебирает в нетерпении ногами, как играют его сильные мышцы. Наклонившись к шее Гвяздки, который время от времени прядал ушами, она ждала команды на старт. Но вот — отмашка флажком и мощный рывок вперед. Гвяздка уже и сам знает, что значит этот сигнал, и вылетает на дорожку, не нуждаясь в дополнительных понуканиях.

Бугры мышц ритмично перекатываются под кожей, покрытой короткой шелковистой шерсткой, любовно вычесанной владелицей. Вороной мчится, как будто отталкивая назад весь шар земной мощными ударами копыт. Трибуны по правую руку мелькают, почти сливаясь в сплошную пеструю полосу. Но Нина не обращает на них внимания. Вперед, только вперед! Она сливается с Гвяздкой в упоении скачки, ритмично двигаясь в унисон с жеребцом, несущим ее по дорожке ипподрома.

Впрочем, они тут не одни. Слева и справа в бешеном темпе мелькают ноги коней, которые тоже хотят вырваться вперед, тоже хотят быть первыми, напрягая всю мощь своих крутых мышц. Кони храпят, роняя из пасти клочья пены, и косятся друг на друга отливающими фиолетовым, слегка навыкате, глазами. А чего еще ждать от чистокровных английских верховых? Ни один из них ни за что не захочет уступить другим.

Жокеи кажутся какими-то лишними придатками к этим могучим и одновременно грациозным животным, готовым положить все силы на то, чтобы первыми оказаться у финиша. Кони наматывают круг за кругом, и вот уже пройден экватор трехмильной скачки. Как бы ни было велико желание победить, но усталость начинает сказываться. Вот один жокей уже подбадривает своего скакуна ударами пяток, а другой пустил в ход шпоры… У Нины на сапожках нет шпор, и она не бьет своего друга пятками. «Молодец, Гвяздочка, молодец!» — ласково шепчет она на ухо коню и поглаживает его по шее. И с каждым ударом копыт соперники отдаляются — сначала едва заметно, но затем разрыв растет и растет…

Последний круг! Гвяздка выигрывает у ближайшего преследователя уже полкорпуса, выходит на финишную прямую и кажется, что уже не скачет, а летит над дорожкой ипподрома.

Финиш! Нина постепенно переводит разгоряченного жеребца на шаг, и тут в уши ударяет гул трибун, который до этого оставался за пределами восприятия. Подъезжая к главной трибуне, она отыскивает глазами отца. Да, вот он, в ложе дирекции. Рядом с ним — директор ипподрома, отставной генерал бригады Леон Букоемски, один из тех немногих офицеров, кто не захотел сбежать с армией Андерса в Иран, а остался в СССР и затем был заместителем командующего артиллерией 1-й армии Войска Польского.

Последние участники пересекают финишную черту. Судья соревнований подходит к микрофону, и над ипподромом разносится его голос, усиленный динамиками:

— Derby wygrał ogier Nocny Wezuwiusz dosiadan przez Janiny Recznickiej! [17]

— Мы выиграли, Гвяздочка, мы выиграли, — Нина легла на шею вороного и горячо зашептала ему прямо в ухо, а тот в ответ мотнул головой, выгнул шею и довольно всхрапнул.

На следующий день девушка, само собой, отправилась в конюшню, чтобы проведать, как там поживает ее Гвяздка после скачки. Одетая в свой неизменный замшевый костюм и черные лайковые сапоги со шпорами (которые она непременно снимала перед тем, как сесть на коня), Нина проследовала через широко распахнутые ворота конюшни внутрь. Навстречу ей по проходу шел человек в костюме жокея. Зрелище привычное, но девушка сразу насторожилась. Лицо было незнакомым. Не то чтобы она хорошо знала в лицо всех здешних жокеев, да и появление среди них нового человека само по себе тоже не должно было взволновать, но… Что-то в нем было не так. Может быть, походка? Да, точно, жокеи двигаются иначе. А этот… Этот похож скорее на гимнаста… Или на ее тренера по джиу-джитсу.

Пока эти мысли проносились у нее в голове, они успели поравняться, жокей прошел мимо, и Нина уже была готова посмеяться над своими страхами, как вдруг жокей ловким движением, буквально с кошачьей грацией сцапал ее рукой за косу и рванул назад, опускаясь сам и опрокидывая девушку на подставленное колено. В руке его мелькнул нож, устремившийся к животу жертвы.

Нине был известен этот прием — сложный, непрактичный, своего рода изыск фантазии для ножевого боя. Опрокидывая жертву на свое колено, нападающий полосовал ножом мышцы живота поперек, и торс, не удерживаемый более этими мышцами, складывался на колене, ломая позвоночник… Наверное, жокей полагал, что молоденькая панночка, генеральская дочка, развлекающаяся верховой ездой, не является сколько-нибудь серьезным противником и на ней можно оттачивать свое мастерство, ничего не опасаясь.

Но все пошло наперекосяк с самого начала. Жертва, вместо того, чтобы рухнуть на подставленное колено, изогнулась и встала на мостик и тут же каким-то немыслимым движением вывернулась вбок, так что нож только чиркнул кончиком по серебряной монограмме «Йот Эр» на пряжке пояса. А панночка уже вскочила на ноги и перехватила руку с ножом. Изящный сапожок, вооруженный шпорой, от души заехал нападавшему под колено, а рукоять ножа вырвалась из ослабевших от боли пальцев — ослабевших всего на какое-то мгновение, но этого хватило… Последнее, что ощутил жокей — холод собственного клинка, вонзающегося ему в шею.

Конечно, любой опытный читатель тут же заметит, что Нине следовало бы взять нападавшего живьем, чтобы затем вдумчиво допросить, откуда он такой взялся и по чьему поручению пошел на это дело. Но Нина не обучалась брать «языка» или задерживать преступников. Ее учили убивать. И играть в захват опасного вооруженного противника, толком не зная, как это делается, и не имея соответствующих навыков, было бы непростительной глупостью. Ведь на кону стояла не только ее собственная жизнь, но и те задания, которые она выполняла. Ей еще повезло, что преступник, видимо, опасаясь привлечь к себе внимание на многолюдном ипподроме, не воспользовался огнестрельным оружием.

В этот жаркий августовский день агитационная бригада Мокотовской дельницы ZMP начала очередную поездку по селам, чтобы обеспечить пропаганду нового партийного курса на коллективизацию сельского хозяйства. В такие выезды бригада, как обычно, отправлялась без оружия. Нина, как и все, также не брала с собой ничего стреляющего и даже свой «Лилипут» оставила дома.

…Это было уже второе село, которое они посетили за день. Отшумело собрание, на котором сельчане и обитатели некоторых окрестных маёнтков сначала с хмурыми лицами внимали речам заезжих ораторов, разбавляя их весьма недружелюбными выкриками из задних рядов. Затем посыпались вопросы: одни — недоуменные, другие — с ехидным подтекстом, третьи — с явно выраженным предубеждением.

— Это что же, коли мы в кооператив запишемся, у нас ничего своего не будет? Все в общий котел пойдет?

— Ага! И бабу свою на общее пользование сдашь! — «разъяснил» кто-то, прячущийся за чужими спинами, под многочисленные смешки.

Ребята стали с возмущением опровергать эту наглую ложь, но крестьяне требовали разложить все по полочкам: что именно надо будет сдать в кооператив, а что останется в их безраздельной собственности. А как ответишь, когда ясных разъяснений на этот счет в официальных постановлениях не было? Положим, насчет объединения земельных наделов и выделения приусадебных участков указания есть. И про то, что мелкий домашний скот и птица в основном остаются в приусадебном хозяйстве, тоже сказано. Но словами вроде «в основном» крестьянина не убедишь. Ему надо точно сказать.

— А сколько мер земли на этот самый приусадебный участок оставлять будете? — и что тут отвечать, когда нигде в официальных документах на этот счет конкретных цифр нет? Хорошо, Роман объяснил, что скоро выйдет постановление, где точно будет определено — чего и сколько.

— Как же вы доход в кооперативе делить собираетесь? Ежели к примеру один пьнствует, скотина у него не ухожена, землицу пашет с небрежением, а другой хозяин старательный, справный, то коли поровну делить, какой тут у справного хозяина интерес? — попытка рассказать насчет трудодней вызвала недовольный ропот.

— Слыхали мы уж про эти трудодни! — раздались выкрики. — В колхозах, что в вашей России, говорят, считай, почти ничего за эти трудодни не дают! — возмущенному голосу вторили другие. — Точно! Хлебушек государство выгребает, а крестьянин в колхозах у Советов сидит нищий и голодный!

Агитаторы, как могли, пытались защитить советские колхозы, разъяснить порядки в кооперативе и пользу коллективизации недоверчивым крестьянам, но если бы не Ромка, им бы пришлось совсем туго. Непростые были вопросы, и ясных, доходчивых ответов на них у ребят частенько не находилось.

Багрово-красное солнце закатывалось за горизонт, и его уже не было видно за верхушками деревьев близлежащего леса. Сельчане разошлись по своим домам, и агитационной бригаде пора было двигаться в обратный путь. Однако грузовик, на котором приехала Нина с товарищами, почему-то упорно не желал заводиться. Неоднократные попытки оживить ездящий агрегат так и окончились ничем, а над селом уже сгущались вечерние сумерки. Пришлось остаться на ночевку, чтобы с утра послать кого-нибудь через лес к ближайшему военному посту на шоссе, где был телефон, чтобы вызвать помощь. От предложения заночевать по хатам ребята отказались — раздробиться на мелкие группы было не лучшей идеей. Случись худшее, так их могли бы вырезать поодиночке. Поэтому на ночлег остановились в большом сарае, на две трети заполненом сеном, на котором можно было с относительным комфортом расположиться.

У неисправного грузовика и у сарая выставили посты и завалились спать. За день все успели устать, да еще сено в нагретом солнцем сарае источало до умопомрачения душистый запах, под который так хорошо спалось! Но посреди ночи Нина внезапно очнулась от сна. Что это? Ей показалось или действительно снаружи слышится какой-то шум? И чем это таким подванивает? Однако не успела она толком разобраться в своих ощущениях, как через щели между досками пахнуло дымом, а потом в сарай ворвались языки пламени.

— Подъем! Тревога! — истошным голосом завопила девушка.

Зетэмповцы бросились к дверям, но те были надежно подперты чем-то снаружи. Между тем пламя гудело уже со всех сторон, жадно набрасываясь на сухое сено. Похоже, сарай не только подпалили сразу с нескольких концов, но, судя по запаху, еще и плеснули керосинчика. Языки пламени уже добрались до крытой соломой крыши и вырвались наверх, освещая округу и рассыпая яркие искры. От дыма становилось трудно дышать, а пламя стало безжалостно хватать людей за одежду.

— Слегу снять и тараном бить в двери! — негромкий, твердый голос Ромки всколыхнул парней. Они, разбрасывая уже занявшееся сено и немилосердно обжигая руки, схватили здоровенную слегу, которой это сено было придавлено, — прямо тебе бревнышко, а не обычная жердь, — и с разбегу долбанули в закрытые ворота сарая.

— Как только двери распахнутся, всем лечь! — твердые, властные интонации вселяли в растерявшийся поначалу молодняк уверенность. — Лечь, вжаться в землю, пока я не скомандую: «Бежать»! И тогда бегите со всех ног через лес к военному посту! Бежать, не оглядываться! Не топтаться на месте, иначе вы окажетесь хорошо подсвеченной мишенью! — и все поверили: Вечорек знает, что делать, и они вывернутся из передряги и на этот раз.

Парни снова разогнались, прямо сквозь пламя, и со всей мочи врезали слегой по створкам ворот. Тех, на ком вспыхивала одежда, оттаскивали в сторону, сбивая огонь, а их место занимали другие. Еще удар, потом еще и еще. Вот, наконец, после очередного разбега слега со смачным звуком хряпнула в ворота и их половинки с грохотом распахнулись… А в открывшийся проем из ночной темноты ударили автоматные очереди. Тут уж никому не надо было отдавать специальные приказы. Все попадали на пол сарая, пытаясь уберечься от смертельного свинцового дождика. Неподалеку был виден охваченный пламенем грузовик. О судьбе часовых нечего было и думать — скорее всего, их взяли по-тихому, в ножи. Пока ребята вжимались в землю, Ромка бросился вперед, нырнул подкатом под ноги ближайшему автоматчику — и вот уже автомат у него в руках, и две короткие очереди прошили двоих оставшихся противников.

— Бегнийче! Шибчей! — заорал Ромка, надсаживая голос.

Ребята вскочили, и тут пламя, получившее выход наружу, огненным валом покатилось к открытому дверному проему. Роскошные волосы Нины вспыхнули, как факел. Не отходивший от нее ни на шаг Михась моментально сдернул с себя пиджак и набросил ей на голову, сбивая пламя. Недолго думая он легко, как пушинку, взвалил девушку на плечо и устремился с этой ношей к лесу.

Однако тремя автоматчиками число врагов не исчерпывалось. Темноту разрезали вспышки выстрелов, пули злыми осами жужжали над ухом, а Ромка, медленно отступая вслед бегущим товарищам, огрызался короткими скупыми очередями… Не успели беглецы углубиться в лес, как перестрелка смолка. «Патроны кончились, — решила Нина, и ее сердце сжалось от страха за судьбу товарища. — Может быть, вывернется? И не из таких переделок выходил», — успокаивала она сама себя, тяжело дыша на бегу.

Вместе со взводом жолнежей на грузовиках зетэмповцы вернулись в злополучное село. Ночную тьму уже сменили серые предрассветные сумерки, и потому еще на подходе, у опушки леса, с первой машины смогли заметить распростертого на земле человека. Неужели Роман? Да, это был он. Ромка лежал, весь залитый кровью. Ребята бросились к своему товарищу, склонились над телом… Вблизи было видно, что ему нанесли множество ножевых ран и вдобавок несколько раз пырнули вилами. Товарищи пока не успели толком осознать случившееся, но боль утраты уже сжимала холодной рукой их сердца. Внезапно командир пошевелился и открыл глаза. Каким-то чудом Ромка был еще жив. Он попытался двинуть рукой, но сил ему явно не хватало. Тогда он еле слышно прошептал бледными, бескровными губами:

— Януся… тут… во внутреннем кармане… Для тебя… — и тут же в изнеможении закрыл глаза и замер.

Нина осторожно отвернула полу пиджака. Из внутреннего кармана торчали три гвоздики. Нет, не те, крупные, яркие, пушистые, считай, ничем и не пахнущие, что выращивают во множестве и продают в цветочных магазинах. Простые, маленькие алые гвоздички, со своим неповторимым пряным ароматом… залитые его кровью. Непослушными, враз ослабевшими пальцами девушка вытащила цветы из кармана. Попытка встать не удалась — ноги почему-то отказывались держать ее.

— Срочно в госпиталь! — попыталась крикнуть она. Из горла вырвалось только какое-то сипение, но ребята поняли все и без слов. Потерявшего сознание Ромку со всем предосторожностями, как можно бережнее перенесли в машину и немедленно отправили в Варшаву.

Часовой у входа в штаб Варшавского военного округа, довольно часто видевший Нину входящей и выходящей из здания, на этот раз никак не мог признать в девчонке, одежда которой местами обгорела и была заляпана грязью, прическа растрепана, а лицо покрывали пятна сажи, дочку командующего. Не тратя времени на объяснения, Нина просто снесла его с ног резким ударом и рванула вверх по лестнице. Вдогонку ей запоздало задребезжал пронзительный звонок тревоги, но через несколько секунд она уже распахивала дверь отцовского кабинета.

Увидев дочь в таком виде — одни только жалкие остатки еще вчера толстенной длинной косы и запах горелых волос сказали ему о многом — Якуб непроизвольно выскочил из-за письменного стола и бросился навстречу к ней. Да дело было даже не в сгоревших волосах и не в обгоревшей одежде — выражение на лице любимой дочери было такое, что его сердце дрогнуло.

— Что случилось, Нинуля? — голос его выдавал нешуточную тревогу.

— Со мной — ничего! — отрезала дочка. — А Ромку здорово порезали… В себя не приходит… — она едва сдержала готовые прорваться всхлипывания.

Долгих объяснений отцу не надо было. Он тут же повернулся к столу и схватил телефонную трубку.

— Дежурный?.. Говорит генерал Речницки. Срочно готовьте самолет в Москву… Нет, я не полечу. Нужно доставить в военный госпиталь тяжелораненого.

В тот же день Ромку переправили в столицу СССР, в Центральный военный госпиталь. Однако все усилия врачей с богатым фронтовым опытом оказались тщетными — через три дня, не приходя в сознание, Роман скончался. Слишком серьезны были раны и слишком велика потеря крови.

Мокотовская дельница ZMP пребывала в унынии и растерянности. Как же так? Они, которые жадно ловили каждое его слово (и любой из них готов был заслонить его собой), — они живы. А вышло так, что заслонил их всех собой он один, и вот теперь его нет. Нет больше Ромки, нет командира, за которым они шли в огонь и в воду, который мог выслушать и понять, все объяснить и растолковать. Вот только с Янкой объясниться так и не сумел, хотя заглядывался на нее и обхаживал всячески уже давно…

Последний прощальный подарок — три увядших гвоздички, залитые кровью, — легли на его могилу. У Нины не хватило сил оставить их у себя — так больно рвал душу даже случайный мимолетный взгляд, брошенный на эти цветы. Она не раз задавала себе вопрос — могла бы она ответить Ромке взаимностью, если бы он все-таки решился сделать первый шаг? Наверное, могла бы. Ведь она явно выделяла его среди всех своих знакомых, и если ухаживания и товарищей, и блестящих шляхетных панов, и молодых советских офицеров оставляли ее в лучшем случае равнодушными, то с ним равнодушием и не пахло. Правда, до сих пор она как-то не задумывалось о том, что возможно или невозможно между нею и командиром. И вот смерть оборвала ниточку, которая могла протянуться в будущее. Его больше нет, и уже никогда ничего между ними не будет. Думай — не думай, горюй — не горюй… Но стоит вспомнить его улыбку, как сердце рвет острая, безжалостная боль.

Минул август, наступила осень с золотым листопадом, дождями и холодными ветрами. Настало время очередной командировки в Москву. И на этот раз — надолго. Якуб предупредил дочку:

— В Москве предстоит серьезная работа. Будем готовиться к очень ответственному делу.

Покинув вагон варшавского поезда, оставшегося на пути с европейской колеей, генерал Речницкий с дочерью коротали время до пересадки на московский состав в ресторане брестского вокзала. Нина прихлебывала не слишком хорошо приготовленный кофе, понемногу откусывая от лежащего на тарелочке эклера, и со скучающим выражением на лице наблюдала, как отец, расположившийся у буфетной стойки, рассыпает комплименты блондинке-буфетчице. Девица, надо признать, была довольно симпатичная, и Якуб увлекся ею не на шутку, забыв о времени. А между тем до отправления поезда на Москву осталось всего ничего.

Попытки Нины обратить на себя внимание и напомнить о необходимости поторопиться остались безуспешными. Наконец она вскочила со своего места, набросив на плечи новенькую беличью шубку, и решительно направилась к отцу. Этот демарш не остался незамеченным — генерал демонстративно повернулся к ней спиной, давая понять, что не собирается отрываться от своего увлечения.

В этот момент раздался длинный гудок паровоза, возвещающий об отправлении поезда, и Нина, не раздумывая, схватила отца за руку и потащила к выходу. Тот и сам уже опамятовался и стремглав бросился на перрон. Поезд уже набирал ход, и не оставалось другого выхода, как запрыгивать в вагон на ходу. Нине с большим трудом, даже при поддержке отца, удалось удержаться на подножке, вцепившись обеими руками в поручни. А ее беличья шубка, накинутая впопыхах, слетела с плеч и отправилась под колеса следующего вагона…

Нина с нетерпением ждала новой встречи с Москвой, но вот предстоящий визит в «родное» ведомство отнюдь не наполнял ее душу энтузиазмом. От всех предыдущих посещений у девушки остался довольно-таки неприятный осадок. Каждый раз они с отцом первым делом проходили через форменные допросы, процедура которых практически не изменилась со времен НКВД еще тех, тридцатых годов.

При этом приходилось подвергаться обычной процедуре полного личного досмотра, какой подвергают прибывающих заключенных. Особенно неприятно для Нины было то, что досмотром там занимались мужчины, отказывавшиеся принимать во внимание ее смущение. Каждый раз при этом они прибегали к стереотипному аргументу:

— А как же ты у гинеколога обследуешься? — возникало впечатление, что, задав этот вопрос, вопрошающий искренне полагал, будто тем самым снимаются всякие претензии.

На заданный вопрос Нина честно отвечала:

— Никак! — и такой ответ неизменно вызывал удивление. Еще большее удивление офицеры, осуществлявшие досмотр, испытывали, когда убеждались что Нина еще девственница.

При визитах в Москву в каждый ее приезд она проходила контрольные стрельбы в тире — по появляющимся мишеням, по движущимся мишеням, которые передвигались людьми в толстых стеганых спецкостюмах. Затем проводилась проверка навыков уклонения от стрельбы в специальном зале с автомобильными покрышками, канатом для лазания, декорациями кустов, ковром, изображавшим травяной покров и постоянно меняющимся освещением. Там ее обстреливали боевыми патронами с различных направлений и с меняющихся точек из пистолета, винтовки, пулемета. Генерал Речницкий после таких испытаний напивался в «Праге», в «Москве» или в ресторане гостиницы ЦДСА, не на шутку переживая за дочь. В те годы девушка, привыкшая в Польше к каждодневной опасности, не придавала этому значения, не понимая всю серьезность того волнения, которое испытывал отец.

Помимо этих испытаний с Ниной проводились краткосрочные занятия, посвященные соблюдению режима секретности, правилам конспиративной работы, изучению радиоаппаратуры и т. п.

В Москве, в здании, где размещалось руководство службы и находился кабинет Иван Иваныча, хранилась и ее форма с погонами — уже не сержантскими, а офицерскими — и с наградами. Ни форму, ни награды она никогда не надевала публично. Напяливать на себя мундир вообще пришлось лишь один или два раза — только для того, чтобы сфотографироваться для личного дела. Однажды, когда отец зашел вместе с Ниной в помещение, где хранилась форма, и открыл дверцу шкафа, он указал на один из комплектов и сообщил:

— А вот это мундир Андруевича.

Только таким образом девушка впервые узнала, что ее хороший знакомый, Владислав Леонардович Андруевич, служивший в Войске Польском на прокурорских должностях, является заодно сотрудником того же ведомства, что и она с отцом.

Пока Нина проходила переподготовку и повышение квалификации, у Якова состоялся нелегкий разговор с Иван Иванычем:

— Ты что же, Яков Францевич, смерти моей хочешь? — без гнева, но с какой-то усталой тоской в голосе спросил его начальник. — Что ты тут понаписал в отчете? «Политика Берута дискредитирует социализм и подрывает доверие поляков к Советскому Союзу…» — процитировал он, нацепив на нос очки и пошелестев листами бумаги, которые он держал в руках.

— Как коммунист я не могу пройти мимо… — начал было Яков, но Иван Иванович не дал договорить. Его голос вдруг стал жестким:

— Это не ваше дело! — четко и раздельно произнес он, переходя на «вы» и глядя генералу Речницкому, на погонах которого нынче было одной звездой больше, чем у самого Иван Иваныча, прямо в глаза. Затем его голос вновь смягчился и в него вернулась прежняя усталость. — Короче, эти бумажки мы сейчас сожжем, а ты тут же, при мне, перепишешь весь отчет заново. Иначе это может стоить головы не только тебе, но и мне!

Еще на несколько дней Яков вместе с Ниной целиком ушли в разработку предстоящей операции. Пришлось копаться в ворохе документов, в том числе весьма старинных, заучивать множество необычных сведений, посещать специальное хранилище Ленинской библиотеки…

В последний день пребывания в Москве, поскольку поезд на Варшаву отходил лишь в ночь, осталось немного времени для отдыха. Генерал, в соответствии со своими предпочтениями, отправился вместе с дочкой на балет в Большой театр. Верный своим привычкам, он отправил прима-балерине — а в тот день в спектакле блистала молодая Майя Плисецкая — роскошный букет роз и по окончании представления отправился за кулисы.

По тем временам остановить генерал-лейтенанта, увешанного наградами, никто не посмел. Майя Плисецкая сидела в своей театральной уборной, среди множества букетов, и разглядывала открытую коробочку, в которой посверкивал гранями немаленький бриллиант, вставленный в золотое кольцо. Она только что отвязала эту коробочку от большого букета темно-красных роз. Подняв глаза на генерала, появившегося в дверях, она совершенно правильно связала его визит с появлением кольца с бриллиантом и воззрилась на вошедших — а генерал пришел вместе с дочкой — с очевидной обеспокоенностью.

— Разрешите представиться — генерал-лейтенант Речницкий, поклонник вашего таланта, — начал Яков. — Я пришел, чтобы успеть засвидетельствовать вам свое искреннее восхищение вашим искусством. К сожалению, через час я отбываю из Москвы и лишен возможности продолжить наше знакомство.

После этих слов Плисецкая с заметным облегчением улыбнулась, вспорхнула со своего места и, подскочив к генералу, чмокнула его в щеку. Пока генерал обменивался с Майей взаимными любезностями, Нина никак не могла взять в толк, с чего это отца так тянет к близкому знакомству с балеринами (которое частенько вовсе не заканчивалось одним только визитом за кулисы)? Жилистые, угловатые, с выпирающими ребрами, лопатками и ключицами — ушибиться об них можно! — да еще и пропахшие потом…

Но вот щебетание Плисецкой прервалось, и отец уже раскланивается на прощание. Пора в путь, назад, в Варшаву.

В Варшаве, собравшись навестить Владислава Леонардовича, Нина обнаружила, что его нет ни дома, ни на работе. Все, что удалось выяснить, — уехал в служебную командировку. Поинтересовавшись у отца, надолго ли пропал Андруевич, девушка получила вполне стереотипный ответ:

— Съездит — вернется.

Когда полковник действительно вернулся, он ни словом не обмолвился о своей поездке, и Нина привычно выкинула этот вопрос из головы: раз нельзя распространяться о служебных делах, значит нельзя. Но когда Владислав Леонардович заглянул к генералу Речницкому в гости, тот неожиданно спросил:

— Как результаты?

Андруевич бросил беспокойный взгляд на сидящую рядом с ними за столом Нину, но Якуб только небрежно махнул рукой:

— А, при ней можно!

— В общем, информация подтвердилась, — произнес полковник, сопроводив свои слова легким кивком. — Тадеушу Коморовскому действительно в августе 1944 года поступил банковский перевод на один миллион фунтов стерлингов.

— И? — напрягся Речницкий, немного подавшись вперед.

— Что — и? Там все концы так запрятаны, что потянуть не за что! — раздраженно отозвался Владислав. — А начать копать глубже — однозначно подставить голову! Это же Лондон, а не Варшава!

— Я так и предполагал, — не без разочарования промолвил генерал, откидываясь на спинку стула. — Но начальству разве объяснишь, что разматывать этот клубок надо с другого конца?

В этот момент зазвонил телефон. Якуб подошел к телефонной тумбочке и снял трубку:

— Генерал Речницки у телефона.

— …

— Да? Что-то серьезное?

— …

— Понял. Сейчас подъеду, — и, не успев еще положить трубку, бросил своей дочери: — Казика я уже отпустил, так что отвезти меня к Яцеку придется тебе.

А на вопросительно вскинутые брови Андруевича ответил:

— Генерал Базилевич заболел. Так что придется к нему на квартиру наведаться.

— Что с ним?

— Говорит, очень высокая температура.

Нина ни разу не была у Яцека на квартире — обычно тот сам наносил визиты генералу Речницкому — и поэтому не знала дорогу туда. Однако, направляемая точными указаниями отца, быстро домчала его до нужного дома. В квартиру поднялись вместе. Яцек открыл дверь не сразу. Но вот щелкнул дверной замок, и он появился на пороге — раскрасневшееся лицо, обветренные губы, движения неуверенные. Сделав шаг вперед, Нина почувствовала, что от него так и пышет жаром.

Якуб, свято убежденный, что если в человеке нет дырки и не течет кровь, то все остальные болячки — ерунда, если не пустое притворство, и тот почувствовал, что с генералом неладно.

— Неважно выглядишь. Давай-ка, Яценты, лучше ляг, — Речницкий от волнения даже назвал его полным именем, а не уменьшительным «Яцек», как обычно.

— Сначала — пакет, — отозвался тот, присев в углу и возясь с ключами от небольшого сейфа. Наконец, дверца поддалась его усилиям и открылась. Яцек достал оттуда пакет, вскрыл его и протянул извлеченный оттуда конверт Речницкому. Якуб расписался на пустом пакете, вернул его Яцеку, а конверт сунул за отворот мундира.

— Тебя подлечить бы надо, чтоб быстрее на ноги встал, — произнес Речницкий несколько неуверенно.

— Дома какие лекарства есть? — вмешалась Нина, вспомнив одну из своих прежних профессий.

— Не знаю, — севшим голосом пробормотал Яцек, — вон, глянь в шкафчике за левой дверцей.

— Тут даже аспирина нет! — возмущенно воскликнула девушка, покопавшись немного на полке. — А врача ты вызвал?

— Да, должен приехать из военного госпиталя, — отозвался больной.

— Папа, — решительно взяла дело в свои руки Нина, — я, пожалуй, останусь, дождусь врача. А то ведь даже за лекарствами сходить будет некому.

После короткого раздумья Якуб согласился:

— Ладно. Я сейчас вызову себе такси, а ты уж присмотри за ним, — и, обращаясь к Яцеку, добавил: — Оставляю тебя на Нину. Она у нас в госпитале работала, так что приглядеть за тобой сможет. Давай поправляйся скорей, — нам болеть некогда!

Вскоре появился врач, осмотревший больного и прослушавший легкие — к счастью, легкие оказались чистые, плеврита не было. Однако пожилой эскулап смотрел на больного с тревогой:

— Голубчик, у вас ангина разыгралась не на шутку! Как же это вы подзапустили ее, да… — и он сокрушенно покачал головой.

Сделав необходимые назначения, он посмотрел на Нину:

— Правильно ли я понимаю, пани, что вы будете присматривать за больным? — девушка молча кивнула, и он протянул ей листочки с рецептами: — Вот здесь я прописал лекарства. Постарайтесь, пока еще аптеки не закрылись, получить все, что указано в рецептах. Обязательно давайте жаропонижающее, у больного слишком высокая температура, — он снова покачал головой. — Если не поможет — холодный компресс на лоб. Неплохо так же дать чай с медом или с малиной, чтобы больной пропотел.

Кое-как вызнав у Яцека, которому на глазах становилось все хуже, где находятся ключи от дома, Нина выскочила за порог почти сразу вслед за эскулапом. Выяснив у редких в вечернее время прохожих, где в этом незнакомом ей квартале ближайшая аптека, девушка со всех ног понеслась туда. Успев приобрести лекарства буквально перед самым закрытием, она поспешила обратно в квартиру Яцека — генерала бригады Яценты Базилевича (в Советском Союзе носившего имя-отчество Акинфий Макарович).

Несмотря на все принятые меры, температура у Яцека не спадала. Хотя он один раз пропотел, и Нина сменила на нем майку и простыни в постели, облегчения это не принесло. В очередной раз меня холодный компресс на его лбу, Нина уловила едва слышный шепот и наклонилась почти к самым губам больного:

— Claire, ma cheri… My darling… My beloved spouse… [18]

Первые слова — это, кажется, по-французски? Французского девушка совсем не знала. Английский ей приходилось слышать чаще, да и общение с леди Дианой даром не прошло — значение слов «my darling» она поняла. Затем Яцек пробормотал еще что-то по-английски, но смысл этих слов ускользнул от Нины. А потом больной перешел на польский:

— Как мило, что ты пришла… Ты так давно покинула этот мир… Хочешь позвать меня за собой?

Глаза его, с расширившимися зрачками, неподвижно смотрели куда-то в пустоту.

Прошел час. Яцек еще бормотал что-то, но совсем невнятно, а затем забылся тяжелым, беспокойным сном. Он метался в постели, время от времени начинал шевелить губами. Изредка Нине удавалось уловить отдельные польские и английские слова, а иногда и разобрать обрывки фраз на польском:

— Как тоскливо… без тебя…

— Уедем отсюда… Сэр Стюарт может идти к чертям…

— Прости!.. Я даже не смог положить цветы тебе на могилу.

— Весь мир не стоит твоей улыбки…

— Если бы ты согласилась уехать со мной…

— Нас не найдут…

Кого он уговаривал уехать? Кому он не смог положить цветы на могилу? Без кого ему тоскливо? Девушка ничего не могла понять. А кому он говорил «моя дорогая» по-английски? И почему именно на этом языке? Пустых гаданий она не любила, и сама неясность ситуации ее немало нервировала.

Под утро Нина сама задремала, но моментально проснулась, стоило больному зашевелиться. В окно уже светило солнце. Яцек открыл глаза и попытался улыбнуться. Его сиделка улыбнулась в ответ и проверила температуру. Чуть поменьше, но все равно очень высокая.

— Пойду приготовлю завтрак, — сказала она, поднимаясь со стула.

— Есть не хочется, — ответил Яцек.

— Понятное дело, с таким-то жаром! Но все равно надо, — отрезала девушка и отправилась на кухню.

Кроме кофе, четвертинки булки, баночки сардин и двух яиц никаких других продовольственных запасов не обнаружилось. Соорудив из всего этого завтрак, Нина накормила больного и перекусила сама. Однако для того, чтобы поднять больного на ноги, да и выполнять функции сиделки, нужно было запастись продуктами. Пока Яцек еще более или менее способен соображать и даже при нужде передвигаться по квартире, она решила добежать до ближайших лавочек и прикупить там чего-нибудь из расчета на несколько дней.

Однако ноги понесли ее сперва не в ближайший склепик с продуктами, а к «Студебекеру», который вскоре вез ее к штабу Варшавского округа. Зайдя в кабинет к отцу, она постаралась буквально воспроизвести ему все то, что бормотал Яцек в бреду, не забыв и про английские и французские слова. Реакция генерала Речницкого была молниеносной:

— Немедленно возвращайся! Если он снова начнет бредить — запоминай все, до последней буквы. И будь осторожна — не вспугни ни в коем случае!

В течение дня Яцек старался держаться бодро, хотя это давалось ему с трудом. Он некоторое время старался развлекать Нину разговорами, затем пробовал почитать, но примерно через час устал и отложил книгу. Через силу Яцек съел приготовленный его добровольной сиделкой обед. Ближе к вечеру ему стало заметно хуже. Он уже не изображал непринужденную болтовню, а все чаще лежал молча, с закрытыми глазами, пытаясь набраться сил и вернуться к светским манерам. Однако температура снова поднялась, и больной прекратил всякие попытки казаться более бодрым, чем есть на самом деле. Лицо его пылало лихорадочным румянцем, дыхание участилось…

Жаропонижающее на какое-то время приносило облегчение, но ближе к ночи Нине снова пришлось приняться за холодные компрессы. Яцек заснул, держа девушку за руку. Его грудь часто вздымалась, но лежал он спокойно. Бреда, как в прошлую ночь, не было. Прошел час, другой. Сон перестал быть спокойным. Голова больного металась на подушке, дыхание сделалось лихорадочным, а губы шептали:

— Януся… милая… ты так на нее похожа…

Затем веки его затрепетали, глаза приоткрылись. Некоторое время взгляд его был таким же пустым и неподвижным, как прошлой ночью, но затем он сфокусировался на девушке, стал осмысленным, и Яцек тихо проговорил:

— Я знаю, ты мне только снишься… — тут веки его закрылись и он снова забылся в беспокойном сне, то и дело шепча что-то, большей частью — по-польски.

— Не уходи… Жизнь моя… Увидел тебя и сразу понял… Ничего не сообщал… Они не знают… Ни про тебя, ни про Якуба…

— Тебе не место в этой мясорубке… Я знаю… Там, в Канаде… там есть такие глухие места… Там нас не отыщут… Никто не найдет… Ни сэр Стюарт, ни МИ-5, ни даже ваш Лаврентий… — он ненадолго замолчал, затем его губы вновь пришли в движение: — Вдвоем, только вдвоем… Я не буду запирать тебя… в этих лесах… навечно… Отсидимся, переждем… затем в Аргентину… О, Буэнос-Айрес… Это американский Париж… Тебе понравится…

Чай с малиной и на этот раз оказал свое действие — Яцек пропотел насквозь, и Нина снова меняла на нем майку и заменяла простыни в постели. Напоив очнувшегося от забытья больного новой порцией чая с малиной, девушка продолжала свое бдение у его кровати. На этот раз больной заснул уже без бреда. Через полтора часа он снова насквозь пропотел, и снова пришлось менять белье. Но, похоже, жар стал заметно спадать.

Наутро Яцек стал более оживленным. Однако он был еще очень слаб и быстро уставал, даже от разговоров. Температура к вечеру опять полезла вверх, но не настолько, как в предыдущие дни, и ночь прошла спокойно, без всякого бреда, так что и Нине удалось поспать несколько часов на диванчике.

А на следующий день раздался звонок в дверь. Это приехал отец.

— Ну, как тут наш больной? — поинтересовался он, заходя в комнату.

Бледный Яцек, полусидевший на кровати, обложенный подушками, широко улыбнулся:

— Стараниями Янки, — он кивнул в ее сторону, — как видишь, выкарабкался.

— Ну и хорошо! — удовлетворенно произнес Речницкий. — Надеюсь, ей теперь можно покинуть свой пост, отдохнуть и отоспаться? А продукты тебе мой адъютант закинет.

— Конечно, ей надо отдохнуть, — согласился Яцек. — И так уж она тут ночи напролет бдила, хлопотала вокруг меня…

— Вот и ладненько. Нина, давай домой! — повернулся Якуб к дочке.

Что происходило дальше, девушка не знала, но догадывалась, что странные речи в бреду дают множество оснований для вывода: Яценты Базилевич — совсем не тот, за кого его принимали долгое время. А значит, его ждут серьезные вопросы… Или, скорее, допросы.

Через несколько дней Нина все же решилась спросить, чтобы проверить мучавшие ее догадки:

— Папа, а что с Яцеком? Он что, — помедлив, она с замиранием сердца все же выдавила из себя, — английский агент?

— Агент? — зло усмехнулся Речницкий. — Бери выше! Кадровый разведчик. Почти двадцать лет у нас в органах сидел. Сколько наших ребят из-за этой гниды сгинуло…

— И что теперь? — девушку почему-то очень волновала судьба этого человека.

— Что, что… Отправили в Москву. Там с ним разберутся, — все так же зло ощерившись, бросил Якуб. — И вообще, заканчивай этот разговор! Лучше запомни: не было никакого Яцека! Не было — и все.

Судорожно закусив губы, Нина кивнула. А отец продолжал в раздражении:

— С ним-то разберутся… А нам тут хвосты подчищать. Он ведь, гад, тут не один работал. Вся связь у меня с теперь Москвой поломана, надо ставить заново. И сами мы под подозрением… Ладно! — он хлопнул ладонью по колену. — У нас дело впереди. Проверь оружие — и в машину. Поедем на «Студебекере».

Уже в автомобиле последовал краткий инструктаж:

— Едем в Варшаву. Машину оставляем у Цитадели, а сами пересядем в грузовик. Водитель запаркуется на площади Завиша Чарна, так, чтобы следить за автомобилями, выезжающими с Новогродской. Нам нужен грузовичок — сам крашен в армейский защитный цвет, а фанерный фургон на нем выкрашен более яркой зеленой краской. Когда наш водитель поравняется с ним — через окно валишь шофера. На всякий случай запоминай номер…

В кабине большого грузовика устроились втроем — водитель за рулем, с противоположного края у окна — Нина, а между ними — Якуб, в штатском костюме и в светлом габардиновом пальто, в карман которого он сунул пистолет. Неподалеку находилась железнодорожная станция, и движение через площадь было довольно оживленным. Девушка смотрела во все глаза, стараясь не упустить в потоке грузовиков, легковушек, мотоциклов, велосипедов, подвод машину с нужным номером. Через полтора часа ожидания Якуб внезапно воскликнул:

— Вот он!

И действительно, небольшой грузовичок, похожий по описанию, выруливал на площадь с Новогродской, поворачивая к железнодорожным путям, ведущим к Варшаве — Главной. Переехав на другую сторону, грузовичок сначала двинулся вдоль путей по Колеёвой, а потом свернул направо и через некоторое время выехал на Дворскую. Все это время водитель грузовика, где расположились преследователи, неотступно следовал сзади на некотором отдалении.

— Все, больше тянуть нельзя, — бросил Речницкий. — Здесь машин уже мало. Заметит нас — сбежит. Давай догоняй и прижимай его к обочине! — скомандовал он водителю.

Грузовик рыкнул мощным мотором, и вскоре машины поравнялись, оказавшись почти борт к борту — рукой подать. Через опущенное стекло кабины грузовичка ясно был виден человек за рулем, с тревогой повернувший голову в их сторону. Нина вскинула руку — один негромкий хлопок ее «Лилипута», и шофер рухнул грудью на руль, а неуправляемый более автомобиль наскочил колесом на бордюр, подпрыгнул, выехал на тротуар, к счастью, в этом месте оказавшийся пустынным, со скрежетом процарапал крылом борозду в стене дома и остановился.

— Ходу! — крикнул Якуб своему водителю, и тот вдавил в пол педаль газа до упора…

На следующий день Речницкий сообщил дочери:

— Пока не восстановлен регулярный канал связи с Москвой, тебе придется воспользоваться связью на случай чрезвычайных ситуаций.

— Мне? А где взять рацию? — поинтересовалась Нина.

— Нигде, — развел руками Якуб. — Рация-то есть, но воспользоваться ею нельзя. Правила таковы. Хотя этот гад, похоже, рацию не засветил, но береженого бог бережет…

Девушка пожала плечами. Нельзя так нельзя.

— А как же тогда?

— Пойдешь через границу, — просто объяснил генерал.

— Папа! — вдруг мелькнула у Нины опасливая мысль. — Но как же так получается? Если Яцек — английский шпион, он же должен был нас сдать со всеми потрохами? А ведь, похоже, англичане нас до сих пор не раскусили…

— А ты не догадалась? — насмешливо спросил отец. — Это нам повезло сказочно, что мне его на связь дали только в сорок шестом году, — и, глядя в недоуменно распахнутые глаза дочки, пояснил: — Седина в голову — бес в ребро. Влюбился он в тебя, сразу, как увидел, и даже планы строил сбежать с тобой в Канаду. От любви, бывает, даже такие прожженные типы голову теряют напрочь. Вот и не стал ничего о нас сообщать своим шефам в Секретной службе. Чтобы тебя под удар не подвести… И все — больше не вспоминай об этом! Сказано же тебе — не было никакого Яцека! — резко оборвал он разговор.

Однако забыть Яцека Нина не могла. Помимо того, что он ей, несомненно, импонировал как человек, ее потрясло проявление глубоко спрятанных искренних чувств, прорвавшихся у него в бреду. С тех пор воспоминания о том, что она фактически послала этого человека на смерть, регулярно рвали ей душу. Чужая смерть никогда не оставляла её равнодушной, и чувство вины за тех, кого она убивала, пусть и в бою, для защиты своей жизни и своих товарищей, не давало ей покоя. Но только к одному человеку (притом несомненному и матерому врагу) — не убитому ее собственной рукой — она испытывала настоящее сострадание.

Но рефлексиям предаваться было некогда. Долг — прежде всего. Инструкции отца были просты:

— Сейчас едем с тобой на Любельщину. Выведу тебя на лесную сторожку, дальше пойдешь одна, по вешкам. По размеченной тропе перейдешь через болото — и упаси бог тебя свернуть, уйдешь в трясину с головой! На той стороне тебя встретит связной. Он опознает тебя по кодовым словам. Передашь ему шифровку. Запоминай…

Места, куда, повинуясь указаниям отца, Нина гнала машину, лежали северо-восточнее Люблина, где-то за Полесским заповедником, изобилующим небольшими круглыми озерами, в болотистом междуречье Влодавки и Буга. Сначала она приехала с отцом в лес, в небольшую сторожку, расположенную в глухом лесном углу. Переход осуществлялся ночью, по расставленным кем-то в моховом болоте (а затем так же незаметно снятым) вешкам с очищенным от коры верхним концом, что позволяло разглядеть их ночью в свете луны.

От сторожки она двинулась пешком по указанной ей едва различимой лесной тропе. Не успела Нина дойти до первых вешек в болоте, как вдруг уловила за спиной чьи-то шаги и дыхание. Обернувшись, она разглядела небольшую овчарку, трусившую за ней следом. Погоня? Или собака вышла на нее случайно? Так или иначе, нельзя было обнаруживать себя. Девушка присела и стала разговаривать с овчаркой:

— Ах ты моя умница, давай поцелуемся…

Овчарка была не против, и через несколько минут тесного общения уже вполне дружелюбно сопровождала Нину в ее путешествии, а точнее трусила впереди, как будто показывая дорогу (а возможно, так оно и было?). Но вот перед самым болотом овчарка легла и наотрез отказалась двигаться дальше.

— Домой, хорошая моя, домой… — стала уговаривать ее Нина. И здесь от собаки удалось добиться доброго согласия — она встала и направилась по тропе обратно.

Нина же стала углубляться в болото. Моховой покров пружинил и хлюпал под ногами, деревья и кусты вставали вокруг непроницаемой черной стеной, и каждое неверное движение либо могло привести в болотное «окно», либо можно было напороться на плохо различимую в ночи корягу. Девушка испытывала настоящий ужас, однако ей удалось преодолеть болото, выйти на ту сторону, в заросли камыша у берега смутно поблескивающего в ночи Буга. Словно ниоткуда бесшумно возникла рядом с ней фигура в маскировочной накидке, заставив Нину судорожно сжать рукоять пистолета. Но заученный ею наизусть набор кодовых слов, звучавший для нее сущей тарабарщиной, вызвал в ответ тихонько прозвучавший верный отзыв. Шифровка перешла в руки связного, а девушка пустилась в обратный путь, не менее опасный и пугающий. Однако и он благополучно окончился у лесной сторожки.

К утру в этом неказистом домике появилась шумная компания офицеров и генералов, прибывших на охоту в приграничных лесах. Видимо, участие во вполне обычной охотничьей вылазке должно было послужить не вызывающим подозрений прикрытием для выезда генерала с дочерью в этот район.

По возвращении домой их с отцом застало нежданное известие — Министром национальной обороны Польской Народной Республики назначен маршал Константин Рокоссовский. Якуб, узнав об этом, впал в странную задумчивость.

— Что-то не так, папа? — спросила Нина, чутко улавливающая его настроение.

— Даже и не знаю, как сказать… — задумчиво протянул генерал. — С одной стороны, у меня с Рокоссовским неплохие отношения, и через него многие вопросы будет решать гораздо проще. А с другой… Он ведь умный, чертушка, и его на кривой козе не объедешь. Не хотелось бы, чтобы он догадался о тех делах, которые его не касаются. Так что придется быть втройне осторожным. Боюсь, мои командировки за границу по заданию Жимерского теперь прекратятся — Рокоссовскому ни к чему искать за рубежом бывших генералов и офицеров Речи Посполитой, чтобы перетащить их сюда. Формальное прикрытие тоже не спасет — в необходимость столь длительного инспектирования военных атташе он, разумеется, не поверит и будет прав. И ведь не объяснишь же ему ничего! — Якуб задумался, затем пробормотал под нос, но так, что Нина все расслышала:

— Разве что ему намекнут, кто следует, что на некоторые… хм… странности в делах генерала Речницкого надо закрыть глаза. Иначе я и не представляю, как удастся обосновать нашу предстоящую поездку. Впрочем, время еще есть. Пока еще из Москвы по новому каналу связи придут все необходимые документы… А там как-нибудь утрясут и вопрос с нашим выездом из Польши. Пусть об этом у начальства голова болит! В конце-концов, они эту операцию задумали, вот пусть и выкручиваются…

К началу ноября из Москвы прибыли давно ожидавшиеся документы, среди которых была выписки из церковных книг о крещении Евы Потоцкой и Франтишека (Франциска) Речницкого, выписка из церковной книги кафедрального костела Успения Пресвятой Богородицы в Белостоке о венчании Евы Потоцкой и Франтишека (Франциска) Речницкого, выписка из церковной книги Крестовоздвиженского костела города Лиды о крещении Якуба (Иакова) Речницкого, выписка из церковной книги временного костела при Польском обществе в Ташкенте о венчании Якуба (Иакова) Речницкого и Анны Коноваловой и выписка из церковной книги того же костела о крещении Янины (Иоанны) Речницкой. Помимо этих бумаг, пришли и выписки из нескольких родословных книг, указывающих на принадлежность графини Евы Потоцкой к одной из ветвей шляхетского рода Потоцких, а в Варшаве были подготовлены документы, удостоверяющие смерть всех прочих наследников этого рода, не оставивших после себя потомства.

Нина, внимательно изучавшая вместе с отцом всю эту солидную подборку, не преминула заметить:

— Папа, ты ведь вообще не венчался с мамой и даже не расписывался. И меня бабушка крестила вовсе не в костеле. А вдруг кто-нибудь начнет проверять?

— Пусть себе проверяет, — слегка дернул плечом Якуб. — Книги временного костела в Ташкенте не сохранились, а ксендз Совиньский, который что-либо мог рассказать, расстрелян еще в тридцать седьмом. И будь спокойна — записи о твоем крещении в Свято-Успенском соборе уже не существует.

Ни во время пребывания Москве, при детальном изучении родословной Потоцких и их запутанных наследственных дел многосотлетней давности, ни сейчас, при рассмотрении документов, присланных из советской столицы, Нине так и не было ничего сказано о цели всей этой возни. Но все же наступил момент, когда генерал Речницкий должен был ввести дочку в курс дела:

— Нина! Твоя роль в этой операции — центральная. Нам предстоит поездка в Ватикан.

— В Ватикан?! Зачем? — такой пункт назначения, да еще и вкупе с сообщением о том, что ей отведено важнейшее место в операции… Есть от чего прийти в некоторое смятение.

— Речь идет о наследстве Потоцких, — пустился было в объяснения отец. — Однако подробнее о нем тебе расскажет другой человек. Подожди минутку… — и с этими словами генерал Речницкий убрал документы со стола в папку, папку запер в сейф, а затем вышел из своего домашнего кабинета. Через несколько минут он вернулся не один, а в сопровождении седенького, сгорбленного старичка в очках.

— Профессор, прошу вас, — он пододвинул старичку полукресло. — Знакомьтесь, моя дочь, Янина.

— Очень приятно, — по-русски сказал старичок и кивнул девушке, подслеповато щурясь.

— Не могли бы вы рассказать дочке, как сейчас обстоят дела с наследством Потоцких?

— Охотно! Слушайте, барышня, — он достал из кармана носовой платок, протер очки, снова водрузил их на нос, и лишь после этого приступил к рассказу:

— Главным богатством магнатов Потоцких издавна были земельные владения. Но уже по вхождении Польши в состав Российской империи эти владения поубавились, а после недавних событий и вовсе сошли на нет. Однако еще в средние века большое количество драгоценностей разного рода было включено в ординацию Потоцких… — на этом месте Нина прервала изложение недоуменным вопросом:

— В ординацию? А что это такое?

— Надо бы знать, милая барышня, что майорат принял в Речи Посполитой форму ординации, по которой владения магната переходили после смерти старшему сыну. И владения эти нельзя было ни продать, ни заложить! — профессор назидательно поднял указательный палец. — Согласно принципу фидеикомиссум по германскому праву (тут Нина не стала перебивать, надеясь, что смысл незнакомых слов разъяснится дальше), на держателя ординации возлагается обязанность сохранять ее во владении семьи неотчуждаемой и передавать в целостном виде далее по наследству, — тут старичок внимательно воззрился на девушку, словно пытаясь убедиться, что его слова верно поняты. Но, поскольку никаких вопросов с ее стороны больше не последовало, продолжил:

— Однако, в соответствии с исконным значением принципа фидеикомиссум по римскому праву, еще великий гетман коронный Станислав «Ревера» Потоцкий…

Тут Нина все же не сдержала своего любопытства и перебила профессора:

— Ревера? Что это за странное имя такое? Много раз читала, но так и не поняла, откуда оно взялось — у поляков вроде и нет ничего похожего…

— Ах, молодежь, молодежь! — сокрушенно воскликнул старичок, покачивая головой. — Вот что значит отсутствие классического гимназического образования! Ревера — это не имя. Rewera по латыни означает «на самом деле». Именно за любовь к повторению этого слова Станислав и получил свое прозвище, — он снова покачал головой. — Но вернемся к наследным делам. Итак, великий гетман коронный указал, что в соответствии с исконным значением принципа фидеикомиссум по римскому праву, на держателя ординации, поскольку он исключает из линии наследования всех прочих родственников, возлагается ряд обязанностей. В частности, из ординации должно было выделяться приданое для его незамужних сестер…

— Спасибо, профессор! — на этот раз в речь старичка вмешался генерал Речницкий. — Вы нам очень помогли!

Проводив профессора, Якуб вернулся к инструктажу:

— Итак, дело обстоит следующим образом. Права на получение наследственной ординации Потоцких ни ты, ни я не имеем, поскольку не являемся прямыми потомками по мужской линии. Да даже если бы и имели, то не могли бы распоряжаться этим наследством по своему усмотрению. Однако у тебя, как у единственной незамужней девицы из данной ветви Потоцких, есть право получить часть наследного имущества в драгоценностях в качестве приданого. Поняла?

— Поняла, — ответила Нина. — А где мы его получим?

— Не мы, а ты, именно ты, — ткнул в нее пальцем отец. — Получить же его можно только в Ватикане, где оно хранится в Банко ди Санкту Спириту, то есть в Банке Святого Духа. Потому и едем туда.

Подходил уже к концу ноябрь 1949 года, когда подготовка операции была полностью завершена. Генерал Речницкий с дочерью выехали из Хеленовского дворца на бронированном «Студебекере». Одновременно с ними из этой же точки старт взяли еще три пары, которые должны были отвлечь на себя возможных преследователей или хотя бы рассредоточить их внимание на множество целей.

Отец, что бывало нечасто (обычно лишь в отпуске), надел штатский костюм, пальто и шляпу. Нина красовалась в новом серо-зеленом пальто на одной большой пуговице, с кокеткой в сборочку, сильно расклешенном книзу, — в полном соответствии с тогдашней модой. Разумеется, их экипировка одной одеждой не ограничивалась.

У Нины под пальто висел компактный пистолет-пулемет — чешский SA 25 (он же Samopal vz. 48) с откидным прикладом, под девятимиллиметровый патрон Парабеллума. В пуговицу пальто был вмонтирован фотоаппарат. Это была популярная впоследствии среди частных детективов фотокамера немецкого конструктора Рудольфа Штайнека, которую как раз в 1949 году стало выпускать предприятие Steineck Kamerawerk в Тутциге (Западная Германия). По размерам и форме камера напоминала ручные часы (габариты пятьдесят на тридцать пять миллиметров, оправа объектива выступает над кистью руки на двадцать миллиметров). Она позволяла сделать восемь снимков на кусочке фотопленки, вырезанной в виде диска диаметром двадцать четыре миллиметра. Специалисты в Москве замаскировали этот фотоаппарат так, что внешне он стал неотличим от большой пуговицы.

— Давай на Прагу, — скомандовал отец, складывая разложенную на коленях большую подробную карту.

Начало пути казалось довольно обыденным — дорога на Прагу девушке была хорошо знакома. В Судетских Бескидах, на границе с Чехословакией, осень сменилась заснеженной зимой, но на холмистых равнинах Моравии их снова встретил унылый ноябрь. В Праге они сделали остановку в гостинице — чего вообще-то делать были не должны, чтобы не привлекать к себе внимания. Однако на длинном перегоне от Варшавы до Праги Нина, гнавшая «Студебекер» без остановки, настолько устала, что потребовала отдыха — прежде всего, возможности выспаться, чтобы быть в состоянии дальше вести машину.

Хотя в Праге у Якуба Речницкого имелась любовница, красивая блондинка, к которой он уже не раз наведывался, вступать с ней в контакт на этот раз он, разумеется, не стал, соблюдая правила конспирации. Выбрав гостиницу наугад, генерал с дочерью отправились ужинать в ресторан. И стоило Нине отлучиться на несколько минут в туалет, как за столиком рядом с генералом уже оказалась молодая симпатичная девица.

Стоя рядом с туалетными комнатами, чтобы лишний раз не обнаруживать себя, Нина не знала, куда вылить душившее ее раздражение. Между тем генерал, посидев с девицей в ресторане, явно намеревался продолжить знакомство в номере. Однако и о мерах безопасности он не забывал. Извинившись перед дамой, Якуб прошел в двери, ведущей к туалетным комнатам, откуда выглядывала дочка.

— Шагай в номер, и спрячься там хорошенько! Оружие держи наготове, — приказал он ей.

— Я выспаться должна! — твердо заявила в ответ девушка.

— Ну, вот потом и выспишься, — принял соломоново решение отец.

Делать нечего — Нина прошла в гостиничный номер, заняв позицию за портьерой. Чтобы ее совсем не было видно, она встала на подоконник, направив на входную дверь свой маленький пистолет-пулемет. Предосторожность оказалась не напрасной — вскоре, после того как генерал с девицей явились в номер и расположились на кровати, дверь внезапно распахнулась и в номер ворвалось трое человек с оружием. Нина, по своей привычке к стрельбе из пистолета, вскинула пистолет-пулемет одной рукой. После первой короткой очереди, уложившей одного из нападавших, пистолет-пулемет заклинило. Девушка, попытавшись передернуть затвор, оступилась на подоконнике, вдобавок запутавшись в портьере, и упала на пол, заодно сорвав карниз. Это пришлось весьма кстати — самый резвый из нападавших, бросившихся к ней, получил карнизом по голове и на какое-то время выбыл из строя, упав и будучи похоронен под складками портьеры. Не теряя самообладания, Нина, лежа на полу, так и не сумев выпутаться из той же портьеры, все же ухитрилась держать третьего на мушке.

Что касается генерала Речницкого, то его было трудно смутить даже в такой ситуации. Он лишь слегка прихватил лежавшую под ним блондинку за горло, выхватил из-под подушки пистолет и, сначала доделав начатое дело, лишь после этого отшвырнул девицу с кровати и поставил точку в карьере налетчиков. Положили всех троих, — по крайней мере, тех, кто вломился в номер. Вот здесь и пригодился фотоаппарат — сфотографировать убитых и девицу (для последующей разработки и проверки ее причастности к нападению). Плотно зажав обалдевшую от страха блондинку с двух сторон, они вышли из номера и посадили девицу в машину.

Почти сразу же за ними увязался «хвост». Попытка оторваться от него результатов не давала — преследователи знали Прагу лучше преследуемых и даже едва не заблокировали машину генерала, когда Нина, не зная городских улочек, зарулила в тупик.

— Придется стрелять, — спокойно произнес генерал, после того как бронированная туша «Студебекера», отпихнув с пути машину преследователей, вырвалась из тупичка, едва не ставшего западней. — Вали всех!

Девушка выровняла скорость своей машины с машиной преследователей, притерлась к ней почти вплотную, затем, держась левой рукой за руль, свесилась вправо и открыла бронестекло на правой дверце. Из этого крайне неудобного положения — вцепившись в руль одной рукой и вывесившись до предела над сиденьем, расположенным рядом с шоферским местом, — открыла через окно стрельбу из пистолета в бешенном темпе. С такого расстояния Нина не промахивалась ни разу и в считанные секунды уложила всех — те даже окна не успели открыть, чтобы начать ответную стрельбу. Последняя пуля досталась водителю, позже других схватившемуся за оружие, и неуправляемая машина преследователей врезалась в фонарный столб. Сбросив надоедливый хвост и выехав за пределы Праги, захваченную блондинку попросту высадили из машины на обочину.

Поскольку никто (в том числе и сам генерал с дочерью) не знал, в какой гостинице в Праге они остановятся, да и будет ли эта остановка вообще, напрашивается вывод, что их вели от самой Варшавы, держа в Праге (а вероятнее всего, и в других точках предполагаемого маршрута) под рукой группу захвата на всякий случай. Поэтому Речницкий сделал вполне логичный вывод из этой ситуации:

— Дальше едем, минуя основные магистрали и крупные населенные пункты, только по местным объездным дорогам, чем дряннее, тем лучше, чтобы постараться обойти даже пограничные посты, — и, отвечая на невысказанный вопрос в глазах дочки, успокоил: — Карта у меня очень подробная. Где надо будет — подскажу. А сейчас сворачивай налево, на Брно.

— Но, папа, ты сам только сегодня утром говорил, что из Праги поедем через Западную зону, через Мюнхен, — недоумевала девушка. Хотя уже было провозглашено образование ФРГ, она по привычке именовала эту территорию «зоной».

— На Брно! — жестко повторил отец. — И сразу, как увидишь съезд с шоссе на проселок, давай туда.

Так или иначе, выспаться Нине не удалось, она продолжала гнать машину объездными дорогами на сумасшедшей скорости, что не добавило ей, конечно, приятных впечатлений. При этом генерал постоянно заставлял менять направление и выписывать какие-то немыслимые кренделя. Однако, скорее всего, именно благодаря этому решению им удалось стряхнуть с себя заготовленные «хвосты», и дальнейшая поездка обошлась без нападений. Нельзя сказать, что маршрут стал от этого легким…

Проехав через Чехословакию и Австрию, в Италию они проникли через Альпы, также объезжая пограничные посты по жутким местным дорогам. Идущие над скалистыми обрывами, занесенные снегом, обледенелые, узенькие, безо всякого освещения и ограждения — и все это в высоких горах, — они оставили по себе у Нины весьма неприятные воспоминания. Лишь однажды пришлось выехать на основную магистраль, чтобы проехать через пробитый под горным массивом тоннель (который как раз был хорошо освещен).

Наконец они прибыли в Рим. Автомобиль с ними пропустили на территорию Ватикана (Нине запомнилась наполненная верующими площадь Святого Петра, которую они обогнули), открыли небольшие ворота в ограде и поставили в гараж. Затем прибывших подвергли тщательному досмотру. Помимо дотошной проверки всех имевшихся у них с собой вещей и одежды — оружие и пальто с фотоаппаратом в пуговице предусмотрительно оставили в машине, — Нина подверглась и личному досмотру. Его осуществляла немолодая дама в монашеском облачении (белый передник, белый высокий расходящийся кверху чепец), с каким-то крысиным выражением на лице, усугублявшимся выступающими вперед верхними зубами и черными усиками над верхней губой. Девушке пришлось раздеться до маленьких нейлоновых трусиков, но более глубокого досмотра монашка производить не стала.

После этой процедуры у Нины взяли отпечатки пальцев, и, наконец, они пошли куда-то по тускло освещенному длинному коридору со сводчатым потолком, стены которого были увешаны картинами. Освещение было слишком слабым, чтобы как следует их рассмотреть, да девушке было и не до этого — после утомительной езды за баранкой по глухим горным дорогам больше всего ей хотелось как следует наесться, завалиться в постель и отоспаться. Лишь несколько часов спустя она начала сокрушаться, что ей так и не удалось рассмотреть эти картины, и даже поинтересовалась у отца, нельзя ли это устроить. Но им надо было как можно быстрее покинуть Ватикан…

Прием в канцелярии Святого Престола и тщательная проверка многочисленных документов, долженствующих обосновать права Янины Речницкой на наследство (точнее, на ту часть майората Потоцких, которая должна была составить ее приданое), прошли благополучно. За этим последовал визит в хранилище ценностей Банка Святого Духа.

Там ей вручили не слишком большого размера шкатулку с ювелирными изделиями XIV–XVI веков. Их стоимость определялась как раз их стариной, а не сомнительными художественными достоинствами и даже не весом металла и драгоценных камней. Фактически это были ценнейшие реликвии, связанные с судьбой видных исторических деятелей Средневековья. Хотя, надо сказать, и камни, и металл, из которых были изготовлены эти драгоценности, представляли собой нечто весьма внушительное. Нине особенно запомнилось мужское кольцо необычно большого размера из платины с огромным, практически не обработанным изумрудом (около трех — четырех сантиметров диаметром). Поскольку в те века в Европе платина в ювелирном деле не употреблялась (разве что для подделки золотых изделий), то, возможно, это кольцо попало в Европу из Нового Света в качестве трофея испанских конкистадоров.

К счастью, на обратном пути, не менее сложном и извилистом, чем путь туда, им удалось благополучно избежать засад и преследований, и, в конечном счете, драгоценности были переправлены в Москву и сданы по описи на Лубянку (вызвав затем череду смертей тех, кто был причастен к решению судьбы этих ценностей). Кроме того, в результате этой операции была сделана подборка фотографий лиц, встречавших потомков Потоцких в Ватикане — фотоаппарат в пуговице исправно работал, не вызвав подозрений, пока Нина еще оставалась в своем пальто.

Судьба тех трех групп, которые одновременно с Ниной и Якубом отправились в путь от Хеленовского дворца и должны были отвлечь внимание на себя, предоставив преследователям ложные цели, была печальной. Вероятно, они хорошо справились со своим заданием, потому что ни одна из этих групп не вернулась. А они с отцом прорвались.

Отсутствие, с современной точки зрения, художественных достоинств у приданого Янины Речницкой имело свою положительную сторону — в польском шляхетском обществе никому не надо было бы при случае объяснять, почему же она не носит полученные ею родовые драгоценности Потоцких. Польское правительство, впрочем, вспомнило об этих ценностях, когда генерала Речницкого в конце 1956 года должны были отзывать в Москву. Его вызвали в верха и заявили, что родовые драгоценности Потоцких должны остаться в Польше. На это генерал без особой дипломатии заявил:

— Я человек военный и выполнял приказ. Поэтому польское правительство пусть предъявляет свои претензии тем, кто этот приказ отдал.

Поездка в Москву после успешной операции в Ватикане доставила Нине мало приятных моментов. Та нарочитая подозрительность, густо замешанная на грубости, с которой в Москве встречали закордонных агентов, оставляла крайне тяжелое впечатление. Добро бы это касалось лишь ее самой — такое Нина вполне могла перетерпеть. Однако были затронуты честь и достоинство самого близкого ей человека…

При очередном допросе ведший его самоуверенный молодой офицер сказал что-то оскорбительное об ее отце. У девушки не задержалось в памяти, что же точно было сказано, потому что в ней поднялась волна гнева, запылавшего, как сухая солома от спички. После изматывающей нервы операции с наследством Нина была на взводе и отреагировала весьма резко. Правда, первая попытка — воспользоваться табуреткой — не удалась, ибо та оказалась крепко привинченной к полу. Тогда девушка бросилась на следователя прямо через стол. Тот, физически сильный и хорошо подготовленный, сумел перехватить ее за обе руки и стал выкручивать их за спину. Однако справиться с Ниной было не так-то просто — ей удалось выдернуть одну руку и в кровь располосовать офицеру лицо.

Вероятно, следователь успел нажать на звонок вызова охраны, так что очень быстро в кабинете появилась и охрана, и врач, и пожилой полковник. Следователь, воспользовавшись тем, что внимание Нины отвлеклось на новых людей, оттолкнул ее и юркнул под стол. Полковник же принялся по-отечески увещевать Нину:

— Ну что же ты, девочка, ну разве можно так себя вести… Вот, попей чайку, успокойся…

Нине поднесли стакан чаю, уговорили выпить, и после того как девушка отхлебнула оттуда всего один глоток, она уже ничего не помнила — видимо, туда было подмешано сильное снотворное или успокоительное.

После этого случая отец долго пилил ее:

— Сколько раз я тебе объяснял, как себя надо вести в нашей конторе!..

Однако свою награду за Ватикан она все же получила — через одну ступень ей было присвоено звание капитана. Лейтенанта она получила за участие в операции по раскрытию военного заговора в Войске Польском, а свое первое офицерское звание — за работу с женой английского посла. Генерал Речницкий обычно упрашивал Иван Иваныча по возможности представлять дочь не к орденам и медалям, а к повышению в звании, чтобы при вероятном выходе в отставку у нее было как можно больше прав на льготы. (Впрочем, этими правами Нина потом так никогда и не воспользовалась, предпочитая, чтобы спецслужбы забыли о ней навсегда). Да, конечно, третья и четвертая звездочки, враз упавшие на погоны висевшего в казенном шкафу мундира, были весомым признанием ее заслуг, но горький осадок никуда не делся.

Впрочем, Нина подозревала, что двигать ее через звание только за шкатулку с драгоценностями вряд ли стали, если бы… Если бы у этой операции не было какого-то двойного дна. Как бы ни были значимы реликвии Потоцких — убивают и из-за меньшего, — но устраивать охоту, стоившую жизни трем группам прикрытия, куда входили крепкие профессионалы? Нет, тут явно что-то не то, и, быть может, она вовсе и не была главной фигурой в этой операции. Однако привычка задавать лишние вопросы у нее давным-давно пропала.

После вылазки в Ватикан отец решил подарить Нине личную машину и приобрел для нее чешскую «Шкоду». Попробовав на ней проехаться раз-другой, девушка решительно отвергла эту «консервную банку». Скорости никакой, чуть разгонишься — начинает рыскать, об устойчивости, особенно на мокрой, заснеженной и тем более обледеневшей дороге, и говорить не приходится. Порхает, как пушинка. Нет уж, бронированный «Студебекер» куда лучше! Пришлось папе «Шкоду» продавать.

Подходил к концу 1949 год. В офицерском собрании Варшавского гарнизона устраивали торжественный прием в честь нового, 1950, года. Однако Нина недолго наслаждалась обществом своего папы. Едва стоило отпустить его на один тур танца, как его угораздило познакомиться с яркой блондинкой, которая была явно не прочь добиться самого пристального внимания со стороны генерала. Однако Нина, следуя своим служебным инструкциям, не желала оставлять их наедине. В конце концов, отец отвел ее в сторону, и разговор быстро перешел на повышенные тона. Девушка не собиралась уступать, и Якубу ничего не оставалось делать, как надавить на служебную субординацию.

Расстроенная тем, что в этой ситуации она ничего не может поделать, Нина в раздражении удалилась в туалетную комнату, чтобы успокоить эмоции и привести лицо в порядок. Вернувшись, она не обнаружила в зале ни отца, ни блондинки. Метнувшись к выходу, она стала расспрашивать охрану, куда делся генерал Речницки.

— Пан генерал только что уехал на машине, — ответили ей.

— На какой? — сразу же стала выяснять она.

— Черный «Опель-адмирал».

— Один уехал? — уточнила девушка.

— Нет, с очень красивой блондинкой, — завистливо сказал молоденький подхорунжий.

К счастью, поскольку Якуб сам машину не водил, их темно-синий служебный «Шевроле», с шофером Казиком за рулем, остался на стоянке. Нина немедленно вскочила в машину:

— Вперед! Нужно догнать черный «Опель-адмирал»! — присутствие Казика за рулем было хорошо еще и тем, что сама она в марках машин совершенно не разбиралась, не засоряя этим голову, и поэтому не смогла бы сказать, чем «Опель-адмирал» отличается от «Майбаха» или «Хорьха». Шофер, ничего не спрашивая, рванул с места, и они устремились вперед по шоссе. Вскоре вслед за ними в погоню сорвалось со стоянки еще несколько автомашин, хотя девушка никакой тревоги не поднимала.

Вскоре преследуемый автомобиль замаячил впереди. Казик смог догнать мощный «Опель» только за городом, сумел оттереть его к обочине и стал прижимать, заставляя остановиться. Блондинка, сидевшая за рулем, пытаясь вырваться, не удержала машину на дороге, ее автомобиль съехал в кювет и перевернулся. Женщина выбралась из перевернувшегося автомобиля и бросилась к ближайшему лесу. Нина же первым делом вытащила из машины отца, как оказалось, потерявшего сознание.

— Я останусь с генералом, ему надо оказать помощь, — крикнула она шоферу, — а ты попробуй задержать эту курву!

Пока девушка пыталась привести Якуба в чувство, Казик стал преследовать блондинку-похитительницу, которая успела убежать уже довольно далеко. Тут как раз подоспели машины с подмогой — но оказалось, что помощь пришла не только генералу Речницкому, но и его похитителям. В завязавшейся схватке Нине крепко досталось по голове, и она получила серьезное сотрясение мозга. При попытке встать и двигаться ее неудержимо рвало. Но всю компанию похитителей удалось задержать.

Генерал Речницкий, получивший в машине сильный удар по голове, хорошую порцию хлороформа, которым его угостили похитители, да еще и крепко помятый при аварии, остался жив, хотя и находился далеко не в лучшем состоянии. Его вместе с Ниной сначала отвезли в Варшавский военный госпиталь, из которого девушка, отлежавшись после сотрясения мозга, через несколько дней вышла. А у Якуба отравление хлороформом и удар по голове вызвали тяжелую аллергию и обширный отек всего тела. Когда Нина первый раз пришла навестить его, она поначалу даже не узнала отца, настолько всегда подтянутый генерал был обезображен отеком — у него распухли даже уши. На нем была напялена самая большая пижама, какая нашлась в госпитале, поскольку в другую бы он не влез. Лишь когда Якуб окликнул свою дочь, смотревшую мимо него: «Ты что, Нина?» — она узнала его голос.

Тем не менее, и такое состояние не выбило генерала из колеи. Он продолжал поддерживать физическую форму, подтягивался на здоровенном суку в госпитальном парке, к изумлению больных, и даже фехтовал на палках с каким-то старичком — наверное, единственным из окружающих, кто хорошо разбирался в фехтовании. Когда Нина появилась в госпитале, он предложил пофехтовать и ей, протянув тяжеленную палку.

— Что, не можешь удержать? — спросил он, увидев, как под тяжестью этой палки пошла вниз рука дочери. — Тогда живо на тренировку — подтягиваться, отжиматься…

Но тут у девушки имелась возможность увильнуть от надоевших ей тренировок.

— Нет уж, я лучше поеду, — заявила она и отправилась к своему автомобилю.

После госпиталя генералу предоставили отдых в Татрах, который он провел вместе с дочерью, а потом направили на лечение в Москву. У Нины же начались школьные каникулы, и она вместе со своим подшефным классом провела их в польских Судетах — Елене Гуре и Шклярской Порембе. От этих последних зимних каникул в Польше у нее остались на память фотографии, где она вместе со своими подопечными запечатлена рядом с чучелом медведя.

Тем временем генерал Речницкий после лечения был направлен еще и на отдых в военном санатории в Архангельском. Якуб еще некоторое время был не в состоянии влезть в свой мундир и в штатскую одежду, которые пришлось перешивать. Последствия этого дела еще довольно долго давали о себе знать красноватой опухлостью нижней части лица.

С наступление весны участились выезды агитбригад ZMP на село, где перед севом была активизирована агитация за вступление в кооперативы. Немалое участие члены Союза польской молодежи принимали и в широко развернувшихся строительных работах по восстановлению Варшавы. В этих заботах пролетел март и апрель. В один из дней в начале мая, когда царила поистине летняя жара, агитбригада, в составе которой была и Нина, направлялась в очередное село. От полустанка туда вел кое-как накатанный тележными колесами проселок, не слишком утоптанный, но довольно широкий. Через час с небольшим группа была уже в селе.

Этот выход мало чем отличался от множества других. Собрали сход, выступили с речами, ответили на настороженные, частью заинтересованные, а подчас ироничные вопросы сельчан, удостоились нескольких злобных выкриков из задних рядов. Заодно сагитировали троих парней вступить в ряды ZMP и образовать в селе ячейку Союза польской молодежи. Обратно на полустанок возвращались немного усталые, не слишком довольные результатами, но… Ребята и девчата были молодые, погода стояла отличная, так что настроение было совсем не унылым. Шли, весело переговариваясь, обмениваясь шуточками.

Они углубились в лес, наверное, не более чем на километр, когда у обочины дороги громыхнул взрыв. «Лимонка!» — безошибочно определила Нина. За первым взрывом шарахнули еще два, послышались крики раненых, и тут же в эти звуки вплелся треск автоматных очередей…

После смерти Ромки его запрет на ношение оружия в агитационных выходах уже не соблюдался так строго. Нина рванула из кармана легкого летнего платья свой «Лилипут», да и у нескольких парней с собой оказались пистолеты. Те, кому не достались осколки и первые пули, бросились под защиту деревьев, а некоторые припустили бегом по дороге. Их-то и скосили первыми…

Очереди грохотали уже со всех сторон. Девушка сразу поняла — не прорваться. Если бы тут была их боевка, с нормальным оружием, еще можно было бы на что-то рассчитывать. А агитбригада состояла в основном из необстрелянных юнцов и девчонок. Нина среди них была, пожалуй, самым тертым бойцом. Нет, обращаться с оружием они как-то умели, но боевого опыта у них не было, и пистолетом в таком бою немного навоюешь. Тем более что патронов с собой — кот наплакал. Что же, если вырваться из западни невозможно, остается подороже продать свои жизни.

— Не стрелять! — закричала Нина. — Подпускать поближе и бить наверняка! — затем, поглядев на суматошное мельтешение товарищей, начавших инстинктивно сбиваться в кучку вокруг той, которая взяла командование на себя, она добавила: — Не бежать! Передвигаться только короткими бросками от дерева к дереву!

Если бы у нападавших было с собой вдоволь патронов, то ребят задавили огнем уже через несколько минут. Однако автоматы били скупыми очередями, от чего, впрочем, было не намного легче. Бандиты постепенно сжимали кольцо, выбивая сопротивляющихся одного за другим, как будто не обращая внимания на редкие хлопки пистолетных выстрелов.

— Меняйте позиции, мать вашу! — снова заорала Нина. — Выстрелил — и перебегай к другому дереву! Не давайте по себе пристреляться!

Вскоре уже можно было хорошо разглядеть мелькавшие между деревьями и среди лесного подроста силуэты бандитов. Сквозь грохот очередей можно было различить их выкрики.

Девушке приходилось сталкиваться с разными бандами. Оуновцы имели разношерстное вооружение и экипировку, весьма жесткую дисциплину, дрались довольно умело и фанатично, отличаясь беспредельной жестокостью ко всем, на кого им указывали как на врагов — без различия возраста, пола, и каких-либо реальных провинностей перед украинским повстанческим движением. Польские подпольные группы были очень разными. Одни сохраняли военную субординацию и даже сумели сберечь военную форму, были неплохо вооружены, обладали немалым боевым опытом и решались на довольно дерзкие вылазки. Но таких осталось очень мало. Другие, образовались ли они из бывших отрядов Армии Крайовой или из сельской самообороны, давно выродились в разбойничьи шайки, впрочем, довольно опасные при встрече. Третьи с самого начала промышляли исключительно грабежом, и их бойцов нельзя было назвать очень уж опытными. Были еще и остатки некогда окруженных немецких частей, и подпольные группы «Вервольфа», но этих, вроде бы, выловили уже всех — во всяком случае, Нине с ними вступать в бой не приходилось.

Но если не везет, так уж до конца. Агитгруппа нарвалась на самого редкого и самого опасного зверя — команду превосходно экипированных, вооруженных, обученных и закаленных боевиков польского подполья. Для них прихлопнуть небольшой отряд юнцов было чем-то вроде развлечения. Судя по тому, что вокруг Нины уже не стрелял ни один пистолет, так оно и обстояло. Однако она еще жива, и так просто ее не взять. У нее к «Лилипуту» есть два магазина по шесть пулек, кажущихся совсем игрушечными, но каждая начинена неотвратимой смертью. Главное — не промахиваться, и последнюю оставить для себя.

Бандиты уже совсем рядом, и уже можно понять, о чем они перекрикиваются между собой. Впрочем, не всё. В отрывистые выкрики на польском вплетаются слова на каком-то неизвестном языке. Не польский, не украинский, не немецкий… По отрывистым репликам большего не разобрать. Впрочем, ерунда. Рывок в сторону. Запоздавшая автоматная очередь выбивает щепки из березы, легкий хлопок выстрела… Очередной бандит, странно заверещав, почти как раненый заяц, крутанулся на месте и завалился набок.

Еще рывок, и еще выстрел. Мимо! Бандиты тоже не лыком шиты, матерые бойцы и двигаются ловко — таких непросто зацепить. Еще очередь, пули идут впритирку над самым ухом, кажется даже, что шевелят волосы на голове… Получи в ответ! Теперь попала — и снова рывок в сторону, чтобы не достали. Еще выстрел, и опять отпрянуть, вытанцовывая зигзаг на свежей весенней травке…

Так, это шестой. Успеть сменить магазин, пока совсем не зажали со всех сторон! Смертельный танец продолжался… Опять мимо, ну что за невезение! Куда же вы поперли всей толпой?! Вот вам, в упор, еще, еще и еще! Четвертый или пятый? Она в плотном кольце, выхода нет — пистолет к виску и нажать на спуск…

Сухой щелчок. Осечка? Или ошиблась в подсчете? Все равно, второй раз на спуск не нажмешь — самовзвода нет.

Ничего не оставалось, как использовать «Лилипут» в качестве камушка — запулить им в морду ближайшему бандиту. Попала, не попала — смотреть некогда. Нырнуть под руку того, кто пытался ее схватить, и, воспользовавшись тем, что он наклонился, качнувшись вперед и хватая пустоту — ребром ладони по шее. Отдохни…

Нина вилась ужом между своими противниками и ухитрилась хорошенько крутануть одного из них за кисть, так, что тот даже взвыл, выпуская из руки нож. Но на этом ее подвиги оборвались. Она еще успела перехватить рукоять ножа, как почувствовала мощный захват сзади, выворачивающий ей плечи, едва не вывихивая их из суставов. Бандит без затей швырнул ее оземь, едва не вышибив дух, а затем ее с силой оторвали от земли за косы, вздергивая в воздух. Тот, кто держал ее за волосы, одним рывком содрал с нее платье:

— Эй, кому бабу?

Ответом ему был дружный гогот множества мужских глоток:

— Мы не собаки, кости глодать не будем!

Но веселились не все:

— Эта курва Збыха завалила! — злобно выкрикнул кто-то.

— И Антека! — подхватил еще один, не менее злобный.

— Дай я ее порву! — этот рык не предвещал ничего хорошего.

Нина почувствовала, как рука, державшая ее за косы, разжалась, и она снова ощутила под ногами землю, ухитрившись не упасть, и даже увернуться от первого удара в голову, который мог бы убить ее на месте. Впрочем, кулак, прилетевший в плечо, долбанул ее с такой силой, что она кубарем покатилась по траве. Свернувшись клубочком и прикрыв руками голову, она уже не думала ни о чем под градом обрушившихся на нее ударов, отшибавших внутренности и ломавших кости. Последнее, что врезалось ей в память перед тем, как страшный удар по затылку зажег фейерверк перед глазами, а затем упал покров черноты — английские высокие десантные ботинки со шнуровкой, которыми ее с чувством месили бандиты…

Перестрелка была слышна на полустанке, но мало ли кто стреляет по лесам? Пока всполошились на дельнице ZMP, пока поднял тревогу генерал Речницкий, обеспокоенный отсутствием дочери… В общем, грузовик с солдатами, автомобиль генерала и санитарный автобус появились на месте трагедии лишь на следующие сутки. Но спасать было уже некого. Тела убитых пока не трогали — ждали грузовик для перевозки, так что Нина продолжала лежать там, где ее бросили вымещавшие на ней злобу бандиты.

— Жива? — скорее с тоской, чем с надеждой спросил генерал, увидев, в каком состоянии находится его дочь. Обрывки одежды, множественные кровоподтеки, глубокие ссадины, опухшее от ударов лицо, так, что глаза почти заплыли, лужа запекшейся крови, смешанной с мочой, под телом.

Врач в капитанской форме с сомнением качнул головой, наклонился над девушкой и долго пытался прощупать пульс.

— Ну?! — в нетерпении прикрикнул генерал.

— Есть пульс! Жива! — радостно воскликнул врач в ответ. Испытать на себе генеральский гнев, многократно помноженный на отчаяние, ему вовсе не улыбалось.

В Варшавском военном госпитале седой хирург твердым ровным голосом сообщил Якубу:

— При предварительном осмотре: переломы обеих ключиц, четырех ребер, множественные переломы лучезапястных костей на обеих руках, перелом локтевой кости на левой руке, перелом плечевой кости на правой руке, трещина правой лопатки, трещина нижней челюсти, трещина левой скулы, в двух местах заметные смещения позвонков, серьезно травмированы почки, наверняка тяжелое сотрясение мозга, значительная кровопотеря… Часть переломов — сложные, оскольчатые, с фрагментацией костей. Мы будем стараться сделать все возможное, но вам следует быть готовым к худшему.

Сразу после осмотра к Нине на короткое время вернулось сознание. Ну кто его просил возвращаться?! На нее нахлынула такая боль… Даже если это слово написать на огромном плакате аршинными буквами, то и тогда оно не передаст всего, что ощутила девушка. Боль была везде, она проникала тело насквозь, сверлила мозг, наваливалась неимоверной тяжестью, давила, сминала, драла когтями, жгла, колола, резала, дергала, грызла, рвала и тело, и сознание на части… Привыкшая стойко переносить нешуточные удары, теперь Нина уже не властвовала над собой. Исторгнутый ею крик как будто пытался обрушить стены… правда, недолго. Через несколько минут, сорвав голос, она только сипела, пока укол морфия не погрузил ее в относительное забытье.

Что пережил в это время ее отец, находившийся рядом, не берусь даже представить. Ведь недаром у него вырвался обращенный к хирургу вопрос:

— Послушайте… Сколько же ей еще так мучиться? Может быть… ей лучше вколоть побольше морфия? Если уж конец, так хоть без боли… — с сумасшедшей тоской во взоре генерал ожидал ответа.

Седой врач отрицательно мотнул головой:

— Пока есть хоть малейшие шансы, мы будем бороться. А там — как Бог даст.

В этой схватке со смертью Нина выстояла. Крайне тяжелое состояние девушки исключало оперативное вмешательство, из-за чего многие переломы с фрагментацией костей срослись неправильно. В преклонные годы это аукнулось очень серьезно, но многие десятилетия нисколько не мешало жить. Три месяца Нина провела в госпитале — большую часть времени почти вся в гипсе, на растяжках, с постоянным приемом обезболивающих (морфий и белладонна). Врачи весьма опасались наркотического привыкания. Обошлось. Тем не менее некоторое время после выписки из госпиталя Нина не могла обойтись без приема белладонны из-за мучивших ее сильных болей.

Впереди был август, и оставшийся месяц летних каникул ей предстояло провести в санатории в Закопане. Но Нина не была бы сама собой, если бы не потащила на отдых в Татры и своих подшефных пятиклассников из русской школы-интерната. Хотя так она о них думала просто по привычке — ребята уже давно перешли в следующий класс.

На людях девушка держалась молодцом, хотя то и дело боль наваливалась на нее — без всякого распорядка и видимых причин, но регулярно. Днем с этим еще как-то удавалось справляться самой, но чем ближе к вечеру, тем меньше оставалось шансов обойтись без лекарств.

Вечером, перед сном, Нина зашла в медпункт пансионата и сказала дежурной медсестре:

— Мне прописали белладонну в качестве обезболивающего. Надо принять на ночь, а то я уснуть не смогу.

Медсестра просто ткнула рукой в сторону шкафчика:

— Вон, на второй полке снизу стоит флакончик.

Девушка взяла четыре таблетки, пошла к себе в номер, приняла и заснула, заперев дверь, чтобы ей не мешали выспаться.

Зашедшая в медпункт женщина-врач, выяснив, что одна из отдыхающих приходила за белладонной, проверила наличие таблеток и ужаснулась:

— Неужели девочка решила покончить с собой?

Всех подняли на ноги, всполошили учеников, приехавших вместе с Ниной, и, когда не удалось докричаться через запертую дверь, самый сильный из старшеклассников — Дорогуша (о котором уже упоминалось в связи с дракой с харцерами) — просто вышиб дверь.

Когда Нину растормошили, она в раздражении пробормотала:

— Дайте же поспать, наконец!

— Ты что вытворяешь! — запричитала женщина-врач. — Ведь эта доза убьет лошадь!

— Значит, я верблюд, — пробормотала Нина и, заметив среди вошедших Дорогушу, взмолилась: — Выстави всех за дверь!

— Что такое верблюд? — недоумевала врачиха, ибо это слово Нина произнесла по-русски.

— Ребята, нарисуйте ей, — вдогонку бросила Нина.

И ребята нарисовали. Углем на чистой белой стене медпункта.

В конце концов, врач дозвонилась до города и, видимо, что-то выяснила относительно странной девчонки и верблюда.

— Русские всегда что-нибудь такое вытворяют, — резюмировала она.

Генерал Речницкий уже давно подготавливал перевод своей дочери в Москву. Он не считал ошибкой тот первый эмоциональный порыв, который позволил себе, когда забрал дочь в Польшу — оставив ее в Ташкенте, он не мог быть уверенным за ее судьбу. Но и тут Нина подвергалась большому риску, и последний случай только укрепил его во мнении, что ее пора убрать отсюда, отправив обратно в СССР. Теперь у него, да и у самой дочери, было больше возможностей, чтобы она смогла устроиться достаточно благополучно. Повод для того, чтобы пробить это решение через руководство, был — Нине в апреле 1950 года исполнилось восемнадцать лет, и ей надо было нормально завершить обучение в школе и получить высшее образование. Кроме того, сыграло свою роль далеко не блестящее состояние ее здоровья после госпиталя.

Вопрос был решен положительно, и в конце августа девушка отправилась в Москву, получив советский паспорт на свое прежнее имя. Janina Recznicka превратилась в Нину Яковлевну Коновалову. Она сняла комнату в центре столицы, на улице Обуха, между Бульварным и Садовым кольцом, не так далеко от станции метро «Курская», на четвертом этаже старого московского дома, и приступила к учебе. Многое ей оказалось в новинку — например, раздельное обучение. Поначалу она попала в привилегированную женскую школу, в среду «генеральских деток». Учениц туда привозили на автомобилях, и, хотя все были одеты в школьную форму (сшитую лучшими портными из лучших тканей), у девчонок оставалась еще возможность соревноваться друг с другом по части того, у кого лучше чулки, туфельки и драгоценности.

Нине эта конкуренция не грозила — она не носила жутко дефицитные в Москве и распространенные в основном в «высшем свете» чулки со стрелкой, а щеголяла в еще неизвестных здесь и едва-едва появившихся в Париже французских нейлоновых чулках без шва. Туфли у нее были сшиты на заказ — не из стремления выделиться, а из-за очень маленького размера ноги, на которую почти невозможно было найти «взрослую» обувь даже в Польше. Своими же бриллиантами Нина предпочитала вообще не светить, хотя и была к ним неравнодушна. Однако уже через несколько дней она ушла из этой школы и перевелась в другую, самую обычную, расположенную неподалеку от снятой ею комнаты — настолько ей стали противны мещански-распущенные нравы «элитных» одноклассниц.

Учеба в десятом классе требовала от нее немалых усилий, ведь одновременно Нина была вынуждена подтягивать практически отсутствовавшие знания за несколько предшествующих классов. Надо напомнить, что полноценное образование она получила только за три класса, а после этого училась лишь урывками. Неизбежно ей приходилось много дополнительно заниматься — как самостоятельно, обложившись учебниками аж с четвертого класса, так и с учителями. Немалые проблемы возникли у нее и с русским языком — как в устную, так и в письменную речь у нее то и дело вплетались обороты из польского или на русский переносились свойственные польскому языку грамматические конструкции.

В десятом классе Нина была не единственной восемнадцатилетней. Были даже ученицы и постарше. В то время многие начинали учебу в школе с восьми, а то и с девяти лет. У некоторых ее сверстниц-москвичек, даже относительно благополучно переживших войну, эвакуацию и последующее возвращение, эти события вычеркнули один-два года из учебы.

Так что вовсе не из-за возраста учителя почти единодушно сочли девушку «слишком взрослой». Уж больно самостоятельной и в словах, и в поступках была эта ученица, попавшая в московскую школу — вы только подумайте! — прямиком из-за границы. Нередко учителя, раздраженные излишней самостоятельностью Нины, нарочито подчеркивали: «Здесь вам, Коновалова, не Польша!» Резкий контраст с другими ученицами подчеркивался и тем, что девушка была начисто лишена той инфантильности, которая частенько свойственна даже немало тертым жизнью подросткам. Но таких вокруг Нины практически не оказалось — десятиклассницы были из более или менее благополучных семей, во всяком случае, по меркам того времени. А другие, как правило, до десятого класса и не добирались.

Как ни странно, тот факт, что новая ученица — «генеральская дочка», совсем не привлекал к себе внимания. Наличие папы-генерала никак себя не проявляло, заносчивостью девушка не отличалась и, несмотря на то, что десятиклассницы в этой школе форму не носили, а таскали кто что мог, одевалась в очень скромное платьице.

Денег на жизнь ей поначалу вполне хватало — полученная компенсация за неиспользованные в течение четырех лет отпуска позволяла и комнату снять, и нормально питаться, отдавая квартирной хозяйке деньги на закупку продуктов. Самой возиться с покупками и готовкой совершенно не было времени. Едва она прибегала домой из школы, как тут же садилась за учебники и тетрадки.

— И что ты так носишься? — незлобиво укоряла ее квартирная хозяйка. — Как заслышу на лестнице: «Тр-р-р!» — так и знаю, что это твои каблучки стучат. Девушке в твоем возрасте уже надо приучаться степеннее себя держать, скромнее.

Впрочем, аккуратная квартирантка, парней к себе не водившая, по ночам не шляющаяся, регулярно вносящая плату и без расточительности, но и без жадности отдававшая долю на совместное пропитание, хозяйку вполне устраивала. Однако прошло не так много времени, и обнаружилось, что деньги имеют свойство кончаться, и вот тут Нине пришлось столкнуться с особенностями советской бюрократии. В том ведомстве, где она продолжала числиться, но теперь уже офицером действующего резерва, бухгалтерия все никак не могла перекинуть ее заработную плату из одной ведомости в другую.

Давно привыкшая решать проблемы самостоятельно, девушка вовсе не собиралась беспокоить по такому поводу отца. Однако надо было искать какой-то источник дохода. И вот еще до истечения 1950 года Нина обратилась в Московский дом моделей одежды, в надежде получить работу манекенщицы. Но, когда она заикнулась об этом, в Доме моделей ее чуть не подняли на смех:

— С таким маленьким ростом? В манекенщицы? Да вы что?!

Девушка уже собиралась было уйти несолоно хлебавши, как вдруг кто-то воскликнул:

— Постойте! У нее же косички! Как раз подойдет детские модели демонстрировать.

Вот так она и стала манекенщицей, некоторое время вполне успешно подрабатывая на Кузнецком Мосту показом моделей детской одежды. А потом, наконец, и зарплату по основному месту службы начали выдавать, и можно было расстаться с подиумом. Ведь, как ни крути, но время, которого и так на учебу не хватало, это занятие все же отнимало.

Каждое утро Нина после чашки крепкого кофе — хозяйка уже давно перестала коситься на это «баловство» — сбегала по лестнице и выскакивала из подъезда на Воронцово поле, ныне именовавшееся улицей Обуха, направляясь к Чкаловской улице (прежде называвшейся Земляной вал). Практически на углу этих улиц, аккурат в обширном дворе за угловым домом, располагалась школа № 397, где она и училась. По странному капризу судьбы девушка поселилась совсем рядом с теми местами, где прошел первый год ее жизни.

В классе Нина держалась особняком — сказывался и разный жизненный опыт, и различие интересов, и необходимость интенсивнейших занятий, чтобы суметь одолеть программу десятилетки. Разумеется, это не значит, что она вовсе не общалась с одноклассницами — у нее и подружки завелись, и в делах комсомольской организации она участвовала, — но сколько-нибудь близкой дружбы ни с кем не сложилось. Со вступлением в комсомол у нее, впрочем, были проблемы. Ее былое членство в ZMP немало озадачило райкомовских работников, а по уже глубоко укоренившимся бюрократическим привычкам все непонятное они встречали с подозрением. Что пребывание в ZMP может вызвать к ней недоверие — этого Нина уж никак не ожидала и была немало оскорблена таким отношением к организации, где она сражалась плечом к плечу со своими товарищами, отнюдь не ограничиваясь выпуском стенгазет, проведением политинформаций или сбором металлолома.

В ряды ВЛКСМ ее, после некоторых проволочек, все же приняли. Видимо, наверху, где-нибудь в недрах Международного отдела ЦК ВЛКСМ, какие-то не слишком драконовские инструкции по поводу молодежи, прибывающей в СССР с места службы своих родителей в странах народной демократии, все-таки имелись.

К точным наукам (физике и математике) девушка особой тяги не испытывала, хотя исправно вгрызалась в учебники. Препятствия в освоении предметов подчас возникали достаточно неожиданные — так, Нина никак не могла разобраться в карте звездного неба и выделить созвездия среди хаотической россыпи звезд. Молодой учитель физики, преподававший заодно и астрономию, не желал смириться с тем, что прилежная ученица спотыкается на такой малости. С нерастраченным энтузиазмом он решил вытащить Нину после наступления темноты на крышу школы, чтобы наглядно продемонстрировать ей рисунок созвездий.

Девушка отнеслась к такому порыву с сочувствием и покорно внимала его объяснениям:

— Вот смотри, — втолковывал он Нине, — вон там выделяются несколько крупных звезд, образующих прямоугольник. Это «ковш» Большой Медведицы. А от ковша отходит «ручка»…

Несмотря на объяснения, самостоятельно вычленить ковш с ручкой девушке никак не удавалось. Точно так же ничего не получалось с нахождением Полярной звезды. Зато у нее появилась возможность, прихватив перед очередной вечерней астрономической экскурсией на крышу бутерброды из дома, малость подкормить тощего физика. Уж очень жалостно выглядел явно не объедавшийся молоденький учитель, пытавшийся прожить с семьей на свою невеликую зарплату. В конце концов, Нина решила, что будет куда как проще, пользуясь выгодами своей фотографической памяти, запомнить карту звездного неба из учебника и различать созвездия по ней. Да холода уже наступали, так что лазить на продуваемую ветрами крышу становилось не очень-то приятно.

Однако эти походы на крышу получили свое продолжение, которое девушка поначалу никак не связывала с вечерними занятиями астрономией. Все началось с того, что у нее почему-то вдруг пошла вниз успеваемость по химии. Сплошной полосой пошли «неуды», а исправить их, несмотря на прилежные занятия, никак не удавалось. Отчаявшись справиться с проблемой собственными силами, Нина во втором полугодии нашла себе репетитора — учительницу химии из другой школы. Однако и занятия с репетитором пока не приносили желаемого результата…

Гораздо лучше у девушки складывались отношения с литературой. Однако ее суждения о литературных героях частенько встречали неприятие ее одноклассниц. Все девочки, например, дружно осуждали Онегина за то, что он так жестоко обошелся с Татьяной, ответив отказом на ее искренний порыв, выраженный в таком замечательном письме. С их точки зрения, Онегин просто обязан был в нее влюбиться.

— Да как он мог влюбиться в эту сопливую несмышленую девчонку? — недоумевала Нина. — И что же еще в таком случае он должен был ответить?

Негодование одноклассниц было столь велико, что они решили ответить на вопиющее попрание своих романтических чувств бойкотом. Впрочем, девушка этот бойкот просто-напросто не заметила, как и тот, что приключился некогда в варшавской школе. Не до того ей было, да общалась она с девчонками не так много, чтобы обращать внимание на нарочитое охлаждение отношений. Поэтому вскоре бойкот как-то сам собой рассосался.

А вот учительница литературы воспринимала свою новую ученицу совсем иначе. Через какое-то время они сдружились настолько, что учительница, пользуясь своими знакомствами, стала водить Нину в отдел рукописей библиотеки имени Ленина, дав ей возможность читать дневники и письма известных писателей и поэтов, хранившиеся там.

Сколько бы времени ни отнимала у девушки учеба, не забывала она и про комсомольские дела. Одним из таких дел стала организация лыжного похода всем классом в деревню Петрищево к месту гибели Зои Космодемьянской. Прекрасно понимая, что для ее одноклассниц и сам переход от железнодорожной станции до деревни — весьма нелегкая задача, Нина подошла к организации мероприятия весьма основательно. Заранее съездив на место, она договорилась с местным колхозным начальством обо всем необходимом. И когда выбившиеся из сил лыжницы достигли деревни, их уже ждала натопленная изба правления колхоза, где в большой комнате для общих собраний был накрыт горячий обед. А обратный путь от Петрищево до железнодорожной станции школьницы проделали на любезно предоставленных колхозом санях. Все были довольны: и колхоз, которому лишние наличные денежки были ой как нужны, и одноклассницы Нины, гордые своим героическим лыжным походом, и учителя, с тревогой ожидавшие, чем обернется эта затея для городских девочек, а теперь вздохнувшие спокойно.

Раздельное обучение, разумеется, не означало, что школьницы были вовсе лишены общения с противоположным полом. Девочки заводили приятелей, назначались свидания, развивались романы, — тем более что мужская школа располагалась совсем рядом. Появились приятели и у Нины, хотя никакими романами там и не пахло. Однако девичьи грезы оказали на нее неожиданное влияние — с некоторых пор девушка стремилась как можно скорее покинуть женский туалет в школе. Именно там ее одноклассницы широко делились своими секретами общения с мальчиками. Нину крайне раздражали те дикие, фантастические представления о мужской физиологии, которые высказывали в своей болтовне эти невинные создания.

— Вы хотя бы учебник анатомии почитали, что ли, чем такую ерунду трепать, — бросила она как-то раз в сердцах, услышав очередную нелепую выдумку, касавшуюся размеров мужских достоинств. Разумеется, эта реплика только укрепила среди девиц ее репутацию прожженной, прошедшей огни, воды и медные трубы. И вообще, как она могла советовать читать такую гадость честным девушкам!

Между тем неумолимо приближалась пора выпускных экзаменов. А у Нины, как назло, с химией так и не задавалось. Ее репетиторша недоумевала:

— Мы с тобой прошли по всей школьной программе. Все задачки по химии, которые я тебе даю, ты решаешь. Что же у тебя в школе-то не так? — и, после некоторого размышления, предложила: — Давай-ка приноси мне те задачи, которые тебе учительница в школе задает.

И вот при очередной встрече, вчитавшись в условия задачи, принесенной Ниной, она покачала головой, а затем промолвила:

— Что же, попробуем решить. Давай я тебе объясню, что нужно знать, чтобы разобраться с этими уравнениями…

На выпускных экзаменах по химии Нина была несколько удивлена, увидев в рядах комиссии свою репетиторшу. Только здесь она узнала, что занималась с заслуженным учителем РСФСР. Взяв билет, ответив на все вопросы и решив приложенную задачу, девушка стала свидетелем бурного объяснения в комиссии. Школьная химичка, понимая, что при таком ответе совсем завалить уже не удастся, высказала свое мнение:

— Три балла.

— Как это — три? Ученица прекрасно знает материал, — возразил рослый сухопарый преподаватель. — И почему же при таких знаниях у нее в табеле двойки за третью и четвертую четверти? — спросил он, пролистывая документы экзаменующейся.

— Я объясню, — вступила в разговор репетиторша. — Вот задачки, которые ей предлагалось решать во время обучения, — и она положила перед комиссией несколько листков с условиями.

— Так это же задачи из вузовского курса! — удивленно воскликнул сухопарый, вглядевшись в листки.

Дальнейший разговор переместился в директорский кабинет, куда вызвали и Нину.

— Коновалова, объясни, что у вас за конфликт произошел с учительницей химии? Отчего она тебя так невзлюбила? — потребовала директриса.

— Понятия не имею, — пожала плечами девушка. — Никаких конфликтов у нас с ней не было.

— Нечего ей было вертеть подолом перед Шамашом! — не выдержала и вспылила учительница химии, когда объяснений потребовали, в свою очередь, от нее.

— Да даром мне не сдался ваш Шамаш! — в сердцах воскликнула Нина, только сейчас сообразив, что химичка возревновала к ней учителя физики.

— А то я не знаю, что ты по ночам уединялась с ним на крыше! — не унималась химичка.

— Он меня созвездия учил различать, — ответила девушка под сдержанные ухмылки преподавателей.

Другая проблема, как позднее узнала Нина от дружившей с ней учительницы литературы, возникла при утверждении выпускной характеристики. Завуч школы, которая также преподавала литературу, намеревалась вписать в этот документ какие-то не слишком лестные формулировки, причем аргументировала свое намерение весьма своеобразно:

— Я испытываю сомнения в ее нравственных устоях. Ведь она же любит Лермонтова!

К чести педагогического совета, этот аргумент показался им недостаточным для того, чтобы портить характеристику.

По окончании экзаменов все девчонки усиленно готовились к выпускному вечеру. Здесь Нина проявила инициативу и предложила устроить бал-маскарад. Ее одноклассницы, не слишком избалованные развлечениями, живо уцепились за эту идею и теперь спешно сооружали себе наряды. За несколько дней до выпускного, возвращаясь домой, Нина заметила одинокую фигуру паренька, околачивающегося у подъезда.

— Колька! — узнала девушка одного из своих приятелей, живших неподалеку. — Ты чего здесь торчишь?

— Тут такое дело, — начал мямлить он, — родители Лариске со мной встречаться не велят. А мне бы с ней хотя бы словом перемолвиться… — и он умоляюще посмотрел на Нину.

— Так я тебе Ларису на аркане не притащу, — усмехнулась девушка. — Хотя… — мелькнувшая у нее мысль показалась вполне стоящей того, чтобы заняться ею всерьез. — Давай, поднимайся ко мне! — уже приказным тоном произнесла она.

— Зачем? — не понял паренек.

— Как зачем? На примерку! — с этими словами Нина решительно взяла его за руку и потащила за собой.

Уже на лестнице она стала объяснять мальчишке свой замысел:

— У нас скоро выпускной вечер…

— Так туда же не пустят! — перебил ее Николай.

— Молчи и слушай! — немного раздраженно прикрикнула на него девушка. — Мы бал-маскарад устраиваем. Наденем на тебя мой маскарадный костюм. В маске тебя никто не узнает. Понял?

Колька был довольно худощавым, да и росточком не вышел — лишь чуть побольше Нины. Поэтому подогнать на него платье ничего не стоило. Да и лицо у него совсем еще не знало бритвы. Так что с этой стороны препятствий не наблюдалось. Но вот туфли…

— Нинка, я в твои туфли не влезу… — разочарованно протянул он, после неудачных попыток натянуть обувь на несколько размеров меньше.

— Не хнычь, сейчас что-нибудь придумаем! — оборвала его девушка. Ей удалось выпросить туфли у домохозяйки, и эти оказались Николаю как раз впору. Но тут их встретила новая сложность — паренек был совсем не приспособлен для хождения в женских туфлях на каблуках. Все же, после того как Нина заставляла его репетировать нужную походку снова и снова, что-то стало получаться.

Среди одноклассниц уже распространился слух, что Нина явится на выпускной вечер в костюме Летучей Мыши. Поэтому никто ничего не заподозрил. Сам Колька, стараясь следовать полученным урокам и держаться на каблуках как можно естественнее, уже проклинал тот день и час, когда он решился на эту авантюру, напялив на себя платье, пояс с чулками и все прочие женские штучки. Начались танцы, но, поскольку мальчиков на бал не допускали, партнерами были только школьницы. Колька, сгорая от страха, пытался улизнуть от этого дела, но тут на него обрушилась новая напасть.

Та самая Лариска, ради свидания с которой он поддался на уговоры Нинки, вдруг обратилась к нему с просьбой, зашептав на ухо:

— Нинуля, у меня бретелька на бюстгальтере отстегнулась! Пошли в туалет, поможешь поправить.

Отступать было некуда, и Колька поплелся в женский туалет. В женский! Красный, как рак, — к счастью, из-за скудного освещения и надетой на него полумаски это было незаметно, — стараясь не глядеть по сторонам, он непослушными пальцами кое-как приладил злополучную бретельку на место. Но после этого ему окончательно стало ясно, что никакого разговора с Ларисой, ради чего он и приперся сюда, уже быть не может. Невозможно даже было представить, что обрушится на его голову, если девчонки раскроют его инкогнито!

Николай тут же постарался смыться с выпускного вечера, уже за дверями школы наткнувшись на поджидавшую его Нину.

— Ну как, поговорил? — первым делом спросила она.

— Да ну тебя! Еле ноги унес. Она меня в женский туалет затащила. Представляешь, что было, если бы меня там узнали? — с досадой проговорил Колька.

— Ну и лопух! — бросила ему девушка. — Надо было сразу Ларисе все сказать, а не телиться незнамо ради чего!

Когда Нина появилась на выпускном в обычном платье и без маски, девчонки сразу поинтересовались:

— А зачем ты костюм Летучей Мыши сняла? Он так здорово на тебе смотрелся.

— На мне? — делано удивилась девушка. — Да я его и не надевала вовсе!

— А кого же ты в него нарядила? — с нескрываемым любопытством пытали ее одноклассницы.

— Да Кольку из соседней школы, — просто ответила Нина. И тут же поняла, что ее сейчас захотят побить. И точно — захотели. Очень. Но, правда, не решились — были уже прецеденты, и девчонки знали, что с нею лучше не связываться — себе дороже. Даже при большом численном преимуществе.

Сдав в 1951 году выпускные экзамены за полную среднюю школу, Нина подает документы в Первый Московский ордена Ленина медицинский институт, поскольку давно уже мечтала стать хирургом, а ее практика в эвакогоспитале в Ташкенте показала, что необходимые для медицинского работника задатки у нее, несомненно, есть. Вступительные экзамены девушка преодолела успешно. Однако судьба выкидывает подчас странные шутки. Одна из ее школьных подружек упросила Нину отправиться с ней на экзамены в Высшее театральное училище имени Щукина при театре Вахтангова, мотивируя это очень просто:

— Ты смелая, ничего не боишься, и мне с тобой будет не так страшно.

Она даже сумела настоять, чтобы Нина отправилась вместе с ней и тоже подала свои документы для поступления в это училище.

На первом туре экзаменов количество желающих попасть в столь притягательный для многих юношей и девушек театральный мир было весьма внушительным, а конкурс на одно место многократно превосходил таковой в любом вузе, не относящемся к театру или кинематографу. Абитуриенты толпились на улице и забивали собой коридоры у дверей, за которыми заседали члены приемной комиссии.

Шел час за часом, а подружка все не решалась переступить заветный порог. Наконец, Нине это надоело. Едва не силком впихнув подружку в комнату, где проходили вступительные испытания, она не успела еще отойти от двери, как распахнулась соседняя, и секретарь, уже порядком утомленная экзаменационным марафоном, прикрикнула на нее:

— Не задерживайтесь, проходите! — и, видя, что девушка остается на месте, добавила раздраженно: — То ломитесь незнамо как, готовы без мыла влезть, а то мнетесь, как пред абортом! — и с этими словами она дернула Нину за руку, втаскивая в помещение.

— Как фамилия?

— Коновалова…

— Имя, отчество?

— Нина Яковлевна. Но я тут случайно, заодно с подружкой пришла…

Едва только она успела произнести эту фразу, как на нее сразу шикнули:

— Некогда нам тут вас уговаривать! Вот же ваша фамилия в списках. И имя-отчество совпадают. Приступайте!

Девушка решила не сопротивляться и не тратить время на объяснения. Что там надо прочесть? Стихотворение? Басню? Всего этого в ее великолепной памяти было достаточно. Наконец ей предложили самостоятельно разыграть какую-нибудь сценку. Она пожала плечами: «Я же сказала: я тут случайно!» — и направилась к выходу. Уже взявшись за дверную ручку, девушка вдруг приподняла левую руку, бросила взгляд на свое запястье…

— Часы… — растерянно пробормотала она. — Ведь они только что были на руке!

Повернувшись, девушка решительным шагом направилась обратно к столу, за которым сидели члены комиссии.

— Вы же порядочный человек, — укоряюще уставилась Нина на одного из них. — Сразу видно: образованный, интеллигентный… Зачем же вы взяли у меня часы?..

Нина стала обвинять членов приемной комиссии в краже у нее часов со столь неподдельной искренностью, что некоторые из них столь же искренне стали возмущаться и оправдываться. Председатель комиссии, полюбовавшись немного на эти препирательства, заявил:

— Все, ступай и на следующий тур можешь больше не приходить… Принята!

Подружка, которая даже на второй тур не прошла, узнав об успешном дебюте Нины, была несказанно обижена.

К началу сентября из Варшавы приехал Яков Францевич, навестить свою дочку и узнать об ее успехах. Обнаружив у нее на столе письмо из театрального училища с сообщением о начале занятий, он чуть не устроил Нине скандал. Лишь выслушав ее уверения в том, что, кроме карьеры хирурга, ее больше ничто не прельщает и становиться актрисой она вовсе не собирается, он слегка успокоился. Однако в тот же день, в генеральской форме и во всех регалиях, Яков отправился в училище имени Щукина и забрал оттуда документы своей дочки, введя сотрудников деканата в ступор своим нарочито грубым солдатским лексиконом. От пересказа выражений, которыми генерал мотивировал свое нежелание видеть дочь в театральном училище, я воздержусь…

Итак, в сентябре 1951 года Нина Коновалова начала учебу на первом курсе мединститута. Стремясь как можно быстрее овладеть профессией, она начала одновременно с учебой на первом курсе изучать ряд предметов за второй курс, в том числе приступила к занятиям в анатомическом отделении. Дело доходило до того, что Нина приходила в институт в восемь утра, а уходила в первом часу ночи, когда ее выгоняла охрана.

Анатомичка первого меда была унаследована ею еще от медицинского факультета Императорского Московского университета (затем, при Советской власти, — 1-го МГУ) и оставалась среди комплекса университетских зданий на Моховой (то есть проспекте Маркса) даже после того, как медицинский факультет выделился в самостоятельное учебное заведение и переехал на Пироговку. Здание анатомички располагалось в окружении корпусов гостинцы «Националь», посольства США, геологоразведочного института и отделения психологии философского факультета МГУ.

Студенты, проходившие практикум в анатомичке, дружной группой забегали в столовую, помещавшуюся под каменными сводами полуподвала главного корпуса МГУ (вход под аркой парадного крыльца), не переодевшись и источая весьма специфические запахи, среди которых запах формалина был далеко еще не самым пугающим. В этом была своя положительная сторона: прочие студенты шарахались от них в стороны, давая возможность подобраться к раздаче без очереди.

На занятиях в анатомичке им приходилось изучать методику хирургического вмешательства, в том числе и на подопытных животных, которых на время операции, конечно, усыпляли, а по окончании бросали безо всякого дальнейшего вмешательства. Поскольку Нина оставалась там до позднего вечера, ее преследовал жуткий вой животных, отошедших от наркоза, большинство из которых просто-напросто умирало в мучениях. Сначала Нина, чтобы прекратить эти мучения, перерезала им горло скальпелем, а на попытки охраны остановить ее отвечала: «Кто сунется — самому горло перережу». Ей, надо сказать, сразу верили и отступались.

Однако даром ей это не прошло, и на нее даже попытались завести дело за порчу «лабораторного имущества». И тогда Нина организовала акцию протеста… Ей удалось организовать и поднять на протест против варварского обращения с лабораторными животными не только своих студентов-медиков, но и университетских студентов с журналистского, юридического и биолого-почвенного факультетов. Двор не вместил толпу студентов, она выплеснулась в скверик перед фасадом главного корпуса и в проезд между ним и институтом геологоразведки. Над толпой появились самодельные плакаты. Требование было элементарное — окончательно усыплять животных после проведения опытов, а не бросать их умирать медленной мучительной смертью.

В этот момент из располагавшегося между университетом и гостиницей «Националь» здания посольства США (где впоследствии находился офис государственной компании «Интурист») выехала посольская машина, откуда попытались вести кино— и фотосъемку митинга. Десятки студентов немедленно облепили машину, силой открыли ворота посольства и закатили машину обратно.

Разумеется, милиция немедленно вмешалась и потребовала «это дело прекратить!» — шутка ли, буквально напротив Кремля бушует стихийный митинг! Да еще в те времена-то! Организаторов, которые и не думали скрываться, задержали. Поскольку Нина решительно заявила, что вся инициатива исходит от нее, других задержанных, составив протокол, вскоре отпустили. А ей пришлось звонить своему начальству («Иван Иванычу»):

— Меня тут арестовали! Выручайте!

— За что?

— За то, что я всем горло перерезаю.

— Кому это — «всем»?..

В конце концов ситуация выяснилась, и Нину из отделения милиции тоже выпустили. Хотя по тогдашним временам подобная выходка могла иметь крайне тяжелые последствия, в данном случае власти предпочли замять это дело.

Сложности в первую сессию возникли у Нины только со сдачей зачета по физкультуре. Хотя девушка физически была достаточно крепкой, с гимнастическими снарядами у нее были очень сложные взаимоотношения. Тяжелые повреждения плечевых суставов, полученные в начале 1950 года, не давали ей возможности работать на кольцах и на брусьях. Попытка преподавателя физкультуры подсадить ее, чтобы она могла взяться за кольца как следует, кончилась тем, что девушка, не удержавшись, просто села ему на шею под смех всей группы. А перед «козлом» у нее был просто какой-то психологический ступор: разбежавшись, она фатально останавливалась, не в силах совершить прыжок с опорой на руки.

Поэтому выход Нина нашла не вполне честным путем. На курсе училась девушка, Оксана Черная, внешне очень похожая на нее. И однокурсницы устроили взаимовыгодный обмен: Ксанка сдавала за нее зачет по физкультуре, а Нина за Оксану — математику. И в первый раз все прошло благополучно.

Беда подкралась с неожиданной стороны. Тяжелейшие нервные нагрузки в Польше, сдача экзаменов за курс средней школы, при том, что с четвертого по девятый класс Нина толком и не училась, вступительные экзамены в медицинский, да еще и попытки одновременно с учебой на первом курсе освоить ряд предметов за второй курс (как я уже говорил, Нина приходила в институт в восемь утра, а уходила в час ночи, когда ее выгоняла охрана) — все это привело к колоссальной перегрузке организма.

Первый звоночек прозвучал тогда, когда Нине не удалось повторить в весеннюю сессию 1952 года фокус с зачетом по физкультуре. Ксанка заболела, и отдуваться пришлось самой. В результате в мае, при сдаче зачета, Нина потеряла сознание на стометровке.

Ее тут же отправили на медицинское обследование, которое обнаружило, что у нее имеются нарушения в работе сердца. После этого в деканате девушке объявили, что она будет отчислена из института по состоянию здоровья.

Поскольку Нина почти всю жизнь мечтала быть хирургом, для нее это был страшный удар. Казалось, что смысл жизни полностью потерян. Выйдя из здания института, она даже хотела броситься под трамвай, кольцо которого было как раз рядом с институтом на Пироговке, и уже примерялась, как броситься под прицепной вагон, чтобы вагоновожатый не среагировал. Однако в последний момент она устыдилась собственной слабости и, решив, что, может быть, еще удастся избежать отчисления, отправилась сдавать очередной экзамен — по физике.

Пребывая в полной уверенности, что она стоит у доски в мединституте, отвечая физику, она была сбита машиной на площади Дзержинского (Лубянской) около «Детского Мира». Водитель, к счастью, успел вовремя затормозить, и удар машины не привел к серьезным последствиям. После этого случая Нине стало окончательно ясно, что у нее начались галлюцинации — а краткие слуховые галлюцинации (чаще всего — голос отца) она замечала еще до этого. Она сама отправилась к психиатру, который был крайне изумлен, что душевнобольной человек пришел к нему по собственной воле, да еще и сам заявляет о своем психическом расстройстве — такого в его практике еще не было. Поэтому первоначально врач отнесся к ее словам с недоверием. Однако когда обнаружилось резкое отклонение от нормы кожно-гальванической реакции, психиатр побледнел и тут же вызвал двух здоровенных санитаров.

— Да не нужны ваши санитары, — устало проговорила Нина. — Я сама хочу лечиться и сопротивляться не собираюсь.

После обследования девушка была тут же госпитализирована в психиатрическую клинику в Белых Столбах.

Сама Нина полагала, что в ее психическом расстройстве были повинны не только нервные перегрузки, но и резкий контраст той атмосферы, в которой она находилась в Польше (рискованные спецоперации по заданиям Родины, самоотверженная борьба за новую власть вместе с товарищами по ZWM — ZMP, общение с людьми, прошедшими фронт и партизанскую борьбу), с «высшим обществом» в СССР, уже приобретавшим признаки разложения. Здесь она окунулась в атмосферу, где немалая часть старшего поколения была охвачена косным бюрократическим угодничеством или самодурством (смотря по положению), а их потомки, «золотая молодежь», уже во множестве предавались пьяному разгулу, наплевав не только на какие-либо идеалы, но и на остатки догм, за которые еще держалось старшее поколение…

Несомненно, свою роль сыграли недоедание и авитаминоз (пеллагра), перенесенные ею в годы войны. В советской психиатрии было зафиксировано немало случаев отсроченных на несколько лет расстройств у подростков, перенесших подобные лишения.

Нине запомнился вопрос лечащего ее психиатра:

— А чем вас можно довести до буйного состояния?

Долго не раздумывая, Нина ответила:

— Детским плачем.

И вот в ее палате стала постоянно звучать пленка с записью детского плача… Когда достигнутый результат удовлетворил врачей, было предпринято лечение электрошоком — варварский метод, ныне применяемый лишь для лечения наиболее тяжелых расстройств. Но тогда еще не было современных психотропных препаратов. Электрошок применялся дважды. После первого раза у девушки наступила абсолютная амнезия, сохранились только элементарные физиологические функции.

Уже впоследствии она узнала, что надзиравшие над ее лечением медики, представлявшие спецслужбы, всерьез размышляли — а не стоит ли на этом и остановиться? Но все-таки электрошок был применен второй раз. После второго применения амнезия приобрела частичный характер — представления о собственной личности, приобретенные знания и навыки и узнавание некоторых знакомых к ней вернулись, но значительная часть воспоминаний, особенно связанных с последними годами ее жизни, оказалась временно недоступной. Впрочем, память стремительно восстанавливалась, но не в стопроцентном объеме — на это потребовались многие годы. Воспоминания о некоторых эпизодах из ее жизни неожиданно всплывали даже десятилетия спустя.

Этот результат, в общем, тоже удовлетворил «психиатров в штатском», хотя одна почтенная дама из их числа впоследствии напрямик заявила Нине:

— Как по мне, так лучше бы было оставить тебя вовсе лишенной способности что-либо вспомнить. Не помнишь — так и не расскажешь никому. А кто знает, что взбредет на ум наполовину вылеченному психу?

Однако у ее непосредственного руководства, похоже, на девушку были другие виды… Еще одним следствием электрошока была потеря Ниной свойства фотографической памяти — способности мгновенно запоминать большие массивы текстовой и иной визуальной информации.

После проведенного лечения электрошоком Нине предстоял еще полугодовой период реабилитационного лечения. Но после двух с лишним месяцев пребывания в психиатрической клинике ее выдернули на службу, несмотря на категорические возражения врачей, настаивавших на необходимости длительного дополнительного лечения и наблюдения.

— Поймите, мы пока даже не уверены в том, когомы выпускаем из клиники! — доказывали они, но против ведомства Иван Иваныча их доводы были бессильны. Возможно, именно в предвидении подобного поворота событий ее и не стали оставлять полностью лишенной памяти.

В то время, когда Нина училась в школе, а затем в мединституте, ее отец в Польше пережил немало волнений. Его охотничья собака, Норма, не вынесла отъезда девушки, к которой была крепко привязана, — она перестала двигаться, есть и пить и через несколько дней умерла. Вороной Гвяздка так и не подпустил к себе ни одного жокея и потому больше не выступал на скачках, оставшись только племенным жеребцом.

Беда не обошла стороной и семью генерала. Вскоре после отъезда дочери прогрессирующая болезнь почек свела в могилу его жену, Янку. На похороны съехались деревенские родственники, которые, не дожидаясь окончания поминок, взапуски бросились делить оставшееся после нее немалое имущество — сундуки и чемоданы были набиты одеждой, обувью, чешским хрусталем, фарфоровыми сервизами, серебряными столовыми приборами… Дележ сопровождался взаимными обвинениями, заполошными криками, а затем дело дошло буквально до драки. Когда же кое-кто из родственников стал примериваться к обстановке дворца в Хеленове, Якуб Речницкий не выдержал и вытолкал всю эту братию взашей.

Редкие свидания с дочкой во время поездок в Москву воспринимались, как глоток свежего воздуха. Хотя бы с ней все было в порядке…

Все остальное время генерал с головой окунался в дела службы. Командовать войсками округа, тем более столичного — это не фунт изюма. А ведь и помимо округа у него хватало забот. Неуловимый британский резидент не давал Якубу покоя. После первых неудачных попыток добраться до этой загадочной фигуры Речницкий стал осторожно, шаг за шагом сплетать сеть из своих информаторов и перевербованных английских агентов, чтобы в эту сеть, как муха в паутину, в конце концов попался тот, кто ему был нужен.

Полтора года плелась эта сеть, пока не принося никаких видимых результатов. И только весной 1952 года шифровка, оставленная в тайнике одним из информаторов, сообщила:

«По сведениям, полученным от Восьмого, объект «Тень» изредка посещает конспиративную квартиру на улице Злата. Номер дома и квартиры, а также порядок посещения уточняются.

Кондрусь».

А еще через месяц «Кондрусь» передал номер дома и квартиры и даже указал примерный график появления в ней резидента. Теперь предстояло поставить на него такой капкан, чтобы исключить всякие случайности. И тут, в разгар подготовки этой ответственной операции, как обухом по голове ударила новость: дочка в Москве попала в психиатрическую клинику.

Попытки добиться свидания с Ниной ни к чему не привели.

— Вас к ней не допустят, — ответил Иван Иванович на настойчивые обращения Якуба. — Врачи категорически против! — вот и все, чем пришлось довольствоваться.

Хорошо хоть, что в июле стереотипные вести из Москвы — «проходит назначенный курс лечения» — сменились более оптимистическими. Сначала появилась формулировка — «наметилось обнадеживающее улучшение состояния». Затем — «достигнута удовлетворительная нормализация психических функций».

А вот новости на фронте тайной войны не радовали:

«Объект «Тень» после получения сигнала тревоги покинул Варшаву. Предположительно ушел в отряд, дислоцированный в гмине Пёнки Келецкого воеводства, в Пуще Козеницкой. Имеет цель перейти чехословацкую границу. Командир отряда и его принадлежность не установлены. Восьмой убит.

Кондрусь».

Расшифрованное сообщение заставило Речницкого непроизвольно стиснуть кулак. Опять ушел! И опять нет никого, кто мог бы опознать этого неуловимого «Вацлава Матысика», лишь однажды неосторожно мелькнувшего в Министерстве национальной обороны. Наверняка это лишь одно из многих фальшивых имен, так что звать его «объект Тень» будет гораздо ближе к истине. А уж от его умения обрубать концы остается только скрипеть зубами. Предположим, удастся прищемить хвост этому неизвестному отряду…

Якуб бросил взгляд на большую карту округа. Так, Келецкое воеводство, гмина Пёнки… Так это же одно из мест, откуда выходила в эфир радиостанция, которая, возможно, работает как раз на резидента! Но ни о каком отряде в этих местах до сих пор не сообщалось. Так или иначе, придется их выуживать из этих лесов… Но как среди своры бандитов выловить того, кто нам нужен?

Генерал Речницкий вызвал служебную машину и выехал на аэродром. Чтобы провести такую операцию, его собственных сотрудников явно недостаточно, а ни обычные армейские части, ни подразделения Корпуса Безопасности с этим делом не справятся. Да и вообще не стоит их вмешивать. Поэтому самолет нес Якуба в Москву.

— Людей мы дадим, — обнадежил Иван Иваныч. — Из Москвы пошлем нескольких крепких ребят и там, на месте, тоже кадрами поможем. Но тебе самому заниматься этим нельзя. Командующий округом резидента ловить, да и сам бандитов гонять не должен. Ты мне другое скажи, — перескочил на следующую тему начальник. — Гада этого скользкого надо взять непременно живьем! Вот только как его уверенно опознать? Он ведь, подлец, вполне может нам вместо себя подставную фигуру сунуть. Да так, что и в отряде будут уверены — это он и есть? А?

— Я же докладывал, — помрачнел Речницкий, — все концы обрублены. Все! Ни одного в живых не осталось, кто его в лицо знал бы! Описание приблизительное у нас было. Да толку-то с него… Он ведь пластическую операцию сделал, сменил внешность, а хирурга — в расход!

— Помню, помню, — махнул рукой Иван Иваныч. — Но ты, вроде бы, рассказывал, что его дочка твоя видела. В Министерстве. Было?

— Видеть-то она его точно видела, — не меняя мрачного выражения, подтвердил Якуб, — да только со спины. Правда, разговор она запомнила. У нее слух хороший, музыкальный, да и память…

— Да, память… — генерал, сидевший за письменным столом напротив Речницкого, забарабанил по столешнице пальцами. — Память… Сможет она его по голосу опознать?

— Не знаю! — раздраженно бросил Речницкий. — Не знаю! Я ведь ее с тех пор и не видел еще ни разу… — голос его упал.

— Ну, это легко исправить, — ободряюще произнес Иван Иваныч. — Там дело явно на поправку идет. Так что увидитесь. Вот завтра, прямо с утречка, в восемь ноль-ноль и отправимся, на моей машине, — он поднял глаза на генерала и жестко заключил: — Выбора у нас нет. Придется опознавать по голосу!

Иван Иванович, как обычно, излучал уверенность и деловитость. Но Нина чувствовала его подспудное беспокойство, прорывавшееся в мелочах: в том напряжении, которое все же сквозило сквозь его ровную речь, в том полном жадного внимания взгляде, с которым он ожидал ее ответов.

— Ты, Нина (Ниночкой или Нинулей генерал ее никогда не называл, да девушка и не терпела таких обращений), вроде бы, не раз посещала Министерство Национальной обороны в Варшаве…

— Так точно, — она слегка кивнула.

— И как-то раз довелось тебе услышать там примечательный разговор… — Иван Иванович взял в руки листок отчета, как будто не надеясь на свою память, хотя до сих пор она его не подводила, и начал читать:

«— Не все сразу, пан Вацлав, не все сразу!

— Что значит — не все сразу? У тебя под рукой целый штаб, есть доступ к документам…

— Доступ!.. Доступ есть, но отнюдь не полный. Воздушная армия вообще не входит в Северную группу…

— Вот как? Раньше вы об этом ничего не сообщали!»

— Как, помнишь этого «пана Вацлава»? — Иван Иваныч сделал едва уловимое движение, как будто хотел податься вперед.

— Так я его не видела. Он только спину показал, когда уходил, — подтвердила Нина опасения своего начальника.

— А голос? — в словах генерала зазвенела напряженная струна.

— Голос… — девушка снова прокручивала в голове слова того давнего разговора. С большим напряжением выуживались из памяти какие-то бессвязные обрывки. Но вот голос… Тембр, манера строить фразы, расставлять акценты — все это как будто звучало в ушах прямо сейчас. — Да, голос я запомнила.

— Сможешь его по голосу опознать? — Иван Иваныч смотрел Нине прямо в глаза.

— Смогу! — прозвучал уверенный ответ.

В тот же день генерал познакомил ее с группой, с которой предстояло завтра с утра вылететь в Варшаву. Когда Иван Иваныч вошел в комнату, где была собрана вся команда, крепкие, жилистые парни, за плечами которых — немалый боевой опыт, встали и невольно подтянулись. Но вот на вошедшую вместе с генералом молоденькую девчонку в скромном платьице бойцы взирали с некоторой снисходительностью.

— Вот, ребята, про нее я и толковал, — с ходу пояснил начальник. — Именно ее вам надо будет уберечь любой ценой.

«Ну кто бы сомневался, — читалось в направленных на девушку взорах. — Такую только и беречь».

— Да, Нина, — генерал сунул руку в карман кителя, — вот твой ствол. — С этими словами он протянул ей знакомый никелированный «Лилипут» с перламутровыми щечками рукоятки и снаряженный запасной магазин. Бойцы при виде такой игрушки и вовсе заулыбались. — Прочее оружие и снаряжение ждет всех уже там, на месте. Ну, что, капитан, вливайся в команду.

— Капитан? — рослый парень лет двадцати пяти, который, видимо, был командиром группы, не смог скрыть своего удивления. — И кто тогда командует отрядом?

— Да, у нее на одну звездочку больше. Но отрядом командуешь ты, — твердо ответил Иван Иваныч. — У нее задача другая, по своему профилю — не бандитов гонять. Хотя и это она тоже умеет, будь уверен! Не в кабинетах звездочки зарабатывала.

Командир недоверчиво покачал головой, но насмешливость из его взгляда исчезла.

Перелет до Варшавы, получение оружия, боеприпасов, сухого пайка, снаряжения, затем переброска грузовиком в гмину Пёнки. Там к ним присоединилось подкрепление из местных бойцов. И началась гонка по лесам. Специальная группа шла по пятам боевиков, то и дело вцепляясь им в хвост — тогда гремели выстрелы и проливалась кровь. В этих стычках боевики прикрывали человека, которого им поручили любой ценой вывести на Запад, а группа спецназначения берегла Нину.

Когда отряд в первый раз сцепился с преследуемыми и застучали автоматные очереди, плечистый парень, державшийся до того за спиной девушки, просто швырнул ее на землю, а сам навалился сверху. Когда она попыталась возмущенно пискнуть, боец зашипел:

— Не рыпайся! У меня приказ.

— Раздавишь, дурак! Ты же вдвое тяжелее меня, — зашипела в ответ Нина. — Ляг хотя бы так, чтобы в два ствола могли работать! — после некоторого раздумья парень немного подвинулся, уже не наваливаясь на нее всем телом.

И теперь при малейших признаках опасности ее просто-напросто укладывали носом в землю и кто-нибудь с автоматом прикрывал ее собственным телом, головой отвечая за ее жизнь.

Девушка шла налегке — ей не давали нести ни свой ППШ, ни рюкзак, в то время как сопровождавшие ее ребята несли автоматы, пистолеты, снайперские винтовки, радиостанцию, сухой паек и кучу боеприпасов. Оба отряда — и преследуемый, и преследующий — шли на пределе своих физических возможностей, и такую гонку мог выдержать не каждый здоровый тренированный мужик, не то что небольшая девушка, только что вышедшая из больницы. Тем не менее Нина держалась неплохо, и единственным, что на некоторое время сильно осложнило для нее пешие переходы, была начавшаяся менструация — из-за нее девушка чувствительно натерла бедра.

Боевиков, перекрыв им дорогу на запад и на юг, сумели, в конце концов, оттеснить от чехословацкой границы. В результате оба отряда прошли сквозь Польшу на юго-восток, в каждой стычке теряя людей. Однако и те и другие получали пополнение и двигались дальше. Группе спецназначения приходилось тяжелее — они непременно должны были взять живьем хотя бы основную часть банды, чтобы профильтровать ее и обнаружить искомого человека. Боевики, уходившие в отрыв, не были связаны такой необходимостью и могли, не раздумывая, стрелять на поражение.

Выйдя к юго-восточной границе Польши, оба отряда углубились в Карпаты. Там группе спецназначения представилась редкая возможность остановиться на ночлег под крышей, в одном из попавшихся по пути хуторов. Выставив у дома непременную охрану, бойцы поочередно помылись в бане, а затем предоставили ее в полное распоряжение Нины как единственной женщины в отряде. Сами же они уселись за стол, накрытый гостеприимными хозяевами, украшением которого служила четверть самогона, и по дневному времени ограничились одним наблюдателем, понадеявшись на то, что задворки охраняются здоровенным хозяйским псом.

Едва Нина успела намылиться, как дверь распахнулась и в баньку ввалились трое или четверо мужиков с автоматами. Почему не залаял хозяйский пес? Надо полагать, это были местные, хорошо ему знакомые люди. Не раздумывая, девушка воспользовалась единственным оставшимся выходом — маленьким подслеповатым окошечком, рыбкой нырнула в него, выбив головой стекло и высадив телом раму, которая, вместе с осколками стекла, засела у нее на бедрах, и выкатилась, как была, голой и в мыльной пене, на улицу. Подняв истошный визг, она скатилась под горку и очутилась в маленьком студеном озерце, над которым стояла баня. Оказавшись в воде по пояс, она, почти ничего не видя из-за попавшей в глаза мыльной пены, остановилась, чтобы смыть эту пену, протереть глаза, доломать застрявшую на ней раму (позже она никак не могла понять, как же ей удалось протиснуться в столь маленькое окошечко) и промыть многочисленные порезы и ссадины, образовавшиеся от осколков стекла, а потом вылезла в прибрежные кусты.

Всполошившиеся от ее визга бойцы отряда бросились к бане, успев скрутить на выходе из нее вооруженных мужиков, а затем кинулись вслед за громко залаявшим псом к озеру. Тут Нине снова пришлось нырять чуть ли не в ледяную воду.

— Ты чего там сидишь? Вода же холодная? — удивились ребята.

— Конечно! Очень! — подтвердила Нина, и прикрикнула на них: — А ну отвернитесь и дайте же во что-нибудь одеться!

Самый рослый из парней пожертвовал свою гимнастерку, которая на Нине, по нынешним временам, вполне могла сойти за мини-платье.

После краткого отдыха на хуторе изнуряющая кровавая гонка по лесам продолжалась. Боевики отчаянно отрывались, не считаясь ни с потерями, ни с государственными границами. Извилистый путь погони, едва выйдя на Украину, затем снова свернул в Польшу, из Польши — в Белоруссию, а оттуда — в Литву. В группе спецназначения погибло около тридцати человек, а из ее первоначального состава в живых не осталось почти никого, кроме Нины.

В Литве боевики двинулись к Балтике, довольно долго шли лесами вдоль побережья, возможно, рассчитывая на эвакуацию морем, потом свернули на юго-восток, путали следы, петляя в холмах вокруг Вильнюса, а потом достигли самого города и попытались раствориться в нем. Там отряд спецназначения перевооружили новенькими, ранее невиданными автоматами Калашникова (АК, принятый на вооружение в сентябре 1949 года, все еще был большой редкостью и считался секретным). Освоившись, особо не мешкая, с незнакомым оружием, предстояло последовать за уходящими боевиками в какие-то подземелья в старом центре литовской столицы.

Это был древний тоннель с осыпающимися стенками, имевший большой уклон, а под ногами хлюпала скользкая мокрая глина. Идти приходилось в кромешной темноте, потому что любая попытка включить фонарик оборачивалась выстрелами на свет. Где свои, где чужие — совсем непонятно, и трудно было оставаться уверенным в том, кто именно хлюпает по глине рядом с тобой. Наконец уклон еще увеличился, послышался шум текущей воды и Нина благополучно съехала по глине в эту воду, окунувшись в нее с головой и начав захлебываться. К счастью, кто-то схватил ее за шиворот и рывком поставил на ноги:

— Ты что, утопиться в этом ручейке собралась? — произнес знакомый голос.

Хорошо, что приказ командира беречь девушку неукоснительно выполнялся. А то бы и захлебнулась — попадая с головой в воду, Нина полностью теряла ориентацию в пространстве. Оказавшись на ногах, она убедилась, что уровень воды в подземном потоке лишь немного выше колена…

После беспорядочной перестрелки в подземельях боевиков все же выдавили наружу, прижали к берегу Немана на открытом месте и большую часть захватили во время попытки переправиться через реку, отсекая от воды пулеметным огнем. Взятых в этом бою быстро пропустили через допрос, и Нина наконец-то опознала голос человека, чей разговор слышала три года назад в Министерстве национальной обороны в Варшаве.

Потом, как водится, была Москва, изнурительные отчеты, устные и письменные, а после них — вечерние посиделки в служебных кабинетах, под крепкий чаек (и не только) и под гитару. Невысокий мужчина в элегантном костюме, которому вряд ли можно было дать много больше тридцати лет, если бы не залысины и густо припорошившая волосы седина, перебирал струны:

Нина тогда не знала, что это песенная переделка старого, еще 1914 года, стихотворения Веры Инбер, которая во многих вариациях начала гулять по стране. Но вот следующего куплета ни в одной из этих вариаций не было:

Седовласый продолжал под гитарный перебор:

Закончилась песня, умолкла гитара, и небольшая компания, теснившаяся в кабинете, продолжала сидеть в тишине. Видно, песня эта оказалась созвучна тому, что лежало в душе у каждого.

Успешное выполнение задания принесло Нине два просвета на погоны и одну звездочку, покрупнее прежних. Но задание это было последним. По окончании тяжелейшего рейда девушка была отправлена на медкомиссию, после прохождения которой по состоянию здоровья была уволена в отставку в звании майора, с правом ношения оружия и с белым билетом. Ей было тогда, в 1952 году, всего двадцать лет. Однако еще долгое время после отставки, когда с ней пытался познакомиться какой-нибудь неизвестный ей человек, самой первой ее реакцией была попытка просчитать: а зачем он хочет выйти со мной на контакт? Что ему нужно?.. И это была не просто инерция службы и не пустячная предосторожность. В первой половине пятидесятых по меньшей мере один раз она получила из своей прежней конторы предупреждение, что в Москве возможно появление людей, которым поручена ее ликвидация…

Еще до лечения в психиатрической клинике выяснилось, что по состоянию здоровья Нина не может продолжать учебу в 1-м медицинском. Однако один из профессоров Первого меда, работавший еще и в МГУ, положил глаз на талантливую студентку и собирался стать ее научным руководителем. Василий Васильевич организовал перевод девушки в университет, причем каким-то образом сумел зачислить ее сразу на третий курс. Осенью 1952 года, после того, как закончились все отчеты, допросы и прочие формальности, связанные с прошедшим рейдом, Нина начала учебу на биолого-почвенном факультете МГУ имени М. В. Ломоносова.

Стипендия, при генеральской зарплате отца, ей была не положена, а заработать ее за хорошую учебу можно было на новом месте только после первой сессии. Обращаться к отцу за помощью не хотелось — Нина до щепетильности ценила свою самостоятельность. Но на что тогда жить? Недолго думая, девушка продала свою шикарную толстенную косу почти до колен. Хорошо, что вскоре генерал Речницкий сам сообразил перевести ей деньги, и не надо было думать, на что жить, когда средства от продажи волос иссякнут.

Чтобы наверстать знания за пропущенный курс, новая студентка университета экстерном досдавала недостающие дисциплины. Помимо учебы, она занималась и научной работой в сфере микробиологии, в том числе участвовала в секретных разработках, связанных с бактериологическим оружием, которыми занимался ее научный руководитель.

Василий Васильевич привлекал ее также к патологоанатомическим экспертизам, используя выявившиеся еще во время учебы в 1-м медицинском ее способности к хирургии и отсутствие реакции отторжения на работу с трупами. Несколько раз она выезжала с ним на эксгумации, которые обычно проводились ночью.

Во время одной из таких ночных эксгумаций на кладбище группа экспертов и работников прокуратуры подсвечивала карманными фонариками захоронение, раскапываемое могильщиками, недовольными ночной работой в стылую и мокрую ноябрьскую погоду. Вдруг по этой группе зашарил луч света, устремившийся к ним из темноты:

— Руки в гору! — крикнул чей-то хриплый голос. — Бросай стволы! — и, видимо, для придания этим словам убедительности, грохнул пистолетный выстрел.

Рука Нины уже выдергивала из кармана пальто «Лилипут», и его негромкий хлопок, сопровождавшийся слабенькой вспышкой, отозвался вскриком, показавшим, что пуля, пущенная на слух, нашла свою цель. А хлопки игрушечного пистолетика уже отвечали на грохот стволов значительно более внушительного калибра. Перестрелка длилась всего несколько секунд, и над кладбищем установилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра и тихим, почти шепотом, матерком могильщиков, один из которых подвернулся под бандитский выстрел и сейчас зажимал рану в простреленной руке.

Хотя оба сотрудника прокуратуры, надзиравших за эксгумацией, были вооружены, отпор нападавшим дала одна лишь Нина, не расстававшаяся со своим наградным оружием. Стреляла она явно лучше бандитов, и когда с теми было покончено, первое, что заинтересовало прокурорских работников:

— А откуда это у вас оружие?

Девушку, даже независимо от имевшегося у нее разрешения на пистолет, было трудно смутить подобным вопросом.

— Для начала давайте разберемся, почему вы не воспользовались своим? — язвительно ответила она вопросом на вопрос. — Ждали, когда нас всех перестреляют? И почему-то ни одного из вас бандиты не тронули. Может быть, вы с ними заодно, а?

— Да что ты себе позволяешь, девчонка! — возмутился один из прокурорских. — Отвечай: где взяла пистолет?

Нина не выдержала и продемонстрировала чиновникам от прокуратуры свое владение богатствами русской ненормативной лексики, после чего сунула под нос малость опешившим чинушам свои документы. Это проняло их еще глубже. Те ведомства, что находились под патронажем члена Политбюро ЦК товарища Берии, умели внушить к себе уважение.

К концу 1952 года на Ленинградском шоссе, среди малоэтажных деревянных домиков, напротив нового здания МАДИ, был сдан жилой дом, который окрестные жители именовали МИДовским. В этом доме Нина Коновалова получила в собственное безраздельное пользование редкое по тем временам отдельное жилье — однокомнатную квартиру с большим подсобным помещением, где устроила себе библиотеку. Ее квартира сделалась регулярным пристанищем для всех ее друзей и подруг, которых она заодно и подкармливала.

Принявший участие в судьбе талантливой студентки Василий Васильевич, ставший ее научным руководителем, отличался и другими достоинствами. Проучившись на биолого-почвенном факультете МГУ несколько недель, Нина заметила, что профессор старается не пропускать ни одной юбки, методично беря в осаду одну студентку за другой. До нее же очередь дошла ближе к концу семестра, видимо, потому, что ее внешность не вписывалась в тогдашние каноны красоты, да и сама девушка отнюдь не стремилась к тому, чтобы обращать на себя внимание, блистать и покорять мужские сердца.

Приступая к делу, Василий Васильевич не мелочился. В один прекрасный день после занятий Нина услышала от него:

— Вы позволите пригласить вас отужинать в ресторане?

Девушка не стала отказываться, но, уже подходя к гардеробу, заметила:

— Мне надо будет заскочить домой, переодеться.

Профессор, бросив снисходительный взгляд на ее простенькое платье, в котором она обычно ходила в университет, согласился:

— Да, не мешало бы.

Некоторые отклонения от привычного сценария наметились, когда Нина поймала на Моховой такси, усадила в него своего научного руководителя, а по прибытии на место, опередив Василия Васильевича, самостоятельно расплатилась с шофером. Новый дом, в котором квартировала студентка, заставил шевельнуться червячок сомнения в душе профессора. Усадив его на кухне и угостив чашечкой кофе, она отправилась переодеваться.

На скорую руку, но притом весьма умело уложенная высокая прическа, длинное вечернее платье из темно-бордового бархата, меховое манто и рассыпающие искры бриллиантовые серьги в ушах заставили Василия Васильевича крепко задуматься. А когда студентка подвела его к шикарному автомобилю, черная эмаль корпуса которого выгодно оттеняла красный сафьян обивки сидений, и уселась за руль, сомнения навалились на него с новой силой.

— Позвольте, я сама приглашу вас в ресторан по своему выбору, — не столько спрашивая, сколько утверждая, заявила между тем Нина под звук взвизгнувших при резком старте с места колес. Произнесено это было таким тоном, что научный руководитель сразу догадался — это предложение из числа тех, возможность оспорить которые даже не рассматривается.

Автомобиль пронесся по Ленинградскому проспекту, улице Горького, свернул на Бульварное кольцо и вскоре оказался у ресторана «Прага».

— Сюда же вечером не попасть, — в некотором недоумении промолвил профессор. Он прекрасно знал, что «Прага» давно и прочно оккупирована московским высшим светом, так что «с улицы» туда не проникнешь, разве что днем, если повезет.

— Эту проблему мы решим, — несколько туманно объяснила студентка, уже выбираясь из машины.

Подойдя к дежурившему у входа солидному швейцару с окладистой бородой, она поинтересовалась:

— Прохор Семенович, для меня столик найдется? — мимолетный жест, и в ладонь швейцара перекочевала десятка (тогда аппетиты работников сферы обслуживания даже в самых престижных местах были еще весьма скромными).

— Конечно, дочка! Проходи! — и вмиг сделавшийся доброжелательным прежде неприступный страж широким жестом распахнул дверь.

— Это со мной, — бросила Нина, потянув за собой окончательно убитого Василия Васильевича.

Последовавшая несколько позже попытка проявить самостоятельность и расплатиться за роскошный ужин была студенткой твердо пресечена. Все, казалось бы, его уже больше нечем поразить. Но последний удар он получил, когда после ужина был приглашен домой на чашечку кофе с пирожными, коробочка с которыми была приобретена тут же, в ресторане.

Попивая кофе со свежайшими эклерами, Василий Васильевич никак не мог сообразить — а что же последует дальше? А дальше его повели знакомиться с библиотекой, куда Нина успела собрать с букинистических развалов массу интереснейших книг, в том числе несколько прижизненных изданий классиков русской литературы XIX века. Профессор взял в руки одну из таких книг, полистал, затем углубился в чтение и перестал замечать, как летит время. Когда же он спохватился и посмотрел на часы…

— Боже мой, скоро час! — прошептал он. — Я же не успею к метро до закрытия…

Девушка, стоя у него над плечом, с улыбкой спросила:

— Зачитались? — и тут же предложила: — Если интересно, можете продолжать. У меня на кухне есть диванчик, я вам постелю там, так что сумеете выспаться перед занятиями. А утром я вас подвезу в университет, чтобы можно было поспать чуть подольше.

После этого ее отношения с Василием Васильевичем окончательно перешли в разряд уважительно-дружеских.

Однако жизнь Нины вертелась не только вокруг университета. И положение отца, и круг знакомств, приобретенный в Польше, в котором было немало представителей генералитета, сами собою вводили ее в высший свет. Довелось ей побывать и на праздничных приемах в Кремле, на одном из которых, в ноябре 1952 года, она второй раз в жизни видела Сталина. Иосиф Виссарионович выглядел весьма неважно — серый, осунувшийся, с отчетливо проступившими оспинами на лице. Его маршальский китель, при ближайшем рассмотрении, имел не слишком опрятное состояние — похоже, вождь уже не обращал на это внимания.

Был на этом приеме и член Президиума ЦК КПСС, заместитель Председателя Совета Министров СССР Лаврентий Павлович Берия. Появившись в зале по окончании торжественной части, Берия жадно набросился на еду — вероятно, не успел пообедать. Взгляд его был совершенно обычным, безо всякого гипнотического воздействия (о котором уже тогда потихоньку шушукались). Так что никакого демонического впечатления на Нину он не произвел, Впрочем, вполне возможно, что в кабинете на Лубянке взгляд Берии мог оказывать совсем другое действие на собеседника.

Нина тогда близко соприкасалась и с обществом советской «золотой молодежи», однако она быстро стала сторониться гулянок, которые устраивали кремлевские сынки — Василий Сталин, младший сын Кагановича, сын Чкалова (тогда — слушатель Военно-Воздушной академии имени Жуковского)… Изо всей этой компании Нина впоследствии с сожалением вспоминала лишь о судьбе Василия Сталина. Веселый парень, душа общества, которого спаивали его прихлебатели, он пользовался неизменным успехом у девушек, льнувших к нему отнюдь не только потому, что он был сын вождя.

Тем не менее и с этой средой связано несколько интересных эпизодов из ее жизни. На одной из гулянок уже сильно выпивший молодой Серго Берия стал жаловаться Нине, что отец перед ним регулярно исповедуется о своих делах:

— Я после этого напиваюсь, — ныл он, — но водка мне не помогает. А колоться наркотиками я боюсь…

После чего между ними произошел следующий диалог:

— Нинка, дай мне свой пистолет, я застрелиться хочу!

— Чего это ради? У тебя, вон, свой есть, из него и стреляйся.

— Да-а, я знаю, ты добрая, ты, в случае чего, поможешь, если у меня не выйдет, — довольно нелогично аргументировал он свою просьбу.

Разумеется, помогать вдрызг пьяному Серго стреляться Нина и не подумала, вполне представляя себе возможные последствия. Спустя десятилетия Серго Берия нарисовал в своих мемуарах такой образ своего отца, по которому сложно было бы представить подобный эпизод. Ну что же, дети часто склонны идеализировать своих родителей, какими бы они ни были на самом деле, особенно защищая их от нападок со стороны.

Если тебе не нравится компания, которая тебя окружает, — заведи себе другую, по собственному вкусу. И вскоре Нина стала сама собирать у себя дома тех, с кем ей было более приятно общаться. В ее квартиру неподалеку от метро «Аэропорт» друзья, среди которых было немало студентов и курсантов военных училищ, частенько стали заходить запросто, зная, что здесь можно перекусить или переночевать. Не возражала девушка и против того, чтобы ее гостеприимством воспользовались влюбленные, у которых не было своего угла, где они могли бы уединиться. Ее друзья уже знали, что для них доступ сюда совершенно свободен — ключ от квартиры во всякое время лежал под ковриком у двери.

Именно это ее и спасло. Зимой, в начале 1953 года, санэпидстанция травила в доме крыс. Не подозревавшая об этом Нина, придя домой, полезла в холодильный шкаф под окном на кухне. Достав оттуда кусок сливочного масла, выложенный на блюдечко, она обратила внимание на покрывавший его сероватый налет. Решив, что это просто пыль, девушка соскоблила верхний слой и пустила оставшуюся часть в дело… Сознание она потеряла внезапно, не успев ничего предпринять.

На ее счастье, кто-то из ее знакомых заявился туда, достал из-под коврика ключ, вошел в квартиру — и обнаружил хозяйку валяющейся на кухне без чувств. Немедленно вызванная «скорая помощь» — квартира была телефонизирована, что тогда являлось отнюдь не всеобщим достоянием, — увезла Нину в больницу.

Первый вопрос, который ей задали, когда она очнулась:

— Где вы взяли яд?

— Какой яд? — не поняла девушка.

— Которым вы травились.

— Да я вовсе не травилась, — попробовала объяснить она.

— Все вы так говорите! — раздраженно заявил врач.

Лишь после долгих препирательств выяснилось, что дело в небрежной работе санэпидстанции, в результате которой яд оказался на масле.

В начале марта 1953 года Москву облетела весть о смерти Сталина. В это время Нина была сильно простужена и лежала с температурой. Но, под влиянием общего настроения, охватившего тогда многих людей, она отправилась в райком КПСС подавать заявление о вступлении в партию. На собеседовании в райкоме ей задали вопрос по «Краткому курсу истории ВКП(б)» о начальном периоде революционной деятельности РСДРП на Кавказе. Она стала рассказывать про издававшуюся там социал-демократическую газету «Брдзола».

— А почему вы не говорите о роли товарища Сталина? — недоуменно перебил ее райкомовский работник.

— Так его же тогда там не было… — пояснила Нина.

— С чего ты взяла?

— Бабушка рассказывала.

— Какая еще бабушка?! Ну вот что, у тебя температура, ты сама не знаешь, что несешь, забери свое заявление и иди домой.

Это была ее первая и последняя попытка вступить в партию. Уже много позднее Нине довелось узнать, что права была как раз ее бабушка, а изданное Лаврентием Павловичем творение «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», положения из которого затем были включены товарищем Сталиным в «Краткий курс», не чуралось лакейской фальши.

Несмотря на стремление девушки держаться подальше от компаний «золотой молодежи», совсем оторваться от этой среды ей не удавалось. Уже вышедший из юношеского возраста младший сын Кагановича — Юрий — был не прочь приударить за Ниной, а супруга Лазаря Моисеевича решила, что это будет вполне подходящая жена для сыночка, и стала усиленно ее обхаживать. Так девушка познакомилась с четой Кагановичей и несколько раз побывала у них дома. Старшие Кагановичи произвели на нее довольно хорошее впечатление, которое, похоже, было взаимным. Лазарь Моисеевич даже делился с Ниной байками о том, как нелегко ему подчас бывало докладывать Сталину.

— Он же любую недоговоренность или неискренность чуял сразу, — вздыхал член Президиума ЦК. — Так что врать ему было опасно. И очень не любил, когда ему докладывали о тех или иных неудачах. Особенно если какое-нибудь серьезное поручение не исполнялось, — он положил ладонь на щеку.

— Ведь Иосиф Виссарионович в раздражении мог и за пистолет схватиться, — его голос понизился почти до шепота. — А бедному Лазарю приходилось спешно нырять под письменный стол.

— Зачем под стол-то? — удивилась Нина.

— А как же? Больше ведь в кабинете никуда не скроешься! — ответил Каганович.

— А скрываться зачем? — все еще не понимала девушка.

— Так он и выстрелить мог! — не то с испугом, не то с восхищением пояснил ее собеседник. — И не один раз. Стол большой, массивный… Сидишь под ним и ждешь, пока у него ярость схлынет. А он пулю за пулей в столешницу всаживает. Мне охрана говорила, будто после его смерти стол хотели вынести из кабинета, чтоб отремонтировать. Куда там! С места сдвинуть не могли — так он был свинцом нашпигован. Пришлось на части разбирать.

Пожалуй, именно назойливые ухаживания Юрия Кагановича, к которому Нина не испытывала никаких добрых чувств, были одной из причин того, что она решила проявить благосклонность к одному из своих новых приятелей. Ее знакомые девчонки вообще не понимали, как же она столь долго упиралась, не давая согласия на предложение… ну, назовем его Сергеем. Сергей происходил из семьи потомственных морских офицеров. Его отец служил в Министерстве обороны, а сын заканчивал военно-морское училище в Ленинграде. Подружки Нины, конечно, были заворожены его изысканными манерами, элегантной черной курсантской формой, фейерверком непринужденных комплиментов, цветами… Да один тот факт, что каждые выходные, когда ему удавалось получить увольнительную, он мотался ради своей прекрасной дамы из Ленинграда в Москву и обратно, способен был сразить их сердца.

В конце концов и сама Нина поддалась этому напору. Если трезво рассудить, Сергей был не таким уж и плохим парнем — начитанный, умный, хорошо воспитанный и, похоже, испытывавший к ней горячие искренние чувства. Надо же как-то устраивать свою личную жизнь? Почему бы и не дать ему согласие на пылкое предложение руки и сердца. Да и надоедливый Юрка Каганович тогда отстанет.

На апрель 1953 года была назначена свадьба, сшито красивое подвенечное платье, съезжались родственники, приглашены гости… Утром из Ленинграда должен был приехать жених. Однако время прибытия поезда прошло, а Сергей не появился. Шел час за часом, приближался назначенный срок регистрации в ЗАГСе, но и к этому моменту жениха не дождались. Что же случилось с Сергеем? Нервничали все — невеста, приехавший по такому случаю из Польши отец невесты, родители жениха, собравшиеся гости.

Наконец, в прихожей раздался звонок. Не в дверь — телефонный. Нина бросилась к аппарату, схватила трубку. В ней раздался голос Сергея:

— Нинуля, ты своя девчонка, ты меня поймешь… Извини, что не приехал. Но я встретил такую женщину, такую женщину… Она просто ослепительна… Мечта всей моей жизни…

Дальнейшие излияния Нина слушать не стала, швырнув трубку на рычаг. Заглянула на кухню и, не обращая внимания на теснившихся в маленькой квартирке гостей, зажгла все четыре конфорки на газовой плите, сорвала с головы фату и швырнула ее на плиту. Фата вспыхнула красивым пламенным облачком и моментально сгорела.

— Ты что, Ниночка? Что случилось? — воскликнул не на шутку встревоженный Яков Францевич. Дочка в коротких энергичных выражениях объяснила — что. Однако реакция истомившихся ожиданием родителей с обеих сторон была на удивление благодушной:

— Не пропадать же теперь выпивке… и закуске, — хмыкнул генерал Речницкий. — Пошли, Нинуля, хлопнешь шампанского за то, что избавилась от этого козла!

Девушка, впрочем, еще не вполне была готова к тому, чтобы перейти от ошарашившего ее известия к веселью. Когда после нескольких минут, понадобившихся ей, чтобы вернуть самообладание, она вышла к праздничному столу, отец жениха и отец невесты, дружески обнявшись, чокались рюмками с водкой. Рядом с ними увлеченно расправлялись с яствами и напитками гости. Криво усмехнувшись, Нина набулькала себе шампанского в фужер и присоединилась к ним. Finita la commedia! [19]

Но оказалось, что это еще не конец. Фортель, который выкинул Сергей, аукнулся Нине через полтора года. И на этот раз все закрутил телефонный звонок. Несостоявшийся жених скороговоркой кричал в трубку:

— Нинуля, у меня всего две минуты! Я сейчас в плавании, а мне сообщили с берега, что им позвонила жена и сказала, что уезжает, а дочку оставляет мне. Дочка в квартире совсем одна! Записывай адрес…

Девушка, разумеется, не могла не принять участие в судьбе брошенного беспомощного ребенка, которому не исполнилось еще и года. Она немедленно рванула на Ленинградский вокзал. Прибыв в город на Неве и подъехав на такси по указанному адресу, она подошла к нужной двери — к счастью, не запертой — из-за которой доносился детский плач. В квартире были распахнуты окна, но даже гулявший в ней холодный сквозняк не мог полностью вытравить запах от кучи окурков, наваленных в пепельницах, в мусорном ведре и вообще где попало. Кухня и столы в комнате были завалены грязной посудой, объедками и пустыми бутылками.

Девочка нашлась в своей кроватке, в мокрых пеленках, насквозь простуженная. Так что первым делом Нина озаботилась вызвать «скорую»… Больше недели пришлось убить на то, чтобы, убедившись, что здоровью девочки ничто больше не угрожает, обеспечить ее надлежащим уходом. Лишь после этого Нина смогла вернуться в Москву, к занятиям в университете.

Но вернемся в весну 1953 года. Именно тогда девушку огорошил неожиданным предложением комсорг группы. Факультетский комитет комсомола был обеспокоен тем, что студенты биолого-почвенного (а точнее, студентки — ибо подавляющим большинством обучавшихся на нем были девушки) не могут занять достойного места на спортивном первенстве университета. Да что там достойное место! Факультет даже не мог выставить команду по всем спортивным дисциплинам. Дырки надо было срочно закрывать. Нина недоумевала: все же знают, что у нее с физкультурой не очень. Хотя… И факультетская команда пополнилась еще одним спортсменом. Новому члену команды предстояло выступить в стрельбе из пистолета.

Опробовав несколько раз в университетском тире пистолет Марголина, Нина решила — справится. Боевой опыт никуда не делся, в день соревнований она отстрелялась отлично, выиграв первенство университета. Однако, поглядев на донельзя расстроенного парня, который занял второе место, отстав от нее совсем чуть-чуть («Небось, готовился, тренировался упорно», — подумала девушка), она отказалась от участия в городском первенстве.

Но вскоре ей пришлось-таки продемонстрировать свои способности к меткой стрельбе.

Нина и так попадала домой после занятий не слишком рано. А в тот день она задержалась в университете позже обычного. От метро пришлось идти пешком, потому что дождаться троллейбуса большой надежды не было. На город уже опустилась ночная тьма, разгоняемая лишь редкими огоньками фонарей вдоль Ленинградского шоссе да немногочисленными светящимися окнами домишек окраины, среди которых терялись первые, недавно построенные многоэтажки. Весна уже вступила в свои права, и в ночном воздухе разливался аромат сирени, кусты которой густыми зарослями теснились между строений.

Войдя в подворотню дома, ведущую к ее подъезду, девушка не удивилась царящей здесь тьме. «Опять лампочку кокнули», — автоматически отметила она про себя. Поэтому она не сразу обратила внимание на едва различимые в темноте силуэты, перекрывавшие выход во двор. А когда обратила, сразу же тормознула, остановившись и оглянувшись, чтобы убедиться — возвращаться назад и идти в обход поздно. Такие же силуэты, возникнув из мрака, перекрыли обратный путь.

Нина прекрасно представляла себе, что встреча с местной шпаной не сулит ничего хорошего. Здесь, конечно, не Марьина Роща и не Таганка, но нравы ничуть не лучше. Ее опасения подтвердил вспыхнувший впереди огонек спички, разгоревшаяся от него ярко-малиновая точка на конце папиросы и хрипловатый голос, который вальяжно произнес:

— Ну, парни, что мы сейчас сделаем с этой девочкой, а?

Ответом ему стал радостный гогот, эхом отразившийся от сводов подворотни. Да, похоже, ее уже поделили…

К девушке вернулось подзабытое было чувство страха, и она ощутила, как по ноге бежит теплая струйка… Но со страхом вернулась и злость, и вскипел в крови адреналин, как перед боем. Несколько раз глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, Нина плавным кошачьим движением выхватила «Лилипут» из кармана юбки и сразу же, от бедра, не вскидывая ствол, нажала на спуск. В темноте мелькнула вспышка выстрела, раздался хлопок, немного усиленный эхом подворотни, и малиновая точка папиросы, маячившая впереди, исчезла.

— Слушай, ты как это, а? — не без растерянности в голосе, но и с нескрываемым восхищением произнес курильщик, у которого перед самым носом снесло кончик папиросы. — Давай ты с нами дружить будешь, а?

— Со всеми сразу? — скептически хмыкнула девушка, прислонившись к стене, чтобы как-то удержаться на ставших ватными ногах. Но если она сейчас не сможет сделать ни шагу… — Много чести! Ты тут главный?

— Ага! — гордо ответил незадачливый курильщик.

— Так, подойди сюда на пару слов. Не для ушей твоих шестерок! — твердо добавила она.

— А ну, быстро слиняли! — грозно бросил главарь в темноту, и шагнул к Нине.

Она, убедившись, что силуэты шпаны больше не маячат в подворотне, поманила его пальчиком:

— Наклонись, чего шепну, — и, когда парень доверчиво наклонился, четко впечатала ему ребром ладони сбоку по шее. Сил едва хватило, чтобы подхватить заваливающееся на нее тело и позволить ему не упасть, а медленно сползти на пятую точку. Много злости она в удар не вкладывала, и главарь быстро очнулся. Приподнявшись, опершись на руки и помотав головой, он первым делом произнес:

— Ловко это ты! Научишь, а?

— Сначала вести себя научись! — отпарировала Нина. — Тогда, может, и я тебе кое-что покажу.

— Кое-что? — осклабился так еще и не вставший на ноги парень, недвусмысленно обшаривая фигуру Нины глазами.

— Даже и не думай, — холодно ответила она, позволив парню рассмотреть едва заметный в темноте черный зрачок пистолета, уставившийся ему между глаз.

— Да ты что! Правда, давай дружить, а? — тон голоса сразу же изменился.

— Так-то лучше! — усмехнулась девушка, пряча пистолет.

В результате этой дружеской беседы Нина получила «охранную грамоту» не только для себя, но и для всех посетителей своей квартиры.

Подошел к концу май, настало время сессии, начались экзамены. Успешно пройдя почти через всю их череду, в один из жарких дней конца июня 1953 года Нина спокойно устроилась прямо напротив университета, в теньке Александровского сада Кремля, где она очень любила бывать, и листала учебник. Изредка девушка бросала взгляды на прогуливающихся вокруг людей, на клумбы, усыпанные лепестками отцветающих тюльпанов. Вдруг перед ней появился отец, который, как она знала, должен был находиться в Польше:

— Ты что здесь делаешь? — спросил отец с какой-то непонятной претензией в голосе.

— Как что? — удивилась девушка. — К последнему экзамену готовлюсь.

— А ну поехали немедленно отсюда. Сейчас здесь такое может начаться!

Ничего не объясняя (а Нина по своей недавней службе и не привыкла требовать от отца каких-либо объяснений), он усадил ее в машину, отвез на аэродром, запихнул в самолет и отправил в Польшу. Лишь некоторое время спустя она узнала, что в тот день в Москве был арестован Берия.

Среди офицеров, причастных к делам внешней разведки, распространялись слухи, что Берия не только готовил планы реформ, но и зондировал почву для поддержки со стороны бывших союзников по антигитлеровской коалиции, обещая им уступки. В их числе было объединение Германии на условии ее нейтралитета, что было заведомо нереальным в обстановке противостояния двух блоков и на деле могло быть лишь прикрытием односторонней сдачи позиций в Восточной Германии, ликвидации наших политических союзников в ГДР и вовлечения всей Германии в орбиту НАТО. В процессе торга с Западом, который Берия якобы начал еще до смерти Сталина, он использовал разведывательную информацию, не считаясь с тем, что ставит под угрозу расшифровки ряд агентов. Некоторые сотрудники внешней разведки пытались прекратить это безобразие, поставив в известность Иосифа Виссарионовича, но такие попытки заканчивались исчезновением выходящих на Сталина с подобными сообщениями.

Берия, для обсуждения с доверенными лицами своих планов, пользовался защищенными каналами специальной телефонной связи за рубеж. Люди с Лубянки это засекли и сумели переключить передачу на правительственную линию спецсвязи, дав сигнал вызова на телефон Сталина. Тот снял трубку и, услышав, что именно говорит Лаврентий, свалился с инсультом. Разумеется, проверить достоверность этой легенды вряд ли вообще возможно.

Сентябрь 1953 года ознаменовался для Нины несколькими радостными событиями. Биолого-почвенный факультет МГУ с 1 сентября приступил к занятиям в новом здании на Ленинских Горах. А вскоре из Польши приехал отец, чтобы начать обучение в Высшей военной академии им. К. Е. Ворошилова (впоследствии — Академия Генерального Штаба). Одновременно с учебой он сам прочел в Академии несколько лекций по тактике. Правда, пребывание генерала Речницкого в Москве не было постоянным. Хотя от обязанностей командующего войсками Варшавского округа его освободили, но он продолжал числиться в Войске Польском. Кроме того, у него оставались еще и общественные обязанности — в сентябре 1952 года он был избран депутатом Сейма, а затем еще и возглавил секцию гимнастики в Главном Комитете физической культуры.

Главной точкой притяжения для Нины в новом корпусе биолого-почвенного факультета стала секретная микробиологическая лаборатория, в которой ее научный руководитель вел какую-то очень многообещающую тему. Пройти туда можно было только по специальному пропуску, и каждый вечер шкафы с препаратами и дверь помещения тщательно запирались и опечатывались, а ключи и печать сдавались под роспись секретчику. По тем временам лаборатория была оснащена первоклассным оборудованием, и Нина осваивала обращение с манипуляторами, позволявшими вести работу с опасным биологическим материалом, помещенным в изолированный бокс со стеклянным окном, избегая непосредственного контакта.

Приезд отца совпал для девушки с неприятностями, пришедшими с неожиданной стороны. Веселые молодежные компании, собиравшиеся у Нины, пришлись не по нраву некоторым ее соседкам, и две из них настрочили на нее донос, в котором выставляли девушку особой легкого поведения, превратившей свою квартиру в притон разврата. После вызова в милицию Нина рассказала об этом деле отцу. Генерал раздумывал недолго:

— Скажи откровенно — ты все еще девица?

— Да, — просто ответила Нина, с мимолетным холодком вспомнив о своей неудачной попытке выйти замуж.

— Тогда мы сделаем вот что…

На следующий день был подан встречный иск о защите чести и достоинства, подкрепленный справкой от гинеколога. В результате доносчицы были присуждены к компенсации морального ущерба, которую Яков Францевич с дочкой прогулял в ресторане гостиницы «Советская»:

— Гуляем за счет твоей невинности, — смеялся он, поднимая бокал с коньяком.

Впрочем, не все приключения с отцом были такими веселыми. Как-то раз Яков с Ниной отправились посмотреть какой-то фильм в кинотеатр «Таганский». Во время сеанса девушка обратила внимание, как с сидевшей неподалеку женщины некий тип срезает сумочку, висевшую у той на плече. Нина подняла крик, сеанс прервался, в зале включили свет.

Пойманный на месте преступления грабитель, ухмыляясь, развязно процедил:

— В чем дело, граждане? Что, кто-то что-то видел?

— Я видела! Ты вот у этой женщины сумочку срезал! — твердо заявила Нина.

— Видела? — все так же развязно переспросил блатной. — Так больше не увидишь! — и он молниеносным движением полоснул перед собой бритвой, пытаясь попасть девушке по глазам. Местная шпана нередко таким приемом пыталась избавиться от свидетелей. Спасла Нину отточенная реакция. Она успела вскинуть перед собой руку, и бритва прошлась по пальцам, а не по лицу. А в следующее мгновение удар генерала Речницкого сбил преступника с ног. От души добавив ему еще несколько раз, Яков скрутил его и в сопровождении дочери оттащил в милицию.

С гораздо более серьезными проблемами им пришлось столкнуться, когда из Польши вернулся лучший друг отца, Владислав Андруевич. Сразу по приезде, в Москве, не успев даже доехать до своего дома под Ленинградом, он был арестован. Вероятно, это было связано с арестом его бывшего начальника, обвинявшегося в злоупотреблении служебными полномочиями и нарушениях законности. Хотя взяли Владислава, что называется, «за компанию», следователи быстренько нашли, к чему прицепиться.

— Вот тут у вас в личном деле значится, что вы трижды бежали из немецкого концлагеря и дважды вас ловили, — тыкал следователь пальцем в раскрытую на столе папку. — И как же это они вас в живых оставили?

— Чисто случайно так получилось… — начал объяснять Андруевич, но следователь прервал его:

— А вот в немецких документах значится, что вы за побег были приговорены к расстрелу и приговор был приведен в исполнение. И при этом сидите передо мной живой и здоровый, — голос следователя, исполненный ехидства, взорвался криком: — А ну выкладывай, как и когда тебя завербовали!

Объяснения, что ему, тяжело раненому, удалось, очнувшись, выбраться из-под груды расстрелянных, никого не трогали. Документ о расстреле есть? Есть. А он жив. Подозрительно? Подозрительно. Да еще и жена полька. Вполне достаточно! На гораздо более шатких основаниях дела лепили и приговоры вешали.

Генералу Речницкому с дочкой пришлось обить немало порогов служебных кабинетов, чтобы вызволить своего друга. Советов не встревать в это дело, чтобы самим не попасть под подозрение, они наслушались предостаточно. Нине эти разговоры давались особенно тяжело, потому что некоторые из облеченных властью чинуш не преминули начать интересоваться:

— И чем же он вам так дорог, что вы за него хлопочете? Или он в постели настолько хорош?

А один из обитателей высоких кабинетов пошел еще дальше, с наглой прямотой заявив:

— Что, неужто у него больше, чем у меня? Ни в жисть не поверю! Гляди-ка, верно, мой не хуже! — и с этими словами, расстегнув брюки, вывалил на письменный стол свое хозяйство.

Девушке огромных трудов стоило сдержаться, чтобы не испортить все дело. В конце концов, оно того стоило — Андруевич был выпущен на свободу и отправлен в госпиталь — залечивать результаты проведенного следствия. Страшно похудевший, едва держащийся на ногах, он первым делом поинтересовался судьбой своей жены, которая должна была приехать в СССР сразу вслед за ним, по его ленинградскому адресу. Зная, что Ванда была на сносях, Нина немедленно рванула в Ленинград.

К сожалению, она опоздала. Ванда, оказавшись в предместьях Ленинграда почти без денег, без крыши над головой, с польским паспортом, не знала, куда ткнуться и как узнать о местонахождении мужа, да вообще — где и на что жить. Над ней сжалился сторож местного парка, позволив ночевать под дощатым основанием парковой карусели. Там холодным, дождливым осенним днем она и родила, одна, без всякой помощи, и новорожденный ребенок вскоре скончался от простуды. Сама Ванда, еще не оправившаяся после родов, также была серьезно простужена, и ее срочно пришлось устраивать в больницу.

В октябре 1953 года в жизни Нины снова стали намечаться перемены. Ее руки стал добиваться генерал Евгений Цуканов, занимавший весьма влиятельный пост начальника Хозяйственного управления Министерства обороны. Девушка была знакома с ним еще с первых месяцев пребывания в Польше, поскольку он входил в круг близких приятелей Якова Францевича. Несмотря на то, что генерал, считай, был ровесником ее отца (даже старше на год), Нина склонялась к тому, чтобы принять его предложение. Хотя никаких пылких чувств она к нему и не испытывала, Цуканов был ей по-человечески симпатичен, и уж лучше такой претендент, чем не оставлявший своих притязаний назойливый Юрий Каганович.

Тот день, пятница, шестое ноября 1953 года, начинался как обычно. Сначала поездка в битком набитом автобусе, куда едва удавалось втиснуться, до Ленинских Гор (Нина никогда не пользовалась для поездок в университет своим «Студебекером», не желая выделяться среди прочих студентов). Затем друг друга сменяли занятия. Преподаватель геологии вытащил их на обрывистый склон Москвы-реки, демонстрируя залегание пластов различных по геологическому времени пород. В ходе этой экскурсии были найдены небольшие черепки из обожженной глины, что вызвало необычайное воодушевление профессора:

— Мы сделали уникальную находку, коллеги! — провозгласил он. — Это, несомненно, образцы керамики эпохи неолита, что дает основание датировать первые поселения человека в этих местах…

Нина прервала его речь неосторожным вопросом:

— А на каком основании вы относите эти черепки именно к неолиту? На мой взгляд, они ничем не отличаются от обычного ночного горшка прошлого века.

Профессор счел эти сомнения проявлением одновременно дремучего невежества, подрыва его авторитета и презрения к научной дисциплине, которую он представляет, разразившись гневными нотациями.

— Таким, как вы, вообще нечего делать в науке! — заключил он свою длинную отповедь. — Не желаю вас больше видеть на моих занятиях!

Девушка чуть заметно пожала плечами и поспешила вернуться с промозглой осенней сырости в стены университета.

Работы в микробиологической лаборатории завершились вечером раньше обычного — в предпраздничный день все, не исключая и секретчика, торопились домой. Да и Нине надо было поспешить, поскольку ей предстояло отвезти отца на спектакль в Большой театр. Выйдя по окончании балета к стоянке автомобилей, девушка обнаружила нацарапанные на черной эмали крыла слова: «Шик машина». Простые нравы… Доставив генерала Речницкого с компанией в облюбованный высшим офицерством ресторан гостиницы «Советская», она, наконец, добралась домой.

Там уже вовсю шло веселье. Ее друзья, не теряя времени, воспользовались ключом, лежавшим на своем обычном месте под половичком. Девушки хозяйствовали на кухне, ребята перебирали патефонные пластинки, и на площадке можно было различить джазовые мелодии. Плевать, что такого рода музыка тогда сильно не одобрялась — вплоть до появления комсомольского патруля и показательного разбивания крамольных пластинок. Как ни странно, при всем при этом записи джаза вполне себе можно было приобрести в советском магазине, да в том же ГУМе, — если очень повезет, конечно, потому что спрос явно обгонял предложение.

Нина включилась в общие хлопоты, а количество гостей тем временем продолжало прибывать. Появилась Ритка Русланова, жившая неподалеку и уже успевшая положить глаз на одного из парней, собиравшихся вокруг хозяйки квартиры. Родители Маргариты (Маргоши, как ее звали дома), известная певица Лидия Русланова и генерал Владимир Крюков, после освобождения из заключения получили квартиру рядом со станцией метро «Аэропорт», и Нина уже успела побывать у них в гостях. Затем шумной толпой ввалилась целая группа курсантов различных училищ.

Обернувшись на шум, девушка вдруг замерла. Все лица и силуэты расплылись перед глазами, и она могла сосредоточиться только на одном лице, только оно различалось необыкновенно ясно. Юноша в курсантской форме. Тёмные вьющиеся волосы, густые брови, тонкие черты лица. Высокий, стройный, даже, скорее, худощавый. Приглядевшись, можно было понять, что при всей худощавости парень имеет весьма крепкое, жилистое телосложение. Придирчивый взгляд, может быть, отметил, что нос малость великоват, но какое это имело значение? «Вот он!» — гулко стучало сердце.

«Мой. Не отпущу», — твердо решила Нина, и весь вечер для нее закрутился вокруг этого паренька. Начавшиеся танцы дали возможность его разговорить, и девушка выяснила, что ее избранник обучается в Военно-инженерной академии имени Куйбышева, что учиться ему еще два года, что живет он в Подмосковье и, поскольку добираться домой довольно долго, обитает в курсантском общежитии. Нина мобилизовала все свои таланты, чтобы курсант смотрел только на нее.

Через некоторое время ребята вывалились на лестничную площадку, чтобы покурить, и поскольку новый знакомый девушки последовал за своими приятелями, хотя сам не курил (еще один плюс в ее глазах), Нина вышла вместе со всей компанией курильщиков. Стояли, болтали, смеялись, дымили папиросами. И опять девушка постаралась приковать внимание стройного темноволосого курсанта только к себе. Сегодня ей все удавалось, и когда, накурившись, ребята потянулись обратно в квартиру, так уж вышло, что они остались на площадке — вдвоем… В это время на лестнице послышались шаги и на сцене появилось новое действующее лицо.

На лестничную площадку поднимался Юрий Каганович, уже изрядно поддатый.

— Нинка! Давай к нам! — безапелляционно заявил он, даже не поздоровавшись. Его слова звучали не как приглашение, а скорее как приказ. И в подтверждение этих слов он схватил девушку за руку и потянул за собой. Пустой номер! Ловким движением выкрутившись из его пальцев, Нина бросила в ответ:

— Мне и здесь хорошо! Я же тебе русским языком объясняла: нечего за мной увиваться!

Но пьяненького Кагановича-младшего трудно было отвратить от намеченной цели. Он взялся за девушку уже двумя руками, постаравшись на этот раз, ухватиться как можно крепче:

— Чего кобенишься, дуреха! Пошли со мной!

— Отпусти! — зашипела Нина рассерженной кошкой. Вот вцепился, идиот, синяки же останутся. — Со мной такие шутки не пройдут, ты меня знаешь, — угрожающе добавила она.

Однако слова на Юрия уже не действовали, и он вознамерился силой уволочь Нину с лестничной площадки.

— Тебе же сказали: отпусти девушку! — раздался срывающийся от злости голос курсанта.

— Да пошел ты… — отмахнулся пьяный кавалер.

Что-то мелькнуло у Нины чуть ли не над самым ухом, и Юрий покатился по лестнице. Новый знакомый Нины снес его с площадки незатейливым прямым с правой. Господи! Лишь бы Каганович не сломал себе шею! Что тогда будет — сложно даже представить…

На площадку выскочил державшийся до того в двух-трех шагах за своим подопечным давно знакомый девушке майор, которого Лазарь Моисеевич выделил драгоценному сыночку из своей охраны. Коротко оглянувшись — Юрий уже принял сидячее положение, и, помотав головой, пытался встать, — побагровевший охранник угрожающим тоном начал:

— Ну, ты попал, щенок…

— Слушай, майор! — вылезла вперед Нина. — Ты этому курсанту должен в ножки кланяться! Если бы не он… Твой слизняк меня до того довел, что я уже за пистолетом полезла, понял?

Офицер, похоже, живо представил себе последствия, и его раскрасневшееся лицо слегка побледнело.

— Поэтому запомни, — продолжала девушка, — это я ему врезала. Я! Только так и никак иначе. Осознал?

Майор молчал, переваривая случившееся, затем коротко кивнул. Ему самому доставляло мало радости приглядывать за этим великовозрастным шалопаем.

— Вот и договорились, — облегченно выдохнула хозяйка квартиры, а затем обернулась к курсанту:

— Тебя здесь вообще не было.

— Да я… — полез было в амбицию парень, но Нина резко оборвала его:

— Не глупи! Это же сын Кагановича. Тебе что, неприятностей не хватает? Хочешь из училища вылететь? И это в лучшем случае! Поэтому — никому ни слова!

— А как же ты? — не унимался кавалер.

— Я уж с Лазарем Моисеевичем и Марией Марковной как-нибудь сама договорюсь, — улыбнулась она. — Ты, вообще-то, молодец. Правильно этому невеже выдал, — и Нина, потянув его на себя, заставила нагнуться (слишком уж была велика разница в росте), чтобы впечатать ему в губы поцелуй.

На этот аргумент возражений не нашлось, и через некоторое время, отдышавшись, они вернулись к праздничной компании.

За полночь гости начали понемногу расходиться, чтобы успеть до закрытия метро. Собрался на выход и ее новый знакомый.

— Ты куда? — мягко остановила его Нина.

— В общежитие.

— И что ты там забыл? — удивилась она. — Лучше уж переночуй у меня. Все лучше, чем в казарме.

— Неудобно как-то… — замялся курсант. — Я тебя стеснять буду.

— Неудобно спать на потолке! — рассмеялась девушка. — И то потому, что одеяло падает.

В ответ на немудреную шутку долговязый симпатичный парень робко улыбнулся. Нина решила ковать железо, пока горячо.

— У тебя до которого часа увольнительная? — уточнила она.

— До восьми утра. Девятого числа, — послушно ответил курсант.

— Так в чем дело? — с облегчением воскликнула девушка. — Незачем тащиться невесть куда на ночь глядя. Сегодня и завтра переночуешь у меня, а с утра девятого отправишься прямо в академию.

Еще несколько минут уговоров — и курсант сдался.

Утро для двоих наступило довольно поздно. Приподняв голову с руки так и не проснувшегося еще парня, Нина сначала несколько секунд любовалась на его длинные ресницы, сделавшие бы честь любой девушке, и сбившийся со сна чубчик волнистых темных волос. Аккуратно, чтобы не разбудить, она встала и вышла на кухню.

Да-а, погуляли вчера знатно. Многочисленные гости смели все, что было заготовлено к празднику, а вот запастись продуктами она в предпраздничной суете не успела. После тщательного обыска, кроме пустых бутылок, грязных тарелок, чашек и рюмок, обнаружились лишь жалкие остатки кофе, соли и сахара, и в добавление к ним — каким-то чудом уцелевшая банка огурцов. Поскольку ни он, ни она не обнаружили ровным счетом никакого желания терять время и покидать квартиру за какой бы то ни было надобностью, то эта банка и стала для них единственным на ближайшие двое суток источником пропитания.

Утром девятого ноября, провожая своего (теперь уж точно — своего!) курсанта и глядя, как он надевает аккуратно отутюженную ею накануне форму, Нина заметила, что парень бросает на нее какие-то странные взгляды, а потом стыдливо прячет глаза. Но вот он закончил одевание и стоит в дверях, мнется, не уходит, как будто никак не может решиться на что-то.

— Ты чего? — поинтересовалась она, подходя и кладя руки ему на плечи.

— Теперь как честный человек я должен на тебе жениться… — наконец, выдавил он с усилием, краснея от смущения.

— Вот еще! Глупости! — фыркнула Нина. — Давай, академик, поторопись, в свою академию опоздаешь!

Но в душе у нее все пело…

Я стою перед портретом. Выпуклый лоб, темные, гладкие, собранные на затылке в тугой узел волосы, мягкие мечтательные глаза и вдруг — резкий, властный рот и тяжелый характерный подбородок, перерезанный глубокой вертикальной ямкой. Впечатление современного фоторобота: верх — от мечтательной девушки, почти ребенка, низ — властного мужчины. Но овал, цвет лица, да и столетняя давность портрета говорят за то, что это не фоторобот, а очень странная девочка. Зеленый бархат платья, нежная, тонкая рука аристократки, полное отсутствие украшений, и рядом мопс, глядящий в ее нежные мечтательные глаза влюбленным преданным собачьим взглядом.

Так вот ты какая… Здравствуй, бабушка! Я не знала тебя. Только одно воспоминание, и то по рассказам, пришло о тебе. Я знала, но не верила в этот рассказ до конца. Уж очень он был невероятен. Но сейчас, глядя на это странное лицо, я поверила в достоверность почти легенды о твоей юности. Эти глаза могли полюбить и поверить в сказку, а эти самовольные губы говорят о характере, который мог преодолеть все и добиться того, что взбрело в ее темноволосую юную головку.

Хорошо, когда у тебя есть бабушка. Обязательно большая, добрая, пахнущая вкусной снедью и холодной водой, с шершавыми руками и добрыми глазами. Когда у тебя есть такая бабушка, жизнь прекрасна. Ты этого не замечаешь, но это так, ведь даже болезнь превращается в пустяк, если на твой горячий лоб ложатся ее сильные нежные руки.

— Бабуля, расскажи что-нибудь смешное!

— Смешное? Ну, что ж. Вот уж куда смешнее… — и льется тихий рассказ.

Бабуля большая, теплая, уютная, в комнате мерцающий мягкий свет от лампадки, потрескивает печь.

— Давно это было… Тогда в первую еще ссылку деда вели этапом. Ну, а я за ним… Нет, не тогда, — путается бабушка, — это уже в третий раз нас в Сибирь гнали. Тогда уж тетя Нина и тетя Маруся у меня были. От этого-то и еще смешнее.

Так вот. Пригнали нас на место, а размещать, как всегда, стали политических по два-три человека с бандюгами. А наши за дорогу так ослабли, что эти головорезы за похлебку их уморили бы в два счета. Вот и устроили мы лежачую забастовку. Казаки спешились, ружья сдуру побросали и давай за руки, за ноги тащить. Ну, только этого и ждали. Команду подали, ружья похватали, пальбу устроили. Казаки на конь и в лес, а наши тем более ждать не стали: кто куда…

А дед в дороге заболел…

— Бабуля, а когда будет смешно? — закапризничала я.

— Сейчас и будет, — успокаивает бабушка. — Так вот, дед-то заболел. Жар у него был. А у меня на руках девочки маленькие. Приютила нас бобылка одна на день, а потом и говорит: «Уходи, Евдокея! Слыхала я, солдат прислали, вашего брата ссыльного усмирять идут». Добрая бобылка была. «Бери, — говорит, — корову, а то куда тебе с малыми девками-то?» Так ни за что и отдала.

Вот и пошли мы… Тайга. Дед бредит. День к концу, а он вдруг как захохочет. Я — к нему. А у него аж слезы из глаз, продохнуть не может, даже икать стал, так смеялся. Я сначала испугалась, думала — бред, а потом поняла, да и сама повеселилась.

Представляешь, шли-то мы лесом. Зимой. Снежище. Значит, так: я впереди. Тащу из лапника как бы сани. На них лежит дед, а к ним привязана корова. Ну, а мороз же! Так мы с бобылкой на корову через ноги два тулупа надели и завязали, ноги ей платками обвязали, и на башку платок пуховый, а через платок — рога. А на корове в двух хурджумах, что еще с Кавказа привезли, сидят закутаные Нина и Маруся. Вид у них!..

Бедный дед потом рассказывал, что с полчаса смотрел, думал — бредит, понять не мог — что за зверь за ним идет.

Мы весело хохочем вместе с бабушкой, а потом пьем чай с медом. И я знаю, что утром буду совсем здорова.

Когда это было? Осенью сорок третьего или сорок четвертого? Наверное, я все-таки была еще маленькой, раз путаю даты. А может, виноват был голод? Голод, который длился три года. Голод в мирном, цветущем, солнечном городе, где на каждом углу жарили шашлыки, в чайханах зазывали на душистый янтарный плов, мальчишки-разносчики бегали по улицам, предлагая на все голоса пирожки, конфеты, холодную воду, а базары ломились от прекрасных фруктов и овощей… Цветы, солнце, ароматы…

В сентября стали приезжать блокадные ленинградцы.

Да, Ташкент — это не Ленинград!

В октябре уже была заполнена «Канатчикова дача» (дом сумасшедших), а потом — еще четыре трехэтажных школы. Голодать в блокадном, суровом, фронтовом городе, голодать всем вместе, было куда легче. А тем, кто умер от голода здесь, никто не поставил памятной стелы, по ним не горит Вечный огонь, а ведь им было труднее!

Никогда не забыть этих жутких скрипучих арб, выплывавших, как корабли-привидения, из утреннего тумана. Оборванные, безликие их погонщики страшными крючьями подбирали трупы на улицах, и арбы плыли дальше, увозя свой страшный немой груз, торчащий в разные стороны окоченевшими руками и ногами, как скрюченные ветви саксаула.

А с первыми лучами солнца город наполнялся шумом и выкриками разносчиков: «Мыс дай су!»

И люди не хотели вспоминать, знать, видеть. А те, кому предстояло стать этим «саксаулом», если у них еще доставало сил, — сходили с ума.

Странным городом был Ташкент этих лет. Многоликим.

Там жила Тамара-ханум, великолепная танцовщица, занимавшая восемнадцать комнат в собственном доме-особняке и имевшая тридцать человек прислуги.

Там жил Чои-хан — жирный, наглый тридцатилетний глава всех бандитов, почему-то имевший белый билет и проводивший все вечера в ресторане «Националь». И хотя все всё о нем знали, он оставался на свободе, и по дешевке, за лепешки, покупал себе каждую ночь по девочке.

Но там же был эвакуированный «Ростсельмаш», где люди, похожие на тени, работали по четырнадцать — шестнадцать часов, приближая Победу. Там же был эвакогоспиталь, где от переутомления умирали у операционного стола хирурги, спасая людей.

Там же была Фатима-ханум, которая усыновила четырнадцать беспризорных малышей, потеряв шестерых сыновей, ушедших добровольцами на фронт.

Да, это был очень многоликий город — Ташкент осенью 1944 года.

Самое лучшее место на свете — это площадь Пушкина. Правда, это мое личное мнение.

Сидишь на солнышке, журчит фонтан, а вокруг — весь мир! Столпотворение! Спешат машины и люди, фланируют ожидающие, целуются влюбленные, играют дети, дремлют старушки, сражаются воробьи, клянчат еду у людей голуби. Иногда появляются очень важные и глубокомысленные вороны или выгуливают на поводке своих хозяев умные породистые собаки. Здесь всегда останавливаются туристские автобусы, здесь постоянно водят группы иностранцев, и здесь же, у подножья черного Пушкина, на «квадрате», всегда вьются стаи подростков, точнее, юношей и девушек 16–18 лет.

Они-то и занимают каждый раз мои мысли. Группы их постоянны, иногда попадаются новенькие, но они либо «приживаются», либо быстро «линяют». Что объединяет их? Почему так много свободного времени они тратят на это топтанье и ничегонеделание, пусть даже в таком замечательном месте? Ежедневно до позднего вечера. Что их интересует?

Видимо, подкрадывается старость. Я начинаю, как все старушки, с того, что «мы были не такими». Но это же так естественно, ничто не повторяется, да и мы сделали, что могли, чтобы им было легче, лучше…

Нет! Это старо и пошло!

Что же в них все-таки не так? Смотрю, раздражаюсь, но не нахожу ответа. А ребята, как всегда, толкаются, курят, жую резинку, матерятся или подолгу молчат. Вокруг бурлит, спешит жизнь. Сейчас, когда я сижу на скамеечке, у моих сыновей, в нашей однокомнатной квартирке, идет очередной «бой». Дым, шум, крики! Но это то, ради чего стоит жить. Решается очередная экономическая, политическая или философская проблема. Мальчики, как и их друзья, уже кандидаты наук, но им так же некогда, как и раньше, они захлебываются от недостатка времени. Да и только ли они? Сын моей подруги не выходит из анатомички, дочка другой в двадцать пять лет уже замечательная певица! Сколько возможностей, особенно здесь, в Москве… Откуда же эти стайки грязных, драных, сквернословящих «хиппующих»?

Ведь большинство из них, пожалуй, ни разу не было в тихих залах Пушкинского музея, в консерватории, в театрах, о которых мечтают тысячи ребят с периферии. Да что там — консерватория! Были ли они хоть раз в Кремле? Ведь не в кабаки же они ходят? У них нет денег даже на сигареты, они «стреляют» их у ожидающих. Пока я завожусь в который раз, глядя на них, подходит очередной интуристовский автобус. Компания разворачивается веером в боевой готовности не пропустить чего-нибудь интересного.

Впереди группы туристов идет высокая статная блондинка, дорого и красиво одетая. Ее крупная, соблазнительная фигура в модном брючном костюме просто великолепна! Но какая-то деталь мешает общему впечатлению… Я не успеваю сосредоточиться, так как над моим ухом раздается:

— Во телка!

Это изрыгает, смачно облизывая толстые, еще детские губы с едва заметным пушком над ними, весь угрястый, давно не мытый юнец. Он смотрит на девицу плотоядным взглядом маленьких бесцветных глазок.

— Фирма! — восторженно шепчет другой, худющий, с кадыком, грозящим проткнуть потную кожу длинной тонкой шеи, одетый в какую-то полуженскую кофту, так обтягивающую его ребра, что часть пуговиц на тощем животе поотлетала и видно бледное синеватое тало (а на улице август!). Старенькие джинсы оборваны и не везде заплатаны, а над карманом рубашки висит на ржавой английской булавке больше дюжины маленьких булавочек (может, это украшение?).

Девушка, очень толстая, на коротеньких ножках, в ярко-розовых грязных, из подкладочного шелка брюках, очень модных босоножках на тоже давно не мытых, но с малиновыми ногтями ногах, в немыслимой полосатой красно-оранжево-зеленой кофте, ярко и грубо накрашенная, запускает пятерни в свои роскошные черные длинные волосы и нарочито сиплым голосом гудит:

— Мне б ее ножки, вы б меня все …! — и гнусно матерится.

Бедный Пушкин! Сколько прекрасных слов о любви завещал он людям! И именно здесь, у подножия его памятника, девичьи, еще детские губы изрыгают такое!

Красивая, явно старше их всех девушка, изысканно и модно одетая, смотрит на проходящую мимо иностранку оценивающим взглядом и сразу замечает то, от чего они отвлекли меня:

— Сумочка не спортивная, — небрежно и брезгливо замечает она. А потом добавляет: — mauvais ton!

Но это не из желания порисоваться. Я давно заметила: девочка прекрасно говорит не только по-французски, легко вступая в беседы со всеми иностранцами — и англичанами, и немцами, и шведами. Запомнилась она мне с того момента, когда два испанца, отставшие от экскурсовода, пыталась чего-то добиться от ничего не понимающего и потеющего от беспомощности молоденького милиционера. Она грациозной походкой (ну прямо танцовщица!) подошла к ним и на прекрасном испанском объяснила все, что надо, осчастливленным туристам.

Что связывает ее с этими немытыми юнцами? Где ее родители?

Два вечно паясничающих мальчишки, один — сытый, холеный, огромный армянин, второй — хрупкий маленький еврей, тут же бросились под ноги иностранке, что-то дико и звонко вереща. Девушка от неожиданности отпрянула в сторону, а они начали счастливо и утробно ржать, кривляясь и хватаясь то за голову, то за животы.

— Я б за эти «адидасы» даже Кривому отдалась, — не спуская глаз с ног иностранки, искренне, как в бреду, шепчет девушка с раскрашенными голубым и зеленым глазами, в которых стоят слезы отчаяния о несбыточной месте: иметь «адидасы».

Дремавшая рядом со мной интеллигентная старушка в шляпке и с ридикюлем проснулась и с отвращением шепчет:

— Боже мой, за что боролись, за что гибли, чего добились?

Странно, я с ней согласна и не согласна. Ведь и мы, да и она тоже в молодости хотели быть модными и красивыми. Так чем же они так не похожи на нас?..

Сидящая с другой стороны от меня тридцатилетняя элегантная «совслужащая», которая до этого, пользуясь свободными десятью — пятнадцатью минутами, вместе со своей приятельницей, закрыв глаза, подставила свое напомаженное лицо под лучи летнего солнца, широко открытыми теперь глазами смотрит на интуристку и осевшим от волнения голосом произносит:

— Посмотри на сумочку, одна цепь, что через плечо… Ведь это же серебро! В ней же килограмма два! Ты представляешь, сколько она стоит?!

Приятельница, сидевшая до этого с застывшим казенным лицом, открывает сначала глаза, а затем и рот, она перестает следить за лицом (чтобы не было морщин!) и становится милой-милой простушкой: И если бы она сунула еще и палец в ротик, я бы на месте любого мужчины не смогла бы удержаться от желания поцеловать ее. Наверное, в детстве она была очаровательным ребенком!

Я отрываюсь от моих «юных друзей» и смотрю на иностранку: что там за сумочка, от которой пересыхает в горле? Смотрю и чувствую, что у меня не только горло пересыхает, но и мое бедное больное сердце, которое я так старательно выгуливаю по часу в день на бульваре, готово разлететься на части…

Мерно покачиваясь на могучем бедре блондинки, висит на тяжелой красивой цепи изящная продолговатая сумочка, отделанная серебром. На темной тончайшей коже, из которой она сделана, могучий орел распростер свой крылья…

В глазах темнеет, а в ушах звенит мелодия давно забытой песенки:

Туман слабеет, сквозь закрытые веки невольно, предательски скатываются слезы.

Яркий летний день на черноморском пляже. Мишка во все своей двадцатилетней красе. Правда, современные мальчики и девочки прыснули бы со смеха, глядя на его «семейные» трусы, но зато сам Мишка всегда и у всех вызывал восторг. Высоченный, пышноволосый и улыбчивый, он был похож на доброго великана в молодости. На всю ширину его атлетической, мальчишески чистой груди огромный орел распростер свои крылья и несся над пеной морской, унося в когтях красавицу русалку, за которой, сливаясь с волнами (до самых «семейных» трусов), лились золотым потоком ее длиннющие волосы. Наколка была уникальной. Привез её Мишка на себе из кругосветки, вместе с жесточайшим взысканием, но зато она стала заветной мечтой всех ребят и темой для вздохов девчонок.

— Zum Andenken, — бросила эсэсовка, уходя из комнаты, непонятную тогда ему фразу, запомнившуюся на всю жизнь. — Zum Andenken, — и, пьяно хохотнув, она ушла, сжимая в руке кусок окровавленной кожи, которую срезала не очень острым, обычным ножом с груди матроса, лежавшего на полу комнаты, измученного пытками, истекающего кровью.

Миша был не первым и не последним. Уникальные сувениры из концлагерей текли в Германию.

Недаром немцы побывали на берегах Черного моря. Милые сувениры из ракушек, которые раньше увозили «на память» отдыхающие, навели их на оригинальные мысли.

Чинные отцы семейства, любящие мужья, влюбленные женихи слали уникальные сувениры германским женщинам.

— Zum Andenken! — сердечко из розовых, покрытых лаком ноготков ребенка.

— Zum Andenken! — рамка из изумительной формы ногтей.

— Zum Andenken! — подушечка для иголок в обрамлении белоснежных зубов.

— Zum Andenken! — сумочка из татуированной кожи.

И, конечно, незачем знать сентиментальной фрау, что все это срывается с живых людей во время пыток. Зачем знать нежным матерям и невинным девушкам Рейха, что по волоску выдергивают волосы из бороды людям, доводя их до умопомешательства?

— Zum Andenken! — плетеные кашпо, занавески, абажуры из человеческих волос.

— Zum Andenken! — искусственные цветы из детской кожи.

— Zum Andenken! — крестики из косточек новорожденных

В Ташкенте, куда Мишка приехал на побывку к бабушке в то предвоенное лето, он разбил все девчоночьи сердца. Каждая хотела быть красивее и наряднее всех, чтобы он бросил на нее благосклонный взгляд, а наши парни все без исключения хотели походить на Мишку. Даже пижон и блатяга Борька-Блин, гроза всего квартала, в своей «американке» (клетчатой кепке с кожаной кнопкой, которую он носил даже в июньский зной), поблек, выцвел, и его изумительно прицельные плевки сквозь зубы утратили всю свою неповторимость в сравнении с Мишкиным «лирическим свистом». Свистел он мастерски! Мог исполнить любой мотив и под собственный аккомпанемент так лихо бил чечетку, что даже его бабушка «из бывших» позволяла ему это «неприличное занятие — танцевать на улице».

На какие ухищрения мы ни пускались, отправляясь вечером на танцплощадку! Все шло в ход: и теткина губная помада, и мамины туфли на каблуках (надетые, естественно, без её ведома), и бабушкин носовой платочек с кружевами. Ох, как хотелось нам быть нарядными!

— Бессовестные свистушки, — шипела нам вслед Мишкина бабушка, встряхивая седыми буклями, — вешаются на шею мальчику!

— Девчонки! На губах молоко не обсохло, а как себя ведут, — зло пыхтела толстенная, молодящаяся, с ярко-бордовыми волосами, покрашенными красным стрептоцидом, кассирша танцплощадки — дама лет под сорок. — Этим только волю дай, порядочным женщинам и мужчин не оставят!

Играл духовой оркестр. Редкие фонари в аллеях парка превращали ночь в нечто нереальное. Едва освещенные деревья казались непроходимой чащей, листва была, как декорация театра. Из тени выныривали и вновь исчезали люди, а здесь, на танцплощадке, на этом пятачке с ярко-голубой раковиной, внутри которой укрывался оркестр, сияли лампочки, стайками, хихикая и бросая кокетливые взгляды, перепархивали девчонки, стояли группами или по двое «старушки» (девушки лет двадцати — двадцати пяти), на низеньком заборчике висели женщины и заглядывали в щели любопытные глазенки детей. Мужчины всегда собирались в одном углу. Звездой первой величины казался нам среди них Мишка. Заняв законное место Блина, слева от входа, широко расправив грудь (со специально расстегнутой рубашкой), он играл мышцами, и орел оживал, а волосы девушки вздрагивали у него на животе.

— Безобразник, еще штаны расстегни! — орала на него кассирша, но Мишка игнорировал ее, а мы понимали, что это она от злости, что он на нее не смотрит.

поет певица на маленькой эстраде, мы «открываем» фокстрот (естественно, девчонка с девчонкой) и видим, как на площадку входит Люба. Первая красавица нашего квартала. Сам Блин не решатся ее провожать, он только заигрывает. На белой в сборках блузке значки ворошиловского стрелка, ГТО I-й ступени и, недосягаемая мечта девчонок (мы все считаемся маленькими), — голубой раскрытый парашют. Да, наша Любушка парашютистка, и радистка, и испанский учит, и косы у нее самые длинные, и вообще она счастливее нас всех: ей уже исполнилось девятнадцать лет! Но!.. И наша гордая недотрога Любушка оказалась бессильной перед этими могучими орлиными крыльями: на мизинце у Любушки ярким огнем сияет стеклышко в новом колечке. И идет она мимо Мишки, далеко отставив пальчик, чтобы заметил гордый матрос это специально для него надетое украшение. Но Мишка смотрит не на колечко, а на ее тугие длинные косы и не может оторвать взгляда…

Люба, Любушка! Через год ты вернулась с фронта, куда ушла добровольцем, уже не только без кос, но и без грудей, вырезанных во время пыток. Партизаны освободили ночью свою радистку, точнее то, что от нее осталось… А в госпитале она узнала, что к тому же и беременна. В первый день, когда ей врач позволил встать с постели, она повесилась в душевой.

Вернулся живым с войны к своей совсем одряхлевшей и почему-то ставшей доброй бабушке и Мишка. Худой, едва стоящий на костылях, какой-то ссохшийся и вроде ставший ниже ростом, с редкими седыми волосами. А на месте его уникальной наколки — осталось… Zum Andenken!

Да, этого никогда не забудешь.

Борька-Блин, каким-то странным образом так и не попавший на фронт и даже нигде не работавший все это время, увидав Мишку издали, гордо сплюнул окурок американской сигареты, еще глубже засунул руки в «клеша» и, победно задрав голову, понес свой моднейший, до дикости яркий и широкий галстук навстречу бывшему сопернику, выглядевшему теперь таким невзрачным и жалким.

Уже почти поравнявшись с матросом и приготовив свой коронный плевок на носок ботинка соперника, он вдруг увидел его глаза и, как бы наткнувшись на невидимое препятствие, сник, вытащил руки из карманов и нырнул на другую сторону улицы.

Вот оно! Во мне возникает давно забытое чувство бойца. Хоть и считали нас маленькими, но на долю тех, кто стал добровольцами, войны достало. И так захотелось подарить это чувство бойцовской силы, незабываемой ненависти, радости жизни — всю полноту и счастье доставшегося на долю нам, оставшимся в живых, этим заблудившимся в самом центре Москвы «хиппующим» беспризорникам, что даже сердце защемило. Ведь они никому не нужны, эти «лишние» дети занятых родителей…

Громкий щелчок ридикюля моей соседки заставил меня оглянуться. Старушка вытащила платочек с кружевами и незаметно старалась промокнуть им глаза, полные слез. Я проследила за ее взглядом. Тоненькая, голенастая девушка с распущенными волосами, никого не видя, протянув вперед руки и раскрыв как для поцелуя губы, летела, почти не касаясь земли, а навстречу ей, вынырнув из подземного перехода, с тюльпанами в одной и кейсом в другой руке спешил юноша. Люди невольно расступались, давая им дорогу. И вот они вместе! Парень не сводит с нее глаз, а руки заняты… Это длится всего мгновенье. Он неумело сует ей в руки цветы, бросает «модерный» кейс, и они замирают в поцелуе.

— Вот бы моей дочке так… — мечтательно говорит командировочный, за минуту перед тем сидевший в дикой позе, чтобы лучше видеть ноги сидящих напротив женщин. Лицо у него становится добрым и светлым. Старушка засовывает платочек в свой ридикюль. Может быть, летнее солнце было виновато в ее слезинках, а может быть, она вспомнила свою молодость?

— Давай, давай, старик, пока время есть! — добродушно усмехается совсем юный папаша с коляской, в которой спит карапуз, и с конспектами по физике, которые он только что читал.

Девчонки с «квадрата» смотрят молча, с завистливой тоской, а смущенные мальчишки отворачиваются.

Влюбленные поднимают кейс и, не размыкая рук, идут, обнявшись, куда глаза глядят. Через мгновение они растворяются в толпе.

Небо синее-синее. Над фонтаном образовалась радуга. Тихо шелестят листья деревьев. На голове Александра Сергеевича сидит голубь. Самое лучшее место в мире — это площадь Пушкина! Хотя это сугубо мое личное мнение.

За широким окном старого московского дома привычно мерцает неоновая реклама. Зеленый абажур торшера, оставляя в полумраке большую уютную комнату, желтым пятном освещает мягкое кресло, в котором я вяжу, погруженная в свои мысли.

Лиловые астры источают горький аромат ушедшей осени, успокаивающе мигает электрокамин, привычно звучит приглушенный телевизор. «Мальчики», как я зову своего мужа и уже взрослых сыновей, с интересом смотрят передачу.

— Мама, мама, смотри! — неожиданно громко кричат они все сразу. Я поднимаю голову.

На экране телевизора элегантный седовласый мужчина в форме американских ВВС идет по дорожке, обсаженной розами. Камера скользит по его фигуре. Крупный план. Лицо. С экрана смотрят злые, черные глаза маньяка.

— Кошмар какой-то, бандюга, а не ученый! — тихо говорит муж, и я чувствую, что ребята, как всегда, с ним согласны.

Такие глаза невозможно забыть! Я узнала их мгновенно, хоть со дня, точнее, вечера, нашей последней встречи минуло почти сорок лет.

Так вот где вы теперь, доктор!

Отечные мешки вокруг глаз и складки на щеках выдавали его возраст, но фигура все еще была худощавой и стройной.

— Ведущий специалист по сверхнизким температурам… — звучал тем временем голос диктора, а меня бил озноб.

Доктор Фран, нацистский преступник, приговоренный в Нюрнберге к повешению, не обремененный темными очками, не скрывающий ни своих страшных глаз, ни фамилии, ни рода деятельности, ни места жительства, спокойно шел между рядами цветущих роз.

— Гражданин Соединенных Штатов, знаменитый специалист в исследовании влияния сверхнизких температур на организм человека, сотрудник Центра Космических исследований, миллионер… — продолжал диктор, а я была уже в далеком сорок пятом.

Как мало подчас мы знаем о своих знакомых! И как доверчиво считаем малознакомых воспитанных людей своими друзьями.

Впервые судьба свела меня с доктором летом 1945 года.

С наступлением темноты из всех щелей разрушенной Варшавы выползали всякие подонки и держали в страхе жителей города. Комсомольцы и солдаты все ночи патрулировали улицы. С одной из таких групп теплым поздним майским вечером шагала я по Маршалковской улице. В бархатном небе ярко мигали звезды, и если смотреть только вверх, в небо, так, чтобы не было видно окружающих улицу руин, то можно было себе представить… Но в тот раз «представить себе» ничего не удалось: раздались сухие щелчки выстрелов. Кто-то застонал, чьи-то тени метнулись в развалины.

Привычно разделившись, мы вдвоем кинулись к раненому, а трое наших товарищей бросились за стрелявшими.

На тротуаре скорчившись, обхватив руками живот, лежал человек. Он был жив. Пока жив. Из-за поворота дороги показался свет фар. Не раздумывая, я рванулась наперерез. Тормоза противно засвистели и свирепый, рокочущий бас на плохом польском языке злобно выругался, распахивая дверцу.

Выхватив пистолет, я решительно двинулась к нему, требуя срочно доставить раненого в госпиталь. И совсем уж неожиданно этот грозно рычащий высоченный человек вдруг весело расхохотался, глядя на меня сверху вниз. На какое-то мгновенье я опешила. Хорошо тренированная, владеющая джиу-джитсу, я стреляла лучше всех в нашей группе, и друзья давно уже забыли и о моих шестнадцати годах, и о сорока килограммах веса, и даже перестали замечать, что я девчонка. Меня охотно брали на самые ответственные вылазки наравне с обстрелянными ребятами, за плечами которых были годы партизанской борьбы или подполья.

Но двухметровому мужчине, впервые меня увидевшему, я очевидно и вправду должна была показаться пигалицей с косичками. Так же неожиданно, как только что рассмеялся, он погасил смех и жестким деловым тоном сказал:

— Я доктор Джеймс, служащий Посольства. Где раненый?

Когда мы добрались до госпиталя, раненый был уже без сознания. Хирург только что уехал домой. В этой безвыходной ситуации мой новый знакомый просто, как что-то само собой разумеющееся, предложил сам сделать операцию раненому.

— Только мне нужен будет донор, — предупредил он. По счастью у меня та группа крови, которая годится всем. Это я знала еще по своей работе в госпитале, где мне очень часто приходилось выступать в той роли, которая была сейчас необходима. Так я оказалась на соседнем столе в операционной.

Работал доктор фантастически. Я могла это оценить, так как за два военных года, проведенных в хирургическом отделении эвакогоспиталя, видела многих хирургов.

Когда я, пошатываясь, вышла из операционной, доктор уверенно взял меня под руку, направляясь к своей машине.

— А теперь, милая девочка, я отвезу вас поужинать. Мне пришлось выкачать из вас слишком много крови, и вам необходимо немедленно поесть.

Его властная рука и не терпящий возражения тон подействовали на меня, как на скакуна удар хлыста: я резко дернулась в сторону. В голове зазвенело, и на меня навалилось что-то огромное и темное.

Очнулась я на руках доктора Джеймса. Он нежно и уверенно держал меня, как нечто невесомое.

— Милая девочка, я вас, кажется, напугал? Успокойтесь. Я отвезу вас домой, но прежде должен вас накормить и убедиться, что вы в полном порядке.

Его голос был так убедителен и нежен, то, что он говорил, было бесспорно разумно, слабость застилала мне глаза туманом, на руках у него я себя чувствовала маленькой и защищенной, не хотелось ни думать, ни сопротивляться.

Когда его машина остановилась у входа в подвальчик, дождь, неизвестно откуда взявшийся, лил так, как льет только в мае. Пузыри на мостовой вздувались и лопались. Из развалин на шоссе текли целые реки воды, небо разрывали молнии, и гром напоминал еще не забытые залпы орудий.

В разрушенных домах и подвалах старой Варшавы в то лето, как грибы после дождя, расплодились «склепикажи». Это были мелкие хозяйчики, наживающиеся на чужом горе. Всюду они расчищали чудом уцелевшие комнаты и подвалы, превращая их в магазинчики, продуктовые лавочки, кафе и несметное количество ночных кабачков, где за солидную плату валютой или золотом можно было не только поесть и выпить…

На крутой, плохо освещенной лестнице, ведущей вниз, мы столкнулись с сильно подвыпившим человеком. Раскинув руки и перегородив все пространство, он, тупо ухмыляясь, смотрел, как я спускаюсь, и заплетающимся языком пел похабную песню. Рука привычно скользнула в карман за моим боевым другом. Но пьяница вдруг как-то странно замотал головой, замычал, опустил руки и вжался в стенку.

— Идите, не бойтесь, милая девочка. Он уже долго никого не обидит, — мягко пообещал надо мной добрый бас. Я удивленно оглянулась на доктора, спускавшегося за мной по лестнице.

— Мой папа был гипнотизером в цирке, — сказал он со странным выражением, то ли шутя, то ли серьезно.

Потом я не раз вспоминала этот вечер. Сколько ему было тогда лет? Тридцать пять? Сорок?

С точки зрения моих шестнадцати он казался мне почти стариком. Темные очки закрывали глаза. Красивый. Бесспорно талантливый хирург… Война только кончилась, и спросить, почему он даже во время операции не снял очки, а только попросил усилить свет, я не решалась. Главное, что он видит, думала я, а все остальное — ерунда. Сколько людей осталось без рук, без ног… И те, кто остался в живых, имели право не отвечать на такие вопросы.

Заведение, в которое мы попали, было похоже как брат-близнец на все ему подобные. Мы не раз, патрулируя ночной город, вытаскивали из них драчунов и громил. Небольшой, плохо освещенный зал. Стены «под шубу» с битыми кусочками зеркала. Вертящийся шар под потолком — тоже из мелких зеркальных осколков. Блики шара вспыхивают на стенах. Около десятка столиков на двоих. В глубине зала стойка, за ней стена, уставленная бутылками. Дым, худющий старик-скрипач, духота и запах кухни.

Столики все были заняты. Подоспевший к нам человек, совмещающий обязанности вышибалы и метрдотеля, подобострастно выслушал что-то сказанное ему доктором и исчез. Вместо него из почти невидимой двери в стене показался солидный седовласый официант в черном фраке с бабочкой. Поклонившись, он распахнул дверь, из которой только что появился, и боком-боком впереди нас повел по узкому, но ярко освещенному коридору, застеленному дорогой ковровой дорожкой. Это было что-то неожиданное. Моя слабость испарилась, и я сжалась, подобно пружине, как всегда в минуты опасности.

Свернув пару раз и спустившись по лестнице еще ниже, мы очутились в светлом, просторном холле. На затянутых светлым шелком стенах висели кашпо с искусственными цветами, с потолка сияла хрусталем люстра, по стенам стояли мягкие кресла, в которых мы с удовольствием расположились. Мой спутник был на редкость молчалив. Из дверей напротив лилась мягкая музыка. Через несколько минут нас пригласили в зал. Золотая лепнина потолка, расписанного сизо-розовыми амурами, переходила в дальнем конце зала, где находилась небольшая сцена, в замысловатые пальмы из папье-маше на которых висели грозди фруктов и восседали обезьяны. Назвать такое произведением искусства было трудно, но, видимо, хозяина и постоянных клиентов это удовлетворяло. Белоснежные скатерти, зеркала и вишневые бархатные занавески на несуществующих окнах завершали интерьер. Как и следовало приличному ресторану, правая сторона состояла из закрытых таким же бархатом «кабинетов», в один из которых нас привел очень важный метрдотель. В зале бесшумно скользили официанты, на маленькой сцене играл оркестр. После выстрелов, операции, потери крови это было почти раем.

Меню нам не предлагали. Видимо, доктор был своим человеком, и он только попросил, чтобы к ужину добавили чашку крепкого бульона и плитку шоколада. Часа в три ночи, когда публика расходилась, он заказал танго.

— Ну как, милая девочка, — спросил он, — мы уже можем танцевать?

Я легко поднялась. Его постоянное «милая девочка» не раздражало. Каждый раз оно звучало по-новому. Танцевал Джеймс изумительно.

Домой он отвез меня уже под утро, и только после звонка из госпиталя, когда меня поблагодарили за доктора, я вспомнила, что мы не обменялась адресами.

Спустя месяц мы встретились с ним на праздничном ужине в Посольстве. Джеймс поздоровался со мной, ни о чем не спросив и не удивившись моему присутствию.

Прошло два долгих послевоенных года. Поздней осенью сорок седьмого Варшава все еще была не вся расчищена и восстановлена. Постоянные убийства, голод, недостаток воды, топлива, отсутствие электричества… Город продолжал сражаться за мирную жизнь. Но в этом водовороте крови, напряжения и безмерной усталости было одно необыкновенное место, где я отдыхала: это было Посольство.

Переступив порог двухэтажного серого казарменного вида здания, окруженного забором с проволокой наверху и автоматическими железными воротами, я попадала в сказку. И, несмотря на то, что приходила я туда не в гости, не для собственного удовольствия и даже знала, что населяют этот дом не положительные герои Голсуорси, а профессиональные дипломаты, со всеми из этого истекающими последствиями, я все равно радовалась каждой встрече с этим домом.

Парадную лестницу, ведущую в зал на втором этаже, всю залитую ярким светом, эту беломраморную в бронзе, скульптуре и малиновом ковре красавицу, охранял массивный, респектабельный, похожий на доброго дрессированного медведя, одетого в ливрею, швейцар.

Огромный, нежно-кремовый зал с золотым паркетом, натертым натуральным воском и блестевшим так, что зеркала на стенах в золотой лепнине не могли соперничать с ним своей хрустальной прозрачностью. Паркет дивного рисунка, который во время танцев (а в зале легко умещалось до ста танцующих пар) разогревался под ногами и источал запах меда. В зеркальный пол смотрелся, отражаясь в нем, потолок, затянутый темно-синим шелком с яркими ткаными золотом звездами. Когда зажигались сотни ламп в настенных бронзово-кружевных бра и весь свет переливался и отражался в зеркалах и паркете, неосвещенный потолок улетал ввысь и казалось, что его нет, а над головой темно-синее небо в мерцающих звездах и оттуда, с этого неба льется музыка.

Дальше шла столовая. Она была скорее вымыслом волшебника. Белоснежная скатерть и спинки стульев, лиловые атласные сиденья которых перекликались с лиловыми бантами на скатерти, сиреневые занавески и ковры, и все это в ослепительном свете множества хрустальных бра и огромной люстры в начале обеда и в колеблющемся свете свечей в серебряных шандалах и подсвечниках во время десерта. Осенью столовая утопала в желтых и сиренево-лиловых хризантемах. Они были всюду: в вазах, корзинах, серебряных чашах! Их горьковатый аромат смешивался с полумраком и живым теплом свечей, навевая дивные грезы. А сервировка стола! Десятки серебряных вилок, ножей, ножичков, ложек и ложечек. Целый строй хрустальных бокалов и рюмок, которые сами по себе были произведениями искусства не менее ценными и старинными, чем натюрморты и вазы, украшавшие столовую.

А дальше шли гостиные, холлы, крохотные, как бонбоньерки, комнатки, все в цветах, картинах, безделушках, коврах…

А зимний сад! Это диво среди руин войны и серой промозглости осени. Я была влюблена в этот кусочек вселенной и мечтала, как мечтают дети о явно несбыточном, но очень желанном, что, «когда я буду большая», я свой дом превращу в такой сад и буду там жить. Это небольшое по размерам помещение располагалось тремя ярусами. На противоположном входу конце, под самым потолком, огражденные невидимой снизу сеткой, помещались в экзотической, цветущей зелени всевозможные яркие, звонкоголосые птицы. Там же, в этом царстве птиц, стояла бронзовая статуя девушки, льющей из опущенного кувшина воду. Вода стекала каскадами все ниже и ниже, образуя второй ярус, сплошь заросший цветами. Их дурманящий, пряный аромат пьянил и кружил голову. Крошечые озерца, вода из которых с мерным, тихим журчанием лилась из одного в другое, оканчивались внизу, у самого входа, небольшим бассейном неправильной формы, в котором плавали золотые рыбки и цвели белые, розовые и лиловые водные лилии. Заросли какой-то серебристой травки с островками фиалок переходили естественно и незаметно в зеленоватый пушистый ковер, на котором, как экзотические огромные цветы причудливой формы, лежали шелковые подушки. На них можно было лежать часами, глядя на рыбок или вьющиеся растения, слушая гомон птиц, и мечтать обо всем на свете под мерное журчание воды.

Чудесный, роскошный дом! Но он был всего лишь достойной рамой для того общества, которое собиралось в нем. Во всяком случае мне тогда так казалось, несмотря на то, что я уже многое знала о них. Холеные, воспитанные, внимательные и почтительные, в меру веселые и всегда элегантные, не позволяющие себе ни одного хмурого взгляда, ни одной резкой или громко высказанной реплики. А уж если вы были их гостем, то все естественно и неназойливо старались, чтобы и вам с ними было так же хорошо, как и им самим. Ну, а в случае же какой-нибудь оплошности с вашей стороны ее никто не замечал: оплошности просто не было. Вот и все.

Да, поверить, что все это было отточенным мастерством, искусством профессионалов, мне очень не хотелось.

Сама хозяйка этого дома, уже немолодая, но все еще стройная, подвижная дама, всегда изысканно одетая, никогда не выходила к гостям дважды в одном туалете. Единственным, что она позволяла себе надевать ежегодно в годовщину своей свадьбы, было изумрудное колье, подаренное ей мужем тридцать лет назад. «День свадьбы» был самым большим праздником в этом доме. Любящие супруги постоянно стремились друг к другу. Он нежно гладил её холеные, в дорогих перстнях руки, и они смотрели на окружающих их гостей, как молодые, бесконечно влюбленные, но при этом хорошо воспитанные люди, которые, конечно же, рады тому, что к ним пришли все эти милые гости, но в глубине души мечтают остаться одни. И только грустные глаза любящей жены иной раз настораживали, а чрезмерное внимание мужа наводило на грустные мысли.

Ближайшая подруга хозяйки — жена доктора посольства — была почти что юной. Не женщина, а статуэтка с такими длинными, густыми и слегка вьющимися волосами, что они могли бы быть и одеждой и украшением. Она это прекрасно сознавала и всегда надевала на себя самый минимум и несколько ярких гребней, еще больше оттенявших необычайную красоту её волос. Мужчины откровенно любовались этим золотым чудом, а женщины были снисходительны к ней: уж очень она была мила и наивна — почти ребенок.

Сам доктор, мой добрый знакомый, резко выделялся среди мужчин, посещавших посольство. Джентльмен с манерами лорда и фигурой ковбоя, облитой черным фраком, всегда в темных очках, он был разительно противоречив. Доктор страстно любил танцевать, но танцевал всегда с двумя постоянными партнершами, и если их не было, то он весь вечер сидел в зимнем саду. Работал он с упоением, не замечая времени и усталости, но потом исчезал на недели в неизвестном направлении. Но самым необыкновенным был голос доктора. Редкого тембра бас, который постоянно менялся и мог быть сухим, резким, как выстрел, рокочущим, как дальние раскаты уставшего грома, нежным, укутывающим, как туман… Интонации его были безграничны и непостижимы. Да и отношение его к окружающим было так переменчиво, что он для всех дам был не только загадкой, но и постоянной неожиданностью. Мужчин он подавлял, и редко кто из них решался с ним на продолжительную беседу.

Пани Ванда — жена прокурора, была «роковой женщиной». Мужчины побаивались её, но изо всех сил старались привлечь к себе внимание Ванды, а женщины ненавидели её.

Стройная, высокая, с несколько крупноватым бюстом и тонкой талией, она гордо несла свою изящную головку с гривой черных, с металлическим блеском, гладких волос, старательно собранных в узел на затылке. Но шпильки были не в ладах с её волосами: они падали и терялись, а вырвавшиеся из плена волосы волной рассыпались по плечам. Она снова зло и туго стягивала их на затылке, грациозно откинув назад голову, не ища зеркал, привычно втыкала в них очередную порцию шпилек, которыми были забиты карманы ее мужа. При этом ее руки, как две змеи, закидывались на затылок, а потом плавно опускались. Это были руки царицы: гибкие, всегда затянутые по самые запястья длинными узкими рукавами, они дразнили окружающих своей гибкостью и мраморной белизной безупречных кистей. Она никогда не носила украшений. Только две жемчужины на тонких платиновых цепочках свисали с ее крохотных открытых ушек и терялись на фоне живой жемчужной белизны ее кожи. Длинная гибкая шея и классической формы плечи, окруженные темной тканью, светились каким-то внутренним светом, как фарфоровый абажур, и приковывали к себе все взгляды. Печальные серые глаза миндалевидной формы всегда прятались под длинными черными ресницами и теплели только при приближении ее мужа.

Ее муж, апоплексически красный старик, потный, задыхающийся, всегда засыпающий свои брюки и все вокруг пеплом сигарет, так резко контрастировал с молодой красавицей женой, что я долго не верила в искренность их отношений. Ванда постоянно и неприметно опекала его: следила за падающим с сигарет пеплом, за пуговицами, вечно отлетающими или расстегивающимися, галстуком, не желавшим лежать посередине его огромного живота, количеством пива, им поглощаемого, и таблетками, которые надо было пить вовремя. Он отвечал на ее заботу извиняющейся улыбкой и так внимательно наблюдал за каждым ее шагом, как только может нежно любящий отец следить за своим смертельно больным ребенком.

Маленькая старушка с болонкой, всегда одетая по последней моде, бабушка секретаря посольства, была особенно мила. Слушать её доставляло истинное удовольствие. Совершенно неожиданно для посвященных она заявляла, что была близкой подругой одной из дочерей К. Маркса, а потом, без всякого перехода, начинала с жаром утверждать, что только собаки достойны любви. Она прожила долгую и очень интересную жизнь. В юности увлекалась марксизмом, вступила в Коммунистическую партию, была представителем Коминтерна в Советском Союзе, с 1936 года воевала в Испании. А потом было долгое и трудное возвращение домой, где ее ждали могилы детей и долгие поиски единственного внука…

В тот холодный, дождливый осенний вечер 1947 года, в очередной «День свадьбы», в Посольстве собралось особенно много гостей. Рядом с изыскано и дорого одетыми служащими посольства приглашенные местные дамы, разряженные в яркие, с пестрыми крупными цветами панбархатные платья, со слишком откровенными декольте, вычурными прическами и искусственными украшениями, казались нелепыми и чужими на фоне строгой цветовой гаммы убранства посольства, а мужчины в черных фраках чувствовали себя намного скованнее, чем ливрейные лакеи, обносившие присутствующих мороженым и напитками.

Хозяйка дома, в изящном платье, отделанном мехом, удачно оттеняющем ее уникальное изумрудное колье, грациозно скользила среди ярких дам, кому-то кивая, кого-то представляя друг другу.

Меня не интересовала эта шумная разношерстная толпа. Доктора, с которым я так любила танцевать, еще не было, и мы с бабушкой уединились в зимнем саду, где, как ни странно, не оказалось никого, кроме нас.

Слушая интереснейшие рассказы старушки, я не замечала, как летело время.

В дверях появился доктор.

— Я знал, что именно здесь найду вас, милая девочка, — его голос был и уверенным, и радостным, — но не думал, что в такой компании (они явно терпеть не могли друг друга).

Склонившись в нарочито учтивом поклоне, он поцеловал руку старушке, брезгливо оттопырившей при этом губу, и попросил разрешения увести меня на танец.

И опять этот непререкаемый, уверенный тон и властная рука… Уже больше двух лет я знала это человека, и каждый раз от прикосновения его сильных и нежных рук испытывала одинаковое чувство…

Страстные, ритмичные звуки «La Cumparsita» наполняли кремовый зал. Это танго я особенно любила.

Легко и упоительно было танцевать с ним. Немолодой мужчина с телом юноши, он танцевал страстно и очень профессионально. Я часто думала о том, что он мог бы быть танцовщиком в балете. Но не это было главным. Очутившись в его руках, я переставала ощущать себя. Я становилась его тенью, продолжением его самого, с легкостью повторяя все движения, хотя понятия не имела о тех сложных па, которые он делал, да и после я едва ли могла бы воспроизвести их. Ощущение это можно было сравнить лишь с детским сном, когда так легко и просто отрываешься от земли и летишь, летишь… В таком безумном упоении я летела в танце, почти падая на пол, когда он откидывал меня, и мгновенно распрямляясь в резких, отточенных движениях. Обычно когда мы с доктором танцевали танго, остальные пары постепенно отходили к стенкам, оставляя нас одних в огромном зале. Музыка смолкала, когда в последнем па, уронив меня на свое колено, он резко выпрямлялся, поднимая меня очень сильной рукой, и бережно ставил на ноги. Какое-то время, пока нам аплодировали, я находилась как бы в состоянии наркоза или опьянения, а потом шла, поддерживаемая им, нетвердыми шагами по скользкому паркету к ближайшему креслу.

Так было и в этот раз. Последний резкий бросок. Я коснулась волосами паркета, а со склонившегося надо мной доктора неожиданно соскользнули и упали на пол его темные очки.

Я отрезвела мгновенно: на меня смотрели черные, горящие глаза маньяка! Это было так неожиданно, так не вязалось с доктором, что я мгновенно распрямилась, как пружина. Доктор как-то дико огляделся вокруг, будто бы ослепленный светом, и резко нагнулся, чтобы поднять очки… Все это длилось считанные секунды, но именно в тот момент раздался дикий, нечеловеческий крик!

На золотом полу роскошного зала билась в истерике пани Ванда. Ее черные волосы разлетелись траурным ореолом вокруг помертвевшего лица. Руки вскинулись над головой, застежки на запястьях лопнули, и на впервые обнаженной руке пани Ванды глазам всех присутствующих открылись два жутких лагерных клейма…

Все это было так неожиданно, что люди замерли на своих местах потрясенные. И то, что доктор, забыв про свои очки, подхватил Ванду на руки и стремительно вышел с ней из зала, всем показалось логичным и естественным.

Общество быстро обрело свою обычную респектабельность. Хозяйка извинилась, золотоволосая докторша продолжала флиртовать с самым красивым офицером, не подозревая, что уже никогда больше не увидит своего мужа.

Музыка еще не начала играть, когда спустя минут пятнадцать в зал пошатываясь вошла Ванда — смертельно бледная, с синими, трясущимися губами. Все оглянулись на ее ставший глухим и хриплым голос:

— Извините, господа, я вынуждена была вызвать полицию… Дело в том… — голос ее сорвался, она качнулась, но, сделав над собой видимое усилие, договорила: — доктор Джеймс… Это вымышленная фамилия… Этот человек приговорен в Нюрнберге к повешению… Заочно… Он нацистский преступник: доктор Фран. — Она снова качнулась, но ее муж и еще несколько мужчин уже бросились к ней.

Нюрнбергский процесс кончился только год назад и имена таких матерых преступников, как Фран, успевших скрыться, были у всех в памяти.

С юной докторшей стало дурно. Гости спешно расходились. Посол куда-то звонил, плечом нелепо прижимая трубку к уху, судорожно сжимая руками руки своей супруги, будто боясь, что и она тоже может исчезнуть.

Шел третий год оккупации. В облаву Ванда попала случайно, когда продавала на рынке отцовские книги, чтобы купить хоть немного еды.

В переполненных, закрытых брезентом грузовиках долго ехали стоя. На каком-то полустанке перепуганных, голодных людей затолкнули в пульмановские вагоны и повезли дальше. Когда через двое суток их прикладами выталкивали на солнечный перрон, окруженный солдатами, большинство из них едва держалось на ногах.

Шел третий год оккупации. Все уже знали о существовании лагерей смерти. Но она не попала в лагерь. В свои восемнадцать лет Ванда была красавицей. И даже эта страшная дорога не изуродовала ее.

Темные тени вокруг огромных глаз и смоляные, ниже пояса, растрепавшиеся косы делали девушку еще краше на фоне изможденных, полумертвых людей. Так осенью 1941 года она оказалась в офицерском борделе.

После стерилизации ей пришлось «приступить к исполнению обязанностей». Да, это место не было лагерем смерти. Здесь сытно кормили и красиво одевали. В номерах были ванны и роскошные альковы, «девушек» ежедневно осматривали врачи, но когда очередной садист-офицер терзал зубами ее девичьи груди, которые за час до этого старик-импотент прижигал сигаретой, она, не помня себя, только чтобы избавиться от этой нестерпимой боли, всадила ему в горло вилку.

Потом был кошмар.

Выжженное на руке клеймо еще не зажило, когда ее в составе небольшой группы девушек привели в хирургическое отделение. Полосатая форма, дурацкая шапочка на бритой голове, грубые деревянные башмаки…

Доктор осматривал их очень внимательно.

Серые миндалевидные глаза из-под длинных пушистых черных ресниц с испугом и надеждой глянули на человека в белом халате и вдруг сузились, заблестели холодной вороненой сталью, не пуская в себя эти черные, злые, лишающие воли и мысли глаза, смотревшие ей прямо в душу. Несколько бесконечных минут длилось это немое состязание. Девушка не опустила глаз. И тогда черные глаза стали человеческими, потеплели, и он отдал распоряжение стоящему рядом офицеру:

— Эту красотку оставить уборщицей. Жить она будет здесь. Остальных готовить к операции.

Так началась новая жизнь.

К шести утра хирургическое отделение блистало чистотой. В 6.30 начались операции. В 6.30 включалась музыка. И пока доктор Фран оперировал, не смолкали ее мощные звуки. В этом страшном удушье смерти, заполнявшем белоснежное хирургическое отделение, в котором «подопытным материалом» были живые люди, чистая светлая музыка звала к солнцу, к жизни. Она не позволяла поверить в безвыходность, звала к действию, к сопротивлению.

Так впервые Ванда услышала музыку Бетховена и поверила в победу над смертью.

Доктор Фран с исступлением фанатика работал по шестнадцать — восемнадцать часов в сутки. Короткие минуты отдыха он проводил в садике хирургического отделения, где он выращивал розы. Черенки этих капризных красавиц ему присылали со всех концов света.

Прошел год. Однажды, выходя из операционной, он увидел Ванду, рыхлившую под кустами землю. Из окна еще звучали последние мощные аккорды девятой симфонии. В пасмурном небе неслись рваные черные тучи. В теплом душном воздухе стоял аромат отцветающих роз. Усталый доктор внимательно смотрел на девушку: черные, густые волосы серебрила седина. Ранние морщинки вокруг рта и глаз… У его Гретхен, умершей вместе с новорожденным сыном, были такие же волосы… Но эта седина так мешает их металлическому отливу.

— Вот что, милая девочка. Завтра я вас оперирую и клянусь, что до самой смерти вас не обезобразит ни один седой волос и ни одна морщинка не коснется вашего лица. Ведь вы знаете, что меня зовут Дьяволом. Нет, я не дьявол. Я — ученый. И если мне дадут еще пятнадцать — двадцать лет работать в таком же режиме, то меня будут звать Богом. Я сумею все!

Наверное, за всю свою последующую жизнь он не сказал более длинного монолога. Такого молчаливого человека вряд ли кто-либо встречал.

Ванда обмерла. Она уже насмотрелась на его пациентов. После операции бывшие люди ходили на четвереньках, ели землю или траву, сутками перебирали что-то невидимое, стояли на одной ноге… Весь этот ужас она видела в палатах, а что с ними было потом? Седина в двадцать лет не бывает случайной. И вот теперь настал ее черед…

Когда она очнулась после наркоза, на белой стене палаты плясало солнечное пятно. В открытое окно вливался запах роз. Где-то за стеной гремел, утверждая победу света над черными силами зла, Бетховен. Значит, все в операционной. Она лежала в служебной палате. На окнах не было решеток. Мысль заработала лихорадочно: она на немецкой, неохраняемой половине, сразу за розарием живая изгородь, а за ней шоссе. Правда, с вышки все просматривается, но эта мысль, едва всплыв в воспаленном мозгу, тут же пропала…

Капельница со звоном полетела на пол. Шипы роз хватали ее за рубашку, ноги вязли в рыхлой земле… Вот и шоссе. Вперед! Скорее, скорее… Но шоссе грозно встало на дыбы и огромной, бесконечной серой лентой стало падать на неё сверху…

Вечером того же дня ей выжгли на руке второе клеймо и, не снимая бинтов с головы, отправили в барак.

Осень сорок третьего она встретила заключенной под № 42642.

Лет десять назад в Москве было нестерпимо знойное лето. Духота. Над улицей Горького смог. Толпы туристов, приезжих, москвичей. Неожиданно меня кто-то хватает за руку. В первый момент я не сразу узнаю ее. Потом мы отходим к фонтану за памятником Пушкину. Здесь тоже много народа, но нам удается втиснуться на скамейку. Фонтан хоть немного освежает воздух. Задаем друг другу вопросы, не успевая на них отвечать.

Милая бабушка когда-то юного секретаря посольства! Она почти не изменилась. Только одета теперь по нынешней моде… Неожиданно она стала жаловаться на советские законы, запрещающие провоз собак через границу:

— Представляете, я оставила Жужу у приятельницы! — Жужа — это, очевидно, очередная болонка, догадываюсь я. — Бедняжка, не заболела бы она с тоски! И как я на это решилась?! — с искренним жаром восклицает она. — Да, вы знаете, я теперь совсем одна, — вдруг без всякой связи, будничным голосом сообщает она. — Нет, это все-таки ужасно, — вновь заволновалась старая женщина, — в гостиницу не пускают с животными! — она замолкла на какое-то время, беспомощно оглядываясь, будто не понимая, где она. — А я снова нашла доктора, который так напугал ту прелестную женщину, — без всякого перехода, скороговоркой выпалила она. — Он еще так хорошо танцевал. Это потому, что он учился в балетной школе. И мать у него была знаменитой балериной.

Она замолкает, лезет в сумочку за оставшейся булочкой и крошит ее голубям, с шумом слетающимся к нам под ноги.

— Уже больше года, как мой мальчик разбился. В него врезался какой-то огромный холодильник… — рефрижератор, догадываюсь я. Губы ее мелко дрожат, но старушка легко отвлекается на маленького мальчишку, с ликующим криком бросившегося в самую гущу голубей, и, проводив взглядом взлетевшую стаю птиц, она вновь оживляется и сообщает: — Да, а отец молодчика (видимо, доктора) был сначала знаменитым гипнотизером, а потом удушил от ревности свою жену.

Мысли ее странно прыгают. Этот разговор так не похож на наши мирные и такие интересные беседы в дивном зимнем саду Посольства.

— Так вот, этот фашист снова сбежал, — вновь быстро и поминутно оглядываясь, говорит она. — А может, его украли? Нет, не помню… Опять не помню… — огорчается она не менее искренно, чем только что по поводу собак. — Вы знаете, память слабеет. Все-таки возраст… — игриво и как-то неестественно кокетничает старуха.

Действительно, возраст! Сколько же ей? Пытаюсь сообразить, но она резко поднимается и, не простившись, бежит к туристическому автобусу. На ходу машет мне старческой рукой, очень похожей издали на скрюченную птичью лапку:

— А как вы здесь оказались? — кричит она издали, не надеясь услыхать мой ответ.

«Да, внешне она почти не изменилась…» — думаю я, оставшись одна у фонтана. Прохлада и мерное журчанье струй постепенно снимают тяжесть, оставшуюся от этой неожиданной встречи.

Да, странная штука — воспоминания…

С экрана еще звучит голос диктора. Гражданин Соединенных Штатов, высоко подняв седовласую голову, еще идет по дорожке, обсаженной великолепными розами, а я уже успела побывать в далеком прошлом…

Стали ли вы Богом, доктор, или все еще ходите в Дьяволах?

Между тем на экране телевизора гражданин Соединенных Штатов оглядывается, открывает в служебной улыбке белоснежные вставные зубы и поднимает руку, слегка шевеля кистью, снисходительно приветствуя невидимых ему сограждан.

Легкий, стремительный шаг дан, чтобы скрыть смертельную усталость души.

Голос — чтобы молчать, когда трудно не кричать от отчаяния.

Губы — чтобы улыбаться, когда не осталось ни одной надежды.

Ресницы — чтобы не опускать их, когда страшно.

Глаза — чтобы видеть больше, чем слышишь, и

Слух — чтобы слышать больше, чем видишь.

Слезы — чтобы не дать им пролиться, поднимая взгляд к небесам.

А небеса — чтобы быть опорой, когда земля уходит из-под ног.

Руки — чтобы знать, кому их не подать.

Взгляд — чтобы опережать слова, и

Слова — чтобы теряться, а найденным — испаряться на губах от горя или счастья.

Прикосновение — чтобы быть богаче объятия.

Дыхание легкое — чтобы сдержать рвущееся от волнения сердце…