Как-то ночью, подвыпив, Серый Мышелов и Фафхрд принялись вспоминать прежних возлюбленных и хвастаться лихими амурными подвигами.
Их похвальбу услышали боги — ибо они очень чутко улавливают, когда люди говорят, что довольны собой и полностью управляют своей жизнью. Тогда боги заботливо и не очень сильно сердятся, вмешиваются и расстраивают планы…
1.0 — Сканирование и обработка Deathdoor; OCR, верстка fb2, вычитка, доп. обработка обложки, компиляция аннотации — Isais.
Как-то ночью, потягивая крепкий напиток в «Серебряном Угре», Серый Мышелов и Фаврд принялись благодушно, не без наслаждения, вспоминать своих прежних возлюбленных и лихие амурные подвиги. Они даже похвастались друг перед другом последними эротическими приключениями (хотя не очень-то разумно бахвалиться по такому поводу, тем более громко: мало ли кто может услышать).
— Несмотря на то, что она была любовницей черта, — сказал Мышелов, — Хизвет всегда оставляла ребенка. Но что в этом удивительного? Черт, естественно, приходит к детям, для них это игра, и они не чувствуют стыда. Ее груди не крупнее грецких орехов или мелких лимонов, или очень маленьких мандаринов, которые оканчиваются земляными орешками — все восемь.
— Фрикс обожает драматизировать, — подхватил Фаврд. — Ты бы видел, как она балансировала на крепостной стене прошлой ночью, ее глаза восхищенно пылали, отыскивая звезды. Голая, за исключением нескольких украшений из небесной прохлады, розовая, как рассвет. Она выглядела так, словно была готова полететь — а ведь она может сделать это, ты знаешь.
В Земле Богов, или проще, Годслэнде, рядом с Полюсом Жизни Нехвона, который располагается в южном полушарии противоположно к Стране Теней (обители Смерти), трое богов, сидя в круге и сложив ноги по-турецки, выуживали голоса Фаврда и Мышелова из общего гула голосов своих почитателей, как праведных, так и грешных, которые вечно гудят в ушах любого бога, словно он приставил к уху морскую ракушку.
Один из трех богов был Айссек, которому Фаврд однажды исправно служил в течение трех месяцев. Он имел вид болезненного юноши, с переломанными или стойко изогнутыми под прямым углом запястьями и лодыжками. Во время своих крестных мук он подвергся жестокой пытке. Другой — Коз, которого Фаврд почитал в детские годы, проведенные в Холодной Пустыне, довольно приземистый, толстый и сильный бог, завернутый в узел из меховых шкур, с мрачным, чтобы не сказать злодейским, бородатым лицом.
Третьим был Мог, который походил на четырехрукого паука, с достаточно красивым, хотя и нечеловеческим ликом. Однажды девушка Ивриан, первая любовь Мышелова, увлеклась блестящей черной статуэткой Мога, украденной для нее возлюбленным, решив, наверное, из женского каприза, что Мог и Мышелов весьма похожи.
Теперь Серый Мышелов был вполне уверен, что всегда был и остается до сего времени законченным атеистом, но это не совсем так. Отчасти из-за Ивриан, которую он фантастически баловал, отчасти потому, что его грела мысль о том, что бог предпочел выглядеть, как он, в течение нескольких недель он изображал ревностную веру в Мога.
Итак, Мышелов и Фаврд были в сущности, верующими, хотя и грешниками, и потому трое богов вылавливали их голоса, но еще и потому, что они были самыми примечательными поклоняющимися, каких когда-либо знали эти три бога, а самое главное — потому что они хвастались. Ибо боги имеют очень острый слух на похвальбу или заявления о счастье и самоудовлетворении, на слишком пристрастное внимание к тому, что нужно сделать или утверждения о том, что то или иное должно обязательно случиться, или какие-либо другие слова, указывающие на то, что человек утратил контроль над своей судьбой. Тогда боги заботливо и не очень сильно сердятся, вмешиваются и расстраивают планы.
— Да они же высокомерные ублюдки! — прорычал Коз, покрываясь испариной под своими шкурами, ибо Годслэнд страна райская.
— Они годами не обращались ко мне — неблагодарные! — сказал Айссек, вскинув тонкий подбородок. — Мы бы умерли от такой заботы, если бы не другие наши почитатели. Но они не хотят знать этого — бессердечные.
— Они даже всуе не упоминают наших имен, — произнес Мог. — Мне кажется, джентльмены, пришло время для них узнать, что такое божественный гнев. Согласны?
Между тем, ведя сокровенные разговоры о Фриксе и Хизвет, Фаврд и Мышелов ощутили прилив внезапного и одновременного желания, вызванного отнюдь не безобидной и благодушной ностальгией.
— Ты что-то сказал, Мышелов? — лениво посмотрел Фаврд. — А не поискать ли нам теперь развлечений? Ночь только начинается.
— Стоит нам лишь пошевелиться, чтобы выказать интерес, как развлечения сами найдут нас. Мы любили и были всегда обожаемы таким количеством девочек, что не обязаны сейчас бегать за парочкой из них. Или даже двумя парами. Достаточно им поймать наши теперешние мысли, как они тотчас же явятся. Мы будем охотиться за девочками — и сами будем наживкой!
— Итак, начнем, — сказал Фаврд, допив бокал и поднимаясь с легким креном.
— О, похотливые собаки! — взревел Коз, вытирая пот со лба, ибо Годслэнд место жаркое и весьма перенаселенное. — Но как мы накажем их?
— Они, похоже, сами выбрали наказание, — ответил Мог, криво улыбаясь из-за своей частично паукообразной челюсти.
— Страдание надежды! — угадав ход его мыслей воскликнул Айссек. — Мы даруем им их желания…
— А потом оставим слово за девочками, — закончил Мог.
— Но вы не можете доверять женщинам, — мрачно вмешался Коз.
— Наоборот, мой дорогой друг, — сказал Мог. — Когда бог в хорошей форме, он может спокойно доверить своим подданным, как мужского, так и женского пола, выполнить всю работу. А теперь, господа, оденем наши мыслящие шапки.
Коз энергично поскреб всклокоченную голову, смахнув при этом вошь, или две.
Из любви к гротеску, а возможно, для того чтобы положить препятствие между собой и девочками, которые, по-видимому, уже устремились к ним, Фаврд и Мышелов решили выйти из «Серебряного Угря» через дверь в кухне; нечто, чего они никогда не делали за все годы своего завсегдатайства.
Дверь была низкая и запертая на множество засовов, но когда их выдвинули, она даже не шелохнулась. Новый повар, оказавшийся глухонемым, оставил начинку из телячьего фарша и направился к ним, издавая кулдыкающие звуки, и размахивая руками то ли в отчаяньи, то ли в предупреждении. Но Мышелов жирной ручищей потянул наверх бронзовую ручку, а Фаврд пинком заставил дверь распахнуться. И они приготовились выйти на мрачный пустырь, захламленный развалинами той обители, в которой жили Мышелов и Ивриан (и она, и не менее дорогая Фаврду Влана сгорели), а также останками деревянного садового домика сумасшедшего Дьюка Дэниуса, которого они однажды ограбили и завладели его пространством — унылой зловещей территорией, о которой никто не слышал, чтобы она прежде была застроена.
Но когда они наклонили головы и шагнули в дверной проем, они обнаружили, что конструкция как будто продолжается, или же они всегда серьезно недооценивали глубину «Серебряного Угря», ибо вместо пустой земли под открытым небом они оказались в коридоре, освещенном факелами в медных подставках вдоль каждой из стен.
Неустрашимые, они двинулись вперед и миновали две закрытых двери.
— Это Ланкхмар, вот что, — заключил Мышелов. — Стоит тебе отвернуться, а они уже построили новый тайный храм.
— Хорошая вентиляция, однако, — заключил Фаврд по отсутствию дыма. Они пошли дальше по коридору, обогнули острый угол… и остановились, как вкопанные. Комната, которая предстала перед ними, была разделена на две части и имела странные очертания. Ее нижнее пространство отделялось от верхнего потолком, и во всех отношениях производило впечатление нахождения глубоко под землей, как если бы пол был не восьмью пальцами ниже поднимающейся секции, но восьмью ярдами. Ее обстановкой служила кровать с покрывалом из лилового шелка. Толстый желтый шелковый шнур свешивался сквозь дыру в низком потолке.
Верхняя половина комнаты казалась балконом или зубчатой стеной башни, уходящей высоко над Ланкхмарским густым туманом, ибо в просветах перекрытий и в черноте заднего плана были видны звезды.
На кровати серебристо-белокурой головкой в сторону, противоположную подушке, лежала, приподнявшись на вытянутых руках, худенькая Хизвет. Ее одежда из чудесного шелка, желтая, как пустыня в лучах восходящего солнца, обтягивала высокие маленькие груди, но дальше ткань спускалась широкими мягкими складками, оставляя нерешенным вопрос о местонахождении там еще трех пар нежных девичьих сосков.
Несмотря на чарующую звездную ночь (или ее имитацию), волосы другой женщины были туго переплетены блестящей медной проволокой, и Фрикс стояла, величественно высокая, с легкой поступью (хотя и неподвижная) в шелковых одеждах, лиловых, как пустынные сумерки в час между собакой и волком.
Фаврд чуть не выпалил:
— Фрикс, мы только что говорили о тебе.
И Мышелов был близок к тому, чтобы шагнуть на цыпочках, лишь бы казаться более простодушным, когда Хизвет крикнула ему:
— Опять ты! — блудливый кинжалоносец. Я же сказала тебе забыть и думать о свиданиях со мной сроком на два года.
А Фрикс сказала Фаврду.
— Скотина! Я говорила тебе, что развлекаюсь с плебсом только в редких случаях.
Хизвет резко потянула за шелковый шнур. Откуда-то сверху громоздкая дверь опустилась перед самыми лицами мужчин и ударилась о порог с финальным оглушительным дребезгом.
Фаврд дотронулся пальцем до носа и жалобно объяснил:
— Я подумал, что мне отхватило кончик. Не очень-то ласковый прием.
Мышелов сказал, хорохорясь:
— Я рад, что нам дали от ворот поворот. В самом деле, это было бы слишком скоро, а поэтому скучно. Вперед на охоту за нашими девочками!
Они развернулись, и минуя безмолвные огни в медных подсвечниках, подошли к ближайшей из двух закрытых дверей. Ее створки распахнулись от толчка, обнаружив другую двойную комнату, а в ней двух их любовниц, Риизу и Кришкру, которых они всего несколько месяцев назад разыскивали на побережье Моря Чудовищ, но попались в ловушку в Стране Теней и едва ускользнули обратно в Ланкхмар. С левой стороны в зыбком солнечном свете на ложе из изысканного гладкого темного дерева возлежала обнаженная Рииза, и даже слишком обнаженная, ибо, как заметил Мышелов, она не утратила привычки, приобретенной еще в те годы, когда была рабыней привередливого сюзерена и выбривала у себя все, даже брови. Ее совершенно лысая голова, которую она держала самым нахальным образом, имела идеально очерченную форму, и Мышелов почувствовал прилив сладкого желания. Она прижимала к груди выглядевшее крайне истощенным, однако, спокойное животное, которое, как вдруг понял Мышелов, было кошкой, только полностью лишенной волос, за исключением тонкой щеточки усов, вылезавших по краям морды.
Справа в глубокой ночи, освещенной пламенем бивачного костра, на ровном глинистом берегу, который Фаврд узнал по клубку резвившихся там белобородых змей, возле Моря Чудовищ сидела его возлюбленная Кришкра, даже более оголенная, чем Рииза. Она тревожно смотрела на некий бесполезный, однако, аристократически красивый скелет, в то время как пламя костра отражалось на поверхности ее нежно закругленного тела, — прозрачной оболочки ее явно различимых костей.
— Мышелов, зачем ты пришел? — укоризненно крикнула Рииза. — Я счастлива здесь, в Ивамеренси, где все мужчины безволосые от природы (домашние животные, кстати, тоже), а я — благодаря моим каждодневным усилиям. Я по-прежнему нежно люблю тебя, но мы не можем жить вместе и не должны больше встречаться. Это мое настоящее место.
Подобным же образом бесстыжая Кришкра дала отвод Фаврду.
— Прочь, слюнтяй! Я любила тебя когда-то. Но теперь я снова Вампир. Быть может, в будущем… Но сейчас, убирайся!
Бесполезно было Фаврду или Мышелову пытаться переступить порог, ибо при последних словах эта дверь также захлопнулась перед ними, как и в предыдущий раз неожиданно быстро. Фаврд еле удержался, чтобы не пнуть ее ногой.
— Ты знаешь, Мышелов, — сказал он задумчиво. — Мы, в свое время, были влюблены в весьма странных девиц. Но всегда необыкновенно интересных, — добавил он поспешно.
— Идем, — грубо приказал Мышелов. — В море есть и другая рыбка.
Вторая дверь открылась также легко, хотя Фаврд толкнул ее несколько робко. Ничего примечательного не было в этой длинной темной комнате, пустой от людей и обстановки, с еще одной дверью, маячившей в ее конце. Единственной особенностью оказалось то, что стена с правой стороны светилась зеленым. Друзья вошли внутрь с вернувшейся к ним самонадеянностью. Через несколько шагов они обнаружили, что светящаяся стена была толстым хрусталем, заполненным внутри бледно-зеленой, слегка замутненной водой. Пройдя подальше, они увидели двух прекрасных русалок, которые плавали там с ленивыми волнообразными движениями, одна с длинными золотистыми волосами, тянущимися позади нее, в наряде, похожем на ножны из крупноячеистой золотой сети, другая с короткими темными прядями, разделенными остроконечным и зазубренным серебряным крестом. Они оказались достаточно близко, чтобы можно было увидеть мерно пульсирующие жабры вокруг их шей, которые плавно переходили в покатые, немного чешуйчатые плечи, и дальше вниз в упругие тела, чьи раздвоенные органы опровергали любую возможность грубых острот по поводу того, что мужчина не в силах насладиться нераздвоенной женщиной (хотя иные пары змей в любви говорят нам обратное). Они скользили в воде почти бесшумно, их мечтательные, широко распахнутые глаза теперь всматривались, и тогда Мышелов и Фаврд узнали двух королев моря, которых они обнимали несколько лет назад во время глубоководного ныряния с борта шлюпа Черного Казначея.
То, что увидели выпуклые рыбьи глаза, похоже, не удовлетворило русалок, ибо они, скорчив капризные гримаски, мощно ударили длинными плавниковыми хвостами и удалились прочь от хрустальной стены вглубь зеленоватой воды, чья мутность была усилена их быстрыми движениями, и вскоре исчезли из вида.
Повернувшись к Мышелову, Фаврд поинтересовался:
— Может, ты имел в виду другую рыбку в море?
Мышелов бросил быстрый хмурый взгляд и молча зашагал дальше. Последовав за ним, Фаврд размышлял в замешательстве.
— Ты говорил, что это, должно быть, тайный храм, дружище. Но если так, где его привратники, священники и посетители, кроме нас, самих?
— Больше похоже на музей — картины из далекой жизни. Или аквариум, или террариум, — его друг отрывисто бросил через плечо.
— Я тоже было так подумал, — продолжил Фаврд, убыстряя шаг. — Слишком большое расстояние мы прошли для пустыря, который находится на задворках «Серебряного Угря». Что понастроили здесь? Или там?
Мышелов зашел в подвернувшуюся дверь. Фаврд последовал за ним.
В Годслэнде Коз сердито проворчал:
— Мошенники отделались слишком легко. Разрази меня гром!
Мог ответил ему быстро:
— Не отчаивайтесь, мой друг. Дело на ходу. Это только цветочки. Мы понемногу будем преодолевать их сопротивление, пока они не взмолятся, ползая на коленях. Таким образом, наше удовольствие окажется огромным.
— Тише вы, оба! — пронзительно крикнул Айссек, взмахнув согнутыми запястьями. — Я готовлю место для другой пары девочек.
По последовавшим вслед за этим возбужденным жестам и приказаниям, а также по вдохновенным лицам участников, стало ясно, что три бога в тесном заговорщицком кругу заняты чем-то интересным. Что до других небесных созданий, больших и маленьких, причудливых и классических, прекрасных и безобразных, то они пришли и, разделились по кучкам, чтобы понаблюдать и потолковать о происходящем. Надо сказать, что Годслэнд необычайно перенаселен. Это настоящие трущобы. И все из-за людской упрямой и несговорчивой жажды разнообразия. Между тем, среди уплотненных богов ходят слухи о других и (губительная мысль!) стоящих выше богах, вероятно, невидимых, которые обладают более просторными площадями в иных и (о, горе!) высших сферах, и которые (почти ересь!) могут слышать даже мысли, но ничего определенного.
— Там, там, сцена установлена, — в экстазе выкрикнул Айссек. — Теперь найти следующую дразнящую пару. Коз, Мог, помогите мне. Выполняйте вашу работу.
Серый Мышелов и Фаврд почувствовали, как их перенесли в таинственное царство Квармал, где они пережили одно из самых фантастических своих приключений. Ибо следующая комната представляла собой пещеру, с огромным трудом и тщательностью вытесанную из цельного камня. За столом, заваленным пергаментами и свитками, чернильницами и гусиными перьями, сидели две веселые соблазнительные девушки-рабыни, которых они когда-то спасли от пещерного однообразия и страданий: тоненькая Ививис, гибкая как змея, и очаровательно пухленькая Фризка, легкая на ногу. Двое друзей испытали радость и облегчение оттого, что пришли в дом к родному и близкому.
Позже они заметили, что комната имела окна, когда солнечный свет внезапно проник вовнутрь (словно рассеялись облака), камень в пещере был не монолитный, но выдолбленный, и что на девушках красовался не бедный наряд, а богатые изысканные одежды, в то время как выражение их лиц было важным и надменным.
Ививис вопросительно, но с явным неодобрением взглянула на Мышелова.
— Что ты делаешь здесь, иллюзия моего рабского прошлого? Это правда, что ты спас меня от грязи Квармала. За что я заплатила тебе любовью моего тела. Которая закончилась в Товилайсе, когда мы разошлись. Теперь мы свободны, дорогой Мышелов, благодарение Могу, да!
(Она сама удивилась, почему использовала эту странную подробность).
Точно так же Фризка взглянула на Фаврда.
— Это касается и тебя, наглый наемник. Ты вспомни, как ты убил моего возлюбленного Ховиса, а Мышелов сделал то же самое с Клевисом Ививис. Мы уже давно не простодушные рабыни, игрушки для мужчин, а искусные секретари и надежные казначеи Союза Свободных Женщин Товилайса. Мы никогда не будем любить друг друга, пока я не соглашусь — но я не сделаю этого сегодня! Теперь же, именем Коза и Айссека, вон!
(Настал ее черед удивиться, почему она призвала этих двух богов, которым сроду не поклонялась).
Два резких отказа причинили героям страшную боль, такую, что они не нашли в себе духа ответить оправданиями, насмешкой или циничной галантностью. Их языки прилипли к твердым небам, их сердца и половые органы зябко увеличились, в то время как они сами съежились от страха и ускользнули через боковую дверь… в большую комнату из синеватого льда или камня того же оттенка, полупрозрачную и такую холодную, что пламя, танцующее в очаге показалось до боли желанным. Перед очагом был расстелен ковер, выглядевший необычайно толстым и мягким, а перед ним в живописном беспорядке стояли баночки с мазями и бутылочки с благовониями (которые не трудно было узнать по распространяющимся от них ароматам), а также множество других косметических коробочек и принадлежностей. Кроме того, на поверхности ковра обозначились две аппетитные вмятины, словно сделанные двумя лежащими человеческими телами, в то время как на высоте локтя от них порхали две живые маски, обе тонкие и шелковые, либо бумажные, и тогда еще более тонкие, имевшие форму бесстыже хорошеньких бойких девичьих лиц, одна розовато-лиловая, другая бирюзово-зеленая.
Другие могли бы посчитать это за чудо, но Мышелов и Фаврд сразу же узнали Кейяру и Хирриви, двух невидимых принцесс-снегурочек, с которыми они однажды провели одну долгую, долгую ночь на Стардоке, высочайшей из вершин Нехвона, а теперь эти две веселые девушки полулежали обнаженные у очага и игриво мазали друг друга пигментными мазями.
Затем бирюзовая маска взметнулась вверх, оказавшись между Фаврдом и огнем так, что оранжевое пламя засверкало в ее пристально смотрящих отверстиях для глаз и ставшей вдруг жесткой полоске рта.
— В чьей затхлой постели ты теперь засыпаешь, великая в прошлом любовь, что твоя предательская душа сумела одолеть полмира, чтобы поглазеть на меня? Опять карабкаться на Стардок, где ты докучал мне своей твердой формой? Будь ты таким, как прежде, я бы еще подумала. Но теперь, жалкий призрак, проваливай!
Не менее презрительно лиловая маска обратилась к Мышелову, разговаривая с ним в таком язвительном и негодующем тоне, что пламя вырывалось из щелей рта и глаз.
— И ты убирайся, несчастный фантом. Именем Кхакта, Черного Льда, Гары, Зеленого, и даже Коза, Голубого, — я приказываю это! Дуйте ветры. Тушите все огни!
Фаврд и Мышелов были ранены этими новыми отказами еще острее прежнего. Их души ссохлись от ощущения, что они, действительно, фантомы, а говорящие маски истинная непреходящая реальность. Тем не менее, они могли бы набраться храбрости, чтобы достойно ответить на вызов (хотя это неоднозначно), но последним приказом Кейяры оказались ввергнуты в кромешный мрак, подхвачены ураганным ветром, и выброшены, наконец, на освещенное место. Сильным порывом дверь позади них захлопнулась с треском.
Они увидели с большим облегчением, что пока еще не столкнулись с другой парой девочек (это было бы нестерпимо), а находятся в незнакомом коридоре, залитом отблесками факелов в бронзовых настенных подсвечниках, имеющих форму скрюченных птичьих когтей, сплетенных щупалец и сведенных крабовых клешней. Довольные передышкой, они глубоко вздохнули.
Затем Фаврд сердито сдвинул брови и произнес:
— Помяни мое слово, Мышелов, во всем этом есть какая-то магия. Если не рука богов.
— Если это и бог, то он попал в самую точку. Он не нашел бы лучшего способа причинить нам боль и унижение.
Мысли Фаврда приняли новое направление, что стало видно по изменившимся морщинам его лица.
— Мышелов, я никогда не доносил, — заявил он. — Хирриви назвала меня предателем.
— Только манера разговаривать, я думаю, — утешил его друг. — О боги! Каким несчастным я чувствую себя, словно я перестал быть мужчиной, а это не больше, чем метловище.
При этом он указал на свой меч Скальпель, а затем, мотая головой, пристально посмотрел на Скипетр Фаврда.
— А может мы спим… — начал неуверенно Фаврд.
— Ну, если это сон, тогда еще полбеды, — сказал Мышелов и, похлопав друга по плечу, увлек его вперед по коридору. Однако, несмотря на ободряющие слова и действия, оба мужчины чувствовали, как их все больше и больше затягивает в бездну кошмара, вопреки их желанию и воле.
Они повернули за угол. На несколько ярдов стена с правой стороны стала рядом тонких темных колонн, беспорядочно расположенных; в просветах между ними они могли видеть еще более хаотические тонкие столбики, и в глубине высокий длинный алтарь, орошаемый мягким светом, на котором лежала превосходно сложенная нагая женщина. Рядом с ней стояла жрица в пурпурной мантии, с обнаженным кинжалом в одной руке и серебряной чашей в другой, и заунывным речитативом произносила слова литании.
— Мышелов! — горячо зашептал Фаврд. — Жертва на алтаре это куртизанка Лессия, с которой я несколько раз имел дело, когда служил Айссеку.
— В то время, как другая, это Илала, жрица богини, имеющей то же имя. Я познакомился с ней, когда был лейтенантом у Пулга Грабителя, — сообщил в свою очередь Мышелов.
— Но мы не могли так быстро прийти к Храму Илалы, — запротестовал Фаврд. — Хотя этот и выглядит, как он, но ведь храм лежит на полпути к Ланкхмару из «Угря».
Тогда Мышелов вспомнил слышанную им когда-то историю о тайных коридорах в Ланкхмаре, которые соединяют пункты расстояниями, намного короче, чем самые краткие между ними.
Илала повернулась к ним в своей кроваво-красной мантии и недовольно крикнула:
— Замолчите там! Вы оскверняете своим присутствием священный ритуал великой богини всех женщин. Убирайтесь, нечестивцы!
В то время как Лессия приподнялась на локте и молча обвела их уничтожающим взглядом.
Затем она снова опустилась на ложе и стала смотреть в потолок. Тем временем Илала погрузила нож в чашу, и вытащив его, смахнула капельки вина (или чего-то еще, бывшего в чаше) на обнаженное тело Лессии, орудуя клинком, словно брызгалкой. Она трижды окропила ее — грудь, бедра и голени, продолжая при этом бормотать заунывные литании, прекрасная Лессия вторила ей (если, конечно, не уснула). А Мышелов и Фаврд украдкой двинулись по коридору.
Однако, им не удалось как следует поразмыслить о странной геометрии и не менее странной религиозности их кошмарного шествия, ибо теперь левая стена раскрылась, обнажая сказочно украшенную, огромную туманную комнату, которую они узнали, как резиденцию Гранстера Воровской Гильдии в Доме Грабителей, снова половина города Ланкхмара в сторону от храма Илалы. Весь передний план был заполнен множеством фигур, которые в благоговейной мольбе, опустившись на колени, ползли по направлению к массивному черному столу, за которым стояла по-королевски величественная красноволосая женщина, чьи одежды сверкали обилием драгоценных камней, и рядом с ней вторая особа женского пола в черной тунике прислуги, расписанной и набитой белым.
— Это Ивлис, во всем своем блеске прошлого, — ошалело прошептал Мышелов. — Когда-то я украл для нее Омфалские красные рубины, но теперь на ней куча драгоценных камней.
— Вторая — Фрег, ее служанка, которая тоже не постарела ни на йоту, — в мечтательно-наркотическом удивлении хрипло произнес Фаврд.
— Но что она делает в Доме Грабителей? — продолжал возбужденным шепотом Мышелов, — где женщины запрещены и презренны. Как будто она Грандмастер Гильдии… грандмастерица… богиня… поклоняющиеся… Неужели Воровская Гильдия перевернулась вверх дном? Весь Нехвон встал с ног на голову?
Ивлис посмотрела на них поверх голов своих коленопреклоненных последователей. Ее зеленые глаза сузились. Она небрежно подняла палец к губам, затем нетерпеливым жестом махнула в сторону Мышелова, повелевая ему, не оборачиваясь, молча следовать дальше.
Тот же жест сделала Фрег, с неприятной улыбкой, исказившей ее лицо, только движение было ленивым, замедленным, словно покорный рефрен. Оба мужчины повиновались, но со взглядами, тащившимися позади них, и поэтому с большим изумлением, даже страхом, обнаружили, что слепо вошли в комнату, инкрустированную деревом редких пород. Впереди перед ними и по обеим сторонам располагались три двери. В проеме одной из них, ближе к Мышелову, в зеленой накидке из пушистой махровой ткани, стояла юная, едва достигшая брачного возраста девушка с озорными глазами и черными мокрыми волосами, и в двери рядом с Фаврдом две изящные блондинки, улыбающиеся с приторным весельем, одетые в просторные капюшоны и одежды монахинь Ланкхмара. С нескрываемым ужасом друзья поняли, что находятся внутри садового домика сумасшедшего Дьюка Дэниуса (обители их первых и горячо любимых подружек), нечестиво восстановленном из пепла, в который его превратил чародей Шимбла, и снабженном теми же самыми языческими безделушками колдуна Нингаубла, которые волшебник отнял у него и развеял по ветру; и что эти три ночных хохотушки никто иные как Ивмис Овартомортес, племянница Корстака, тогдашнего владыки Ланкхмара, и две близняшки, Фралек и Фро, дочери безумного графа — три бедных овечки Тьмы, к которой они безрассудно повернулись, когда потеряли даже души своих верных возлюбленных в Стране Теней. Фаврд бешено думал, не произнося ни звука: «Фралек и Фро, и Фрег, Фризка и Фрикс, что это за Фрчары на мне?» — в то время как мысли Мышелова крутились вокруг того же: «Ивлис, Ивмис, Ививис (два Ив — и даже скрытое Ив в Хизвет) — кто эти бедовые девчонки на Ив?»
И тогда Мышелов с дрожью вспомнил, что не внес в список девочек — акул на Ив, самую главную из них, прекрасную Ивриан, навсегда потерянную во владениях Смерти. Фаврд тоже вздрогнул. А ночные хохотушки вокруг них обиженно поджали губки, закатили глазки, и мужчины были справедливо катапультированы в центр павильона из темно-винного шелка, в чьих окнах невозмутимо виднелись черные горизонты Страны Теней.
Прекрасная, с непроницаемым ликом, Влана плюнула в лицо Фаврду со словами:
— Я, кажется, говорила, что сделаю с тобой, если ты вернешься.
Но чаровница Ивриан только взглянула на Мышелова. Без знака или слова.
И потом они вернулись назад в освещенный факелами коридор, уже никуда не торопясь, и Мышелов позавидовал убийственному плевку Фаврда, медленно стекавшему у того по щеке. А девочки, между тем, продолжали мелькать, как в калейдоскопе — Мара из юности Фаврда, Атя, которая почитала Тяу, бычеглазая Хренлет, Аура из Помпадура, и многие-многие другие, пока друзья не обессилели от отчаяния, которое волей-неволей наступит, если будешь отвергнут не одной или несколькими возлюбленными, но всеми. Единственной такой несправедливости может оказаться достаточно, чтобы мужчина умер.
Но вот в карусели видений прояснилась одна более или менее стойкая картина.
Аликс Взломщик, облаченный в алые одежды и золотую тиару первосвященника восточной веры, и стоящий перед ним на коленях женоподобный мальчик в костюме послушника, очень похожий на Черную Лилию, возлюбленного Мышелова в его преступные дни. Мальчик исполнял речитативом: «Отец, язычникам — гнев, культурный упадок». В то время, как двуполый священник повторял монотонно: «Все люди враги…»
Фаврд и Мышелов были близки к тому, чтобы тоже рухнуть на колени и молиться какому угодно богу, лишь бы облегчить свои страдания. Но почему-то они этого не сделали, и в следующий момент были перенесены на Улицу Бедных в том месте, где она пересекается с Цеховой. Спустя минуту они уже входили в темно-коричневую дверь, следуя за двумя женщинами, чьи спины показались им до боли знакомыми.
В Годслэнде Мог удовлетворенно вздохнул и, откинувшись, произнес: «Оно! Это добьет их». Айссек также попытался расслабиться (насколько позволяли согнутые лодыжки и запястья) и с сердцем сказал: «Господи, почему люди не понимают, как работаем, мы, боги. Что за тяжкий труд блюсти этих слепых муравьев», — и наблюдающие боги предпочли ретироваться.
Однако Коз был по-прежнему погружен в задачу такого уровня, что не замечал боли в коротких, сведенных от долгого сидения по-турецки, конечностях. Наконец, он воскликнул: «Продолжим! Еще одна пара: а именно, Немия из Сумерек и Очаровашка из Ого — женщины не очень-то моральные, и к тому же укрывательницы краденного!»
Айссек устало рассмеялся и сказал: «Заканчивайте, дорогой Коз. Я вычеркнул этих двух в самом начале. Они злейшие враги наших мужчин, выманили у них кучу драгоценных камешков, что подтвердит вам почти любой бог. Чтобы разыскать их (отказ здесь конечно не имеет значения) наши мальчики сгнили бы в аду». Мог в это время зевнул и произнес: «Неужели, дорогой Коз, вы даже не поняли, что игра сделана?»
Итак, меховой приземистый бог оставил свое занятие, громко бранясь, ибо попытался вытянуть ноги.
Между тем, Очаровашка и Немия поднялись по бесконечно высокой лестнице и измученные вошли в притон, оглядывая его с явным неодобрением. (Это было убогое, грязное, даже отвратительное место — ибо для двух воровок настали тяжелые времена, как бывает даже с самыми лучшими представителями преступного мира на протяжении их долгой карьеры).
Вдруг Немия обернулась и сказала: «Смотри, какая-то кошка забралась сюда». Лишения и нужда сильно подняли градус выпиваемых ею напитков. Очаровашка однако увидела ребенка, только очень старого и болезненного. «Ну и ну, — устало пробормотала она. — Вы оба выглядите несчастными, как если бы вы избежали смерти, а теперь жалеете об этом. Так станьте же счастливыми — упадите с лестницы и сверните себе шеи».
Но когда Фаврд и Мышелов не двинулись с места и не изменили своего мрачного, удрученного горем выражения, она коротко рассмеялась и, опустившись в сломанное кресло, сказала: «Ладно, если ты не уходишь, так будь хотя бы полезен. Сними мои сандалии и вымой мне ноги», — последние слова она адресовала к Мышелову. В это время Немия уселась на полу перед шатким столиком, рассматривая себя в разбитом зеркале, затем, хихикнув, протянула беззубый гребень Фаврду: «Расчеши мне волосы, наемник. И поосторожнее с запутавшимися прядями».
Фаврд и Мышелов (последний предварительно сходив за водой) принялись с важными лицами выполнять каждую из этих вещей.
После довольно долгого времени (и множества других бесконечных услуг) две женщины не смогли удержаться от улыбок. Нищета, и рядом с ней, спокойное и утешающее общество любовников. «Пока хватит», — сказала Очаровашка Мышелову, «Иди отдохни», — разрешила Немия Фаврду и благодушно добавила: «Позже вы можете приготовить обед и сходить за вином».
Спустя некоторое время Мышелов сказал: «Клянусь Могом, в этом что-то есть». Фаврд согласился: «Похоже, Айссек и Коз проклинают левые приключения».
Три бога, услышав свои имена, сказанные всуе, когда они отдыхали от тяжких трудов в раю, остались довольны.