Роман «Все зависит от тебя» продолжает цикл «Четвертая Беты». Он начинается с вынужденной поездки героев — похищен посол Земли в Бакнии, и Маран с Даном, только что вернувшиеся из экспедиции на Эдуру, отправляются выручать его.
Во второй части рассказывается об открытии планеты Глелла с древнейшей цивилизацией, которая находится на краю гибели, только прилет землян спасает от смерти ее последних представителей. Словом, приключения продолжаются.
Дан сидел в уютном глубоком кресле у камина, примостив вытянутые ноги на низенькой, обитой кожей скамеечке, добытой некогда в антикварном магазине по соседству с домом, где он снимал в студенческие годы крохотную квартирку, сидел и читал, а вернее, перечитывал Бальзака, время от времени отпивая глоточек кофе из большой кружки с подогревом и поглядывая на серо-черные, изредка вспыхивавшие красным поленья. Камин он, конечно, разжег больше, чтобы потрафить своему чувству прекрасного, в комнате и без того было тепло от включенного на полную мощность электрического отопления, Дан не терпел холода, да и зачем его терпеть, особенно, когда снаружи льет и льет, и выходить из дому нет ни желания, ни, к счастью, надобности.
Обзавестись обещанными жилищами к их возвращению из экспедиции ни Ника, ни Наи не успели, во-первых, из-за Дины Расти, которая улетела всего лишь за пару недель до их прибытия, во-вторых, просто потому, что найти нечто, отвечающее всем вкусам и желаниям, оказалось делом нелегким, и в итоге они приехали из космопорта на ту самую виллу, с которой уезжали. Дан вовсе не был этим разочарован, ему нравились как сама вилла, так и то, что Маран по-прежнему поблизости. Правда, за неделю они виделись всего трижды, но Дан не роптал, отлично понимая Марана… Собственно, он и сам не часто отходил от Ники…
Раздался звонок, и Дан машинально коснулся лежавшего рядом пульта. Большой экран на стене напротив засветился, и на нем появился Железный Тигран. Дан изумленно вытаращился, он знал, что шеф не любит беспокоить людей на отдыхе.
— Здравствуй, Дан, — сказал Тигран хмуро. — Ты случайно не знаешь, где Маран?
— Маран дома, — ответил Дан удивленно. — Должен быть, по крайней мере.
— У него все выключено. VF в том числе.
— А?..
— У Наи тоже.
— Да? Но… Гм… — Дан прокашлялся. — Ну и что? Имеет же человек право побыть наедине с собственной женой.
— Имеет. Но он срочно нужен президенту Ассамблеи.
— Какой ассамблеи? — спросил Дан.
— У нас, Даниель, есть только одна Ассамблея. Всемирная.
— Понимаю. Но Маран… Он сегодня еще не появлялся.
— Не хочешь же ты сказать, что он до сих пор в постели? Уже второй час.
— У него отпуск, — ответил Дан сердито. Его смущала тема беседы, и он невольно принял агрессивный тон. — По-моему, он может провести отпуск и в постели, если ему так хочется.
— Даниель, — сказал Тигран тоном приказа. — Ты сию же минуту поднимешься наверх, вытащишь его из кровати, ванны или где там он есть, и приведешь к монитору. Я жду у аппарата. И… Не переключайте связь. Пусть спустится в гостиную. Это мужской разговор. Понял? Ну быстро!
Дан молча встал и пошел к двери. Он знал, когда с шефом можно спорить, а когда это теряет смысл. Он поднялся на второй этаж, постоял среди расставленных в верхнем холле кадок с пальмами и кактусами, пышно именовавшимися в описании виллы зимним садом, прислушался, потом вспомнил, что двери в доме звуконепроницаемые, и трижды коротко надавил на звонок, мысленно проклиная президента на чем свет стоит. Дверь приоткрылась, и он с облегчением услышал слегка удивленный, но не недовольный голос Марана.
— Дан, ты? Входи.
Дан просунул голову в комнату. Маран действительно лежал в постели, но, к счастью, один и даже с книгой, которую, увидев Дана, положил на легкое одеяло, прикрывавшее его ниже пояса.
— Тебя к «фону», — сказал Дан, вертя головой в поисках Наи, потом услышал шум душа из ванной, дверь в которую была совсем рядом, облегченно вздохнул и вошел.
— Кто?
— Тебя ищет президент Ассамблеи.
— Какой еще ассамблеи?
— Всемирной.
— На кой черт я ему сдался?
— Не знаю.
— Но не сам же он звонит?
— Нет, звонит шеф. Он ждет у аппарата.
— Шеф? — Маран протянул руку к тумбочке, где лежал VF, но Дан предупредил его дальнейшие действия.
— Он просил, чтобы ты спустился вниз, — сообщил он, оглядываясь на дверь ванной. — Мужской разговор, как он сказал.
Маран озабоченно сдвинул брови.
— Отвернись, пожалуйста!
Дан не только отвернулся, но и вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице, не дошел и до середины, когда Маран в одних джинсах, натягивая на ходу тенниску, сбежал, миновав его, вниз и прошел в гостиную, приглаживая рукой волосы. Когда он сел к мониртору, вид у него был уже более-менее презентабельный. Дан заторопился, чтобы не пропустить этот самый мужской разговор. Экран был обращен в сторону двери, и он увидел, как шеф, хмуро глядя на Марана, сказал в ответ на его приветствие:
— Добрый день. Извини, что беспокою тебя на отдыхе, но нам необходима твоя помощь.
Он неожиданно подвинулся, и Дан увидел невеселое лицо президента.
— Здравствуйте, — сказал тот. — Вы не могли бы подъехать сюда?
— Здравствуйте, — ответил Маран. — Что-то случилось в Бакнии?
Президент изумленно поднял брови, потом сказал:
— Да. В Бакнии. Похищен Олбрайт.
— Олбрайт?!
— Посол Земли в Бакнии Ричард Олбрайт. Вы ведь с ним знакомы?
— Да. — Маран встал. — Мне понадобится минут сорок.
— Я тебя встречу внизу, в холле, — сказал Железный Тигран.
— Зачем? — удивился президент. — Я пошлю секретаря.
— Нет, я сам, — сказал шеф настойчиво. — Через сорок минут? Успеешь?
— Успею. Я возьму с собой Дана? — добавил Маран то ли вопросительно, то ли утвердительно.
— Возьми.
Выключив монитор, Маран повернулся к Дану.
— Ты одет. Вызови ракетное такси. Я буду готов через десять минут. Приму душ, побреюсь.
— Кофе хочешь?
— На кофе времени уже не хватит.
— Я попрошу Нику сделать нам термос. Выпьем по дороге.
— Ладно.
Маран вышел, а Дан сел к «фону». Он как раз успел вызвать такси, предупредить Нику и надеть поверх рубашки пуловер, когда Маран спустился вниз. Свежевыбритый и причесанный, он уже выглядел совсем иначе, правда, надеть костюм или галстук он и не подумал, а был, как обычно, в свитере и куртке. За ним шла Наи, она зябко куталась в большой пушистый жакет, наброшенный на тонкую блузку, неприбранные волосы беспорядочно падали на спину и грудь. Лицо ее показалось Дану странным, почему, он понял у двери, когда она вдруг разрыдалась, прильнув к Марану.
— Не хочу, — отчаянно говорила она сквозь слезы. — Не хочу. Не хочу! Тебя там убьют!
— В Ассамблее? — несколько искусственно удивился Маран.
— В Бакнии!
— Я еду не в Бакнию, а в Ассамблею, — попытался урезонить ее тот, но она только замотала головой. — Не ври мне!
Маран вздохнул и поцеловал ее в лоб.
— Меня ждут, — сказал он тихо. — Ну пожалуйста, успокойся.
— Ты не уедешь, не простившись?
— Не говори глупостей! — Маран высвободился, провел рукой по ее волосам и выскочил за дверь.
Дан последовал за ним, обменявшись коротким поцелуем с Никой.
Такси уже ждало, сев, Маран включил связь с диспетчером и сказал:
— Срочный вызов в Ассамблею. Прошу коридор. — И услышав код, торопливо набрал его. Такси пошло резко вверх, отыскало предоставленный коридор и, быстро набирая скорость, понеслось вперед.
Маран всю дорогу молчал, только наливал чашку за чашкой приготовленный Никой кофе себе и Дану, больше себе, потому что Дан уже опустошивший сегодня две солидные кружки, от третьей чашки отказался. Он и сам молчал, думая об Олбрайте, как тот пришел знакомиться в штаб-квартиру Разведки, как внимателен и дружелюбен был в Латании, как четко и разумно говорил в Старом зале, как перешел на «ты» и стал вести себя по-приятельски…
Войдя в широкие стеклянные двери, ускользавшие в стороны торопливо и словно с подобострастием, они тут же увидели Железного Тиграна, медленно прохаживавшегося по холлу. Он тоже сразу заметил их, быстро подошел, протянул электронные карточки-пропуска и сказал:
— Отойдем на минуту.
Народу в холле было немного, и они легко нашли уголок, где можно было перекинуться парой слов, не опасаясь лишних слушателей.
— Ты даже представить не можешь, — сказал шеф, грустно глядя на Марана, — как я не хочу, чтобы ты летел на Торену. Наверно, ничего на свете в данный момент я не хотел бы меньше. Ты ведь для этих подонков, как кость в горле. Но, Маран, слишком многое поставлено на карту. Вплоть до самого контакта. Я уже не говорю о дальних перспективах. Ты ведь знаешь, у нас очень сильны изоляционисты. Эта история для них просто находка. И, как назло, накануне выборов в Ассамблею!
— Я все понимаю, — сказал Маран. — И готов лететь.
Шеф вздохнул.
— Пойдем. Президент ждет.
Кабинет президента был невелик, куда меньше их комнат на вилле, и обставлен без роскоши. Не «Континенталь», подумал Дан, машинально окидывая взглядом светлое помещение с большими окнами, мебель в котором была отнюдь не из натурального дерева и кожи, как и выстилавший пол ковролин вовсе не напоминал персидский ковер. После того, как почти век назад был принят закон, ограничивающий расходы на содержание административных институтов и организаций, оплачиваемых из бюджетных средств, кабинеты чиновников лишились атрибутов роскоши, стали функциональными, но не претенциозными. Да и жалование президента вряд ли намного превосходило его, Дана, оклад, не говоря о гонорарах за экспедиции, и уж наверняка не дотягивало до ставки Командира Разведки. Вообще Разведка была самой высокооплачиваемой из организаций, содержавшихся на деньги налогоплательщиков. Так что неизвестно, был ли Президент Ассамблеи финансово более независим, чем он, Дан. И все же Дан слегка робел в присутствии человека, может, и не обладавшего большой властью, но представлявшего, пусть и символически, население Земли. Не то Маран. Он держался так же непринужденно, как всегда и везде. Дан в очередной раз позавидовал его способности никогда и не перед кем не смущаться… Правда… Он вспомнил, как Маран покраснел тогда, на Палевой, когда шеф заметил подаренный Наи медальон. И однако это был единственный случай, а сейчас он вел себя с президентом, как равный. Без всякого подобострастия пожал протянутую руку и уселся в предложенное кресло свободно и раскованно, как обычно. Впрочем, ему, как и Дану, да и самому президенту, сразу пришлось подняться, потому что в кабинет вошли еще двое, директор ВОКИ, которому Дана уже как-то представляли, и министр по внеземным делам, человек новый, как и его должность и все его ведомство, созданные несколько месяцев назад. После обмена приветствиями и представлений все наконец расселись, но президент опять-таки не приступил прямо к делу. Вначале он многословно и церемонно извинился перед разведчиками, что прервал их отдых, а потом сказал:
— Я еще не знаком с результатами вашей последней экспедиции, но господин Аматуни сообщил мне, что вы привезли интереснейший материал.
Дан даже не сразу понял, кто такой господин Аматуни, в Разведке шефа никто не называл по фамилии, если не просто шефом в глаза и за глаза, то по прозвищу за глаза.
— Да, кое-что привезли, — ответил Маран сдержанно.
Директор ВОКИ поглядел на него и вставил:
— Материалы бесценные, господин президент. Столько перспектив!
— Боюсь, что если мы не разрешим нынешнюю ситуацию, — сумрачно отозвался президент, — именно с перспективами станет туговато. Простите, — добавил он, обращаясь к Марану, — но прежде чем перейти конкретно к делу, я должен разъяснить вам два обстоятельства. Первое — почему мы придаем этому прискорбному происшествию такое значение, и второе — почему мы обратились именно к вам.
Лицо Марана ничего не выразило, но Дан подумал, что Маран, как и он сам, отлично знает ответ на оба вопроса и предпочел бы, чтобы президент не тратил времени на пустую болтовню, но требовать от политика, чтобы он не болтал, дело безнадежное, потому и никто из них не шелохнулся.
— Конечно, — сказал президент, — вы у нас уже давно и наверняка неплохо изучили расстановку сил на Земле именно в плане космических исследований и внешних контактов. Я бы выделил две основные группы умонастроений, которые существовали всегда. Собственно, подобное разделение общественных устремлений возникло отнюдь не в эпоху космических полетов, в приложении к иным реалиям оно появилось задолго до того. К первой из упомянутых групп относятся настроения, которые мы называем изоляционистскими: нас не интересует то, что находится за пределами нашей планеты, нам незачем тратить силы и средства на изучение космоса, им найдется применение на Земле, где полно людей, уровень жизни которых значительно ниже среднего, давайте обустраивать свой дом и не соваться в чужие дела, ну и тому подобное. Это довольно распространенная точка зрения.
— Но гибельная, — сказал Маран.
— Есть другая группа, которая думает иначе. Которая считает, что будущее человечества в космосе, в контакте с другими разумными расами, в колонизации планет, словом, в непрерывном поступательном развитии. Иначе стагнация, затем регресс. Полагаю, не надо объяснять, что три человека, которые сидят здесь, относятся именно к этой группе, иначе они не занимали бы свои должности. Но с четвертым, то есть со мной, дело обстоит не так просто. Я тоже думаю, как они. И как вы, не так ли?
Маран кивнул.
— Но я здесь отнюдь не потому, что думаю так. На моем месте вполне мог бы быть человек, который придерживается иного мнения. И он может на этом месте оказаться. Понимаете? У нас предвыборный год. Через шесть неполных месяцев состоятся очередные выборы в Ассамблею. И после них большинство, которое на сегодня у нас, может перейти к нашим противникам. Кстати, большинство и сейчас неустойчивое. И этот кабинет может занять человек, который станет ратовать за сокращение, а то и сворачивание работ в космосе и формализацию контактов, иными словами, переброску ассигнований, адресованных ныне, в том числе, на поддержку и развитие Торены, на другие цели, например, увеличение пособий по безработице и другие подобные нужды. И не думайте, что я беспокоюсь о своем личном политическом будущем. То есть я не буду лицемерить и делать вид, что собственные перспективы и перспективы моей партии меня не волнуют. Но в данный момент не это главное. Речь идет о глобальных интересах. Общечеловеческих. И однако интересы партийные заставляют многих видеть это общечеловеческое искаженно. Каждый землянин, погибший на чужой планете, это повод для шумихи, которую немедленно поднимают наши противники. Даже если его завалило в шахте на урановых рудниках Нептуна — пусть подобные происшествия до сих пор случаются и на Земле, я уже не говорю о том, что уран с Нептуна поддерживает экономику Земли, давая возможность увеличивать, в частности, те самые пособия по безработице. Но вы же знаете, политики редко бывают логичны, а среди избирателей, к сожалению, больше тех, кому пламенные речи куда понятнее цифр и выкладок. Месяц назад погиб пилот грузовой ракеты, неудачно стартовавшей с Марса. Газеты, телевидение, сеть до сих полны материалов на эту тему. А исчезновение полномочного посла Земли… Мы постараемся, конечно, чтобы это не сразу дошло до широкой публики… Не будем пока сообщать и семье…
— Семья здесь? — спросил директор ВОКИ.
— Здесь, — отозвался министр. — Дети школьного возраста, учатся, поэтому и жена еще не решилась ехать.
— Но долго держать это происшествие в тайне никак невозможно, — продолжил президент. — Рано или поздно информация просочится, и тогда… Страшно подумать, что из этого раздуют!
— Я все понимаю, — сказал Маран с легким нетерпением.
— Не сомневаюсь. Еще два слова о вас, и все. Не стану останавливаться на ваших личных качествах и том, что связывает вас с Бакнией. Но… — Он повернулся к министру по внеземным делам. — Господин министр, прошу вас.
Тот молча вынул из маленькой папочки, которую принес с собой, небольшой листок.
— Я получил донесение, — сказал он. — С прошлым астролетом. Конечно, все сведения запаздывают на двенадцать дней. Но что делать, другого пути нет.
— Скоро будет, — вмешался директор ВОКИ. — Мы надеемся еще до конца будущего года опробовать первую установку гиперсвязи.
Дан прямо-таки подскочил. Это была действительно новость из новостей. Он даже забыл об Олбрайте, сразу представив себе, как сидя в Малом дворце в Бакнии, запросто разговаривает с Никой, оставшейся на Земле.
— Отлично, — отозвался министр. — Но пока… Итак. На Торене до сих пор дискутируется вопрос о представительстве. В конце концов они решили открыть пока одно, общеторенское. При нашей Ассамблее. И естественно, сразу возник вопрос о личности представителя. Они никак не могут сойтись во мнениях. — Он поднял взгляд на Марана. — Латания и Дерния предложили и отстаивают вашу кандидатуру. Большинство стран поменьше их поддерживают. Но…
— Но Бакния против, — сказал Маран.
— Вы уже знаете?!
— Нет, откуда…
— Словом, — сказал президент, — вот главная причина, по которой я обратился к вам.
— Мне этого никто не предлагал, — возразил Маран. — И потом, даже если б и предложили, очень сомневаюсь, что я дал бы согласие. Впрочем, это не имеет отношения к делу. Если можно, я хотел бы наконец узнать, что же произошло с Олбрайтом.
— Да, конечно, — смутился президент. — С сегодняшним астролетом пришло два сообщения. Одно нам, я имею в виду Министерство внеземных дел при Ассамблее, другое в Разведку.
— От наших толку мало, — сказал министр недовольно. — Олбрайт исчез тринадцать дней назад. Земных дней. Вечером ушел к себе довольно поздно, по торенскому времени около восемнадцати, утром не появился. Последним его видел помощник в служебном кабинете.
— А его комнаты осматривали? — спросил Маран.
— Да. Как будто ничего необычного. Все оказалось на своих местах.
— А в спальне он был? Как с постелью?
— Разобрана.
— Но он спал в ней?
Министр вздохнул.
— Дипломаты не сыщики. Я передал все, что есть в сообщении, только вкратце. Письмо при мне, но оно впятеро длиннее, а фактов больше никаких.
— А что по линии Разведки?
— Тоже немного, — сказал Железный Тигран. — Постель была смята, видимо, он спал, во всяком случае, ложился, то есть ушел не вечером, но когда именно поднялся, или когда его подняли, непонятно, обычно он постель сам не застилал, этим занималась экономка.
— То есть он мог уйти и среди ночи, и утром, — резюмировал Маран. — Я так помню, что посольство было оборудовано сигнализацией. Во всяком случае, двери. Я посоветовал Дику превратить ее в сплошную, крыша, окна и так далее. Это было сделано?
— По-моему, да, — сказал министр.
— Значит, проникнуть туда никто не мог, и его выманили. Звонком или письмом. Если звонком, в памяти автоматов должен быть зафиксирован хотя бы факт.
— Ночью звонков не было, — сказал шеф. — Несколько дневных, но как будто ничего подозрительного. Письма нет и не зарегистрировано, правда, он мог его уничтожить или взять с собой. Одна зацепка. Перед тем, как идти спать, он сказал, что выйдет подышать в сад и заодно проверит почту. У них там стоит специальный почтовый ящик для местной корреспонденции, учитывая ситуацию в стране, они установили его так, что можно просто подойти к двери и кинуть письмо в прорезь, не афишируя себя.
— Ясно. Это все?
— Все.
— Ладно, — вздохнул Маран. — Разберусь на месте. Когда я могу вылететь? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Завтра утром пойдет астролет, — ответил директор ВОКИ.
— Кого возьмешь с собой? — спросил шеф. — Мита, наверно?
— Да, — сказал Маран и повернулся к Дану. — Поедешь? Или нет желания? Честно.
— Поеду.
— Значит, Мит и Дан. И дайте мне, пожалуйста, копии обоих донесений.
Министр без звука вынул из папки несколько листков и протянул Марану, а Железный Тигран извлек из кармана коробочку с кристаллом. Маран забрал все и встал.
— Вы разрешите? — спросил он. — Или есть еще вопросы, которые надо обсудить?
— Нет, — сказал президент и тоже поднялся. — Желаю удачи. — Он обошел стол и пожал по очереди руки обоим, и Марану, и Дану. И добавил: — Да поможет вам бог!
Погода за прошедшие несколько часов лучше не стала, тучи еще более сгустились, правда, уже не лило, как утром, а только моросило. Погруженные в свои мысли, они шли от посадочной площадки медленно, не обращая на дождь внимания, только почти у самого дома, обходя особенно крупную лужу, Маран вырвался чуть вперед, и увидев дрожавшие на его волосах прозрачные капельки, Дан осознал, что идет под дождем. Впрочем, Маран снова замедлил шаг и спросил:
— Скажи-ка, он что, верующий?
— Кто?
— Президент. Помнишь, как он нас напутствовал?
— Да поможет вам бог? Видимо, верующий. Хотя не обязательно. Такие фразы ведь становятся со временем трафаретными.
— Знаешь, почему я обратил на нее внимание? Помнишь, я когда-то говорил тебе, что в кевзэ есть и своя философия? Когда набрало силу Установление, ее как бы отбросили, сохранили только этическую часть. Ты поймешь, почему, когда я приведу тебе главный постулат. Он звучит примерно так: бога нет, все зависит от тебя. Я думаю, когда-то на дела, подобные нашему, в Бакнии провожали именно этими словами.
Наи открыла дверь, когда они были еще в нескольких метрах от крыльца, подождала, пока они подошли, и отступила, давая им войти. Маран положил руки ей на плечи… нет, не положил, у него была манера прикасаться, почти не касаясь, кончиками пальцев, как-то особенно бережно, вот и сейчас он провел пальцами по ее плечам и виновато сказал:
— Наи, девочка моя, мне придется…
— Я знаю, — перебила она его. — Я знаю. Раздевайтесь, обед готов.
— Я не хочу обедать.
— А что ты хочешь? Кофе?
— Тебя, — сказал Маран очень тихо, но Дан все-таки расслышал, правда, постарался сохранить отсутствующее выражение лица.
— Ты же со вчерашнего дня ничего не ел, — возразила Наи.
По ее тону Дан понял, что обед особенный, наверно, очередное необычное блюдо, которые она время от времени то ли изобретала, то ли просто извлекала из памяти, но не из кулинарной книги, это Дану было известно от Ники. Понял и Маран, и согласился.
— Ладно, давайте обедать, раз так.
Впрочем, сев за стол, он отказался от закусок, салатов и всего прочего и потребовал «главное блюдо».
Это действительно оказалось что-то необыкновенное, Дан такого не только никогда не пробовал, но и не видел, мясо с какими-то приправами, завернутое в виноградные листья, он ел и ел и никак не мог остановиться, и даже Маран попросил добавки.
За столом все сидели невеселые, Ника тоже была огорчена и глядела почти так же печально, как Наи. Собственно, и сам Дан не был особенно настроен лететь — так безбожно скоро после многомесячной экспедиции на Эдуру, и не старался даже скрыть свое нежелание, поскольку и Маран, отодвигая пустую тарелку, бросил в сердцах:
— Чтоб они провалились! Все эти Лайвы, Песты и прочие подонки! Нет от них избавления.
— Я тоже поеду в порт, — сказала Наи. — Папа обещал, что никаких журналистов не будет, вообще никого.
— Ты ему звонила? — спросил Маран.
— Он сам звонил. Убеждал меня. Говорил о всяких высоких материях. Будто от меня что-то зависит. Будто я могу пустить тебя или не пустить. Будто ты спрашиваешь у меня разрешения.
— А ты хотела бы, чтобы я спрашивал у тебя разрешения? — поинтересовался Маран.
— Упаси боже! Мало мне тут трястись за тебя, так еще и терзаться, что сама послала? Уволь!
— Ты могла б и не посылать, — улыбнулась Ника, — коль скоро он у тебя отпрашивался бы.
— Ну да! Чтобы он меня за это возненавидел. И потом… — Наи вздохнула и спросила Марана: — Как ты думаешь, он жив или его убили?
— Олбрайт? Трудно сказать. Чтобы делать предположения, надо понять мотивы похищения. А у нас неполные да и устаревшие сведения. Может, он даже и нашелся… Хотя не думаю.
— А если вдруг вы прилетите и обнаружите, что он уже на свободе? — спросила Наи. — Вы сразу вернетесь?
— Конечно. Или ты думаешь, что я так туда рвусь?
— Не рвешься? — удивилась Ника. — И Поэта повидать не хочешь?
— Хочу, — сказал Маран. — Но меньше, чем… — Он замолчал и посмотрел на Наи. — Надеюсь, десерта нет? — спросил он.
— Нет, — улыбнулась Ника.
— Спасибо. — Он встал и снова посмотрел на Наи, которая покраснела и медлила.
— Идите, идите, — сказала Ника, и когда они с Даном остались одни, вздохнула: — Ненасытный. Мало ему ночи…
— Конечно, мало, — пожал плечами Дан. — Даже мне мало, а ему и подавно.
— Я уже уловила разницу, — засмеялась Ника, — можешь лишний раз не подчеркивать.
— Какую разницу? — не понял Дан.
— Разницу в вашем отношении к своим женам, мой дорогой. Ты же слышал… Честно говоря, он меня поразил… Или хотел потрафить самолюбию Наи?
— Насчет Поэта? Не думаю. Конечно, он хочет видеть Поэта, но…
— Без отрыва, так сказать, от Наи? То-то и оно. А ты ведь не колеблешься, лететь тебе с ним или остаться со мной. Значит…
— Ничего это не значит. Он ведь тоже не колеблется. И дело тут не в тебе и Наи и не в нас. От того, найдется Олбрайт или нет, зависит очень многое. Очень многое! Может пострадать контакт в принципе и особенно отношения с Бакнией. Наши скудоумные политиканы способны даже закрыть тамошнее представительство… Ну ты сама понимаешь, ты же умная женщина. К тому же первооткрывательница Торены. А что касается меня и Марана… Ты ведь знаешь, сколько у него там врагов. И вообще это дело опасное, наверняка в него замешаны люди с большими возможностями. Я не могу отпустить его одного. Не хочу говорить, что ему понадобится верный друг, у Марана друзей достаточно, так что он, скорее всего, обошелся бы и без меня. Но…
— Но ты не хочешь, чтобы он обходился без тебя.
— Ника! Ты же все прекрасно понимаешь.
— Понимаю, понимаю.
— Вот и хорошо. Тогда пошли наверх.
Серьезность миссии, за которую они взялись, Дан осознал только в космопорту, когда приехавший провожать их шеф передал Марану вместе с маленьким плоским чемоданчиком переливавшуюся всеми цветами радуги электронную карточку, которую Маран без особого трепета спрятал в карман, а вернее, в астролете, когда тот ему эту карточку показал. Три подписи на гарантированной от подделки радужной поверхности — министра по внеземным делам, директора ВОКИ и Командира Разведки — обязывали всех их подчиненных, иными словами, всех находившихся на государственной службе землян, которых только можно было встретить на Торене и около нее, от дипломатов до разведчиков и космолетчиков, оказывать Марану всяческое содействие. Подписи президента, как понял Дан, не было лишь потому, что она ничего не добавляла, вне Солнечной системы все земляне, кроме служащих частных фирм, занимавшихся, в основном, горнорудными работами, входили в сферу трех организаций, предоставивших эти полномочия.
— Будь осторожен, — сказал шеф Марану, он был невесел и озабочен, и явно не только судьбой Олбрайта.
Дан вспомнил невообразимо далекий теперь день на орбитальной станции у Торены, когда шеф уговаривал его покинуть Бакнию и Марана, переждать опасные времена на Земле и сказал, в частности, такую фразу: «В отличие от тебя, я не нахожусь под гипнозом личности Марана». Такую или похожую. Теперь он вряд ли мог бы повторить ее. Конечно, «гипноз» не совсем то слово, но…
Шеф не стал звать с собой Нику и Наи, сказал только, посмотрев на часы: «Три минуты», повернулся спиной к трапу и медленно пошел в сторону здания. И несколько человек из службы порта, провожавшие астролет по долгу службы и посему присутствовавшие на посадочной площадке в столь ранний час, почти на рассвете, последовали за ним. Мит вошел в люк, а они с Мараном задержались. Дан не смотрел в сторону Марана с Наи, он был занят Никой, но когда через две минуты обе женщины торопливо пошли прочь от готовящегося к старту корабля, а сами они быстро взбежали по трапу, и люк за их спиной сразу стал закрываться, Маран сказал со злостью в голосе:
— Ну они у меня попляшут! Это переходит все границы! Лишать мою жену того, что она заслуживает…
— А не ты? — спросил Дан с улыбкой.
— Насчет моих заслуг еще можно поспорить, — сказал Маран серьезно. — Но насчет Наи, по-моему, сомнений нет.
К Торене подлетели, когда в Бакнии был уже поздний вечер, почти ночь, но Маран дожидаться утра на станции не стал, наоборот, он был, кажется, рад, что угодил в ночное время. Он потребовал у Петерса малый орбитолет из последних моделей, приобретенных Разведкой, экранированный, какой невозможно засечь никакими радарами, и примерно в полночь двух друзей высадили на территории посольства, а именно, в саду позади Малого дворца, где их встретил помощник Олбрайта, даже не знавший, кто его ночные гости, ибо Маран попросил, чтобы их имена в эфире не произносились. Петерс, услышав эту просьбу, чуть иронически улыбнулся, да и Дану подобная конспирация была не совсем понятна, но спорить он не стал, вступать в пререкания с Мараном по поводу того, что касалось Бакнии, казалось ему занятием бессмысленным, если не смешным. Свет в саду был выключен, и только войдя через черный ход во дворец, они разглядели друг друга. Худой смуглый молодой человек, сразу предложивший, чтобы к нему обращались по имени, Адриано, провел новоприбывших в кабинет посла, где дожидался заменявший Олбрайта его заместитель. Маленький, изящный японец то ли по фамилии, то ли имени Абе, так он представился, узнал Марана сразу, но не выказал ни особого удивления, ни особой радости. Толку от обоих не было никакого, единственное, что они знали, сводилось к подтверждению самого факта исчезновения. Олбрайт пропал теперь уже двадцать пять земных дней назад, ничего нового, никаких известий, ни малейшей зацепки. Маран прошелся по комнате, рассеянно оглядевшись, связался по «кому» с работавшими в городе разведчиками, их было двое, люди, не известные ни ему, ни Дану, пригласил обоих зайти утром в четыре, потом распорядился, чтобы Миту дали мобиль, и велел ему немедленно ехать и собрать, как он выразился, ребят к половине пятого.
— И обязательно найди мне Поэта, — добавил он, уже не уточняя времени, повернулся к слегка озадаченным этой бурной деятельностью сотрудникам посольства и спросил:
— Встречи Дика, звонки, корреспонденция — наверняка все это где-то фиксировалось?
— Конечно, — сказал Абе. — В компьютере все есть.
— Кодовое слово? — спросил Маран, усаживаясь в кресло посла и разворачивая его к монитору.
— Общее — Олбрайт, по конкретным разделам: прием, встречи, письма, звонки, — мгновенно ответил помощник.
— Спасибо, — сказал Маран. — Спокойной ночи.
— В нас больше нужды нет? — спросил Абе.
— Пока нет.
— Адриано, распорядитесь, чтобы гостям приготовили комнаты, — сказал японец, поклонился и ушел.
Ушел и помощник, Дан смотрел им вслед задумчиво, ему вспомнилось, как Маран самолично искал и выручал Санту во времена своего недолгого пребывания на посту Главы Лиги. Теперь он, кажется, лазать по подземным ходам не собирался. Повзрослел? Но нет, наверно, вовсе не из мальчишества он полез тогда в заваруху, просто безмерно устал от кабинетной борьбы со всеми этими Лайвами.
— Что ты стоишь? — спросил Маран недовольно. — Садись за второй монитор и просматривай со мной журналы.
— А что надо искать? — поинтересовался Дан, усаживаясь за стол помощника в маленькой смежной комнате, соединенной с кабинетом четырехстворчатой дверью, в данный момент полностью открытой, что превращало обе комнаты почти в одно целое.
— Если б я знал!
— Черную кошку в темной комнате?
— Возможно, даже несуществующую.
— Ясно. — Дан включил монитор и уставился на экран.
Прошло не менее трех часов, когда Маран разочарованно выключил компьютер.
— Пошли спать, — сказал он.
Дан, как всегда, проснулся поздно. Как всегда, когда его не будили. Он посмотрел на часы, обнаружил, что по торенскому времени уже шесть, и опять-таки, как всегда, не зная, благодарить Марана, что тот дал ему выспаться, или обидеться, что его оставили в стороне от дел, встал, накинул халат и, чуть приоткрыв дверь — им предоставили те же комнаты, что в прошлый раз — заглянул к Марану. Тот, естественно, был одет и умыт, но не лежал на диване, как ожидал Дан, а сидел в кресле с большущей кружкой, неоспоримым вещественным доказательством тесного общения с Наи или, если заглянуть поглубже, шефом, не признававшим малых доз кофе.
— Ну как? — спросил Дан, запахивая халат и входя.
— Нуль, — ответил Маран коротко.
— Разведчики…
— Там же, где в первый день. Никаких зацепок. И даже мои ребята не знают абсолютно ничего. Уникальная ситуация — никаких слухов, разговоров, предположений. Конечно, розысками они по собственному почину не занимались, но держали ушки на макушке. И — ничего. Последняя надежда — Поэт.
— А что может знать Поэт? — удивился Дан.
Маран усмехнулся.
— Ты недооцениваешь его любознательность. Он обычно в курсе всего. Но главное не это. Конечно, он не поступил к Олбрайту в советники официально, но советами его не обделял. Он часто тут бывал, и Дик неоднократно совещался с ним по поводу бакнианских дел. Так что осталось ждать, пока он обнаружится.
— А догадок у тебя нет? — спросил Дан.
— Ну догадки у меня появились еще на Земле.
— Но они нуждаются в подкреплении?
Маран посмотрел на него испытующе.
— По-моему, они есть и у тебя, — сказал он.
Дан покраснел.
— Не смущайся. Ну?
— Уровень конспирации, — начал Дан, — настолько высок, что…
— …заставляет подозревать участие в деле весьма крупных фигур, — закончил за него Маран. — Ты это хотел сказать?
— Примерно.
— Согласен, — сказал Маран. — Узкий круг исполнителей, сильное влияние сверху и страх снизу. Проговориться означает потерять жизнь. Либо…
— Либо?
— Либо непосредственных исполнителей уже убрали. Кто способен на такие комбинации, я догадываюсь. Но мне непонятен смысл… Пойди оденься, надо быть готовыми, вдруг понадобится выйти.
Поэт появился, когда Дан был в ванной.
Приняв наскоро холодный душ и побрившись, Дан, скидывая на ходу халат, прошел в комнату и услышал голос Марана, который говорил с досадой:
— Ты вообразить себе не можешь, какой замечательный клубок мы нашли. И даже выдернули кончик нитки, теперь только и делай, что отматывай дальше. Но вместо того я вынужден опять заниматься этими подонками. Надоело, ей-богу!
— Ты прав, — ответил ему Поэт, — вот они у меня где! Пора с этим что-то делать.
— Что ты предлагаешь? — спросил Маран.
— Я? — удивился Поэт. — По-моему, ты у нас главный выдумщик. В прошлый раз…
— В прошлый раз, — возразил Маран, — ты дал мне информацию, на которой я все построил. Сейчас она у тебя есть?
— Вряд ли, — сказал Поэт с сомнением.
— Ладно, это не к спеху. Но про похищение Олбрайта ты что-нибудь знаешь? Какие-то соображения у тебя есть? И ради Создателя, не говори нет, потому что ты — моя последняя надежда.
— Ну… Соображения, конечно, имеются, но… Мне трудно судить, Маран. Я тебе расскажу, а ты сам решай, имеет это отношение к делу или нет.
— Ага. Погоди минуту, — сказал Маран и крикнул: — Дан! Что ты там копаешься? Иди сюда.
Дан задержался, решая, как одеться, улетев с Земли в начале осени, он попал на Торену в разгар или нет, последнюю треть бакнианского лета и никак не мог выбрать форму одежды. Когда Маран окликнул его, он вспомнил, что тот был в спортивной сорочке, и, подумав, что жителю Бакнии лучше знать, быстро натянул нечто схожее.
— Здравствуй, Дан, — сказал Поэт, радостно раскрывая объятья. — Ну как, узнал наконец, что хотел?
— Что хотел? — переспросил Дан.
— Узнал, узнал, — сказал Маран нетерпеливо. — И даже уже почти освоил низшую ступень.
— Ну? — удивился Поэт. — Это называется не терять времени зря.
— Ладно, перейдем к делу!
— Погоди. Ты не сказал мне, как у тебя с Наи.
— Нормально, — ответил Маран сдержанно и даже сурово, но Поэт резко повернулся к нему и уставился на него.
— Нормально? — сказал он, улыбаясь. — Пусть так.
— Опять ловишь? — спросил Маран.
— Представь себе.
Маран нахмурился, Дан думал, что он поменяет тему, но тот неожиданно осведомился:
— Ну и как?
— Новое качество, — сказал Поэт. — Или оттенок. Расшифровать?
— Давай.
— Когда я тебя провожал, я ловил одно чувство, сквозь которое невозможно было пробиться глубже. Я потом еще долго размышлял, хватит ли тебя при твоей занятости на то, чтобы использовать свой шанс. Ведь любую страсть, как бы сильна она не была, можно рано или поздно утолить, а вот есть ли что-то за ней?
— Есть? — поинтересовался Маран.
— Теперь да.
— Что?
— Нежность. Радость, даже ощущение счастья.
Дана поразило выражение лица, с которым Маран все это выслушал, он ожидал смущения или того, что тот оборвет откровения Поэта, но Маран серьезно кивнул и спросил:
— А Дана ты тоже чувствуешь?
— Почти нет, — сознался Поэт.
— Сейчас или вообще?
— Сейчас, во всяком случае.
— Дан, — сказал Маран задумчиво, — помнишь тот вечер на Палевой, когда мы с тобой прогулялись к морю и встретили там островитянина?
— Ну?
— Потом вернулись домой, вернее, к дому, и ты пошел спать, а я… — Он замолчал, но у Дана и без того вспыхнула в памяти картина жуткого пробуждения на следующее утро и всего, что было дальше. Он невольно ушел в воспоминания и не сразу заметил, что Поэт повернулся теперь к нему и изучающе смотрит на него.
— Ну как? — спросил Маран.
— Гнев, — ответил Поэт, — тоска… Еще что-то, смущение, стыд, нечто похожее… Конечно, тебя я чувствую лучше.
— Неудивительно. Видимо, давность и крепость эмоциональных связей играют немалую роль… А что от меня идет сейчас?
— Не знаю, как назвать. Любопытство, интерес…
— А то? Насчет Наи?
— Вот сейчас вспыхнуло. До этого словно не было.
— Понятно. Чтобы ты уловил эмоцию, ее надо, так сказать, отмобилизовать. Ты задаешь вопрос и слышишь. Так?
— Пожалуй, — согласился Поэт. — Как правило. Но не всегда.
— Естественно. Человек может и сам включиться. Послушай, а как насчет вектора?
— Какого вектора? — не понял Поэт.
— Ну откуда ты знаешь, что мои чувства относятся к Наи, а не к другой женщине?
— Этого я не знаю. Имени на них не написано. Я просто предполагаю… Мы же говорим о ней и…
— Но ты ведь уловил тогда в Латании, что та ненависть и прочие эмоции были направлены на меня?
— Уловил. Но как?.. — Поэт задумался.
— Погоди-ка… Что теперь?
— Теперь? — Поэт оживился. — Ты думаешь о Дане?
— Да.
— Я чувствую тепло, которое… Ого! — Он так и подскочил. — А сейчас ты подумал обо мне? Здорово! Я прямо вижу, как это поворачивается… Вроде стрелки компаса. Я понял, я улавливаю вектор, как ты выражаешься, если он направлен на присутствующего. И даже оба конца, если они тут… А насчет Наи — это просто уходит куда-то вдаль…
— Надо поэкспериментировать, — предложил Дан.
— Поэкспериментируем. Но только не сейчас. Давай, Поэт, выкладывай.
— Насчет Дика?
В дверь постучали, и высокая улыбчивая женщина лет сорока внесла поднос с завтраком — роботов в посольстве не держали, как и вообще в земных учреждениях на Торене. Она хотела накрыть на стол, но Маран, поблагодарив, отослал ее и принялся разливать кофе сам, кивнув Поэту, чтобы тот приступал к рассказу.
— Видишь ли, — сказал Поэт, отпивая из чашки. — Дик отдавил кучу мозолей. Он, по-моему, слишком торопился.
— Как Маран образца 759 года? — спросил Маран.
— Почти.
— В чем это выражалось конкретно?
— Начнем с того, что он развернул бурную просветительскую деятельность. Та встреча в Старом зале его раззадорила. Правда, контактов такого масштаба больше не было. Разок он приходил на мой концерт, я пел песню о Земле…
— Ты написал песню о Земле? — обрадовался Дан.
— Конечно. Я же сказал, что напишу… Кстати, Маран, я написал в ваше отсутствие даже не десять, а двенадцать песен, так что свою часть договора я выполнил.
— Свою я выполню при двух условиях, — ответил Маран, усмехнувшись. — Первое: если мне дадут командовать еще какой-нибудь экспедицией. Второе: если тут все кончится благополучно, и мы останемся целы. Но не отвлекайся. Итак, ты пел о Земле…
— И пригласил Дика. Посадил в первый ряд. Многие его узнали, после концерта собралась куча народу, он с ними беседовал. И проповедовал демократические ценности, это у него бзик такой, везде и всюду восхвалять демократию. Что он и делал. Вообще он их изрядно донимал. То просил показать ему какое-нибудь производство и принимался объяснять рабочим что-то про акции. То отправлялся посмотреть деревню и начинал толковать про землевладение и торговлю… Кстати, он устроил тебе широкую рекламу — рассказывал в деревнях, что ты хотел раздать землю, но тебе не позволили…
— Это зря, — сказал Маран, — но вообще-то он вел себя правильно.
— Возможно. Но он восстановил против себя верхушку Лиги. Впрочем, главное не разговоры. Дело в том, что он пытался давить. Используя сложившуюся ситуацию… Не знаю, насколько ты в курсе того, что происходит в Бакнии. Ты ведь и в прошлый раз не имел времени вникнуть…
— В прошлый раз, — возразил Маран, — я встречался с ребятами, и они меня просветили.
— Значит, ты знаешь, что с продовольствием дела совсем швах. Уже вскоре после того, как мы вернулись, то есть несколько месяцев назад, торговля продуктами почти прекратилась, полностью перешли на распределение. А сейчас уже вообще ничего не купишь. Продукты выдают вместо части жалования. В большинстве баров и подобных заведений перестали подавать еду — неоткуда взять. Одни напитки.
— А ты что ешь? — спросил Маран.
— Ну меня пока кормят.
— Но не очень сытно, — заметил Дан, глядя на его похудевшее лицо.
— Люди отрывают от себя… Ладно, это неважно. В последние месяцы идут слухи, что урежут долю крестьянам. Правда, не на мешок, а на четверть, максимум полмешка. Но они настолько напуганы тем взрывом после истории с Вагрой, что никак не решатся. Устроили даже обсуждение среди лигистов. Я слышу об этом уже добрый десяток декад, но пока воз ни с места. Здорово они тогда перетрусили…
— Теперь ситуация другая, — возразил Маран. — Тогда это было наказание, сейчас необходимость. И горожане не выйдут на улицы, ведь они сами голодают.
— Горожане не выйдут, но крестьяне могут взбунтоваться. Внутренней Охране с ними не справиться, а как поведет себя Наружная, неизвестно. Тонака перессорился со всем Правлением. Собственно, конфликт у них давно, из-за Изия… Хотя, скажу тебе, Маран, они практически сдали Изия, им ведь тоже нужен, как говорят земляне, козел отпущения, а Изий очень удобен, потихоньку они свалили на него все, правда, преступления у них называются ошибками, но свалили. Так что тут Тонака может быть более-менее спокоен, он отомщен. Но недавно он потребовал вернуть хотя бы Илу Леса и попробовать что-то изменить в деревне. Говорят, Лайва съязвил на это нечто вроде «А Марана ты вернуть не хочешь?» На что Тонака ответил: «Я бы вернул, но он не придет, даже если ты станешь вместе со мной умолять его». Словом, положение аховое. И тут Дик предлагает помощь. Земля купит зерно и прочее в Латании, Дернии и тому подобное и передаст Бакнии. Безвозмездно.
— Так они должны на руках его носить, а не похищать.
— Извини. Безвозмездно в данном случае означает бесплатно. То есть не за деньги. Но!
— За какие-то уступки? И чего же он потребовал?
— Я толком не знаю, Маран. Он мне не говорил, а только намекнул на рычаги… помнишь, у нас шла речь о рычагах, ты еще предупредил его, чтобы он был с ними осторожен. Словом, я думаю, что он попытался надавить на Правление, потребовать каких-то серьезных изменений, и они решили его убрать.
— В надежде, что новый посол окажется сговорчивее? — Маран с сомнением покачал головой. — Они же не полные идиоты. Они должны понимать, что шансов на это мало. Гораздо более вероятно, что земляне просто уйдут из Бакнии.
— И то дело. Не станут совать нос в дела Лиги.
— Да, но она останется один на один с голодом, с перспективой крестьянских бунтов, с непослушной армией. Неубедительно. Даже если сейчас они конфискуют часть доли, и это сойдет им с рук, через год ведь будет еще хуже. Что тогда?
— А на это Лайве наплевать. Он болен, и через год его может не быть в живых.
Маран насторожился.
— Болен? Чем?
— Не знаю. Чем-то таким, что у нас вылечить невозможно. Он даже обращался за помощью к Дику.
— И Дик?..
— Понимаешь, я узнал об этом не от Дика. Буквально накануне похищения… Дина тогда только вернулась с Земли, Дик, как тебе и обещал, взял ее к себе советником по культуре, правда, она проработала с ним всего два дня… Дик вызвал ее к себе… по другому поводу, просил собрать матерал по архитектуре или живописи, сейчас не помню, заговорил о Крепости в архитектурном смысле слова и обмолвился, что был там утром, Лайва пригласил его для конфиденциальной беседы, он тяжело болен и хочет прибегнуть к помощи земной медицины.
— Это все? — спросил Маран взволнованно.
— Все. Будь там я — я, конечно, спросил бы, собирается ли Дик помочь, но Дина постеснялась.
— Черт побери! — Маран встал и отошел к окну. Минуту он стоял там, спиной к Поэту и Дану, потом круто повернулся. — Я все понял, — объявил он спокойно.
Поэт смотрел недоверчиво.
— Вот как?
— Да, друг мой.
— Ну и?
— Подумай сам. Ты ведь знаешь не меньше, а больше меня.
— Может, Дик отказал, и Лайва…
Маран покачал головой.
— Дик не мог отказать. Земляне — гуманисты, в медицинской помощи они не станут отказывать никому.
— Даже убийце и преступнику?
— Даже убийце. Не так ли, Дан?
Дан кивнул.
— Значит, он попросил за это слишком… — снова начал Поэт, но Маран прервал его:
— Он ничего не просил. Его убрали за то, что он согласился помочь.
— Но кто?!
— Разумеется, тот, кому невыгодно, чтобы Лайва выздоровел. Похитив Дика, он не только убрал конкретного человека, но и вызвал осложнение отношений, почти разрыв с Землей и затруднил положение Лайвы до крайности.
— И кто же это? — повторил вопрос Поэт.
— Человек, который дышит Лайве в затылок. Который надеется занять его место.
— Надо выяснить расклад сил в Правлении, — предложил Дан. — Тогда мы узнаем…
— Ничего выяснять не надо, — оборвал его Маран. — Все понятно и так. Подобная операция под силу только одному человеку.
— Песта? — спросил Поэт.
— Конечно.
— Правдоподобно.
— Но правда ли? — сказал Дан с сомнением.
Маран посмотрел на него, прошел к видеофону в углу и скомандовал:
— Беллини.
И когда на экране появился помощник посла, спросил:
— Скажите, пожалуйста, к кому вы обращаетесь, если возникает необходимость во враче. В штате посольства ведь такого нет?
— Нет. Но мы обычно обходимся диагностером и прочей техникой. А для сложных случаев есть врач в центральном посольстве, в Латании.
— Как с ним можно связаться? — поинтересовался Маран.
— Вне посольства связь спутниковая. Через орбитальную станцию. Подождите пару минут, я сам вас с ним свяжу, — сказал Адриано и исчез.
Двух минут не понадобилось, Маран успел только пододвинуть к аппарату стул и сесть, когда на экране появился немолодой, седоватый, довольно хмурый мужчина, начавший немедленно разглагольствовать на тему врачебной тайны и неразглашения историй болезни. Маран терпеливо ждал, пока тот наговорится, потом миролюбиво сказал:
— Послушайте, дорогой доктор, я вовсе не собираюсь спрашивать вас об имени пациента и его биографии. Меня интересует сущий пустяк: просил ли вас накануне похищения Ричард Олбрайт проконсультровать больного. Не землянина, а торенца, конкретно бакна. Без имен.
— Просил, — буркнул тот.
— И вы проконсультировали?
— Нет. Не успел. На следующий день Олбрайт исчез, и я так и не встретился с пациентом.
— А о какой болезни шла речь? — спросил Маран небрежно, но врач на удочку не попался.
— Этого я вам не скажу, — заявил он сухо.
— Даже если от этого будет зависеть жизнь Олбрайта? — поинтересовался Маран.
— Сначала докажите мне, что здесь есть связь, — отпарировал врач, — и возможно, я…
— Возможно? — Маран улыбнулся. — Благодарю вас, доктор. Боюсь, что мне придется слишком долго доказывать вам право на жизнь здорового человека. Извините, но у меня нет на это времени.
— Эти врачи просто наказание, — выпалил Дан сердито, когда экран погас. — Они прикрывают врачебной тайной все свои капризы и пороки, в том числе, властолюбие и любопытство.
— Да ладно, — отмахнулся Маран. — Главное мы у него выведали, а остальное… Чем болен Лайва, он знает только от Дика, то есть бакнианский диагноз, а это я и без его помощи выясню в два счета, если понадобится… Вот что, дорогие мои, идите к Дану. Поэт, пусть Дан расскажет тебе об Эдуре. А я немного подумаю.
Он пересел в кресло и налил себе кофе.
Флайер завис высоко над Крепостью. Настолько высоко, что наблюдателю снизу казался б лишь точкой, сама же Крепость сверху виделась чем-то вроде гайки неправильной формы с пятнышками или пупырышками в пустой сердцевине. Но на экране крыша Центрального здания была вполне различима во всех деталях, и Маран манипулировал кнопками на пульте, подводя тоненькую стрелку к тому ее углу, над которым возвышалась смотровая башня. Установив стрелку, он зафиксировал ее положение, потом повернулся к Миту, сидевшему сзади между Даном и Навером.
— Еще раз повторяю последовательность действий. Идем резко вниз. Мы трое выпрыгиваем на крышу. Ты немедленно поднимаешь флайер на пятьсот метров по альтиметру и ждешь. Как только мы показываемся на выходе, снова резко падаешь вниз и забираешь нас. Ясно?
— Ясно, — сказал Мит. — Только…
— Только — что?
Мит помолчал. Дан догадывался, что он хотел сказать и сказал бы, если б не боялся его, Дана, обидеть. Конечно, попросился бы в вылазку вместо него!
— Нет, ничего, — ответил Мит наконец. — Ну что, начнем?
— Садись к пульту. Дан, становись к правой дверце, Навер, ты прыгаешь из левой, после меня. Пошел!
Дан невольно вспомнил Палевую. Во второй раз, когда они отправились освобождать Марана. Похоже. Флайер не успел коснуться крыши, как он, стараясь двигаться синхронно с Мараном, распахнул дверцу, соскочил и захлопнул ее. Флайер тут же взмыл вверх, а они пробежали несколько метров до смотровой башни и нырнули в полукруглое отверстие, напоминавшее зев. Быстрый спуск к крошечной площадке под лестницей, поворот в коридор. В коридоре дежурили два охранника с автоматами, но оружие висело у них за спиной, они, естественно, не ожидали нападения здесь, на верхнем этаже Центрального здания, в сердце Крепости с запертыми воротами и полным народу двором. И буквально остолбенели.
— С дороги! — сказал Маран жестко, он шел прямо на них, Дан ожидал схватки, но охранники, словно загипнотизированные, шарахнулись в стороны, Маран распахнул дверь напротив и вошел. Дан, отстававший ровно на шаг, переступив порог, увидел перепуганную секретаршу и спину Марана, уже оказавшегося у второй двери.
— Бросьте автоматы, — скомандовал в коридоре Навер. — Лицом к стене!
— Входи, Дан, — сказал Маран, не оборачиваясь. — А ты ступай в коридор. — Он даже не повернул головы в сторону секретарши, но та послушно встала, а Маран рывком открыл дверь в кабинет.
Дан увидел, как подскочил в кресле за массивным письменным столом крупный угрюмый мужчина в штатском, Песта собственной персоной, и приподнялся сидевший лицом к тому, вполоборота к двери человек в форме Охраны, с пятью нашивками, офицер в больших чинах, которого Дан не знал.
— Ни с места! — крикнул он, поднимая руку со станнером, который те наверняка должны были принять за пистолет.
Маран сунул руки в карманы и знакомо прогнулся назад, напрягшись, словно лук, из которого сейчас вылетит стрела.
— Послушай, Песта, — сказал он звонко. — Я абсолютно убежден, что за похищением земного посла стоишь ты. Аб-со-лют-но. Я тебя предупреждаю: если с ним что-то случится, ты ответишь за это.
— Перед Землей, что ли? — спросил Песта лениво.
— Передо мной! Не выводи меня из терпения, Песта. Запомни. Если Ричард Олбрайт не вернется в земное посольство живым и невредимым, я тебя уничтожу. Говорю при свидетелях. Даю тебе сутки, начиная с этой минуты… Руки на стол! Дан! — но Дан уже навел станнер на Песту, тот, поколебавшись секунду, медленно вытянул из-под столешницы крупные костистые кисти и положил на стол. Маран обошел тумбу, вынул из ящика пистолет и спрятал в карман. — Ты слышал? Я тебя уничтожу. Слово Марана. Ты меня знаешь. Я своего слова никогда не нарушал.
Он резко повернулся и вышел, Дан отступил на шаг со станнером в руке, еще на один, оказавшись в приемной, захлопнул дверь и присоединился к Марану. В коридоре оба охранника стояли у стены, лицом к ней, разведя руки широко в стороны. Секретарша жалась в углу. Навер караулил всю компанию с пистолетом в руке, увидев Марана с Даном, он опустил пистолет, передавая пленников под прицел Дану, и подобрал брошенные на пол автоматы.
— В приемную, живо, — сказал Маран ледяным голосом, и пленники беспрекословно проскочили внутрь. Маран захлопнул и эту дверь и, усмехнувшись, просунул в ручку ствол автомата вместо засова. Вся процедура заняла не больше минуты.
— Уходим.
Стремительно проскочив пустой коридор, они нырнули в башню и бегом поднялись по лестнице. Уже оказавшись на крыше, Дан расслышал топот внизу и понял, что Песта поднял тревогу. Поздно, приятель! Когда флайер, подошедший точно в нужный момент, забрал их и взмыл в воздух, Дан увидел сверху беготню охранников во дворе, суматоху и суету. Но никому не пришло в голову искать их в небе, и бесшумный серый — под цвет облаков, аппарат, так и не обратив на себя внимания, растворился в вышине.
Маран высадил Мита и Навера на окраине города у парка. Дан удивленно смотрел на пышные зеленые деревца, листья которых были тронуты где желтым, где оранжевым, изредка красным. Он не сразу сообразил, что это один из трех парков, которые успели посадить в короткую эпоху правления Марана. Деревья были из-под Тиганы, со временем они должны были приобрести то множество оттенков, которое делало тамошние леса красочными, как цветники.
Пока он разглядывал парк, Маран коротко переговорил с Митом и Навером и поднял флайер вертикально вверх. Дан не слышал, какое он им дал задание, его больше занимало другое.
— Послушай, — сказал он, когда Маран снял руки с пульта и откинулся на спинку сидения. — Объясни мне, как ты собираешься исполнять свое обещание.
— Какое обещание? — спросил Маран рассеянно.
— Уничтожить Песту. Не собираешься же ты застрелить его собственноручно?
— Ну если дело дойдет до этого, — сказал Маран невозмутимо, даже безразлично, — я уж изыщу способ, не беспокойся.
— А ты надеешься, что не дойдет?
— Если б я не надеялся, я не стал бы устраивать это представление. Песта меня хорошо знает, Дан. Он понимает, что я так или иначе свое слово сдержу. Теперь у него лишь два выхода. Либо вернуть Дика…
— Если он жив.
— Жив, — сказал Маран уверенно.
— Либо?
— Либо уничтожить меня прежде, чем я до него доберусь.
— А если он выберет второе?
— Ну это не так просто сделать. Не забудь, после истории с визор-центром они меня ловили два месяца, но так и не поймали.
— Тогда они не знали, где ты, — возразил Дан, — а теперь знают.
— Не думаешь же ты, что Песта станет штурмовать земное посольство.
— А вдруг?
— Нет, Дан. Во-первых, даже взять посольство приступом еще не означает поймать меня. Я же могу спокойно смыться на флайере или даже орбитолете. О существовании подобных аппаратов ему известно. Поэтому я и не хотел, чтобы он знал о моем прилете, тогда он был бы начеку и мог позаботиться об охране подступов с воздуха. Я ведь подозревал его с самого начала… А во-вторых, это означает расшифровку и полную конфронтацию с землянами, что в его расчеты не входит.
— Ты знаешь, что входит в его расчеты?
— Конечно. Это проще простого. Смотри сам. Песта узнает, что Лайва болен, и тому недолго осталось жить. Он в курсе всего, у него ведь осведомители, агентура, подслушивающие устройства…
— Маран! — перебил его Дан. — Мы совершили промах. Надо было оставить там у него «жучок». Не исключено, что нам удалось бы выяснить…
— Не удалось бы, — остановил его Маран. — Все помещения Крепости прослушиваются, и Песте это известно лучше, чем кому-либо другому. Он не может допустить, чтобы Лайва узнал о его игре. Следовательно, он не произнесет в кабинете ни одного лишнего слова.
— Понятно. Извини, я тебя перебил. Итак, Песта узнает о болезни Лайвы…
— Он чрезвычайно властолюбив. И честолюбив. И вот шанс. Можно стать преемником Лайвы. Он уже воображает себя на троне. И вдруг выясняется, что Лайву берутся вылечить. Но Песта уже привык к мысли, что будет править. Вжился в роль. И отказаться от нее ему трудно. Он начинает действовать.
— По-моему, в твоих рассуждениях есть одно слабое место. Если Песта так хочет власти, почему он до сих пор не взял эту власть? Ведь Охрана под его началом, и наверняка в ней достаточно людей, которые пошли бы за ним. Он мог бы устроить дворцовый переворот.
— Видишь ли, Дан, ты недооцениваешь устойчивость системы. Рон Лев был не дурак. В том, что касается сохранения власти, во всяком случае. У Внутренней Охраны есть противовес — Наружная. Эти две силы уравновешивают друг друга, пусть они и неравны. Хотя армия количественно больше, она дальше от власти. Я имею в виду место расположения последней. Чтобы взять власть, ей надо захватить Крепость, которую Внутренняя Охрана может защищать достаточно долго.
— Достаточно для чего?
— Ведь переворот, Дан, должен быть быстрым. Затягиваясь, он превращается в бунт. В переворот невозможно вовлечь всю армию. Такие вещи делают с кучкой сторонников и ставят страну и людей перед фактом. А если месяцами осаждать Крепость, сторонники начнут разбегаться, колеблющиеся — переходить на сторону законной власти, и так далее.
— А если переворот устроит Внутренняя Охрана?
— Армия его подавит.
— Если два Начальника не сговорятся.
— Они не могут сговориться. Если один из них порядочный человек, он не пойдет на сговор. А если это ребята одной породы, они начнут бороться за власть. Потому они и поставлены в одинаковое положение. Оба — члены Правления по должности и имеют равные шансы занять престол. Понимаешь?
Дан кивнул.
Флайер пошел вниз и приземлился в саду Малого дворца, где была оборудована небольшая посадочная площадка.
— А почему ты думаешь, что Дик жив? — спросил Дан, когда они вошли к себе. — Песта мог его убрать.
Маран сел и сразу потянулся к термосу с кофе.
— Кофе будешь? — спросил он и, когда Дан кивнул, налил две полные кружки. — Как я раньше без кофе обходился, не понимаю, — сказал он. — Да. Так вот, Песта тоже не последний олух. Ситуация в стране для него не тайна. Два варианта. Первый: он приказывает Дика убить, приходит к власти и в условиях конфронтации с землянами начинает бороться с голодом путем урезания крестьянской доли. Второй: он похищает Дика, прячет, приходит к власти, «обнаруживает» похищенного и похитителей, освобождает первого, наказывает вторых и…
— И земляне начинают ему помогать, — подхватил Дан.
— Ну да. Ты какой бы вариант выбрал?
— Но выходит, ты испортил ему всю игру? Теперь, если он освободит Дика, он тем самым как бы признается, что похищение организовал он? Так ведь?
— Так.
— Может, разумнее было бы дать ему доиграть партию?
— Я так и сделал бы, Дан, если б не два обстоятельства, которые этого не позволяют.
— Какие?
— Первое то, из-за которого нас, собственно, потревожили. Вряд ли Лайва умрет завтра. Если б его состояние было настолько тяжелым, Дик вызвал бы врача немедленно.
— Но если б у него оставался год, — возразил Дан, — вряд ли Песта мог рассчитывать, что Лайва за целый год не наладит каким-то образом отношения с нами. Да и продержать похищенного посла столько времени в плену так, чтобы никто до него не добрался, нереально, понятно ведь, что его будут искать.
— Год — нет. Но два-три месяца возможно. Однако, если эта неопределенность продлится еще месяц, на Земле разразится тот самый скандал, погасить который мы взялись.
— А второе обстоятельство?
— Для землян это, возможно, ничего не определяет, но для меня существенно. Песта у власти это еще хуже, чем Лайва.
Дан задумался. До этой стороны дела он еще как-то не добрался, голова его была занята Олбрайтом, президентом, изоляционистами, перспективами контакта и еще более отдаленными, маячившей в еле обозримом будущем федерацией, о которой мечтал Маран… О Бакнии и ее проблемах он попросту забыл. И только после замечания Марана осознал, что смерть Лайвы означает… Что же она означает?
— Маран, — спросил он, — а каков механизм передачи власти? В случае смерти Главы Лиги… Собственно, я, кажется, помню… Правление выбирает нового Главу, так?
— Так.
— Из числа своих членов?
— Теоретически нет. В Уставе это не оговаривается, по идее, им может стать даже рядовой член Лиги. Но на практике, конечно… Однако в этой простой, в сущности, процедуре есть один немаловажный ньюанс. Глава устно или в завещании имеет право — если он уходит сам, а его не выкидывают, разумеется — назвать кандидатуру своего преемника. И при голосовании тот получает даже не два обычных голоса своего предшественника… ну ты помнишь, при голосовании в Правлении голос Главы считается за два… а в данном случае не два, но даже целых три. Плюс свой собственный. А теперь посчитай сам. Сейчас в Правлении семь членов, значит, тот, кого предложит Лайва, будет априори иметь четыре голоса из девяти. Еще один, и он избран. Понимаешь, какое это огромное преимущество? Потому я и думаю, что Песта постарается это преимущество приобрести, а значит, ни в коем случае не допустит, чтобы Лайва узнал о его махинациях. Скорее всего, он подыщет громоотвод, в смысле, свалит все на третье лицо. А если он изберет для этого члена Правления, он заодно избавится от лишнего конкурента и… Смотри-ка, тогда ведь уже изначально будет четыре против четырех, даже если у него не найдется ни одного сторонника, создастся патовая ситуация и… Хм! Интересный расклад получается… — Маран помолчал и сказал: — Извини, Дан, но мне надо это как следует обдумать. Посиди полчасика тихо, ладно?
— Я пойду к себе, — сказал Дан. — Только хорошо бы иметь какие-нибудь доказательства, что дело обстоит именно так.
— Доказательства? — переспросил Маран уже рассеянно. — Будут тебе и доказательства.
— Когда?
— Через полчаса. Иди, я тебя позову. — Маран одним глотком допил кофе и растянулся на диване в своей любимой позе, заложив руки за голову и закрыв глаза.
Дан недоуменно посмотрел на стенные часы и пошел к себе.
Простояв несколько минут у окна, Дан решил спуститься в сад, но когда он пересек комнату и открыл дверь в коридор, Маран окликнул его.
— Не выходи, — сказал он, и когда Дан поинтересовался, почему, ответил лаконично: — Ты мне нужен.
Дан молча вернулся обратно и сел в кресло так, чтобы видеть Марана в приотворенную дверь. Он ожидал, что Маран позовет его и объяснит, для чего он ему понадобился, но тот больше ничего не сказал, и Дан не стал ему мешать. Он не шевельнулся, даже когда прошли обещанные полчаса, и ничего не произошло. Впрочем, еще через несколько минут в дверь позвонили. Звонок был условный, сложное сочетание коротких и длинных, видимо, Маран решил не рисковать, хотя попасть в посольство постороннему было невозможно или почти невозможно. Правда, дверь он открыл мгновенно, дворец был уже оборудован земной техникой, и он протянул руку к лежавшему рядом на столике пульту, не вставая. Однако, когда открылась дверь в комнату, сразу поднялся и радостно улыбнулся. Дан увидел, как он обнимает высокого широкоплечего парня со светлыми волосами, и удивился. И только, когда Маран выпустил парня из объятий и спросил:
— Как живешь, мальчуган? — он понял, что это Санта.
Тот потупился, и за него ответил появившийся в поле зрения Мит.
— Плохо он живет. Плохо.
— Что так? — спросил Маран.
— Хорошо он будет жить, когда ты возьмешь его к себе. Разве непонятно?
Маран улыбнулся.
— Может, и возьму… Дан! Где ты там? — крикнул он, и когда Дан вошел, спросил: — Узнаешь?
— Встретил на улице, не узнал бы, — сказал Дан, разглядывая Санту, который был уже его роста и из худого долговязого мальчишки с ломающимся голосом превратился в крепкого мужчину с густым басом. В сущности, он был действительно неузнаваем, не изменилось только одно: влюбленный взгляд, которым он смотрел на Марана.
— Ну, — спросил тем временем Маран, — что выяснили?
Дан ожидал, что ответит Мит, но заговорил Санта.
— Вот диагноз, — сказал он, вынимая из нагрудного кармана и подавая Марану маленькую, сложенную вчетверо бумажку. — Армейский медик, который участвовал в консилиуме, дает ему от одного месяца до трех.
Маран развернул бумажку и прочел написанные там пару строк. Потом снова сложил ее и спрятал в карман.
— По-вашему это что-то вроде лейкемии, если я не ошибаюсь, — сказал он Дану. — У вас ведь ее лечат, не так ли?
— Да, — кивнул Дан, — как правило.
Маран задумчиво прошелся по комнате, машинально притрагиваясь к попадавшимся по дороге предметам, постоял перед открытым окном, рассеянно глядя в пространство, наконец повернулся к окну спиной, поглядел на Дана, молча наблюдавшего за этими уже хорошо знакомыми эволюциями, и сказал:
— Вот тебе и первые доказательства. Болезнь есть, сроки совпадают, земными средствами лечится… Пока наши рассуждения подкрепляются фактами. Я, кажется, даже могу предвосхитить еще одно действие Песты, которое вскоре получит подтверждение.
— Какое?
— Я полагаю, он устроит так, чтобы закон об урезании доли приняли сейчас. Тогда, придя к власти, он либо договорится с землянами и отменит его…
— И сразу обретет популярность…
— Либо не договорится, но будет чист, дело сделано до него. Так что на днях мы услышим…
— Не на днях, а сию минуту, — объявил Поэт, входя в комнату. — Прошу вас!
Он кинул на стол газету. Мит, Санта и Дан одновременно склонились над ней, однако Маран не двинулся с места.
— Скажи мне, — начал он, и вдруг его голос оборвался.
Поднявший голову Дан увидел, как он прыгнул вперед на успевшего подойти и остановиться прямо перед ним Поэта, сбил того с ног и упал вместе с ним на пол. И почти сразу раздался звон, и посыпались куски большого зеркала, вделанного в стену напротив окна.
— Мит! Он на дереве! Сними его из станнера!
Мит ринулся ко второму окну, выдергивая на бегу из кармана станнер, приоткрыл створку и высунул руку со станнером наружу. Минута, потом он сказал:
— Есть!
Тогда Маран вскочил и подошел одновременно с Даном к тому окну, через которое стреляли. Прямо напротив, но не очень близко, метрах в десяти-двенадцати, за ажурной решеткой тончайшего плетения, отгораживавшей территорию Малого дворца от площади, высилось одно из тех быстрорастущих деревьев, которые были посажены несколько лет назад на месте срубленных во время кампании по уничтожению архитектурного ансамбля Расти. Под деревом неподвижно лежал человек.
— Мит, Санта! Тащите его во дворец. Вниз, в холл, — приказал Маран, высовываясь в окно и оглядывая окружность дворца. — Быстро, пока его не унесли, за ним, скорее всего, издалека наблюдали. Справитесь?
— Осторожнее, — попробовал урезонить его Дан. — Там могут оказаться и другие снайперы.
— Нет. Он наверняка был один. Место слишком заметное. Да и не надо в такой ситуации второго. Если б какой-то придворной кокетке не пришло некогда в голову повесить тут зеркало, я был бы сейчас выведен из игры. Как минимум, временно.
— Так ты увидел его в зеркале? — спросил Поэт.
— Ну да! Вот тебе, Дан, еще одно доказательство. Песта сделал выбор. И на удивление быстро, скажу я тебе. Я не ожидал подобной расторопности. И попал впросак.
— Это означает, что выпускать Дика он не собирается, — констатировал Дан.
— И не только это. — Маран вздохнул. — Еще и то, что придется сидеть при закрытых окнах. Терпеть не могу закрытых окон.
— Как-нибудь переживешь, — сказал Дан, захлопывая открытые настежь створки. — Тут, между прочим, поставили кондиционеры… Хорошо еще, стекла небьющиеся…
— Что ты там опять натворил? — спросил Поэт сердито.
— Можно сказать, вызвал Песту на дуэль, — сообщил ему Дан.
— Премиленькая затея, — сказал Поэт. — Как я понимаю, на Эдуре было скучновато, и ты решил поразмяться тут.
— Там тоже были свои развлечения, — заметил Дан. — Но…
— Но ему этого оказалось мало… Маран, клянусь Создателем, ты неисправим. Невыносим. Невозможен.
— Не ругайся, — сказал Маран. — Пойдем лучше посмотрим, что за птицу добыл нам Мит.
Холл дворца был пуст. Собственно, дворец весь казался необитаемым. И неохраняемым, хотя и то, и другое было иллюзией, просто сотрудников в посольстве значилось всего с десяток, а охрану обеспечивала автоматика.
— Посмотри-ка, кого я подстрелил, — сказал Мит Марану, кивая на неподвижного мужчину, которого они с Сантой положили на пол и перевернули на спину.
Маран подошел, посмотрел тому в лицо и присвистнул.
— Вон оно что! Тогда понятно. А я-то диву дался, как это Песта так быстро откопал нужного человека.
— Кто это? — спросил Дан.
— А ты взгляни. Узнаешь?
— Конечно, — сказал Дан растерянно. — Это же Корса!
— Собственной персоной. Второе лицо в Охране. Правая рука Песты.
— Ну ставки пошли! — сказал Поэт изумленно.
— Что с ним делать? — спросил Мит. — Допрашивать бесполезно, он все равно ни слова не скажет.
— Это мы еще посмотрим, — усмехнулся Маран жестко.
Он огляделся, увидел открытую дверь одной из комнат нижнего этажа, проверил, убедился, что комната пустует, и приказал:
— Тащите его туда. Я сейчас вернусь.
Он поднялся наверх и ровно через три минуты вошел в помещение, куда перенесли пленника, с тем маленьким плоским чемоданчиком, который ему в космопорту передал шеф. Проведя над замком рукой, он откинул крышку и вынул из чемоданчика станнер непривычной формы с утолщенным дулом и двойным регулятором.
— SN, что ли? — спросил Дан, вглядевшись.
Маран кивнул. Дан посмотрел на оружие с уважением. Это была новейшая модель, сочетание станнера с нейтрализатором, полиция ревниво берегла секрет и само оружие.
— Мит, — сказал Маран, — сядь в угол и все время держи этого типа под прицелом. — Затем повернул регулятор и провел стволом вдоль неподвижного тела пленника. Тот дрогнул и зашевелился.
— Сядь на стул, — велел Маран, отходя и сам садясь в кресло.
Корса молча поднялся с пола и сел, куда сказали. Это был коренастый, крепкий мужчина средних лет с черной шевелюрой и резкими чертами лица. Он выпалил, не дожидаясь вопросов:
— Вам от меня ничего не узнать! Не теряйте зря времени!
Маран улыбнулся:
— И если ты думаешь, что меня кто-то послал, ошибаешься! Я сам решил с тобой поквитаться! Я тебя ненавижу!
— Это я знаю, — сказал Маран спокойно. — Как, впрочем, и то, кто тебя послал. Знаю и, почему. Это меня не занимает. Мне интересно одно: где Ричард Олбрайт? И ты мне это сейчас скажешь.
Лицо Корсы окаменело.
— Послушай, — сказал Маран все так же спокойно, — у меня есть средство заставить тебя говорить. Если ты через три минуты не ответишь на мой вопрос, я пущу его в ход. Только и всего. Просто тогда ты скажешь гораздо больше.
— Можете разрезать меня на куски! — заявил Корса гордо.
Маран вздохнул.
— Ты, Корса, меня знаешь уже лет пятнадцать. Разве я когда-либо резал подследственных? Пусть даже убийц и бандитов. Ударил кого-то?
Корса промолчал.
— Минута прошла, — заметил Маран. — Так вот, резать тебя никто не станет. Но говорить ты будешь.
— Не буду.
— Будешь. Две минуты. — Маран снова открыл чемоданчик и вынул из него крохотный стекловидный кубик. — Три, — сказал он. — Ну как?
Корса демонстративно сжал губы.
— Держите его, чтобы не брыкался, — сказал Маран Санте и Дану, и когда те крепко взяли Корсу за руки, подошел и прижал к его виску кубик. Через две секунды кубик исчез. Всосался в височную артерию. Маран снова сел и спросил:
— Так где Ричард Олбрайт?
— В Крепости, — ответил Корса после короткой паузы.
— Где именно?
— В подвалах.
— Номер!
— Семьдесят два.
Маран в задумчивости потер щеку. Удивленный Поэт вопросительно посмотрел на Дана, а тот повернулся к Марану:
— Либерин?
— Да, — ответил Маран машинально и спросил Корсу:
— Его стерегут?
— Стерегут.
— Сколько человек?
— Было четверо. Теперь наверняка больше, но сколько в точности, не знаю, — сказал тот и добавил: — Будь ты проклят!
— Теперь ты понял, с кем вы взялись шутки шутить? — спросил Маран. — Я не себя имею в виду.
— Подонок! — произнес Корса зло. — Предатель! Сначала Изия предал, потом Лигу, потом родину свою, а теперь и планету! Землянам служишь? Против своих!
— Ты мне не свой, — отрезал Маран. — И Песта мне не свой. И банда ваша, именуемая Лигой. А что до Бакнии и Торены, не тебе судить, предаю я их или спасаю.
— Все равно ты бессилен! До Олбрайта тебе не добраться. А если ты донесешь землянам, что он там, Песта его просто ликвидирует. Чтобы его там не было. И в любом случае, как бы ты не крутился, если ты сорвешь Песте игру, он уберет твоего посла. Неужели непонятно? Не становись ему поперек пути, не советую!
— А что же ты советуешь? — спросил Маран серьезно.
— Договориться.
— Вот как? — Он не обнаружил ни малейших признаков гнева или возмущения, и Корса оживился.
— Послушай, Маран! Что тебе до Бакнии? Говорят, ты уже пустил корни там, на Земле. Вот и устраивайся поудобнее, делай карьеру, авось, влезешь еще выше, чем тут. Ты же у нас верхолаз. Ну и пожалуйста. Для карьеры тебе нужен посол, так? Целый и невредимый, а что тут у нас делается, им ведь на самом деле до лампочки. Отпусти меня, я пойду к Песте, предложу ему ударить с тобой по рукам. Я думаю, он согласится. Заберешь своего посла и умотаешь. А мы тут останемся. Мы люди скромные. Хорош план?
— Лучше не бывает, — сказал Маран невозмутимо. И добавил: — Я подумаю. А ты пока посиди у нас. Мит, Санта, отведите его вниз, в кладовые и заприте. И поднимитесь ко мне.
Он взял чемоданчик и хмуро пошел вперед.
— Ужасно, — сказал Поэт. Голос его звучал непривычно тускло, Дан повернул голову в его сторону, тот сидел сгорбившись и словно постарев. — Ужасно.
— Да, положение не из приятных, — согласился Маран.
— Не из приятных? Положение из рук вон! Отчаянное, я б сказал. Если не безвыходное. Мы связаны по рукам и ногам. Первый же демарш против Песты, и он убьет Дика, уничтожит тело, и иди доказывай, что он в этом замешан. Вообще, Маран, ты, по-моему, напортачил. Ты не оставил ему выхода, он должен избавиться от Дика. Остается одно — сговориться. С этим убийцей! Сговориться, выручить Дика и… отдать ему на растерзание страну! Великий Создатель! — Поэт даже застонал. — А отношения с землянами? Пожертвуй мы жизнью Дика…
— Мы не можем жертвовать жизнью Дика, — оборвал его Маран.
— Гипотетически! Если он погибнет, земляне уйдут из Бакнии. А если, чтобы выручить Дика, мы сговоримся с Пестой и позволим ему хозяйничать в стране, что подумает о нас и о землянах следующее поколение бакнов?.. Нет, невозможно! Недопустимо! Маран! Придумай что-нибудь! — прямо-таки взмолился он, вскочив с места.
Маран поднял на него сосредоточенный взгляд.
— Спасти от Песты Бакнию куда проще, чем Дика, — заметил он невесело, но без паники.
— Каким образом?
— Разоблачив его перед Лайвой.
— Лайва тебе не поверит.
— Мне, может, и нет.
— А кому?
Маран усмехнулся и вынул из кармана тонкую пластинку видеоплейера. Дан не двинулся, чтобы взглянуть на экран, он уже понял, и когда в комнате зазвучал голос Корсы, он не удивился.
— Так ты записал его признание? — сказал Поэт.
— Естественно. За кого ты меня принимаешь, дорогой мой. Проблема не в этом.
— Если ты передашь эту запись Лайве, затея Песты потеряет всякий смысл, — заметил Дан. — Может, он сдастся и выпустит Дика, чтобы облегчить свою участь?
— Нет. Он по натуре боец. Он будет сражаться до последнего. Утверждать, что запись сфабрикована, либо, что мы купили Корсу или запугали. В любом случае, он предпочтет избавиться от Дика. Как от главной улики.
— Не обязательно убивать, можно перепрятать.
— Слишком рискованно.
— Что же делать?
— Выручать Дика. Иного выхода нет.
— Но как? Как?! — воскликнул Поэт. — Он же в их логове. В Крепости. За двухметровой толщины стенами, в камере, которую наверняка стерегут самые надежные люди Песты. Как ты до него доберешься?
— Санта, — обернулся Маран к неслышно вошедшему во время разговора вслед за Митом и скромно севшему в дальний угол парню, — ты не знаешь, Интана по-прежнему там?
— Там, — сказал Санта.
— Маран, — вмешался Мит. — Я не знаю, можно ли Интане доверять. С ним опасно связываться.
Маран удивленно поднял брови.
— Он остался в Охране…
— Лет тоже остался. И ты там был не так уж давно.
— Это не одно и то же! В Вагре совсем другие настроения. Ты ведь знаешь. А он в Крепости.
— Но всего лишь в караульной службе.
— Да. Но его не разжаловали. Оставили две нашивки.
— Ну и что?
Мит не ответил, но было видно, что он остается при своем мнении.
— Интана был с нами шесть лет, — сказал Маран. — И показал себя человеком надежным. Как можно судить его без доказательств вины? В конце концов, он должен был как-то жить. Все мы как-то жили, никто не покончил с собой. Даже я. Хотя в такое положение все вы попали именно из-за меня. Я не хочу и не буду считать Интану предателем, пока мне не докажут противного.
— Но, Маран, ведь если… — начал Поэт, однако Маран жестом остановил его.
— Все. Я свое сказал. Спорить не будем. — Он повернулся к Миту. — Ты можешь найти человека, который передал бы Интане записку?
— Могу, — проворчал неубежденный Мит.
Маран сел к столу, быстро написал, одолжив у Поэта ручку и листок бумаги, несколько слов, наверно, каким-то образом шифрованных, стоявший рядом Дан видел их, но не понял ни одного. Написал и, не складывая листок, протянул его Миту. Тот только посмотрел и сказал упрямо:
— Не буду я этого относить! Не буду!
— Будешь.
— Хоть попросил бы его прийти сюда.
— Сюда ему идти опасно. За дворцом наверняка следят.
— Но туда опасно идти тебе! Они осмелились стрелять в окно посольства! Если ты выйдешь…
— Я не выйду. Я возьму флайер. Проследить за флайером невозможно.
— А если Интана выдаст место встречи?
Маран нетерпеливо отмахнулся.
— Но, Маран… — начал Поэт снова, и Маран сказал, глядя на него в упор:
— Я знаю, что чувствует человек, которого считают предателем его друзья.
Поэт не нашелся, что ответить, только вытер тыльной стороной руки пот со лба.
Зазвонил видеофон.
— Вы просили соединить вас с главным послом, — сказал с экрана Адриано.
— Минуту. — Маран прошел в комнату Дана, включил стоявший там аппарат и стал говорить.
— Дан, — взмолился Мит, — уговори его не ходить туда!
— Куда?
— Он назначил встречу в баре Варета. Ты должен знать.
Дан задумался, припоминая. Маленький бар, обычно полупустой, на окраине Бакны, не так далеко от загроможденного полуразвалившимися хибарками района, где по сей день жил Дор, изредка ночевал в почти заброшенном родительском доме Поэт, где давно уже не бывал Маран, и где когда-то росли все трое. Сам Варет считался человеком верным и не раз помогал кого-то спрятать или что-то передать…
— Место как будто безопасное, — сказал он неуверенно.
— Место да. Ну а если Интана выдаст? И там устроят засаду?
— Не выдаст, — сказал вдруг молча сидевший до сих пор в своем углу Санта. — Как это возможно — выдать Марана!
— А почему нет? Выдать и сразу сделать карьеру.
— Карьеру можно было б сделать и во время осенних событий, — возразил Санта. — И похлеще, наверно. Но никто ведь его не выдал…
Во время осенних событий? Что да, то да. Дан вспомнил, как его смущало и тревожило доверие, которое Маран оказывал самым разным людям, как он ужасался степени риска, какому тот себя тем самым подвергал, все время ожидал предательства, которое все погубит… Но так и не дождался… Потом ему пришел на ум разговор с Диной Расти, утверждавшей, что Марана никто и никогда не предавал, потом его мысли перешли к самому Интане, он ведь знал Интану, тот был одним из восьми человек, которых он некогда обучал кун-фу. Одним из доверенных людей Марана, его гвардии, его преданных и любимых друзей… Дан перебрал в памяти одного за другим. Двое сидели здесь и оставались такими же верными, как были. Еще Лет, Науро, Навер, все трое уже после того, что Маран как-то назвал эпохой Малого дворца, не раз участвовали в рискованных предприятиях бывшего начальника. Пять. Нерука погиб во время осенних событий, Вента уехал в Солану, центр отдаленной провинции, откуда был родом, а Интана… Дан представил его себе. Маленького, не выше Поэта, худого, но ловкого и уверенного в движениях, с темными волосами, стриженными так коротко, что они больше напоминали отросшую щетину, с тонкими черными усиками над полногубым ртом, с грустными карими глазами… Он был самый молчаливый из всех, и Дан не знал о нем ничего, кроме того, что он давным-давно в Охране, пришел, как и сам Маран, после войны и никакой иной профессии не имел… Может, потому он и остался служить там, в Крепости? Куда ему было деваться?.. И все-таки риск большой, Мит прав…
— Ты еще здесь? — спросил сурово Мита Маран, входя в комнату. — Иди. Я жду ответа.
Мит хотел сказать что-то еще, но передумал, махнул рукой и вышел.
— Ты все-таки пришел сам! — Интана смотрел благодарно.
— Естественно. Я же позвал тебя на встречу с собой, а не с кем-то другим.
— Я думал, ребята тебя отговорят. Они мне не верят.
— А я верю, — сказал Маран, протягивая ему руку.
— Да, я вижу. Я не думал… Спасибо тебе.
— Оставь, Интана. С чего это я должен в тебе сомневаться? Пройдем в заднюю комнату, поговорим.
Когда за Мараном и Интаной затворилась дверь, Дан сел за столик и принял чашку карны, поднесенную ему Варетом. Хозяин бара похудел, выглядел понурым и озабоченным, в небольшом зале с низким потолком и выкрашенными в бледно-зеленый цвет стенами не было ни одного посетителя, раньше здесь подавали незатейливые бакнианские блюда, и забегали перекусить работники находившихся поблизости мастерских, теперь еды не стало, и бар, по-видимому, дышал на ладан. Обычно Варет был разговорчив, но сегодня охоты беседовать не имел и, поставив перед Даном чашку, ушел за стойку.
Дан подвинул стул так, чтобы оказаться лицом к двери и вполоборота к окну. На всякий случай. Впрочем, все было продумано и предусмотрено и без того. Хотя уговоры Мита, предлагавшего самому слетать за Интаной и доставить его в Малый дворец, не возымели действия… собственно, у Марана имелись достаточно веские резоны, надо это признать, от посадочной площадки до входа в посольство было метров двадцать, на которых Интану могли засечь, а дать его заметить, означало отказаться от намерения воспользоваться его помощью… можно было перенести встречу на ночь, однако время поджимало, да и неизвестно, удалось ли бы Интане покинуть Крепость ночью… словом, Маран имел причины отправиться в бар Варета самолично, но Мит все равно пытался его удержать и не сумел. И однако Маран вовсе не был настроен легкомысленно, сегодня Дан в полной мере оценил его девиз «Рискуй осторожно». Навер, Санта и Науро отправились в район предполагаемой встречи заранее, только когда они передали, что все чисто, и Интана пришел один, флайер высадил Марана и Дана, затем Мит, как и утром, поднял машину в воздух, чтобы держать ее наготове, и по первому сигналу троих наблюдателей, занявших посты в окружности бара, забрать всех.
Однако, ничего экстраординарного не произошло, Маран провел в задней комнате с Интаной ровно двенадцать минут по часам Дана, затем вышел первым, они с Даном без всяких проблем добрались до условленного места и сели в флайер.
— Эх, — сказал Науро, — будь у нас в прежние времена один такой аппарат, каких только дел мы не провернули бы!
— Ты сначала сегодняшнее дело проверни, а потом уже говори о прошлом, — заметил Мит.
— После сегодняшнего будем говорить не о прошлом, а о будущем, — отозвался Науро. — А, Маран?
— Поглядим, — ответил Маран хмуро. — Все запомнил? — спросил он стоявшего у открытой дверцы Поэта.
— Поди к черту! — сказал тот зло, но спохватился и добавил: — Удачи.
Маран молча кивнул и сел к пульту. Дверца скользнула на место, скрыв сердитое лицо Поэта.
Час назад он накинулся на Марана, как коршун, и до сих пор не остыл. Маран увел его в соседнюю комнату, что не имело особого смысла, Поэт возмущался и шумел чуть ли не на весь дворец.
— Ты не смеешь в этом участвовать! — кричал он. — Не имеешь права играть своей жизнью в такой момент!
— Да уймись ты, — уговаривал его Маран тоном ниже, — я и так собираюсь отсиживаться в флайере, оставив весь риск ребятам. Не могу же я даже не прикрывать их, это было бы просто неприлично. Да и грозило б провалом, ни у кого из них ведь нет навыка водить флайер. А сидеть за пультом в бронированной машине совершенно безопасно.
— Если безопасно, почему ты не хочешь взять меня? — бушевал Поэт. — Я прекрасно владею станнером, не скажи нет.
— Владеешь, владеешь, успокойся.
— Тогда я пойду с вами.
— Нет!
— Почему?!
— Потому что всегда есть один шанс из ста… Допустим, кто-то кинет в флайер гранату… Ты должен выполнить мой план, если я вдруг не вернусь.
— Не буду я выполнять никаких планов, пропади все пропадом!
— А если от этого зависит будущее Бакнии?
— Плевал я на Бакнию!
— Хватит валять дурака! — прикрикнул на него Маран. — Заткнись! И слушай.
Поэт замолчал, видимо, от удивления, а Маран понизил голос, и минут десять ничего слышно не было, Дан и Мит безмолвно ждали. Наконец Поэт снова заговорил.
— И ты воображаешь, что этот план можно реализовать без тебя? — спросил он с насмешкой. — Ты же в нем главная фигура.
— Любую фигуру можно заменить, — возразил Маран, но Поэт перебил его:
— Не любую! Не станешь же ты играть в шахматы без короля!
— Но без ферзя стану, — сказал Маран.
— И проиграешь! — Поэт выскочил из комнаты, хлопнув дверью, потом передумал, вернулся и сказал:
— Дай слово, что не выйдешь из флайера… Погоди! Мит, Дан! Идите сюда! — и когда удивленные Дан с Митом прошли в ту комнату, добавил: — При свидетелях. Дай слово! Иначе…
— Что иначе? — спросил Маран.
— Иначе все! Крест! Я умываю руки! Ни во что не вмешиваюсь, пусть хоть Песта, хоть Изий восстанет из гроба… Ну же! Клянись.
— Дай ему слово, — вмешался Мит. — Все равно я тебя из флайера не выпущу. Вернее, Дан не выпустит, он же остается с тобой.
— Ладно, — сдался Маран. — Черт с вами. Даю.
Поэт отчасти успокоился, но не совсем, уже когда все заняли места в флайере, и внизу оставались только Маран и Дан, он попробовал еще раз уговорить Марана отказаться от участия в опасной затее, на что тот нетерпеливо ответил:
— Послушай, для меня это дело чести.
И Поэт умолк.
И теперь в флайере Маран, отвернувшись от пульта, еще раз оглядел по очереди участников операции. Мит, Науро и Навер были в форме Охраны, сам Маран и Дан — без, им предстояло лишь прикрывать тех, кто должен был действовать. Если придется. Ибо оставался крохотный шанс, что… Маран был убежден, что за попыткой Корсы издали наблюдали, и падение того с дерева с последующим захватом в плен для Песты не тайна. О станнерах, как он выяснил, переговорив с главным земным посольством в Латании, на Торене пока не знали, так что Корсу могли счесть погибшим. Но и раненым. «Следовательно, — сказал Маран при разборе предстоящей операции, — Песта должен принять меры предосторожности. А именно, переместить Дика в другую камеру». «А в другое место?» — спросил Мит, на что Маран молча включил видеозапись, только что переданную одним из земных разведчиков, которого он вовлек в работу. За весь день из Крепости вышло четыре мобиля, все были прослежены зондами, ничто не говорило за то, что Олбрайта вывезли одной из них, пусть даже в багажнике. Что, как резюмировал Маран, логично, ведь Крепость самое надежное место. И все-таки… Все-таки стопроцентно исключать эту возможность он не стал, и доля сомнения так и осталась. Что же касалось смены камеры, тут вся работа доставалась Интане.
Флайер завис над Крепостью. И еще раз Дан подивился предусмотрительности Марана — флайер, привезенный с Земли тем же астролетом, на котором летели они сами, и доставленный в посольство поздно вечером, был полицейский, с маскировкой, экранировкой, абсолютно бесшумный, и напоминал тень или призрак. Более того, пуленепробиваемые стекла, непроницаемая для любого излучения броня, стационарный станнер, дававший непрерывный луч десятиминутными сериями — если заряд ручного был расчитан обычно на поражение восьми или шестнадцати человек, этот практически не ограничивал число тех, кого можно было из него сбить.
Двор Крепости был освещен ярче, чем обычно. Маран — Дан подумал, что он уже научился управлять флайером не хуже Патрика, когда-то выигрывавшего гонки среди любителей — сбросил высоту и перешел на горизонтальный полет, и флайер словно крался вдоль стены на уровне зубцов.
— Слишком светло, — покачал головой Навер.
— Особых мер предосторожности он принять не может, — пробормотал Маран, — чтобы не выдать себя, но предлог усилить освещение, как видно, нашел… Тихо!
Переговаривавшиеся вполголоса Мит и Науро умолкли, и в кабине послышался приглушенный голос Интаны.
— Камера двадцать семь, сектор четыре.
И все.
Флайер скользнул назад, обогнул один из углов стены и словно прилип к ней. Открылось окошечко в верхней части кабины, и Мит, как самый меткий, приладился у него, он тоже уже освоил станнер не хуже, чем пистолет, и теперь выжидал.
Двор Крепости делился на пятнадцать секторов, каждый из которых патрулировался тремя охранниками, патрули сменялись ежечасно, эту систему Дан помнил еще с изиевских времен. К счастью, секторы отделялись друг от друга разнообразными постройками, каких в Крепости было немало, и улучив удобный момент, можно было снять патрульных так, чтобы этого не заметили из соседнего сектора.
Вдруг Мит поднял левую руку, и все застыли.
— Есть! — выдохнул он через минуту, и сразу флайер буквально перепрыгнул через стену, еще минута, и тройка в форме Охраны была на земле. Кепи с большими козырьками не давали рассмотреть лица, а уличающие тела трех обездвиженных патрульных моментально оттащили в густую тень под стеной казармы, отделявшей четвертый сектор от пятого… Неприятно, что камера именно здесь, подумал Дан, если тревога, проснется вся казарма. Не повезло… Хотя, наверно, Песта выбрал этот сектор специально, он ведь тоже не последний олух… Откуда-то возник Интана, и все четверо исчезли за одной из дверей, равномерно разбросанных по основанию стены. Оставалось только ждать. Флайер снова притаился за зубцами, Дан прильнул к станнеру, внимательно наблюдая за сектором и пытаясь представить себе, что происходит внизу. За железными дверями в основании стены скрывались коротенькие коридоры, выходившие в один длинный, опоясывавший всю Крепость, из него и попадали в знаменитые подвалы. Во времена Изия камеры были битком набиты заключенными, а коридор полон охранников, проникнуть в какую-либо камеру тогда нечего было и думать, но теперь подвалы практически пустовали, и все зависело от того, сколько человек охраняет Олбрайта, а вернее, даже не число их, а дислокация, удастся ли напасть внезапно, так, чтобы они не успели поднять шум… Если пройдет пять минут, и все будет тихо… Дан бросил взгляд на хронометр, истекала третья минута. Еще немного… И тут глухо грохнул выстрел. Дан подскочил.
— Ч-черт! — сказал он, оглядываясь на Марана.
Тот промолчал, но флайер всплыл над стеной и повернулся боком, давая возможность Дану накрыть огнем станнера весь сектор.
— Если появятся охранники, стреляй сразу, — велел Маран, и тут же Дан увидел бегущих от здания казармы и из соседнего сектора людей. Он провел стволом дугу, нападающие попадали, почти одновременно распахнулась дверь в стене, оттуда высунулся человек, в котором Дан с радостью узнал Олбрайта, флайер нырнул вниз, открылся люк, и Олбрайт влетел в него. Но бежавшие за ним двое передвигались трудно, один почти тащил другого, тот, как будто Науро, был, очевидно, ранен, флайер стоял на воздушной подушке, в полуметре от земли, и Дан, оставив станнер, прыгнул к дверце, чтобы помочь раненому влезть. Краем глаза он еще увидел, как Маран, без слов толкнув Олбрайта за пульт, сам кинулся к станнеру, однако по обшивке уже застучали пули, и Дан почувствовал несильный, но болезненный удар в правое плечо. Рванув на себя Науро, он упал вместе с ним на пол и уже не видел, как влезали остальные, только услышал придушенный вскрик, потом приказ Марана:
— Дик! На полной вверх!
Флайер взмыл вверх, и наступила тишина. Или не тишина, а молчание, полное шорохов и тяжелого дыхания. А потом послышался голос Марана — чужой, лишенный обертонов, словно мертвый:
— Пуля в сердце.
— Кто? — простонал Дан с ужасом.
Маран не ответил, кто-то закашлялся, видно, перехватило горло, затем Мит тихо сказал:
— Интана. — И добавил: — Моя была пуля. Я ведь должен был идти последним… Но он настоял… — его голос сорвался.
И тут Маран спросил:
— Дан, почему ты не встаешь? Ты что, ранен?!
— Слегка задело, — сказал Дан успокаивающе, но Маран уже очутился возле него на полу.
— Где? — Он склонился над Даном, потом облегченно вздохнул. — Как будто не страшно. Мит, займись Науро. — И сам осторожно, так, что Дан даже не чувствовал прикосновения его пальцев, стал снимать с раны обрывки ткани. Конечно, Дан знал все про первую — и не только первую — помощь, на тренировках в Разведке ее отрабатывали до автоматизма, медики на необитаемых планетах не предусматривались, и даже на населенных надо было уметь обойтись без них, он попытался проследить за действиями Марана, но тот словно и не притрагивался не только к ране, но и плечу, Дан не уловил ни одной из положенных манипуляций, только последнюю — почувствовал легкое давление, это был тампон, пропитанный лекарствами, кровеостанавливающее, антисептик, антибиотик, анальгетик, состав ему был известен, но он никогда не испытывал его на себе, и был удивлен, когда буквально через минуту боль прошла, в голове прояснилось, и он смог с помощью Марана встать и сесть в кресло. И видеть на экране видеофона холеного седовласого мужчину, главного посла, который с радостным удивлением смотрел на Олбрайта.
— Это вы, Ричард? Каким образом? Вас освободили?
— Да, — ответил тот коротко. — Маран и его люди. Есть раненые. Пришлите срочно врача в посольство, а я свяжусь с вами оттуда, как прибудем.
Дан спал долго, видимо, обработавший рану врач ввел среди прочих препаратов и снотворное, и когда он открыл глаза, было уже около полудня, если судить по солнцу. Бета, а вернее, Лита, стояла прямо над головой, но даже прямые солнечные лучи, падавшие через огромное окно в потолке ему в лицо, не пересилили действие лекарства, оно просто закончилось, и Дан проснулся с совершенно ясной головой. Из соседней комнаты слышались тихие голоса, почти шепот, наверно, старались не разбудить его. Рана не болела, и он осторожно пошевелил правой рукой, потом приподнялся, опираясь на левую, но двигаться было неудобно, слегка неприятно, и он снова лег.
Как ни тихо он ворочался, дверь тут же открылась, и на пороге неслышно, как всегда, возник Маран. Только убедившись, что Дан не спит, он вошел в комнату, прикрыл за собой дверь и спросил:
— Ну как ты? Очень болит?
— Совсем не болит, — отозвался Дан. — Только встать трудно.
— Это не беда, — Маран осторожно подхватил его под здоровое плечо, помог сесть, потом встать и накинуть халат.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Хочешь полежать сегодня?
— Чего ради? — удивился Дан. — Все отлично.
— Слава богу… Прости меня, Дан, — помолчав минуту, сказал Маран. — Я не имел права брать тебя туда.
— Почему это?
— Потому что кашу, заваренную бакнами, полагалось бакнам и расхлебывать. Но я так привык, что ты всегда рядом… И вот, пожалуйста! Счастье еще, что рана неопасная. Ваш доктор обещал залечить ее за три дня, максимум за четыре.
— А как Науро? — спросил Дан.
Маран вздохнул.
— С Науро сложнее. Две пули в левом легком, третья в руке. Пришлось отправить его в Латанию, чтобы не осталось последствий, там у них камера для регенерации и все прочее… Да, Дан, дорогонько нам обошлись амбиции Песты… — Он снова вздохнул и добавил со злостью в голосе: — Он мне заплатит за Интану.
— Каким образом?
— Я сотру его с лица земли! Это убийство будет последним в его жизни!
— Что ты собираешься делать? — спросил Дан тихо.
— Увидишь! Давай умывайся, брейся. Справишься, думаю. Когда дойдешь до одевания, позови, я помогу.
— Ты?
— А кто? Я понимаю, ты предпочел бы, чтобы за тобой поухаживала женщина, но извини, где я тебе ее возьму? — он слабо улыбнулся и ушел.
Дан отправился в ванную, решив про себя, что обойдется сам, но когда вернулся в комнату, как он ни старался не шуметь, дверь опять открылась.
— Везучий ты, — сказал Маран. — Она пришла.
— Кто? — удивился Дан.
— Женщина. Будто знала, что меня в качестве сиделки ты забракуешь.
Дан смотрел на него с недоверием, не понимая, шутит Маран или говорит всерьез, но тот отодвинулся и пропустил в комнату высокогрудую женщину с каштановыми волосами до плеч. Она изменила прическу и одета была в совсем ином стиле, но уже по манере томно покачивать бедрами Дан узнал Нилу еще до того, как она заговорила своим певучим голосом.
— Приятно с тобой снова встретиться, Дан. Правда, лучше б ты был цел и невредим… Но тогда я не смогла бы за тобой поухаживать.
— Не надо за мной ухаживать, — забормотал смущенный Дан, — я сам справлюсь, — но Маран перебил его.
— Нила, помоги ему одеться, а я пойду позвоню, закажу ему завтрак. — Он вышел, но тут же снова приоткрыл дверь и сказал: — Смотри у меня, красавица! Человек ранен. — И исчез.
Нила посмотрела ему вслед с легкой грустью.
— Не надо беспокоиться, я сам, — снова начал Дан, но Нила подошла, с улыбкой закрыла ему рот ладонью и спросила:
— Где у тебя одежда? Здесь?
Она открыла шкаф, моментально выбрала самое удобное — трикотажную рубашку с короткими широкими рукавами, которая легко налезла на бинты Дана, не причинив никакого неудобства при надевании, затем помогла натянуть брюки, проделав все так, что Дан не почувствовал ни малейшей неловкости. Впрочем, Нила совершенно не пыталась заигрывать с ним, как в былые времена, то ли потому, что он был ранен, то ли… Она была задумчива, и Дан заметил, что она, непроизвольно, может, прислушивается к звукам в соседней комнате. Говорили тихо, слов было не разобрать, но когда послышался голос Марана, Нила совсем погрустнела. Она велела Дану сесть, соорудила из бинта перевязь, вложила в нее его правую руку и вдруг попросила:
— Опиши мне ее.
— Кого? — спросил Дан.
— Жену Марана.
Дан смотрел на нее озадаченно. Он вспомнил, как Маран описывал Наи эдурскому художнику, но не повторять же ему… впрочем, Нилу, наверно, интересуют вещи, более прозаические, тут скорее пригодилась бы… Ну конечно!
— Я ее тебе покажу, — сказал он бодро. — Вынь у меня из внутреннего кармана куртки… она должна быть в шкафу… такой прямоугольник из пластика. Нашла? В правом нижнем углу нарисован зеленый кружочек. Нажми на него.
— Но это твоя жена, — сказала Нила. — Я ее видела однажды. В Крепости, после осенних событий.
— Это альбом. Нажми еще, фотография поменяется. Конечно, там, в основном, моя жена, но должен быть снимок, где они вдвоем. Дай, я найду.
С помощью указательного пальца левой руки он неуклюже перелистнул несколько кадров и остановил один. Фото было случайным, он вошел с камерой, которой снимал понравившиеся ему разноцветные осенние деревья за виллой, в дом, заглянул, проходя, в маленькую гостиную и обнаружил Нику с Наи, что-то взволнованно обсуждавших. Заметив его, они одновременно повернули к нему головы, и он, не удержавшись, щелкнул камерой. Снимок ему нравился, и он ввел его в мини-альбом, который возил с собой всюду.
Нила еще рассматривала фото, когда появился Маран.
— Твой завтрак, — сообщил он. — Принести сюда или поешь там?
— А кто у тебя? — спросил Дан.
— Свои. Поэт, Санта и Дик.
Ах так Дик для тебя уже свой, хотел было сказать Дан, но не сказал.
— Приду к вам, — сказал он вместо того.
— А ты что изучаешь? — спросил Маран Нилу и, не дожидаясь ответа, заглянул через ее плечо в альбом. И нахмурился. — Пойдем с нами, — предложил он ей, но Нила покачала головой.
— У меня дела. Я просто хотела тебя повидать.
— Ты можешь мне понадобиться, — сказал Маран.
— Для чего?
— Узнаешь, когда понадобишься, — усмехнулся он и, вынув из кармана коробочку, в которой держал радиогорошины, выудил одну. — Держи. Носи с собой. Услышишь мой голос, не пугайся.
— Хорошо, — сказала она с радостной готовностью, приподнялась на цыпочки и поцеловала Марана в щеку, потом повторила то же с Даном. — До встречи. Я выйду через эту дверь.
Дан сунул карточку в карман, не отводя взгляда от Марана, который смотрел вслед Ниле с озадаченным видом.
— Не понимаю, — сказал он, покачав головой. — Что происходит с этими женщинами? Она словно ревнует.
— Ревнует, — согласился Дан.
— Но с чего вдруг? Отношения у нас всегда были сугубо товарищеские… Я имею в виду духовную сторону дела.
— Ты думаешь, женщины способны отделять одну сторону от другой? — усмехнулся Дан.
— Но так и было, — возразил Маран. — Ладно, пойдем, сейчас мне не до женской психологии.
Войдя в соседнюю комнату, Дан увидел забавное зрелище: высоченный, наверно, двухметровый Санта стоял посреди комнаты, вытянув руку со станнером, а маленький Поэт, чья макушка едва возвышалась над плечом «мальчугана», поддерживая его за локоть, объяснял, как полагается целиться.
— Луч не виден, так что твой единственный ориентир — положение ствола. Угол… Почему бы не сделать этот чертов луч видимым? — задал он риторический вопрос вошедшему Дану. — Как у бластера. Было б удобнее.
— И так удобно, — сказал Маран. — Для человека, владеющего пулевым оружием, раз плюнуть. Не отвлекайся.
— Я не отвлекаюсь, — обиделся Поэт. — Я по существу… Так. Проводишь три воображаемые дуги. Первая — на уровне плеч, чтобы сразу выключить руки. Вторая…
Дан не слышал продолжения, потому что Олбрайт, молча сидевший в углу, встал и подошел к нему.
— Я еще не поблагодарил тебя, Дан, за свое спасение, — сказал он торжественным тоном официального лица, но тут же улыбнулся и добавил сердечно: — Спасибо. И извини меня.
— За что? — удивился Дан.
— Да ведь, как сказал вчера Мит, это была моя пуля. Я знал, что за мной бежит раненый, и должен был сам ему помочь, а не забиваться в дальний угол флайера. Струсил, что ли? — Он осуждающе покачал головой. — Словом, извини.
— Да что ты, — сказал Дан. — Ерунда. Ничего страшного ведь не случилось. Я даже вполне боеспособен, не буду обузой в драке.
— В драке ты, может, и боеспособен, — заметил Маран, — но за столом вряд ли. Дай-ка я разрежу твой бифштекс.
Он сел за стол напротив Дана, нарезал ему мясо, налил кофе, потом налил и себе и, оглянувшись на Олбрайта, снова занявшего кресло в углу, сказал, понизив голос:
— Когда я увидел, что ты лежишь без движения… Давно я не испытывал такого ужаса! Наверно, с того момента, когда повернул голову и увидел, как падает Лана… И вообще, тяжелая была ночь. — Он помолчал и добавил: — Мне не хочется действовать, Дан. Мне страшно рисковать жизнью близких мне людей. Собственно, я никогда ими не бросался, но теперь для меня стала просто невыносима мысль, что я могу потерять того же Мита, которого я отправил в змеиное логово, а сам сижу тут… Когда я был помоложе, это получалось как-то легче…
— Когда человек моложе, он меньше сознает ценность жизни, — сказал Дан.
— Не только это. Когда человек моложе, он меньше сознает незаменимость друзей. Уйдут одни, придут другие… Так кажется, хотя это и не так. Но в нашем возрасте понимаешь: то, что имеешь сегодня, это навсегда. Друзья, женщина. И теперь можно только терять, приобрести уже нельзя.
— Почему нельзя? — возразил Дан. — Уж тебе-то грех жаловаться. У тебя все время появляются новые друзья.
— Но не такие, как Поэт. И не такие, как ты. И не такие, как Мит. Да и прочие…
Дан задумчиво смотрел на него, ему вспомнился тот миг, о котором только что говорил Маран, миг, когда машина с высунувшимся темным дулом пронеслась мимо, треск очереди, и у него оборвалось сердце, он ведь знал, что стреляли в Марана, и теперь даже не мог определить, чего было больше в его тогдашних ощущениях, ужаса видеть залитое кровью хрупкое женское тело или облегчения от того, что Маран, застывший у решетки, на ногах, а значит, уцелел… Ну а если б этого не случилось? Если б покушения не было, или убийцы промахнулись? Лана осталась бы жива, и это изменило бы все. Или нет?
— Маран, — сказал он, пытливо глядя на того, — а если б Лана не погибла? Что ты делал бы? Ты ведь мог не встретить Наи… То есть, наверное, встретил бы, но тогда… Она уже не стала б твоей…
— Что ты говоришь, Дан? — сказал Маран серьезно. — Как могла не стать моей женщина, которую Создатель вылепил из того же куска глины, что меня? Это исключено.
— Но…
— Не забивай себе голову исследованием параллельных пространств. Сейчас меня куда больше беспокоит, почему Мит не подает голоса.
Он встал и принялся расхаживать по комнате, что с ним случалось нечасто, обычно он старался скрыть волнение. То есть не старался, а скрывал.
Мит вышел на связь минут через пятнадцать, Маран остановился, поднял руку, призывая к тишине, сказал:
— Хорошо, жди в условленном месте, — и взял со стола пульт.
— По какому каналу у нас ловится местное радио? — спросил он Олбрайта.
— Двенадцатому, — ответил тот, выпрямляясь в своем кресле.
Радио забубнило, Маран остановился у закрытого окна и, как когда-то, присел на подоконник. Дан напряженно вслушивался в голос диктора, монотонно проговаривавший какую-то чушь насчет сева и погоды. Наконец тот сделал паузу, потом сказал:
— Мы только что получили важное сообщение из Крепости. Как стало известно, несколько дней назад в Бакне был похищен посол Земли Ричард Олбрайт. Внутренней Охране удалось раскрыть это преступление и обнаружить организаторов похищения. Выяснилось, что за спинами непосредственных исполнителей прятался член Правления Весу Верный. Похищение посла было частью задуманной им интриги, имевшей конечной целью захват власти. Сегодня на экстренном заседании Правления на основании неопровержимых доказательств, приведенных Начальником Внутренней Охраны Пестой, он был исключен из состава Правления и взят под стражу. Посол на свободе.
Маран коротко рассмеялся.
— Все, — сказал он. — Кончено. Песта надел себе веревку на шею. Осталось выбить табурет из-под его ног.
Олбрайт встал.
— Ты был прав, — признал он. — Давай действуй, как договорились. Я могу тебе помочь еще чем-то?
— Можешь, — сказал Маран. — Обеспечь охрану посольства. Я оставляю у тебя двух самых дорогих мне людей.
— Ну уж и самых, — проворчал Поэт.
— Двух из трех самых дорогих. Тебя устраивает это уточнение?.. Ладно, я пошел.
— Удачи тебе, — сказал Олбрайт, пожимая ему руку.
— Маран, — сказал Поэт дрогнувшим голосом. — Ради Создателя! Береги себя.
— Постараюсь, — ответил тот и добавил: — Но ты, надеюсь, не забыл своего обещания довести дело до конца, если что?
— Не забыл. Я свое слово сдержу. Но… Как ты выражаешься, если что… Пусть даже Бакния станет выглядеть, как после возвращения на Торену Создателя, мне это не доставит никакой радости. Я… Я больше не смогу спеть ни одной песни, так и знай.
— Серьезная угроза, — сказал Маран без улыбки. — Не бойся за меня. Все будет в порядке. — Он быстро обнял подавленного Поэта, потом ничего не понимающего Дана, скомандовал: — Санта, за мной! — и вышел.
— Куда это он? — спросил Дан, когда дверь закрылась.
Поэт посмотрел на него несчастным взглядом.
— В Крепость, — ответил он глухо.
— Куда?! После вчерашнего?! Да вы что, с ума сошли?! Зачем?!
— Помнишь осенние события, Дан? Когда он вышел на трибуну.
— Ну?
— Сегодня ставка не меньше.
— Что он собирается делать? — спросил Дан тихо.
— Встретиться с Лайвой. Открыть тому игру Песты.
— Но ведь после того, что произошло ночью, Песта понимает, что мы раскололи Корсу и все знаем. Что встреча Марана с Лайвой — его конец. Он не допустит, чтобы Маран дошел до Лайвы.
— Если успеет. У Марана неплохие шансы. Он сядет на флайере в Крепости прямо перед Центральным зданием, сразу войдет и потребует, чтобы его немедленно соединили с Лайвой. А тому сошлется на Дика. Лайва не откажет в встрече, ведь дело касается его жизни, а не чьей-то. И Марану останется только…
— Только подняться на три этажа в здании, битком набитом офицерами Внутренней Охраны, каждый из которых может разрядить в него свой пистолет, — прервал его Дан.
— Не каждый. Не все же там люди Песты. Охрана Лайвы в него, разумеется, стрелять не станет. Да и люди Песты не отважатся на такое без приказа. А чтоб отдать приказ, Песта должен узнать о встрече, он и узнает, естественно, но времени у него, скорее всего, не хватит.
— А может и хватить? — спросил Дан.
Поэт не ответил, но в его глазах была такая мучительная тревога, что Дан замолчал.
— Не нервничай, Дан, — сказал Олбрайт бодро. — Дойдет. Его прикрывают Мит и Навер со станнерами. Послушайте, уже прошло пять минут. Пойдем ко мне в кабинет, передача будет на мою аппаратуру.
— Какая передача?
— У него техника. Ваша, Разведки. Он обещал включить камеру, когда дойдет до Лайвы.
— Почему, когда дойдет? — спросил Дан, но тут же понял. Маран не хотел, чтобы они видели это «если что».
— Пять минут, чтобы долететь до Крепости, три, чтобы прихватить по дороге Мита с Навером, две, чтобы связаться с Лайвой по телефону, и еще пять, чтобы подняться в его хоромы, — считал Поэт на ходу. — Итого пятнадцать.
— Мало, — возразил Олбрайт.
— Маран — человек быстрый. Хорошо, накинем еще три. От силы пять. Это уже предел. Он должен выйти на связь через пятнадцать-двадцать минут, не больше.
Олбрайт открыл дверь и пропустил их в кабинет. Поэт сел и положил перед собой хронометр. Посол перед тем, как занять свое кресло за письменным столом, сказал помощнику, возившемуся в смежной комнате с пластиковыми коробочками и футлярами, видимо, архивом:
— Адриано, свяжитесь с Полем, пусть он активирует оборону посольства и неотлучно находится у пульта.
Дан устроился напротив темного экрана и уставился на висевшие над ним большие настенные часы. Часы были двойные, один циферблат земной, другой бакнианский, с секундной стрелкой. Он смотрел на бакнианский, невольно вспоминая ожидание того тревожного дня, когда им сообщили с орбитальной станции про ядерный взрыв, и Маран дал всем пять минут на размышление. Тогда ему казалось, что стрелка бежит, как сумасшедшая, теперь было ощущение, что она примерзает к каждому делению.
— Десять, — сказал Поэт, не отрывавшийся от своего хронометра.
Невыносимо. Дан отвел взгляд от часов и попробовал думать о чем-либо постороннем, но не смог. Тогда он стал представлять себе, как флайер вплывает в Крепость, опускается перед Центральным зданием… А если начнут стрелять прямо там, во дворе?.. Нет, Маран сядет резко, чтобы ошеломить, и дверь в дверь, потом войдет… Дан вспомнил первый этаж Центрального здания, он был там однажды, давным-давно, большой холл, полный охранников, вооруженных охранников… как он заставит их соединить себя с Лайвой, угрожать оружием такой массе людей бесполезно, это ведь не визор-центр… Нет, невозможно!.. Но допустим, заставит. А если Лайва попросит его полчасика подождать, и за этот время Песте донесут, что он в Крепости? Собственно, получаса и не надо, хватит десяти минут. Или Песта именно в этот момент окажется у Лайвы, он ведь нередко у него бывает?
— Пятнадцать, — сказал Поэт.
Дан смешался. Забыв обо всем прочем, он снова уставился на часы. Шестнадцать… Семнадцать… Теперь стрелка помчалась галопом. Восемнадцать… Девятнадцать… О боже, только не это! Только не это!.. Двадцать… Двадцать один… Двадцать два… Двадцать три… Поэт закрыл лицо руками… Двадцать четыре… Двадцать пять! Не может этого быть, хотел уже закричать Дан, и тут раздался спокойный голос Марана.
— Вели всем выйти, — сказал он. — Я хочу поговорить с тобой один на один.
И сразу появилась картинка. Дан с трудом оторвался от часов и перевел взгляд на экран, на котором было видно почти все помещение, огромная голая комната, бывший кабинет Изия, где Лайва после своего прихода к власти повесил его портрет… нет, портрета Изия не было, только Рон Лев… снял, что ли? Ну да, Поэт же говорил, что он сдал Изия… У стены стояли в ряд вооруженные офицеры, личная охрана Лайвы. А в кресле за большим, топорного вида рабочим столом сидел он сам. Он был один — не считая охрану, конечно. Ни Песты, ни кого-либо другого из членов Правления. Стол и Лайва за ним выплыли в крупный план — Маран подошел поближе. Его самого, к сожалению, видно не было, только голос.
— Не трусь, — сказал он. — Я безоружен.
— Ты молод и силен, — возразил Лайва, — тебе не нужно оружия, чтобы справиться с больным стариком.
Он действительно выглядел стариком, хотя ему не могло быть больше шестидесяти. Землистое лицо, мешки под глазами, синеватые губы…
— Верно, — ответил Маран. — Но я пришел не убить тебя, а спасти.
— Даже если убить, — сказал тот медленно, — это уже ничего не меняет. Месяцем раньше, месяцем позже…
— Хитрец, — заметил Поэт, — сразу пытается сбить цену. — Он уже успокоился и говорил даже насмешливо.
Маран молчал, и Лайва с трудом повернулся в кресле.
— Выходите, — приказал он. — Оставьте нас.
Охранники направились к выходу, а Маран, сделав, по-видимому, еще пару шагов, сел напротив Лайвы.
— Ты сказал, что пришел от земного посла?
— Да. Земля готова тебе помочь. Завтра утром туда летит астролет. Ты можешь отправиться на нем. Прямо в клинику, где лечат подобные болезни.
— И вылечивают?
— Да. Ты получишь жизнь и здоровье. Но… Не бесплатно.
— Посол не ставил мне условий, — заметил Лайва.
— Верно. Но это было до того, как его похитили.
— Это сделал не я.
— Знаю. Но спас его я. Он у меня в долгу. И заплатит тем, что отойдет в сторону и не помешает взять выкуп с тебя.
— Какой? — спросил Лайва.
— Сначала посмотри эту запись.
Маран положил на стол карманный плейер и включил его. Изображения видно не было, так как прибор лежал экраном к Лайве, но голос Корсы доносился вполне отчетливо. Лайва просмотрел запись, не шелохнувшись, потом поднял глаза на Марана.
— Это подлинная запись?
— А ты как думаешь?
Лайва помолчал.
— Зачем это ему понадобилось? — спросил он.
— Песте? Неужели такому знатоку интриг нужны мои объяснения, — сказал Маран. — Он хотел лишить тебя помощи земных врачей, чтобы…
— Чтобы получить возможность занять мое место, — закончил тот. — Я это подозревал. Но сегодня ему удалось направить мои подозрения в иное русло. Однако он просчитался. — Лайва едко усмехнулся. — Я еще не назвал его своим преемником… Итак? Я слушаю.
— Еще один вопрос. Как ты намереваешься поступить с Пестой?
— Снять его с должности и выкинуть тем самым из Правления. Для начала. Если у тебя нет других предложений.
— Нет, — сказал Маран.
— Я жду, — сказал Лайва, глядя прямо на Марана. — Твои условия?
— Ты уходишь в отставку. После лечения пенсия и тихая старость. Я думаю, это лучше, чем смерть на троне через месяц.
— И все?
— Нет. Ты немедленно ставишь свою подпись под этим документом и выступаешь по визору, подтверждая, что поставил ее добровольно.
На стол перед Лайвой лег лист бумаги с недлинным текстом. Тот прочел его и сказал резко:
— Нет! Это невозможно!
— Лайва, — спросил Маран ледяным голосом. — Ты хочешь жить или нет?
Наступило молчание. И послышались глухие удары.
— Что это? — спросил Лайва с испугом.
— Песта, — ответил Маран насмешливо. — У Песты не осталось выхода. Только убрать нас обоих. Его люди пытаются взломать бронированные двери твоего отсека.
— Ты подставил меня…
— Полно! Так или иначе жизни у тебя оставалось на месяц. Даже с Пестой в качестве преемника. Выбирай. Торопись, они могут принести взрычатку.
— Значит, ты хочешь власти?
— Да, Лайва, я хочу власти.
— Однако ты ее не получишь, даже если я подпишу. Ты не член Правления…
— Это не имеет значения. По уставу. Сам знаешь.
— Да, но ты и не член Лиги. Тебя изгнали…
— Извини, Лайва. — Маран, очевидно, протянул руку, перед камерой появилась его ладонь, на которой лежал переливавшийся разными оттенками зеленого стеклянный диск. — Вот мой членский знак. Ваши изгнания ничего не стоят. По уставу из Лиги можно выйти только добровольно.
— Но ты все равно не наберешь… Мои три голоса — всего лишь три из девяти.
— С сегодняшнего дня из восьми. Или ты забыл про утреннее заседание Правления?
— Да, верно…
— Минус Песта.
— Три из семи. Но это все. Больше ты не получишь ни одного.
— Ты уверен? — спросил Маран с иронией.
Лайва минуту смотрел непонимающе, потом медленно сказал:
— Тонака. Это конец.
— Странный ты человек, — сказал Маран спокойно. — Если ты не хочешь пустить меня во власть, пожертвуй жизнью. А если ты ценишь свою жизнь выше, чем… — в его голосе прорвалось скрытое бешенство, — чем право Лиги топтать и унижать страну и народ, тогда подпиши и устранись.
Еще одна пауза, потом Лайва медленно потянулся к ручке.
— А как мы отсюда выберемся?
— Это уже моя забота.
— А гарантии?
— Тебе придется положиться на мое слово.
Дан ожидал, что Лайва выскажет какое-то сомнение, но тот молча подписал и отдал бумагу Марану. Маран сложил ее, спрятал и сказал:
— Вставай. Иди к окну.
Потом быстро прошел к двери кабинета, приоткрыл ее и позвал:
— Мит, Навер, сюда. — И сразу: — Санта, спускайся. Время.
Все остальное заняло не больше двух минут. За окном повис флайер, открыли створку, перетащили Лайву, перелезли сами, дверца флайера закрылась, и Маран сказал:
— Тонака! Слышишь меня? Все идет по плану. Начинай действовать. Дик! Как у тебя там, все тихо? Об охране посольства не забыл?
— Не забыл, — ответил Олбрайт коротко.
— Мне показалось, что я слышу голос посла, — заметил после небольшой паузы Лайва.
— Это и был посол.
— Но его зовут не Дик, а Ричард Олбрайт.
— У землян принято сокращать свои имена. Так его называют друзья и близкие.
— Друзья и близкие? — Лайва помолчал, потом сказал: — Ты изменился, Маран.
— А ты думал, перед тобой тот мальчишка, который с почтением взирал на соратников Рона Льва? Я видел, как живут люди на четырех планетах.
— Да, я слышал. А еще поселился на лучшей из них, женился на дочери очень влиятельного человека…
— Вот скот, — пробормотал Поэт.
— Ты пользуешься тем, что стар и болен? Полагаешь, что у меня не поднимется рука дать тебе пощечину? Но еще одно слово о моей женитьбе и…
— Я ведь не в порицание, — сказал Лайва примирительно, и тут связь выключилась.
— Что случилось? — спросил Дан тревожно, но Поэт, встав с места, успокоил его: — Ничего. Просто Марану стало неприятно… Ну и скот! Есть же люди, которым жизнь дана, чтоб все пачкать.
— Он действительно не порицал, — усмехнулся Дан. — Наоборот, по-моему, такая ловкость вызывает у него уважение.
— Возможно. Но ты ведь знаешь Марана. Он же в своей гордости доходит до абсурда. Я в свое время даже побаивался втихомолку, что он откажется от Наи, дабы не дать повода… К счастью, на столь бредовый поступок он оказался все-таки неспособен. — Поэт подошел к окну, выглянул и заметил без удивления: — Ну вот! Третий ход Песты он тоже предсказал.
— Третий?
— Первый был с урезанием доли. Помнишь, он говорил об этом вчера утром, когда я пришел с газетой? Второй — ты еще спал, Маран сказал, что сегодня Песта предпримет атаку на кого-то из членов Правления, чтобы свалить на него похищение Дика. Угадал. И теперь третий.
— А именно?
— Он предположил, что, упустив его в Крепости, Песта попробует напасть на посольство. Шаг отчаяния. Бессмысленная затея все потерявшего человека. И вот они здесь. Иди, посмотри.
Дан подошел к окну. Кабинет Олбрайта, как и их с Мараном комнаты, выходил на площадь Расти, и было прекрасно видно, как за ажурной решеткой, отделявшей цветущие кусты каоры перед Малым дворцом от мостовой, снуют группы охранников в ярко-зеленой форме. Дан почувствовал за спиной Олбрайта, который тоже смотрел на приготовления охранников, хоть он недавно и обвинил себя в трусости, но то, очевидно, была возведенная на себя напраслина, он не выказывал никакой тревоги, а спокойно заметил:
— Действительно акт отчаяния. У них ведь нет даже уверенности, что Маран здесь. — Он вернулся к столу и взял пульт. — Поль, у тебя все готово? Видишь охранников перед дворцом?
— Вижу и позади дворца, — флегматично ответил незнакомый Дану голос.
— Ах окружают? Вот как! Если попробуют ворваться на территорию посольства, без колебаний пускай в ход станнеры.
— А дипломатических осложнений не будет? — спросил голос.
— Не будет, — успокоил его Олбрайт.
— Он справится один? — спросил Поэт. — Может, надо помочь?
— Не надо, — сказал Олбрайт. — Автоматика. Ему надо только нажать на кнопку и задействовать автоматику.
— Хорошо живете, — вздохнул Поэт.
— А что дальше? — спросил Дан.
— Дальше? Наверно, будут атаковать, раз собрались.
— Я не о том. Что будет делать Маран?
— То, что сказал. Повезет Лайву в визор-центр, чтобы тот подтвердил свое отречение. Нам остается только храбро сражаться и ждать начала интересной передачи. Может, включим визор, Дик?
— Я уже дал команду, — отозвался Олбрайт. — Включится, когда начнется передача… ого, пошли! Я все-таки не думал, что Песта отважится напасть на посольство.
Дан прилип к стеклу. Охранники бросились вперед одновременно на всем протяжении решетки, обозначавшей границу территории посольства. Как только первый из них коснулся чугунных завитков, запела сигнализация, и сработали станнеры. Все, кто успел забраться на решетку, попадали обратно на площадь и остались лежать без движения. Атака захлебнулась, но нападавшие не угомонились. Перегруппировавшись, они снова пошли вперед. И снова пятеро или шестеро без чувств распростерлись на мостовой, а остальные отхлынули. Несколько человек, видимо, командиры, сошлись в кучку недалеко от дворца, дабы, наверно, обсудить, что делать дальше, и тут на площадь со всех сторон выступили люди в темно-зеленых комбинезонах. Армия. Оказавшиеся в окружении охранники стали торопливо бросать оружие.
— С этим все, — резюмировал Поэт. — А четвертый ход, я думаю, он упредит.
— Есть еще и четвертый?
— Самый опасный. Но Песта не успеет. У него максимум полчаса. За полчаса ему надо объявить, что Маран похитил Лайву и пытается устроить переворот, поднять верную ему часть Внутренней Охраны и дать толчок к гражданской войне…
— Он вполне на это способен, — сказал Дан.
— Но у него нет времени. Через полчаса Маран станет единственной законной властью, и все начинания Песты превратятся в бунт.
— Но начать он может, — заметил Дан.
— Маран не даст ему этого сделать. Давайте выпьем кофе.
Дан посмотрел на него изумленно, он знал, что когда Поэт волнуется, ему кусок в горло не идет. Тот засмеялся.
— Дело сделано, Дан. По идее, надо пить не кофе, а шампанское. Но это потом. С Мараном.
Маран не дал Песте и получаса. Ровно через десять минут экран засветился, и появилась знакомая заставка «Правительственное сообщение». Дан усмехнулся, вспомнив при каких обстоятельствах видел ее в последний раз.
Диктор имел вид напуганный и загадочный одновременно, он сказал только:
— Слово имеет Глава Лиги Лайва, — и исчез с экрана, уступив его Лайве. Дан содрогнулся, увидев того крупным планом. Не надо было никакого врача, чтоб понять, что дни старика сочтены. Он уже казался трупом… Собственно, он и есть в какой-то мере труп, подумал Дан. Прошлое, которое скоро сбросят в яму и засыплют землей.
— Уважаемые граждане Бакнии, — сказал Лайва торжественным тоном. — Я говорю с вами в последний раз. Во всяком случае, как Глава Лиги. Слух о моей болезни, наверно, уже достиг вас. Да, я болен, нуждаюсь в лечении и отдыхе. Я оставляю свой пост и удаляюсь от дел. Я очень долго размышлял над тем, кого назвать в качестве своего преемника, перебирал всех членов Правления, но ни на ком так и не остановился. Тогда я сказал себе: Лайва, посмотри на вещи шире, ведь Устав дает тебе право назвать имя любого члена Лиги. Я подумал о недавно принятом законе, согласно которому пришлось урезать долю крестьянам, и о положении дел в стране, вынудившем нас принять этот закон. Я понял, что нам нужно обновление. Свежий ветер. А значит, человек молодой и решительный. И в то же время не кто-нибудь безвестный. Человек, за которым пойдет народ. И я нашел его. Я рекомендую Лиге в качестве своего преемника… — Он сделал внушительную паузу и объявил: — Марана. — План изменился, в кадре появился Маран, сидевший с непроницаемым лицом. — Я отдаю за него полагающиеся мне в этой ситуации, как Главе Лиги, три голоса. — Он встал и протянул Марану руку, тому пришлось тоже подняться и ответить на рукопожатие.
— Ну речугу толкнул старый хитрец, — сказал Поэт, качая головой. — Не знай я подробностей, и я бы поверил, что он денно и нощно обдумывал кандидатуру преемника и выстрадал ее в тиши одиноких ночей. Обновление! Свежий ветер! Мудрец Лайва — спаситель нации!
Дан думал, что на сем роль Лайвы закончена, но тот сел обратно и снова заговорил.
— Начальник Внутренней Охраны Песта совершил ряд преступлений. Он повинен в похищении земного посла и попытке отвести от себя угрозу наказания, оклеветав непричастного к этому человека. Кроме того, он организовал нападение на посольство Земли. Как Глава Лиги, своим последним решением я снимаю Песту с должности, отзываю из Правления и отдаю под суд. Освобождаю всех сотрудников Внутренней Охраны от необходимости подчиняться его приказам.
— Вот и последний штрих, — сказал Поэт. — Дик, в твоем ведомстве водится шампанское?
— Ну какое же посольство без шампанского, — ответил Олбрайт весело. — Адриано, будьте добры, распорядитесь.
Маран появился довольно скоро.
Уставший то ли от переживаний, то ли от раны Дан решил прилечь и пошел к себе. К нему присоединились не только Поэт со своим шампанским, но и Олбрайт, возбужденный происходящим и будучи, как он признался, не в состоянии работать. В постель, впрочем, Дан ложиться не стал, а устроился на диване, прочие расположились в креслах, дверь в комнату Марана оставили открытой, и не прошло и получаса, как послышались шаги в коридоре и голос Марана:
— Входи, Лайва. Будь гостем.
Скрипнуло кресло, и через несколько секунд Маран вошел в комнату Дана.
— Мое почтение, — сказал он весело, потом увидел лежащего Дана и спросил с тревогой: — Что с тобой? Тебе нехорошо?
— Нет-нет, — отозвался Дан смущенно. — Устал немного.
— Голова, наверно, кружится? Ты все-таки потерял немало крови.
— Успокойся, — сказал Поэт, — ничего у него не кружится. Это у меня кружится. От радости. Что все обошлось.
— Ах, — сказал Маран, — с нашим-то оснащением… Верно говорил вчера Науро, с флайером все превращается в легкую прогулку. Если его нет у твоих противников. Помню, я прочел в какой-то земной книге насчет конкистадоров. Их было несколько сот, но они завоевали полконтинента благодаря тому, что у них были лошади. Верю. С флайером примерно то же самое.
— Но с первого на третий этаж ты не в флайере ведь поднимался, — заметил Поэт.
— Нет, — сказал Маран серьезно.
— Ну и?
— Ну и… Прошли, как видишь.
— Вижу. За это мы сейчас и выпьем!.. Откройте наконец кто-нибудь эту чертову бутылку!
Маран забрал у него шампанское, откупорил и разлил по уже приготовленным Поэтом стаканам, поскольку бокалов в комнате не было.
— Ишь, наловчился, — сказал Поэт, наблюдая за его действиями.
— Пришлось. Любимый напиток Наи… Дик, — сказал он, чокаясь с Олбрайтом, — препоручаю тебе… — Он кивнул в сторону своей комнаты. — Как договорились. И еще. Я оставлю тебе Дана. Ненадолго, — улыбнулся он, увидев обиженные глаза Дана. — Пока устроимся. Ты же знаешь, я без тебя уже шагу ступить не могу. Но ты же ранен. Тебе нужен покой.
— А где ты собираешься устраиваться? — спросил Олбрайт.
— Переберусь напротив. Не могу же я сидеть в земном посольстве, мое правительство сразу объявят марионеточным. Черт возьми! — сказал он, присаживаясь со своим стаканом на подоконник. — Все-таки интуиция великая вещь. Когда я доложил в ВОКИ результаты экспедиции на Эдуру, мне предложили земное гражданство. Что мне было весьма приятно, не скрою. Но… Я открыл рот, чтобы поблагодарить, и — отказался. Не совсем, правда. Не сейчас, сказал я, сам не понимая, что я имею в виду.
— Камни родины, может быть, — заметил Дан.
— Может быть. А это? — Он вынул из кармана зеленый диск. — Дважды я порывался швырнуть его наземь и объявить, что выхожу из Лиги. Собственно, потому я и брал его с собой всякий раз, когда отправлялся на Торену, чтобы при подходящем случае именно так и сделать. Дважды! Публично. Один раз на площади Расти… помнишь, Дан?.. к концу нашего метания тут в поисках выхода из ситуации с глубинным оружием, когда меня вдруг потянуло произнести речь. И второй раз, не так давно, в Старом Зале, когда мне уже пришлось говорить… Ну это вы все помните. Дважды я вытаскивал его из кармана и дважды положил обратно, какой-то импульс не дал мне… Не сейчас, подумал я…
— Сам не понимая, что имеешь в виду, — подхватил Поэт, смеясь.
— Не смейся. Я понял это. Час назад, после того, как в третий раз вынул его, чтобы предъявить Лайве.
— И что ты понял? — спросил Поэт с любопытством.
— Я вспомнил сказку, которую мне рассказывала мать незадолго до смерти. О мальчике и гальке. Знаешь ее?
— Нет. Расскажи.
— Не знаю, время ли сейчас рассказывать сказки… Ладно, вкратце. История эта происходила в очень давние времена, когда в море еще не было гальки. Стояла на берегу деревня. И жили в ней люди. Злые. И взрослые, и дети. И был среди них мальчик, который тоже не был добрым, но любил свою мать, а мать болела, и он очень хотел ее исцелить. И как-то во сне к нему пришла волшебница, которая сказала: твоя мать страдает от людской злобы. Она не здешняя, она пришла сюда из иных мест, где люди добры, и стала женой твоего отца и твоей матерью, отец твой был такой же, как все его односельчане, да и ты не лучший из детей, но я помогу тебе ее спасти. Я обращу все дурное в тебе в камушек. Брось его в море, и тогда злоба других тоже обратится в камень и утонет. Проснувшись утром, мальчик обнаружил под подушкой маленький круглый камешек. Ну и пошел к морю, размахнулся и швырнул его со скалы в воду. И что видит? Множество подобных камешков покатилось из домов и дворов и посыпалось в море. Их было так много, что дно моря покрылось галькой. А люди стали добрыми. И мать мальчика выздоровела.
— Замечательно, — сказал Поэт. — Странно, я никогда ее не слышал.
— Я думаю, это дернитская сказка. Там ведь есть море. А у моей матери была подруга детства, дернитка, она навещала нас иногда. Наверно, оттуда… Словом, я понял, что должен сделать с этим жетоном.
— Бросить в море? — улыбнулся Дан.
— Не совсем. Но вроде того. А вот и Мит идет, — добавил он, повернув голову к оконному стеклу.
Через пару минут Мит появился в комнате слегка озабоченный, но бодрый.
— Послушай, Маран, — сказал он с порога, — меня так взволновали все эти перемены, что я забыл… Если ты хочешь, чтоб я взял на себя ту прежнюю должность, ты должен дать мне слово, что не будешь прятаться от собственной охраны.
— Ну как там? — спросил Маран, не отвечая на его реплику.
— Нормально. Ничего не тронуто. Впечатление, что после того, как четыре года назад мы с Сантой закрыли за собой дверь, никто туда не входил.
— Боялись привидений, — сказал Поэт.
— Запустение? — спросил Маран.
— Нет. Просто пыли по колено. Но я уже нашел людей, через час твой кабинет будет готов. Правда, с остальным придется подождать.
— Не ходи, — сказал Дан. — Перейдешь завтра. Что за спешка?
— Не волнуйся, — усмехнулся Маран. — Ночевать я приду сюда и перед сном непременно тебе исповедуюсь. В стороне не останешься. Но Правление я должен собрать там.
— Правление?
— Ну да. Надо же мне официально войти в должность. Правда, сначала хорошо бы извлечь членов Правления из Крепости.
— Что ты сделал с Крепостью? — спросил Поэт.
— То, что собирался, — удивился Маран. — Ты же в курсе. Мы обложили ее войсками, как при классической осаде. И блокировали связь. Так что Песта теперь отрезан. Я предъявил ему ультиматум. Или отправиться в тюрьму, или сидеть там до конца жизни.
— А остальные? — спросил Дан. — В Крепости ведь куча народу.
— Остальные могут выйти. Без оружия. И подняв лапки кверху.
— Ты собираешься всех отпустить?
— Нет, Дан, — ответил Маран сурово. — Не всех. Я не тот мальчишка, каким был пять лет назад. Я уже объяснял это сегодня Лайве. Там Лет с Навером, они знают каждого. И разберутся, кого отпустить, а кого… В подвалах Крепости хватит места для всех, и на этот раз они у меня дождутся суда, будь уверен…
Его прервал писк сигнала, Маран вынул из кармана радиогорошину и сдавил ее.
— Маран, — сказал Лет, — кончено. Они открыли ворота. Песта застрелился.
— Единственный мужчина из всех, — уронил Маран после паузы.
Дан с удивлением уловил в его голосе нотку сожаления.
Обещанной исповеди Дан не услышал, так как не дождался прихода Марана.
Вскоре после того, как Маран ушел, забрав с собой не только Мита, но и Поэта, а Олбрайт увел предоставленного его заботам Лайву, дабы разместить того на ночь, нежданно-негаданно явился прилетевший из Латании врач, который, ворча в адрес Марана, не позволившего, как Дан только теперь узнал, увезти его вместе с Науро в Тидар, осмотрел еще раз рану, сделал кучу примочек и присыпок и заставил Дана принять не только стимулятор регенерации, но и снотворное, уверяя, что во сне процесс регенерации идет быстрее. Дан было запротестовал, но потом сдался и уснул. И проспав часов десять, если не все двенадцать, проснулся в середине ночи.
Он осторожно перевернулся со здорового бока на спину и обнаружил, что дверь в соседнюю комнату, наверно, еще с вечера, прикрыта неплотно, и видна полосочка света. Он понял, что Маран не спит, и хотел уже позвать его, но неожиданно услышал негромкий голос.
— Наи, дорогая моя девочка, — сказал Маран и замолчал. Дан гадал, разговаривает ли он сам с собой наяву или это во сне, но тут Маран произнес следующую фразу, и Дан понял, что тот диктует письмо… ну да, завтра ведь пойдет астролет на Землю, а он сам и не подумал написать Нике, хоть и валялся целый день без дела…
— К несчастью, мы увидимся нескоро. Я должен буду на некоторое время здесь задержаться. Дело не в Дике, с ним все в порядке, но пришлось, как говорит Дан, цитируя известного и тебе кехса Лахицина, вспомнить о камнях родины. Кстати, о Дане. Когда после сокрушительного поражения, которое я потерпел тут четыре года назад, Дан уговаривал меня улететь на Землю, он доказывал, что можно узнать, понять, разобраться, научиться, а потом вернуться и попробовать еще раз. Я отказался наотрез, не только не желая спасать свою жизнь, которую искренне считал утратившей дальнейший смысл, но и полагая, что не вправе это делать. Я уже не говорю об аморальности подобных проб. Как ты знаешь, меня спасли те самые люди, которым я так и не сумел ничего дать. Спасли против моего желания. И вот сегодня оказалось, что я парадоксальным образом прошел путь, на который не хотел даже ступить, и вернулся. Но вернулся не пробовать. На этот раз я доведу дело до конца. И опять о Дане. Когда мы вызволяли Дика, он получил пулю в плечо. Рана легкая, не задеты ни кости, ни нервы, пока астролет дойдет, все уже будет в прошлом, так, по крайней мере, обещал мне земной медик. Нике говорить не надо, да и тебе я не стал бы, если б не хотел, чтобы ты знала: он фактически спас жизнь Науро и Наверу. Для меня это не меньше, чем если б он спас мою собственную жизнь. Ну ты знаешь, что эти парни для меня значат… Но день сегодня был долгий, и я устал от дел. Я очень скучаю… нет, тоскую по тебе, малышка… — Он вздохнул. — На этот раз расставаться было совершенно невыносимо. Перед экспедицией я все-таки заранее знал, что придется, и как-то привык к этой мысли, а теперь я чувствую себя почти как на Палевой, где все время себя ругал, что, как последний идиот, держался вдали от тебя, и в тот вечер… но бог с ним, с тем вечером и с Палевой, лучше вспомнить утро… Хотя и это не выходит. Провал. Помню, как вошел, ты стояла посреди комнаты, растерянная и даже словно напуганная, глаза распахнуты, а руки ты прижала к груди, и они дрожали. Помню, что спросил, одни ли мы, и ты кивнула. И больше не помню ничего. Я был, как сумасшедший. Да и теперь не разумнее. Желанная моя. Прекрасная. Единственная…
Потрясенный Дан слушал слова, которых никогда и вообразить не мог на устах Марана, слушал невольно, потому что встать с постели и закрыть дверь затруднялся, а окликнуть было еще более неловко, чем слушать, и он слушал и думал, как это удивительно, что Маран, язык которого действительно с трудом выговаривал красивые слова, как этот Маран способен, оказывается, говорить женщине… Потом он понял. Он вспомнил полные нежности письма Ники, которые она ему писала в Бакнию в первый год его работы в Разведке, доверяя бумаге то, чего почти никогда не произносила вслух. И почему это люди боятся красивых слов? Почему выговорить ругательство или какую-нибудь гадость им проще, чем… Впрочем, Марана это не касалось, в его лексиконе не было ни одного слова покрепче черта, да и то позаимствованного у него, Дана, в его лексиконе, лексиконе Поэта, вначале Дан даже думал, что в бакнианском языке нет ругательств, только позднее узнал, что есть, и ненамного меньше, чем в земных языках, национальных языках, откуда они без конца просачивались в интер… Правда, это были ругательства совершенно иного рода, ничего общего с земными, которые Маран как-то назвал импотентскими…
Он так и не окликнул Марана, потому что тот остановился на полуслове и погасил свет, а когда Дан проснулся утром, его уже не было, открыв глаза, он прислушался, ничего не уловил и позвал так, на всякий случай. И вместо Марана к нему в комнату вошла Нила, объяснившая, что у Марана много дел, и он попросил ее прийти и подождать, пока Дан проснется, чтобы помочь ему встать, одеться, и прочее. Смущенный такой заботой Дан стал отнекиваться, объяснять, что ему лучше, и он почти может двигать рукой, но Нила заупрямилась и принялась за ним ухаживать. Правда, заигрывать она опять-таки не пробовала, и Дан почувствовал, с одной стороны, облегчение, а с другой, непонятную себе самому досаду или обиду. Она была необычайно серьезна и молчалива, кокетство, памятное Дану по Крепости и Малому дворцу, куда-то исчезло, держалась она с достоинством, Дан буквально заставил ее позавтракать с собой, она долго отказывалась, то ли из гордости, то ли наивного нежелания уменьшить его долю, и лишь когда экономка принесла и расставила два прибора, она села с Даном за стол и поела, очень сдержанно и скромно, Дан, знавший, что в стране почти голод, следил за ней с удивлением и уважением. За кофе он пытался разговорить ее, расспрашивая о том, что произошло в Бакнии за время их с Мараном отсутствия, но Нила отвечала неохотно, односложно, Дан чувствовал, что ее мысли заняты другим, попробовал сменить тему, спросил, как она попала к Марану в помощницы, и, к его удивлению, она сразу оживилась. История совсем не походила на ту, что воображал себе Дан, насмотревшийся земных фильмов, в которых в офис приходят по объявлению голоногие девицы, и работодатель, мысленно, а то и на практике заглядывая им под юбки, выбирает себе покрасивше. Осторожно, крохотными глоточками отпивая новый для себя напиток, Нила, не глядя на Дана, рассказывала ему, как пришла некогда с подругой в бар, где за чашкой карны они исподтишка оглядывали зальчик, присматриваясь к сидевшим вокруг мужчинам, как подсел к ним некий смельчак, принявшийся ухаживать сразу за обеими, что вызвало раздражение…
— Понимаешь, Дан, не то чтоб он так уж плохо смотрелся, наоборот, довольно приятный на вид, но ему было все равно, с кем, это ведь унижает…
И женщины, утомленные настойчивостью ухажера, уже встали, чтобы уйти, но тут открылась дверь, и вошли Маран с Летом. Остановились у порога и стали оглядываться в поисках свободного столика. И подруга…
— «Смотри, какой красивый парень, — сказала она, — словно вышел не из лона матери, а прямо из рук Создателя. Я позову его сюда.» А тот, который к нам приставал, насмешливо улыбнулся. «Да это же Маран. Не боишься? Опасный человек, от таких лучше держаться подальше.» И она заколебалась… Понимаешь, Дан, — сказала Нила очень серьезно и чуть смущенно, — она была такая дерзкая и уверенная в себе, ей никто никогда не отказывал, хотя, как я теперь понимаю, она вовсе не блистала красотой, но тогда я считала ее красивой, а себя нет, я была ужасно скованная и неопытная, хотя мне уже исполнилось двадцать два, но я… Я почти еще ни с кем не была, всего несколько раз… Отец у меня погиб на Большой войне, мы с матерью жили трудно, в одной комнате, привести туда я никого не могла, а ты, наверно, знаешь, принято звать к себе, если ты предлагаешь. Мама умерла за полгода до того, и только после ее смерти я стала ходить в такие места с подругой… или я считала ее своей подругой, а на самом деле… после того случая мы разошлись, она не простила мне Марана… Так вот, обычно она выбирала первой. А тут она замешкалась, и я… не знаю, что на меня накатило, может, действительно ей в пику, как она сочла, а может, он мне просто понравился, но я подошла прямо к Марану, правда, не знала, что сказать, стояла и молчала, и, наверно, было заметно, что я боюсь, потому что он улыбнулся и спросил: «Чего ты боишься?» И я сразу перестала бояться, потому что у него была такая улыбка… Но все равно молчала, тогда он спросил, как меня зовут, и предложил сесть к ним за столик. Они с Летом заговорили о чем-то постороннем, нарочно, чтобы дать мне опомниться, я и не слушала, настолько была смущена тем, что осмелилась открыто подойти, так обычно не делают, но постепенно успокоилась и даже рассказала им, что подруга первая обратила на них внимание, даже предложила позвать ее, предложила и испугалась, а вдруг он скажет: «Зови». Но он посмотрел на Лета и спросил: «Хочешь?» И я поняла, что для себя он уже решил. Лет тоже не захотел, а присмотрел другую, словом, мы оставили его и ушли. Подруга все еще сидела там, она посмотрела на меня зло, и я поняла, почему, только тогда, когда Маран встал и пошел впереди меня, там был узкий проход, и надо было идти друг за другом. Я заметила его походку. Раньше я видела мужчин, которые владеют высшей ступенью, только издали, да и то нечасто… Ты ведь знаешь про кевзэ?
— Я даже стал заниматься им сам, — сказал Дан. — Правда, о высшей ступени говорить пока не приходится…
— Собственно, по-настоящему я поняла позже. Ночью. Вообразить это наперед ведь просто нельзя. Не знаю, может, ей уже доводилось… Словом, она обиделась насмерть… Ладно, неважно… Вот так все и началось. Потом мы стали встречаться. Обычно в том же баре, по уговору и не всегда по моей инициативе, иногда он и сам назначал встречу. Раз в несколько дней. Месяца, наверно, три или четыре. А потом я потеряла работу. Я вела записи в канцелярии одного маленького завода. И вдруг завод закрыли, он делал игрушки из резины, решили, что это ненужная трата ресурсов и сил. Я оказалась на улице и никак не могла ничего найти. У меня кончились деньги, не на что было купить еду. А Маран не появлялся пару декад, ездил куда-то по делам. Потом пришел. Ко мне домой. И тут же понял, что у меня неприятности, ты ведь знаешь, он сразу все улавливает. Спросил, что случилось. А я уже два дня ела одну тану с хлебом, да и хлеба кусочек. Я не хотела ему говорить, но не выдержала и рассказала. Он спросил, не обижусь ли я, если он даст мне денег. И я разревелась, мысль о том, чтобы взять деньги, это было ужасно, просто невыносимо. Он даже не стал меня успокаивать, встал, сказал, что скоро вернется, и ушел. И принес обед. Горячий обед из соседнего бара. А утром спросил, не погнушаюсь ли я, если он возьмет меня к себе помощницей. В Крепость, сказал он, в Охрану, подумай, это не самое приятное место. Но я, конечно, согласилась.
— А когда это было? — спросил Дан.
— Года за три до твоего появления.
— И еще полгода до осенних событий, потом еще год, когда он был Главой Лиги… Немало.
— Он несколько раз приходил ко мне и потом, когда вы вернулись в Бакнию. На первых порах. До взрыва.
До того, как встретил Наи, понял Дан. Но ведь он и после этого отнюдь не монашествовал. «Перепробовал половину профессионалок Бакны», вспомнил он. Но к Ниле не ходил. Почему? Конечно, дело не в Наи, а в Ниле. Он не хотел быть с ней, думая о другой. А раньше? Когда появилась, например, Лана? И до того? Не хранил же он Ниле верность?
— А другие женщины у него были? — спросил он осторожно, но Нила ответила почти машинально и даже с легким удивлением:
— Да, конечно. Как же иначе?
Конечно… Ну да, для них это естественно. Образ жизни. Но почему тогда?.. Понятно, он просто относился ко всем одинаково. Прощался и забывал. Или не забывал, но и не вспоминал. А потом появилась женщина, изгнать которую из мыслей он был не в состоянии. И он перестал ходить именно к Ниле. Чтобы не унижать ее этими мыслями о другой. Значит, он относился к ней вовсе не так легковесно, как казалось. Впрочем, столько лет… Наверняка он ни с одной женщиной не был дольше. Но и она с ним…
— Ты стойкая женщина, — сказал он, улыбаясь. — Быть с Мараном столько лет и не влюбиться в него… И даже изменять ему… Ты ведь ему изменяла?
— Я очень старалась, — сказала Нила. — Очень старалась. Я ведь быстро поняла, что я ему не пара. Что наши отношения больше дают мне, чем ему. Неизмеримо больше. Что он способен на такое, чего я просто не выдержу. Правда, я понимала и другое: что ему очень трудно найти себе полноценную партнершу. Разве что среди профессионалок, но он их не любит. Они слишком уходят во вторую сферу, они ему неинтересны… Только, когда хочется расслабиться… Так что я могла надеяться, что он ее никогда не найдет. Но ведь это было бы очень некрасиво, Дан, на это надеяться, нечестно по отношению к нему. Он столько для меня сделал. Собственно, это он сделал из меня то, что я есть. Видел бы ты меня раньше!.. Он объяснил мне, что я красивая, до встречи с ним я этого и не знала…
— Ты и вправду красивая, — сказал Дан, глядя на ее нежное лицо.
— Он научил меня чувствовать. Он научил меня верности. Человеческой верности. Он ведь сам такой верный… Вот, например, с Поэтом. Они же долго были в ссоре, то есть это Поэт был с ним в ссоре, считал, что Маран в ладах с режимом, не то что он, он был смелый, писал дерзкие песни и пел, а ведь он и не подозревал, чего стоила его смелость Марану…
— Марану? — удивился Дан.
— Конечно. Тогда сажали за одно неосторожное слово, не то что за песни. Маран перехватывал все донесения, где упоминали Поэта. Изъял и уничтожил досье, которое на него собрали. А однажды, совсем незадолго до твоего появления, схлестнулся с Пестой. Я уверена, что Поэт об этом не знает до сих пор. Никто не знает, кроме меня. Он стоял в дверях приемной, увидел Песту, поднимавшегося по лестнице, и попросил к себе на пару слов. Они прошли в кабинет, а мне он велел выйти в коридор. Но я не послушалась. Хотя не послушаться его было трудно. Но я осталась и все слышала. Он спросил у Песты, верно ли, что он собирается начать дело против Поэта, Песта стал говорить, что тот обнаглел, пора его унять и так далее, а Маран сказал: «Он мне друг детства, почти брат, я жил в его доме и ел хлеб его родителей, и если ты собираешься его тронуть, тебе придется начать с меня.» У Песты тоже, знаешь, был характер, ты меня не пугай, сказал он, а то с тебя и начну. Начни, ответил Маран, но учти, у меня есть материал о твоих кознях против… он назвал одного тогдашнего члена Правления… и есть верные люди, которые передадут его наверх. Песта прямо зашипел, а Маран добавил: «И зря не трепыхайся. Ты ведь знаешь, я упрямый, если я решил чего-то не говорить, из меня этого никакими пытками не выбьешь.» Песта молчал, и я подумала, что… Там был пистолет в ящике стола, я его вынула и решила: застрелю его, и будь что будет. Но он сказал зло: «Будь по-твоему». И я положила пистолет и выскочила в коридор. Вот так, Дан. А Поэт с ним тогда разговаривать не хотел… Маран страшно переживал, правда, никогда не говорил об этом, но я чувствовала…
— Боже мой, — сказал Дан, — незадолго до моего появления, ты сказала?..
У него встала перед глазами сцена объяснения в баре, после концерта Поэта в Старом зале, тогда, пять лет назад и неизмеримо давно, словно в другой жизни. Поэт атаковал, а Маран то слабо отбивался, то говорил вещи заведомо неприемлемые, прощупывал, как позднее решили Поэт с Дором, но никто не понял или не поверил, что он пришел предупредить, а он пришел предупредить, боясь, что Песта так просто от своих планов не откажется, действительно начнет с него и закончит Поэтом. И никогда ни слова о схватке с Пестой и всем прочем. Должно было пройти пять лет, чтобы он, Дан, случайно узнал…
— А что? — спросила Нила.
— Нет, ничего.
— Вот такой он был.
— И есть, — сказал Дан.
— Да, конечно… Я научилась у него и этому. И… как я могла желать, чтобы он никогда не встретил свою женщину? Потому я и старалась не влюбиться. И не только ради себя, но и ради него, ведь тогда ему было бы трудно меня оставить…
Дан слушал и удивлялся, сколько ума и тонкости чувств в этой женщине, которая казалась ему легкомысленной дурочкой, потом подумал, что был наивен, разве Маран стал бы держать годами рядом с собой дурочку?
— Потому ты ему и изменяла? — спросил Дан.
— Я хотела сохранить независимость.
— А мне казалось, что я тебе нравлюсь, — сказал он обиженно. — А выходит?
— Ничего не выходит, — она вдруг рассмеялась. — Ты мне правда нравился. И сейчас нравишься. — И неожиданно потянулась через стол и погладила Дана ладонью по щеке. Он смотрел на нее потрясенный, и не столько ее жестом, сколько тем, что не понимал самого себя, собственных желаний, смущало ли его выражение ее глаз, в истолковании которого трудно было ошибиться или?.. К счастью, заработал «ком» в ухе, и голос Марана оторвал его от сумятицы в мыслях.
— Дан, включи телевизор, — сказал Маран и умолк.
Дан левой рукой потянул к себе пульт.
— Что случилось? — спросила Нила, когда экран засветился.
— Маран сообщил, чтобы я включил визор, — объяснил Дан.
— Сообщил? — удивилась она. — Каким образом?
— У меня с ним связь, — сказал Дан. — Ну есть такая штука, разновидность фонора, понимаешь? Очень маленький аппаратик, крошечный серебряный шарик, его вставляют в ухо, под кожу. У нас им пользуются те, кто работает вне Земли и нуждается в постоянной связи.
— Ты хочешь сказать, — спросила Нила, сдвинув брови, — что Маран слышит все, о чем мы говорим?
— Нет, что ты! Чтобы его вызвать, я должен нажать на этот шарик. И еще произнести его имя. Потому что такой есть и у Мита, и чтобы не включилась связь с обоими, нужен код. Имя. Поняла?
— Поняла. А что по визору?
— Не знаю.
На экране мигала знакомая заставка, на зеленом фоне большими белыми буквами: «Правительственное сообщение»… Гляди-ка! Дан только теперь осознал, что бакнианское телевидение обрело цвет, вчера ему было не до того. Быстро! А может, помогли земляне? Надо спросить у Олбрайта… Вспомнив Олбрайта, он набрал код посла, но тот откликнулся словами «Я уже знаю», и Дан не стал заводить разговора, чтобы не пропустить начало трансляции, перебрался на диван напротив телевизора и предложил Ниле сесть рядом. Та села, но не впритык, а поотдаль, не глядя в сторону Дана, а уставившись на экран.
Появился диктор и сказал одну фразу:
— Слово имеет глава правительства Маран.
Глава правительства? Дан удивился. Он встречал и такую формулировку, но в официальных случаях глава государства именовался Главой Лиги. Не хочет, чтоб его имя сочеталось со словом Лига, понял он. Но это же дела не меняет…
Маран выглядел так, словно находился на совещании в штаб-квартире Разведки. Правда, обычные голубые джинсы он сменил на черные, так что их «инопланетность» не бросалась в глаза, но сорочка на нем была земная, с карманами на груди, да еще и расстегнутая, как обычно, на три пуговицы. Правда, на Торене пиджаков и галстуков не водилось, но в торжественных случаях полагалась белая рубашка. Маран был даже не в светлой, а в черной. А джинсы его были видны, потому что он стоял. И стоял он не в студии, а… ну да, на ступеньках Большого дворца Расти. Да еще и заложив руки в карманы.
— Сограждане, — сказал он, глядя в камеру пристально и немного зло. — Не удивляйтесь тому, что я стал ежедневно мозолить вам глаза. Это будет продолжаться недолго. Но будет. Потому что отныне ни одно важное событие в государстве не останется от вас сокрыто. Для начала я стану говорить вам о них сам. Без посредников. Пока посредники не научатся говорить правду. Сегодня о том, что произошло за последние сутки, с момента, когда Лайва объявил об уходе со своего поста. Как вам известно из вчерашнего сообщения, которое в течение дня неоднократно повторялось, Лайва сказал, что уходит в отставку по болезни и голосует за меня, как за своего преемника. Кроме того, он сообщил, что отрешает от должности Песту, так как имеет доказательства его причастности к похищению земного посла. Что сделал я? По моему приказу войска Наружной Охраны окружили Крепость, где закрылся Песта. Я предъявил ему ультиматум, требуя, чтобы он сдался, собираясь арестовать его и судить. Но Песта предпочел судить себя сам. Он застрелился. Далее. Вечером собралось Правление, которое утвердило меня на должность Главы Лиги. Поскольку положение в стране катастрофическое, я потребовал чрезвычайных полномочий. Не формальных, как в прошлый раз, а реальных. Члены Правления решили подумать до утра. Утром они предоставили мне эти полномочия, назначив главой правительства и дав право на его формирование по собственному разумению. Поскольку это произошло час назад, я еще не готов говорить о правительстве в целом, но два имени назову. Наружная Охрана, как и прежде, находится в подчинении Тонаки, а Внутренняя переходит в распоряжение Лета Рива. Оба Начальника Охраны уже принесли присягу. Так что тех, кто не очень доволен происшедшими изменениями, прошу не беспокоиться. — Это звучало почти как шутка, но увидев глаза Марана крупным планом, Дан понял, что тот не шутит. Отнюдь. — И еще два слова. Крестьяне могут не волноваться. Закон об урезании доли я уже отменил. Но и горожане могут спать спокойно. Голода не будет. Все. Остальное — завтра.
Он исчез с экрана так же внезапно, как появился.
— Великий Создатель! — сказала Нила. — Он неподражаем!
И Дан подумал, что она уже забыла о недавней ласке. Но Нила вдруг придвинулась к нему, взяла пульт, который он машинально продолжать держать в руке, и положила на стол.
— Послушай, Дан, — сказал Олбрайт нервно. Он не мог усидеть на месте и ходил мимо сидевшего в кресле Дана, от окна до двери в коридор и обратно, по-военному четко поворачиваясь кругом. — Ты уверен, что знаешь Марана достаточно хорошо?
— Я знаком с ним всего лет пять, — сказал Дан.
— Не так уж много.
— Погоди! Дай договорить. Но все эти годы мы с ним почти не расставались. Если вычесть пару месяцев на базе, месяц, когда он был без меня в Дернии, ну и Палевую… в сумме получится, скажем, полгода или чуть больше. Но зато все остальное время мы жили с ним в одном доме, одной квартире, в соседних каютах, а во время экспедиций и в одной комнате. Так что я знаю Марана.
— Его привычки.
— И это тоже. Но не только. Я знаю его, Дик, можешь мне поверить. А что тебя, собственно, волнует?
— Ты знаешь, он меня напугал, — сказал Олбрайт, садясь напротив Дана и заглядывая ему в глаза.
— Чем?
— Ты спрашиваешь? За одни лишь сутки он взял в руки всю власть в стране.
— Ну и что? — поинтересовался Дан.
— Как что? Ты видел, как он держался? Какой-то Бонапарт!
— Бонапарт был не худшим из правителей, — заметил Дан невозмутимо.
— Извини! Бонапарт был завоевателем. Он захватил половину Европы.
Дан не выдержал и рассмеялся.
— Не вижу ничего смешного, — сказал Олбрайт.
— Маран в роли завоевателя — и ничего смешного?
— Нам ведь неизвестно, — сказал Олбрайт уже спокойнее, даже с улыбкой, — может, у него есть и стратегический талант.
— Это как раз известно, — заметил Дан, вспомнив карты сражений, которые Маран чертил на песке Перицены. — Он у него есть. И более того, один античный военный сказал как-то, что Маран из того материала, из которого делаются полководцы. Но не бойся, Дик. Этот его талант востребован не будет. Я ручаюсь. В конце концов, подозревать в завоевательных амбициях человека, отказавшего своей стране в праве монопольно владеть ядерным оружием, просто некорректно.
— Я не подозреваю его в завоевательных амбициях, — возразил Олбрайт. — Случайно повернулся не так разговор. На самом деле я опасаюсь другого.
— Диктатуры. И это было. Я помню, мы с Никой спорили до изнеможения. После того, как он пришел к власти тогда, пять лет назад. Ника считала, что он станет новым диктатором. И не только Ника. Даже Дина Расти — на первых порах. Но я в это не верил ни минуты. И оказался прав.
— Так и я не верю, — сказал Олбрайт. — В том-то и дело. Разве ты не понимаешь? Он же харизматический лидер. Верить в дурное в нем он просто тебе не позволяет. Но если рассуждать логически…
— Сегодня утром он ушел, когда я еще спал. Ушел на очень трудное заседание Правления. Но не забыл вызвать сюда свою бывшую секретаршу, чтобы она помогла мне встать и одеться.
Олбрайт промолчал.
— А что он рисковал жизнью, чтобы тебя выручить, ты забыл? Своей жизнью и жизнью своих друзей. А ты знаешь, как он к ним относится? Ты думаешь, они любят его и верят ему из-за того, что он такой неотразимый? Нет, Дик. Просто потому, что и он их любит и верит им.
— Можно любить своих друзей и при этом… — начал Олбрайт, но Дан уже нетерпеливо оборвал его:
— Послушай, Дик, я понимаю, что ты можешь найти возражение на любой мой аргумент. Поэтому больше никаких аргументов. Последнее, что я тебе скажу: я отвечаю за Марана. Честью своей отвечаю.
Олбрайт впился в Дана взглядом, промолчал, снова вскочил и принялся ходить по комнате. Дан молча наблюдал за ним, твердо решив, что добавлять ничего не будет. Если Олбрайт такой дурак… Впрочем… Он вспомнил, как сам в свое время трепыхался, пытаясь побороть гипнотизирующее, как выражалась Ника, влияние Марана…
— Словом, — сказал наконец Олбрайт, — ты считаешь, что надо ему помочь? Проделать ту комбинацию, которую я предлагал Лайве? Купить продовольствие в Латании и Дернии и передать Бакнии?
Дан усмехнулся.
— Конечно. Хотя это и не принципиально. Не забудь, ты хотел купить продовольствие для страны, где правит Лига.
— Ну и что?
— А то, что ситуация изменилась. Ты разве забыл, как встал латанийский парламент, когда Маран вошел в зал?
— Не забыл.
— Господи, — сказал Дан, — как он мучился тогда, пять лет назад! Он никак не мог наладить отношения с соседями. Все эти короли и королевы! И безвестный молодой человек, пришедший из Охраны, загадочная личность, от которой непонятно чего ждать… А теперь он кумир. Никто не откажет ему в кредите. А может, и в безвозмездной помощи. Наверно, уже не отказали. Если не предложили сами. Ты же слышал, он сказал, что голода не будет. Маран не бросается словами, раз он что-то говорит, значит, он в этом уверен.
— Да, пожалуй, ты прав, — согласился Олбрайт. — Ладно, Дан. Спасибо. — Он открыл дверь и обернулся. — Так я полагаюсь на тебя. На твое слово.
— Полагайся, — сказал Дан.
Маран пришел поздно вечером, усталый и голодный. Дан, который уже потерял надежду его дождаться, чуть было не лег в постель, но решил спуститься перед сном в сад подышать свежим воздухом и, возвращаясь, столкнулся с Мараном в коридоре.
— Ты еще на ногах? Я думал, ты давно спишь. Как вчера.
— Вчера доктор заставил меня принять снотворное, — объяснил Дан. — Чтоб быстрее заживало.
— Ну и как, заживает?
Вместо ответа Дан подвигал правой рукой.
— Отлично. Посиди тогда со мной. Поужинаем. Если найдем, чем.
— Да я уже ел.
— Выпьешь чаю. Мне сегодня за целый день только и перепало, что термос кофе. Утром есть не хотелось, а потом ведь никто не даст. Разруха.
— Душ принять не хочешь? — спросил Дан.
— Не отказался бы.
— Иди, а я попробую раздобыть тебе ужин.
Маран ушел в ванную, а Дан стал искать экономку, твердо намереваясь вытащить ее хоть из постели. Но та не спала. Более того, ждала Марана и ответила на вызов не из своей комнаты, а из кухни.
— Сейчас принесу, — сказала она сразу. — У меня все готово.
И появилась с подносом ровно через пять минут. К удивлению Дана она стала расставлять на столе отнюдь не тарелки с бутербродами и даже не разогретый сегодняшний обед. Прекрасно приготовленный антрекот, картофель фри, тертые овощи, закуски, соки, чай, даже пирожные. Расставив, она скромно выскользнула за дверь, не дожидаясь появления Марана.
— Спасибо, Эмилия, — сказал вдогонку Дан, крикнул: — Маран, скорее, ужин остынет, — но тот уже выключил душ.
— Зачем столько еды? — сказал он с порога. — Я что, дракон?
— Могу помочь, — предложил Дан. Видимо, в курс лечения входили препараты, возбуждавшие аппетит, и он все время хотел есть.
— Давай, — согласился Маран и разрезал мясо пополам, а затем стал нарезать на кусочки долю Дана.
— Я сам бы смог, — сказал Дан запоздало. — Практически не болит, только двигать пока немножко неудобно.
Но Маран уже поставил перед ним тарелку и взялся за свою порцию. Ел он, несмотря на то, что якобы был голоден, лениво, как всегда, и Дан, решивший было дождаться, пока он поест, кончив уплетать свою часть, не утерпел.
— Как тебе удалось уговорить эту компанию? — спросил он с любопытством. — Я имею в виду Правление. Они же фактически остались не у дел. Я правильно понимаю?
— Правильно понимаешь, — сказал Маран и поглядел на него чуть смущенно. — Не знаю, Дан, одобришь ли ты меня? Возможно, я поступил не принципиально. В общем, я пошел на то, на что не захотел пойти тогда, в шестидесятом.
— А именно? — спросил Дан.
— На компромисс. Помнишь, они предлагали мне уступки в обмен на архивы Высшего Суда? И я отказался.
— А теперь? Согласился? Но зачем им эти архивы теперь? Ныне они представляют только исторический интерес. Ты же все обнародовал.
— Дело уже не в архивах, Дан, а в них самих.
— То есть?
— Я обдумал все возможности, какие у меня были. Одна — действовать согласно уставу Лиги, иными словами, еще раз пройти путь, который я уже однажды прошел, и, вполне вероятно, оказаться у того же разбитого корыта. Вторая — последовать совету нашего любителя ограниченного насилия Илы Леса, наплевать на законы, придуманные Лигой, и избавиться от этой компании, отдав ее под суд или просто поставив к стенке. Как несомненно сделал бы тот же Ила. Но я не для того использовал случайно подвернувшуюся возможность пройти законным путем. Ведь только законный путь может быть бескровным. Но, с другой стороны, ты знаешь, что происходит в стране. Все разваливается. Заниматься позиционной борьбой, пытаясь перетянуть на себя одеяло, декадами, месяцами? Невозможно. Нет времени. Надо было действовать быстро. А быстро можно только убить. Или простить. Я выбрал второе. — Он замолчал и посмотрел на озадаченного Дана. — Что скажешь?
— Что ты понимаешь под «простить»? — спросил Дан.
— Отказ от судебного преследования. Пенсия и спокойная старость. В конце концов, я уже обещал это Лайве. Главному преступнику. Остальные ведь помельче.
— И они согласились? Отказались от власти?
— От химеры. Нет, конечно, от поста Главы никто из них не отказался бы. Но этого уже нет. Я перескочил через их головы и надежды и взял главный приз. Вернее, то, что они считают главным призом. Им тоже оставалась позиционная борьба с неясным исходом. В лучшем случае. Они же понимали, что я не забыл уроков прошлого. И боялись, что я предпочту другой вариант. Тут есть еще один нюанс. Тонака. Иными словами, армия, потому что армия по-прежнему за ним. В прошлый раз Тонака поддержал меня против Изия, но промолчал на Большом Собрании, не стал выступать против, поскольку, в конце концов, я его вытащил из камеры и дал должность главнокомандующего, но и за не посмел. Или не захотел. Впрочем, я его не порицаю, у него были свои иллюзии. Как и у меня. Ты наверняка помнишь, как мы с ним уточняли позиции перед осенними событиями, когда он сразу заявил, что против Лиги не пойдет, а я ответил, что идти надо не против Лиги, а против Изия. А теперь, после того кошмара с испытанием глубинного оружия, перед лицом развала, который не сегодня-завтра может обернуться общим хаосом… Он мне сказал: «Делай, что считаешь нужным, вот тебе моя рука, я приму все». Понимаешь? Сказал утром мне, когда я встретился с ним наедине, и повторил вечером на правлении… Словом, они согласились. В чем я не сомневался. Ты не одобряешь меня?
— С человеческой точки зрения одобряю, — сказал Дан. — Немного сомневаюсь насчет политической. Хотя есть же формула: политика это искусство компромисса. Но мне трудно судить, я не политик.
— Я долго думал над тем, что ты говоришь. Вернее, имеешь в виду. Я понимаю, что нужна твердость. Чтобы всякая лигийская шваль не лезла на рожон. Но видишь ли, в этой стране слишком много виновных. Не исключая меня самого. Возьмись я за верхних, и вниз покатится волна страха. Десятки тысяч людей вообразят, что их поставили на очередь. А загнанные в угол звереют. Начинают отбиваться. Понимаешь?
— Да.
— Не знаю, Дан. Может, я опять ошибаюсь.
— Скорее нет, чем да, — сказал Дан. — А что ты еще сегодня сделал?
— Много чего. Писал письма. Не статьи, настоящие письма. Звонил. Разговаривал. Бесконечная череда неотложных дел. Карусель. Не заставляй меня пересказывать. Я безумно устал. Не физически.
Дан посмотрел на его мрачное лицо и сказал:
— Тебе надо вызвать сюда Наи.
— Наи? Сюда? С ума сошел?
— Почему? Ей тут уже ничего не грозит. Твои враги повержены в прах.
— Это тебе так кажется. К твоему сведению, в Лиге шестьдесят тысяч членов.
— Ну приставишь к ней охрану. Жене-то ты можешь дать охрану? Выхода же нет? Ты застрял надолго, если не навсегда, теперь это ясно. Не собираешься же ты с ней расстаться?
— Расстаться с Наи? Ты даже не представляешь, Дан, что за ересь ты несешь!
— Почему? — сказал Дан задумчиво. — Представляю. Теперь представляю.
— Теперь? А что произошло?
— Ничего. Просто… Просто Нила… она объяснила мне, — Дан почувствовал, что краснеет.
— Нила объяснила тебе что-то про меня и Наи? Каким образом?
— Не про Наи, — сказал Дан смущенно. — Про себя.
— Про себя и меня ты имеешь в виду? Что же она тебе объяснила?
Дан посмотрел на него и отвел глаза.
Господи, какой я болван, зачем я затронул эту тему, сейчас он догадается, лихорадочно думал он, пытаясь сообразить, что же сказать Марану и чего не говорить, попробовать ли скрыть то, что произошло, или все равно не получится, не стоит и пытаться, да и есть ли в этом смысл и нужда, вряд ли Маран среагирует неадекватно, в конце концов, когда-то давно он сам предлагал, к тому же теперь-то ему вовсе неинтересно… Он не сразу осознал, что беспокоится по поводу того, как Маран оценит его поступок в контексте своих былых отношений с Нилой, и совсем не думает о том, что Маран скажет насчет… Не удивительно ли, сам он не испытывал ни раскаяния, ни чувства вины перед Никой… Что такое? Как это возможно? Он даже пытался вызвать у себя сожаление, но не получалось, он не жалел теперь так же, как не колебался тогда, если его что-то и останавливало, то мысль, что конкуренцию с Мараном ему не выдержать, что она будет разочарована… впрочем, она и не ожидала, что он может выдержать подобную конкуренцию, да и не надо было этого, как оказалось… «Конечно, я не способен дать тебе так много, как»… — начал он смущенно, но Нила остановила его, приложив ладонь к его губам. «А мне и не надо так много, Дан… это ведь и было самое трудное — сознавать несоответствие… Ты когда-нибудь взбирался на гору?.. В первое время я вообще ничего не понимала, самонадеянно думала, что ему со мной так же хорошо, как мне с ним, но постепенно стала догадываться, и у меня возникла эта аналогия… Поднимаешься, поднимаешься, и вот момент, когда больше не можешь, еще шаг и умрешь, падаешь и засыпаешь, а у него еще полно сил, ему ничего не стоит дойти до вершины, но туда невозможно идти одному, и он останавливается.» «А увлечь за собой нельзя?» — спросил Дан, и она безнадежно покачала головой. — «Только до какого-то предела. Но не дальше. Дальше получится, что тебя, бесчувственную, тащат по камням и нанесут раны, которые неизвестно, заживут ли, и если даже заживут, останутся шрамы. Он никогда бы себе такого не позволил. Да и что это за радость»…
Маран смотрел выжидающе, Дан поколебался, потом пересказал ему эту аналогию.
— Хороший образ, — сказал тот. — Довольно точный.
— И далеко от того места… места остановки… до вершины?
Маран ненадолго задумался.
— Да полгоры, наверно. Или чуть меньше. Однако… Самая сложная часть пути, если можно так выразиться. Как в настоящих горах, я думаю, там ведь тоже, чем выше поднимаешься, тем труднее продвигаться дальше.
Дан ничего не сказал, но его взгляд был, наверно, настолько красноречив, что Маран нахмурился.
— Послушай, Дан… Нет, это невероятно! — Он покачал головой, потом посмотрел на Дана своим пристальным взглядом и буркнул: — Конечно. Я и удивился, как можно вести с женщиной подобные разговоры за чашкой кофе. — Он помолчал немного и неожиданно сказал: — Не делай этого больше.
— Почему? — спросил Дан.
— Так. Поверь мне. Не делай.
— Но почему?
— Дан, я когда-нибудь давал тебе плохие советы?
— Нет. Но я хотел бы знать… Может, я как-то задел твои чувства?
— Мои? — удивился Маран. — Какие такие чувства? Нет, дело не во мне.
— А в ком? Объяснись. Когда-то ты мне сам предлагал. Не помнишь?
— Помню. Предлагал, да. Но это было давно. Я тогда плохо себе представлял…
— Что?
— Дан! Я тебя просто прошу. Не надо… И ведь во всем виноват я. Вот беда! Как я теперь буду Нике в глаза глядеть?
— Так же, как я — Наи, — отпарировал Дан.
Маран откинулся на спинку стула и сказал чуть насмешливо:
— Смотри, как бы обратного не произошло.
— То есть?
— Как бы тебе не пришлось смотреть в глаза Нике так, как мне — Наи.
— Что ты имеешь в виду?
Маран встал и прошелся по комнате, заложив руки в карманы, видимо, решая, говорить или нет. Наконец остановился и повернулся к Дану.
— Так ведь она узнала.
— Наи?! Откуда? Кто-то сказал? Но кто? Не Артур же, в самом деле!
— Почему Артур? — спросил Маран. — Ты намекаешь на его слегка романтическое отношение к Наи?
Дан удивился. Правда, Патрик нередко поддразнивал Артура, но никогда не делал этого в присутствии Марана. Хотя почему бы Марану самому не заметить того, что заметил Патрик…
— Нет, Дан. Во-первых, это бесполезно, во-вторых, это вообще другой случай, он просто любуется ею и, наоборот, никогда не позволит себе ее огорчить, наконец в третьих, он порядочный человек, а не доносчик… собственно, с этого надо было начать… Нет, это не Артур. И вообще никто. Она почувствовала, понимаешь? Теоретически я знал, что такое возможно, потому и дергался, там, на Эдуре, однако на практике…
— Но ты не проговорился?
— Нет! Я не мог проговориться. Начать с того, что мне было просто не до разговоров. И потом, стоило мне ее увидеть, как все вылетело у меня из головы. Я забыл. Забыл! И не вспоминал до…
— До?
— Я открыл глаза и увидел, что ее рядом нет. Уже то, что она проснулась раньше меня, было удивительно. Да просто невозможно. Что-то не так, понял я, сразу вскочил, гляжу, ее нигде нет, только светает, куда, как, перепугался, потому что стал догадываться… Потом сообразил осмотреться, как следует. Обнаружил ее в большом кресле в углу. У вас в комнате тоже есть такие, с высокой спинкой. Она сидела в самом дальнем, ее не было видно, маленькая, подобрала под себя ноги, съежилась. Подхожу, вижу, она сидит, дрожит в своем тоненьком халатике, ночь попалась прохладная, окна открыты, хотя, конечно, она дрожала не только от холода… Словом, сидит и… Что делает, как ты думаешь?
— Плачет.
— Нет. Пьет коньяк.
Дан засмеялся.
— Может, это и смешно, — слабо улыбнулся Маран, — но тогда, когда я хотел ее обнять, а она сказала: «Не прикасайся ко мне», а потом добавила: «Я этого не вынесу, я уйду от тебя», мне вовсе не было весело.
— Даже уйду?
— Да. «Что с тобой случилось?» — спросил я лицемерно, и она сказала: «Ты собираешься лгать? Не унижай себя ложью». И я понял, что все висит на волоске. Одно слово может погубить то чудо, в возможность которого я никогда не верил, но, как понял, встретив Наи, подсознательно ждал всю жизнь.
— И что ты сделал?
— Что я мог сделать, Дан? Рассказал все.
— И она?
— Она молча выслушала, потом еще сидела, думала. И произнесла почти ту фразу, которую я вставил в ее портрет — помнишь, у кариссы? Выходит, сказала она, ты должен изменять либо мне, либо себе? Я буду изменять себе, взмолился я, только прости меня, и пойдем в постель, пока ты не совсем замерзла… Она промолчала, но позволила мне взять ее на руки и отнести в постель, а потом… позже… сказала: «Я не хочу, чтоб ты изменял себе. Если опять попадешь в положение, когда деваться некуда, лучше уж измени мне»… Давай спать, Дан. У меня с утра куча дел.
И вновь Маран стоял перед камерами на ступенях Большого дворца Расти. На этот раз не один, рядом с ним стоял Поэт, дальше Венита, Дина Расти, Дае и еще люди, человек двадцать, только Дана среди них не было. Дан устроился внизу, с телевизионщиками, на нагрудном кармане его рубашки поблескивала камера с открытом зрачком. Сегодня он был зрителем, если угодно, репортером. Конечно, он мог смело подняться наверх и стать рядом с Мараном, и никому не пришло бы в голову спросить, почему он среди них, но Дан подниматься не стал, потому что это был их день, день бакнов, а если совсем уж точно, то день Марана… Хотя нет, поправил он себя, это несправедливо по отношению к Поэту или Миту, да и другим… И все же, признал он, подумав, это день Марана.
Сегодня Маран был бакном. Он надел бакнианскую рубашку, белую, с широкими рукавами и отложным воротником, и расширявшиеся книзу бакнианские брюки, и хотя Дан уже два года не видел его в местной одежде, теперь ему казалось, что Маран никогда не носил ничего другого, он совершенно естественно снова выглядел своим среди своих. Так и должно быть, подумал Дан, ведь сегодня их день, день бакнов. И все же это был день Марана, и Маран это знал, потому и, когда пробило полдень, шагнул к камерам и вошел в кадр, заслонив всех остальных.
Минуту он молчал, словно разглядывал слушателей, потом заговорил.
— В юности, — сказал он, — я был любознателен и пытлив, стремился постигнуть строй мироздания и причины вещей. Я перечитал всех наших древних философов — Абату, Кортена, Налеса и прочих. Налес, как вы знаете или не знаете, поскольку он был под запретом во времена Лиги и не в чести при империи, жил в эпоху Большого Передела, когда всколыхнулся весь континент, велось множество войн, и одни народы обвиняли другие в скверне. Налес сказал: нет дурных народов, есть дурные правители. Я часто вспоминал это изречение, особенно, в те минуты, когда мой народ вел себя, как мне казалось, неподобающе: возносил хвалу Изию, стыдливо отворачивался от невинно убиваемых и восторгался глубинным оружием. Но позднее я понял, что изречение неверно. Нет дурных правителей, есть дурные законы.
Почти двадцать лет наша страна жила по законам, навязанным ей Лигой. Я не считаю, что прежние, императорские, были хороши. Правда, их нельзя назвать человеконенавистническими, но они были дурны. Их следовало сменить. Но вместо плохих нам дали худшие.
Маран умолк и снова оглядел пустую площадь. Наверно, ему было трудно говорить, не видя слушателей, но он без звука сдался на требование Мита ограничиться камерами. «Риска за последние две недели было достаточно, — сказал Мит, — в этот-то день ты можешь не думать о том, не сочтут ли тебя трусом?»
— Есть старая сказка, — продолжил Маран. — О том, как некий мальчик избавил свою деревню и души своих односельчан от зла. Как, впрочем, и собственную душу. Разумеется, с помощью доброй волшебницы, превратившей человеческую злобу в камешки. Мальчик бросил в море свой камешек, и за этим камешком покатилась лавина. В жизни добрых волшебниц нет. Но зато есть камешки, в которых заключено зло. — Он вынул из кармана зеленый стеклянный диск и поднес к камере. — Вот такой камешек, — сказал он. — Потом сбежал со ступеней и прошел к наконец восстановленному бассейну в центре площади. Правда, статуи, которая когда-то украшала водоем, еще не было, но меж белых стеклянных бортиков уже плескалась вода. Маран подошел к бассейну вплотную, поднял диск, показывая его, и бросил в воду. — Я, — сказал он, поворачиваясь к камерам, — призываю всех, у кого есть эти членские знаки, прийти сюда, при свете дня или во тьме ночи, открыто или тайком, как кому будет угодно, прийти и бросить зло в воду. В Лиге около шестидесяти тысяч членов, половина из них живет тут, в Бакне, значит, дно бассейна должно стать зеленым. Сделайте это добровольно. Однако, — голос его стал твердым, — это не мольба слабого. Даже если ни один человек не последует моему примеру, ничего не изменится. Потому что сегодня утром я своим указом, который кроме меня подписали несколько сот лучших людей Бакнии, распустил Лигу и запретил ее восстановление. Наверняка среди вас есть такие, которые боятся, что я не доведу дело до конца. И есть такие, которые на это надеются. Не бойтесь и не надейтесь. Шестидесятый год не повторится. Я не собираюсь унижаться перед сборищем монстров, умоляя их стать людьми. Вот стоит Начальник Наружной Охраны, а вот — Внутренней. Армия лояльна. Внутренняя Охрана очищена от палачей. Все опасные люди под замком. Никто не может мне помешать. — Он снова взбежал вверх по ступеням дворца, сорвал зеленый флаг у входа и бросил его на землю. — Со властью Лиги покончено. А чтобы навсегда избавить нашу страну от дурных правителей, я предлагаю вам новые законы. Я не собираюсь вам их навязывать. Завтра они будут опубликованы во всех газетах. У вас будет время обдумать их и решить, хотите ли вы жить, как цивилизованные люди, или вам милей дикость уходящих времен. А потом мы проголосуем. Впервые в истории Бакнии каждый сможет сказать свое слово: да или нет. Я верю, что это будет да.
— Что это за законы такие? — спросил Олбрайт, пожимая Дану руку. Он только утром вернулся из Латании, где провел на обсуждении отношений с Землей в тамошнем парламенте последние два дня, и слышал Марана по телевизору. — Только не говори мне, что он написал проект конституции.
— А почему нет? — усмехнулся Дан.
— За две недели? Шутишь? Он же не юрист, да и для юриста…
— Извини, но, по-моему, ты недооцениваешь интеллект Марана.
— Это ты извини. При каком угодно интеллекте составление законов требует времени и соответствующего образования.
— Господи, Дик! Разве Маран похож на человека, способного тратить время на изобретение велосипеда?
— Велосипеда?.. А-а… Ты хочешь сказать… Разумно. — Олбрайт оживился. — Есть ведь уже латанийская конституция. И неплохая. Правда, у них монархия, но если адаптировать некоторые разделы…
Дан засмеялся.
— Дик, — сказал он, — ты странный человек. Если уж делать велосипеды, зачем запускать в производство устаревшую модель? Когда есть современная, почти совершенная… Он адаптировал Земной Кодекс.
— Земной Кодекс?! — удивился Олбрайт, но почти сразу признал: — А почему, собственно, нет?
— Да, — сказал Дан. — Почему нет?
— Но он хочет поставить его на референдум. Не знаю, поймут ли они.
— Они не глупее нас, — сказал Дан. — Не беспокойся.
— А какую он предлагает форму государственного устройства?
— Президентскую республику, — сообщил Дан, подумал, что Олбрайт опять начнет говорить о претензиях Марана на неограниченную власть, и торопливо добавил: — С двухпалатным парламентом.
Но Олбрайт сказал только:
— Правильно. В здешних условиях, при таком количестве проблем… Правильно. — И заключил: — Я думаю, его выберут президентом.
— Конечно, выберут, — вздохнул Дан.
И ему стало тоскливо. Вспомнились Перицена, Палевая, Эдура… Удивительно, самые неприятные минуты теперь вызывали у него чуть ли не ностальгию. Он представил себе, как они взбирались по практически отвесной стене, там, в пустыне Атанаты, Маран, конечно, впереди, Дан утешал себя тем, что Маран высоты не боится, но это дела не меняло, так или иначе он опять был впереди… Потом вспомнился Леор, где Маран буквально выдернул его из-под обрушившейся стены, потом палевианская ночь, когда они с Поэтом искали в лабиринте Марана, искали, нашли, вытащили… для того, чтобы он через четверть часа спас всех, выведя флайер из-под инфразвукового удара… Да даже инфразвуковой удар теперь уже не казался таким чудовищным! Что тогда говорить о минутах открытий! Когда они с Мараном вошли в древнее хранилище книг в подземелье Атанаты и увидели ряды манускриптов, или когда Патрик дрожащими руками сунул кристалл в компьютер, и на экране появилось созвездие, выделились звезда, планета… Эдура! А звездный атлас? А вернее, звездное мгновение, когда он мысленно проделал подсказанную Мараном операцию, и из набора хаотически расположенных точек выплыла Бета с прижавшейся к ее боку Тореной… Неужели все в прошлом, Маран теперь останется на этой самой Торене, в Бакнии, и ему придется дальше летать одному?.. ну не одному, а допустим, с Патриком… А с Мараном, значит, встречаться во время отпусков?
— Не грусти, Дан, — сказал внимательно наблюдавший за ним Олбрайт. — В конце концов, ты всегда можешь перейти работать ко мне.
— В посольство? Что мне тут делать, — вздохнул Дан, — я не дипломат.
— Но знаток Бакнии.
— Ну уж и знаток, — сказал польщенный Дан.
— По мнению Марана. Он рекомендовал мне смело консультироваться с тобой по поводу всего, что касается Бакнии… Впрочем, еще неизвестно, чем все кончится. Он может и проиграть референдум. И тогда уйдет с поста и, скорее всего, уедет.
Уедет, да, подумал Дан… Но нет, упаси боже! Он невольно вспомнил Нилу. Как я могла желать, чтобы он никогда не встретил свою женщину, сказала она. Похожая ситуация. Как он мог желать, чтобы Маран потерпел поражение, еще более страшное, чем в прошлый раз, в прошлый раз он схватился с Лигой, а теперь вышел к народу напрямую, и если… Нет, этого не будет. Дан вспомнил, как после речи, когда телевизионщики убрали свои камеры, Маран сказал Поэту:
— Теперь главный фигурант ты. Придется тебе поработать.
— Я не умею говорить без слушателей, — предупредил Поэт, и Маран сказал:
— Говори, как хочешь, где хочешь, с кем хочешь, но только говори.
— Ты собираешься свалить всю агитацию на меня?
— Не только. Всех заставлю. Всех, чье слово чего-то стоит. Но главный властитель дум у нас ты, не забудь.
— А ты кто?
— Я? Я — начальник спецотдела Охраны. Глава Лиги. Предатель, разгласивший секрет глубинного оружия.
— Ну и ахинею ты несешь!
— Поэт! Запомни! Если мы проиграем и на этот раз, я…
Поэт жестом остановил его.
— Ни слова больше! Мы выиграем. Я тебе обещаю.
— Неужели это никогда не кончится? — сказал Поэт нервно, вскочил и стал ходить кругами по комнате. — Сколько можно считать? Надо было поручить арифметику школьникам, они давно бы справились!
Никто ему не ответил. Дану тоже не сиделось, он с удовольствием составил бы Поэту компанию в его метаниях, но глядя на неподвижного Марана, он заставлял себя не ерзать. Четвертым в комнате был Олбрайт, он тоже казался спокойным, но его мучила жажда, и он то и дело наливал себе минеральной, а вернее, минерализованной воды, источником которой служил автомат, установленный тут же, на первом этаже посольства. Ибо сидели они в посольстве, в комнате Марана. Маран так и не переселился на противоположную сторону площади, иными словами, в восточную половину того Малого дворца, западная которого была отдана землянам, работал там, но жил, а точнее, спал, поскольку все остальное время работал, в посольстве. В свою прежнюю квартиру он идти не хотел, и хотя по этому поводу не было произнесено ни единого слова, Дан не сомневался, что знает причину. Над той квартирой витала тень Ланы. Пусть она и прожила там всего два дня и приходила до того считанное число раз, но Маран наверняка думал о том, что Наи приедет к нему рано или поздно, и Дан был убежден, что он никогда не введет ее в квартиру, где был близок с другой женщиной, пусть это было сто лет назад. Правда, распространять это продиктованное то ли щепетильностью, то ли своего рода чистоплотностью нежелание на весь дворец было, по мнению Дана, чрезмерным, но может, Маран и не распространял? И однако он все откладывал переселение и даже выбор комнат, впрочем, Дана это устраивало, поскольку каждый вечер они вместе ужинали, и за ужином он вытягивал у Марана все, что тот делал в течение дня, и был посему полностью информирован. Устраивало подобное положение дел и Мита, так как посольство охранялось лучше, чем любое другое здание в Бакнии, а ночных прогулок Маран уже не предпринимал, да и вообще почти не выходил из своего кабинета, правда, съездил на пару дней в Вагру в рамках, так сказать, предреферендумной агитации, прихватив с собой Дана. Дан подозревал, что в Вагре их встретят радушно, вряд ли там забыли перипетии, связанные с безалаберным испытанием глубинного оружия и всего, что за сим последовало, но того, что произошло, он все же не ожидал. Поехали вчетвером, сопровождали их только Мит и Санта, даже Мит не счел нужным взять с собой своих людей, положившись на Внутреннюю Охрану Вагры, которую неплохо знал, так как проработал тут два года вместе с Летом. Правда, он предупредил о поездке по телефону. И как только мобиль въехал в город… Дан невольно вспомнил, как Маран саркастически описывал свой воображаемый, а вернее, воображаемый Поэтом, торжественный въезд в Бакнию… Ехали, конечно, не на белом мобиле, а зеленом, заниматься перекраской правительственных автомашин было некогда и некому, да и выбор нового флага, нового, так сказать, государственного колора был отложен до итогов референдума, но стоило им одолеть узкий, шаткий мост через грязную, мелкую речушку на подступах к городу и миновать первые окраинные переулки, как сотни людей стали сбегаться к улицам, по которым проходила дорога к центру, и, на самом деле, под колеса полетели ветки каоры, ветки, в отличие, от мобиля, белые. Скоро машина завязла в толпе, и тогда Маран просто вышел из нее и стал отвечать на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон. Не только. Тянулись десятки рук, и он пожимал их, людям постарше даже позволял себя обнять и принимал все новые и новые охапки цветущих веток, складывая их на крышу мобиля… Словом…
Ожила лежавшая на столе перед Мараном радиогорошина, и Дан вернулся к реальности.
— Первые итоги, — сказал голос Навера. — Солана: восемьдесят шесть из ста двадцати пяти. Синука: девяносто два из ста двадцати пяти. Усата: семьдесят три…
— Родина Изия, — заметил Поэт.
— Терна: девяносто девять из ста двадцати пяти. Бакна: сто восемнадцать, и Вагра: сто девятнадцать.
— Эксперимент оказался успешным, — сказал Олбрайт.
Маран сдержанно кивнул. Он решил реализовать свою давнюю идею, крестьянам Вагры раздали землю, не дожидаясь принятия закона. Более того, по югу провинции уже три декады медленно передвигались доставленные с Земли автоматы, дезактивировавшие почву пострадавших два года назад районов. И вот! Сто девятнадцать из ста двадцати пяти, по-земному девяносто пять процентов! Правда, Вагра и так была своя… Дан снова вспомнил толпы на улицах.
— Послушайте! — сказал Поэт. — Что вы сидите, как каменные? Мы же выиграли!
— Еще четыре провинции, — напомнил Маран.
— Ну и что? Все ведь понятно! Чего тебе еще надо… победитель, как сказала бы карисса Асуа.
— И про кариссу знаешь? — усмехнулся Маран. — Дан, я вижу, ты времени даром не терял.
— Разве это секрет? — удивился Дан.
— Боже упаси! Никаких секретов между мной и кариссой.
— Кто такая карисса Асуа? — спросил Олбрайт.
— Эдурская герцогиня, — объяснил Дан. — Очень красивая женщина. И подружка Марана.
— Подружка в каком смысле?
— В смысле дружбы, — сказал Маран.
— А кого ты победил?
— Наследного принца королевства Стану, — объявил Дан голосом церемониймейстера.
— Не на поле брани, — уточнил Маран. — В кулачном бою.
— Наследный принц и кулачный бой?
— Понимаешь, Дик, — сказал Маран философически, — на этой планете куча королей, лишенных королевских занятий. Ибо что есть королевское занятие? Война. В крайнем случае, миротворчество. Впрочем, второе невозможно без первого. А войны там запрещены. И вот они умирают от скуки.
— И занимаются кулачным боем?
— И занимаются кулачным боем. А также охотятся и пьянствуют. И любят. Вернее, занимаются любовью. С плебейками.
— Почему с плебейками?
— Вот этого я тебе сказать не могу. Не понял. Лично я предпочел бы аристократок. Они красивее и даже доступнее. Поскольку свободного времени у них больше.
— Хорошая планета, — заметил Олбрайт. — Интересно бы взглянуть.
— А ты держись за Марана покрепче, — предложил Дан. — Он там всем наобещал приехать еще. Посетите Эдуру вместе…
— В данный момент, — сказал Маран, — я предпочел бы посетить другую планету.
— Какую?
— Землю. С наибольшим удовольствием я сидел бы сейчас на каком-нибудь диване в гостиной нашей виллы. И почему человек не может усилием воли перенестись туда, где он хотел бы быть. Закрыть глаза и… — Он зажмурился, потом открыл глаза… И поставил большой стакан с минеральной, который держал в руке, мимо стола. Стакан ударился об пол, подпрыгнул, вода выплеснулась Марану на брюки, но он этого не заметил, а медленно понялся с дивана, устремив взгляд за спину Дана. Дан наконец сообразил обернуться.
В дверях стояла Наи.
— Галлюцинация, — сказал Поэт. — Фантом. Фата-моргана.
— Сюрприз, — возразила Наи, глядя на Марана.
Тот стоял, не двигаясь.
— Как?.. Как тебе отец позволил? — сказал он наконец.
Наи всплеснула руками.
— Ну и жизнь! — сказала она жалобно. — Не успеешь сбежать от одного тирана, как попадаешь в лапы к другому… Он был против, успокойся! Но нет такого закона, чтоб не пускать жену к мужу, нет! Ты не рад мне?
Маран наконец оторвался от пятачка перед диваном, к которому словно прирос, и пошел к ней.
— Я видел тебя во сне каждую ночь, — сказал он тихо.
— Дан! — прошипел Поэт, кивая на дверь. — Дик!
Но Олбрайт был уже на ногах, и через десять секунд все трое шли по коридору к кабинету посла.
Когда появился Маран, Дан сидел в приемной, у Нилы. Давненько он не просыпался столь рано и не спал так мало, но был совершенно свеж и бодр. Он устроился в кресле у открытого окна и потягивал карну, наблюдая, как Нила раскладывает на столе бумаги, ручки, листает журнал. Поколебавшись пару дней, Маран все-таки взял ее снова к себе в помощницы. Хотя он и выпросил у Олбрайта стационарный компьютер и водрузил у себя в кабинете… еще одна революция на Торене, нешумная и пока почти никем не замеченная, но чреватая большими изменениями, чем все прочие… хотя он и завел компьютер, во многом заменявший ему секретаря, но обойтись без помощников вообще все же не мог, чтобы регулировать прием и говорить с посетителями, нужен был человек. Тем более, что в отличие от прежних времен, он старался число этих посетителей уменьшить… тогда у него не было выхода, не от неопытности или неспособности рационально тратить время он брал на себя решение множества вопросов, а просто потому, что было не на кого опереться, функции министров или правителей, как это называлось в Бакнии, выполняли члены Правления Лиги, а это… Правда, и теперь на нем было немало. Да, по поводу палеонтологических экспедиций к нему уже не шли, все, что касалось науки, было передано Дае. Наука, культура, медицина, строительство… Он нашел достаточно компетентных людей и свалил с себя все, что мог, но оставались области, где зияли дыры. Экономика и законодательство. Дан все гадал, что будет с этим. Конечно, конституцию написать проще. Взял земную, ввел поправки… Правда, Дан отнюдь не был уверен, что сам оказался бы способен на подобную операцию. Но он же не Маран. Тот сделал. Однако не будет же он заниматься конкретными законами. И как он собирается приводить в чувство расползавшуюся по швам экономику страны? Дан ничего не смыслил в государственном управлении и совершенно не представлял себе, как можно выбраться из такого положения. Когда вчера вечером он, Поэт и Дина Расти слушали в Дининой маленькой квартирке по визору окончательные итоги рефередума, смеялись, пили тийну, радостно чокались и провозглашали тосты за начало новой эры, никто из них не задумывался о том, что самое трудное еще впереди… Впрочем, Маран наверняка задумывался. Когда он вошел в приемную, он вовсе не выглядел победителем, вид у него был весьма озабоченный.
— Доброе утро. — Он посмотрел на Нилу, Дана, нахмурился и сказал: — Нила, на сегодня никаких встреч. Я беру выходной. Пусти только ребят с визора, я им обещал. Дан, иди сюда.
Он пропустил Дана в кабинет, тщательно закрыл дверь и кивнул на кресло.
— Сядь. Ты где ночью был? — спросил он по-прежнему хмуро.
Дан открыл рот, чтоб произнести какую-нибудь резкую реплику типа «Не твое дело», но промолчал.
— Эмилия сказала мне, что приготовила тебе по распоряжению Дика другую комнату, но ты у нее ключа не брал.
— Не брал, — согласился Дан.
— Ты был у Нилы, — констатировал Маран.
Дан снова промолчал.
— Разве нет?
— Ну был, — сказал Дан. — А что тут такого?
— Дан! Это ведь не в первый раз? И даже не в пятый.
Дан не ответил.
— Ты слишком увлекся.
Дан посмотрел на его сумрачное лицо, и ему захотелось объяснить.
— Я не увлекся. То есть, может быть, немного… Видишь ли, я никогда не встречал подобной женщины. Она такая… Ну удивительно мягкая, нежная, женственная… И в то же время страстная…
— Ты объясняешь это мне? — спросил Маран с иронией. — Дверь! — добавил он, Дан повернул голову и увидел вошедшего Поэта.
Тот послушно закрыл неплотно притворенную створку, прошел к дивану и сел. Маран продолжал стоять, глядя на Дана в упор. Потом негромко сказал:
— Я немало размышлял над своим отношением к Наи. Или, если хочешь, над нашим с ней отношением друг к другу, ее ведь зеркальное отражение моего. Но я буду говорить о себе. Да, она та женщина, которая подходит мне по всем статьям. По всем. Без исключения. Но это не объясняет той силы, с которой меня влечет к ней. Это нечто иррациональное.
— Любовь всегда иррациональна, — заметил Поэт.
— В такой мере? Разве от любви теряют контроль? Мы с тобой на одной ступени, знаем и умеем одно и то же, на всех уроках старого Титы были вдвоем. Разве он когда-нибудь говорил, что любовь может сбить контроль? Я этого не слышал. Напомни мне, если я забыл.
— Нет, — сказал Поэт. — Насчет контроля — нет.
— Нет. Это не укладывается ни в какие рамки. Это неодолимо. И неутолимо. Это уносит, и сопротивляться невозможно. Я пытался понять и как будто понял. Дело в разнице миров. Мы с ней сплошное открытие друг друга.
— Но не в постели же, — возразил Дан.
— Там тоже. Не меньше. Нет, больше. Ведь именно в этой сфере мы отличаемся особенно. Разные модели отношений, соответственно, другой менталитет, поведение. В ней гены тысяч поколений, которые совершенно иначе чувствовали и понимали все, что касается любви. Это содержится в подсознании, то и дело прорывается и зачаровывает… Дан, ты понимаешь, почему я говорю с тобой о столь интимных вещах? Будь осторожен! Тем более с Нилой. Это опасно вдвойне.
— Почему вдвойне?
— Да потому что она весьма обольстительная женщина. И знает толк в том, что ты называешь сексом. Я не раз думал в свое время, что когда она найдет мужчину по себе, он станет ее обожать. Однако, извини, этим мужчиной не можешь быть ты!
— Но я… У меня и в мыслях нет…
— В мыслях нет? Ты до сих пор не спросил меня о письме.
— Каком письме?
— Каком письме! Поэт, ты только посмотри на него! Разве могла Наи не привезти тебе письмо от Ники?
Дан почувствовал, что краснеет.
Маран удрученно покачал головой.
— Это хуже, чем я думал, — сказал он. — Дан, остановись, пока не поздно. Остановись, иначе… Иначе я тебя остановлю. Я отошлю тебя на Землю!
— Как это? — пробормотал Дан растерянно.
— Так. Ты забыл, что находишься в моем подчинении? Отошлю, и все.
Дан не выдержал.
— Да почему ты, в конце концов, вмешиваешься?! — возмутился он. — Это тебя не касается!
— Касается! Во всем ведь виноват я.
— При чем тут ты? Ну не послал бы ты ее за мной ухаживать, я встретил бы ее чуть позже здесь…
— Я не об этом, — сказал Маран мрачно.
— О чем же?
— Не вынуждай меня говорить о таких вещах, мне и без того неловко, я уже вывернулся перед тобой наизнанку!
— Но я, правда, не понимаю…
— Он действительно не понимает, Маран, — вступился за Дана Поэт. — Надо объяснить ему. — И, поскольку Маран не ответил, он повернулся к Дану.
— Видишь ли, Дан, — сказал он мягко, — ты забыл о специфике нашей второй культуры. Помнишь, я говорил, что женщина созревает в тени мужчины? И какова она, во многом зависит, так сказать, от того, кто отбрасывает эту тень…
Маран остановил его нетерпеливым жестом.
— Оставь, я сам скажу. Пойми, Дан, эта женщина — мое творение. Водоворот, который тебя затягивает, создал я. И я не могу стоять и смотреть, как ты тонешь… — Он подошел, присел на угол стола напротив Дана и заглянул ему в глаза. — Она тебе не пара, Дан, — сказал он тихо. — Не пара, понимаешь? Я не об интеллекте говорю и прочем подобном, а именно о том, что тебя к ней влечет.
— Откуда ты знаешь? — спросил Дан.
— Великий Создатель! Я знаю о ней все. Я могу описать тебе каждое ее движение. Она хороша. Для большинства мужчин она мечта. Но не для тебя. Ты способен на большее.
— Ну да! Меня еле хватает на то, чтобы…
— Это сейчас. Пока. Но ты отнюдь еще не дошел до своего предела. А она дошла. Ты обгонишь ее. Поверь мне. Я знаю, что говорю. Поверь и прекрати эти отношения, пока не очень завяз. Пока твое влечение к ней не поднялось из второй сферы вверх и не захватило душу. Ты ведь вырос с иным пониманием этой стороны жизни и не умеешь сопротивляться. Пойми, если ты завязнешь, а потом осознаешь… а это случится неизбежно, если ты продолжишь заниматься кевзе… осознаешь, что она не твоя женщина, это будет самая настоящая трагедия. Прекрати. Так будет лучше и для нее. Прекратишь?
Дан упрямо молчал. Маран, который прекрасно распознавал моменты, когда он вроде бы не возражал, но упирался намертво, вздохнул, встал и отошел. Сел за свой стол, взял пачку бумаг, стал рассеянно перебирать, но через минуту снова бросил их на стол.
— Ну что ты прикажешь делать с таким упрямцем? — с досадой спросил он Поэта.
Поэт в задумчивости крутил в пальцах карандаш, который машинально взял со столика перед диваном.
— Видишь ли, Дан… — сказал он не очень решительно, потом повернулся к Марану. — Только ты не вмешивайся, ладно?
Тот хмуро кивнул.
— Тебе будет не слишком приятно это слышать, — предупредил Поэт Дана. Он положил карандаш, откинулся на спинку дивана и вперил в Дана испытующий взгляд. — Итак. В последнее время я, как тебе известно, часто тут бывал и имел возможность наблюдать… А я довольно наблюдателен для человека моих занятий.
— Знаю, — буркнул Дан.
— Знаешь. Это облегчает дело. Значит, ты мне поверишь. Так вот, ты полагаешь, что нравишься Ниле. Впрочем, ты ей нравишься, отрицать не буду. Но главное, что ею движет, не это.
— А что? — спросил Дан, уже догадываясь.
— Разве ты не знаешь женщин? Подобным образом они частенько пытаются кому-то что-то доказать. Что, в общем-то, абсурдно. Нелогично. Но для женщины логика — понятие пустое. Ты понял, или мне продолжать?
— Продолжай, — сказал Дан упрямо.
Поэт вздохнул.
— Ты хочешь, чтобы я назвал действующие лица по именам? Изволь. Нила спит с тобой, конечно, и потому, что это доставляет ей удовольствие, но главным образом ради того, чтобы доставить неудовольствие Марану. То есть она воображает, что этим может доставить ему неудовольствие.
— Хочешь сказать, что она его любит? — спросил Дан тихо.
— Ну совсем уж так я бы не сказал. У вас на Земле — да, она его любила бы. Но у нас срабатывают факторы, которые… Тебе ведь известно, на каком фундаменте у нас строятся отношения между мужчиной и женщиной. Лучшее, что может дать нам жизнь — достижение гармонии, и мы знаем это чуть ли не с рождения. И все рассматриваем через эту призму. Что для гармонии необходимо, тебе тоже известно. Одинаковый предел. С этой точки зрения отпадают не только те, у кого предел ниже, но и те, у кого он выше. Главные искатели у нас женщины. Они пробуют, убеждаются, что нашли или не нашли равного себе партнера, и, если нет, ищут дальше. Опытные понимают сразу, неопытным нужно время. Но поняв, они меняют партнера. Как правило. Во всяком случае, даже сохраняя его до срока, перестают связывать с ним надежды. Потому что подобное несоответствие непреодолимо. Оно, как сказали бы у вас на Земле, обусловлено генетически. Бороться бессмысленно, и это мы тоже знаем с детства. И не боремся. Так что любовь в земном понимании — люблю, несмотря ни на что! — у нас редкость. Встречаются иногда безумцы, которые стремятся к мужчине или женщине не по своим данным, но это страсти обреченные. Вот Лана, по-моему, была из таких. А Нила нет. Если говорить конкретно, она достаточно умна, чтобы видеть разницу, и не безумна, чтобы ее игнорировать. И вела она себя соответственно. Она присматривалась к мужчинам и даже более того… Не так ли? — спросил он Марана. — Не знаю, правда, как в первое время, я ведь с ней познакомился только в эпоху Малого дворца…
— Так. И в первое время тоже.
— Словом, о любви в земном понимании говорить не приходится. Но по торенским меркам… Если б он был ей безразличен, она прекратила бы свои отношения с ним. Я имею в виду, этот их аспект. Потому что женщины, способные достаточно тонко чувствовать, рано или поздно осознают, что они лишь потребляют, будучи не в состоянии воздать или отдарить, не знаю, как сказать. Сколько им не ври, что они тебя устраивают, все равно они рано или поздно догадываются. И порывают. А если нет, значит, им легче переживать унижение подобных неравных отношений, чем их прекратить.
— По-моему, ты слишком усложняешь, — сказал Маран недовольно. — Она и искала, и пробовала, перебрала массу партнеров, я не мешал ей в этом, как и она не мешала мне, и никаких таких заскоков… Не думаю, что для нее это значило больше, чем для меня, в конце концов, в подобных отношениях нет ничего особенного, так, приятное дополнение к товарищеским, если их что-то отличало от прочих, то лишь относительное постоянство, и то в силу обстоятельств, а не… Я просто не знаю, что за муха ее вдруг укусила.
— Я знаю. Ты ошибаешься. Тебе только кажется, что для нее это было тем же, что для тебя. Обычное заблуждение мужчины. А насчет мухи… Ее утешало то, что для тебя все женщины одинаковы. Пусть не она, но и никакая другая… И вдруг она узнала, что ты женился. Зная тебя, она сразу поняла, что это возможно только в одном случае. И в ней все всколыхнулось. Зависть, ревность, обида на судьбу… Это требовало выхода. Конечно, она могла бы, так сказать, «одолжить» тебя у жены, я думаю, ты не сумел бы сказать ей «нет»?
Маран молча покачал головой.
— Но она натура тонкая и понимает, что это было бы по обязанности. Без желания. С внутренней злостью. И она не стала этого… вымогать. Но решила напомнить тебе, что привлекательна, обольстительна… хоть и знает, что это бессмысленно… Не переживай, Дан. Она все-таки взялась не за меня, допустим, или за Мита с Сантой, которые тут маячат день-деньской, а за тебя, то есть ты ей нравишься. Но ты лицо не главное. Зачем тебе быть средством или орудием? Возьми себя в руки. Выбрось это из головы. У тебя замечательная жена…
Дан судорожно вздохнул.
— Я понимаю, у Ники нет тех навыков, земные женщины не ведают о существовании омутов, куда так приятно прыгать вниз головой. Но ведь не она в этом виновата.
— В конце концов, — сказал Маран, — ты у нее в долгу. Ты сам говорил, что она сделала тебя мужчиной. Так сделай теперь из нее женщину, черт возьми!
Дан продолжал молчать, но внутри, про себя, сдался, и Маран это понял, не стал больше ничего говорить, а взялся за свои бумаги.
— А что я Ниле скажу? — спросил Дан, намолчавшись.
Маран и Поэт переглянулись.
Послышался звонок, Маран машинально нажал на клавишу, и Нила сообщила:
— Пришли из визора. Впустить?
При звуке ее голоса Дан залился краской, Маран посмотрел на него, огорченно покачал головой, бросил:
— Через три минуты, — выключил селектор и снова повернулся к Поэту.
Тот развел руками.
— Ладно, — сказал Маран, — я беру это на себя. Идите к Наи, я обещал ей привести вас на завтрак. Я подойду через полчаса.
Наи оказалась не одна, в углу дивана пристроился Олбрайт со своей минеральной, на сей раз он топил, так сказать, в стакане не волнение, а восхищение, даже изумление, во всяком случае, взгляд, которым он проводил поднявшуюся при виде гостей с места Наи, выражал нечто в этом роде.
Наи встретила Поэта и Дана в центре комнаты и сказала, протягивая руки, одну Дану, другую Поэту:
— Вы так быстро вчера сбежали, что я не успела с вами поздороваться.
— Мы предпочли ретироваться через дверь, — возразил Поэт, перехватывая обе ее руки и целуя сначала одну, потом другую, — пока Маран не выкинул нас в окно.
— Маран скорее выкинет меня, чем тебя, — засмеялась она.
— Нет, тут ты ошибаешься, — сказал Поэт серьезно. — Он к тебе приговорен.
— А к тебе разве нет? — так же серьезно ответила она.
Они смотрели друг на друга с полным пониманием, и Дан подумал с легкой завистью, что у Поэта редкостный дар моментально находить общий язык с женщинами и при том в разных плоскостях или в разного рода ситуациях: легко и непринужденно, почти, как Маран тогда, в Дернии — но внешностью Марана не обладая, он отыскивал себе подружек на ночь даже на Земле, где установки совершенно иные, и он же запросто наладил доверительно-дружеские отношения с Наи точно так же, как в свое время с Никой, чего Дан долго не мог переварить, ревновал и злился, не подозревая еще, насколько скрупулезно Поэт придерживается тех же правил, что Маран, кодекса кевзэ, если уж быть точным, который позволяет сколько угодно меняться случайными партнершами, но абсолютно не допускает даже коснуться возлюбленной друга… правда, когда они с Никой только попали в Бакну, ни о какой дружбе с Поэтом речи, конечно, не было, наверно, сработало чувство гостеприимства или нечто схожее… С Наи Поэт подружился еще быстрее, он ведь и общался с ней всего месяца полтора или чуть больше, правда, Маран, естественно, не думал ревновать или ставить какие-то препоны, наоборот, да и сама Наи… Она удивительно быстро поняла характер Марана и, в отличие от многих других женщин, которые пытаются оторвать любимого человека от прочих дорогих ему людей, сосредоточить все его привязанности на себе одной и, в итоге, превращают свою и его жизнь в поле боя, открыла для этих людей дом и душу, что Дан знал по себе…
— Пожалуй, и ко мне, — сказал Поэт наконец. — Да и к Дану, наверно, уже тоже…
Произнеся имя Дана, он выпустил руки Наи, и дал ей повернуться к Дану.
— Я привезла тебе письмо, — сказала она. — А тебя все нет.
Она смотрела пристально, и взгляд у нее был почти такой же проницательный, как у Марана, Дан похолодел при мысли, что она может догадаться, но она, если даже что-то и заподозрила, не выдала этого, а взяла со стола лежавший наготове конверт и подала его Дану. Он извлек несколько листков с убористым текстом — Ника знала, что ему нравятся обычные письма, на бумаге — начал читать, потом извинился и прошел в соседнюю, пока еще свою комнату.
И только читая письмо Ники, он понял, насколько глубоко завяз. Он читал и не чувствовал обычного радостного оживления, ее ласковые слова не вызывали в нем отклика, и ему стало страшновато. Ну что, друг Дан, ты все хотел узнать, что такое торенская эротика? Теперь ты знаешь. Это бездна. И если Маран тебя не вытащит, ты погиб… Именно так. Он не представлял себе, как скажет Ниле: «Нет, я больше не хочу», а иначе быть не могло, потому что она сама установила правила — и правила были бакнианские, предлагала она… собственно, и начала она, а ему это льстило, ему нравилось, что он вступил в отношения бакнианского толка, это было необычно и интересно, он вовсе не ощущал унижения, как ему раньше представлялось, от того, что выбрал не он, а выбрали его, наоборот, даже испытывал некую гордость. И совсем уж не думал он о том, что это не просто познавательное и приятное погружение в интимную жизнь другой цивилизации, а серьезное увлечение, еще утром, когда Маран неожиданно атаковал его, казалось, неуязвимые позиции, он воображал себе, что ничего особенного не происходит, повторявшиеся чуть ли не через день свидания с Нилой словно проскакивали мимо его сознания, Маран раньше и лучше него понял смысл его «невинного» приключения…
Он читал и перечитывал письмо минут сорок, наконец оторвался и вышел к остальным.
Марана еще не было, хотя обещанные полчаса давно прошли, Поэт даже озабоченно поглядывал на часы и шепнул Дану вроде бы шутливо, но на самом деле с беспокойством:
— Надеюсь, она не потребовала с него выкуп.
И Дан вдобавок ко всем прочим своим спутанным чувствам ощутил чуть ли не ревность, правда, подавил ее сразу, будучи уверен, что на такое уж Нила неспособна… И вообще, может, Поэт ошибается, она давно забыла то, что у нее было с Мараном, все-таки два года прошло… нет, ничего она не забыла! И ведь вначале, когда она рассказывала ему свою историю, он отлично все понимал, как же потом он позволил себе это понимание утратить и тешиться всякими нелепыми иллюзиями…
Маран открыл входную дверь почти неслышно, но Наи сразу вскочила и выскользнула в коридор. У Дана снова возникло ощущение, что она летит по воздуху, он даже подумал вначале не «вскочила», а «взлетела», и конечно, они задержались в прихожей, он тут же представил себе, как Наи подлетает к Марану, а тот подхватывает ее, приподнимает и прижимает к себе, вспомнил, как Маран говорил о неодолимом притяжении, и ему стало обидно, сам, небось, не собирается отказываться от своей Наи, а у него, Дана, отобрал Нилу, решил и отобрал, как будто имеет на это право!
Удивительно, но Поэт словно услышал его мысль.
— Маран имеет право так себя вести, — тихо сказал он, когда Олбрайт вслед за наконец появившимися Мараном и Наи прошел в соседнюю комнату, где был накрыт стол. — Ты ведь сам выбрал его в наставники. По законам кевзэ ты обязан его слушаться в подобных вопросах. И вообще… Знаешь, Дан, сегодня я на минуту пожалел, что когда-то не отбил у тебя Нику!
Он сердито встал и направился в столовую.
Ошеломленный его высказыванием Дан еще некоторое время сидел без движения, и только когда Наи пришла за ним, поднялся и присоединился к остальным. Впрочем, аппетита у него не было, он что-то вяло жевал и пытался перехватить взгляд Марана, чтобы понять, как там, с Нилой. Но Маран смотрел на Наи. Он и вовсе не ел, а сидел, подперев щеку рукой, и смотрел на Наи почти так же, как в тот давний вечер перед отлетом на Палевую в маленьком, занавешенном виноградными листьями и кистями дворике Железного Тиграна. И молчал, как и в тот вечер. Говорили, в основном, Олбрайт с Поэтом, обсуждали результаты референдума и дальнейшие шаги, которые, по их мнению, следовало предпринять. Предпринять, разумеется, Марану. Но Маран ни словом не среагировал на их инициативы, и заговорил лишь тогда, когда Олбрайт прямо обратился к нему, спросив о его дальнейших планах насчет места жительства.
— Если хочешь остаться тут, оставайся, я буду только рад, — сказал Олбрайт. — По крайней мере, до выборов. Потом так или иначе придется оборудовать президентскую резиденцию.
— Об этом пусть думает тот, кого выберут президентом, — возразил Маран безразлично.
— Какой еще «тот»? — удивился Олбрайт. — Не кокетничай. Вот у тебя уже и Первая леди здесь. Да еще такая обворожительная…
— Ты хочешь быть Первой леди? — спросил серьезно Маран у Наи, и она ответила, смеясь:
— Я хочу быть единственной леди. Первая или последняя — это все равно.
— Мы останемся здесь, — решил Маран. — Чтобы моя единственная леди была в безопасности. Конечно, охотнее всего я отослал бы ее обратно…
— Отошли, — сказала Наи лукаво.
— Не могу. Не хватает силы воли. Не звать — еще кое-как хватало, но отослать — нет. Хотя ты меня выбиваешь из колеи, леди. Утром я собрался обдумать письма, которые мне сегодня предстоит написать, а вместо этого сочинил план романа.
— О чем роман? — спросил Олбрайт.
— О том, как людей принудили быть лучше, чем они есть, и что из этого вышло.
— Так это утопия?
— Нет, Дик. Это трагедия.
— Да? Ну что ж, пиши, посмотрим, что получится.
— Ничего не получится, — вздохнул Маран. — Некогда. Кто письма писать будет?
— Что за письма? — спросил Поэт.
— Торговые. Я заделался заправским торговцем, Поэт. Никогда в жизни я не получал такой прибыли от маленькой операции. Я имею в виду поездку в Крепость за Диком. Сначала вступил в сделку с Лайвой. Теперь собираюсь содрать за это же выкуп с Земли. Собственно, один уже содрал. Дезактиваторы. Но аппетит у меня только вырос. Хочу и второй.
— Какой?
— Советников. Юристов и экономистов.
— Ловко, — одобрил Поэт.
— Ну! Дик оказался сущим кладом.
— Польщен, — сказал Олбрайт, вставая. — Спасибо за завтрак. Так я оставляю за тобой эти три комнаты. Хватит?
— Конечно. А Дану, значит?..
— Дану уже приготовили соседние апартаменты. Там две комнаты.
— Это хорошо, — сказал Маран. — А то он тоже соскучился по жене. Я думаю, скоро приедет и Ника.
— Отличная идея, — кивнул Олбрайт. — Конечно, надо ее вызвать. Я и сам подумываю, не выписать ли мне свою. Хотя бы на время.
Когда он вышел, Дан посмотрел на Марана почти с ужасом.
— Иди, — сказал Маран сурово. — Пиши Нике письмо. Почту надо сдать после полудня. Ступай.
— Но я…
— Дан! Не хочешь же ты, чтобы я сам написал ей?
— Тиран, — сказал Дан. — Деспот. Диктатор.
Маран развел руками.
— Уж какой есть…
Маран пришел тогда, когда отчаявшийся Дан после почти двухчасовых бесплодных попыток стер очередной четвертый или пятый вариант и в сердцах стукнул кулаком по клавиатуре — диктовать он не любил, писал, как правило, сам, но на сей раз испробовал и то, и другое, однако без толку. Он сидел в предоставленной ему новой квартире, куда удалился, обиженный очередным бесцеремонным вмешательством в свою личную жизнь, и, когда в дверь постучали, даже не хотел впускать гостя, но потом все же открыл, правда, не вставая с места, а воспользовавшись пультом.
Маран прошел в комнату и сел напротив Дана.
— Написал? — спросил он, и Дан ответил хоть и чуть смущенно, но с долей агрессивности:
— Не могу. Не получается.
— Дан, — сказал Маран грустно. — Я понимаю, ты обижен и даже зол на меня за то, что я грубо прервал твое путешествие в страну наслаждений, влез в твои личные дела и диктую тебе правила поведения. Ты считаешь, что у меня нет никакого права вмешиваться, и это, в сущности, верно. Я не хочу повторять свои аргументы, напомню лишь, как ты нервничал на Эдуре, боясь за мои отношения с Наи, хотя та ситуация совсем не походила на эту, Наи ничего не грозило, но ты все равно волновался. Что ж странного в том, что меня беспокоит твое счастье? Тем более, что я отлично знаю, в ком и в чем оно. Еще года полтора, ну два, и сегодняшние скромные удовольствия, за которые ты так цепляешься, покажутся тебе ничтожными… Впрочем, я пришел к тебе не с этим. В конце концов, ты взрослый человек, имеешь право сам выбирать себе судьбу, да даже развестись и жениться на другой, если тебе угодно…
— Ты с ума сошел! — возмутился Дан. — Я никогда…
— Я рад, — остановил его Маран. — Это так, гипотетически. Как бы то ни было. Ты назвал меня тираном и деспотом. Я подумал и осознал, что действительно не имею права навязывать тебе свое понимание дел. И я не хочу лишиться твоей дружбы. Невозможно ведь питать дружеские чувства к человеку, который тебя тиранит. Словом, решай сам. Я больше вмешиваться не буду. Хоть я и уговорил Нилу оставить тебя в покое, но это не значит, что ты не можешь все переиграть. Так что поступай, как знаешь.
Он встал и хотел уйти, но Дан схватил его за руку и удержал.
— Погоди! Сядь. Я не хочу… Не хочу переигрывать. Я ведь тоже подумал. Конечно, ты прав. Просто получилось как-то неожиданно, я не был готов к такому разговору… Понимаешь, все шло тихо, незаметно, я сам совершенно не представлял, насколько втянулся в эту историю.
— Я опять-таки виноват, — сказал Маран. — Я должен был тебя предупредить. Я ведь тоже многого не представлял. Мне только казалось, что я представляю. В сущности, я по-настоящему осознал положение вещей только, когда ты меня спровоцировал на просмотр тех порнофильмов. Помнишь, на астролете? Когда ты стал проситься ко мне в ученики… В достоверности или полноценности литературных описаний все-таки можно сомневаться. А тут уже… Впрочем, нет, даже не тогда, во всяком случае, не вполне. Окончательно до меня дошло только на Эдуре, когда я смог сравнить бедную Олинию с бакнианскими женщинами. Я сразу подумал, что ваше погружение в нашу вторую сферу может вызвать настоящее головокружение. Но мне и в голову не приходило, что после стольких лет… Ты же жил тут один почти целый год, и ничего.
— Что-то ты опять мухлюешь, — сказал Дан. — Книги, кино… Олиниа… Почему Олиниа? Почему не Наи? Я не говорю об Индире… Впрочем, я так я и не понял, было у тебя с Индирой или нет?
Маран не выдержал и рассмеялся.
— Ох, Дан! Далась тебе эта Индира. Я вижу, ты будешь спрашивать меня о ней до конца жизни. Или пока не получишь ответа. Ну было, было. Пару раз. Только составить на этой основе связное представление я не мог, не забудь, я был больной, полумертвый и почти ни на что не годный. Так, на уровне среднего землянина. Ты же понимаешь, в противном случае…
— В противном случае она так легко от тебя не отказалась бы. Да, конечно. Хотя я все равно удивляюсь…
— Я и сам не особо рвался. Может, и вообще не стал бы… если б она не начала первая. Ты угадал тогда — в основном, это действительно было любопытство. А так это не мой тип. По-моему, высокие женщины привлекательны для слабых натур, подсознательно ищущих опеки, а меня всегда тянуло к маленьким и беззащитным. Женщинам, которых можно носить на руках, как говорит Поэт. Так что вот тебе вся правда насчет Индиры. Как на духу. Было. Коротко, мимолетно и малоинформативно.
— Ладно, а Наи?
— Наи не в счет. С Наи мы начали с чистого листа.
— Как это? Хочешь сказать, у нее до тебя никого не было?
— Ничего такого я сказать не хочу. Ей же не пятнадцать лет, а тридцать. Но заставить женщину забыть о прошлом несложно, тем более, когда она сама этого хочет. Ладно, хватит об этом. Значит, письмо ты написать не сумел.
— Нет. Сейчас не могу. Она догадается.
— Но ты хочешь, чтобы она приехала?
Дан подумал.
— Да, — сказал он твердо.
— Ладно. Тогда я сам напишу. Придумаю что-нибудь. Ну услал я тебя куда-то по делу… Ты согласен?
— Конечно.
— Значит, договорились. Тогда, с твоего разрешения, закроем эту тему и перейдем к другой, менее щекотливой.
Маран вынул из кармана и положил на стол кристалл, потом извлек сложенный вчетверо листок, и развернул его. На листке оказался не очень длинный текст. Маран передал бумагу Дану.
— От шефа, — сказал он.
Дан взял письмо, взглянул.
— Но это тебе.
— Неважно. Это не любовное письмо, — возразил Маран. — Читай, не разводи церемоний.
Дан хмыкнул и стал читать.
«Не удивляйся моей краткости, писать длинно времени не было, Наи, как всегда, поставила меня перед фактом. Спасибо тебе за Олбрайта. Посылаю перевод книг, которые вы засняли в хранилище Астина. К сожалению, это не научная или учебная литература, а художественная. Что, кажется, касается и рукописи. Впрочем, я еще не читал, мне передали материал сегодня утром. Однако ребята из лаборатории отметили одну интересную деталь. В тексте первой книги упоминается название планеты, видимо, той, где вы побывали. Не просто Эдура, а Новая Эдура. Тебе это несомненно даст пищу для размышлений. Атлас в работе, дошли до половины, знакомых планет пока нет, кроме Торены, конечно. Сообщи мне о своих планах. Желаю успеха.
PS. Получили результаты генетического анализа периценцев. Все, как мы думали.»
Под письмом была четкая, красивая подпись с длинным росчерком.
— Значит, с Периценой прояснилось, — сказал Дан, возвращая письмо Марану. — Впрочем, этого следовало ожидать.
— Само собой. А как тебе насчет Эдуры?
— А тебе?
— Особого потрясения у меня это открытие не вызывает, — сказал Маран. — Мы ведь такой вариант рассматривали.
— Еще одна колония? Да, но где тогда сама Эдура? Все-таки Земля?
— Надеюсь, что нет. Ведь тогда придется думать, что она прошла уже минимум один виток.
— Но не обязательно же, чтобы на ней произошло то же, что на Эдуре. Новой Эдуре.
— А что?
— Потоп. Землетрясение. Мало ли!.. Атлантида.
— Ладно, поглядим. Слушай, Дан, мне, сам знаешь, некогда. Возьми кристалл и прочти. Найдешь еще что-то интересное, скажешь. Ладно?
— Ладно.
Маран встал.
— Я хотел бы… — проговорил он, запнулся, помолчал и начал снова: — Пойду напишу Нике и отошлю почту. А потом… Дан, скажу тебе честно, я хочу сегодня… Побыть с Наи. Выключить все радио и телефоны и запереть двери. Никому не говори, что я дома, ладно? Но если вдруг, не дай бог, произойдет нечто чрезвычайное, ты знаешь, где я, и у тебя есть «ком». Хорошо?
— Конечно, — сказал Дан. — Иди. — И добавил по собственной инициативе: — За меня не беспокойся. Никуда не выйду, займусь чтением. — И когда Маран уже нетерпеливо пошел к двери, крикнул вдогонку: — Спасибо.
Хотя шеф, а вернее, программисты, занимавшиеся переводом, причислили переснятую Даном рукопись к художественной литературе, он начал именно с нее. Впечатление от текста у него осталось двойственное, и вправду похоже на научно-фантастический рассказ, каких он прочел немало, но в то же время… Пробежав эти несколько страничек до конца, он вернулся к началу и перечел их, уже внимательно, еще раз. Заглавия не было. И велось повествование от третьего лица, нетипично для воспоминаний…
— Амиа! Амиа! Кто-нибудь видел Амиа? Нет?
Он проталкивался сквозь толпу, лихорадочно вглядываясь в неподвижные, словно деревянные, лица женщин и никого не узнавая.
— Амиа!
Его голос звучал неприлично громко в вязкой тишине, неправдоподобной, невероятной, казалось, можно расслышать дыхание каждой из судорожно прижимавших к себе детей, иногда сумки или другие вещи беженок, лишь изредка в нее врывался плач какого-нибудь перепуганного малыша, да и тот сразу затихал.
— Амиа!
Одна за другой они торопливо поднимались по узкому трапу, чуть наклонялись перед тем, как скользнуть в люк, и исчезали в корабле, почти никто не задерживался, чтобы окинуть в последний раз взглядом родной мир, собственно, смотреть было не на что, гигантским костром горел недальний город, освещая темное небо над собой, а более ничего, ни одного огонька, невысокие постройки космопорта сливались с холмами, окружавшими посадочное поле, в один низкий бесформенный вал.
— Амиа!
Он увидел смутно знакомое лицо, метнулся в ту сторону, но женщина только покачала головой. Он вернулся к трапу, протиснулся внутрь, может, она успела пройти через один люк, пока он искал ее у другого? Коридор был полон людей, он пробился в рубку, заорал в интерком:
— Амиа! Если ты здесь, отзовись! Амиа!
Он ждал, стискивая от нетерпения кулаки, ответа не было, потом в рубку просунулась голова подростка.
— Она осталась дома, — сообщил он ломким голосом, — моя мама говорит, она осталась дома.
Стин застыл. Дома? Почему? Ведь была тревога, по всем видам связи, выла и сирена, она не могла не слышать… Или могла?
— Я схожу за ней, — торопливо сказал он капитану.
Тот покачал головой.
— Но…
Капитан положил ему на плечо руку и мягко, но властно повернул к одному из сегментов экрана, опоясывавшего рубку. На севере полыхало новое зарево, совсем недалеко в небо взметнулся белый, отливающий голубизной луч, стал вертикально… точь-в-точь памятник Первым… он машинально скользнул мысленным взором по серебряной, словно светившейся изнутри поверхности указующего в небо обелиска сверху вниз, к странным изваяниям у основания… луч качнулся и упал, и сразу же из земли выросла стена огня… Наверняка и памятника уже нет, обратился в пыль, прах, пар, подумал он отчужденно и опомнился.
— Ждать больше нельзя, — сказал капитан отрывисто. — В любой момент могут ударить по космодрому.
Стин зажмурился. Амиа… Он словно увидел тонкую гибкую фигуру, скользящую по песку у кромки прибоя… Бронзовая от загара кожа, пепельные волосы, текущие крутыми волнами по чуть вогнутой спине, синие раскосые глаза… Нет, невозможно!
— Я остаюсь, — сказал он и без паузы двинулся к выходу.
— Стин!
Вскочил Лагар, штурман, дружба длиной в полжизни, пройденные вместе миры и годы…
Капитан предостерегающе поднял руку, Стин понял, он остаться мог, но Лагара заменить было некем, без него космолет до места назначения не довести. Понял и Лагар, остановился, Стин вернулся к нему, обнял…
— Прощайте, — сказал он суховато.
Взгляд упал на маленькую, в ладонь, синюю книжечку, лежавшую на пульте.
— Я возьму это, — добавил он. — На память.
Он сунул книжечку во внутренний карман и, не задерживаясь больше, вышел в коридор.
— У тебя три минуты, — бросил капитан вдогонку, он лишь кивнул на ходу.
Люди в коридоре прижимались к стенам, чтобы его пропустить, идти им было некуда, каюты забиты, большинству придется спать прямо на обтянутом мягким пластиком полу…
Он выскочил на трап, спрыгнул на землю и побежал, отметив машинально шелест, с которым за его спиной закрылся люк.
Три минуты. Немного! Он несся по полю во весь дух, проскочил между брошенными прямо в стартовой зоне ненужными уже сервисными механизмами, промчался по полукруглой площадке перед главным зданием порта, до входа не добежал и инстинктивно упал на бетонное покрытие лицом вниз, зажав ладонями уши. Прокатился гул, он выждал пару минут, перевернулся на спину и успел увидеть, не слегка приплюснутое серебряное полушарие, но лишь стремительно падавшую в небо звезду.
Он снова побежал, поселок космолетчиков лежал в низине, карабкаясь окраинами на холмы, некоторые строения стояли на плоских удлиненных вершинах, как и его дом, маленький, одноэтажный, четыре комнаты, терраса, кухня, он купил его до того, как встретил Амиа… Амиа…
Он спустился вниз к центру поселка, снова поднялся, теперь уже на обращенный южной стороной к морю холм, свернул в сторону, потом еще, на несколько мгновений оказался лицом к зданиям космопорта, и как раз тогда в небо поднялся очередной луч, длинный, сверкавший, словно отточенное лезвие, опустился, пронесся над землей, срезав, казалось, с ее поверхности постройки, деревья, холмы, и погас, оставив после себя красную, раскаленную гладь… Его передернуло, он отвернулся и отворил калитку в решетчатой изгороди из металла, выкрашенного в серебристый, как покрытие космолета, цвет… Амиа была на террасе, сидела на скамейке у перил, глядя на бархатно-черное море.
— Почему? — спросил он еще издали, задыхаясь от долгого бега. — Почему ты не пришла? Не слышала объявлений? Но ведь все вокруг…
— Слышала, — прервала она его речь короткой репликой.
— Но почему?!
Она повернулась к нему, посмотрела снизу вверх, в красноватом свете, постепенно заполнявшем небосвод, он увидел спокойное лицо.
— У меня… У нас будет ребенок, Стин, — сказала она медленно. — Я не хотела, чтобы он родился в космической пустыне.
— Пустыне? Дурочка. Какая же ты дурочка, Амиа! — сказал он горько. — Там, куда они полетели, есть небо и море, два материка, много-много прекрасных лесов и даже кое-какая мелкая живность. А пустыня… Пустыня будет тут.
Она проследила за его взглядом.
— Город и космопорт сгорели, — сказала она тихо. — Может, они не тронут поселок. Пустой поселок, чем он им мешает…
Он безнадежно махнул рукой и перегнулся через перила.
— Лодка, — шепнул он вдруг. — Смотри, там, у берега.
— Это же чужая.
— Ох, Амиа… Чужая! Хозяева… — Он ткнул пальцем вверх. — Они не вернутся. Никогда. Тут теперь все наше. Собирай вещи. Только поменьше и быстро. Главное, чтобы были вода и поесть…
— Но…
Еще одни луч чиркнул по небу совсем близко, занялись дома на дальней окраине поселка, Амиа опрометью кинулась к двери, он схватил ее за руку, удержал.
— Не надо. Поздно.
— У меня готова сумка. Я собрала, сначала хотела идти, потом…
Они торопливо спускались по склону, спотыкаясь о торчавшие из земли корни, лестница была чуть дальше, через два дома, а тут просто тропинка, незаметная, полупротоптанная, иногда Амиа ленилась идти кругом и спускалась на пляж прямо со двора…
Он проверил мотор, потом задумался. Попробовать плыть вдоль материка? Бессмысленно. Если вспомнить картину, на которую им довелось смотреть из пространства перед посадкой… Посадкой! Горше нет — вернуться домой и увидеть такое… Острова? Ближайшие отпадают, дальние… Обойти мыс и через пролив?.. К врагу?.. Он саркастически усмехнулся… Все умирают одинаково, свои и чужие, а трупы в современном мире не различишь даже по одежде… И однако там наверняка не лучше… Что же остается? Видимо, только… Дальняя Земля? Можно ли? А почему нет? Он поспешно набрал код, запустил автомат и задал курс, потом оглянулся, Амиа сидела на корме, прямая и строгая, неподвижный взгляд устремлен, случайно или намеренно, но именно туда, куда им предстояло плыть два дня, три, как повезет… Если повезет… А дальше? Он горько вздохнул, представив себе свою каюту, рубку, где мог бы в эту самую минуту нести вахту, трудную, конечно, но полегче здешней. Что ж, он собирался начинать с нуля там. Начнет тут. Если повезет. Он отдал команду, и лодка, описав крутой вираж, понеслась вперед.
Да, действительно… Человек, никогда не выглядывавший за пределы Земли или даже Солнечной, должен был воспринять эту историю именно как рассказ, но он, Дан, видевший своими глазами оплавленные материки Эдуры и тот самый спасительный берег… к тому же скупые описания в рукописи были во многом схожи с картинами, которые он себе невольно представлял… пусть это рассказ, но написан он если не очевидцем, то тем, кто жил ко времени крушения Эдуры близко, очень близко…
Он закрыл файл и перешел к первой из больших вещей. Стал читать почти нехотя… И сразу увлекся. Настолько, что нашел чистую бумагу, включил принтер, сделал распечатку и устроился с ней в кресле у окна.
Он читал текст не бегло, как обычно поступал с рабочими материалами, останавливаясь лишь на тех местах, которые представляли интерес, а медленно, вдумчиво, как земных классиков или роман Мастера. И не только по той причине, что боялся проглядеть что-либо важное, но и просто потому, что вещь того стоила. Это было неторопливое повествование, по стилю и погружению в тончайшие психологические оттенки напомнившее Дану его любимого Пруста. Роман состоял из трех частей, каждая из которых описывала один день из жизни некого светского льва, аристократа по происхождению, воспитанию и образу жизни, но из общества отнюдь не дотехнического, герой не катался на лошадях или, вернее, сниттах, а гонял на бешеной скорости летательный аппарат, видимо, нечто вроде флайера, пользовался видеофоном и прочими благами цивилизации, однако, будучи человеком богатым, вел жизнь праздную и пустую, ненавидя эту пустоту и растрачивая себя на бесплодные попытки заполнить ее всякого рода похождениями. Дан невольно вспомнил Горта, кара Асуа и остальную компанию высокородных дворян королевства Стану. Проблемы схожие, только герой книги был неизмеримо тоньше и умнее. В первой части герой встречал женщину, в которую влюблялся с первого взгляда, вообразив эту любовь небесным предопределением, посланием судьбы, долженствующим наполнить его жизнь содержанием, во второй, самой приподнятой, своего рода апофеозе торжествующей страсти, он добился своей возлюбленной, а в третьей осознал, что в очередной раз потерпел поражение, оказавшись любовником еще одной блестящей, но неспособной к живым чувствам красавицы. Сюжет в общем-то банальный, но ведь не сюжеты делают литературу. Особенно Дана потрясли последние страницы, где разочарованный герой, с холодным отвращением к себе и мирозданию, вопрошал, когда же этому бессмысленному существованию придет конец, скоро ли сгинет Новая Эдура в огне войны или под ударами стихий, наверно, книга была написана незадолго до катастрофы, и ее пронизывало декадентское ощущение распада мира и конца истории. У Дана заныло сердце, когда он вспомнил серенькие писания современной Эдуры, тысячелетия, не создавшие ни одной талантливой книги, кастрированный мир, неспособный к творческим взлетам и, в сущности, живущий так же пусто, как мир романа, но этого просто не осознающий. Но что выходит? Еще один тупик? Ему стало совсем тоскливо, и он чуть не пропустил в самом конце упоминание о Резиденции, уже прошел мимо, но потом осознал, вернулся к абзацу, где герой отказывался от назначенной встречи с резидентом, поскольку ему невыносимо было думать о долгом одиноком полете над пустынным океаном… в тексте тот был даже назван мертвым, Дан понял так, что климат и погода на планете регулировались, бури и штормы остались в прошлом, превратившись в литературную реминисценцию… и этот мертвый океан вызывал у него тоску и желание заблокировать противоаварийные устройства, вывернуть штурвал и врезаться в воду, и, поняв, что посещение Резиденции, о котором он мечтал несколько лет, ничего не изменит в его жизни, он предпочел лечь в постель и принять какой-то сильнодействующий наркотик. Для понимания сущности самой Резиденции этот абзац не давал почти ничего, но странное слово «резидент» заставляло задуматься. Была ли эта странность порождена трудностями перевода, или слово было точным? Если так… Дан уже встал, но понял, что необычность выражений еще не то чрезвычайное событие, ради которого стоило беспокоить Марана в такой ситуации, и снова сел, решив подождать до утра.
— Как ты сказал? — переспросил Маран. — Резидент? Это же… Великий Создатель!
— Погоди. Сначала и я был потрясен и чуть не примчался к тебе вечером. Но потом, когда спокойно подумал, понял, что переводчики просто пассивно следовали эдурскому словарю, помнишь, ведь и в современном языке под резидентом понимается обитатель резиденции. Наши не стали осмысливать оттенки, только и всего.
— Да, ты прав, конечно, — ответил Маран рассеянно. — Но дело в том… Эта лингвистическая неточность оказалась… Ну чем-то вроде катализатора. У меня возникла идея. Да… Нет, не может быть. Хотя…
Наи всплеснула руками.
— Что ты делаешь?! Отдай! — Она отняла у Марана термос, Дан расхохотался, а Маран невидяще посмотрел на сахарницу, куда, вместо чашки, налил кофе, и недовольно сказал:
— Почему он не прислал хотя бы половину?
— Кто и половину чего? — спросила Наи.
— Отец твой. Половину атласа.
— Наверно, просто не успел, — сказала Наи смущенно. — Я заехала к нему прямо перед отлетом, боялась, что он меня не пустит, я разок заикнулась за пару недель до того, так он рассердился, начал говорить, что у тебя тут куча врагов, и ты будешь все время нервничать из-за меня, что я эгоистка, потому что у тебя и без меня полно забот… Скорее всего, он был прав. Но я подумала, что если ты тоскуешь по мне хоть вполовину… Я так тосковала по тебе…
— Я по тебе и сейчас тоскую, — вздохнул Маран, — хоть ты и сидишь напротив. Ты сделала правильно, что приехала. Только вот… Не знаю, как тебе удастся отослать меня работать. Придется, наверно, выталкивать.
— С чего это вдруг? Ты же встал и оделся, чтобы идти. Разве нет?
— Да. Но это было давно. Добрых полчаса назад. Моя решимость иссякла.
— А ты не ходи, — посоветовал Дан. — В конце концов, ты полтора месяца работал с утра до ночи. Прогуляй пару дней.
— Я уже вчера прогулял, — возразил Маран.
— Ну и что?
— Нет, нельзя. Пойду. Только… Чуть позже. А ты можешь приступить к следующему роману.
— Дай человеку кофе допить, — возмутилась Наи.
— Я уже допил, — сказал Дан. — Но не уйду, пока он не скажет, что за идея ему пришла в голову.
— Этого я тебе сказать не могу. Ты подумаешь, что я сошел с ума.
— Не подумаю.
— Подумаешь. И потом она еще незрелая. Зеленая и кислая. Вот когда она поспеет и нальется соком… Что ты сидишь? У тебя совесть есть?
— Есть, — сказал Дан, вставая.
Дан уже почти дочитывал второй роман, когда ему помешали. Строго говоря, это был не роман, а жизнеописание, насколько он мог судить, более или менее документальное, на нескольких сотнях страниц детально разбирались, в основном, бесчисленные любовные связи некой известной актрисы, а заодно глухо упоминалось и о ролях, сыгранных ею на сцене и в кино. Подбор фактов и их изложение удивительно напоминали аналогичного уровня биографические книги, читанные Даном на Земле, хоть и не во множестве, этот жанр был не в его вкусе. И, конечно, больше, чем сама банальная, в сущности, биография, его заинтересовали всяческие бытовые детали, а особенно, неоднократные упоминания о войне, которую актриса пережила ребенком. Он подумал, что книга даст массу материала хорошему арт-историку, потом вспомнил, что теперь такой, а вернее, такая, есть тут рядом, за соседней дверью, и решил, что сегодня же перезапишет кристалл для Наи, если, конечно, Маран уже не сделал этого сам.
Когда в дверь постучали, он чуть струхнул, вообразив, что это может быть Нила, но посмотрев на часы, понял, что сейчас разгар рабочего дня, и открыл.
Вошел Поэт, за которым следовал кто-то еще, разглядев его, Дан удивился чрезвычайно. Это был Ила Лес, которого он в последний раз видел два года назад, в пору нелегального их с Мараном пребывания в Бакнии, да и то лишь однажды, когда Маран счел нужным с тем встретиться, в небольшом домике под Бакной, где отправленный сменившим Марана на посту Главы Лиги Лайвой на пенсию (хорошо еще, не на тот свет) Ила вел тихую полукрестьянскую жизнь.
Ила Лес совершенно не изменился, был, правда, хмур, но веселостью он не отличался никогда и особой разговорчивостью тоже, так что, когда поздоровавшись с Даном за руку, он молча сел в угол, Дан в этом ничего необычного не усмотрел.
— Ты не знаешь, где Маран? — спросил Поэт.
— Напротив, наверно, — ответил Дан с удивлением. — У себя в кабинете, я имею в виду.
— Нет его там. Не приходил.
— До сих пор? — Дан снова посмотрел на часы. — Мы завтракали вместе, и он сказал, что пойдет работать. Правда, чуть позже. Но это было добрых три часа назад…
— Ах чуть позже? Понятно.
— Что тебе понятно?
— Понятно, почему телефон не отвечает. Выключил. Я и постучался только что, тоже ноль внимания. Но послушай, оставил же он какой-то способ до себя добраться. Я надеюсь, он все-таки не забыл, что является главой государства.
— Может, и забыл, — сказал Дан. — Судя по тому… Видишь ли, он выставил меня за дверь.
— Выставил?
— В полном смысле слова.
Поэт улыбнулся.
— Не обижайся. Он ведь не церемонится только с очень близкими людьми.
— Да я не обижаюсь.
— И все же! Не взламывать же мне замок…
— «Ком», — вспомнил Дан. — Вчера он сказал, чтобы я в случае чего вызвал его по «кому».
— Чего ж ты молчишь? Давай, вызывай.
— Да, но… Это так срочно? И важно?
— Он не один? — спросил Ила Лес.
— К нему приехала жена, — объяснил Поэт. — Которую он уже декад пять-шесть не видел.
— Маран женился? — удивился Ила Лес. — Вот так дела! Интересно взглянуть… Не знаю, — сказал он, с опозданием отвечая Дану, — покажется ли это ему срочным и важным, но… Умер Ган.
— Ган?!
— Да, — сказал Поэт. — Я думаю, что Марану важно узнать об этом. И узнать вовремя. Похороны сегодня.
Дан больше не спорил, он нажал на шарик коммуникатора, в его памяти сразу ожила сцена в деревне под Вагрой, когда маленький тщедушный человечек в очках, почти забавный на вид, потребовал, чтобы его тоже арестовали вместе с Илой, не желая оставаться в стороне и трусливо выживать…
Маран ответил почти сразу, после совсем маленькой паузы, правда, голос у него был недовольный.
— Ну что там? — спросил он.
— У меня здесь Ила Лес, — сказал Дан кратко. — Умер Ган.
Маран молчал долго, наверно, целую минуту, потом вздохнул.
— Подождите немного, я подойду.
— Отчего он умер? — спросил Дан, отключая связь. — Он чем-то болел?
— Болел. Ты должен помнить. Когда вы навещали меня в позапрошлом году, я говорил Марану… — Ила Лес смотрел на Дана с легким укором, но тот уже вспомнил. У Гана были больные почки, ему посоветовали сменить климат, перебраться на юг, где посуше, и он уехал в Солану, далеко, потому и Маран с ним не встретился…
— Он там, в Солане, и умер? — спросил он.
— Нет. Умирать он вернулся в Бакну.
Ила Лес больше ничего не сказал, и Дан не стал спрашивать. Он вспомнил уже другой эпизод, когда Ган безоговорочно поддержал Марана в вопросе об архивах Высшего Суда… да и вообще он поддерживал Марана почти всегда, в отличие от Илы Леса, который месяца три колебался, он стал на сторону Марана с первой минуты и был на его стороне до… Нет, не до конца, но долго, дольше всех старых лигийцев, которые держались Марана, пока он сражался со сторонниками Изия, но отшатнулись, когда он пошел дальше… Но ведь не они одни. Дану припомнился тот день, когда Поэт сказал: «Ты слишком быстро уходишь вперед, Маран, я не успеваю за тобой»… Да, даже Поэт в какой-то момент засомневался, правда, ненадолго, но… Что же говорить об этих стариках, совсем не старых, в сущности, но стариках с инертным мышлением и приверженностью нормам своей юности… Маран даже не винил их и никого не упрекнул, когда они бросили его на съедение тем людоедам на Большом Собрании… Не упрекнул. Но ушел. И ни разу не обернулся…
Маран открыл дверь без стука, стремительно прошел в комнату и остановился перед Илой.
— Когда он умер? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил с гневом: — Почему мне не сказали?! Почему ты не пришел ко мне раньше? Месяц назад, две декады? Я попросил бы землян… Я не дал бы ему умереть! Почему?!
— Я хотел прийти, — сказал Ила Лес. — Он не позволил. Ты же знаешь, Ган был упрямым человеком. Когда он говорил «нет», он говорил «нет», это отмене не подлежало.
— Но почему «нет»? Он не простил мне, что я разогнал Лигу?
— Нет, Маран. Он не хотел к тебе обращаться, потому что он тебя предал. То есть он считал, что предал. Я, знаешь, не считаю. Я думаю, мы не предали, а сделали выбор. Ты поставил нас в положение, когда нам пришлось выбирать между тобой и идеей, которой мы посвятили свою жизнь. И мы выбрали идею.
— Нет, — поправил его Маран, — это не так. Я не предлагал вам себя в идолы. Я предлагал другую идею.
— Неважно. В его понимании… Словом, Ган считал, что предал тебя. Переживал. И запретил мне к тебе идти. Он знал, что ты поможешь. Но стыдился твоего великодушия. Он ведь тебя любил, Маран.
— Я его тоже любил, — сказал Маран. — Я, наверно, должен был сам… Я ведь знал, что он болен… правда, не знал, что он настолько плох… Конечно, я должен был сам… — Его голос дрогнул, он отвернулся и отошел к окну.
— Невозможно все делать самому, — вздохнул Поэт. — Ты пойдешь на похороны?
— Конечно. Когда?
— Сегодня, — сказал Ила Лес. — В тринадцать.
— Хорошо. — Маран повернулся к окну спиной, он уже был спокоен.
— И еще. — Ила Лес вынул из кармана зеленый стеклянный диск, членский знак Лиги, и протянул его на ладони Марану. — Ган велел отдать его тебе.
— Мне? Зачем?
— Чтобы ты бросил его туда, в свой бассейн.
— В бассейн? — удивился Маран. — Но ведь он… — Он посмотрел на Илу Леса, и тот кивнул.
— Да, Маран.
— Политическое завещание, как я понимаю, — заметил Поэт.
— Тут мы с ним разошлись, — объявил Ила Лес, хмурясь. — Я своего жетона кидать не буду. Не надейся.
— Никто тебя не заставляет, — сказал Маран. — Поступай, как знаешь.
Дан невольно вспомнил, как пять лет назад, после осенних событий, Ила Лес, сердитый и упрямый, объявил Марану, что поддерживать его не станет, а будет бороться с ним, и Маран ответил примерно так же, а через три месяца Ила Лес пришел в Малый дворец и стал требовать, чтоб Маран выкинул из головы всякую мысль об отставке… Наверно, и Ила вспомнил то же самое, потому что насупился…
— Пойдем прямо сейчас, — предложил Маран. Помолчал и добавил: — Я только скажу Наи… Я возьму ее с собой. — Он опять помолчал, посмотрел на Дана и вздохнул. — Не могу же я держать ее взаперти.
Площадь Расти была совершенно пуста, неудивительно, было самое жаркое время дня в самое жаркое время года, сверкавшая на сером шелке неба, как только что отчеканенная монета, Лита высвечивала каждую щель между каменными плитами, которыми площадь была вымощена, стирала все тени. Большой дворец со своим переливчатым куполом больше, чем когда-либо, казался устремленным ввысь, возникало странное ощущение, какое испытываешь, видя, как неожиданный порыв ветра подхватывает пышную кисть воздушных шаров, хочется кинуться их удерживать, чтобы они не сорвались с привязи и не улетели в небо.
Наи застыла на месте, широко раскрыв свои и так большие глаза, видно, никакие изображения, никакие фильмы не могли передать все величие этого архитектурного чуда… еще бы! Дан снова вспомнил свое первое впечатление. Маран не мешал Наи любоваться дворцом, но непрестанно смотрел по сторонам, хотя на площади были все — Мит, Науро, Санта и Навер. Он не отходил от Наи ни на шаг и даже, кажется, держал ее за руку, Дан был абсолютно убежден, что никаких происшествий быть не может, и все же, глядя на Марана, невольно думал, что в случае чего, тот, конечно, успеет заслонить Наи собой… Что за ерунда, рассердился он на себя, и увидел, как Поэт, стоявший рядом с ним, придвинулся к Марану, положил руку ему на плечо и сказал тихо и как-то ласково:
— Успокойся. Ей ничего не грозит. Мстители в тюрьме. Их оружие на складах Охраны. Успокойся, Маран.
И Дан понял, что он уловил тревогу Марана.
Наконец Наи оторвала взгляд от Большого дворца и двинулась к следующему строению, потянув за собой Марана, который не выпускал ее руку. Тот молча пошел за ней. Дан вспомнил разговор в коридоре астролета перед стартом экспедиции на Эдуру… Конечно, Маран мог сослаться на то, что Ила Лес ждет — Дан оглянулся, тот не сопровождал их, он только однажды очень внимательно посмотрел на Наи, потом отвел глаза и ушел в свои мысли, а теперь стоял у бассейна, напряженно глядя в воду, словно пытаясь сосчитать лежавшие на дне стеклянные диски, и не выказывал нетерпения… Все равно Маран мог сослаться на него, на то, что пришел на площадь не для прогулки… Но нет, понял Дан, он решил дать себе бой, перебороть, раздавить в себе тот застарелый страх, потому и пошел дальше, только отпустил руку Наи, обнял ее за плечи и прижал к себе — сверхсмелый жест для Бакнии, где на людях не принято было даже прикасаться друг к другу… Хотя не совсем так, бакнианское «табу» имело своеобразный характер, оно касалось только сферы интимных отношений, дружеских не затрагивая, Дан помнил, как Ина в Тигане бросилась Марану на шею, или как Поэт целовал при встрече Нику… правда, Поэт — особый случай, это прирожденный космополит… Кстати, Поэт поменял дислокацию и шагал теперь слева от Наи, словно прикрывая ее с той стороны, заметив это, Дан переместился и сам, стараясь держаться за ее спиной. Конечно, не потому, что всерьез считал нужным ее прикрывать, а ради Марана. Так они прошли до суженного конца овала, до айта, уже увешанного колоколами, те подрагивали и позванивали, когда легкий порыв ветра в вышине затрагивал их — волшебное зрелище и волшебные звуки… Дан еще не видел этого и не слышал, колокола повесили совсем недавно, восстановление площади сдвинулось с места всего три месяца назад, почти в тот же день, как Маран вернулся в Малый дворец, правда, он никому никаких распоряжений не отдавал, да и не стал бы этого делать, казна была пуста, а заставлять людей работать даром он не хотел в принципе, но люди вернулись на площадь сами и работали бесплатно, и, изучая поднявшиеся уже на пару метров стены на месте превращенного когда-то в кучу камня строения подле Большого дворца — Дан даже не знал, как оно выглядело, он подумал, что на Земле такое вряд ли возможно, на Земле, где безработным, день-деньской болтавшимся без дела на улицах или тупо сидевшим перед экранами, платили вдесятеро больше, чем здешним министрам, никто не ударил бы даром палец о палец… Наконец, обогнув площадь, они добрались до Малого дворца, служившего резиденцией правительства. Наи рассматривала здание, бывшее точной копией того, которое находилось напротив, и где располагалось посольство, недолго, постояв пару минут, она вдруг выскользнула из-под руки Марана и подошла к решетке, безошибочно определив то самое место.
— Это случилось здесь? — спросила она, поворачиваясь к Марану.
— Да, — ответил тот после короткой паузы.
Наи смотрела ему в глаза, что она в них увидела, Дан не знал, сам он стоял за спиной Марана, но она сказала тихо, но настойчиво:
— Не бойся за меня. История никогда не повторяется в точности.
— Может, не в точности, но повторяется, — ответил он со вздохом. — Я вернулся в этот дворец.
— Другим путем. С другими целями. Да и сам ты теперь другой. И женщина с тобой другая. История не повторяется. Как и жизнь. Повторяются только сны. Как правило, дурные. Но сны не опасны. Тягостны, но не опасны. — Маран молчал, и она сказала: — Пойдем к бассейну.
Когда они подошли к бассейну, Ила Лес, не оборачиваясь, словно не в силах оторваться от созерцания, сказал:
— Ты добился своего. Дно и вправду зеленое. Однако…
— Да?
— Я думал о тех, чьих жетонов тут наверняка нет. О тех, кто держал в руках власть и знает ее вкус. Ты не боишься, что на твоих заветных свободных выборах они снова вырвутся наверх? Люди ведь привыкли видеть их над собой и могут отдать им свои голоса.
Маран усмехнулся.
— Ты не видел мой избирательный закон, Ила, — сказал он. — Я еще не подписал его, но сегодня подпишу. Все, кто занимал в течение последнего десятилетия посты в Лиге и на этом основании в администрации, лишаются права быть избранными на десять же лет.
— А как же твой Кодекс?
— В Кодексе есть примечание на этот счет. Наверно, его мало кто читал, но оно есть. Я не настолько глуп, чтоб повторять старые ошибки.
— Послушай, Маран, — сказал Ила Лес, глядя на Марана неожиданно весело, — а ведь одно в тебе не изменилось.
— Ты имеешь в виду пристрастие к местоимению «я»?
— Да. По сути дела, ты самый настоящий диктатор. Самый настоящий. Ты пишешь законы, им подчиняются…
— По доброй воле.
— Не знаю. Может, и по привычке.
— Если даже я диктатор, Ила, — сказал Маран, улыбаясь, — то еще на три месяца. Всего лишь.
— Этого вполне достаточно, чтобы закрепиться у власти навсегда… Если тебе не помешают те, кого ты от власти отстранил и теперь собираешься больше к ней не подпускать. Те, чьих жетонов тут нет. — Ила Лес снова впился взглядом в воду. — Интересно, сколько их здесь?
— Жетонов? — Маран вынул переданный ему Илой диск Гана, подержал несколько секунд в руке, словно прощаясь, затем бросил на самую середину бассейна. И сказал: — Теперь 38744. Если с утра здесь никто не был.
Ила Лес повернулся к нему и уставился на него.
— Ты знаешь? Откуда? Неужели вы следите за каждым, кто сюда приходит?
— Нет, — ответил Маран, — никакой слежки. Я же обещал. Но есть такой земной прибор, им можно просвечивать все слой за слоем и подсчитывать. Даже фиксировать номера, если иметь такое желание.
— Ну и ну! — Ила Лес не мог опомниться. — Когда ты выступал по визору, я подумал: очень поэтично. Но недальновидно. Так ты не узнаешь, сколько еще у тебя осталось затаившихся врагов, и кто они. А ты… — Он изумленно покачал головой.
Поэт рассмеялся.
— Ты плохо запоминаешь уроки, Ила, — сказал он весело. — Я ведь объяснял тебе когда-то, что Маран умеет рассчитывать. Правда, в душе он поэт, но…
— Расчетливый поэт? — усмехнулся Ила Лес. — Это парадокс.
— Это не парадокс, — поправил его Поэт. — Это Маран.
На площади Расти собралось, наверно, полгорода. Конечно, она была не столь огромна, как Главная, но тоже достаточно велика, чтобы вместить сотню тысяч человек, может, и больше… впрочем, это и неважно, ведь теперь все транслировалось по телевидению, или, говоря по-бакниански, визору.
Когда Маран вышел к микрофону, воцарилась тишина, а потом над площадью словно прокатилась волна. Вернее, поднялась и застыла. Множество сложенных над головой в старинном жесте уважения и доверия рук. Как когда-то у Старого зала… Нет, неизмеримо больше — и людей, и чувства.
Маран стоял на ступенях Большого дворца, которые избрал себе трибуной с первого дня своего возвращения, он не улыбался, а выражение его глаз с расстояния, на котором находился Дан, было не разглядеть, Дан даже на секунду пожалел, что не остался сидеть в посольстве у телевизора вместе с Олбрайтом, а вышел за решетку Малого дворца… хотя на экране он не увидел бы площади, ее реакций и жестов, почему, собственно, и выбрал себе наблюдательный пост снаружи.
Маран молчал минуты две, не меньше, потом сказал:
— Благодарю за честь, дорогие мои сограждане. За этот жест и за слова, которые вы сегодня говорили в мой адрес. Но простите, я столько бился за то, чтобы дать вам право выбора, не затем, чтобы вы выбирали между мной и мной. Я снимаю свою кандидатуру. — Он сделал паузу, и Дан услышал, как громко ахнула стоявшая невдалеке, по ту сторону решетки посольства, рядом с Никой и Наи Дина Расти. — Собственно, — сказал Маран спокойно, — я и не могу быть вашим президентом. Вы забыли избирательный закон. Ни один функционер Лиги не может баллотироваться на выборную должность. А я ведь совсем недавно занимал пост ее Главы.
— Сумасшедший, — сказала Ника, — что он делает!
Несколько секунд толпа удивленно молчала, потом поднялся шум, послышались выкрики, кто-то даже выбежал из передних рядов и стал горячо что-то втолковывать Марану снизу, тот некоторое время слушал, потом поднял руку, призывая к тишине.
— Вы говорите, занимал формально? Да, верно, сейчас, во всяком случае, я занял этот кровавый пост только затем, чтобы бескровно упразднить его. Но закона не касаются побуждения, только факты. Вы говорите, сделаем исключение? Нет, дорогие мои, закон с исключениями — уже не закон. Поймите, конец беззаконию наступит тогда, когда закону будут повиноваться все. Я подам вам пример такого повиновения. Я снимаю свою кандидатуру. Называйте другие.
— Ты знала? — спросила за спиной Дана Ника.
— Нет, — ответила Наи безмятежно.
Площадь снова заволновалась, зашумела, закричала в сотни глоток «нет», потом где-то начали скандировать имя Марана, люди стали подхватывать, все больше и больше…
Маран снова поднял руку и сказал в наступившую тишину:
— Благодарю! Но остаюсь при своем. Впрочем, через десять лет у вас будет возможность выбрать меня, кем угодно. Если вы до этого не забудете мое имя. А пока я, как всякий гражданин, хочу воспользоваться своим правом назвать кандидатуру. Я предлагаю вам проголосовать за человека, чистого, как вода в Бассейне Слез, честного, смелого и всеми любимого. За Поэта. У вас есть еще декада на раздумье. Взвешивайте. Решайте.
Он отошел от микрофона, и Дан, не дожидаясь, пока собрание на площади закончится, стал пробираться вдоль толпы, стоявшей почти вплотную к решетке, в сторону ворот, он стеснялся того, что хмурые люди вокруг увидят его радостную улыбку, он старался сдерживаться, но ничего не мог с собой поделать, он был счастлив, и рот у него непроизвольно расплывался до ушей.
Оказавшись на территории посольства, он остановился, чтобы подождать оставшихся на обращенной к Большому дворцу стороне сада женщин, но вместо тех к нему подошел Олбрайт, видимо, заметивший его в окно и не утерпевший.
— Боже мой! — сказал он еще издали. — Что он творит! Куда уходит? Что будет с этой страной?
— Ничего не будет, — ответил Дан спокойно. — Он же все сделал. Разогнал Лигу, конституция, выборы в парламент, раздал землю… Словом, подвел к стартовой черте и дал старт. Мало тебе? Дальше все пойдет само.
— Ну уж и само!
— Дик! А ты больше не боишься того, что у него в руках неограниченная власть? — спросил Дан лукаво.
Олбрайт поглядел на него сердито и промолчал.
Собрание закончилось, Дан увидел идущих из сада женщин и посмотрел с любопытством на Наи, как она там, огорчена или нет. Нет, понял он, в ее лице не было печали… даже той, изначальной, всегда неуловимо присутствовавшей в ее чертах и сделавшей ее моделью Вениты… Некогда фонтан на площади украшала статуя, обломки которой Дану даже довелось увидеть в пору своего первого пребывания в Бакнии, восстановить ее оказалось невозможным, не осталось точных изображений, да и вместо фонтана теперь был бассейн, который в народе немедленно прозвали Бассейном Слез, и Венита получил почетное право создать новое изваяние, внести собственный штрих в классический облик площади Расти. Он задумал фигуру скорбящей женщины, но никак не мог подобрать модель, часами бродил по городу, присматриваясь к бакнианкам в поисках лица прекрасного и печального, как сказал Марану, когда тот спросил его о статуе — это случилось в присутствии Дана, совершенно случайно все трое встретились посреди площади, подойдя с разных сторон. «Нет такого лица в Бакнии», — сказал Венита мрачно, Маран улыбнулся и предложил Вените зайти попробовать давно обещанный кофе. Венита согласился, поднялся в квартиру Марана, вошел и застыл на пороге — Наи уже несколько дней была в Бакне и, ничего не подозревая, поднялась с дивана навстречу Вените… «Пожалуйста, сядь обратно, — сказал Венита отчаянным шепотом, — и поверни голову чуть налево… Великий Создатель!..»
Показались Маран и Поэт в сопровождении Мита, Поэт возмущался и размахивал руками, когда они приблизились, Дан услышал, как он кипятится:
— Это нечестно! Бессовестно! Хулиганство какое-то! Произвол! Я не хочу! Мне некогда, я поэт, а не политик…
— Не будь эгоистом, — сказал Маран миролюбиво.
— А ты не эгоист? Самому небось неохота?
— Закон…
— Великий Создатель! Перестань! Кто придумал этот закон, не ты?
— Не мог же я написать в законе: «все функционеры Лиги, кроме Марана», — усмехнулся тот.
— Ты бы нашел выход, если б хотел. Ты сделал это нарочно. И не притворяйся, все равно я тебя насквозь вижу. Я чувствую, что ты доволен. Все вокруг огорчены, ты один радуешься.
— Почему же один? — сказал Маран. — Посмотри на Дана. — Он подмигнул Дану, подошел к Наи, заглянул ей в глаза и спросил:
— Ну что, единственная леди? Не сердишься, что я лишил тебя возможности стать Первой? Хотя это ведь ерунда в сравнении с тем, что бакны веками будут любоваться твоим лицом… Да еще изваянным рукой Вениты…
— У положения Первой леди, — сказала Наи серьезно, — есть одно преимущество. Ее муж не мотается месяцами по всяким неисследованным планетам. Но ты же не способен на такую жертву.
— Не способен, — вздохнул Маран. — Но прежде, чем отправиться на очередную планету, — он придвинулся к ней вплотную и понизил голос, — я спрячусь с тобой хотя бы на месяц в место, где нас не найдут даже Президент Ассамблеи с Командиром Разведки. Идет?
— Идет, — ответила Наи так же тихо и добавила уже шепотом: — А как насчет небольшого аванса?
Маран не ответил, а просто подхватил ее на руки и пошел с ней к дому. Стоявший рядом Дан увидел его лицо и подумал то ли с завистью, то ли со злорадством… он до сих пор не мог успокоиться, понимая, что лишен свойственного бакнам своего рода иммунитета, обусловленного традициями и воспитанием и позволявшего им отстраняться от отношений, не построенных на соответствии и не обещающих гармонии, он мысленно благодарил Марана, что тот твердой рукой разорвал случайную связь, в которую он мог действительно погрузиться с головой, но это не мешало ему минутами остро жалеть об утраченном… то ли со злорадством, то ли с завистью он подумал: создавай, создавай водовороты, сам ведь уже тонешь… Хотя это уже не водоворот, это пучина…
— Не женщина, а магнит, — сказал Олбрайт, глядя Марану вслед. — И что удивительно, она как будто становится все притягательней. Везет же людям!
— Великий Создатель! — воскликнул Поэт. — Как я раньше не сообразил, олух эдакий…
— Что такое? — спросила Ника.
— У меня появилась торговая идея. И как раз вовремя. А то за Дика мы давно выручили, что могли. Я уже думал, что впредь нам придется просить, так сказать, в долг. Но теперь я нашел, чем платить землянам за дальнейшую помощь.
— Чем же?
— Кевзэ, конечно. Открыть школы. Скажи, Дик, а ты хотел бы, чтобы твоя жена была столь же притягательной?
Олбрайт пожал плечами.
— Мало ли чего я хотел бы? Это, друг мой, от бога.
Поэт засмеялся.
— Нет, Дик, — сказал он весело. — Бога нет. Все зависит от тебя.
Зрелище было захватывающее. Напоминавшие рассыпанный на черном бархате жемчуг молочно-белые, слегка серебрившиеся шарики передвигались, сходились, расходились, менялись местами, словно в старинном медленном танце, название которого Дан никак не мог вспомнить, и в итоге складывались в сочетания совершенно иной конфигурации. Которые Дан узнавал одно за другим. Он не нуждался в подсказках компьютера, как остальные, звезды были его специальностью, и он испытывал радость узнавания в полной мере. Правда, долго наслаждаться ему не позволили.
— Я думаю, хватит любоваться? — сказал полувопросительно шеф, и экран погас. — Итак. Удалось расшифровать все. Что было непросто. Очень далеко, абсолютно иной ракурс и, к тому же, другая разбивка. Что такое, в сущности, созвездия? Участки неба. Расчертить его можно по-всякому. Словом, к расшифровке мы подошли только тогда, когда отбросили отдельные карты и взялись за общую. И лишь потом вернулись к постраничному рассмотрению вашего атласа. Итог: тридцать четыре планеты. Среди них Торена и Перицена. Земли нет.
— Точно? — удивился Дан.
— Да.
— Странно.
— Может, и не совсем… — протянул Маран медленно.
— Что ты имеешь в виду? — сразу насторожился Патрик, сидевший справа от шефа, лицом к остальным.
— Да так, — сказал Маран неопределенно, — пришло кое-что в голову. Очень смутно. Я не готов высказываться. А Палевая? Палевая там есть?
— Нет.
— Так. Что еще?
— Еще? Деталями занимался Патрик, — сказал Железный Тигран, поворачиваясь к своему свежеиспеченному заместителю (узнав о назначении Патрика, Дан покосился на Марана, как тот среагирует на эту новость, но Маран только улыбнулся и протянул Патрику руку).
— Как у тебя? — спросил шеф. — Нашел что-нибудь?
— Я прочесал весь наш регистр, — сообщил Патрик. — Особых открытий не сделал. Обнаружил, правда, одно совпадение. Мы пересеклись с ними в созвездии Малой Медведицы. Одна из планет Алькора буквально кладовая редкоземельных металлов. Ее открыли шесть лет назад, обследовали довольно тщательно, но никаких следов посещения не обнаружили. Правда, тогда их никто специально не искал.
— А что там теперь? — спросил Маран. — Разработки, рудники?
— Там обосновалась некая компания, которая добывает скандий, иттрий и лантан. Дело в исходной стадии, у них работает человек сорок, и все сосредоточены в одном поселке. Летают, правда, помаленьку, но ничего необычного не встречали. Во всяком случае, ни о чем подобном не докладывали, а по закону все частные компании обязаны докладывать о любом неординарном происшествии, я уже не говорю, открытии, в ВОКИ, ты, наверно, знаешь.
Маран кивнул.
— Впрочем, прошло много лет. Тысяч примерно восемь, таков, по крайней мере, возраст атласа, который мы привезли. Естественно, все следы давно исчезли. Для жизни планета мало пригодна, ни почвы, ни растений, почти нет воды, колонизировать ее всерьез бессмысленно. Наверняка и они использовали ее как залежь металлов. Если вообще использовали. Могли просто посетить, занести в регистр, как делаем мы, и отправиться дальше.
— И это единственное пересечение? — уточнил Дан.
— Не совсем. В атласе отмечен Мирфак. И именно сейчас там находится один наш корабль. Разведывательный полет обзорного характера. Без посадки.
— А когда они вернутся?
— Трудно сказать. Крайний срок — полгода. Но могут и раньше, смотря, какие там планеты.
— Это все? — спросил Маран.
— Все. Учтите, они все-таки весьма далеко от нас. От Земли, я имею в виду.
— В общем, так, — резюмировал Железный Тигран. — Забирайте каждый по экземпляру и… — Он умолк и оглядел сначала Марана, затем Дана. — Я вижу в ваших глазах вопрос, — усмехнулся он. — Вы не отказались бы от маленькой передышки, не так ли?
— Не я, — сказал Патрик.
— Ну ты понятно.
— Я тоже не претендую, — вздохнул Маран. — Хотя, конечно, слегка расслабиться не мешало бы. Честно говоря, я немного устал. Все-таки напряжение было большое. Но понимаю, что прав не имею никаких. Напротив, по сути дела, мое пребывание на Торене должно считаться отпуском без содержания. Я ведь работал не на Разведку и даже не на Землю.
— Это еще как сказать, — возразил Тигран. — И потом, разве тебя послали не мы? С этим проблем нет. Но я не могу дать тебе даже месяца. То есть я-то могу, но, думаю, ты сам не захочешь. Полагаю, тебе, да и Дану, не очень понравится, если вашей находкой займется кто-то другой, а месяцами дело ведь стоять не будет. В сущности, вам повезло, что расшифровка так затянулась.
— Повезло, — кивнул Маран.
— Так и быть, две недели я вам с Даном дам. Но атлас возьмите с собой. И думайте. Через две недели жду предложений. Вернее, идей.
Он вынул из коробки два кристалла и положил один перед Мараном, а второй перед Даном.
Флайер плавно поднялся в воздух и лег на курс — Дан не преминул отметить про себя изящный вираж Марана, не в горизонтальной плоскости, а в наклонной, получилось что-то вроде неполного витка винтовой спирали с широким шагом, сам-то он взлетел бы по прямой, и лишь потом развернулся. Они направлялись все на ту же виллу, которую Дан уже стал воспринимать не как временное пристанище, а почти родной дом. Лету было чуть меньше часа, Маран сам вести флайер не стал, а включил автопилот и отвернулся от пульта. Уже по тому, что он смотрел чуть в сторону, Дан понял, о чем пойдет речь, и молча ждал. Но Маран медлил, и тогда Дан заговорил сам. Правда, не о том.
— Забавно, — сказал он. — Когда я уламывал шефа взять тебя в Разведку, он привел мне ряд возражений, главным из которых было то, что ты не знаком с нашей аппаратурой, машинерией, что у тебя возникнут трудности, и так далее. Но я в тебе не сомневался, я всегда знал, что ты человек талантливый и освоишь все, что угодно, даже технику иного века. И пожалуйста.
— Тут ты неправ, — усмехнулся Маран. — Я имею в виду твое «даже». И мои воображаемые таланты. Технику более совершенную освоить куда проще, чем… ну тебе наверняка было сложнее привыкнуть к нашим мобилям? По-моему, ты изрядно уставал за рулем.
— Пожалуй, что так, — признал Дан.
— Ваши машины ведь, как вы справедливо говорите, рассчитаны на дурака. В крайнем случае, на ребенка. С ними запросто справится любой торенец, как только чуть обвыкнется… Да и вообще, пропасть лежит не между цивилизациями с разным техническим уровнем, а между технической и дотехнической или просто атехнической, возможны ведь и такие. Человек, освоившийся с существованием технических средств в принципе, готов к восприятию любых, самых что ни на есть фантастических новинок из этого ряда… Послушай, Дан… — И он снова умолк.
— Ты хочешь куда-то уехать? — переждав полминуты, спросил Дан уже напрямик. — Вдвоем с Наи? Помнится, ты обещал спрятаться с ней куда-нибудь, где тебя никто не найдет, не знаю уж, в шутку или всерьез…
— Куда же я спрячусь? Да еще при теперешнем положении вещей. После такой рекламы…
Он имел в виду шумиху, которую подняла вокруг Бакнии пресса, вчера, когда они сели в порту, толпа охотников за новостями, которых Дан про себя называл их охотниками за людьми, он никак не мог забыть первое возвращение с Палевой, а вернее, то, что вслед за ним последовало, охотники за новостями окружили астролет таким плотным кольцом, что сбежать от них не было решительно никакой возможности, Марану пришлось оставить попытки ускользнуть и добрых полчаса отвечать на вопросы, а сегодня утром их атаковали даже на территории комплекса Разведки, куда обычно журналистов не пускали, и только после встречи с шефом Патрик объяснил им, что новости из Бакнии шли первой строчкой или, если угодно, первой картинкой. Неудивительно, на Земле так редко происходили действительно захватывающие события… какое там захватывающие, да просто события, любые!.. что информационщики буквально уцепились за новости с Торены. Конечно, сработало и то, что Маран был уже на Земле известен, и в итоге получился порочный круг, его популярность усиливала интерес к тому, что происходило в Бакнии, или, если хотите, к тому, что он делал в Бакнии, а результаты этой деятельности еще более подогревали его популярность. «Я четыре раза давал интервью, — сказал Патрик, смеясь, — описывал твои подвиги на Перицене, Палевой и Эдуре. А также, что ты ешь, какую одежду предпочитаешь, твои любимые напитки и вкусы в отношении женского пола. Они пачками падали в обморок от счастья, когда я сообщал, что ты ходишь обычно в джинсах и с утра до вечера дуешь кофе. Хорошо, что я не был на Торене, а то они не дали бы мне спать по ночам».
— Да, спрятаться тебе вряд ли удастся, — усмехнулся Дан. — Разве что надев маску…
— Я и пытаться не буду. Это была бы бессмысленная затея. Найдут везде. Если, конечно, ты меня не прикроешь. Видишь ли, я, кажется, добрался до конца. То есть наоборот. До отправной точки. Словом, я думаю, настал момент, когда можно повернуть выключатель.
— Контроль? — спросил Дан.
— Да.
— Разве до сих пор ты этого не делал? Я думал…
— Нет. Во всяком случае, полностью. Только однажды, тогда, на астролете, но это был срыв. А сейчас я хочу попробовать отключить его сознательно. И посмотреть, что будет.
— А что может быть?
— Не знаю. Потом расскажу.
— Ты? Врешь, небось?
— Конечно, вру, — согласился Маран. — Хотя, собственно говоря, дело не только в сдержанности или скромности. Человеческая фантазия бедна, Дан. Ее хватило лишь на то, чтобы придумать названия чувствам, но слов для их описания не найдешь ни в одном языке. Как ты объяснишь, что такое наслаждение?.. Словом, ты не знаешь, где я. Кто бы меня не искал, хоть министры, хоть президенты, да даже мой собственный шеф и тесть.
— Ни в каком случае? — спросил Дан.
— Ну разве что на Торене начнется ядерная война.
— Еще одно, — сказала Ника, открывая дверь в гостиную. Она подошла к прозрачному настолько, что его почти не было видно, низкому круглому столику, рядом с которым в широком мягком кресле устроился Дан, и бросила на середину столешницы конверт.
— Оттуда же? — спросил Дан, протягивая руку.
— Почти.
Конверт был длинный и узкий, по левому краю яркая шестицветная, по числу континентов, полоска — символика, принятая в конце прошлого века, флаг Всемирной ассамблеи, флаг планеты Земля, справа замысловатой вязью крупный вензель, в котором сплелись В и А. Впрочем, надпечатка вверху гласила: «Министерство внеземных дел». Нечто иное, на предыдущем стоял штамп канцелярии Президента. Дан положил письмо рядом с первым, пришедшим вчера.
— По-моему, — сказала Ника, — это отличный повод вернуть их к реальности.
Дан покачал головой.
— Не думаю, чтобы внутри было сообщение о начале ядерной войны, — заметил он почти серьезно.
— Боюсь, что ядерной войны придется дожидаться долго, — сказала Ника.
— Боишься?
— Ну… Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!
— Чего ты опять хочешь? — осведомился Дан. — То переживала, что не можешь затолкать их в объятья друг друга, то теперь тебе непременно надо их растащить…
— Дан! Нельзя ведь три дня ничего не есть!
— О боже мой! Маран взрослый человек. Он прекрасно знает, что делает.
— Ничего он не знает. Он сумасшедший. Во всяком случае, в этом вопросе.
— Он — не сумасшедший. Он — бакн. Торенец. Для них это естественно.
— Но Наи не бакнианка! Она с Земли! Он ее угробит!
Дан только махнул рукой.
— Ты тоже не из нормальных, — сказал Ника и ушла, хлопнув дверью.
Дан посмотрел ей вслед и в очередной раз вспомнил Нилу. О господи! Что за наваждение! Теперь он понимал, что его так притягивало в этой женщине. Ее удивительная мягкость, особая податливость, какая-то обволакивающая покорность… Нет, и Ника умела быть покорной. В постели. Иногда. Но в обычных отношениях… Она никогда и ни в чем не уступала. Почти. Понятно, она была умна и на все имела свою точку зрения, которую отстаивала последовательно и упорно. Правда, сказать, что Нила неумна и не имеет собственного взгляда на вещи, было бы несправедливо, она очень даже неплохо соображала и немало знала, конечно, о каком-либо систематическом образовании, подобном Никиному, говорить не приходилось, но ей нередко случалось удивлять Дана своими познаниями в разных областях бакнианской жизни и культуры. И однако, даже оставаясь при своем, она умела создать впечатление, что прислушивается к тебе, во всяком случае, никогда не бросалась в бой, как Ника, она вообще не воевала, это просто отсутствовало в ее натуре. Отсутствовало априори, или то было влияние Марана? Скорее, наверно, первое, своей одурманивающей женственностью Нила напоминала Дану Наи, видимо, она просто принадлежала к тому типу женщин, который Марану нравился всегда, не случайно ведь он приблизил ее к себе и даже доверился ей… Во времена своего первого знакомства с Бакнией, Мараном и Нилой Дан, сразу уловив оттенок интимности в общении Марана со своей секретаршей, тем не менее остался в неведении насчет главного: что Нила была — не полностью, но в немалой степени — в курсе тайной деятельности Марана. Это при установке Марана держать женщин подальше от дел, связанных с опасностью и риском… Смехотворно, но стоило Дану задуматься над этими отношениями, и он начинал ревновать. Абсурд. Он отлично понимал, что для Марана все давно в прошлом, да и в прошлом этом речь не шла ни о любви, ни даже страсти, более того, сам он твердо решил для себя, что происшедшее в те два, нет, полтора месяца, не повторится, и все же… Идиотский характер! Он всегда был ревнив, и сколько ни старался побороть в себе чувство, которое Ника называла средневековым, ничего с собой поделать не мог. Но ладно, ревновать жену, любимую женщину еще куда ни шло, однако случайную подружку… О господи! Да, по бакнианским меркам все так, преходящее, эпизод, она предложила, он, как подобает мужчине, пошел навстречу, короткая связь и неизбежный конец, все так… Но он не был бакном! Собственно, он и землянином был не совсем типичным, само понятие «случайная связь», которое для большинства землян почти такая же обыденность, как для бакнов, для него было категорией, можно сказать, абстрактной, он всегда увязал в отношениях с женщинами, если не как в болоте, то как в меду, и высвобождался долго и трудно, даже когда его не удерживали. При этом всякий раз он думал, что теперь-то будет умнее, спокойнее, холоднее… Вот и с Нилой, тем более зная бакнианскую модель, он был уверен, что все игра, экскурсия, маленькое удовольствие, поспевшее как раз вовремя, когда он выздоравливал от раны и был предоставлен самому себе… впрочем, он и не думал о таких вещах, он вообще ни о чем не думал, а просто поддался непонятному влечению, которое в нем вдруг стала вызывать кокетливая… Нет, неправда, кокетливой она была раньше, пять лет назад… Он вспомнил, как пришел в Крепость, попросил дежурного у ворот вызвать Марана, тот хмыкнул, но взялся за телефон, и Маран явился, самолично и буквально через пять минут, видно, был очень уж заинтересован в приходе Дана, а тот еще колебался, все пять минут думал, не уйти ли, пока не поздно, но не успел ни на что решиться, Маран пришел, улыбнулся, и Дан перестал колебаться. Они поднялись к Марану в кабинет, сели, Маран завел неторопливую беседу, и скоро Дан, сам себе удивляясь, не только рассказал ему про ссору с Никой, но даже стал жаловаться на Поэта и саму Нику… А Нила… Войдя, Маран приоткрыл дверь в соседнюю комнату, сказал: «Нила, меня нет на месте. И принеси, пожалуйста, карны». И почти сразу она вошла с подносом, увидела Дана и немедленно начала с ним заигрывать. И после того строила глазки всякий раз, как встречала, но тогда никакой тяги к ней у него не возникало, это случилось теперь, когда она уже не кокетничала, а стала серьезной женщиной… Женщиной с нежным лицом и античным телом. И неправда, что его привлекало лишь это тело, он с удовольствием болтал с ней, делился, в конце концов, необязательно разговаривать с женщиной о высоких материях, можно просто о жизни… Когда Маран, можно сказать, за шиворот оттащил его от края пропасти, через который он уже перегнулся, если не свесился… Хотя, если честно, оттащил его даже не Маран, а Поэт, не объясни он истинного положения вещей, Марану не удалось бы на него повлиять, правда, не возьми тот же Маран разговор с Нилой на себя… Дан понимал, что сам он не сумел бы вырваться, да и после всего… Да, он подумал и осознал, что любит Нику, а не кого-то другого, согласился с тем, чтобы Маран ей написал, но ждал ее прилета почти с ужасом, и когда она вышла из орбитолета, какой-то миг, всего лишь миг, но долгий, ощущал, что предпочел бы обнять ту, другую, женщину, с которой старался не видеться, но без конца ловил себя на мыслях о ней… Удивительная история, в сущности, все должно было быть наоборот, это Нике, земной женщине, которая никогда не стала бы делать первого шага, во всяком случае, открыто, как там, в Бакнии, полагалось быть кроткой и мягкой, а бакнианке, привыкшей к тому, что избранника можно просто подозвать, да даже прямо подойти и предложить себя, бакнианке приличествовали смелость и уверенность в себе, но нет. И не только это. В чем-то Нила была даже тоньше, Дан не сомневался, что она почувствовала бы, угадала происшедшую в нем перемену, уловила бы отчуждение, как ни старайся он его скрывать. А вот Ника не почувствовала. Ему стоило большого труда держаться, как ни в чем не бывало, в душе его поминутно охватывала паника, что он сказал не то, не так, и сейчас случится катастрофа. Но Ника ничего не заметила. Правда, ему помогла Наи, Дан подозревал, что Маран посвятил ее в эту историю, конечно, она не заикнулась ни словом, что знает, но в первые дни без конца уводила Нику к себе или с собой, куда именно, Дан не интересовался, он испытывал такое облегчение, что не хотел задавать вопросов, и даже сам Маран героически проводил немногие свободные минуты не с Наи, а в общей компании, которую собирал в своей квартире. Наи, Маран, Поэт… словом, ему помогли, и он постепенно привык к присутствию Ники, к своей любви к ней и забыл… Если забыл… Черт возьми! Он сердито придвинул книгу и снова стал читать.
Когда наверху открылась дверь, Дан подумал, что это Маран, и прислушался, не предполагая что-либо услышать, но вопреки ожиданиям уловил легкие шаги, а через минуту в дверь заглянула Наи.
— Добрый день, — сказала она весело. — А где Ника?
— На кухне. Вознамерилась приготовить обед.
— Отлично. Сейчас мы придумаем что-нибудь эдакое. А то случилось почти невероятное событие: мой муж выразил желание поесть.
— А где он сам? — спросил Дан.
— В горизонтальном положении, естественно, где же ему еще быть, — засмеялась Наи. — Будто ты его не знаешь.
— Спит?
— Нет. Грезит.
— О чем это?
— О своей федерации. О неведомых мирах. О чем он еще может грезить. Во всяком случае, на сегодняшний день.
— Почему сегодняшний?
— Потому что завтра об этом начнут грезить другие. А он пойдет дальше.
— Дальше? Куда?
— Кто может это знать? — сказала она с какой-то нежной гордостью, и Дан почувствовал легкую зависть.
— Тут на его имя пришло два письма.
— Поднимись, если хочешь, — предложила Наи. — Только не звони, он мог и заснуть. Дверь не заперта, просто открой.
Она исчезла, и Дан, поколебавшись, взял письма и пошел наверх. Осторожно отворил дверь, Маран лежал, как всегда, когда размышлял над чем-то, на спине, заложив руки за голову, глаза его были закрыты, но спит он или нет, понять было трудно, и Дан подошел поближе, подумав, что хотя он прожил с Мараном в одной комнате в целом не меньше года, нет, куда больше, но почти никогда не видел того спящим, Маран всегда засыпал позже него и просыпался раньше.
На губах Марана дрожала слабая улыбка, но конечно, он спал, лицо у него было таким спокойным, какого Дан никогда не видел, только теперь он понял: то, что ему раньше казалось спокойствием, было чем-то сродни затишью океана перед штормом. Беззвучно ступая, он вышел, спустился вниз и снова взялся за свой детектив, в котором живописалось убийство, совершенное на молибденовом руднике в районе Веги. Прочитав начало, Дан с усмешкой подумал, что традиционная схема убийства на отрезанной снегом или наводнением загородной вилле с ограниченным числом фигурантов получила новое выражение. На планете обитало всего восемь человек, автоматика, понятно, не в счет. Сыщика же автор, не мудрствуя лукаво, списал у Конан-Дойля, игру на скрипке и ту позаимствовал, конечно, кто теперь читает старые книги… Кто вообще читает книги… Тем не менее он погрузился в хитроумно закрученный, хотя и неуловимо знакомый сюжет и читал до тех пор, пока в комнату не вошла Наи и не стала, улыбнувшись ему, накрывать на стол. Дан сделал вид, что не отрывается от книги, но втихомолку следил за тем, как она стелет скатерть, настоящую, из сине-белой клетчатой ткани, расставляет белоснежные тарелки, хрустальные бокалы, раскладывает столовое серебро и такие же, как скатерть, салфетки. Наи на дух не переносила одноразовую посуду и клеенки-бумажки, не то что Ника, и каждый обед, к которому ей доводилось приложить руку, становился словно праздничным. Двигалась она на удивление мягко и плавно, и глядя на обтекавшее ее фигурку платье цвета морской волны, оставлявшее открытыми округлые плечи и обрисовывавшее тонкую талию и отнюдь не узкие бедра — она вовсе не была худышкой, хоть и казалась невесомой, Дан вспомнил, как увидел ее в первый раз. Она так же легко и мягко ходила по каюте, он, как и Маран, невольно смотрел ей вслед, и думал, что она воплощение женственности, и в то же время ей никак не откажешь в душевной силе. Что привлекало в ней Марана больше — первое или второе?
Маран появился неожиданно, неслышно вошел, Дан, как всегда, увидел его не сразу, только, когда он оказался за спиной Наи и обнял ее за плечи. Обнял, повернул лицом к себе, осторожно коснулся губами ее волос, потом лба, виска… Когда он добрался до губ, Дан отвел глаза.
— Перестань, — прошептала Наи. — Мы не одни.
Маран оглянулся.
— Извини, Дан, — сказал он смущенно и выпустил Наи, которая тут же выскользнула из комнаты. — Я тебя не заметил…
Он прошел к Дану и сел на диван лицом к двери, так что Дану пришлось вместе с креслом повернуться на сто восемьдесят градусов.
— Ерунда, — улыбнулся Дан. — Ты же на Земле. По земным меркам ты вполне мог бы продемонстрировать мне… вообще все.
— Ну если говорить откровенно, по бакнианским меркам я не только мог бы, но и должен был тебе это «все» продемонстрировать, — усмехнулся Маран. — Не по нормам бакнианской морали, конечно, но по правилам кевзэ. Ты просто ошибся в выборе наставника. Правда, и ситуация не самая подходящая…
— Ты хочешь сказать, что в Бакнии принято публично…
— Ну во-первых, не в Бакнии вообще, а в школах кевзэ. Во-вторых, «публично» это не совсем то слово. Учеников одновременно может быть не больше двух.
— Понятно. То есть… Наоборот! Я не совсем понял.
— Чего ты не понял? Старик Тита показывал нам, что и как. Правда, никакой он был не старик, конечно, это мы с Поэтом его так прозвали, на самом деле, ему только-только перевалило за пятьдесят пять, для мастера кевзэ это не возраст. Да что там, в последний раз я его видел за месяц до того, как он умер, совершенно по-дурацки, его сбил мобиль, мобиль в Бакнии времен Изия, когда они проезжали раз в час!.. Я встретил его… кажется, это случилось уже после вашего появления в Бакнии… да, но до того, как ты пришел ко мне, словом, лет пять назад, то есть ему уже стукнуло семьдесят, а встретил я его в одном питейном заведении, где, собственно, почти не пьют, а, в основном, знакомятся. Там собираются профессионалки, а мужчины ходят только те, у кого высшая ступень. Он подобрал себе подружку у меня на глазах.
— Профессионалку? — удивился Дан. — В семьдесят лет?
— Да.
— Ты мне никогда не говорил…
— Забыл, наверно. Сейчас говорю. Можешь быть спокоен, Нике никогда не придется искать молодого любовника… У него отбоя не было от соискательниц, у этого старика. Я сидел с ним за столиком, и ей-богу, хоть я и на тридцать восемь лет моложе, три четверти женщин смотрело на него, а не на меня. Такая у него была слава. И заслуженная, я тебе скажу. Не знаю, как в семьдесят, но за пятнадцать лет до того он… Ну просто слов нет!
— Погоди-погоди! Я опять не понял. Это же невозможно показывать в одиночестве.
— Разумеется.
— А с кем? — Дан вытаращил глаза, и Маран рассмеялся.
— Не со своей женой, не пугайся. Впрочем, жены у него не было. Вокруг этих школ крутилось немало разочарованных профессионалок, которые больше нигде не находили достойных партнеров. Так что проблем, с кем показывать, не было… Мы еще поговорили с ним о странностях жизни. Не жизни вообще, а именно, второй сферы. Об обратной стороне, как сказал бы шеф.
— Обратной стороне чего?
— Гармонии.
— А в чем это заключается? — спросил Дан с любопытством.
— Не знаю, обратил ли ты внимание, что в Бакнии много одиноких, особенно, мужчин? И мало детей.
— Обратил. Главным образом, на второе. Но я считал, что причина в трудных условиях жизни.
— Это тоже. Особенно теперь. Но и раньше дело обстояло не лучшим образом. Не случайно ведь Изий запретил разводы. Любое тоталитарное государство поощряет рождаемость. Чтобы было из кого выбирать. Оставлять лояльных и уничтожать несоответствующих. Я уже не говорю о присущей таким режимам агрессивности. Он, а вернее, он со товарищи сочли, что если разводов не будет, детей родится больше. Получилось, как всегда, наоборот. Стало меньше браков. Правда, от того, что раньше чаще женились, одиноких меньше не становилось.
— В чем же дело?
— В гармонии, конечно. С одной стороны, возможность ее достигнуть стимулирует, с другой, подавляет. Стимулирует поиск. Кстати, уже на этом этапе создается противоречие, женщина ведь по своей природе склонна к моногамии и, меняя в процессе поиска много партнеров, она в определенной степени насилует себя. Потому и женщины нередко готовы отказаться от дальнейших поисков и остаться с партнером не идеальным, но более или менее подходящим. Но мужчины не готовы. Они же в большинстве полигамны, и поиск подводит под их полигамию как бы идеологическую базу. Это, кстати, нравится и нравилось не всем. Положение или учение о гармонии вышло, в сущности, из кевзэ. Когда утвердилось Установление…
— Кевзе ведь древнее, не так ли?
— Намного. Если экстраполировать земную последовательность, можно сказать, что оно возникло в языческие времена… Впрочем, подобная экстраполяция неуместна, потому что в языческий период на Земле тоже верили в бога или богов, неважно.
— Да, ведь на Торене другой веры вообще не было. Кстати, тебе это не кажется странным? Ведь человечество… землян, я хочу сказать… всегда сопровождали боги. Стремление к сотворению божества считалось неотъемлемым от человеческой сущности. Почему же вы так долго обходились без богов?
— Это действительно странно. Я думал над этим, однако… Собственно, теорий можно насочинять много, но нет фактов, которые…
Маран замолчал и молчал довольно долго, пока Дан наконец не напомнил ему:
— Ты говорил о кевзэ и Установлении. О том, что когда появилось Установление…
— …между ним и кевзэ сразу возникло противостояние. Я, по-моему, упоминал о главном постулате кевзэ?
— Бога нет, все зависит от тебя?
— Да. Два совершенно полярных мировоззрения, не так ли? Человек, который полагается на себя, и человек, который полагается на бога. Сильные натуры против слабых.
— Постой-ка! Ведь если до Установления религии, как таковой, не было, значит, само понятие бога тоже не могло существовать, так? Откуда тогда постулат?
— Я думаю, это «бога нет» добавили потом, когда сформировалось Установление. Начав сражаться против кевзэ на этом поле, Установление, естественно, постепенно расширило зону противодействия и попробовало предложить свою мораль. Понятно, что с противоположным знаком. Свободе нравов или распутству, это зависит от точки зрения, была противопоставлена несвобода или, если угодно, умеренность.
— Но не пуританизм.
— Нет. Это крайность. Впрочем, и у крайностей есть свои сторонники. Всегда и во всем. И естественно, именно они начинают навязывать другим свои убеждения. Возьмем Дора. Он хоть и занимался кевзэ, и даже добрался до высшей ступени, но по натуре склонен к воздержанности. И был таким с юности. Мне, например, или Поэту никогда не пришло бы в голову давить на него и ему подобных, заставляя их принять наш образ жизни. Но Дор… Ты представить себе не можешь, сколько раз он читал нам мораль. Только, когда он понял, что в итоге может выпасть из дружеского круга, он более-менее угомонился. Хотя нередко случались и рецидивы. Я помню, как он насел на меня, когда я волей-неволей оказался в Малом дворце. Я, видишь ли, должен был вести себя пристойно. В его понимании почему-то. А не понимании трех четвертей жителей Бакнии, у которых отобрать тягу к гармонии Установлению не удалось… я не говорю о запретах Изия, потому что на внутренний мир людей они никакого влияния не возымели, искоренить за несколько лет то, что существовало веками, невозможно. Впрочем, бороться с самим понятием гармонии Установление все же не пыталось. Конечно, они недооценивали значимость второй сферы, но до таких штучек, как у вас, это никоим образом не доходило, они понимали, что пережав в этой области, потеряют во всем, в Бакнии во всяком случае. Они отрицали лишь свободный поиск, так сказать. Или чрезмерно свободный поиск… Возвращаясь к тому, с чего начали. Гармония порождает одиночество. Или скорее, не сама гармония, а понятие о ней.
— Парадокс.
— Объяснимый. Во-первых, одиночество тех, кто не нашел. Возможно, временное. Второй вариант хуже. Одиночество того, кто потерял. Таких немало, Бакния ведь страна бедная, с болезнями, с высокой смертностью, и чаще и раньше у нас умирают женщины. На Земле ведь наоборот?
— Ага. А почему так?
— Я думаю, из-за кевзэ. Это же система физических упражнений. Она оздоравливает. Но она чисто мужская.
— А женщины ничем таким не занимаются?
— Таким нет. У вас ведь тоже масса всяких гимнастик, но нет системы, которой занимались бы все поголовно, как кевзэ. Так что смертей много. Даже если опустить войну, Перелом и Изия. А тот, кто потерял партнера по гармонии, обречен на одиночество. Потому что найти это однажды уже трудно, для многих почти чудо. А повторить… Женщины переносят такую потерю хуже, нередко кончают с собой.
— Как Дина. Она ведь тоже пыталась…
— Когда я узнал про арест Лея, я сразу подумал об этом.
— А заранее ты не знал?
— Нет, Дан. Я бы его предупредил, как ты понимаешь. Я узнал через несколько часов. И послал Санту к Поэту. Бегом. Велел передать, чтоб он тоже бежал к Дине. Сам я пойти не мог, она меня не впустила бы. Поэт успел… И не успел. То есть она выпила эту отраву, но он подоспел раньше, чем… Чем стало поздно.
— То есть, фактически это ты ее спас?
— Скажешь тоже!.. Словом, с женщинами хуже. Но и мужчины… Они такого, как правило, не делают, но… Возьми Науро. Ты знаешь его историю?
— Знаю.
— Или Мастера. Его жена умерла совсем молодой, и он всю жизнь жил в тоске по тому, что она унесла с собой. И все-таки ни о чем не жалел. Считал, что лучше страдать, чем не познать этого вообще…
Маран снова задумался.
— А при чем тут дети? — спросил Дан. — Какое отношение гармония имеет к рождаемости? Пусть браков заключается меньше. Ну и что? На Земле теперь вообще почти никто не женится, но женщины все равно обзаводятся детьми. Если хотят.
— Это потому что земные мужчины безответственны, — сказал Маран с легким оттенком пренебрежения.
— В каком смысле?
— Прямом. Они не контролируют себя и походя делают детей, о существовании которых порой даже не знают.
— Не все. И не всегда.
— Но многие. И нередко.
— А что, на Торене такого не бывает?
— За всю Торену не поручусь, но в Бакнии не бывает.
— Но ведь и в Бакнии не все занимаются кевзэ, и, значит, есть такие, кто не умеет контролировать…
— Есть. Им приходится пользоваться малоприятными методами, похожими на ваши. Но они так же, как и прочие, понимают, что продолжение рода — дело серьезное.
— Ты хочешь сказать, что в Бакнии нет ни одного мужчины, который стал бы отцом случайного ребенка? — спросил Дан недоверчиво.
— Думаю, что нет.
— И ты уверен, что сам, при всех своих похождениях, ни разу ни с кем не допустил такой возможности?
— Конечно, уверен. За кого ты меня принимаешь? — Маран посмотрел на озадаченного Дана и улыбнулся. — Не удивляйся. Ты же понимаешь, при той свободе сексуальных отношений, которая культивировалась в Бакнии тысячелетиями, по ней могли бы бегать миллионы неизвестно чьих и мало кому нужных детей. Если б в противовес этой свободе не была выработана установка на ответственность, подкрепленная способностью к физиологическому самоконтролю… — Он замолчал, потом сказал совсем другим тоном. — Послушай, Дан. Насчет атласа. В нем даны не только планеты, но и расстояния, на которых они находятся от своих звезд. Мы ведь можем, исходя из светимости и прочих известных нам характеристик этих звезд, а также удаленности от них указанных в атласе планет, определить, на каких именно планетах температурный диапазон и спектр достигающего их поверхности излучения нам подходят?
— Можем, — сказал Дан, мало озадаченный поворотом разговора, он уже привык к манере Марана думать как бы в двух плоскостях. — Правда, есть и другие значимые факторы. Атмосфера…
— Атмосферу будем считать кислородной. И по прочим свойствам тоже типа нашей, вашей, палевианской.
— Палевианской? — удивился Дан.
— А что такого?
— Нет, ничего. Ты хочешь, чтобы я этим занялся?
— Не сейчас. Ты же в отпуске.
— По-моему, я слишком много отдыхаю. Я ведь на Торене, по сути, бездельничал. Начну завтра же… Да!.. — Он вынул оба конверта, которые, вернувшись в гостиную, машинально вложил в свой детектив. — Тебе.
— Мне? — Маран вскрыл письма, прочел и бросил на стол.
Дан молча наблюдал за ним, но почерпнул немного. Хотя лицо Марана давно уже не было таким неподвижным, как в былые времена, и Дан в полной мере осознал, что от природы тому свойственна мимика почти столь же живая, сколь сильные присущи чувства, но угадать, о чем Маран думает, он все равно не мог.
— Кушать подано, — торжественно, но не без свойственной ее натуре иронии провозгласила Наи за спиной Дана, он оглянулся и увидел не только еду на столе, но и Нику за столом, вскочил, бодро подошел и обнаружил среди блюд с закусками еще и целых три салата, на вид один соблазнительнее другого. Он занял свое место и немедленно потянулся за первым из них.
— Господи, — сказал он через пару минут. — Что это?
— Секрет фирмы, — вздохнула Ника, кивая на Наи.
Дан вывернул себе на тарелку добрую треть салатницы.
— Не знаю, — сказал он через несколько минут, — почему нам надо заниматься поиском еще каких-то домов. Почему бы нам не купить напополам эту виллу? Мне тут нравится. Маран, а тебе?
Тот кивнул.
— Место уединенное, горный воздух, лес, прекрасный вид, тишина — продолжал развивать свою мысль Дан. — Если вас не устраивает обстановка, можно ее сменить. Да даже перестроить комнаты, перегородить, разделить большие на две-три поменьше…
— Если тебя беспокоят салаты, — сказала Ника, — в случае, если мы разъедемся, я возьму рецепты у Наи.
— Рецептов мало, — возразил Дан. — Нужен талант. Впрочем, меня беспокоят не салаты. Хоть я их и люблю. Мне тут правда нравится. А что вы имеете против? Тут же куча помещений, можем приглашать гостей…
— Да, места хватит, — согласилась Ника. — На гостей, да даже на детей, если придет фантазия…
Дан невольно посмотрел на Марана и перехватил внимательный взгляд, брошенный тем на Наи. Наи, впрочем, не выразила никакого волнения или интереса по этому поводу.
— Чуть далековато, если каждый день летать на работу, — заметила она. — Но вообще-то можно подумать.
— А как в денежном выражении, справимся? — спросил Маран.
— Запросто, — отозвался Дан.
— Тогда действительно можно подумать. — Он разлил по бокалам вино и неожиданно предложил: — Можете выпить за мое здоровье. Если есть охота.
— По поводу? — спросила Наи.
— Отныне я представляю собой прецедент. Или юридический казус. В письме, которое пришло из канцелярии президента, сообщается, что президент своим указом предоставил мне земное гражданство. Однако закона на этот счет нет. Естественно. Он это сделал, так сказать, явочным порядком. Теперь Ассамблее придется под это сочинять закон.
— Забавно, — сказала Наи. — Хотя, собственно, уже пора. Я имею в виду, пора сочинять закон. А что во втором письме? Их ведь два, кажется?
— Два. Во втором официальное предложение представлять Торену.
Он недовольно хмыкнул, и Дан спросил:
— Что ты собираешься ответить?
— По-твоему, я сбежал с президентских выборов для того, чтобы теперь болтаться в смокинге по коктейлям-парти?
— А что? — сказала Ника. — Тебе идет смокинг.
— Надеюсь, я не должен выбирать себе занятие, исходя из того, какая одежда мне идет?
— Боюсь, что у тебя был бы слишком большой выбор.
— Благодарю за комплимент.
— Значит, нет? — спросил Дан.
— Естественно, — он поглядел на Наи и спросил: — Я опять тебя огорчаю?
— Отнюдь, — сказала Наи. — Мне некогда шить вечерние туалеты. Пока ты спал, меня пригласили читать лекции по внеземной арт-истории в Сорбонне.
— В Сорбонне? — удивился Дан.
— Представь себе. Благодаря тому, что я разумно выбрала себе отца и мужа, я оказалась чуть ли не единственным на сегодняшний день специалистом по внеземной арт-истории на планете Земля. А может, и не только на ней. Так что, — добавила она, лукаво глядя на Марана, — не один ты умеешь ловко устраиваться.
— Я вижу, мы достойная пара, — заметил тот. — А как ты собираешься читать лекции? Летать туда? Или по видеосвязи?
— В принципе, летать. Я ведь сама училась не так давно и помню, как мы не любили преподавателей, которые читали телелекции.
Дан улыбнулся, он вспомнил собственные студенческие годы. Теоретически превратить в телевизионные можно было не только лекции, но и многие практические занятия, но по традиции студенты посещали их, так сказать, вживую. Человек — странное существо, века полтора-два назад студенты ратовали за свободное посещение, обучение на дому и тому подобное, но когда с развитием средств связи появилась идея закрыть в университетах те факультеты и кафедры, которые не нуждались в личном присутствии как студентов, так и профессуры, по миру прокатилась волна студенческих бунтов, и полетели осколки электроники. Студенты оказались консерваторами, они хотели жить в университетских городках, ходить на лекции и общаться с преподавателями без посредников. Телелекции прощались только людям больным или сверхзанятым.
— И когда это будет? — спросил Маран, слегка нахмурившись.
Наи засмеялась.
— Что с тобой? Уж не думаешь ли ты, что я способна от тебя уехать? Конечно, не сейчас. Потом, когда ты улетишь… А может, ты возьмешь меня с собой?
— Возьму, — сказал Маран. — Если когда-нибудь попаду на тихую, мирную, безопасную планету.
— Необитаемую то есть, — уточнила Ника.
— Почему это? — удивился Дан.
— Потому что от обитателей никогда не знаешь, чего ждать, — сказала Ника. — Вот как с вашей Эдурой, вроде все тихо-спокойно, а потом бац, выясняется, что там убивают новорожденных младенцев. И не только.
— Они ведь не виноваты, что у них в прошлом такое… — вздохнул Дан.
— Ну разумеется, — бросила Ника с иронией. — Они ведь другого роду-племени… Я прочла рассказ, который вы нашли в астинском хранилище, — обратилась она к Марану. — Как ты думаешь, это реальная история?
— Реальная, — отозвался Маран. — По крайней мере, в тексте есть деталь, которая связывает эту историю с действительностью.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Дан.
— Маленькую синюю книжечку.
— Атлас? Но автор мог просто вставить его в рассказ, — возразил Дан.
— Мог, — согласился Маран. — И однако…
— Но если был атлас, значит, был и корабль, — заметила Ника. — Космический, я имею в виду.
— А почему нет?
— И куда он полетел?
Дан ожидал, что Маран пожмет плечами, но тот улыбнулся.
— Кто знает, возможно, будь на Торене подобное хранилище, там нашлась бы вторая половина истории.
— Жаль, что его нет, — пробормотал Дан, — этого хранилища. Хотелось бы взглянуть на эту вторую половину, хоть одним глазком.
Маран усмехнулся.
— Нет ничего проще. Как его звали, Стин, так? А друга?
— Лагар, — отозвалась Ника.
— Минутку… — Маран на несколько секунд закрыл глаза, помолчал, потом заговорил, ровно, словно читал написанный текст.
— Какое странное небо! Кажется, что пасмурно, а посмотришь — солнце сияет. Неужели так и будет?
— Конечно, — ломкий голос подростка звучал снисходительно.
Лагар невольно запрокинул голову, поглядел в бледно-серое небо, на котором серебряно сверкал небольшой диск местного светила, потом обернулся. Подросток, нескладный, длинный полумальчик-полумужчина лет пятнадцати стоял рядом с молодой, преждевременно располневшей женщиной, оба были Лагару незнакомы, неудивительно, перелет оказался тяжелым, вести перегруженный корабль приходилось почти вручную, то и дело вмешиваясь в работу аппаратуры, приборы нет-нет да и переходили на аварийный режим, надо было корректировать курс, словом, он практически не выходил из рубки… да и если б вышел!.. Койки в каютах уступили женщинам с малыми детьми, две были беременны, впридачу несколько больных… Ребятишки спали вповалку на полу, часть мужчин была вынуждена устроиться в коридорах на подручных материалах, иногда прямо на пластиковом покрытии, о постельном белье мечтать не приходилось…
— Лагар! К капитану! — крикнули от корабля. Не с трапа, а сбоку, впрочем, он и так знал, что командир снаружи, недавно тот проследовал мимо в сопровождении небольшой группы пассажиров.
Лагар обогнул слева гигантскую слегка приплюснутую полусферу и тут же увидел всю компанию, люди стояли кучкой на невысоком холме, капитан в центре, то ли осматривались, то ли обсуждали положение дел… Обзор с холма был получше, поднявшись, Лагар не сразу присоединился к остальным, задержался, чтобы окинуть взглядом окрестности. Корабль стоял на поросшем травой большом лугу недалеко от реки, широкой и спокойной, за излучиной было устье, дальше море, такое же бледно-серое, даже беловатое, как небо, а в обе стороны от поймы простирались леса, леса, деревья, к счастью, зеленые, как и трава… Сели почти там же, где в прошлый раз, немного ближе к морю, но все равно отсюда должно быть видно… Он повернулся в противоположную сторону, да, в отдалении, но тем не менее хорошо различимые виднелись горы, высокие, со снежными вершинами, короткий хребет, четыре довольно крутых, но одолимых пика, пятый, длинный и узкий, напоминал шпиль и мог показаться искусственным, но нет, сверкал не металл, а лед, тут все было без обмана…
Он подошел к группе.
— Штурман, так? — спросил белоголовый, но моложавый, подвижный старик, астроном, Лагар не знал его лично, но видел портреты в космошколе и где-то еще…
Он только кивнул и посмотрел на капитана выжидательно.
— Надо вынуть все палатки, какие есть. И поставить. Собери мужчин, чтобы помогли членам команды.
Неужели штурману больше нечем заняться, кроме как ставить палатки, чуть не сказал Лагар, но вовремя спохватился, конечно, нечем, последний рейс, заправиться не удалось, летели на остатках, и теперь уже не подняться… К тому же он отлично понимал мотивы капитана, отдавать приказы членам команды было проще, с остальными еще неизвестно, полет кончился… полеты кончились, поправил он себя, баста, и кто теперь должен командовать, поди разбери… Да, предстояли большие сложности…
— На всех не хватит. — сказал он коротко.
— Это временно, — прогудел басом космоинженер, этого Лагар знал, встречал раньше. — Будем строиться.
Строиться! Уж не думает ли он, что корабль набит строительными материалами, подумал Лагар и смутился. Стройматериал рос вокруг, до самого горизонта, хватит хоть на целый город. И не один. Правда, с инструментами хуже, наверняка никто не догадался прихватить самый обыкновенный топор.
— Чем рубить будем? — спросила женщина в форме, космолетчица с другого корабля, поврежденного во время бомбардировки и оставшегося там, из экипажа спаслись еще двое, но тут их Лагар не видел.
— Лучеметом, — сказал капитан. — Зарядов у нас много.
Лучеметом! Лагар помрачнел. Перед глазами встал тот последний, виденный уже из космоса огненный тесак, упавший на покинутый городок и словно разрезавший его надвое… для начала, чтобы потом сожрать, обратить в пепел… Покинутый… Если бы! Ох, Стин!.. Зачем?! Лагар закусил губу. Ему с самого начала не нравилась Амиа, длинная и тонкая, как змея, она и при ходьбе изгибалась чрезмерно, словно извивалась. Но Стин… Его словно околдовали ее огромные глаза и пышные волосы, пепельные, еще более светлые по контрасту с вечным загаром, она ведь только и делала, что лежала на берегу… Стин повесил фотографию в своей каюте, большую, она и теперь была там, на стене, никто ее, конечно, не трогал…
Он отошел в сторону, собираясь с силами перед тем, как спуститься вниз к людям со спокойным лицом.
— Стина вспомнил?
Голос капитана. Догадался! Впрочем, ничего удивительного, палатки входили в круг обязанностей Стина…
Он посмотрел на капитана мрачно, тот истолковал его взгляд по-своему.
— Нельзя было ждать, — сказал он. — Вспомни, что стало с космодромом чуть ли не сразу после нашего старта.
— Я помню, — ответил Лагар тихо. — Просто… Мы дружили со школьных лет. Вместе учились и взрослели. И в космофлоте всю дорогу на одном корабле, с первого дня до последнего.
Капитан только наклонил голову.
— Пойду займусь, — сказал Лагар со вздохом.
Когда он спустился с откоса, несколько мальчишек уже плескалось в реке, он ужаснулся, с трудом подавил импульс кинуться туда и вытащить детей на берег. Бесполезно. Либо мы одолеем здешние бактерии, и этот мир станет нашим домом, либо они одолеют нас, и тогда… В любом случае, сразиться с ними придется…
Уставший от непривычного физического труда Лагар лежал на траве за аккуратным рядом палаток и смотрел в небо, теперь оно было менее чужим, черное со множеством ярких звезд, почти как дома… если только не замечать непроницаемую тьму вокруг, которую не рассеивали, а лишь подчеркивали языки пламени, костров развели много, по всему периметру маленького лагеря, чтобы отпугнуть диких зверей… правда, во время первого, разведочного, полета ни одного крупного животного не обнаружили, но ручаться за их отсутствие никто не стал бы, трудно судить о том, что есть и чего нет на планете, чуть ли не сплошь покрытой лесом, в котором может прятаться кто угодно, даже разумные или, вернее, полуразумные обитатели, еще не доросшие до умения оставлять рубцы на природе… то есть совсем наоборот, совсем наоборот… Он вздохнул.
— Грустишь?
Лагар повернул голову, рядом стояла женщина, чуть поколебавшись, она подобрала странную длинную, не вполне уместную — наверно, выбежала в чем была? — юбку и села рядом на траву… нет, он ошибся, это была юная девушка, почти девочка. Она чем-то напоминала Амию, такая же тонкая и длинная, только глаза и волосы темные… Он посмотрел на нее испытующе… Конечно, он кривил душой, уверяя себя, что ему не нравится Амиа, кое-что действительно, капризы и чрезмерная загадочность, да, это его отталкивало, но ленивая грация и томные движения — дело другое… Вот и эта гнулась, словно в ее теле не было костей… Слишком юна… Впрочем… Лагар прикинул свои шансы. Молодых мужчин здесь оказалось мало, в городке оседали больше те, кто переставал летать, из космонавтов, конечно, кроме них там жили еще ученые и прочие, но того ореола у них не было… Правда, теперь его умение прокладывать курс сквозь гиперпространство ни к чему, подобные премудрости не понадобятся долго, отныне в цене будут те, кто сможет махать топорами… если таковыми удастся обзавестись… Он почувствовал укол острой тоски, с усилием отогнал ее и спросил:
— Сколько тебе лет? Ты хоть школу кончила?
— В прошлом году, — отозвалась девушка с готовностью. — Не думай, я уже взрослая.
Лагар рассмеялся.
— Не думаю, — сказал он, нашарил белевшую в темноте руку и осторожно сжал хрупкие пальцы.
Она не отодвинулась, а слабо, но ощутимо ответила на пожатие.
— Лагар, — сказала она тихо, — возьми меня в жены. Нет, правда… Я буду хорошей женой, увидишь. Я здоровая. Я смогу делать то, что сейчас самое важное.
— И что сейчас самое важное? — спросил он весело.
— Рожать детей, — ответила она просто.
Лагар больше не улыбался. Забавно, как иногда мужские умствования блекнут перед изначальной женской мудростью. Таская и ставя палатки, они до хрипоты рассуждали о том, как сохранить цивилизацию: создать библиотеку, наладить учебу, передавать знания и так далее, и тому подобное. И вот является девочка, год назад окончившая школу, и дает понять, что все это ерунда. Надо выжить. Сохранить себя как вид, а прочее… Их цивилизация слишком развита. Вот окажись на их месте какой-нибудь древний народ, он бы вышел из ситуации без особых потерь, пахал бы землю, сеял, одомашнил пару местных животных, и все пошло бы по-старому… А они, они обречены все утратить, и когда-то придется с этим смириться… Правда, это как-то не по-мужски, и, конечно, они будут бороться… в глубине души понимая, что их борьба безнадежна. И когда у них опустятся руки, окажется, что не все еще потеряно благодаря храбрым юным женщинам. И, кто знает, может, его потомок в сороковом или сотом поколении однажды вернется домой… не совсем домой, дом давно будет здесь, должен быть, иначе ничего не выйдет, не совсем домой, но все же…
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Лиа.
— Ну что ж, Лиа. Будь по-твоему!
Она ничего не сказала, только крепче сжала его руку и чуть смущенно улыбнулась.
Маран замолчал, потом спросил:
— Ну как?
— Здорово! — отозвался Дан.
— Похоже?
— Один к одному!
— Похоже на что? — спросила Ника. — На первую половину?
— На правду, — усмехнулся Дан.
— Входи, — сказал Маран, когда Дан появился в дверях.
Вставать он не стал, даже не отвел взгляд от монитора, а приглашающе похлопал по дивану рядом с собой, но Дан сел не сразу, он заметил над стоявшим неподалеку письменным столом нечто, чего раньше не было, и подошел поближе. С большой черно-белой, двухмерной фотографии глядело тонкое мужское лицо с высоким, в глубоких морщинах лбом и умными, печальными глазами. Дан невольно вспомнил Бакнию, самое первое свое в ней пребывание, квартиру невестки Дора, где их с Никой поселил Поэт, и откуда они наблюдали, как охранники вывели из здания напротив человека с очень похожими на эти глазами, а вслед вынесли связки книг. За тем, кто на фотографии, тоже несли бы связки книг, подумал он и тут же понял, кто это.
— Мастер? — спросил он, оглядываясь на Марана.
Маран молча кивнул.
— Я думал, его фотографий не сохранилось. Их ведь уничтожили при Изии…
— Я тоже думал, — отозвался Маран. — Я ведь искал их. Много лет. Как ни удивительно, ни у Поэта, ни у меня их не было… Хотя что тут удивительного, Мастер не любил сниматься. С нами он, может, и стал бы, но фотоаппарата у него не было, у нас, естественно, тоже, по бакнианским меркам это вещь дорогая, а, в принципе, он этого не любил, вообще не любил публичности.
— То-то ты отказывался фотографироваться в период своего первого хождения во власть, — улыбнулся Дан.
Маран улыбнулся в ответ.
— Что тут странного, Дан? Конечно, я равнялся на него. А кому же мне было подражать? Быть только самим собой я тогда еще не умел.
— Но на этот раз ты вовсе не чурался публичности. Особенно, визора.
— Я просто понял, какая это сила. И не мог пренебречь ни одной возможностью повлиять на умы.
— И на сердца.
— Если угодно — да. Я пустил в ход все, что имел, даже собственное лицо. Вообрази себе, впервые в жизни я порадовался тому, что… не урод. А ты считаешь, что я слишком увлекся саморекламой?
— Нет, Маран. Ты все сделал верно. Результат говорит за себя. А откуда фотография?
— Принесла одна старая женщина. Сказала, что в прошлый раз… как ты это назвал, хождение во власть?.. тогда она не верила, что это навсегда, и не хотела выдавать фото, боялась, что пропадет, оно ведь наверняка последнее.
— А теперь поверила?
— Теперь поверила.
— И принесла фото лично тебе?
— Представь себе. Даже домой. В смысле, в посольство.
— Небось думала, что передает свой бесценный дар будущему президенту.
Маран промолчал, и Дан сказал:
— Все-таки ты непостижимая личность. Отказаться войти в историю в качестве первого президента республики Бакния!..
— Это слишком длинно, — заметил Маран невозмутимо.
— Длинно для чего? Для надмогильной надписи? А энциклопедии, банки информации, да просто людская память?
— Ты полагаешь, что в памяти людей удерживаются должности, а не имена? — спросил Маран с иронией и добавил серьезно: — Я не мог, Дан. Не тот момент, не та ситуация. Помимо всего прочего, я уязвим. Это сейчас в Бакнии неприемлемо.
— Уязвим? Ты имеешь в виду свое прошлое? Оно давно забыто!
— Нет, Дан, я имею в виду не прошлое.
— А что?
Маран посмотрел на него, подумал, потом встал и закрыл дверь. И даже запер ее. Дан следил за ним с удивлением. Он удивился еще больше, когда Маран выдвинул ящик стола, вынул коробочку-сейф, провел рукой над запирающей полоской, сдвинул крышку и извлек кристалл.
— Я говорил с Корсой еще раз после того, как Песта покончил с собой, — пояснил он, вкладывая кристалл в компьютер. — Тут только звук, камеру я не включал, не видел необходимости.
Заинтригованный Дан сел рядом с ним на диван.
Голос Марана звучал спокойно.
— Ты уже знаешь последние новости? — спросил он.
— Насчет того, как ты обработал Лайву? — сказал Коста столь же спокойно. — Слышал. Технично. Поздравляю. — Он сделал короткую паузу и добавил презрительным тоном: — Слизняк. Песта никогда на такое не пошел бы. Предпочел бы умереть.
— Он и предпочел, — сказал Маран.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Корса настороженно.
— Песта застрелился. Час назад.
Наступило молчание, потом голос Корсы хрипло проговорил:
— Ты, наверно, пришел предложить мне поступить так же? Что ж, я не заставлю вас марать руки. Дай мне пистолет и уходи.
— Я пришел не с этим, — ответил Маран.
— С чем же?
— Ты остался без хозяина, Корса.
— Уж не хочешь ли ты предложить мне службу? — спросил тот резко.
Голос Марана тоже стал тверже.
— Я не держу слуг, — сказал он холодно. — У меня есть только друзья.
— Песта тоже был мне больше другом, чем хозяином.
— Возможно. В любом случае ты теперь свободен от обязательств. Я знаю, что на тебе лично крови нет. И вот мое предложение: дай мне слово чести, что будешь сидеть тихо и ни во что не ввязываться, и я тебя отпущу.
— Я ведь хотел тебя убить, — сказал Корса после паузы.
— Меня, а не кого-то другого. Если б другого, я б тебя не выпустил. Но что касается меня лично, я, мне думается, имею право решать. Я тебе это прощаю.
Еще одна пауза, потом Корса спросил:
— А если я не соглашусь дать слово? Меня расстреляют?
— Нет. Но посадят.
— Я подумаю. Дам тебе ответ завтра. Годится?
— Годится.
Последовало краткое молчание, потом Корса торопливо сказал:
— Постой, не уходи! Погоди, Маран! Я не ожидал, что ты простишь мне тот выстрел. Я не люблю быть в долгу. Я хочу в ответ предупредить тебя. Когда ты появился прошлой осенью в Латании, мы, конечно, сразу собрали о тебе сведения, ты ведь понимаешь, для нас опасностью номер один был ты, а не земляне, так считал Песта и не ошибся. Я был при том, как эти сведения обсуждали на самом верху. Когда дело дошло до твоей женитьбы, Лайва предположил, что это из соображений карьеры, но Песта не согласился. «Я хорошо знаю Марана, — сказал он, — и уверен, что дело обстоит иначе. Что нам выгодно. Если Марана понадобится остановить, достаточно будет захватить его жену, и из него можно будет веревки вить». Там было человек шесть или семь. Думаю, его слова запали в память не только мне. Имей это в виду, Маран.
— Хорошо, — ответил Маран. — Спасибо.
Запись кончилась. Маран встал, вынул кристалл, спрятал обратно в коробочку и повернулся к Дану.
— Понимаешь теперь?
— Потому ты так растерялся, когда Наи прилетела? — проговорил Дан задумчиво. — И потом тоже… Да, понимаю.
— Надеюсь, Дан, это останется между нами? Я не хотел бы, чтобы Наи знала.
— Конечно, — пробормотал Дан. — Однако ты многим ей пожертвовал…
— Ничем таким, о чем стоило бы пожалеть, — ответил Маран равнодушно.
— Да?
— Да. И более того.
— В смысле?
— Я расплатился со всеми долгами, Дан, во всяком случае, настолько, насколько это возможно на сегодняшний день. И думаю, что имею право пожить той жизнью, которая мне по вкусу. По крайней мере, до тех пор, пока не настанет время очередных выплат.
— Какие еще могут быть выплаты? — удивился Дан.
— Долги, по которым надо платить, найдутся всегда. Но пока я беру, как ты выражаешься, тайм-аут.
— Стало быть, власть тебе действительно неинтересна? — проговорил Дан задумчиво. — Выходит, шеф опять был прав.
— Шеф?
— Он произнес примерно эту фразу, когда мы говорили о тебе на Палевой.
Маран усмехнулся.
— Этот человек знает меня лучше, чем я сам. Почти, как Мастер.
— Так это правда?
— Конечно. Останься я там, во дворце, я бы умер от скуки.
— Но тогда… Если ты предпочитаешь Разведку… Тебе не обидно, что Патрик тебя обошел?
— Патрик там на месте, — возразил Маран.
— Не спорю. Но!.. Честно говоря, я не думал, что шеф окажется неспособен поступиться своим самолюбием.
Маран вздохнул.
— Не критикуй старика, Дан. Он был готов поступиться. Перед нашим отлетом на Торену он сказал мне об этом. И спросил, поступлюсь ли я своим. Я сказал, что нет.
— Что ты имеешь в виду?
— Помнишь, как Лайва съехидничал там, в Бакне, когда я его вывозил из Крепости? «Женился на дочери влиятельного человека»… Если говорить откровенно, Дан, это была главная причина, по которой я не хотел оформлять брак. Хотя, конечно, формальности дела не меняют. Когда я решился, я довольно долго взвешивал, имею ли я право оставаться в Разведке, не обязан ли уйти, чтоб не компрометировать шефа, да и себя, но очень уж мне по душе эта работа, сам знаешь… — Он вдруг засмеялся. — Ты хотел, чтоб я тебе рассказал, что получится… Ну если отключить контроль. Так я тебе скажу. Добрых три дня после того я совершенно серьезно раздумывал, не бросить ли все к черту, чтобы больше никуда не улетать… Вспомнил Дора… Ведь у гармонии, помимо той, о которой мы говорили на днях, есть еще одна обратная сторона. Она затягивает. Люди уходят в нее с головой, как это произошло с Дором. Чаще такое случается с людьми, недовольными тем, что им дано природой, получено от жизни, преподнесено судьбой, и больше с женщинами, однако… Еще недавно мне это представлялось полным кошмаром, катастрофой, падением, унижением, наконец — как, неужели я больше ни на что не гожусь? И вдруг я понял, что все не так просто… Послушай, давай поговорим о деле! — оборвал он себя и снова сел на диван. — Как твои успехи?
— Отвести удалось всего семь планет, — сказал Дан. — Три слишком горячие. Четыре холодные.
— Не густо.
Дан развел руками.
— Я тут кое-что промоделировал, — Маран взялся за пульт. — Погляди-ка.
На экране переворачивалось, давая рассмотреть себя со всех сторон, геометрическое тело, состоявшее из белых точек, связанных тонкими линиями. Тело имело неправильную форму, и на его периферии мигала алая звездочка.
— Атлас? — спросил Дан.
— Да. А красная звездочка это Эдура. Или Новая Эдура, если следовать астинскому роману. А теперь посмотри на это. — Маран что-то переключил, и рядом с первой моделью появилась вторая: составленный из таких же точек, неполный, не совсем правильный, но, при известной степени допущения, шар. И алая звездочка в его центре.
Дан вгляделся, пытаясь опознать звезды, выведенные Мараном на экран. Некоторое время он размышлял, морща лоб, потом многолетний опыт астрофизика сделал свое.
— Земля? — спросил он.
Маран кивнул.
— А остальное?
— Наш регистр.
— Ты имеешь в виду регистр Разведки?
— Да.
Дан перевел взгляд на первую модель, потом вернулся ко второй…
— Понимаю, — сказал он через минуту. — А объяснение этому у тебя есть?
— Кажется, есть, — отозвался Маран.
— Когда я получил пространственную модель, — сказал Маран, — ту, что слева, я сразу увидел, что она неестественна. Для сравнения я заказал программе другую, соседнюю. Видите разницу?
Шеф только кивнул. Они сидели в его просторном кабинете, и модели Марана вращались, переворачиваясь с боку на бок, на большом экране, там же, где две недели назад шеф демонстрировал им расшифрованный атлас.
Маран потрогал пульт, и вторая модель обросла еще несколькими десятками точек, на сей раз зеленых.
— Вначале я взял звезды с планетами, занесенными в регистр, — пояснил он. — То есть то, что уже исследовано. Потом я добавил намеченное для исследований в ближайшие десять лет, и картина стала еще более четкой. На первом этапе летают к самым близким звездам, потом сфера полетов расширяется, но она, в общем-то, остается сферой не только в переносном, но и прямом смысле слова. Хотя со временем для посещений выбирают не то, что рядом, а то, что представляет интерес с научной или практической точки зрения, все равно и любопытные для науки звезды, и те, что могут иметь пригодные для колонизации планеты, не скучены в одном месте, а разбросаны более или менее равномерно, разве что их больше в галактической плоскости, поскольку там вообще больше звезд, но и Солнце с Землей и Эдура со своей звездой расположены в ней же, так что условия схожие. Через сто лет радиус шара… а компьютер назвал мне шар, когда я спросил, какое геометрическое тело наиболее близко соответствует характеристикам второй модели… радиус увеличится, но форма вряд ли изменится. Если все сто лет летать с Земли, конечно. В сущности, вне шара находится одна Эдура, которая слишком далеко, но это как раз подтверждает мои слова. Ведь наша экспедиция на Эдуру не следствие естественной экспансии.
— А какое тело соответствует первой модели? — спросил Патрик.
— Нечто вроде двояковыпуклой линзы большой кривизны. Очень приблизительно.
— Дело усложняется. Тогда центр сферы может быть и с той стороны, ближе к центру галактики.
— Это не исключено, — согласился Маран. — Но я позволил себе сделать одно допущение. Возможно, вы сочтете его произвольным…
— Ввел Землю? — спросил шеф.
— Нет. Но подумал, что надо, так сказать, держать ее в уме. Одна раса как-никак. Хотя в атласе ее нет, но вероятнее, по-моему, что охваченная им зона скорее ближе к нам, чем к ядру Галактики. В любом случае, начинать разумнее с этого варианта.
— Понятно, — пробормотал шеф. — Пожалуй, так. И что у тебя вышло?
— Центр где-то здесь, — сказал Маран.
На экране выделились, окруженные пунктиром, четыре точки.
— Целых четыре, — вздохнул Патрик чуть разочарованно.
— Две. Дан смотрел по спектральному классу и прочее и две из четырех кандидатур отвел, как непригодные для гуманоидной жизни. Правда, есть еще одна вероятность. Планета может быть не обозначена в каталоге, как и Земля. Но искать ее надо в этом секторе.
— То есть три, — подвел итог Железный Тигран. — Как я понимаю, ты предлагаешь начать с тех двух, которые известны? Или искать гипотетическую?
— Во-первых, предлагаю не я. Не только я. Мы с Даном все обсудили, и предложения наши общие. Во-вторых, да, начать с этих двух, но не сбрасывать со счета гипотетическую третью.
— Ясно. А что скажешь ты, Патрик?
Патрик задумчиво смотрел на экран.
— Да в целом я согласен… А кого ты думаешь там найти? — спросил он вдруг, поворачиваясь к Марану. — Надо понимать, ты пришел к мысли, что наша общая родина все-таки не Эдура… то есть не Новая Эдура? В противном случае, ты не стал бы, получив расшифровку, немедленно браться за это моделирование. Да еще во время отпуска!
— Я не привык к отпускам, — усмехнулся Маран. — Да и выключателя у меня в голове нет.
— В любом случае, ты об этом подумал, а я нет.
— Ты слишком занят, — заметил шеф. — На тебя сразу свалилась куча дел. А у меня вот мелькнула мысль насчет модели, но этот астероид… Я ведь только вчера вечером вернулся на Землю, — пояснил он, обращаясь к Марану с Даном.
— Какой астероид? — спросил Дан.
Шеф изумленно поднял брови.
— Вы что, новостей не смотрите?
— Мы отдыхали, — сказал Дан смущенно.
— В поясе астероидов обнаружилась огромная глыба почти целиком из платины с иридием. Хватит всей земной промышленности на доброе столетие. Шум поднялся невероятный, пришлось все бросить и заняться этим.
— Еще бы, — вставил Патрик ядовито. — Можно в очередной раз увеличить пособия по безработице. Пособия по безработице — вот главный интерес человечества.
— Неудивительно, — вступился за человечество Дан. — Ведь больше половины землян без работы… Но ничего, вот начнется широкая колонизация планет, и все изменится.
— Блажен, кто верует, — сказал Патрик скептически. — Колонизацией займутся опять те, кто работает. А безработные будут следить за ней по телеку, попивая пивко и жуя сосиски. Ладно, не отвлекай меня. Я хочу понять ход мыслей этого человека, который вечно что-то выдумывает. Или это опять интуиция?
— Нет, — улыбнулся Маран. — На сей раз логика.
— Ага. Стало быть, на это тебя натолкнуло что-то на Эдуре. Так?
— Так.
— Но что? Не могу сказать, что я уверился там в нашей посылке насчет предков. Но фактов, это опровергающих, я тоже не заметил. Разве что название Новая Эдура из книги…
— А сами книги ты прочел? Даже не все книги, а роман «Уйти, не уходя», в котором, собственно, это название и упоминается? Хороший роман, между прочим, серьезная литература… Прочел, нет?
— Нет, — сказал Патрик. — А ты читал?
— Да. Но сначала его прочел Дан. И встретил там слово, которое привел мне. Оно и стало отправной точкой.
— Какое слово? — спросил Патрик.
— Резидент.
Патрик наморщил нос.
— Но ведь по-эдурски это всего лишь обитатель резиденции, — сказал он, помолчав. — Разве не так?
— Так-то оно так. Но…
— Стой! Я понял! Ты предположил, что резиденция принадлежала не правительству или какому-то монарху…
— Целый материк для правительства это чересчур, не находишь? Меня это мучило с самого начала.
— Меня тоже. Но… Словом, ты считаешь, что в резиденции проживали инопланетяне. Да?
— Не просто инопланетяне, а патронирующая раса. Не всяким инопланетянам предоставят в распоряжение целый материк. Встреч с ними добивались. Попасть в резиденцию мечтали. Ощущение, что их считали кем-то вроде арбитров. Прочти роман.
— Там упоминается, что это инопланетяне?
— Нет. Но отношение к ним прослеживается.
— И ты считаешь, что это люди, так сказать, из центра сферы? Истинные составители найденного нами атласа?
— Да.
— Родоначальники нашей расы?
Маран помолчал, потом сказал:
— Это возможно. Правда, у меня есть и иные соображения на этот счет. Однако, с вашего разрешения, я предпочел бы пока о них умолчать.
— Как, Патрик с тобой уже говорил? — спросил Железный Тигран, выбрав для этого вопроса момент, когда обе женщины одновременно удалились на кухню.
— Нет, — ответил Маран. — О чем?
Его голос звучал безлично, как в былые времена, впрочем, он и теперь умел скрывать свои чувства не хуже, чем раньше, если считал это необходимым.
— Он хочет с тобой лететь, — сказал шеф. — Что, откровенно говоря, мне не очень по душе, ты обойдешься и без него, а мне это трудно, работы в штаб-квартире невпроворот, за последний год география или, вернее, астрография наших изысканий расширилась настолько, что просто невозможно всюду поспевать. Но он меня упросил, и я решил отпустить его. Если ты не возражаешь, конечно.
Маран промолчал, и даже Дан не смог понять его реакцию по каменному лицу. Как и шеф.
— У вас что, трения? — спросил тот. — Мне казалось, что вы сработались.
— С Патриком? Конечно, сработались, — откликнулся Маран более живо. — Целиком и полностью. Я с радостью летал бы с ним и дальше… То есть полечу, — поправил он себя после паузы, снова помолчал и добавил: — Он ведь не Дэвид.
Шеф посмотрел на него и усмехнулся.
— О том, что ты подумал, и речи нет. Идея экспедиции твоя, тебе и командовать. Да Патрик и не претендует.
— Он же теперь мой начальник, — возразил Маран.
— В штаб-квартире. Это не имеет значения. Он просится не в командиры. Не беспокойся на этот счет.
— Не знаю, удобно ли… — начал снова Маран, но Железный Тигран остановил его жестом.
— Удобно. Хватит об этом. Если у тебя есть другие причины…
— Нет.
— Значит, Патрик пойдет заместителем, как и в прошлый раз. Второй, разумеется, Дан?
— Конечно.
— Кто еще?
— Мит и Санта.
— Санта? — шеф смотрел с сомнением. — Не рано?
— Нет.
— Ладно, сам знаешь. Сколько тебе еще нужно времени на подготовку?
— Нисколько, — сказал Маран. — Можем отправляться хоть завтра.
Завтра! Дан слегка обалдел. Он рассчитывал, что подготовительный период займет еще месяц, другой. Хотя… В сущности, все готово, Маран не преувеличивает. Правда, еще не вернулся корабль с Мирфака… Но это, скорее всего, случится нескоро, у них в запасе больше четырех месяцев, они могут задержаться, особенно, если найдут что-то интересное… Все-таки хорошо бы иметь ту информацию, которую они привезут… Он хотел уже заговорить об этом, но потом подумал, что просто ищет повод не срываться с места столь стремительно… Уж не стареешь ли ты, друг Даниель? — спросил он себя. На покой, что ли захотелось? В кресло у камина? Рановато, пожалуй. Конечно, тридцать семь это уже не мальчишеский возраст, треть жизни, можно сказать, но помышлять о старости… это ты, братец, поторопился…
В гостиную торжественно вступила Наи, неся на вытянутых руках большой торт, утыканный множеством зажженных свечек. За ней шла довольная Ника. Так вот чем они там занимались, свечки втыкали!..
— Это было нелегко, — сказала Наи, — разместить столько свечек. Но я надеюсь, папа, что их число вырастет еще на несколько десятков. Как минимум.
— Ну уж несколько, — проворчал шеф. — Что ты затеяла, у меня же, слава богу, не юбилей.
— К юбилею я придумаю тебе подарок получше. Не какой-нибудь жалкий торт!
— Получше?
Дану показалось, что он хотел добавить еще что-то, но удержался. Наступила тишина, все ждали продолжения, и шеф как-то торопливо поднялся с места и сказал:
— Ну давайте, я их задую, раз уж такое дело.
Время перевалило за полдень, на небе не было ни единого облачка, и стояла такая жара, что, когда Дан выбрался из кондиционированного воздуха флайера наружу, его прошиб пот. Он расстегнул одну за другой чуть ли не все пуговицы своей рубашки с короткими рукавами, но когда подошел к переливавшемуся разными оттенками голубого стеклянному главному корпусу штаб-квартиры Разведки, застеснялся и стал снова застегиваться. Холл, впрочем, был пуст, не встретив ни одной живой души, он пересек его и вошел в лифт.
Машинально бросив взгляд на зеленый огонек индикатора, он открыл без стука неплотно притворенную дверь в кабинет Марана и обнаружил его сразу за дверью и не одного, с Артуром, тот, видимо, уже уходил, и после непростого разговора, лица у обоих были серьезны, а Артур словно еще чем-то смущен. Увидев Дана, он заторопился, обменялся с ним рукопожатием, а Марану сказал:
— Извини.
— За что? — удивился тот. — Ты-то тут при чем?
— Ну…
— Оставь, ради бога. Спасибо. До встречи.
— Счастливого пути.
Когда Артур ушел, Дан спросил:
— Он что, хотел лететь с нами?
— Да нет. То есть он хотел бы, но у меня нет ощущения, что он может понадобиться. Я обратился к нему по другому поводу.
— Какому? — спросил Дан, уже догадавшись.
— Я попросил его разобраться… Не по работе, а по дружбе, конечно… Ну помнишь, я тебе говорил… Насчет генетики.
— А что, Наи?.. Был какой-то разговор на эту тему?
— Нет. Я просто хочу знать. Чтобы быть к такому разговору готовым.
— Ну и?
— Ну и… Если в двух словах, то примерно семьдесят из ста, что все обойдется.
— Да? Ну значит, все в порядке!
— Ты так считаешь? — спросил Маран хмуро.
— А ты нет? Два шанса из трех, разве этого мало?
— Как у тебя все просто! Этого не мало, когда рискуешь жизнью или еще чем-то в этом роде. Но ты переверни цифры. Иметь один шанс из трех сделать любимую женщину матерью неполноценного ребенка, не на день, а навсегда!
Дан промолчал.
— Как ты поступил бы при таком раскладе? — спросил Маран.
Дан подумал.
— Я не стал бы рисковать, — ответил он чистосердечно. — Собственно, я и так не рвусь, я же тебе говорил. Правда, Ника тоже не очень… Вот если б она хотела, тогда, конечно, сложнее… Но ведь и Наи… Как я понимаю, ей гораздо интереснее читать свои лекции. Во всяком случае, пока.
Маран только кивнул.
— Пойдем, все уже, наверно, собрались, — сказал он. — Да, кстати, Артур сказал, что у них готовы предварительные результаты по Эдуре. К сожалению, не все слава богу.
— А что такое? Несовпадение? — удивился Дан.
— Нет, я не о том. Все совпало, гены те же, несколько мелких различий, как и во всех прочих случаях. Но с геном гениальности не получилось. То, что искали, оказалось новым геном. Скорее всего, созданным в лаборатории.
— То есть, первый вариант.
— Да.
— Жаль.
Дан даже вздохнул. Там, на Эдуре, они предположили, что странная способность местных жителей, так сказать, вывернутая наизнанку телепатия, возникла не спонтанно, а явилась результатом генной инженерии… Тогда же Артур предложил два варианта, первый, что это работа новосозданного гена, и второй, что генетики просто видоизменили участок какой-то хромосомы, именно той, где находится и гипотетический ген гениальности. Во втором случае, появлялась возможность, исследуя феномен, добраться наконец и до неуловимого гена гениальности, в поисках которого земная генетика буквально сбилась с ног. К сожалению…
— Увы, — сказал Маран, — мы упустили важную возможность. Собственно, я обдумывал ее, но очень уж рискованно это было. Мы бы раскрылись, и я не решился.
— Ты о чем? — не понял Дан.
— О Крипе, — пояснил Маран. — Понятно ведь, что если бы мы имели генетический материал, взятый у людей с отклонениями…
— Да, верно.
— Он слишком проницательный человек, чтобы нам удалось заморочить ему голову… Ну ничего, все еще впереди. Наверно, если не до общего контакта с эдуритами, то до избирательного не так уж далеко…
— Избирательного контакта? — удивился Дан. — Что-то я не слышал такой формулировки.
— Где б ты слышал? — усмехнулся Маран. — Я придумал ее сию минуту.
Когда они вошли в кабинет шефа, там уже были не только Патрик, но и Мит, и даже смущенный Санта, забившийся в дальний угол. Сам шеф делал кому-то внушение по видеофону, увидев их, он приветственно поднял руку, потом махнул в сторону кресел — садитесь, мол, но Маран вместо того прошел к сразу вскочившему Санте и заговорил с ним. На интере, всего Дан на таком расстоянии услышать не мог, но отдельные слова улавливал. Санта отвечал бойко, Маран остался доволен, Дан понял это по счастливой улыбке Санты, стоявшего к нему лицом.
Маран сел на свое обычное место напротив шефа в момент, когда тот отключил малый экран и одновременно задействовал большой.
— Вы уже все в курсе, я полагаю? — спросил он. — Корабль с Мирфака вошел в Солнечную. Тут они будут послезавтра, но главные материалы уже передали. На второй планете обнаружились следы древнего посещения. Сейчас посмотрим.
На экране появилась планета, стала медленно приближаться, но шеф нетерпеливо бросил:
— Подробности потом, не будем тратить времени, быстрее! — и планета помчалась навстречу на бешеной скорости, моментально разрослась, затем по экрану понеслась ее поверхность. Почти сплошная скала темного, серо-черного цвета с редкими неровностями без каких-либо следов эрозии.
— Атмосферы нет? — спросил Дан.
— Самая малость, — откликнулся Патрик. — Инертные газы в незначительном количестве.
— Ты уже смотрел?
— Мельком. По-моему, приближаемся.
В правом верхнем углу появился алый восклицательный знак.
— Медленнее, — скомандовал шеф, и избражение на несколько секунд застыло, потом поползло в черепашьем темпе. Еще пара минут, и камера остановилась. Поверхность оборвалась. Вновь подвижка, и объектив заглянул в черную пропасть. Опять остановка, затем ведущий съемку зонд изменил направление движения, стал отдаляться от земли, и скоро на экране появилась вся картина: в скале было словно вырезано прямоугольное углубление, почти прямоугольное, одна из сторон надламывалась под очень тупым углом, но в целом оставалось ощущение геометрической правильности. Яма была глубокой, дна не видно. Из-за отсутствия каких-либо ориентиров, масштабы ее трудно было представить, но вот появились цифры… Ну и ну! Дан покачал головой. Примерно восемь километров на шесть. Глубина же достигала двух.
— Тут что-то добывали, наверно, — предположил он.
— Уран, — ответил Патрик. — И выработан не весь, там еще кое-что осталось.
— Разве уран добывают открытым способом?
— А почему нет? Зависит от техники. И планета необитаема.
— В общем, мы на правильном пути, — пробормотал Дан. — В смысле истолкования атласа, я имею в виду.
— Конечно, — удивился Патрик. — А ты что, сомневался?
— Нет, — сказал Дан. — Но иметь доказательства никогда не лишнее. Это все?
— А тебе мало?
— Это все, как я понял, — сказал шеф. — Дан прав, доказательства всегда кстати. Но, я думаю, откладывать ваш отлет не будем. Они не садились, ничего более конкретного у них нет… впрочем, вряд ли может и быть. Хотя вопрос о том, посылать ли туда экспедицию с развернутой программой исследований, я пока оставляю открытым.
— Может, и стоит туда слетать, — заметил Патрик. — Планета без атмосферы, там может сохраниться даже потерянная пуговица.
— Пуговица от скафандра? — улыбнулся Дан.
— Маран, а ты почему молчишь? — спросил шеф. — Согласен, нет?
— Насчет отлета? Да, конечно, — ответил Маран. Дану показалось, что он хочет добавить что-то еще, но Маран снова замолчал. Однако и шеф заметил его колебания.
— У тебя есть еще что-то? — спросил он.
— Да, — сказал Маран после долгой паузы. — По поводу… Я бы изменил порядок исследований на эффект Нортона.
Дан понял, почему он колебался. Порядок, в каком планеты, внесенные в звездный атлас, будут проверяться на эффект Нортона, определял список, составленный Патриком по простому принципу — что ближе. Модель Марана учтена не была, правда, список Патрик составил до того, но…
— Я уже внес коррективы, — улыбнулся Патрик. — Во вторую очередь. Поскольку четыре планеты первой очереди уже наблюдались, я не стал прерывать цикл. Но следующие четыре пойдут по твоей модели. А ты думал?.. — Он подмигнул Марану, и тот тоже улыбнулся, хотя и не очень весело.
— Все? — спросил шеф. — Если да, то идите, завершайте свои дела, времени осталось мало.
— Все свои земные дела, — меланхолично произнес Патрик, поднимаясь с места вслед за остальными.
Дан на несколько секунд задержался у двери. Правда, на ней горел зеленый огонек, но он заколебался, в последние дни Маран был рассеян и погружен в себя, наверно, что-то обдумывал, и хотя, не считая себя вправе уединяться, оставлял дверь открытой, возможно, предпочел бы, чтобы ему не мешали. Собственно, он вполне мог бы и запереться, в полете он был командиром только для членов своей группы или, иными словами, пассажиром вместе с ними, потому и субординацию никто особо не соблюдал… Впрочем, понимание субординации, как таковой, у Марана было весьма своеобразное, требуя безусловного выполнения своих приказаний, во всем прочем он держался с членами экспедиции на равных, не создавая и не поддерживания никакой дистанции, которая частенько и есть главная опора командирских авторитетов… правда, авторитет Марана и так был непререкаем. Почему? А почему сейчас он, Дан, стоял в нерешительности перед дверью? Это при том, что ни разу за все годы их дружбы Маран не дал ему понять, что он не вовремя или лишний… Чертовщина! Дан рассердился на себя и открыл дверь.
Маран, глубоко погрузившись в кресло, невидяще глядел на пролонгатор.
— Входи, — сказал он. — Садись.
Перед тем, как устроиться напротив него, Дан обошел стол и посмотрел на экран. На темном фоне слабо выделялись очертания необычного сооружения, наполовину холма, наполовину замка. Изображение было ему знакомо — старинная вещь, вавилонская башня, поднатужившись, он вспомнил и автора. Брейгель? Да, вроде бы так.
Маран отреагировал на его интерес.
— Замечательная штука, не правда ли? — сказал он, кивая на экран.
— Картина?
— Нет. Собственно, и картина. Но я имел в виду другое. Образ. Символ. Это же метафора человеческой цивилизации. Или цивилизаций, какую ни возьми. Правда, строят по-разному. На Эдуре, например, с первой попытки не получилось, почему именно, сказать пока трудно, но конструкция вышла неустойчивой или слишком хрупкой и рухнула. Через какое-то время те из строителей, кому удалось уцелеть, разобрав развалины, взялись за возведение новой, но по другому, так сказать, проекту. Заложили для прочности основание с большим диаметром, однако пошли настолько вширь, что вверх башня почти не поднимается. Строим и мы, и вы…
— Ну если по-библейски, то мы уже достроили, — заметил Дан. — До неба. Вышли в космос.
— До неба, но не до бога, — возразил Маран.
— До бога? А как это должно выглядеть?
— В том-то и вопрос. Я вот все пытаюсь представить себе последующие этажи, но не больно-то выходит.
— Ну с ближайшими более или менее ясно, — сказал Дан, садясь сбоку от пролонгатора, — во всяком случае, что касается Земли. Собственно, и Торена скоро выйдет на этот путь… Мировое правительство. Ассамблея ведь учреждение представительское, она не управляет, только дает рекомендации, своих исполнительных органов у нее нет, если не считать ВОКИ и теперь еще министерства внеземных дел. Есть мнение, что пора переходить к новой стадии. Правда, непонятно, как земная федерация будет выглядеть, сохранятся ли национальные и наднациональные правительства в их нынешнем виде или уступят значительную часть своих полномочий федеральному…
— Вначале сохранятся, потом уступят, — прервал его Маран. — Право, Дан, смешно рассуждать на эту тему, имея перед глазами европравительство и евросоюз. Хоть я и человек пришлый, но не полный идиот, чтобы ломать голову над вещами, столь очевидными.
Дан покраснел.
— Это все далеко не столь очевидно, — возразил он. — Не забудь, Европа однородна в смысле общественного устройства. А если взять мир в целом… Ведь до сих пор есть страны с недемократическими формами правления. Правда, после исламских войн их стало значительно меньше, не стран, конечно, а порядков, но они есть.
— Западная модель победила, это тоже очевидно, — отмахнулся Маран. — Хотя… Скажи-ка, Дан, тебя не удивляет такой, например, факт: ваши персы, которые были современниками афинской демократии, не только сами не породили аналогичных идей, но и не воспринимали их. Даже после поражений, которые потерпели в войне с этой демократией. Почему греки изначально тяготели к свободе, хотя бы частичной, для граждан полиса, а персы к тирании, и до сих пор упираются в своем нежелании принять принципы, которыми руководствуется большая часть человечества? А? В чем тут дело?
— Не знаю, — сказал Дан. — Никогда над этим не задумывался.
— Я обратил внимание на это обстоятельство, когда размышлял над тем, почему на Торене ни одно общество не предложило модель демократии. Почему за восемь тысяч лет… ну, пусть не восемь, письменная история охватывает меньше четырех, что было раньше, неизвестно, но и четырех тысяч лет ведь тоже немало… Почему за четыре тысячи лет ни одно государство и даже ни один теоретик не пришли к этой идее? Почему я сам, как последний осел, столько лет с отвращением наблюдая за тем, как корчится в конвульсиях нежизнеспособная система, созданная у меня на глазах, не нашел ей альтернативу?
— Насчет тебя я, пожалуй, могу сказать, — пробормотал Дан. — Ты слишком умен, чтобы придумать систему, при которой правят дураки.
— Ну а если другой возможности нет?.. Ладно, об этом после. Так вот, сначала я подумал, что виновны наши генетические отличия от землян, но потом, разобравшись в деталях с земной историей, обнаружил, что и на Земле не все столь однозначно. Демократия, не привнесенная извне, а возникшая внутри, была присуща греко-римской цивилизации, и только ей. Другие цивилизации к этому не пришли, а ведь их было немало.
— На Земле, — уточнил Дан.
— Да. Цивилизация Торены, по существу, едина. Видимо, не в последнюю очередь из-за общности религии.
— Вначале ведь у вас религии не было вообще.
— Атеизм та же религия, только с обратным знаком. Ладно, речь не об этом. Мировое правительство, а что дальше?
— Дальше твоя федерация. Колонизация космоса.
— Ну, во-первых, я сильно сомневаюсь, что колонизация произойдет или даже начнется в ближайшие век-два.
— Почему это? — удивился Дан.
— Потому что главный стимул колонизации это перенаселенность. Или истощение ресурсов. Перенаселенность в обозримом будущем не грозит ни Земле, ни Торене, а что касается ресурсов, при современном состоянии космонавтики их можно просто ввозить, что и делается. Трудно вообразить, что люди, у которых в общем-то все есть, снимутся с места в массовом порядке… я не говорю об отдельных романтиках вроде нас с тобой, ведь для колонизации нужно массовое движение… что эти люди снимутся с обжитого места и примутся осваивать необитаемые планеты, где надо начинать с нуля. Вот. Это во-первых. А во-вторых, и колонизация, и моя, как ты говоришь, федерация, это ведь все внешнее. Форма.
— А под содержанием ты подразумеваешь культуру? То есть развитое общество это такое, где все станут писателями, учеными, художниками…
— Не обязательно, — усмехнулся Маран. — В литературном процессе талантливый читатель значит не меньше, чем талантливый писатель.
— Ну уж и не меньше, — засмеялся Дан и осекся. Ему припомнился отец, который выдавая ему очередную стопку книжек, неизменно спрашивал его мнение о предыдущей и слушал весьма серьезно, нередко спорил, но без всякого выражения превосходства, уважительно и аргументированно, а как-то сказал: «Писателя вырастить невозможно, но читателя из тебя я, кажется, воспитать сумел»… — Отец мой говорил нечто в этом роде, — ответил он на вопросительный взгляд Марана. — Ты ведь знаешь, он был литературовед и любил книги. Не будь его, я, возможно, стал бы одним из дебилов, неотрывно глазеющих на экраны своих ящиков…
— Сколько тебе было, когда он погиб?
— Шестнадцать. С половиной.
— Раненько. Для Земли. На Земле ведь живут долго. — Он помолчал и неожиданно спросил: — Послушай, Дан, а почему ты так редко видишься с матерью?
Дан пожал плечами.
— У меня с ней нет взаимопонимания. Никогда не было. Просто не о чем говорить. Я же тебе рассказывал.
— Я помню. Но это было давно. Теперь же все изменилось. Тогда ты был ребенком, сейчас мужчина, а она уже немолода и в силу этого зависима, можно сказать, вы поменялись местами…
— Это ничего не изменило, — возразил Дан. — В детстве она не отпускала меня из дому, теперь это не в ее силах, но будь у нее такая возможность, она продолжала бы держать меня у своей юбки. Она не одобрила, когда я стал работать в лунной обсерватории, недовольствовала, когда я улетел на базу в дальнем космосе, а когда я ушел в Разведку, вообще разыграла целую трагедию. И до сих пор, стоит мне ей позвонить, как она тут же скорбно поджимает губы и спрашивает, когда я угомонюсь.
— Она просто боится за тебя.
— А Ника за меня не боится? Или Наи за тебя? Но они же не пытаются заставить нас сидеть на Земле. Кстати, зря ты за нее заступаешься, она считает тебя виновником всех бед. Между прочим.
— Меня? — удивился Маран.
— Тебя. Во вторую очередь, конечно. Первейший ее враг, естественно, Ника. Ника сбила меня с толку, потащила в космос…
— Но ведь так и было, — улыбнулся Маран.
— Ну и что? Она не желает видеть мою жену! Моего лучшего друга!
— Жаль, — сказал Маран, — мне было б интересно с ней познакомиться. И…
Его прервал предупредительный сигнал.
— Уже? — удивился Дан, но на всякий случай вдвинулся в кресло поглубже, на выходе из гиперпространства иногда случались толчки, да и физиологические неполадки, чаще всего головокружение и легкая тошнота. Так и на этот раз, пол на секунду ушел из-под ног, каюта поплыла и секунд двадцать словно вращалась справа налево, потом остановилась. И почти сразу включился интерком. Голос капитана произнес:
— Маран, вы не могли бы прийти в рубку? Или включите свой монитор, мы передадим вам картинку. Мы наткнулись на нечто любопытное.
— Я приду, — отозвался Маран, вставая. — Пойдем, Дан, посмотрим. На большом экране.
Маран бросил на экран всего лишь один короткий взгляд.
— Что и требовалось доказать, — обронил он и сразу отошел к пульту интеркома.
Пока он разговаривал с Патриком, Дан рассматривал застывшее на опоясывавшем половину рубки большом экране причудливое сооружение. Разнокалиберные решетки, толстые и тонкие трубы, сходившиеся под неожиданно острым углом плоскости — трудно представить себе существо, способное в подобной формы помещении жить… О жизни, как таковой, речи, впрочем, не шло, множество метеоритных пробоин исключали всякую возможность ее присутствия… собственно, тут вряд ли когда-либо жили, наверно, это не было ни космическим кораблем, ни орбитальной станцией в прямом смысле слова, автоматическая обсерватория, спутник связи, нечто в этом роде. Но в любом случае, конструкция была искусственного происхождения, а значит, ее создали разумные существа и, следовательно…
Дверь в рубку распахнулась, и стремительный, как всегда, Патрик вмиг очутился рядом с Даном.
— Как видишь, наши умозаключения подтверждаются, — сказал Маран. В его голосе не было торжества или хотя бы удовлетворения, он просто констатировал факт, великодушно растянув при этом собственные прозрения на всех.
Дан не стал его поправлять, Патрик тоже, вместо того спросил:
— Мы уже пересекли границу системы? Данные о планетах есть?
— Побойтесь бога, — сказал капитан. Его низкий бас звучал гулко, как из бочки. — Мы вышли из гиперпространства пять минут назад.
— И сразу же напоролись на эту штуковину? Удивительно!
— Что тут удивительного, — возразил Дан, — Солнечная, и та засорена до невозможности, а здешняя цивилизация ведь должна быть намного старше. Даже во много раз. Тут, наверно, болтаются десятки тысяч всяких космических сооружений.
— Вообще-то да…
— Что будем делать? — спросил капитан. — Тормозить?
— Нет смысла, — сказал Патрик. — Зачем нам старая рухлядь, когда впереди нас ждет целый мир.
— Не мир, а миры, — снова возразил Дан. — Если в системе есть древнейшая цивилизация, следы ее деятельности должны быть везде.
— В сущности, да, — опять-таки согласился Патрик. — Кроме разве что газовых гигантов. Если таковые тут имеются. Правда, в атласе обозначена одна планета, но навряд ли это меняет дело.
Капитан повернулся к Марану.
— Значит, пойдем вглубь системы?
Тот коротко кивнул.
— Хорошо. А?..
— Мы вам докучать не будем, — ответил Маран на незаданный вопрос. — Наблюдательный пост уже подключен?
— Еще нет, но я сейчас распоряжусь.
— Распорядитесь. Мы перейдем туда. — И Маран пошел к выходу.
Планет в системе оказалось немного, всего четыре, но выбор был еще меньшим. Ближайшая к солнцу отпала сразу, диапазон температурных колебаний на ней не оставлял никаких шансов белковой жизни не только в смысле ее зарождения там, но и просто нахождения, разве что в специальных убежищах, внешняя находилась от звезды на расстоянии, почти вдвое превышавшем удаленность Плутона от Солнца, а из двух оставшихся более предпочтительной по астрономическим характеристикам оказалась вторая от светила, и после недолгого совещания решено было начать с нее, оставив третью, по мнению Дана, холодноватую, на потом.
Когда астролет лег на курс, Маран вдруг отставил традиционную кружку с кофе и извлек из кармана самый настоящий бумажный блокнот и ручку. Патрик вытаращился на необычные предметы, но Дан не удивился, как ни основательно освоился Маран в электронике, он нередко писал и от руки, ничего странного, он ведь вырос в докомпьютерном мире… Маран вырвал из блокнота листок, что-то написал на нем, сложил записку вчетверо и протянул Дану.
— Возьми это. Спрячь. Вынешь, когда попрошу.
— Что тут? — спросил Дан с любопытством.
— Так, одна мысль, — сказал Маран и снова взялся за кофе.
Диск планеты был весь в прихотливых сиренево-серых разводах с нерезкими переходами одного цвета в другой. Впечатление такое, словно штатный художник или, скорее, дизайнер Вселенной, разрисовывал его не маслом, как обычно, а акварелью, и пятна красок расплылись, наползли друг на друга. Изредка на общем фоне мелькали бледно-желтые мазки, с которыми гармонировали три спутника, разбросанные поблизости от диска планеты и сиявшие, как топазы, Дан догадался, что они искусственные еще до того, как поступило первое сообщение на этот счет, пока остальные, приняв сей знаменательный, однако вполне ожидаемый факт к сведению, жадно рассматривали краски нового мира, он вчитался в цифры и понял, что орбиты и скорость движения маленьких, но невероятно ярких, чуть ли не зеркальных лун далеко не случайны, кажется, они должны постоянно висеть над ночным полушарием. Черт знает что!
— Сиреневый это наверняка океаны, — объявил Патрик. — А желтый — облака. Мало облаков. Хорошая у них там погода, как видно.
— А может, облака серые, — заметил Мит. — Или даже сиреневые.
— Где это ты видел сиреневые облака?
— А где ты видел сиреневый океан?
Дан улыбнулся. Спор носил характер абстрактный, в сущности, возможно было все, просто Патрику хотелось, чтобы океан был сиреневым. А ему самому? Он подумал, что видел белесо-серые моря на Торене, бирюзовый океан на Перицене, блекло-голубой на Эдуре, желтоватый на Палевой… сиреневого не видел. Так что, пусть будет сиреневый. Для разнообразия. И вообще красиво.
Между тем, диск планеты приближался, а разграничения цветов по-прежнему не просматривалось.
— Может, изображение не в фокусе? — предположил Патрик.
— Разве так бывает? — усомнился Дан. — Тогда должна барахлить вся автоматика…
— Не говорите ерунды, — сказал Маран рассеянно. — Края диска-то четкие. Значит, фокусировка в порядке.
— А почему неразличимы границы континентов? — спросил Патрик.
— Скоро узнаешь, — сказал Маран, — мы уже практически на орбите. — Сейчас отправим зонды, и ты все поймешь.
— Я? А ты что, уже понял?
Маран неопределенно повел плечами, уходя от ответа.
Сиреневая поверхность приближалась так стремительно, что различить детали было невозможно. Потом скорость резко упала, и через несколько десятков секунд картинка на экране застыла. Достигнув высоты птичьего полета, зонд завис, чтобы дать время на выбор направления и перейти на горизонтальный режим движения. Изображение обрело четкость. Это был никакой не океан. Равнина, поросшая, насколько хватало обзора, сиреневой растительностью, наверно, какими-то цветами. Красиво.
Подумав секунду, Маран отдал команду, и зонд пошел прямо на север, вначале медленно, потом быстрее, равнина поползла, затем словно потекла назад. Первый десяток километров, второй. Появились небольшие возвышенности, остались позади, показались новые… по цвету они ничем не отличались от равнины… Зонд полетел над холмистой местностью, поросшей, как и равнина, сиреневыми растениями. А потом растительность стала скудеть, перемежаться островками песка, еще километров пятнадцать, и зонд оказался над серой песчаной пустыней, простиравшейся, как минимум, на несколько десятков километров, которые охватывало поле «зрения» зонда.
— Черт возьми! — воскликнул Патрик. — Как это понять?
— Дан, — сказал Маран, не оборачиваясь, а продолжая смотреть на экран, — вынь то, что я тебе недавно дал. Ну ту бумажонку.
Дан вытащил из кармана сложенный листок и хотел было его развернуть, но вскочивший с места Патрик невежливо выхватил у него записку и прочел. Он молчал добрых две минуты, потом проворчал:
— Иногда, Маран, мне кажется, что ты не человек, а персонаж какого-нибудь научно-фантастического фильма. Пришелец из будущего или…
Он умолк и только покачал головой.
Дан забрал у него листок и прочел вслух строку, написанную на интере мелким, но четким почерком:
«Планета, на которую мы направляемся, лишена океанов».
Казалось, все должны оцепенеть от изумления, но Мит только улыбнулся, а у неподвижного Санты был вид человека удовлетворенного, но не удивленного. Собственно, и сам Дан не был очень уж потрясен, правда, по другим мотивам, вернее, и по другим, в сущности, втихомолку и он, вроде Санты, считал Марана непогрешимым, но его достаточно спокойная реакция обуславливалась и иным обстоятельством, зная Марана настолько хорошо, насколько знал, он в определенной мере угадывал и ход его мыслей — к сожалению, лишь постфактум.
Он хотел было смять бумажку и выкинуть, но передумал, снова сложил ее и спрятал в нагрудный карман.
— Автографы коллекционируешь? — съязвил Патрик, но тут же повернулся к Марану и потребовал: — И мне.
— Что и тебе?
— Автограф. Предскажи еще что-нибудь, наверняка это не последняя твоя идея.
Маран невозмутимо вынул блокнот и ручку, вырвал еще один листок, написал на нем пару строк, сложил и отдал Патрику. Тот спрятал записку, поколебался и буркнул:
— Может, объяснишь? Насчет океанов.
— Не могу, — сказал Маран серьезно, хотя в его глазах мелькнули веселые искорки. — Если я тебе объясню насчет океанов, ты сразу сообразишь, что в записке.
Дан потрясенно заморгал. Вот это да!
— Кажется, я догадываюсь, — сказал он шепотом. — Что ты там написал.
— Больно умные вы все стали, — вздохнул Патрик. — Может, и ты напишешь мне, дураку, записочку. А я потом сравню. И предъявлю Марану, чтоб он не воображал о себе слишком много…
— Я поверю ему на слово, — сказал Маран нетерпеливо. — И вообще, может, вы соблаговолите вернуться к работе?
Патрик сел на место, и некоторое время все молча следили за полетом зонда, но скоро Патрик начал снова:
— Выходит, тут никого нет? Значит, это все-таки не та планета? Как же тогда ты угадал насчет океанов? Или это случайное совпадение?
— А искусственные спутники и та штука, которую мы встретили на входе в систему, тоже совпадение? — спросил Дан.
— Нда… Нет, вряд ли. Но где тогда жители этой планеты?
— Они могли вымереть, — предположил Мит.
— Жители да. Но не материальные следы их существования. Теоретически они должны попадаться на каждом шагу. Вообразите Землю. Да даже Торену! Триста километров… мы ведь уже прошли триста?.. и ни единого города, деревни, одинокого… как это называется?.. ранчо. А теперь еще горы начинаются…
Зонд действительно сменил режим и пошел под углом вверх, следуя довольно крутому склону. Несколько километров такого полета, и он снова завис…
— Стоп! — сказал Маран.
Патрик громко ахнул. Весь экран, от края до края, заполнила городская панорама.
Город был велик. Не так огромен, как крупнейшие города Земли, построенные до эпохи Разъезда, но миллион жителей, пожалуй, вместить мог. Он тянулся по краю пологой дуги, которую образовывало уходившее вдаль плато, длинной узкой полосой, лишь в центральной части расширяясь в глубину нагорья. Поднявшись высоко в небо, чтобы охватить всю панораму, зонд затем спикировал в сторону центра, и за пару минут, пока он снижался, Дан сначала понял, что ошибся в своей оценке относительно населения, миллиона человек тут жить никак не могло, потому что в городе практически не было высоких зданий, лишь низкие, широкие строения, а затем осознал, что внизу, в сущности, не город, а руины. Хорошо сохранившиеся, но руины. Не очень обширная пустая площадь среди невысоких, большей частью квадратных в горизонтальной проекции построек казалась голой, ее бетонное покрытие было местами занесено песком вперемешку с сухими остатками растений, местами обнажено, видимо, одни лишь ветры… довольно сильный дул и сейчас, покачивая зонд и панораму на экране… подметали ее и снова припорашивали. Строения вокруг состояли, казалось, из одних колонн. Тесно поставленных колонн в несколько рядов, смещенных по отношению друг к другу, так что просветы первого ряда визуально перекрывались колоннами второго и третьего. Стиль напоминал скорее коринфский — чрезвычайно пышные капители со множеством завитушек, тела колонн высокие и стройные, правда, без каннелюр. Совершенно плоские крыши огорожены обломанными в большинстве своем столбиками, остатком балюстрад, наверно. Обломанные столбики, отбитые или сточенные песчаными бурями завитки капителей, расплывшиеся очертания орнаментов на фризах, растрескавшееся покрытие, потеки на когда-то, видимо, безупречно белой поверхности… Зонд скользнул меж колонн внутрь строения. Дан с трудом сдержал возглас удивления. Внутренность дома, по сути, не была отделена от улицы, спрятанные за колоннами тонкие стенки оказались не сплошными, а состояли из отдельных вертикальных полос, оставлявших между собой довольно широкие промежутки. Площадка в центре пустовала, ни одного предмета, чтобы судить, храм это или жилище. Жилище? Насквозь продуваемое, не дом, а, по сути дела, балкон, никакой защиты от ветра, холода, дождя… Тут он понял.
— На этой планете, наверно, чертовски жарко, — сказал он, посмотрев на цифры, застывшие в углу экрана. Температура там, внизу, в данный момент была тридцать восемь градусов по Цельсию.
— Да, тридцать восемь это немало, — согласился Патрик.
— Но это отнюдь не предел, — заметил Дан. — Обрати внимание на характеристики орбиты.
Патрик помолчал, глядя на цифры, потом покачал головой.
— Я думаю, тут бывает до пятидесяти.
— И не ниже двадцати пяти-семи. Чрезвычайно жаркая планета. Потому и архитектура такая необычная.
— Я бы назвал ее сквознячной, — сказал Патрик. — Но это, наверно, седая древность. Не могли же они не изобрести кондиционирования. Маран, это, видимо, самая старая часть города, может, пойдем дальше?
— Пойдем, — согласился тот.
Зонд взмыл вверх, поднимаясь над холмистым районом, сплошь застроенным однотипными домами с колоннадами. Эта часть города была лишена улиц, во всяком случае, в земном их понимании, просто между разбросанными по некрутым склонам с радовавшей глаз неправильностью строениями оставались промежутки в три-четыре метра шириной. Но когда зонд, повинуясь команде, продолжил путь на север, в глубину нагорья, обозначилась граница района, не такая четкая, как это бывает в старых земных городах с остатками крепостных стен, как бы разгораживающих эпохи, но все же различимая: строения с колоннадами сначала смешались с сооружениями иного типа, потом уступили им место. Эти дома были попроще, они, по существу, сохраняли тот же принцип, но только без колонн, их стены, сложенные из камня или искусственных блоков, похожих на кирпич, но в несколько раз крупнее, тоже состояли из отдельных полос в два сдвинутых по отношению друг к другу ряда. Выглядели они не очень привлекательно, даже бедно, без архитектурных украшений, без балюстрад на сохранившихся крышах и казались куда более запущенными — стены были в глубоких трещинах, кое-где частично рухнули или наполовину ушли в песок, крыши в большинстве провалились, видимо, древнюю часть города сохраняли, реставрировали, а эту нет…
— Функционализм, — пробормотал Патрик с пренебрежительной усмешкой. — Бездарная эпоха.
— Или просто бедность, — сказал Мит.
— То есть?
— Разве не может быть, что эпоха одна, только в центре жили богатые, а по периферии бедные?
— Почему бы и нет, — признал Патрик.
Действительно! Дан слегка смутился. Сам он сразу решил, что архитектура относится к разным периодам, а судить об этом можно будет только после спектрального анализа… Но вот это уже точно иная эпоха! Пояс невыразительных строений кончился, и появились сооружения совершенного иного вида: гладкие, лишенные оконных и даже как будто дверных проемов кубики и параллелепипеды всех цветов радуги, от пастельных тонов до ярчайших, и к тому же, сияющие, как елочные игрушки.
— Ловко, — одобрил Патрик. — Вместо кондиционирования отражение. И как новенькие, тоже, наверно, какой-то «вечный» пластик.
В этой части города улиц тоже не просматривалось, хотя дома были расположены не впритык, а на известном расстоянии друг от друга, но раньше между ними, очевидно, располагались сады или, по крайней мере, какая-то растительность, сейчас почти полностью высохшая… Превратившиеся в кучки хвороста кусты с остатками желтоватой, свернувшейся трубочками листвы, газоны, вместо травы поросшие натуральной соломой…
— А что это там блестит? — спросил Маран, обращаясь больше к себе. — На северо-восток, — сказал он в микрофон, и зонд послушно повернул вправо.
Прошло две-три минуты, и сверкающая черточка в углу экрана, переместившаяся после маневра зонда в середину, превратилась в исполинское сооружение неправильной формы, но вытянутое вверх.
— Обелиск, — предположил Дан вслух.
Обелиск имел вид стилизованной человеческой фигуры: ниспадавшая многочисленными расходившимися вширь складками до земли хламида придавала ей в целом коническую форму, однако выше в глыбе неведомого материала вырисовывались только намеченные, но безусловно человеческие черты лица, можно было различить нос, глаза, губы, поднятые вверх руки соединялись над головой в запястьях, кисти заменял сверкающий, как и весь обелиск, шар. Лицо статуи было обращено на юг, туда, откуда прилетел зонд, к долине.
— Интересно, что значит этот шар, — сказал Дан. — Наверно, что-то символизирует, может быть, солнце? До чего ярко блестит, смотреть больно. Прямо светится.
— Ты почти прав, — отозвался Маран. — Я полагаю, что он светится… или, по крайней мере, светился… не только днем.
— То есть?
— Это маяк.
— Ты хочешь сказать, что раньше здесь было море?
— Да. Есть возражения?
Никто не возразил. Маран, подумав, отдал приказ идти дальше на север, зонд вернулся на прежнее направление, бодро полетел вперед, миновал зону блестящих домиков и вырвался на однообразную сиреневую равнину с серыми островками песка. Пять минут, десять, пятнадцать. Равнина казалась бесконечной.
— Странно, — сказал Патрик. — Вроде бы полно места… Никаких оснований посягать на океаны… — Он еще раз обвел взглядом весь пейзаж, заключил: — Смотреть особенно не на что, — и предложил: — Поговорим?
— Можно, — ответил Маран, поворачиваясь к экрану в профиль.
— В начале прошлого века и в позапрошлом было много рассуждений и всяческой писанины на тему грядущего перенаселения Земли. Высказывались идеи типа, что когда-нибудь осушат океаны, застроят их дно, разведут там плантации…
— Но ведь перенаселенности так и не возникло, — заметил Маран. — На Земле, я имею в виду.
— Да, проблема решилась сама собой. В какой-то момент рост резко замедлился.
— Насчет «сама собой» можно поспорить, — сказал Дан.
— Ты имеешь в виду войны прошлого века? Но ведь в позапрошлом они принесли куда больше жертв, однако не помешали достигнуть максимальной численности популяции именно в начале прошлого.
— Нет, я имею в виду не войны. Скорее, это связано со степенью цивилизованности. На определенном уровне развития размножение перестает быть… Не знаю, как это назвать. Бесконтрольным? Нет, не то слово.
— Бездумным, — сказал Патрик.
— Возможно. Неважно. Дело не в формулировке. Главное — сам факт. Интенсивность размножения уменьшается. Постепенно оно сводится к необходимому для поддержания существования популяции минимуму. Даже еще меньше — в нынешних семьях большей частью по одному ребенку. Наверное, здесь произошло то же самое. Никто не осушал океанов, они просто высохли. Жаркий климат. Может, и изначально они были невелики, да и неглубоки, возьмите эту долину, сколько там, километр, полтора? Правда, в других местах может быть больше, мы еще не все ведь видели…
— Может, но это не суть важно, — решил Патрик. — Ты по-видимому прав. Наверно, они использовали воду для орошения… как-то перегоняли, если она была соленая, как в земных океанах… Вообще, я так понимаю, что эта цивилизация формировалась главным образом в борьбе с климатом. С жарой, засухами… Маран, ты не согласен?
— Нет, отчего же, — ответил тот. — Я просто задумался над другим.
— Другим?
— Это замечание Дана… Насчет степени цивилизованности…
— Ты иного мнения? — спросил Дан.
— Нет. Но, видишь ли, это обозначает проблему. Продолжая наш недавний разговор…
— Какой?
— У башни.
— А!
— Ты ведь базировался на сравнении разных земных народов, так?
— Естественно.
— Если тут произошло то же самое, значит, мы получаем некое общее правило.
— Ну?
— Это ставит нас перед дилеммой. Если всякая цивилизация по достижении определенного уровня развития перестает расти численно, то каким образом она может распространиться пространственно? Поглощая чужие цивилизации?
— Вообще-то, если подойти к вопросу исторически, именно этот путь и был главным, — заметил Дан. — Возьми хоть Римскую империю, она ведь вбирала в себя страны и народы. Собственно, и все последующие империи тоже. Да и раньше… Александр Македонский, например…
— Да. Это имперский путь. Если обратиться к истории еще раз, мы обнаружим второй вариант. Распространение в пространстве варваров.
— Варвары, — сказал Патрик, — это еще не цивилизация.
— Да, но позднее они могут ее создать. Там, куда явились. Или, по крайней мере, влиться в старую, придав ей новые качества. Но, во-первых, варвары обычно, приходя в новое место, из старого уходят, в сущности, это не распространение, а переселение. Потом это возможно только в пределах одной планеты, варвары ведь не могут выйти в космос… собственно, даже на одной планете при достаточном продвижении цивилизации, она уже способна отбить любых варваров. Оружием, я имею в виду. То есть остается только имперский путь, так? Но тут уже возникает другая проблема. Чтобы поглощать народы или менее развитые цивилизации в космосе, сначала надо их найти.
— Сначала надо, чтобы они существовали, — поправил его Патрик.
— Это тоже. Но главное препятствие на имперском пути даже не это.
— А что?
— Моральные соображения. Высокоразвитая цивилизация стать на этот путь просто не может. Если она действительно высокоразвита, а не просто хорошо вооружена. Словом, скажите мне, пожалуйста, каков должен быть стимул космической экспансии человечества?
— Сознательность, — сказал Патрик бодро. — Высокая сознательность человечества. По крайней мере, его отдельных представителей. Ха-ха!
— Есть еще клонирование, — заметил Дан. — Хотя его и запретили на Земле, но в космосе могут разрешить.
— Ладно. Внесем поправку. Высокая сознательность отдельных представителей человечества плюс клонирование. Маран, это тебя устраивает?
— Клонирование кого? — поинтересовался Маран. — Отдельных представителей?
— Не позволят, — покачал головой Дан. — Евгеника. Потому его на Земле и запретили.
— Дело не только в этом, — сказал Патрик. — Не будешь же ты заселять планету клоном одного человека. Или десяти.
— А почему? — спросил Мит.
— Полученная таким образом популяция нежизнеспособна. Она выродится через пару поколений. Быстрее, чем потомство кровных родствеников. Не получится, Маран. Придется воспроизводить все, как есть. Ну отбросить самые дурные гены…
— Земля не согласится, — снова вмешался Дан. — Колонии с улучшенным хоть на йоту населением покажутся опасными. Максимум того, на что можно рассчитывать, это копия Земли.
— Копия человечества автоматически означает копию всей цивилизации. И в итоге отсутствие естественных стимулов для эмиграции, — заметил Маран. — Помнишь наш разговор? Человек либо бежит оттуда, где плохо, либо стремится туда, где хорошо. А когда везде одно и то же?
— Когда везде одно и то же, никто никуда не переезжает, — сказал Дан. — Еще в прошлом веке огромные массы людей перемещались по земному шару из страны в страну. А сейчас миграция почти превратилась в историческое понятие. Так что в такие колонии никто не поедет.
— Более того, — добавил Маран, — такие колонии тоже не будут способны на какое-либо движение. Так что и о вторичной экспансии мечтать не приходится.
— Что же у тебя выходит? — спросил Патрик. — Что загнивание неизбежно? И не только у нас, а вообще? Универсальное правило для любой цивилизации?
— У меня есть ощущение, что кое-какие ответы на твои вопросы мы получим здесь, — сказал Маран. — А пока вернемся к экранам.
На исходе третьего дня сели подводить первые итоги. Конечно, делать окончательные выводы не приходилось, но кое-что было ясно. На планете действительно не оказалось ни океанов, ни хотя бы больших озер, только несколько десятков небольших водоемов с грязной серо-желтой водой, разбросанных по дну бывших морей. Сухая степь или полупустыня, поросшая сиреневыми цветами… Увидев их крупным планом, Дан вспомнил большой букет особым образом, так что они сохраняли форму и окраску, высушенных цветов, который Ника уже несколько лет возила с собой с квартиры на квартиру, букет ей подарила мать, изготовившая его собственноручно, такое у нее было хобби, здешние цветы тоже казались высушенными, особенно, наверно, из-за желтых и ломких на вид стебельков, на которых они чопорно торчали… Сухая степь вперемешку с участками серой песчаной пустыни и города.
Городов было много, тысячи, разной величины, от совсем маленьких, по земным стандартам, деревень, в которых могло жить лишь несколько сот человек, до больших, на миллион жителей, таких, правда, мало, и мегаполисов пока не обнаружилось, а впрочем, обследовали за эти три дни лишь десятка два поселений. Капля в море. Однако только на то, чтобы просто облететь все эти города и городки, понадобилось бы несколько месяцев, а чтобы их основательно изучить — несколько десятилетий, если не столетий, ведь даже земная археология до сих пор находит объекты для исследования.
Города, в которых побывали зонды, были разбросаны по планете более или менее равномерно. Они были и схожи, и несхожи. Например, необычный архитектурный прием — стены полосами, использовался отнюдь не везде, довольно часто на равнинах — не тех, что образовались на месте исчезнувших морей, те, в основном, пустовали, а первоначальных, на равнинах, но не в горах, во всяком случае, пока в поселениях горных стран такого не обнаружилось, в них дома имели нормальные сплошные стены, видимо, там было не столь жарко, во времена, когда шло строительство, уж точно. А вообще здешняя архитектура оказалась не менее разнообразной, чем земная или торенская: колонны и купола, башни и пагоды, дворцы и простенькие домики, здания относительно, хоть и не слишком, высокие, вытянутые вверх и низкие, приземистые, в горизонтальной проекции — прямоугольные, квадратные, круглые, по материалу — каменные, пластиковые, стеклянные… только деревянного не встретилось ничего, никаких сооружений, как и ни одного леса или сада. И все города были заброшены, по площадям, покрытым не бетоном, как показалось вначале, а пластиком, гуляли ветры, передвигая и перемешивая островки песка, а в иных местах, ближе к пустыне, целые дюны, частенько попадались полуразрушенные строения, несколько раз они оседали прямо на глазах, изредка обнаруживались уже настоящие руины, почти кучи камня. Особенно много развалин оказалось в районах, по-видимому, старых, а лучше всего сохранились похожие на елочные игрушки разноцветные домики, которые, в отличие от прочих, были везде, во всех городах, они, наверно, строились позже других. Проникнуть в них зонды не сумели, малозаметные (но все же существовавшие) двери не реагировали ни на электромагнитное излучение, ни на вульгарные толчки, а более старые постройки пустовали, их, видимо, забросили раньше.
Когда Маран созвал членов экспедиции к себе в каюту, Дан в первый момент удивился, ему казалось, что совещаться еще рано, сделано слишком мало, но потом он подумал, что дальнейшее продвижение может быть только количественным, а не качественным, и решил, что будет голосовать за высадку.
Но Маран никаких голосований устраивать не собирался.
— Я думаю, сидеть на орбите не будем, — сказал он сразу. — Это бессмысленно. Завтра собираемся и послезавтра вниз.
— Боюсь, что наше пребывание здесь вообще мало осмысленно, — проворчал Патрик. — Мы же не археологи.
— Надо ли понимать тебя так, что ты хочешь остаться на орбите? — спросил Маран, пряча улыбку.
— Я?!
— А что ты тогда ноешь? На Эдуре, я помню, в первые часы ты мечтал об археологических изысканиях.
— Он просто избаловался, — сказал Дан. — Привык на каждом шагу открывать братьев по разуму.
— Таких братьев, как палевиане, я в гробу видел, — возразил Патрик.
— Насчет братьев, — сказал Маран, — все не так однозначно.
— Да что ты! Планета заброшена давным-давно. Это кладбище. Или музей, как хочешь.
— Из чего это следует? — спросил Маран спокойно.
— Из чего?
— Да, из чего. Мы ведь познакомились с ничтожной частью планеты.
— Если ты имеешь в виду города — то да. Но что на ней нет ни одного поля, сада, плантации, уже ясно.
— Это не аргумент, — возразил Маран. — На Палевой тоже была аналогичная картина, но ты, насколько я помню, первый заговорил о возможности…
— Промышленного производства пищи?
— Согласись, что при здешнем климате и предполагаемой древности цивилизации было бы логично…
— Да, — прервал его Патрик. — Но тут нет воды.
— На поверхности.
Патрик больше не спорил. Он помолчал, подумал, потом спросил:
— Так ты считаешь, что тут кто-то есть?
— Нет, — ответил Маран. — Я только считаю, что такая возможность не исключена.
Патрик заметно оживился.
— Но тогда их следует искать в горных районах, — заметил он. — Там прохладнее.
— Не обязательно, — сказал Дан. — Не обязательно в горах, я имею в виду. Вы обратили внимание, что здесь нет зданий, похожих на производственные?
— Опять аналогия с Палевой?
— Почему только с Палевой? У нас ведь тоже производства постепенно переносятся под землю.
— Производства, но не жилье.
— Да, но учитывая отсутствие сельского хозяйства, они должны жить там, где есть или сохранилось производство. Ведь системы перевозок вроде нашей, земной, тут не видно. Перевозок, связи. Никаких радиоволн… Кстати, Маран, мне это не нравится. Отсутствие их самих на виду объяснить нетрудно, но как мотивировать полное отсутствие электромагнитного излучения?
— Когда человек умирает, — вдруг вставил Санта, который, как обычно, скромно сидел в уголке и помалкивал, — случается ведь, что он теряет речь, а есть и даже думать еще может.
— Истина глаголет устами младенца, — сказал Маран.
— Не исключено, — согласился Патрик. — Упадок цивилизации это же не внезапная смерть. Не ядерная война, чтобы все рухнуло сразу. Вполне вероятно, что функции утрачиваются постепенно.
— Но их утрата говорит о том, что конец близок, — резюмировал Дан. — Надо торопиться.
— И где же мы высадимся? — спросил Патрик. — В горах или на равнине?
— Я думаю, это не столь принципиально, — решил Маран. — Сядем рядом с каким-нибудь городом, под которым при каротаже обнаружатся пустоты. Средств отличить работающее производство от неработающего у нас, по-моему, нет?
— Нет, — сказал Патрик. — Теоретически мы могли б использовать термоиндикацию… если их теплопродукция достаточно велика, чтоб наша аппаратура ее засекла… либо попробовать уловить вибрацию, но все это никак не с орбиты.
— Понятно. Тогда расходимся. Дежурить у экранов будет Мит, остальные по каютам.
Средней величины город, который выбрали для высадки, находился в предгорьях. Однако, несмотря на то, что он был расположен на добрых полторы тысячи метров выше уровня бывшего моря, жара с утра стояла совершенно несусветная, сошедший с трапа орбитолета первым Патрик тут же стал стаскивать с себя куртку, а потом и рубашку. Дан уже на трапе посмотрел на термометр. Тридцать шесть градусов в тени.
— Надо как-нибудь пробиться в один из их термосов, — сказал Патрик, — а то мы тут просто сдохнем.
Дан молча согласился с ним, хотя они и предполагали расположиться в одном из обычных домов, которыми, в основном, была застроена небольшая котловина и довольно пологие склоны вокруг. По данным предварительной разведки здесь не было ни колоннад, напоминавших о земной античности, ни пышных сооружений, похожих на дворцы или храмы, ни обелисков или обнаруженных вчера в совсем маленьком поселении на другой стороне планеты небольших усеченных пирамид, роль здешней достопримечательности, говоря языком путеводителей, играли высокие узкие здания, а точнее, башни, уходившие далеко в небо (не потому ли Маран избрал именно это место, подумал Дан, невольно вспомнив картину Брейгеля на экране пролонгатора). Даже несмотря на нестандартно большую высоту, они могли б вызвать ассоциации с башнями средневековых крепостных стен, по сей день сохранившимися во многих земных городах, но вместо того, чтобы быть более или менее равномерно распределенными по городу или хотя бы какой-то его части, они торчали пучком в одном месте и возводились, видимо, не так давно, как можно было бы подумать, обратившись к земным аналогиям, синтетическое покрытие и прозрачные, типа стеклянных, куполки вместо крыш плохо сочетались с представлениями о средневековье. Все остальное, кроме башен, выглядело достаточно обыденно: дома без затей, какие строят на разных планетах человеческие существа — четыре стены, крыша, окна и двери, строят столетиями, тысячелетиями, меняя высоту этажей и проемов, форму крыш и отделку, материалы и цвета, но сохраняя нечто, присущее всем стилям, то есть те самые стены, крышу, окна и двери. Нежилые, запущенные, полуразрушенные, эти дома обступали центр, где вместо традиционной площади или, точнее, на ней, занимая ее почти целиком, красовался пучок башен, и густо заполняли девять десятых города. А по окраинам было разбросано несколько сот небольших, наверно, индивидуальных домиков, которые Дан про себя называл елочными игрушками, а Парик окрестил термосами. Когда-то они, наверно, были окружены садиками, а теперь переливались серебряным блеском на пустошях среди куч песка и сиреневых цветов — рассмотрев цветы, Дан с удивлением убедился, что они не просто похожи на вечный букет Ники, они и есть сухие… ему сразу вспомнились периценские «соломинки для коктейля», и он на несколько минут отключился от действительности, «перебравшись» на Перицену и в прошлое…
Орбитолет сел в окраинном районе, где обычные дома стояли вперемешку с «термосами», так что переориентироваться было несложно, всего лишь предпочесть дому, который высился слева, дом пониже справа. «Термос». Если, конечно, удастся его открыть.
— Не знаю, попадем ли мы внутрь, — выразил он свое сомнение вслух. — Зондам ведь это не удалось.
— У зондов не те возможности, — возразил Патрик. — Наши «ключи» дают и диапазон шире, и комбинаций намного больше. Я попробую.
— Попробуй, — согласился Маран, и Патрик, вытаскивая на ходу из заднего кармана пристегнутый цепочкой к поясу брюк крохотный металлический кубик, направился прямо к сверкающему, похожему по очертаниям на продолговатый брусок «термосу».
— Осторожней, — сказал Дан вдогонку. Ему вдруг пришел на память обрушившийся от его «ключа» дом в Леоре, обломки которого не похоронили его под собой только благодаря молниеносной реакции Марана.
Патрик обошел вокруг блестящего ярко-фиолетового параллелепипеда, вглядываясь в поверхность, искал дверь, надо понимать. Пока он изучал объект, подошли и остальные. Дверь прилегала к стене настолько точно, что перехода не чувствовалось, видна была лишь тонкая, с трудом различимая на переливавшейся под солнцем поверхности линия. Наконец, разобравшись с местом воздействия, Патрик благоразумно отошел на пару метров и остановился, как бы примериваясь…
— Погоди-ка! — сказал Маран. Потом отстранил удивленного, уже поднявшего руку с «ключом» Патрика, подошел к двери чуть ближе, стал перед ней, засунув руки в карманы, и после секундной заминки громко сказал:
— Сезам, отворись!
И дверь медленно, словно нехотя, поползла в сторону.
— Маран, — сказал Патрик, — это переходит все границы.
— Что значит «сезам»? — спросил Санта.
— Волшебное слово из земной сказки, — ответил Маран и рассмеялся.
— Она просто реагирует на человеческий голос, — пояснил Дан. — Маран, как ты догадался?
Маран пожал плечами.
— Это ведь всего лишь жилище. Не сейф. Не секретный архив. Не ангар космопорта. Многокомпонентные комбинации… Не слишком ли сложно? Я подумал, что проще всего было бы настроить замок на голос. Наш вариант, биополе… простите, ваш, земной… тут не сработает, жарко. Конечно, замок мог быть настроен на голос владельца дома…
— Вообще-то странно, что он среагировал на твой голос, — согласился Дан. — Владельца — было б логичнее. Так каждый встречный может войти. Нет ли тут ловушки?
— В деревне, где я родился, — сказал Мит, — никто не запирал дверей. Вообще никаких замков не водилось. Не знаю, как теперь, двадцать лет не был, но тогда…
— То есть подвоха нет, ты думаешь? — спросил Дан. — Эта штука не обвалится, если мы в нее войдем?
— Сейчас проверим, — сказал Маран и шагнул к двери, но Мит одним прыжком оказался между ним и дверью и переступил порог первым. Ничего не случилось, только Маран недовольно бросил: — Мит, я уже не глава правительства, а ты не начальник моей охраны.
— Извини, — сказал Мит, по-прежнему стоя в дверном проеме и держась руками за его края, — инстинкт. — Он опустил руки и прошел внутрь. — Дом как дом, — добавил он уже изнутри. — Я думаю, можно входить.
Прихожей в доме не было, сразу за дверью начиналась большая комната, очень большая, целый зал. Собственно, и в тех зданиях, в которые зонды проникали беспрепятственно, во всех — от строений с колоннадами до полностью закрытых, подобно земным, домов, внутренние перегородки встречались редко, преобладали обширные помещения, видимо, такая архитектурная особенность диктовалась климатом, ведь чем меньше стен, тем прохладнее.
В комнате, первой из обследованных за эти дни, стояла мебель. Дан не удивился. Наверно, население планеты сокращалось постепенно, и все прочие здания были оставлены давно, может быть, в незапамятные времена. Если догадка Марана верна, и здешняя раса и есть та, которая жила или, скорее, присутствовала на Эдуре восемь тысяч лет назад, то… Возможно, деградация тоже длилась тысячелетиями, они, потихоньку сокращаясь в численности, переселялись в последние, самые комфортабельные из созданных их цивилизацией дома, бросая все прочие… Почему пустыми? Ну во-первых, за тысячу лет любая мебель превратится в прах, и потом, у них могло прекратиться производство, и они постепенно использовали все, что было в брошенных домах…
Но в этом доме жили не так давно, вокруг почти не было пыли, только рядом с дверью, видимо, ветры вбили ее даже через тончайший зазор. И все было в целости. Обстановка, совсем не чуждая взору землянина, немножко странноват подбор предметов, но и только. Гладкие стены из неизвестного материала, задерживая тепло — в доме царила на редкость приятная после наружного пекла прохлада — пропускали солнечный свет, но прозрачными не были… нет, одна стена, за спиной Дана, та, в которой находилась дверь, изнутри казалась стеклянной, просматривались все окрестности. Дан почувствовал себя, как на сцене театра, наверно, надо долго привыкать, пока поверишь в то, что ты видишь, а тебя нет. В комнате стояло несколько кушеток разной ширины, центральная — метра в четыре, но были и две поуже и три совсем узких. И подлиннее земных где-нибудь на полметра. Материал напоминал толстое, сантиметров в пятнадцать, стекло. Стеклянная панель на четырех тонких черных ножках. Десяток кресел без подлокотников из того же материала, по сути, тоже панели, только изогнутые в форме несколько деформированной буквы S. Наверняка что-то чрезвычайно жесткое, хоть и прохладное, во всяком случае, на вид. Дан коснулся кресла пальцем, потом осторожно сел и… погрузился в нечто мягкое и удобное. С ума сойти! Он привстал, посмотрел — абсолютное стекло. Нда.
Кроме мягкой мебели, в комнате стояли несколько столов, ряд шкафов вдоль одной из стен, висела пара полочек с непонятными предметами разной формы и расцветки, наверно, местными безделушками. Никаких статуэток, картин, фотографий. Половину другой стены занимала странная матовая черная пластина, спускавшаяся до пола и как бы переходившая в такую же, довольно широкую, не уже метра, полосу на полу. Книг не было, впрочем, это удивило Дана куда меньше, чем отсутствие каких-либо экранов. Может, их заменяла эта пластина? Может, это телевизор, стереовизор или, учитывая предполагаемый уровень технического развития, головизор?
Патрик, между тем, принялся открывать шкафы. Большинство пустовало, только на полке одного стояло около десятка высоких четырехгранных стаканов из непрозрачного темного материала, а в другом обнаружилась кучка одежды, наверно, ненужное старье, которое уходя, не сочли нужным забрать с собой. Собственно, уходя куда? И однако они ушли, ведь нет ни трупов, ни костей. Хотя не обязательно, чтобы именно обитатели этого дома были последними жителями города… А где тогда последние? Лежат в одном из других домов? Ну пусть так. А где вообще останки обитателей планеты? Конечно, постепенное умирание цивилизации это не гибель от войны или эпидемии, живые успевают хоронить мертвых… Впрочем, и такое умирание может проходить по-всякому, почему бы умственному и моральному вырождению не обернуться всеобщим варварством, когда последние из живущих начнут крушить все вокруг…
Патрик поднял лежавшее на полке смятое одеяние, это было что-то вроде женского платья из… как называлась ткань, Дан не знал, но подобные платья видел на Земле, будучи надетыми, они плотно облегали фигуру… Еще одно платье, трикотажная или из чего-то похожего майка, почти такая же, какие сейчас были на троих из них, в том числе, самом Дане, только поярче и подлиннее, на великана типа наследника Стану Горта, нет, не великана, а дылду, потому что майка была узкой, на человека высокого, но худого, наконец какие-то панталоны или шорты… Все.
Санта рассматривал безделушки на полках, Маран, как и Дан, устроился в кресле и рассеянно глядел в пространство, а Мит присел на корточки у полосы на полу и притронулся к ней сначала пальцем, потом ладонью.
— Что бы это могло быть? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Головизор, — сказал Дан. — Объемный телевизор.
— Как? — Патрик оставил одежду и присоединился к Миту. — Из чего ты это вывел? — спросил он через минуту.
— Из ничего, — сказал Дан смущенно. — Просто мне так хочется.
— Хочется? — Патрик хмыкнул. — Собственно, почему бы и нет? Древняя цивилизация, высокие технологии… Хотя доказательств никаких…
— Ладно уж, сделай Дану подарок, согласись с ним, — сказал Маран, вставая. — Посмотрим, какие еще тут есть помещения.
Он прошел к малозаметной двери в дальнем углу, том же, где была входная, и открыл ее. Дан вскочил и нагнал его в коридоре, оказавшемся за дверью. Тот был довольно узок, не шире полутора метров, но длинен, из конца в конец дома, начинался у прозрачной стены и упирался в противоположную. В коридор, кроме той двери, которая вела в него из комнаты, выходили еще четыре с другой стороны. Маран отворил или, вернее, приотворил первую, заглянул внутрь и закрыл. Потом повторил ту же операцию со следующей. На этот раз сохранить бесстрастный вид ему не удалось, правда, до торжества не дошло, но на его лице отразилось несомненное удовлетворение. Дальше он не пошел, вернулся в комнату. Дан очутился у первой двери одновременно с Патриком, тот распахнул ее рывком и на минуту окаменел. Потом полез в карман. Дан следил за ним с веселым любопытством. Патрик вытащил записку, которую четыре дня назад, на орбите, вручил ему Маран, развернул ее дрожащими, это Дан видел ясно, пальцами и уставился на текст. Затем сложил листок и снова спрятал в карман. Дан не стал спрашивать его о содержании записки, он уже знал, что в ней.
— Ты это имел в виду, когда сказал там, наверху, что догадался?
— Да.
Патрик, не вымолвив больше ни слова, вернулся в комнату и сел в первое попавшееся кресло. Дан пошел за ним, предоставив Миту с Сантой осматривать гигиенический блок.
Марана в комнате не было, посмотрев наружу, Дан увидел, что он стоит возле орбитолета, наверно, распоряжаясь насчет выгрузки или ведя какие-то переговоры с астролетом.
— Все из-за этой дурацкой должности, — буркнул Патрик. — Голова набита кучей всякой ерунды. Хотя Маран тоже… Он ведь был занят больше меня, да и не тем, разбирался с этой Бакнией… Нет, все дело в интуиции.
— В немалой степени, — согласился Дан.
— Да… Нет. Боюсь, что… Очень печально, видишь ли, получается.
— Что?
— Что? Я не знаю бакнианского, но могу поспорить, что Мит там объясняет Санте, что к чему. Не так ли?
— Так, — сказал Дан, прислушавшись к голосам в коридоре.
— Вот! Мит, который там не был, только видел записи, все понял с первого взгляда!
— Но не заранее, — возразил Дан.
— Не заранее. Но он там не был. А я был.
— Ну и что? У него тоже интуиция. Это ведь не личное качество Марана, оно свойственно торенцам в целом.
— А то, что они с Мараном выучили эдурский язык вдвое быстрее, чем мы, тоже интуиция? А что этот мальчишка, увидевший компьютер три месяца назад, манипулирует им так же свободно, как мой племянник, игравший в компьютерные игры с колыбели, это тоже интуиция?
— Ты не совсем точно осведомлен, — сказал Дан. — Санта имеет дело с компьютером не три месяца. На Торене Маран завел компьютер в своем рабочем кабинете чуть ли не с первого дня, как этот кабинет заимел… в этот раз, конечно… и я неоднократно видел, как он сажал за него Санту. Я думаю, уже тогда, когда мы все и даже я считали, что он собирается баллотироваться в президенты, он сделал выбор и не только знал, что вернется в Разведку сам, но и что возьмет с собой Санту.
— Три месяца, шесть или восемь — дела не меняет, — возразил Патрик. — Нет, Дан. Они просто умнее и талантливее нас. Разве нет?
Дан ответил не сразу. Он перебирал в памяти людей, которых узнал на Торене, начиная с Поэта и кончая Лайвой.
— Видишь ли, — сказал он наконец, — может, ты и недалек от истины. Но тут есть одна тонкость. Те, кого ты знаешь и считаешь типичными торенцами, это, условно говоря, команда Марана.
— Ну и что?
— Я познакомился в Бакнии со многими людьми и отнюдь не берусь утверждать, что все они гении. Но было одно место, где большинство из тех, кого я встречал, несомненно, по уровню в том или ином отношении было выше среднего. Как минимум.
— И что это за место?
— Окружение Марана. Понимаешь, есть люди, которые, в общем-то, сами по себе достаточно умны и талантливы, но догадываются или просто боятся, что их данные, так сказать, не абсолютны, и потому стараются создавать себе фон из людей если не посредственных, то не особенно выдающихся. А есть люди, умные и талантливые настолько, что они и окружают себя людьми умными и талантливыми. Маран… Он вообще человек довольно толерантный, но глупцов не выносит. И… Ну Поэта ты знаешь. Еще у него есть друг по имени Дае, лучший специалист по ракетной технике на Торене, умница, каких мало. Венита… Это просто великий художник. Ты видел Дину Расти, но ты не видел ее чертежей…
— Дан, это я понимаю. Но Мит и Санта не поэты, не художники, не ученые. Они обычные люди. Как бы. И это ведь не исчерпывает, как ты говоришь, команду Марана.
— Он собирал вокруг себя этих ребят несколько лет. И потом есть еще одна вещь… Я совсем недавно понял, это не бросается в глаза. Он обладает одним свойством… Я проведу аналогию. Ты ведь знаешь, они у себя в Бакнии умеют… ну будить, что ли? Я имею в виду женщин.
— Ты про это чертово кевзэ? — спросил Патрик. — Не напоминай мне, пожалуйста! Я никогда не стыдился своих мужских качеств, но тот фокус, который проделал в Астине Мит… ну история с ожерельем… С гарантией, видишь ли, два часа, без — три! Одуреть можно. А то, что сотворил с этой Олинией Маран! За одну ночь… какую к черту ночь, я засек время, он отсутствовал час сорок… за полтора часа превратить королеву в рабыню…
— Ну уж и в рабыню, — возразил Дан. — Не преувеличивай.
— Дан, ты плохо разбираешься в женщинах. Она валялась бы у него в ногах, если б он позволил… Ну и к чему ты ведешь?
— Да, в общем, не к этому, — усмехнулся Дан. — Это ты свернул не туда. Я говорил о другом. То, что имеешь в виду ты, это одна составляющая кевзэ. Доставить максимум удовольствия, так сказать, единовременно. При одиночном контакте. Но есть и вторая. Вторая составляющая. При постоянных отношениях. Освободить женщину. Или раскрепостить. Разбудить, как говорит Маран. И подвести к тому максимуму наслаждения, которое она вообще способна ощутить. Понимаешь?
— Ну?
— Это они все умеют. Многие, во всяком случае. Лучше или хуже, конечно, но умеют. Собственно, именно этому они и учатся в своих пресловутых школах. Но есть схожее качество, я назвал бы его «свойством гуру». Это умение будить интеллектуально или духовно, как хочешь. Такому, конечно, не научишься, с этим надо родиться…
— Ну?
— Маран — человек деликатный. Я никогда не слышал, чтобы он кого-то откровенно поучал. Но исподволь… Раньше меня злили его штучки, или эффекты, как я про себя их называл. Ну он любит помалкивать, помалкивать, а потом — бац! — обрушивать на тебя результат. Вроде этой записки. И даже дав тебе вывод, он не хочет разъяснять, как он к нему пришел. Постепенно я понял, что это вовсе не для того, чтобы сохранить некий ореол. Нет. Он просто побуждает тебя пройти путь самому.
— Может, все и так, — вздохнул Патрик. — Ты меня немного утешил. Марана я все равно уже… пропустил вперед. Тут ничего не поделаешь. Но быть совсем уж в хвосте не хочется.
Вошли Мит и Санта, и он замолчал.
Расположиться решили там же, правда, предварительно осмотрели еще несколько «термосов», побольше и поменьше, но ни в одном не оказалось разделения на комнаты. Все обитатели дома, сколько б их ни было, а было их, наверно, не так мало, если судить по количеству «спальных мест», в этом, например, таковых насчитывалось примерно десять… все обитатели жили вместе в одной, пусть и просторной комнате. Дана подобное положение дел чрезвычайно удивляло. Неужели это тоже можно объяснить жарой? Вряд ли. Когда-то давно, много тысяч лет назад, да, но в эпоху космических полетов? Конечно, нет. Позднее это уже был образ жизни, возможно и сложившийся в древнейшие времена под давлением климатических условий. Но почему они столь рьяно его придерживались? Странный народ…
— Странный народ, — сказал он Марану, когда они вдвоем рассовывали по шкафам контейнеры с едой и водой, сгружаемые остальными с орбитолета, — вообрази себе, что мы спали бы в одной комнате, вы с Наи и мы с Никой. Плюс еще, к примеру, Дина, когда она у нас гостила. Или Поэт.
— При наших жизненных установках это невозможно, — возразил Маран. — Такое может быть лишь в одном случае.
— Так ты думаешь, это у них началось не на Палевой?
— Конечно, нет. В подобных делах люди наиболее консервативны. Когда-то, после того, как мы с тобой впервые обменялись информацией на этот счет, мне, естественно, стало интересно, давно ли на Торене возникли столь удивившие тебя обычаи. Я немного покопался в книгах, насколько мог при тогдашней своей занятости, но никаких намеков на иной тип отношений не нашел. То есть эти установки существовали с незапамятных времен, и не кевзэ их создало, а они предопределили его появление. Я думаю, и здесь так. Коллективный, так сказать, тип отношений возник очень давно. И переселенцы всего лишь увезли эту традицию с собой на Палевую.
Патрик, как оказалось, думал о том же.
— Представляю, какие оргии здесь происходили, — сказал он, войдя вслед за нагруженной тележкой в дом и остановившись у двери в ожидании, пока та, осторожно лавируя между предметами обстановки, доберется до шкафа и сгрузит на пол очередную порцию коробок. — Мне припомнилась картина, которую мы нашли на Палевой в галерее. Та эротическая, помните? На ней ведь была изображена целая куча народу, человек десять, по-моему.
— Меньше, — поправил его Дан. — Шесть или семь.
— Пусть семь. Все равно. Самым впечатляющим было то, как они… даже не знаю, как это сформулировать… сочетались, перекрещивались, переплетались… ну вы понимаете, что я имею в виду. Все при деле, никого вне игры. Ни в одной земной порнушке я ничего похожего не видел. И что еще интересно, ведь кровать на картине была точно таких же размеров, как эта здесь. Наверно, предназначена специально для подобных упражнений. Своего рода подиум.
— Может быть, — улыбнулся Дан. — А кто, кстати, будет на этом подиуме спать?
— Не я, — сказал Маран. И добавил: — А ведь самих кроватей мы на Палевой не видели.
— Не застали, — вздохнул Патрик. — Увы! Эта дурацкая эмпатия убила тысячелетнюю культуру секса… Кстати, Маран, будь человеком, объясни мне происхождение своего откровения.
— Какого еще откровения? — удивился Маран.
— Вот этого. — Патрик извлек из кармана давешний листок и прочел: — «Раса, населяющая планету, та же, что на Палевой. Точнее, палевиане принадлежат к расе, населяющей планету, у которой мы находимся». Я это сохраню. Для музея, — сказал он серьезно, складывая листок и убирая обратно в карман. — Я так понял, что… Ни черта не понял! Объясни. И насчет океанов тоже.
— Это не так просто, — ответил Маран после небольшой паузы. — Насчет океанов, правда, проще. Я еще на Палевой… кстати, и Дан, как позже выяснилось… задумался над тем, почему ее жители вместо того, чтобы купаться в море, воздвигли между ним и городом чуть ли не стену, не имеют водопровода, вообще не используют воду для мытья, заменяя ее совершенно не дающими ощущения свежести излучениями, пьют какую-то дистиллированную гадость заводского производства, хотя вокруг полно чистейшей воды…
— А ты не помнишь наше предположение, базировавшееся на том коричнево-буром пейзаже? — спросил Патрик. — Сильное загрязнение вод когда-то очень давно, из-за чего они перестали пользоваться естественными источниками и со временем утратили тягу к воде.
— Да, такой вариант тоже мог иметь место. Но были и другие факты. Плодородная земля, которую никто не обрабатывал…
— Мы же нашли пару заброшенных плантаций.
— Именно что пару. Следы неудавшихся попыток то ли вернуться к природе, то ли… познакомиться с ней. Но и без всяких плантаций вокруг росли фруктовые деревья, с которых никто не срывал ни одного плода. Плоды созревали, падали и гнили под деревьями. Хотя были не только безвредны, но и довольно приятного, пусть и немного оригинального вкуса.
— Может, не для палевиан.
— Вот! Ты сам подошел к выводу. Почему плоды родной планеты, не содержавшие никаких ядовитых веществ, должны были быть несъедобны для них? Зачем отказываться от земледелия там, где мало ртов, и полно плодородной почвы? Ведь, судя по городам, палевиан никогда не было слишком много. Далее. Эта пресловутая единая цивилизация… У нас на Торене она тоже, в принципе, едина, но разве наши города одинаковы? Словом, мы с Даном, порознь, но оба пришли к одному выводу.
— Что палевиане — пришельцы?
— Да. И явившиеся на Палевую не так давно, по историческим критериям, конечно. Далее следовало допущение, что они с планеты, где мало воды, плохие почвы и тому подобное.
— Это я все понимаю. Но почему ты решил, что палевиане именно отсюда? Догадываюсь, когда ты увидел, что твое допущение насчет океанов оказалось верным, ты счел это доказательством. Но допущение-то ты сделал еще в относительно дальнем космосе!
— Вот это мне и трудно объяснить, Патрик.
— Опять интуиция?
— Частично. Но не только она. Был ряд совпадений. Палевиане знали Эдуру, так? Или, по крайней мере, об Эдуре. Эдуриты имели координаты той планеты, на которой мы находимся, но…
— Но не Палевой.
— Но не Палевой, верно. Возможно, потому что Палевая была колонизирована позже, чем составлялся атлас. То есть палевиане могли побывать на Эдуре — если вообще были — только после того, как первая ее цивилизация погибла. Но они знают ее историю. Неизвестную самим теперешним эдуритам. Откуда? Они могли б ее, так сказать, увидеть, если б попали на Эдуру именно в тот исторический миг, когда все гибло в огне войны, но это было б совсем уж удивительным совпадением, да и не существовало еще палевианской колонии восемь тысяч лет назад, я, по крайней мере, так считаю. За восемь тысяч лет все-таки возникло бы некое, хотя бы архитектурное, разнообразие. Так откуда же? Конечно, нельзя исключить, что существовала еще одна раса, частью которой они были, а с этой, извлеченной нами, если можно так выразиться, из эдурского атласа, только общались. Но я склоняюсь к мысли, что вряд ли в нашем тесном уголке Галактики возникло большое число разумных рас. Они все-таки редкость. Я сосчитал планеты в регистре Разведки. Уже обследованные. Их более четырехсот. И всего три разумные расы. Словом…
— Понятно, — сказал Патрик. — Бритва Оккама. Спасибо за разъяснение. Эй ты, ленивица, — добавил он, обращаясь к тележке. — Пошевеливайся.
Дан вышел вслед за ним на порог и потрясенно ахнул. Солнце давно село, но ночь на смену сумеркам не спешила, равнину вокруг заливал серебристый свет, три луны и в самом деле одновременно висели в темном небе, образуя почти равносторонний треугольник.
— Вот вам и разгадка еще одной загадки, — сказал Маран за его спиной.
— Какой загадки? — спросил Дан, но Патрик перебил его:
— Конечно! Ведь этим лунам тысячи лет. Привычка к постоянному освещению, наверно, уже закрепилась генетически.
— Вы имеете в виду?.. Так вот почему палевиане боятся темноты! — подхватил и Дан. — Но это же еще одно доказательство их здешнего происхождения. Я как-то не подумал. А ты? — спросил он Марана. — Небось сразу свел одно с другим? Признавайся!
Маран только улыбнулся.
— Еще в космосе, — сказал он.
Подземелье было залито мертвенно-белым светом. Дан запрокинул голову, но обнаружить его источник не смог, чуть вогнутая плоскость свода находилась далеко, а свет был слишком ярок, слепил. Под ногами лежала тугая мелкоребристая пластиковая полоса, когда-то она наверняка двигалась, как и плотно прилегавшая к ней соседняя и целый ряд других. Скорость этого движения, была, разумеется, разной, от черепашьей до автомобильной, и увеличивалась от периферии к центру. Городской транспорт. На Земле такой только недавно появился в крупных городах, заменив традиционное метро и пока лишь дополняя наземный и воздушный, здесь же, видимо, существовал со времен более чем давних, как иначе объяснить полное отсутствие улиц. Подземные туннели пронизывали все пространство под городом, а некоторые уходили за его пределы, соединяя и относительно близкие поселения, во всяком случае, посланный для проверки зонд вышел наружу на площади маленького города в двухстах километрах от этого. Ширина туннеля была солидной, уходившие вдаль сплошные светло-серые стены разделяло не менее ста метров.
— Дан, двигайся, — позвал негромко Маран, он стоял перед широким проемом в стене, шагах в пятидесяти. Дан догнал его уже внутри.
Сплетение бесчисленного множества труб, большей частью совершенно прозрачных, большие и малые баки, выглядывающие из их путаного клубка, как мухи из паутины, два огромных котла, конвейерные линии, еще какие-то механизмы, вдоль стены стеллажи, заставленные пустыми пластиковыми ящиками… Очередной завод, производивший, наверно, пищу или напитки, если судить по ящикам, куда, видимо, упаковывали продукцию, по их днищам с круглыми ячейками, в какие обычно удобно ставить банки… Хотя, по идее, в подобную тару можно паковать и любую химию, чистящее средство, например, или удобрения… правда, удобрения в мире, не имеющем сельского хозяйства, без надобности… В общем, делать выводы насчет продукции не стоило, ясно было лишь одно: завод, как и прочие, стоял. Когда его остановили, сказать не мог бы никто, но делалось это не в спешке, трубы были пусты и чисты, вокруг не валялось ни мусора, ни инструментов, ни каких-либо деталей. Словом, никаких признаков аварии или просто наплевательского отношения. Ничего похожего на «после нас хоть потоп». Вообще жители этой планеты варварами не были. Они не стали, уходя, хлопать дверью, а аккуратно закрыли ее за собой. И не только фигурально выражаясь, но и в прямом смысле слова. Закрыли, а не заперли. Все двери в подземельях, как и обнаружившиеся после не очень долгих поисков разбросанные по всему городу серые пластиковые крышки, прикрывавшие входы в эти самые подземелья, с готовностью отползали в сторону при первых звуках человеческой речи независимо от языка или тембра голоса. Казалось, горожане ушли на время и скоро вернутся. А может, так и есть? Однажды утром они шумной толпой или, наоборот, поодиночке, тихо, сдержанно, интеллигентно, выйдут на площади своих городов… для чего-то им нужны были эти площади, наверно, они собирались на них, как древние греки на своих агорах… выйдут, встретятся друг с другом и начнут жить, как прежде… Увы, друг Даниель, опять ты поддаешься своему неистребимому природному оптимизму! Дан покосился на мрачное лицо Марана. Всю последнюю неделю, которую они провели в городе, тот был хмур и неразговорчив. Не он один, впрочем. Настроение у разведчиков вообще было пониженное. Дан отлично понимал, что гнетет его товарищей, собственно, ему и самому было невесело. Они все думали об одном. Почему погибла цивилизация планеты? Хотелось докопаться до причин, чтобы самим избежать подобной участи… А может, ее избегнуть нельзя? Может, обществам так же, как и индивидуумам, отмерен тот или иной срок, и бессмертия не существует ни для людей, ни для народов, ни для целых разумных рас? Он уже не в первый раз за эти дни вспомнил лахинов, доискивавшихся причин гибели Атанаты в тайной надежде опровергнуть утверждение, что существованию каждого государства положен предел… в девять сутов, кажется? Семьсот двадцать девять лет то есть. Периценских лет. Теперь перед лахинской проблемой стояли они сами. А может, им не дано понять того, что здесь произошло, как лахины были не в состоянии постигнуть тайну падения Атанаты? И что же? Они не поймут, не поймет и все человечество и будет жить дальше с подавленностью обреченного?.. Странное все-таки существо человек! Ну не смешно ли? Тревожиться из-за того, что случится через десять тысяч, двадцать тысяч лет! Это ведь срок просто невообразимый, к тому времени ни о ком из них не останется памяти, что б они не совершили, будет забыто, все, что они любили, ради чего жили, обратится в прах, и прах развеется по ветру… И тем не менее, ему не хотелось, чтобы род человеческий перестал быть, чтобы какие-то неведомые существа вот так же ходили по Земле, ее пустым дорогам и необитаемым городам…
Заработал «ком» в ухе, и взволнованный голос Патрика почти прокричал:
— Маран, Дан, поднимайтесь наверх, быстро! Высылаю Мита на флайере!
— Что там? — спросил Маран.
— Зонд принес картинку… Словом, те, кого мы искали, нашлись.
Маран больше не задавал вопросов.
— Пошли, — бросил он и направился к выходу из заводского зала столь быстрым шагом, что Дан был вынужден почти бежать за ним.
Через десять минут флайер уже сел у дома, и Маран выпрыгнул, не дожидаясь, пока Мит выключит мотор. Дан выскочил вслед за ним, и оба, не сговариваясь, побежали.
Патрик сидел перед монитором, а Санта стоял за ним, опершись на спинку его кресла. Увидев Марана с Даном, оба подвинулись, Санта вправо, а Патрик вместе с креслом влево, и экран стал виден. Посмотрев на него, Дан сразу понял, почему они чуть ли не влезли в монитор. Экраны полевой аппаратуры не отличались большими размерами, пятьдесят на сорок, кажется так. В центре кадра был человек. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в пластиковое покрытие… на площади, стало быть… Фигура его то приближалась, то чуть удалялась, менялись ракурсы, появлялись крупные планы спины, ног, головы — зонд пытался подобраться поудобнее — но разглядеть, дышит ли он, было невозможно, широкая, длинная, светлая с каким-то серебряным блеском куртка топорщилась горбом, не позволяя различить очертания тела, четко вырисовывались разве что худые ноги в узких брюках из той же ткани. Вначале Дана удивила столь объемная и закрытая для такого климата одежда, но потом он понял, что материал ее, наверно, сродни покрытию «термоса»…
— Он один? — спросил Маран. — Других нет?
— Как будто нет.
— Искали?
— Конечно.
— Давно?
— Десять минут назад. Правда, весь город не осматривали, зонд там только один. Я выслал два дополнительных, но они еще не дошли.
— Где это, далеко?
— Двести с небольшим.
— Полчаса лета на флайере.
Маран задумался, что-то, видимо, прикидывая.
— Что за спешка, — сказал Патрик, разворачивая в его сторону свое кресло. — Скоро зонды дойдут, осмотрим, как следует, город. Скорее всего, этот парень там жил не один. Не будем же мы кидаться на контакт, очертя голову. Тем более, что здешние ребята могут быть с таким же норовом, как их палевианская родня. Конечно, хорошо бы рассмотреть тело вблизи. Но не можем же мы украсть его у сородичей!
— А если он жив? — спросил Маран.
— Тогда ему окажут помощь. Вряд ли его бросят на произвол судьбы.
— Если там есть кто-либо, способный оказывать помощь, — пробормотал Маран. Он подтянул стоящий неподалеку стул, сел и придвинул пульт. Его пальцы буквально замелькали над сенсорами, так что Дан на миг почувствовал зависть, сам он с такой скоростью программировать зонды… да и вообще что-либо делать… не умел. Тело на экране стало медленно отдаляться, но подниматься очень уж высоко зонд не стал, а принялся описывать вокруг лежавшего, как оказалось, в самом центре площади человека круги, постепенно увеличивая их радиус.
— Санта, — сказал Маран, не отрываясь от экрана. — Отнеси в флайер десяток…
Патрик громко ахнул, и он замолк на полуслове.
— Не может быть, — сказал Патрик растерянно, — не может быть!
На краю площади, ближе к домам лежал еще один человек. Или труп. В той же позе. И совсем близко от него, на спине, раскинув руки, распростерлась полуголая женщина… собственно, она была одета, впечатление обнаженности возникало в сравнении с двумя другими, в сущности, она была не более голой, чем большинство земных женщин в летнюю погоду, короткое широкое одеяние без рукавов прикрывало даже верхнюю треть бедер. И на груди складки этого одеяния чуть заметно шевелились.
— Их не было, — сказал Патрик. — Десять минут назад не было! Они… они… Наверно, какая-то эпидемия. Вроде чумы. Или авария внизу, на заводах. Надо запросить астролет, пусть немедленно вышлют врача с аппаратурой и прочим.
— Запроси, — согласился Маран, вставая. — Санта, отнеси в флайер десяток коробок с водой. Бегом!
— Ты хочешь лететь туда? — спросил Патрик. — Маран, это может быть опасно. Неизвестный вирус, радиация, газ. Подождем орбитолет, это два часа, не больше.
— Подожди. Ты остаешься здесь. В случае чего принимаешь командование. Со мной полетит… — он сделал паузу, раздумывая, потом повернулся к Миту…
Дан вскочил прежде, чем он успел раскрыть рот, он знал, что Маран решений не меняет.
— Это нечестно! — выпалил он негодующе.
— Что нечестно? — спросил Маран.
— То, что… Ну если… Если оба с Торены. Нечестно.
Маран посмотрел на него внимательно и улыбнулся.
— Ну раз нечестно… — Он поглядел и на насупившегося Мита, но все же объявил: — Полетим мы с Даном. Остальные пока останутся здесь. У пульта. Дальше, смотря по обстоятельствам. Будем держать связь.
Флайер несся со скоростью идущего на максимуме зонда. Если судить по стремительному бегу ландшафта внизу. К счастью, воздушное пространство планеты пустовало, хоть с закрытыми глазами лети, и Дан не делал попыток призвать Марана к порядку, как иногда поступал на Земле, когда тот очень уж увлекался. Теперь же он только молча смотрел то на непрестанно менявшуюся цифру на спидометре, числовое значение которой все увеличивалось, то на Марана, упорно не убирающего палец с клавиши акселератора. Наконец давно уже ставший из зеленого желтым фон циферблата начал угрожающе краснеть, и Маран снял руку с пульта. Скорость чуть спала, красный снова сменился желтым, а Маран откинулся на спинку кресла и вздохнул. Словно на свидание опаздывает, подумал Дан, глядя на его недовольное лицо, и невольно вспомнил рассказ Ники, а вернее, Никин пересказ рассказа Наи…
— Чему ты улыбаешься? — спросил Маран.
— Да думаю, что так ты, наверно, мчался к Наи. Тогда, в первый раз.
— Может быть, — сказал Маран. — Не помню.
— Так-таки не помнишь? Совсем не помнишь? Ничего?
— Ну насчет совсем ничего не поручусь, но… Ладно, Дан, на эти темы будем говорить в более подходящее время. Аптечка, по-моему, рядом с тобой, вынь-ка пару капсул иммуностимулина.
— Ты тоже считаешь, что это эпидемия? — удивился Дан. — Я думал…
— Нет, я не считаю. Столь древняя цивилизация, да еще и специализирующаяся на биологии… К тому же я не очень верю в вирусы, способные встраиваться в клетки с чужеродным генетическим материалом. Но, в любом случае, лучше предусмотреть все.
— Это верно, — согласился Дан, свинчивая крышечку с непочатой баночки с препаратом. — Держи.
Маран подставил ладонь, не поворачивая головы, а продолжая смотреть на экран, по которому проплывали дома и пустые промежутки между ними — зонд продолжал методично описывать круги над городом. Потом недовольно сказал:
— Патрик, где твои зонды околачиваются? Заснули, что ли? Или привал устроили?.. Как?
Дан не услышал ответа, понял, что забыл включить связь и торопливо нащупал в ухе шарик микрокома.
— Ладно, неважно, — буркнул Маран, — верни на площадь этот, я хочу видеть площадь.
— Что случилось? — спросил Дан.
Маран покосился на него, нахмурился, но выражать неодобрение по поводу отключенной связи не стал, а ответил:
— Он послал зонды по пеленгу первого, а пеленг пропал. На четверть часа. Они где-то заблудились.
— Как это возможно? — спросил озадаченный Дан.
— А я знаю? Словом, мы дойдем раньше, чем зонды. Собственно, мы уже почти на месте. Минуты три и… Великий Создатель!
— Что за черт, — пробормотал Дан, придвигаясь к экрану поближе.
Первый зонд, задание которого Патрик скорректировал, надо понимать, в мгновение ока, перелетел через узкий пояс домов под вычурными четырехгранными куполами, потом мелькнули плоские крыши с балюстрадами, и зонд оказался над площадью. И потрясенный Дан увидел слабо выделявшиеся на ее светло-сером покрытии очертания десятков, если не сотен тел. Неподвижных тел, лежавших большей частью лицом вниз. Словно б люди перед тем, как упасть, шли, наклонившись вперед, как идут навстречу ветру, упорно, из последних сил… или даже ползли, стремясь к непонятной цели… Видимо, его догадка насчет площади верна…
— Они приползли сюда умирать, — невнятно выговорил он пересохшими вдруг губами, — именно сюда. Наверно, эта площадь что-то для них символизировала.
— Наверно, — согласился Маран, поспешно переключая экран. Площадь сменилась окраиной, обозначенной сверкающими на солнце «термосами». Другой зонд?
— Это мы, — сказал Маран. — Дошли.
Флайер пронесся над городом, не снижая скорости… как на финише гонок, подумал Дан, глядя на сливающиеся в сплошную разноцветную полосу крыши внизу… только у самого центра Маран затормозил резко, но четко и сразу спикировал вниз.
На площади места для посадки не было, однако удалось найти пустое пространство почти рядом, за одним из домов, ее окружавших. Но, когда дверца флайера открылась, Маран, против ожиданий Дана, не выпрыгнул наружу, а откинулся на спинку пилотского кресла и закрыл глаза. Дан сначала следил за ним с легким недоумением и вдруг понял, какую ответственность они взваливают на себя этим шагом. Открытый контакт, даже вмешательство и не в безвыходной для себя ситуации, а имея выбор. Без разрешения ВОКИ, Ассамблеи, Земли… А если это кончится провалом? Если приведет к непоправимым последствиям? Им придется отвечать… нет, позвольте, это Марану придется отвечать, он командир и принял решение сам, даже не посоветовавшись с подчиненными… Потому он и не советовался. Чтобы взять все на себя. Как тогда на Торене. И что это за манера такая — взваливать на себя больше, чем может поднять человек?.. Ему вспомнился давний разговор на Земле, перед второй экспедицией на Палевую, когда Ника с Поэтом в номере «Континенталя» в очередной раз обсуждали историю с Натали… сам он в обсуждении не участвовал, молча сидел в углу и пил какую-то дрянь, то ли виски, то ли водку… Ника сказала что-то в этом именно роде — и почему Марану вечно надо все брать на себя, а Поэт меланхолично ответил: «Чем больше у человека способностей, тем большую ответственность он несет за все, что происходит вокруг него»…
Маран коротко вздохнул, открыл глаза и встал.
— Бери коробку, — сказал он Дану, сам подхватывая другую.
Он остановился рядом с первым попавшимся из лежавших на площади людей, поставил коробку на покрытие, опустился на колени и осторожно перевернул того на спину. Ввалившиеся щеки, заострившийся нос, мешки под глазами, сухие потрескавшиеся губы, сероватый оттенок, который приняла смуглая кожа… Дан чуть не задохнулся от волнения, он только теперь понял, что абориген смугл и темноволос, он даже бросил торопливый взгляд на руку — уж не ошиблись ли они, но увидел царапавшие пластик три скрюченные пальца… Человек был жив, он тяжело, с перерывами, но дышал, и Маран, не колеблясь больше, выдернул из коробки двухлитровую бутыль, отвинтил крышечку и, приподняв голову умирающего, поднес горлышко к его губам. Вначале тот не реагировал — вода, смочив губы, потекла по подбородку к шее — но потом судорожно глотнул, еще, и впившись губами в горлышко, стал жадно пить. А потом разжал губы и открыл глаза. Увидел Марана. В глазах мелькнул испуг, мелькнул и ушел, сменившись благодарностью. Он показал взглядом в сторону, Маран кивнул, опустил приподнятую голову и повернулся к лежавшей в полуметре женщине — если это была женщина, а не одетый в ином стиле мужчина, определить пол по почерневшему, изможденному лицу не смог бы никто.
— Чего ты ждешь? — спросил он удивленно, Дан, стоявший столбом, опомнился и, выудив из коробки еще одну бутылку, присел возле другого неподвижного тела.
Какое-то время они переходили от одного к другому, сосредоточенно отпаивая умирающих от жажды людей, но отбросив вторую или третью пустую бутылку, Маран поднялся.
— Патрик, — сказал он негромко, — вы видите, что тут творится?
— Видим, — незамедлительно отозвался взволнованный голос Патрика, на сей раз Дан был на связи и мог слышать его по своему «кому». — Мы уже грузим воду во второй флайер. Через десять минут вылетим. Оставить тут кого-нибудь или нет?
— Не надо, — ответил Маран после короткой паузы. — Вылетайте все. А с кораблем ты связался?
— Да, — сказал Патрик мрачно. — С этим дело не так просто.
— То есть?
— Ну ты же знаешь землян. Они все трусы. И свою трусость прикрывают законопослушностью.
— В смысле?
— Конечно, здесь командуешь ты. Но если капитан найдет, что твои приказания противоречат Космическому Кодексу, он вправе их не выполнять.
— Спасение гибнущих людей не может противоречить Космическому Кодексу!
— Духу нет. Но букве — может. Нет, он не против спасения людей. Или других разумных существ. Ну а если ты ошибаешься? Если наша вода, наоборот, их погубит? Или дело вообще не в воде?
— Так пусть пришлет врача с диагностером.
— Он сказал, что должен обдумать ситуацию.
— Обдумать! А если здесь каждую минуту кто-то умирает? Одной водой не обойдешься, при тяжелом обезвоживании нужны серьезные меры. Мы ведь не врачи… Слушай, Патрик, мне некогда тут бегать к флайеру. Соедини меня с ним. Да! Ты картинку ему передавал? Вот эту.
— Нет.
— Пусти вперед картинку. Потом меня.
В эфире на несколько десятков секунд воцарилась тишина, прерываемая только чуть слышными пощелкиваниями — через одиночный «ком», без посредника на планете либо специальных усилителей с системой направленной энергетической подпитки, которые монтируются на орбитальных станциях, выйти за пределы атмосферы невозможно, не хватает мощности, это все-таки ближняя связь. Маран ждал, и Дан с ним, но пока Патрик подключал их к астролету, застонал человек, которого Дан две минуты назад счел мертвым, и он перестал прислушиваться. Занятый работой не то санитара, не то господа бога, он пропустил мимо ушей почти все, о чем говорили Маран с капитаном, только машинально отметил фразу, которую ожидал услышать от Марана, ожидал не только он, капитан явно тоже, и Маран сказал ее, эту фразу, как ее представлял себе Дан, слово в слово, «я беру все на себя», — произнес он отчетливо и твердо, и Дан, отметив это, поставил последнюю двенадцатую бутылку и пошел в флайер за новой коробкой.
Потом появились Патрик, Мит и Санта, еще через час сел орбитолет, который привез запасы воды и трех членов экипажа, в том числе и врача, сухопарую немолодую женщину… Только увидев ее, Дан вспомнил, что корабельный врач — женщина, и немного позднее, когда площадь разгрузилась, одни, наименее пострадавшие, сумели встать сами, кого-то пришлось вести, самых тяжелых нести, но в итоге из-под палящего солнца центр первой помощи, как он уже почти весело подумал, переместился в ближние к площади дома, и можно было чуточку передохнуть, Дан, хорошо знавший непоколебимую позицию Марана на сей счет, спросил его чуть насмешливо:
— Как это ты женщину сюда вызвал? Иногда можно, да? Когда игра стоит свеч?
На что Маран ответил, усмехнувшись:
— Не в этом дело, Дан. Не только в этом. Планета безопасна.
— Да? И ты пустил бы сюда Наи?
— Пустил бы, — сказал Маран, не колеблясь, и Дан сразу от него отстал. Но еще до того Патрик с Митом улетели на флайере осматривать «термосы» на окраине города, как понял Дан, откуда-то стало известно, что часть жителей города осталась в своих домах… а может и не стало, просто Маран предположил и решил проверить… Санта же пошел считать живых и мертвых — мертвых, ибо несколько человек признаков жизни не подавали, несмотря на все усилия. На всякий случай Дан с пилотом астролета обошли и прилегавший к площади район, кто-то мог и не дойти, а упасть по дороге. Но забытых не обнаружилось, и Дан отправился на поиски Марана.
Маран оказался в одном из домов с колоннадами, здесь вокруг площади стояли такие же дома с колоннадами в несколько рядов, как в первом городе, который засекли еще с орбиты. Он сидел прямо на каменном полу… собственно, иных сидений в пустой, как всегда, сердцевине дома не было… напротив очень худого, изжелта-смуглого аборигена со стоявшими нимбом вокруг головы курчавыми черными волосами и разговаривал или пытался разговаривать с ним. Дан остановился неподалеку и прислушался.
— Сколько в вашем городе жителей?
Маран задал вопрос по-палевиански и получил ответ почти на том же языке, Марана Дан понял, но его собеседника не вполне, тот произносил слова искаженно, некоторые расшифровке вот так сходу не поддавались, можно было разобрать «все» и «люди», и пожалуй, все.
Маран тоже не понял, переспросил, абориген стал повторять слова по одному. Заинтересованный Дан подошел поближе, и Маран сказал:
— Знакомься, Дан, это Кнеуфи. Здешнее, как я понял, первое лицо.
Тот подождал, пока Маран умолкнет, коснулся ладонью своей груди и сказал:
— Глелл.
— А это Дан, — отозвался Маран, показывая на Дана. — Землянин. — И пояснил Дану: — Планета называется Глелла. А себя они именуют глеллами.
— Ясно, — сказал Дан смущенно.
— Садись, если тебя устраивают здешние кресла… Так сколько же жителей в вашем городе? — вернулся он к своему вопросу, получил тот же непонятный ответ, потом, что-то сообразив, извлек из кармана давешний блокнот, открыл на чистой странице, подал Кнеуфи ручку и жестом продемонстрировал, чего от него хочет. Глелл взял ручку, повертел, приглядываясь — может, они давно разучились писать, подумал Дан, на Земле и то уже многие от руки писать не умеют, но Кнеуфи положил блокнот на колено и начертал ряд знакомых Дану значков, правда, сообразить, сколько же это, он так сразу не сумел, но Маран сказал:
— Тысяча шестьсот восемьдесят четыре, — и добавил: — Так я и думал, язык чисел меньше подвержен изменениям. Нда. Немало…
— Разве это много? — удивился Дан. — На целый город…
— Не город, а планету, — поправил его Маран сухо. — Они последние.
— Совсем?! — спросил Дан, содрогнувшись.
— Совсем. Но для нашей регенерационной установки все равно слишком много.
Дан смотрел на него озадаченно, но постепенно стал понимать то, что сиюминутная эйфория успеха до сих пор от него заслоняла. Регенерационная установка астролета была рассчитана на его экипаж и пассажиров, для кораблей данного типа это человек двадцать-двадцать пять. Конечно, астролет имел и независимые запасы воды, как для обеспечения работы исследовательской группы или групп, так и на случай неполадок в системе регенерации, случись что, люди на корабле могли б продержаться на этих запасах несколько месяцев, конечно, при известных ограничениях, например, отказе от ежедневного душа. Но эти месяцы подразумевали опять-таки те же двадцать пять человек, а никак не тысячу шестьсот восемьдесят четыре. На такое количество народу запасов хватит лишь на несколько дней, при самом жестком режиме — на месяц. А дальше? Дальше им придется оставить только что спасенных людей на гибель или же умереть самим вместе с ними. Как же так? Неужели из этого положения нет выхода? Может, следует отправить корабль за помощью? Снять с него весь запас воды, нормировать, выдавать маленькими порциями и так продержаться до… До чего? Ну привезут с Земли сколько-то воды. Один раз, второй… А дальше? Эвакуация планеты? Полторы с небольшим тысячи человек можно запросто устроить хоть на Земле, хоть на Торене. Но захотят ли глеллы жить на Земле? Ну а что же делать, если на их родной планете не осталось воды?.. Тут до Дана дошло. Видимо, мысль, которая должна была бы посетить его уже давно, порхала где-то, беззаботная, как бабочка… Ну надо же быть таким тугодумом! Почему бы сразу не сообразить! Кто, собственно, сказал, что на планете не осталось воды? Совсем не осталось. Это еще надо проверить. Он повернулся к Марану, чтобы немедленно поделиться с ним своим выводом, но увидел, что Маран уже на ногах и помогает подняться с пола глеллу. Тот, видно, был очень слаб и ни к каким усилиям не способен, и Дан поспешил на помощь. Вдвоем они поставили Кнеуфи на ноги и вывели сквозь колоннаду на площадь, где стоял только что появившийся там флайер. Дверцы флайера были открыты настежь, и Санта с пилотом вытаскивали из него какие-то незнакомые коробки. Вслед за коробками выбрался наружу длинный, худой абориген, его пошатывало, как былинку на ветру, но он все же держался на ногах. За ним вылез не менее тощий, чем глелл, и почти такого же роста Курт Штайнер из инженерной группы корабля.
— Привезли, — сказал Маран, не спрашивая, а констатируя факт. — Местные лекарства, — добавил он для Дана, потом спросил: — Послушай, Курт, ты в общеинженерных вопросах разбираешься?
— Смотря каких, — ответил тот. — И как. Приблизительно во многих, но досконально…
— Понятно. Отнесите все это врачу, — велел он Санте и пилоту. И останьтесь с ней. Зеил, ты, я надеюсь, поможешь разобраться? — Он жестами предложил глеллу сопроводить землян, и тот кивнул. — А мы с Кнеуфи немного попутешествуем. — Уже успел выучить имена и принять под команду, подумал Дан с невольной улыбкой. — Курт, ты поедешь с нами. Слетаем к нашему компьютеру, — пояснил он Дану. — Положение слишком серьезное, чтоб заниматься гаданием.
— Ты имеешь в виду?..
— Язык. Компьютер разберется в два счета, в него ведь заложен палевианский. Разница, как я понял, даже не в словах, а в произношении. В других условиях я и сам бы постепенно сориентировался, но не в этих.
Дан молчаливо согласился. Действительно, решать шарады было некогда.
Глелла усадили сзади, Курт сел рядом с ним, а Маран, естественно, устроился в кресле пилота, кивнув Дану на соседнее. Дан, впрочем, предлагать свои услуги не стал, про себя он уже давно признал, что Маран водит флайер лучше него.
Через каких-нибудь двадцать минут флайер приземлился почти вплотную к двери «термоса», в котором неделю назад они разбили лагерь, а еще через пять Кнеуфи уже сидел перед компьютером, отвечая на вопросы программы «Лингва». Дан сразу вспомнил, как расшифровывал палевианский язык с Миут. Правда, жалкая, дрожавшая от неодолимого страха, похожая на пойманную птицу палевианка, казалось, не имела ничего общего с этим спокойным сосредоточенным человеком, которого отличали от окружавших его землян (Дан мимолетно улыбнулся своей привычной оговорке) лишь число пальцев да странная форма грудной клетки, килем выдававшейся вперед под тонкой рубашкой из блестящей ткани. И однако оба принадлежали к одному народу, во всяком случае, к одной расе, и Дан встал, вынул из шкафа пакетик с абрикосовым соком, вскрыл его и подал в первой же паузе программы Кнеуфи, жестом объяснив ему назначение предмета. Тот не стал ни пугаться, ни удивляться, только понюхал сок, потом осторожно пригубил. И выпил. Наверно, никогда не пробовал натуральных продуктов, подумал Дан и забеспокоился. Не совершил ли он опрометчивый поступок, что если глеллу повредит новая для него пища? Но с Миут ведь ничего не случилось…
Расшифровка… хотя это была даже не расшифровка, а всего лишь адаптация… заняла менее получаса. Как только компьютер сообщил, что работа завершена — на экране вспыхнула фраза «feci, quod potui, faciant meliora potentes», пару дней назад Патрик, дабы подшутить над Даном, частенько употреблявшим эту формулу, заменил ею обычный свето-звуковой сигнал — Маран сразу задал первый вопрос, Кнеуфи с готовностью ответил, и через несколько минут картина прояснилась. Как и следовало ожидать, глеллы перешли на использование подземных вод во времена столь давние, что абориген затруднялся назвать, хотя бы приблизительно, даже число прошедших с той поры тысячелетий. В районе Глеллы… на пару минут возникла терминологическая путаница, но потом выяснилось, что уже два века обитатели единственного населенного города планеты называют его по имени своего мира… в районе Глеллы было несколько десятков скважин, и они давали воду более или менее исправно до… до каких пор, разобраться не удалось, возникла путаница с единицами времени, и Маран задерживаться на этой теме не стал… а потом вдруг стали одна за другой отказывать. Девять дней назад перестала работать последняя скважина, видимо, иссяк водоносный пласт. Сделали попытку найти воду за пределами городской и непосредственно прилегавшей к ней территории. Чтобы добраться до соседних поселений, движимые отчаянием глеллы осмелились даже вывести из подземного ангара пару летательных аппаратов, которыми никто не пользовался давным-давно, при жизни поколения Кнеуфи уж точно. Но и поспешно расконсервированные в четырех наиболее близких городах скважины воды не дали. Так прошли отпущенные природой считанные дни, которые можно протянуть без воды, найти ничего не удалось, наверно, был исчерпан весь артезианский бассейн района. И тогда глеллы примирились с мыслью о смерти.
— Какая разница, — сказал Кнеуфи с горечью, — теперь или через поколение? Так и так, для глеллов все кончено. В городе всего тридцать восемь детей.
— Адам и Ева, — заметил Курт бодро, — были вдвоем. Наша библия…
— Библия потом, — прервал его Маран. — По существу.
— По существу?
— Я не геолог, но если рассуждать логически, должны быть и другие бассейны подземных вод. И не обязательно исчерпанные. Но если мы их найдем, сумеем ли мы добраться до воды?
— Бурить новые скважины мы не в состоянии, это я могу сказать сразу, — ответил Курт. — Сейчас, во всяком случае. За оборудованием придется посылать на Землю. Да и геологическую разведку нам вряд ли удастся провести, на корабле нет ни одного человека, который знал бы это дело. Но, может, воду даст какая-нибудь из законсервированных, как я понял, тут их полно. Однако где их искать?
— Теоретически скважины должны быть в любом городе, — заметил Дан.
— Да, но где именно? И потом, скважины это еще не вода. Придется проверять все подряд. Если повезет, найдем, так сказать, вовремя, а если не повезет?
— Кнеуфи, — спросил Маран, — а карт распределения подземных вод у вас нет? То есть, я понимаю, что в данный момент нет, коль уж вы ими не воспользовались. Но где-то они могут быть, они ведь наверняка существовали. Неужели столь важная информация не сохранилась?
— Может, и сохранилась, — ответил глелл после короткого раздумья, — но мы не знаем, как до нее добраться. Мы… мы разучились. У нас тоже есть такие приборы, как этот ваш, но никто не умеет с ними обращаться… — На его лице неожиданно появилось выражение мучительного стыда, смутившийся Дан отвел глаза, а Маран поднял руку к уху и нащупал «ком».
— Патрик, — сказал он, — ты не хотел бы помериться силами с создателями местной электроники? Погоди… Кнеуфи, ты можешь показать нам, где находятся приборы, о которых ты говорил? — И когда тот кивнул, уточнил: — В вашем городе они есть? — Еще один кивок. — Патрик, мы вылетаем. Встретимся на площади. Постараемся быть через двадцать минут.
И сразу же встал.
— Ну что ж, — сказал Патрик, — будем исходить из главного принципа конструкции систем управления. Из всех возможных решений выбирается наипростейшее. Так?
Никто не возразил, и перекрестившись… жест чисто машинальный, но довольно характерный… он положил палец на клавишу.
Дан следил за ним с опаской, но и облегчением, поскольку Патрик ходил вдоль пульта уже битый час. А до того он еще бродил по неширокому коридору, опоясывавшему электронный зал. Зал был не очень велик, полукруглый в основании и довольно низкий, не выше трех метров, вогнутую его стену целиком занимала такая же матовая черная, переходящая в аналогичную полосу на полу пластина, как и в их временном обиталище. Отступя от нее шагов на десять-двенадцать, полукруглой же дугой тянулся пульт — подпертая рядом низких широких тумб панель, усыпанная множеством разноцветных клавиш и кнопок, не настоящих, конечно, а нарисованных, сенсорная панель то бишь… Сам компьютер находился в стене, точнее, он и был стеной, стеной метровой толщины, этой самой полукруглой, в чем можно было удостовериться, заглянув в одно из маленьких прозрачных окошечек, которыми изобиловала ее поверхность со стороны коридора. Окошечки, как оказалось, открывались, впрочем, и вся поверхность стены состояла из небольших квадратных пластинок, которые наверняка можно было в случае надобности снимать и ставить на место. Но главное, за окошечками слабо светились цветные огоньки. «Питание подключено, — прокомментировал этот факт Патрик. И сразу добавил: — А скорее, оно вообще не отключается. Раз даже на Эдуре были „вечные батарейки“, то тут уж…»
Прошло две минуты, но ничего не случилось. Тогда Патрик коснулся еще одной клавиши, и пластина на стене стала быстро светлеть. Не вся, а только в центральной части.
— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно произнес Патрик любимое выражение Марана и пояснил: — Система рассчитана на одновременную работу десятка-полутора человек. Пульт многократно повторяет одну комбинацию клавиш и кнопок.
Он уже смелее потрогал какие-то кнопки, и на ставшем серебристо-белым фоне появились надписи. Дан обнаружил, что вполне понимает их, удивился, но быстро сообразил, что Маран был прав, сами слова практически не отличались, разница действительно заключалась в произношении, видимо, палевиане со временем его исказили, так во французском и английском полно слов, которые одинаковы по смыслу и в написании, но опознать их идентичность на слух весьма сложно… теперь, после всех своих странствий, он уже не был столь равнодушен к языкам, сколь некогда, хотя в земные все равно особенно не углублялся, просто приобретенные навыки полиглота помогали ему лучше в них ориентироваться… Увлекшись надписями, он не сразу осознал то, что Маран заметил сразу.
— А Дан-то угадал, Патрик, — сказал тот, и Дан сначала обратил внимание на неожиданные веселые нотки в его голосе, и лишь потом увидел, что изображение, в сущности, не на экране. Оно висело в воздухе, казалось, можно подойти, взять в руку любую букву и осмотреть ее со всех сторон.
— Ага, — пробормотал Патрик механически, внимательно всматриваясь в надписи, предлагавшие выбрать направление поиска, кажется, так. Сделать это было как будто не сложнее, чем в земных программах, давались варианты, рядом цветные квадратики, кружки, цифры. И Патрик тронул следующую кнопку.
Поиск длился долго, Патрик не всегда находил следующий ход сразу, иногда ошибался, возвращался назад и начинал нащупывать путь снова. Маран нетерпения не проявлял, сидел молча, как и Кнеуфи, следивший за действиями Патрика неотрывно, но издалека, не задавая никаких вопросов. Часа через полтора Патрик попросил чего-нибудь поесть, и Дан пошел наверх, электронный зал находился в подземелье, точно таком же, как в других городах, с транспортными дорожками, часть которых, правда, наиболее медленная, даже работала, крайняя полоса лениво проползла мимо Дана в направлении, противоположном тому, какого он держался… с дорожками, со стенами, без сомнения, скрывавшими работающие и неработающие производства, так, по всяком случае, подсказывала логика, посмотреть они еще ничего не успели, было не до того. На одном из флайеров Мит и Санта отправились проверять качество воды в ближайшем из немногочисленных водоемов, до которого, впрочем, было не так и близко, почти пятьсот километров, но второй флайер стоял на площади незапертый, со всем своим грузом. Еда и вода, которые они прихватили с собой, возвращаясь из недавней поездки, лежали нетронутые, Дан невольно подумал, что на Земле это вряд ли было бы возможно. Чтобы умиравшие от жажды люди дали воде дождаться своих владельцев?.. Он покопался в наспех собранных предметах, выбрал контейнер с едой, взял две бутылки воды, пакет с посудой и пошел обратно.
Войдя в зал, он увидел зрелище не менее удивительное, чем драматичное. Кнеуфи, который был до сих пор столь спокоен и сдержан, плакал. Он даже не пытался прикрыть ладонями лицо, по которому текли самые настоящие слезы, лишь перебрался с прежнего места подле Марана в дальний угол зала и сидел, неестественно выпрямившись и вцепившись руками в сидение своего кресла. Маран не пробовал его утешить, не только не порывался встать и подойти, но и не смотрел в его сторону, а хмуро разглядывал экран, что касается Патрика, тот вовсе ничего вокруг не замечал.
— Что случилось? — тихо спросил Дан, садясь рядом с Мараном.
— Среди умерших одна из женщин его… Назовем это семьей.
— Назовем?
— Они пользуются другим словом. Дейул. Но, в сущности, это своего рода семья. В дейуле Кнеуфи было девять человек. Пятеро мужчин и четыре женщины. Теперь три.
— Девять?! То есть… Значит, дело действительно обстоит таким образом? Мы не ошиблись?
— А ты надеялся, что мы ошибаемся? — Маран усмехнулся. — Ей-богу, Дан, я никогда не встречал второго, столь целомудренного человека.
Дан насупился.
— Что ты обижаешься? В этом нет ничего плохого. Люди устроены по-разному, в том-то и прелесть.
— Но ты ведь и сам не стал бы… так, как они…
— Не стал бы, — согласился Маран.
— Вот видишь!
— Ничего не вижу. Это все относительно. Ты ведь знаешь, мне никогда не приходило в голову подсчитывать женщин, с которыми мне довелось иметь дело. Но возьмись я за это, счет шел бы на сотни. А бедняга Кнеуфи познал за всю свою жизнь лишь этих четверых, так, по крайней мере, я понял из его бормотания. Но с другой стороны, я вовсе не считаю себя каким-нибудь Казановой. Собственно, и ты, по-моему, не думаешь, что бакны — народ развратный.
— Нет, — сказал Дан. — В сущности, и ты — человек в определенной мере целомудренный.
Он думал пошутить, но Маран ответил серьезно:
— Может и так. Я всего лишь следую традициям общества, в котором родился и вырос. Как и Кнеуфи. Да и твой образ жизни хотя и не типичен, но каким-то из ваших обычаев не противоречит.
— Есть хочешь? — спросил Дан, чтобы переменить тему.
— Нет, спасибо. Накорми лучше Патрика.
Дан вскрыл контейнер, переложил на тарелку несколько горячих бутербродов и отнес Патрику вместе со стаканом воды. Потом пошел со вторым стаканом к Кнеуфи, который сначала посмотрел непонимающе, потом помотал головой, но в итоге взял стакан и выпил. От еды он, правда, отказался, и Дан, вернувшись к Марану, сел рядом и тоже взял бутерброд.
Маран был по-прежнему хмур.
— Никак не могу ни на что решиться, — сказал он Дану, чрезвычайно удивив его этим признанием, ничего подобного от Марана он никогда не слышал. — Ошибиться было бы слишком страшно. Ты представляешь себе цену такой ошибки? Принять неверное решение означает поставить точку в существовании старейшей разумной расы нашей части Галактики, — произнес он медленно, отделяя слова друг от друга короткими паузами. И добавил обыкновенным тоном: — Так напишут в газетах. А говоря нормальным языком, это значит погубить почти две тысячи человек. С одной стороны, мне, конечно, хотелось бы выйти из этого положения самостоятельно. С другой, у нас есть астролет. Можно просить о помощи Землю. Если этого не сделать или сделать с опозданием…
— Просить все равно надо, — сказал Дан. — На всякий случай. Даже если вода найдется… Что мы, в конце концов, теряем? Ничего.
— Кроме средств, истраченных на бессмысленный полет в два конца, на доставку воды, оборудования, еще чего-то. Конечно, деньги это не человеческие жизни. Но устраивать впустую суматоху в галактическом масштабе тоже как-то не хочется.
— А запас времени у тебя есть? — спросил Дан.
— Еще не знаю. Наверху считают. Закончат — сообщат. — Он нащупал «ком» и сказал: — Мит! Мит, где ты там? Добрались или еще нет?
Дан торопливо подключился, прокляв при этом свою дурацкую привычку, задумавшись, теребить мочку уху и ухитряясь иногда нажать на малочувствительный «ком» настолько сильно, что прерывалась связь, подключился и успел частично услышать ответ Мита.
— … минут десять. Заканчиваем анализ. Еще чуть-чуть.
— А на глазок? — спросил Маран.
— На зубок, ты хочешь сказать? Да, видишь ли, не очень. Вода сама по себе не грязная, цвет такой, потому что песок вокруг, и ветер все время сдувает его в озеро. Только вот не озеро это.
— Остаток моря.
— Да. Вода соленая. Как в океане, но не нашем, а земном.
— Ясно. Доложишь, когда закончите.
Маран еще больше помрачнел, а Дан заметил:
— Наверно, в крайнем случае, ее можно выпарить или перегнать. Но это, конечно, не панацея.
Маран только покачал головой и вынул из кармана теперь уже радиогорошину. Дан удивился, суетиться Маран не любил, а раз с орбиты никто не подавал голоса, значит, там еще считали, и лезть с вопросами смысла не имело, радиогорошина же могла понадобиться только для дальней связи, она была мощнее «кома» и позволяла дотянуться до астролета без посредника… Впрочем, Маран повертел горошину в пальцах и положил обратно. И замолчал надолго. Дан сосредоточился на крутившихся в воздухе перед пластиной схемах, но ничего не понял, Патрик забрался уже в какие-то дебри и работал все увереннее, надписи мелькали так быстро, что уследить за их смыслом было сложно.
Мит вышел на связь раньше, чем астролет.
— Ничего утешительного, — сказал он без предисловий. — Соли тяжелых металлов.
— Конкретно? — спросил Маран.
— Хлориды. Цинка, олова, ртути…
— Достаточно.
— Здесь, неподалеку, еще одно озеро. Может, проверить и его?
— Проверьте. Но не самое ближнее. Поищи другое, не слишком далеко, но и не под боком.
— Может, у глеллов есть средства для очистки? — сказал Дан, когда он закончил переговоры.
— Не думаю. Они же испокон веку пользуются артезианскими колодцами, а эта вода, если я правильно помню, чистая. Конечно, спросить можно.
Он встал и направился в сторону Кнеуфи, который уже не плакал, но сидел с потерянным видом.
— А наша регенерационная установка не поможет? — сказал вдогонку Дан.
— Не хватит мощности, — ответил Маран, не оборачиваясь. — Нет даже смысла запрашивать астролет.
Корабль вышел на связь в момент, когда Маран разговаривал с Кнеуфи… Дан обратил внимание, что он пользуется КЭПом, карманным переводчиком, дабы, видимо, избежать неточностей… Сам Дан сидел на старом месте, не решаясь подойти, он не знал, как себя вести, выразить ли соболезнование или делать вид, что ничего не случилось, разобраться в местных обычаях они не успели, а допустить оплошность он не хотел, стеснялся, дурацкий характер, Патрик, например, накладки в подобных ситуациях считал естественными, да они и были таковыми, никто ведь не ждал от инопланетянина досконального знания местного этикета… Все так, но Дан ничего с собой поделать не мог, ему было неловко, и он молча ждал, когда Маран вернется и перескажет ему то, что услышал от глелла. Правда, когда Маран вынул горошину, он понял, что наверху наконец закончили, и даже приподнялся, чтобы подойти, но передумал. В конце концов, пара минут ничего не меняла… Однако Маран, переговорив с астролетом и спрятав горошину, продолжал сидеть рядом с Кнеуфи. Терпение Дана стало иссякать. На его счастье, глелл встал, тяжело, шаркая ногами, побрел к выходу, и Дан, не дожидаясь даже, пока он исчезнет за дверью, вскочил и прошел в тот угол зала.
— Ну что? — спросил он нетерпеливо.
— Об очистке, конечно, никакого понятия. Обещал опросить своих инженеров, но не думаю, что будет какой-то толк. А что касается корабля… Итог такой: запасов воды при порции литр на человека в сутки хватит на двадцать четыре дня. Считая с завтрашнего.
— Это с учетом регенерации?
— Без. Установку можно использовать, если корабль останется здесь. Но…
— Двадцать четыре дня! Черт побери! Ведь сам полет в одну сторону это уже двенадцать суток. Выходит только дорога туда и обратно. А все прочее?
— Ну какой-то резерв еще есть. Во-первых, литр это не предел. Можно уменьшить рацион. На четверть, скажем. И выиграть почти неделю. Есть и другая возможность. Два последних дня полета приходятся на Солнечную. А связь появляется сразу после выхода из гиперпространства. Капитан передаст мое сообщение в Разведку, как только войдет в систему. Вот тебе еще два дня… Что с тобой?
Дан смотрел на него, не мигая.
— Твое сообщение? — переспросил он наконец. — Ты хочешь сказать…
— Да. Если я все-таки отправлю астролет за помощью, сам я останусь здесь.
На сей раз Дан молчал недолго.
— Почему ты? — вознегодовал он после крошечной паузы.
— А кто?
— Мы. Все.
— Все?.. Видишь ли, Дан, — Маран повернулся к нему, но лицо его было бесстрастным, никаких эмоций не выражал и голос, — в ваши обязанности это не входит. Не так ли?
— Ну и что?
— А то, что каждый будет делать выбор сам. Если придется.
— Значит, я могу принять решение? За себя.
— Авансом?
— Да. Могу?
— Можешь.
— Отлично. В таком случае, я тоже остаюсь.
— Пару лет назад, Дан, я предложил бы тебе немного подумать, — сказал Маран, улыбаясь, — но теперь…
— Ура! — крикнул от пульта Патрик. — Нашел!
И опять все шло не слава богу. Не с картами, с теми был полный порядок. Слишком многое в этом мире зависело от подземных вод, чтобы пренебрегать хотя бы малейшей деталью в их разведке и картографировании, подробнейшие и точнейшие карты позволяли в пять минут найти наиболее богатые бассейны, были указаны не только расположение водоносных слоев и многочисленных скважин, но и запасы воды. Не было только одного: дат. Никто не мог сказать, когда карты составлялись, и что осталось теперь от былого великолепия. Возможно, в первую очередь истощились именно богатые бассейны, их ведь, скорее всего, эксплуатировали более интенсивно. Правда, Глелла (про себя Дан называл ее Глеллой-городом, дабы избежать путаницы) стояла не на самом выгодном в этом смысле месте. Самое выгодное в регионе, если судить по картам, находилось в примерно четырех часах лета, и после короткого совещания с участием Кнеуфи и еще трех глеллов, представлявших городскую администрацию, в воздух поднялись не только оба земных флайера, но и летательные аппараты аборигенов. Увидев их, Дан не поверил собственным глазам, косо обрубленные тускло-серые цилиндры один к одному повторяли палевианские флайеры. И точно такой же плавный взлет… Невероятно. Видимо, с момента расхождения цивилизаций… А когда это было? Совершенно нет времени выяснить, вот найдем воду, и тогда… Дан подумал и усмехнулся… да, с момента расхождения цивилизаций конструкция флайеров не изменилась. Может, они считают ее совершенной? Но развитию технической мысли предела нет, да и дизайн, подверженный больше моде, нежели требованиям технического характера, сохранился в неприкосновенности.
Флайеры вылетели одновременно в четыре города, лежавших в местности, питаемой тем самым богатым бассейном. Маран решил и сам принять участие в поисках, видимо, ему надоело сидеть, как полководцу в штабе, правда, он выдал глеллам радиогорошины, и те дисциплинированно докладывали ему сначала каждые полчаса полета, а с момента прибытия на место и буквально о каждом шаге, флайер был полон голосов, хотя Дан и двое горожан-инженеров, которые их сопровождали, всю дорогу помалкивали. Маран принимал поведение глеллов, как должное, Дан же некоторое время удивлялся… как всегда, он так и не привык к способности Марана заставить всех себя слушаться… хотя удивляться было нечему, ведь глеллы знали, что речь идет о самом их существовании, не просто личном, а как народа, как разумной расы… В этом тоже есть некий парадокс, думал Дан меланхолично, казалось бы, какая разница отдельному человеку, один он умрет, или погибнет весь его вид, вроде бы умирать в компании должно быть даже легче, но в действительности все обстоит прямо противоположным образом… Правда, глеллы давно привыкли к мысли, что они вымирающая раса, они даже как будто примирились с близостью конца… И однако они стали бороться за жизнь. Пошли в бой, когда появилась надежда. И потому рады подчиняться человеку, который взялся их в этот бой вести. Но почему Маран? Не Кнеуфи, человек умный и интеллигентный, которого в городе, несомненно, уважали? Да, все так, но Кнеуфи не принадлежал к тому типу людей, за которыми идут в бой, у него не было какого-то особого качества, присущего Марану. Какого? Сам Дан, давно и постоянно пребывая в энергетическом поле Марана, уже не мог отстраниться и природу этого качества понять, а прежде… собственно, «прежде» как будто и не было, Маран втянул его в свое поле сразу…
Их город был самый дальний, остальные добрались и принялись за работу раньше, но ничего обнадеживающего пока никто не сообщал, шансы таяли, а время шло. Прибыв на место, в небольшой, ничем не примечательный городок, они даже не стали осматриваться, а сразу установили по карте зоны водозабора и полетели прямо туда. Пока глеллы расконсервировали первую скважину, Дан с Мараном намечали дальнейший маршрут, от скважины к скважине, всего их здесь было шесть, правда, исключить наличие других, более поздних, никто б не взялся, но случайный поиск требовал слишком много времени, и Маран от него отказался, во всяком случае, на данный момент. Первая скважина воды не дала, они перебрались ко второй, потом третьей… Когда открыли четвертую, синий столбик на табло, показывавший давление воды, дрогнул и медленно пополз вверх. Глелл, сидевший за пультом, радостно вскрикнул, но Дан особого восторга не ощутил. В юности ему однажды довелось видеть, как бурили артезианский колодец, и он помнил, что вода взметнулась вверх и ударила фонтаном высоко в небо. Здесь фонтанам, конечно, места не было, но уж столбик индикатора должен был рвануться к концу шкалы, а не ползти. Все равно что медленно сочащаяся из склеротической вены кровь в сравнении со струей, бьющей из перерезанной артерии… Он удивился странной ассоциации, но потом подумал, что вода и есть кровь земли, без воды она, как обескровленный организм, нежизнеспособна… Он оказался прав в своем скепсисе, вода даже не дошла до поверхности, столбик еще некоторое время подрагивал не так далеко от нулевой черты, а потом опал.
— Черт! — буркнул Маран и стукнул кулаком по подлокотнику кресла, впервые выказав раздражение. Потом встал и вышел.
— Мы подождем снаружи, — сказал Дан глеллам, открывая дверь.
Он поглядел на злое лицо Марана, который неподвижно стоял посреди коридора, засунув руки глубоко в карманы, и заметил:
— Землянин на твоем месте крепко выругался бы.
— Торенец тоже, — проворчал Маран.
— Но не ты, — засмеялся Дан.
— Не я, — ответил Маран серьезно.
— А почему?
— Да воспитание не позволяет.
Дан вытаращил глаза.
— Воспитание? Ты имеешь в виду свою мать? Я помню, ты как-то обмолвился, что она была из хорошей семьи.
— К тому моменту, как я появился на свет, о подобных вещах давно никто не вспоминал. Да и когда бы моя бедная мать меня воспитывала… Нет, Дан. Я имел в виду совсем другого человека.
— Опять Мастер?
— Ну а кто же? Мы с Поэтом были такими же мальчишками, как все прочие. И, подобно всем мальчишкам, не чурались всяких выражений. Правда, не при Мастере. Но он как-то случайно услышал. И сказал: «Тот, кто произнесет еще хоть одно бранное слово, больше не переступит порог моего дома».
— И вы перестали их произносить?
— Да, Дан. С той самой минуты.
— И даже на расстоянии?
— Даже.
— Удивительно!
Маран только улыбнулся.
— Нет, я все-таки не понимаю. Он же не ходил за вами всюду, чтобы… Не понимаю.
— Знал бы его, понял бы. — Маран вздохнул. — «Он человек был в полном смысле слова, уж мне такого больше не видать», — продекламировал он вдруг.
— С ума сойти! — сказал Дан. — Он уже цитирует Шекспира!
— А почему бы мне не процитировать Шекспира? — спросил Маран.
— Ну…
— Хочешь на спор прочту тебе наизусть «Быть или не быть»?
— Нет уж! От тебя всего можно ожидать!
— Насчет всего это уже злостное преувеличение, — сказал Маран. Голос его звучал насмешливо, от недавнего раздражения не было и следа. И вообще он стал спокоен, даже как будто испытывал облегчение. Принял решение, понял Дан.
— Ну что? — задал Патрик с порога риторический вопрос. — Все пусто?
Он прошел к своей постели и растянулся на ней в чем был.
— Устал, как собака. Ну и денек выдался!
— Да уж! — согласился Дан. Сам он вымотался не меньше, правда, не лежал, а сидел, водрузив ноги на соседнее кресло, как и Санта, но даже двужильный Мит повалился по примеру Патрика на койку. Денек выдался тот еще, особенно, учитывая, что при продолжительности местных суток в почти тридцать земных часов, светлое их время длилось больше двадцати четырех… Без стимуляторов не продержишься, но даже и после двух капсул витина, хотя в сон не клонило, но ноги все равно подгибались, да и в голове все смешалось. Попытавшись вспомнить, с чего сегодняшний день начался, Дан не смог этого сделать.
— Я объявляю забастовку, — сказал Патрик. — Я буду жаловаться в профсоюз. Хочу спать. И вообще умираю. Случись землетрясение, я не сумею сдвинуться даже на сантиметр. Маран, ты меня слышишь или нет?
Маран ответил не сразу, а сперва просмотрел текст, который перед тем набирал. Потом оттолкнулся вместе со стулом назад и повернулся к своей более чем утомленной команде.
— Я отправляю астролет за помощью, — сказал он без предисловий. — Корабль стартует, как только выгрузит весь запас воды. Это примерно четыре часа. Сам я остаюсь здесь. Дан выразил желание составить мне компанию. Что касается вас троих, я предоставляю вам самим решать, лететь или нет. У вас есть немного времени на размышление.
Патрик не пошевелился, но голос подал немедленно.
— А что, это хитрый ход, — заметил он задумчиво. — Конечно, оказать помощь Земля не отказалась бы в любом случае. Но началась бы вся эта карусель — ВОКИ, Ассамблея, того глядишь, и референдум. То да се, и в итоге явились бы хоронить. Но если дело будет касаться нас… Шеф может сам организовать экспедицию… ну и сунуть туда парочку геологов, оборудование, запасец воды… Нет, ход хороший.
Дан был вынужден себе признаться, что об этой стороне дела он не подумал. Действительно, в уставе Разведки значился некий пункт, предусмотрительный во всем шеф когда-то, хотя и со скрипом, как рассказывали старожилы, самого Дана в Разведке тогда еще не было, провел его через Ассамблею, и согласно этому пункту Разведка могла предпринимать спасательные операции в отношении своих сотрудников самостоятельно, ни с кем их не согласуя и не принимая во внимание ряд ограничений, установленных Космическим Кодексом в отношении высадки на населенную планету… даже вступления в контакт!.. Ну и что, ничего, в конце концов, особенного, разве оба Кодекса, и Земной и Космический, не декларировали право на жизнь, как наивысшее? И действительно, раз уж пункт существовал, воспользоваться им было разумно. Странно, что он об этом не подумал. А может, и Маран не думал? Дан мысленно усмехнулся своей наивности. Маран помнит все и думает обо всем. «Разве расчет обязательно должен противоречить чувству?» — вспомнил он фразу, сказанную Мараном когда-то давно, на заре их дружбы, и подумал, что больше никто на свете не умеет так хорошо сочетать несочетаемое…
— Так ты остаешься? — спросил Маран Патрика.
— Естественно. Уж не думал ли ты, что я брошу вас тут и смоюсь? Конечно, смерть от жажды не самый приятный способ попасть в рай, однако, откровенно говоря, я не верю, что у нас много шансов проделать такое путешествие. Разве что астролет не долетит, но это уже чушь собачья… Или если шефа на Земле не окажется… Хотя он вроде пока никуда не собирался… да и без него, наверно, все решится, правда, может затянуться…
— На этот случай я сделал приписку. Рапорт тогда пойдет прямо к директору ВОКИ. В конце концов, когда я понадобился, они вытащили меня, в прямом смысле слова, из постели. Я думаю, он среагирует.
— Да, пожалуй.
— Мит, а ты что решил? — спросил Маран.
— Ты, видно, совсем сдурел от жары, раз задаешь мне такие вопросы, — отозвался Мит флегматично.
Маран повернулся к Санте.
— Если я и хотел бы кого-то отсюда отослать, то тебя, мальчуган.
— Почему это? — спросил Санта обиженно.
— Да так. На всякий случай.
— Я не поеду! Я… Я убегу!
Мит расхохотался.
— Маран, помнишь, как Песта обнаружил его в приемной у Нилы? «Что за дети тут у тебя болтаются! Немедленно в приют!» А когда он вышел, этот ребенок разревелся и стал кричать, что в приют не пойдет. И вообще никуда. «Убегу-у-у!» — изобразил он тонким голосом.
Маран посмотрел на нахохлившегося Санту и улыбнулся.
— Ладно, раз никто не хочет лететь, я передам свой рапорт наверх по связи, — сказал он и снова повернулся к пульту.
Дан был совершенно один. Чего с ним не случалось уже давно. А именно, с того момента, как он покинул свою каюту на астролете. Он лежал на необъятной тахте, прозванной Патриком «брачным ложем», самой широкой в «термосе», правда, уже не том, на следующий день после отбытия корабли они перебрались со всем своим имуществом в Глеллу-город, в один из многих пустующих домиков, почти такой же, как предыдущий, с небольшими отличиями в меблировке и окраске стен. Лежал и пытался читать, но у него ничего не получалось, во-первых, книг, как таковых, у него не было, только лексор, а читать с монитора он терпеть не мог, во-вторых, ему страшно хотелось пить и потому никак не удавалось сосредоточиться. Он никогда не думал, что восемьсот миллилитров это так мало. Разве четырех стаканов воды в день недостаточно? Так он думал, когда принималось решение насчет рациона, даже чуть было не предложил и еще уменьшить порции, только позднее сообразил, что одного кофе выпивал за день никак не меньше поллитра плюс суп, соки… Соки, как только выяснилось, что они безвредны для глеллов, Маран — с согласия остальных, впрочем — отослал местным детям и женщинам, а чтобы заварить кофе или суп, развести, наконец, концентраты, нужна была вода. Часть тех же восьмисот миллилитров. Труднее всего оказалось делать выбор между кофе и чистой водой. Что за проклятье, просто невозможно не думать об этой чертовой, столь простенькой влаге! Два атома водорода, один кислорода, экая ерундовина, а сколько мучений… Конечно, были и другие неудобства — невозможность мыться, необходимость снимать после бритья депиляторий и вообще протирать лицо и руки специальными якобы освежающими салфетками, после чего они пахли одеколоном, и пропадал всякий аппетит, но это так, пустяки, по сравнению с постоянной жаждой сущая чепуха… Дан отложил монитор и стал считать прошедшие дни, собственно, считать было нечего, он знал и так, сегодня десятый день с отлета корабля, а поскольку здешний на четверть длиннее, то земных прошло больше двенадцати, иными словами, астролет уже добрался до Земли. А если, как расчитывал Маран, его рапорт был передан в Разведку сразу после выхода корабля из гиперпространства, он дошел до шефа два дня назад, так что, возможно, к ним уже летят на выручку, то есть еще десять местных дней, и вода окажется в пределах досягаемости. Он немедленно вообразил себе большой хрустальный графин, конечно, воду надо держать, как минимум, в хрустале, он настоит на этом, как только попадет домой, или и вовсе купит какой-нибудь серебряный кувшин… кувшин или графин это хорошо, но сейчас лучше бы цистерна, открываешь краник и подставляешь рот, вода льется, бежит по лицу, по телу, одежда промокает насквозь… а самое замечательное это водопад, Ниагарский водопад, тонны, миллионы тонн воды… Черт! Он опомнился и, чтобы отвлечься, нащупал «ком» и вызвал Мита, Мит сейчас работал, как и Санта. Собственно, работали все. Но по очереди. Глеллы своими флайерами управляли сами, а на двух земных летали в качестве пилотов члены экспедиции, летали почти круглые сутки, забираясь все дальше и дальше, ибо поиски не прекращались ни на минуту.
Мит отозвался сразу.
— Ничего нового? — спросил Дан.
— Что касается воды, ничего. Но мы угодили в любопытное место. Как я понимаю, это заброшенный космодром. А в ангаре стоят даже два корабля.
— А это не самолеты часом? — усомнился Дан.
— По-моему, нет. Слишком велики. Да ты включи монитор, я тебе передам.
— Монитор? — переспросил Дан. Ему было лень двигаться, но он постеснялся признаться в этом Миту и вообще призвал себя к порядку… к тому же обнаружил, что может видеть экран, не вставая, а только перевернувшись на другой бок. — Давай, — сказал он, нащупывая пульт, который благоразумно положил рядом.
С четырехметрового расстояния разглядеть на небольшом экране детали было трудно, но сам корабль… Конечно, это был не самолет, стеклянная или пластиковая, во всяком случае, прозрачная крыша ангара беспрепятственно пропускала солнечный свет… Дан покосился на сумерки за стеной дома, но понял, что Мит показывает ему кадры, заснятые пару часов назад… и было отлично видно поблескивавшее темно-серое тело в виде приплюснутого полушария. Почти «летающее блюдце»! Хотя сам он назвал бы это скорее летающим тазом. Перевернутым тазом.
— Здорово! — сказал он искренне. — А вблизи ты снимал?
— Снимал. Внутрь, правда, не попал.
— Ничего, еще успеем.
— Ага.
Отключившись, Дан связался и с Сантой и выяснил, что новостей нет, ни хороших, ни плохих, поскольку второй флайер до места назначения еще не добрался.
— А Маран там? — спросил Санта.
— Нет. А что такое?
— Понимаешь, мы недавно прошли над городом, которого нет на карте. Наверно, его построили позже. Тут одни «термосы». Мои спутники предлагают заночевать там, куда мы летим, а утром осмотреть и этот, необозначенный.
— Так и сделайте, — сказал Дан.
— Но Маран…
— Это же разумно. Маран не станет возражать против разумных действий. Разве не так?
— Так, — согласился Санта. — Но ты не забудешь его предупредить?
— Не забуду, не забуду…
Дан выключил связь и посмотрел на хронометр. Марана с Патриком не было уже больше двух часов. Что можно два часа делать в… в подобной ситуации? Он даже покраснел, представив себе эту ситуацию. Потом рассердился на себя. Нет, он решительно неисправим и никогда полноценным разведчиком не станет!.. И все равно его удивляло, как Маран туда пошел… Правда, эти их школы… Все равно! Когда, вернувшись из своего очередного рейса и передав флайер Санте, он вошел в дом, Маран и Патрик оживленно что-то обсуждали. Увидев его, Патрик выпалил:
— Я предлагаю бросить жребий, Дан, но Маран утверждает, что ты уступишь мне без всякой жеребьевки.
— Что уступлю? — спросил Дан.
— Понимаешь, они пригласили нас на свою оргию…
— Как?!
Увидев выражение лица Дана, Патрик захохотал. Улыбнулся и Маран.
— Не участвовать, — сказал он. — Только посмотреть.
— Хотя обычно, — вставил Патрик, переставая смеяться, однако с насмешкой в голосе, — они приглашают участвовать.
— Кого? — пробормотал Дан растерянно. — Что значит «обычно»?
— Нет, я не могу! Маран, ты только посмотри на него!
— Успокойся, Патрик! Видишь ли, Дан, как мы с Патриком, обменявшись наблюдениями, поняли, отношение к этой стороне жизни у них совершенно иное. Неизмеримо далекое не только от нашего, но и от вашего. Если вы не обходите ее молчанием, как мы, то все же как-то отделяете от прочих тем. Ну по крайней мере, за завтраком с деловым партнером не обсуждаете позы, которые принимали ночью.
— А они обсуждают? — спросил Дан.
— Обсуждают. В том же тоне, как женщины на Земле толкуют о платьях и прическах, а мужчины о спортивных соревнованиях. Более того. Они не прячут сам этот процесс. Если к тебе в дом во время обеда придет случайный гость, как ты поступишь?
— Предложу сесть за стол и поесть с нами.
— Ну вот. Они поступают точно так же, если гость придет во время… ну того, что Патрик называет оргией.
— Откуда ты знаешь?
— Видишь ли, я зашел сегодня днем по делу к Лируе… это заместитель Кнеуфи по вопросам промышленного производства, если использовать земную терминологию… и попал прямо… — Маран слегка смутился.
— То есть как? Ты просто вошел?
— Не просто. Я постучал. Мне открыли.
— Ну и?
— Ну и… Он мне сказал буквально следующее: «Извини, что я не приглашаю тебя присоединиться, но я не уверен, что это получится»… Он не кривил душой, это и в самом деле вряд ли получилось бы, чисто анатомически, ты ведь помнишь результаты томографии…
Дан кивнул. Да, полученные с помощью пополнивших год с небольшим назад арсенал Разведки дистанционных томографов данные об анатомии глеллов показывали ряд различий, в том числе…
— И что дальше? — спросил он.
— Дальше я позволил себе завести разговор на эту тему с Кнеуфи. И в итоге получил приглашение посмотреть, как все происходит. Ничего экстраординарного в подобном приглашении нет, у них это принято, часть повседневного общения, так сказать. Конечно, эта открытость не подразумевает инопланетян, но учитывая то, что мы для них сделали и делаем… Он даже предложил мне привести с собой еще кого-то, но только одного, лишние люди могут помешать. Ну ты ведь понимаешь, это что-то вроде трезвого в пьяной компании, по мне, так и одного многовато, но он решил проявить гостеприимство…
— И ты пойдешь на это смотреть?!
— Нет, Дан, ты просто уникален, — сказал Патрик.
Маран жестом остановил его.
— Иначе мы никогда не поймем их, — сказал он спокойно. — Это важная часть их цивилизации. Как, впрочем, и любой другой. Воспроизводство это фундамент. А разумное существо неизбежно создает вокруг него ритуалы.
— Которые нередко приобретают значение большее, чем воспроизводство, — заметил Патрик.
— Да. Вынь эти ритуалы и все, что с ними связано, из земной культуры. Что там останется?
Дан промолчал.
— Ну что? — спросил Патрик. — Бросим жребий?
— Не надо, — проворчал Дан, — я удовольствуюсь пересказом. Собственно, можно все заснять…
— Нельзя, — покачал головой Маран. — Я обещал ему этого не делать. Когда я спросил насчет съемок, он всполошился, сами они давным-давно потеряли подобные навыки…
— Зря, выходит, спрашивал.
— Интересно у тебя получается с этическими нормами. Смотреть, значит, неприлично, а тайком снимать можно? — уронил Маран, чрезвычайно смутив Дана своим замечанием.
Они ушли, а Дан вспомнил Перицену. Как они с Поэтом сидели у костра и болтали о высоких материях, пока Маран вел наблюдения за дикарями, их малоэстетичными повадками, пожиранием трупов, первобытным сексом, а потом в два счета «расколол» Ат, что тогда показалось Дану чудом, лишь позднее он понял, что это результат не только работы ума, но и просто работы, черной работы разведчика, от которой сам он старался увильнуть. Вот и теперь. Хотелось Марану смотреть на подобные вещи или нет, это была его работа, и он ее делал… Конечно, расскажи об этом на Земле, многие не поймут, что в этой работе такого неприятного, еще и заметят, что им повезло, такое зрелище… Да уж, зрелище то еще, особенно, в период вынужденного воздержания…
Незаметно для себя он задремал и не слышал, как вошел Маран, открыл глаза тогда, когда тот уже принял «душ», как они иронически называли очищавшее кожу и волосы излучение глеллов, и разбирал постель, собираясь лечь спать.
— А где Патрик? — спросил Дан.
— Трудится.
— Ночью?
— Он же целый день спал.
— Ах да!.. Но флайеры ведь заняты.
— Флайер ему ни к чему. Пара местных ребят попросила его объяснить им, как управляться с компьютером.
— Вот как? — сказал приятно удивленный Дан. — Мертвецы восстают из гроба?
— Как будто. Может, еще не все потеряно.
— Интересно, с чего это?
— Ты когда-нибудь видел, как заставляют забиться остановившееся сердце?
— Пропускают ток?
— Да. Мы можем оказаться тем импульсом, который снова пробудит их к жизни. Вернув тем самым наш долг им. Или часть его.
— Долг? Ты имеешь в виду Эдуру?
— Не только.
— А что еще?
— Позже, Дан. Я пока не уверен, что не ошибаюсь. — Он улегся, как всегда, на спину, заложив руки за голову. — Спокойной ночи.
— Погоди! — возмутился Дан. — Ты мне ничего не рассказал.
— О чем?
— Как о чем? Где ты только что был?
— А-а… Что ты хочешь знать?
— Все.
— В подробностях или, так сказать, резюме?
— Да, наверно, резюме, — ответил Дан, подумав.
— Помнишь картину, которую вы с Наи обсуждали? Речь шла о том, что это может быть или красиво, или естественно.
— Формулировку, по-моему, предложил ты.
— Неважно. Так вот, это красиво. Похоже на пантомиму или даже балет. Один из участников… не Кнеуфи, он, оказывается, первое лицо в городе, но не в постели… один из участников выполняет как бы функцию постановщика. То есть говорит, кто, с кем, как. Это не так просто, поскольку, как справедливо заметил Патрик, никто не должен быть вне игры. Ну и… Ну и с нашей точки зрения, все это совершенно неестественно.
— Почему?
— Да потому что… В общем, как я понял, есть фундаментальное физиологическое отличие. Они получают удовольствие от всех этих движений, перемещений, рокировок, всяких ласк, словом, от процесса. Масса эстетики. Эдакая изящная любовная игра. И полное отсутствие финального аккорда. Не знаю, всегда ли его не было, или это следствие общего угасания, но сейчас его нет. Ни у кого. У нас такое случается у женщин. Холодных, а вернее, неразбуженных… Ну что, представил себе?
— Представил. — Дан задумался. Наверно, это похоже на кино, только не порнографическое, а эротическое, все эти красивые фильмы с пейзажиками, дизайном, роскошными нарядами и без лишних подробностей. — А музыка была, нет? — спросил он.
— Нет. Хотя вполне можно было бы представить какой-то аккомпанемент. Впрочем, я не уверен в том, что у них вообще есть или сохранилась музыка.
— Ага. — Дан уже думал о другом. — Ты сказал, у нас. В Бакнии тоже есть неразбуженные, как ты говоришь, женщины?
— Конечно. Они есть везде. На всех планетах.
На всех планетах… Дан удивился возникновению этого странного обобщения, но потом догадался.
— Ты подумал о кариссе Асуа, — сказал он. — Не так ли?
— Так, — ответил Маран после короткой паузы.
— Она тебе нравилась, — заметил Дан, не спрашивая, а утверждая, и Маран не стал возражать.
— Красивая женщина, — вздохнул он. — К тому же умная и тонкая. Знаешь, порой меня так и подмывало… особенно, после того, как она в доверительной беседе сказала мне, что никогда не испытывала удовольствия от близости с мужчиной…
— Намек, надо понимать.
— По всей видимости. Она в какой-то степени меня раскусила… Ну, это ведь своего рода спортивный интерес, смогу ли я добиться того, чего другим не удалось…
— Но ты все-таки не поддался.
— Нет. Хотя в какой-то момент был на волосок от этого, уже позднее, когда негодница Олиния заставила меня нарушить слово…
— Слово, данное Наи? — спросил Дан.
— Слово, данное себе! Ты неверного мнения о Наи, Дан. Она очень гордая женщина. Слишком гордая, чтобы вымогать клятвы в верности. Ты должен был понять это после истории с медальоном. Отдать столь дорогую сердцу вещь, сделав вид, что даришь какую-то безделицу…
— Поэт ведь расценил это как своеобразный обет.
— Так оно и было. Она дала слово. Не мне, а себе. Не зная, питаю ли я к ней те чувства, которые… Я ведь не очень-то открытый человек, Дан, и она не могла понять… И однако дала слово. Так неужели я не был способен ответить ей… не тем же, гораздо меньшим?
— Вот почему ты придал такое значение тому эпизоду! Тогда твое поведение мне показалось не совсем адекватным. Я же отлично знаю, что подобные вещи значат для тебя куда меньше, чем для меня.
— В общем-то, да. Я мог бы переспать хоть со всеми придворными дамами Олинии, мое отношение к Наи от этого не изменилось бы ни на йоту. Но то обстоятельство, что Наи может узнать…
— И все-таки я не понимаю, как.
— Думаешь, я понимаю? Я не стал выпытывать у нее, каким образом она догадалась. Что-то инстинктивное, наверно. Если тебе в глаз попадет соринка, тебе ведь не понадобиться заглядывать в зеркало, чтобы узнать об этом. Я думаю, это надо почувствовать самому, чтобы понять… Но упаси боже такое почувствовать!
Дан засмеялся.
— Один мой знакомый когда-то давно утверждал, что он не ревнив. Ты случайно не знаешь, что с этим парнем сталось?
— Он умер и похоронен. В общем, я имел об этом представление. Чисто теоретическое, но имел. И дал себе слово, что не буду доставлять Наи подобных огорчений. В конце концов, это всего лишь та цена, которую мы платим за столь милую нашему сердцу работу. Ведь отнюдь не на каждой планете возникают те возможности, которые в этом плане предоставляла Эдура. Короче говоря, я дал слово. А нарушать свое слово я, как тебе известно, не люблю. Даже если о нем никто не знает. Потому я и впал в такую недостойную истерику, когда Олиния навязала мне себя. Смешно ведь, если подумать! Эка невидаль! Но мне пришлось ломать себя. Не физиологически, но психологически.
— Потому и во второй раз это было бы проще. Ты уже переступил барьер, и терять было нечего. Семь бед, один ответ.
— Наверно, так.
— Почему же тогда ты не стал искать сближения с кариссой?
— Сам не знаю. Вдруг пропала охота соревноваться, ставить рекорды. Чего ради? За победами приходит пустота.
— За победами приходят лавры, — возразил Дан.
— Лавры это лишь слабое утешение для того, кто уже пережил свой звездный миг. Миг, когда преодолевается планка или рвется финишная лента. Миг, когда объявляют, допустим, итоги референдума. Миг, когда ставишь последнюю точку в дописанном романе. Миг обладания женщиной, наконец, если твоя цель всего лишь обладать ею. Человек, приобщившийся к высшим ценностям, начинает понимать, что все прочее лишь бледная тень того, что он имеет. Или еще меньше.
— Ты говоришь о любви? — спросил Дан.
— Сейчас да.
— Удивительно, — сказал Дан задумчиво. — Зная тебя так, как узнал я за первые два года нашей дружбы со всеми их перипетиями, с Ланой, с этими твоими дернитскими загулами, я никогда не подумал бы, что ты способен вот так взять и влюбиться с первого взгляда.
Маран усмехнулся.
— Любви с первого взгляда не бывает, Дан.
— Как не бывает?! Ты сам говорил мне, что с первого взгляда определил…
— Верно. Я с первого взгляда понял, что Наи во второй сфере полностью соответствует мне. К тому же она абсолютно совпадала с тем типом женщин, который мне всегда нравился. Но это, извини, еще не любовь. Открытие, быть может. Я просто отметил это для себя, и все. Собственно, мне было не до подобных вещей, ты ведь помнишь, в какой момент состоялось это знакомство?
— Еще бы! — сказал Дан, перед глазами которого сразу встал экоэкран, покрытый розовыми и желтыми пятнами.
— Но в чем парадокс, Дан, я ведь мог эту встречу вообще забыть… нет, вру, забыть я, конечно, не мог, но отодвинуть полученную информацию в дальний угол сознания — вполне. Если б она не сказала того, что сказала.
— Начет старших и младших?
— Да. Я был страшно уязвлен. Ты был прав, я действительно не мог простить ей этого очень долго. Но может, именно поэтому… В первую же ночь, когда мне удалось наконец лечь спать… по-моему, это случилось чуть ли не через четыре дня… хотя я был полумертв от усталости и как будто ни разу за эти дни о ней не вспомнил, мне приснилось, что я держу ее в объятьях, я проснулся и понял, что безумно хочу эту женщину.
— Но это и есть любовь!
— Нет, только желание. Я, конечно, стал немедленно вдалбливать себе, что это невозможно, что я для нее дикарь, питекантроп, что ее интерес ко мне обуславливался женской жалостью или нежностью, какую испытывают ко всяким зверенышам. Я принялся выдавливать из себя это влечение единственным известным мне способом…
— В объятьях других женщин?
— А ты знаешь другие методы?
— Не знаю, но от этого толку мало.
— Толку никакого, — согласился Маран. — Даже наоборот. Желание превращается в страсть. Страсть становится сильнее и необузданнее. Когда я наконец получил ее, в моем отношении к ней была грубоватая и даже постыдная примесь — мне хотелось ее подчинить, стереть в ней ощущение, что она выше меня. К счастью, я быстро понял, что это ощущение — плод моего дефективного воображения. И только тогда страсть стала переходить в любовь. Только тогда. Понимаешь?
— Не понимаю, — сказал Дан. — Я не вижу никакой разницы. Разве страсть и любовь не одно и то же?
— Нет, Дан. Это совершенно разные вещи. Страсть это желание, может, неистовое, неодолимое, но желание обладать тем, что лишь наполовину существует вне тебя, ибо что не придумано, то приукрашено. Страсть конечна, она живет, пока не утолена, а потом либо гибнет, столкнувшись с реальностью, либо превращается в любовь. Или, по крайней мере, становится ее частью.
— А любовь? — спросил Дан. Он даже сел на постели, чтобы ничего не упустить.
— Любовь это когда двое понимают друг друга настолько, что один отвечает на невысказанный вопрос другого. Любовь это когда слабые стороны вызывают большую нежность, чем сильные. Любовь это когда на хрупкое существо, которое ты ощущаешь, как цветок на ладони, можно опереться, как на скалу. Любовь это когда та, которую ты заслоняешь от бед и испытаний собой, никому не позволит нанести тебе удар в спину. Любовь это когда каждый день тебе кажется, что вчера ты любил еще не в полную силу своей души, что оставались незадействованные резервы, а вот теперь… Наконец, любовь это… Все. Дальнейшее — молчание… если ты позволишь мне еще раз процитировать Шекспира.
Он действительно замолчал, молчал и Дан, он просто не мог опомниться.
— Маран, — выговорил он наконец. — Маран, боже мой! Какой счастливый ты человек!
— Благодаря тебе, Дан, — отозвался Маран после короткой паузы.
— Мне?!
— А кому же? Если б ты не упросил шефа испытать меня на Перицене, где бы я сейчас был? И был ли бы вообще?
— Ерунда какая! Человек, одаренный настолько, насколько ты, никогда не пропал бы!
— Нет, Дан. Не будем спорить о моих существующих или нет дарованиях, допустим, какие-то у меня и есть, но сколько одаренных людей не состоялось лишь потому, что никто за них не боролся.
— Но я ничего особенного нее сделал…
— Не прибедняйся, пожалуйста! И давай спать.
— Погоди. Я забыл тебе сказать. Я связывался вечером с Сантой…
Дан торопливо пересказал свой разговор с Сантой Марану, и тот сразу сел.
— Из одних «термосов»? Черт! Надо бы заняться этим сразу! И лучше мне самому…
— Там надо искать наугад, карт ведь нет, — напомнил Дан.
— Да. Надо будет таскаться ночь напролет. Ну ладно, утром разберемся. Несколько часов ничего не изменят. — Он снова лег и отвернулся к стене. — Все, отбой.
Дан проснулся очень рано, мутно-оранжевый диск солнца еще не ушел за крышу. На тахте поближе спал Патрик, у стены Мит, пришедшие среди ночи, когда именно, Дан понятия не имел, не слышал, не видел. Однако Марана в комнате не было, приподнявшись, Дан увидел его снаружи, по ту сторону передней, прозрачной, стены. Маран был в блестящих, словно серебряных брюках, подчеркивавших кирпичного оттенка загар обнаженного выше пояса тела, за последнюю неделю все перешли на местную одежду, радушно предложенную аборигенами, в ней действительно было не так жарко, вот только подобрать нужные размеры удалось не сразу, а после основательной инвентаризации складов, глеллы, хоть и высокие (все, как один, выше Дана с его ста девяносто пятью, не говоря о прочих), были невероятно худы, а вернее, как понял Дан, посидев несколько дней на водной диете, сухи — наподобие сиреневых цветов и кустов. Губы Марана как будто двигались, Дан сообразил, что тот, видимо, разговаривает с Сантой и вышел из дома, чтобы не будить остальных. Он бросил взгляд на хронометр, до следующего рейса, в который ему предстояло отправляться, было еще добрых два часа, и он подумал, не поспать ли еще часик, но тут Маран открыл дверь и вошел в дом. Дана удивило выражение его лица. Нет, конечно, он не предполагал, что после ночных откровений Маран будет иметь вид мечтательный или хотя бы расслабленный, но тот выглядел очень уж суровым.
— Что случилось? — спросил он беззвучно, и Маран сказал негромко, но с ударением:
— Санта не отвечает на вызовы.
— Как?! — воскликнул Дан уже в голос. — А глеллы?
Маран только покачал головой, прошел к пульту и стал набирать код, а Дан принялся торопливо натягивать шорты, в которых ходил дома. Оба молчали, но и Патрик, и Мит от их краткого обмена репликами проснулись мгновенно.
— Что происходит? — спросил Патрик, вытягивая шею и озираясь, и Маран, не оборачиваясь, ответил:
— Нет связи. Ни с Сантой, ни с его спутниками. Через двадцать минут тут будет местный флайер, он больше наших. Полетим мы и трое глеллов.
— Куда? — спросил Патрик уныло. — Птичка хоть отслеживается?
— Да.
Дан подошел к монитору одновременно с завернувшимся для скорости в простыню Патриком. По программе флайер передавал свои координаты каждые пятнадцать минут, и на экране можно было без труда проследить его путь по цепочке красных точек, пролегавшей от Глеллы-города на юго-восток. Во время стоянки флайер напоминал о себе реже, раз в час, но и при такой периодичности на обозначении города, где полагалось по плану провести поиск, образовалась целая клякса. При желании ничего не стоило разложить ее на составляющие и выяснить, сколько часов длилась стоянка, но на данный момент это было несущественно, потому что отстояв ночь, флайер продолжил путь. Оставив город, он повернул назад, прошел какой-то кусок и… исчез. Сорок восемь минут назад.
— Как это понять? — спросил подошедший Мит. Его голос звучал подозрительно хрипло. — Если флайер не подает сигналов, выходит… Выходит, он разбился?
Патрик энергично замотал головой.
— Если б он даже разбился, он бы все равно подавал сигналы. Он может развалиться на куски, могут погибнуть пассажиры, но «черный ящик» практически неуязвим, а блок, подающий сигналы, именно в нем.
— Куда же он делся? — спросил Дан.
— Я вижу лишь одну возможность. Он попал в зону, в которой каким-то образом гасятся радиоволны.
— Например, в коробку из ферромагнитного сплава?
— Хотя бы. Правда, я затрудняюсь вообразить подобную коробку.
— Ангар, — сказал Мит более спокойно.
— Какой еще ангар?
— Вчера мы обнаружили космодром с ангарами. По-моему, из какого-то металла.
— Но это в противоположной стороне, — возразил Дан.
— Дан, — сказал Маран хмуро. — Ты мог бы вспомнить, когда говорил с Сантой? Он ведь сказал, что они только-только пролетели над тем городом?
— Я не смотрел на часы, — отозвался Дан виновато. — Я ведь просто… чтобы поболтать. Наверно, это было часа через два после вашего ухода. То есть там вряд ли наберется больше… ну трехсот километров.
— О чем речь? — спросил Патрик нетерпеливо.
— Санта сказал Дану, что они миновали город, не обозначенный на карте, — пояснил Маран по-прежнему хмуро. — Новый город, из одних «термосов». Они намеревались вернуться туда утром.
— Понятно. Так ты думаешь, что флайер исчез там?
— Скорее всего. Если он исчез, конечно. У нас есть еще четыре минуты. Часа пока не прошло. Возможно, он просто стоит. Но людей в нем, в любом случае, нет.
— Или нет связи с ними, — пробормотал Патрик. — Что хуже.
— Типун тебе на язык, — буркнул Дан.
— Идите, мойтесь, брейтесь, одевайтесь, ешьте, коли есть охота, — распорядился Маран. — Я прослежу за сигналом.
Все заспешили. Есть не хотелось никому, и Патрик, который избавил себя от затрат времени на бритье, отпустив бороду, стал кидать в сумку контейнеры с едой. Вернувшись из ванной, Дан увидел, как Маран достает из сейфа бластеры.
— Ты что, думаешь наткнуться там на каких-нибудь чудовищ? — пробормотал он растерянно.
— Каких еще чудовищ! На стены, запоры, двери! — сказал Маран и добавил с досадой: — Ну живут! Нечем металл резать! В целом городе никакой техники для ремонтных работ, даже простых инструментов нет!
Он заметно нервничал, и Дан спросил:
— Что, флайер объявился?
Маран только посмотрел на него, но Дан понял: объявился. И это, скорее, было плохо, нежели хорошо. Потому что, как недавно заметил Патрик, блок, подающий сигнал, бессмертен. В отличие от пассажиров. Неужели все-таки катастрофа? Дан попытался вспомнить, когда он в последний раз слышал об аварии флайера, но не смог, они были сверхнадежны, это факт… И все же… Он украдкой посмотрел на расстроенное лицо Марана. Что за черт, надо же было, чтобы пропал именно Санта! Самый молодой из всех… Нет, дело, конечно, не в том, что он моложе остальных, тут другое. В отношении Марана к Санте было что-то отцовское. Неудивительно, ведь он подобрал парнишку буквально на улице, пусть не совсем ребенком, но в том возрасте, когда у человека еще только начинает складываться собственное видение мира, подобрал, обогрел, воспитал… да, именно так, пусть это длилось недолго, всего три или четыре года, но годы важные, период становления… Дан вспомнил Бакнию тех лет и худого, резвого мальчишку, каким Санта был тогда, когда он впервые его увидел, вспомнил, как Маран с этим мальчишкой разговаривал, всегда терпеливо, и строго, и тепло, по-всякому, но никогда не грубо и не резко… Наверно, сам при этом вспоминал своего Мастера…
За стеной появился Кнеуфи, прошел к двери… До Дана только теперь дошло, почему входная дверь прорезана в прозрачной стене… Он поспешил, благо стоял рядом, дать команду, когда в доме кто-то был, дверь открывалась на приказание изнутри.
Кнеуфи взволнованно заговорил, едва переступив порог.
— Маран, я выяснил чрезвычайно важную вещь. Возможно, город, о котором идет речь, один из трех, принадлежавших «белым»! — он сделал паузу, давая КЭПу, который держал в руке наготове, время перевести, но Дан, как, естественно, и Маран, уже все понял, за эти дни они успели свыкнуться с произношением глеллов.
— Кто такие «белые»? — спросил Маран и почти без паузы продолжил: — У них бледные лица, светлые волосы и зеленые глаза?
— Откуда ты знаешь? — спросил Кнеуфи ошеломленно.
Маран заколебался.
— Расскажи сначала ты, — предложил он, потом передумал. — Ты, как я понимаю, летишь с нами? — Кнеуфи кивнул. — Тогда поговорим по дороге.
Через пять минут девятиместный флайер глеллов, а вернее, флайер с салоном на девять мест, поскольку еще два было в пилотской кабине, куда сели оба спутника Кнеуфи, поднялся в воздух. Как и на Палевой старт был таким мягким, что Дан уловил его момент только благодаря чуть заметному инерционному толчку, однако через несколько мгновений глухая передняя переборка, отделявшая салон от пилотской кабины, превратилась, к полному его изумлению, в экран, и он мог удостовериться в том, что летит. Ничего интересного внизу не было, обычная полупустыня, сиреневая растительность вперемешку с пятнами песка, и Кнеуфи, севший на переднее сидение, повернулся боком и, облокотившись на спинку, устремил взгляд на устроившегося рядом с дверцей Марана. Он смотрел доверчиво, чуть ли не нежно, и Дан невольно вспомнил Лахицина, потом Горта, кариссу и прочих эдурских дворян, подумал, что единственные, чье расположение Марану не удалось завоевать, были палевиане, а потом понял, что не совсем прав, не случайно ведь Самый Старший вручил кристалл с координатами Эдуры именно Марану…
— Ты ведь знаешь, — начал глелл, потом запнулся и поправился, — вы знаете, что мы утеряли навыки общения с машинами, которые вы называете компьютерами. Это случилось не так давно, два поколения назад. Мы не сразу поняли последствия этой утраты, во всяком случае, в полной мере…
Он говорил с паузами, и переводчик повторял его слова на интере красивым баритоном с бархатным тембром, наверняка голосом какого-нибудь популярного диктора, привыкшего озвучивать чужие мысли, не всегда придавая им адекватную интонационную окраску, может, поэтому слушать было жутковато… или подобное чувство навевал сам рассказ? Собственно, в том, что он говорил, не было ничего алогичного и даже неожиданного, все вполне представимо и понятно, кто-то, наверно, уже давно все понял, Маран, во всяком случае… Дан покосился на того, но выводов сделать не сумел, Маран был непроницаем и слушал, не прерывая. И не удивляясь. Собственно, не удивлялся никто, сам Дан в том числе. Страдал — возможно, развитие событий до боли напоминало ему что-то. Он почти мог сам все рассказать. А рассказ выглядел так. Цивилизация Глеллы была безмерно стара. И история ее электроники насчитывала десятки веков, а может, сотни, сколько именно, не мог сказать никто. Теперь. Потому что компьютеризация еще во времена оно привела к вполне предсказуемым результатам: все накопленные знания перешли из иных носителей информации на машинные. Сначала науки, потом литература. Видеоискусства. Музыка. Голотеатр, сменивший обычный, живой. Так было удобнее, надежнее, проще. Потом ненужное стало отмирать. Нет, ничего экстраординарного, подобный процесс шел и на Земле. Зачем держать дома кучи пыльных книг, эти, как шутил или говорил всерьез Патрик, реликты докомпьютерной эры, когда можно иметь шкатулку с кристаллами, а вернее, и ее не надо, достаточно ведь набрать код и получить по информационной сети любой роман, какую угодно монографию, и это лежа на диване, не таскаясь по книжным магазинам или библиотекам. Первыми отмерли «живые» газеты, сменившись электронными аналогами — со всеми удобствами, хочешь, читай на экране, не нравится, выпечатай текст… впрочем, и это уже уходило в прошлое, зачем тратить время на чтение, есть ведь видеоновости, без лишних слов, а те немногие, которыми они сопровождаются, понятны всякому… За газетами последовали научные журналы и сборники. Книги пока держались, но их издавалось все меньше. Нет, никто не уничтожал библиотек, хотя и такие голоса время от времени прорезывались, ведь содержание книгохранилищ требовало денег. Но книга сама по себе недолговечна. А переизданий становилось меньше с каждым днем… То же самое произошло здесь, на Глелле, только очень-очень давно. Книги, газеты, журналы превратились в прах — постепенно, незаметно, в них не было нужды, и о них забыли. Все шло прекрасно. И вдруг… Хотя нет, это произошло далеко не вдруг. Как устроены электронные системы, никто не знал уже давно. В таких знаниях просто не было нужды, электроника воспроизводила и модернизировала себя сама, на автоматизированных тысячи лет назад производствах, и вмешиваться в этот процесс было бессмысленно. Тем более, что сети и банки функционировали, компьютеры выдавали информацию — тем, кто умел с ними работать. Однако и таких становилось все меньше. Из поколения в поколение. Почему? Никто не задавался подобными вопросами, даже тогда, когда число тех, кто способен был элементарно управляться с некогда казавшимися простыми, а теперь словно усложнявшимися на глазах машинами, стало уменьшаться катастрофически. А потом… Это случилось, когда планета для глеллов уже сжалась до размеров одного города. Последние два человека, знавшие, на какие кнопки нажимать, допустили, видимо, какую-то ошибку, начался пожар, и они погибли вместе с одним из компьютеров. Не успев подготовить себе преемников, как делалось уже два века. Из почти десяти тысяч жителей города, ни один не рискнул включить уцелевший прибор. И сразу рухнуло все. Глеллы утратили знания, литературу, почти все искусства, собственную историю. Это была катастрофа. Это был конец. Сделали отчаянную попытку сохранить то, что было в умах. Давно разучившиеся писать от руки люди лихорадочно чертили… на предназначенных для шитья одежды тканях, потому что бумага и секрет ее изготовления исчезли в незапамятные времена… чертили печатные буквы, пытаясь удержать хоть что-то от неумолимо ускользавшей цивилизованности. Кое-что сохранить удалось. Ничтожную часть. Саму письменность, счет. Обрывки, осколки знаний о мире. От наук остались лишь путаные воспоминания, литература стала устным собранием сказок, история превратилась в предания…
Разведчики слушали Кнеуфи безмолвно, не задавая вопросов, не потому что их не было, а просто оставляя на потом, все ждали, когда Кнеуфи дойдет до города «белых».
— Все записи, которые удалось сделать, хранятся у градоначальника, — сказал наконец Кнеуфи. — Когда я услышал о городе, которого нет на карте, мне смутно вспомнилось, что я читал о таком. Я просмотрел записи и нашел место, где излагалось предание о нем. Или, скорее, о них, поскольку их было три. Девять или больше веков назад, — семьсот тридцать местных лет, «перевел» для себя Дан, — была сделана попытка изменить плачевный для нас ход истории. Лучшие умы нашего народа понимали, что Глелла на краю гибели и, полагая, что причина в самих глеллах, решили вдохнуть в них жизненную силу искусственным путем. Улучшить наследственный материал. Я не совсем понимаю, что под этим подразумевается, но по вашим глазам вижу, что для вас это не непостижимо. Исходный материал они взяли… — его лицо болезненно исказилось. — Я не знаю, что это означает. Записи примерно три века, и тот, кто писал, не просто выводил слова, но понимал их смысл. А я уже нет. Как это могло с нами случиться? Почему?.. — он помолчал, потом выговорил совершенно беспомощно, так, что у Дана сжалось сердце: — Вы не бросите нас? Не оставите одних в этом… в этом мраке?
— Нет, — сказал Маран с силой, — Нет, Кнеуфи, нет!
— Спасибо… Так вот, материал они взяли у трех потомков одного известного на Глелле дейула. Наверно, это были выдающиеся люди, я не знаю. Но получилось не все. С одной стороны, новое племя оказалось смелее, инициативнее, они стали создавать новое, чего на Глелле давно никто не делал…
— Например? — спросил Маран.
— Они построили город. Вначале один, потом еще два. Такого не было уже самое меньшее девять веков. — Дана удивило повторение некруглого числа, потом он сообразил, что при здешней системе счета это такой же привычный оборот, как для землянина «тысяча лет». — Они восстановили порты и корабли, на которых можно было летать в космос. Это видимая часть, возможно, в своих городах они занимались чем-то еще. Но сами города — это уже другая сторона. Они обособились. Возможно, этому способствовало то, что они отличались от прочих внешне, их не зря прозвали «белыми», ведь обычно глеллы смуглые и темноволосые. Как я. Рождаются и светлые, но очень мало. Наверно, они были и умнее, во всяком случае, так было задумано. Словом, они поселились отдельно. Никого к себе не пускали. Постепенно стали смотреть на остальных глеллов свысока, даже на своих — иногда у них рождались дети, похожие на нас, их, правда, не выгоняли из городов, но относились к ним плохо, так что некоторые ушли сами, переселились к нам. Постепенно возникло взаимное недовольство, и в конце концов, века через два «белые» покинули Глеллу. Улетели на своих космических кораблях неведомо куда.
— Почему же неведомо, — сказал Патрик. — Очень даже ведомо.
— Вы встречали их? — спросил Кнеуфи.
— Да, доводилось, — Патрик иронически хмыкнул.
— Это были неприятные встречи?
— Не самые приятные. В основном, правда, досталось Марану, не нам.
— Они причинили тебе зло? — обратился Кнеуфи к Марану. В его голосе звучал подлинный ужас.
— Я не в обиде, — ответил Маран спокойно. — К тому же в недоразумениях, которые между нами возникли, в немалой степени были повинны и мы, эдуриты.
Дан напрягся. Он был убежден, что Маран упомянул Эдуру сознательно. Но Кнеуфи ничем не показал, что это слово вызывает у него какие-то ассоциации. Его беспокоило другое.
— И вы простите нам, если с вашим другом случилась какая-то беда в городе, построенном нашими соплеменниками?
— При чем тут вы? — ответил Маран с досадой. — Если с ним что-то случилось, вина за это целиком лежит на мне.
— Почему?
— Да потому что он молод и неопытен. Я не должен был позволить ему отправляться в подобное место. На то есть более подготовленные люди.
— Но ты же не знал, что это за город.
— Я был обязан предусмотреть все. Город необычен, этого достаточно.
— Я понимаю ход твоих мыслей, — сказал Кнеуфи после паузы. — Почему же ты поступил не так, как считаешь правильным?
— Потому что позволил себе думать о вещах, о которых в экспедиции стараюсь не вспоминать… Разболтался и размяк, — добавил он сердито, но тихо, уже не для Кнеуфи, а для Дана или, скорее, самого себя.
— О чем же ты думал? — продолжал спрашивать Кнеуфи. В его манере задавать вопросы было что-то наивно-детское.
— О своей жене. Лейу.
Дан чрезвычайно удивился, что Маран вообще заговорил на такую тему, но потом понял, что это ответ на вчерашний жест Кнеуфи. После того, как тот впустил его в самую сердцевину интимной жизни своей семьи, Маран считал себя обязанным приоткрыть хоть какую-то малость, как бы неприятно ему самому это не было, а ему наверняка было неприятно, он терпеть не мог рассуждать вслух о вещах сокровенных, да еще с посторонними.
— А сколько их у тебя?
— Одна. У нас не бывает больше.
— Не бывает? — удивился Кнеуфи. — И вам не страшно так жить? После смерти Лаун гармония в нашем дейуле, — он так и сказал, гармония, и Дан поразился тому, что он употребил именно это слово, — сильно нарушилась, и мы не скоро обретем ее вновь, хотя у нас еще три лейу. А что случится с тобой, если умрет твоя единственная?
Дан поежился. Его собственный язык не повернулся бы задать Марану подобный вопрос. Но Маран ответил совершенно спокойно:
— Возможно, что тогда умру и я.
Дан поперхнулся, а Патрик подскочил на месте и спросил сидящего рядом Мита:
— Надеюсь, он шутит?
— Надейся, — ответил Мит коротко.
Кнеуфи помолчал.
— Я хотел бы, чтобы ты рассказал мне… — начал он, но, к счастью — так, во всяком случае, подумал Дан — ему помешала вспыхнувшая под потолком красно-оранжевая переливчатая полоса, а потом в верхней части экрана появились блестящие кубики и брусочки. Город, в который они направлялись, уже виднелся на горизонте.
Город был не очень большой, а вернее, совсем маленький, он состоял всего из шести или семи сотен разноцветных «термосов» и даже при местных обычаях с их дейулами мог вместить лишь несколько тысяч жителей. От других его отличало не только единство архитектурного стиля, была еще одна деталь, которую Дан отметил сразу: отсутствие площади. Площадь в центре была непременным атрибутом всех поселений на этой планете… Так ли? А город с башнями, где они высадись вначале? Нет, там башни построили позднее, на месте площади, от которой остался характерный ободок. Здесь же дома были разбросаны по равнине, поросшей сиреневыми цветами, как попало, но довольно близко друг к другу, их разделяли лишь остатки высохших кустов. И еще тут было множество дорожек, оплетавших дома и полисадники, узких, наверно, пешеходных, велосипедных, если они ездили на велосипедах или чем-то подобном. Конечно, в транспорте здесь нужды не было, в городе, занимавшем площадь в какой-нибудь десяток квадратных километров, передвижение с помощью автомобилей или флайеров представлялось полной бессмыслицей, скорее всего, по нему ходили пешком, во всяком случае, по поверхности земли.
Флайер висел в воздухе над центральной частью городка, и по правой половине экрана медленно проползали укрупненные дома и промежутки между ними. Неплохо они освоились, подумал Дан с одобрением, неделю назад еще никто не подозревал о возможностях видеотехники, которой были оснащены местные летательные аппараты, правда, разбирался со всем наверняка Патрик, но теперь флайером управлял глелл и работал вполне профессионально.
— Вот он! — закричал Патрик.
Овальная зеленая крыша земного флайера была видна издали, но никакого движения вокруг — ни с высоты, ни при приближении.
— Садимся, — сказал Маран Кнеуфи, и тот, немного повысив голос, произнес несколько фраз на своем языке.
Флайер был пуст. Целехонек, дверцы аккуратно закрыты, хоть и не заперты, внутри полный порядок. И никого.
— Расходимся, — скомандовал Маран. — Всем искать вход в подземелье. Не теряя при этом из виду хотя бы одного из своих. Кто найдет, пусть сообщит по связи. Самостоятельно внутрь не соваться. Давайте. Это должно быть где-то рядом.
Это действительно оказалось рядом, хотя прошло не менее десяти минут, прежде чем Мит, находившийся в поле зрения Дана, остановился и помахал ему рукой, одновременно активируя «ком».
Люк почти не отличался от множества своих аналогов в других городах: квадратная, размером примерно 3х3 метра, светло-серая пластина, сливавшаяся с точно такого тона песком; разнился лишь оттенок, в других местах крышки люков были темнее и, соответственно, заметнее. И как и везде, при первом же звуке человеческих голосов крышка бодро отъехала в сторону, явив глазам окруживших вход людей точно такую же пологую лестницу, как в других городах. Только здесь никто не торопился на нее ступить.
Маран наклонился, набрал горсть мелких камней, которые валялись вокруг во множестве, и кинул на лестницу. Камешки рассыпались, запрыгали по ступенькам, и сейчас же крышка дрогнула и поползла обратно, правда, очень медленно, словно бы нерешительно, сомневаясь, надо ли, и остановилась, не дойдя до конца.
— Ловушка, — прокомментировал Патрик. — Рассчитанная на больший вес. На нас с вами то есть. Войти можно, а выйти… после хорошего допроса, наверно. Кто, да как, да зачем пожаловал?
— Но что они могли скрывать? — спросил Дан изумленно.
— Сейчас узнаем. Я думаю, кто-то должен остаться снаружи и открыть.
— Слишком простое решение, — засомневался Дан.
— Так на простаков и расчитано. На этой планете народ бесхитростный.
— На этой, может. Но палевиане?
— Там, внизу, еще одна дверь, — заметил Мит, который присев на корточки, внимательно вглядывался в полумрак.
— Вот, — сказал Дан, — а за ней еще и еще. Если перед каждой оставлять по человеку, скоро некому будет идти дальше.
— А что ты предлагаешь?
Дан промолчал.
— Так, — сказал Маран. — Проведем опыт. Патрик и Дан, вы входите. Если люк закроется, пробуете открыть изнутри. Проверяете связь. Я отсюда отдаю команду через пять минут.
На лестнице было полутемно, но едва они спустились на несколько ступенек, как вспыхнул свет. Дан оглянулся — крышка шустро надвигалась на квадратную дыру входа. Они подождали, пока люк закроется полностью, потом Патрик громко приказал электронике открыть, сначала на интере, потом, подумав, по-палевиански, но крышка даже не дрогнула. Дан попробовал «ком». Связи не было. Тогда он повернул руку с часами циферблатом к себе и стал ждать, когда истекут условленные пять минут, с легкой тревогой — а что если люк вообще не откроется, не выпустит, так сказать, добычу? Однако через пять минут крышка сдвинулась, открыв выход.
— Дан, — спросил Маран, когда они выбрались наружу. — У тебя плейер с собой?
Дан запустил руку в нагрудный карман, крошечный плейер, который он обычно брал с собой в длинные поездки, оказался там. Он вынул плоскую черную коробочку и протянул Марану.
— А что там за кристаллы? Вокал есть?
— Вокал?
— Ну что-то для голоса.
Дан вытряхнул на ладонь заложенные в плейер кристаллы и перебрал их, каталог он при себе, конечно, не держал, но часть номеров помнил наизусть, так что идентификатором пользоваться не стал.
— Вот этот, — сказал он. — «Реквием» Верди.
— Поставь.
Дан вставил кристалл и включил плейер.
— На полный звук, — распорядился Маран. И наклонившись, стал вглядываться в полумрак внизу. Дан наклонился вслед за ним и увидел, как дрогнула и поползла в сторону нижняя дверь.
— Так, — сказал Маран. — Наверху остаются двое с плейером. Айсеу и Теуф. Если эта штука перестанет играть до того, как мы вернемся, нажмете сюда и сюда, запись пойдет сначала. А пока можете отойти, — он положил плейер на песок у самого входа, — чтобы не оглохнуть. Все ясно?
Пилот и второй глелл, сидевший с ним во время полета в кабине, одновременно кивнули. Выражение лиц у них было какое-то странное, чуть ли не благоговейное.
Лестница оказалась довольно длинной, ступенек пятьдесят, не меньше. И целых три двери, ошибиться было невозможно, хоть и открытые, они торчали из пазов на пару десятков сантиметров. Спускались медленно, впереди Патрик с Митом, чуть сзади остальные. Где-то на середине лестницы Маран незаметно коснулся руки Дана и взглядом показал на Кнеуфи. В глазах того стояли слезы.
— Что случилось? — зашептал тревожно Дан на интере, но Маран ответил:
— Ничего. Музыка. Забыл?
Дан покачал головой. Конечно, он не забыл концерты, которые устраивал для палевиан. Неужели, чтобы так реагировать на музыку, надо сперва ее утратить? Или просто у глеллов более тонкая душа, чем у них? Он снова посмотрел на Кнеуфи, тот буквально шатался, и лицо его выражало такое же благоговение, как лица тех двоих, оставшихся наверху. Наверно, они в самом деле натуры, эмоционально более утонченные, чем люди. А может, это касается чисто эстетического восприятия? Увы, ни о литературе их, ни об искусстве у землян не было ни малейшего представления, оставалось судить по самим глеллам. Дан стал машинально перебирать в памяти впечатления от разрозненных встреч с ними. Для настоящего общения не хватало времени, в основном, все ограничивалось рваным обменом репликами в ходе непрестанных поисков воды, но какое-то мнение об аборигенах у него все равно успело сложиться. Они говорили мало и были чрезвычайно меланхоличны, что Дана не удивляло, ведь всего несколько дней назад они, можно сказать, пережили свою смерть, во всяком случае, прошли через страх перед смертью, потом смирение, потом умирание, для некоторых оказавшееся необратимым, да и те, которые спаслись, были отнюдь не уверены в будущем. И все-таки они с готовностью отвечали на вопросы Дана, если знали ответ, и спрашивали сами — о Земле, о Торене, о космических полетах, к последней теме у них был какой-то болезненный интерес, никакого удивления или недоверия, пусть сама Глелла давно утратила искусство звездоплавания, эти люди знали о нем уже, кажется, генетически и все выясняли подробности. Патрик нашел правильное слово, они действительно были бесхитростны, и детская открытость сочеталась в них с женской мягкостью… хотя женщин как раз Дан практически не видел, воду искали мужчины… Не очень, правда, на мужчин похожие. Не внешне, а по манерам, речи, поведению. Он вспомнил рассказ Марана о вчерашнем вечере в дейуле Кнеуфи… Кто знает, может, все их беды проистекают из того, что они утратили мужское начало или не имели его никогда?.. А что ты считаешь мужским началом, друг Даниель, спросил он себя сурово. Грубость? Способность испытывать оргазм? Или… Уж не умение ли убивать себе подобных?
Лестница между тем кончилась, и они оказались в подземелье, на первый взгляд, не отличавшемся от прочих… нет, отличие было и весьма существенное. В этом отсутствовали транспортные дорожки, неудивительно, кто станет рыть в деревне метро. И однако, его вырыли, не метро, конечно, но огромное подземелье. Зачем? Чтобы разместить производства? В сущности, для пары заводиков, удовлетворяющих потребности нескольких тысяч человек, вполне нашлось бы место и наверху, здесь все-таки не Глелла-город. После того, как они разобрались в образе жизни глеллов, стало ясно, что на самом деле их в городах обитало гораздо больше, чем можно было предполагать, судя по числу домов, ведь на Земле в постройках подобных размеров жили по двое, трое, нередко в одиночестве, а тут по девять-десять человек. В Глелле-городе могло бы разместиться тысяч сто, если не сто пятьдесят. А в этом городишке… Ну никак не больше десяти. Горстка. И на кой черт этой горстке понадобилось затевать такую возню? Наверно, дело в традициях. Или им действительно было, что скрывать? Что? Дан огляделся повнимательнее. Такие же стены, как везде, может, сдвинуты немного ближе, естественно, ведь нет множества дорожек, и в стенах двери или, если хотите, ворота, высокие, широкие, с плотно сомкнутыми створками. Музыка здесь уже не прослушивалась, и надо было менять тактику. Открывать двери по одной и методично осматривать помещения? Видимо так, ведь связи нет. Или тут есть? Он поднял было руку к уху, но увидел, что Маран уже крутит в пальцах радиогорошину, наверняка поставленную на непрерывный вызов. Однако ответного писка не было.
— Какая-то цельнометаллическая крепость, — сказал Патрик, который, запрокинув голову, смотрел вверх, на свод. — Словно воевать собрались.
— Воевать? — спросил Кнеуфи с недоумением.
Он произнес это слово с каким-то акцентом, Дан сначала не понял, каким, но через секунду осознал, что КЭП, переводя, не нашел глелльского аналога и воспользовался палевианским вариантом.
Никто не ответил, потому что Маран уже стоял перед первой дверью. Он произнес команду, створки поползли в стороны, и открылся большой зал, заполненный знакомого вида агрегатами.
— Что это может быть, Кнеуфи? — спросил Маран, и тот ответил без паузы:
— Тут делали койюбу. Это такая еда.
— Понятно. Дан, вы с Митом останетесь здесь, откроете через десять минут. А мы осмотрим завод, — сказал Маран и шагнул в зал.
Дверь закрылась за ними быстро, как бы торопливо, но и открылась на команду Дана беспрекословно… он улыбнулся собственным эпитетам… словно дверь обладала собственной волей… На заводе никого не оказалось, никого и ничего, кроме автоматов и пустых ящиков для готовой продукции. То же произошло со следующими двумя залами. Но когда они собрались обследовать четвертый, дверь на команду не среагировала. Ни на голос, ни на язык. Ни на человека, ни на глелла. Тогда Маран подошел к двери вплотную, поднял руку, на секунду задержал ее в воздухе, Дану показалось, что он колеблется, но нет, он просто волновался. Вначале он стукнул для пробы, слегка, и когда дверь отозвалась гулким металлическим звуком, стал уже посильнее выстукивать костяшками пальцем некий ритм. Отстучал, опустил руку, и почти сразу послышался ответ — тот же условный стук, правда, почему-то приглушенный, словно не из-за двери, а откуда-то подальше.
— Санта! — крикнул Мит. — Санта!
Тишина.
— Попробуем «ключ»? — спросил Патрик, уже запустивший руку в карман.
— Попробуй, — кивнул Маран. — Хотя не думаю, что от него будет толк.
Толку от «ключа» действительно не оказалось, наверно, замок, в отличие от палевианских, был не электромагнитный, тогда Маран вынул бластер и передал Миту, потом, не говоря ни слова, показал рукой на дверь, очертив в воздухе прямоугольник, и отошел на несколько шагов. Отошел и повернулся спиной. Промолчал, потому что боялся, что голос дрогнет, понял Дан. А теперь не хочет, чтоб видели его лицо. Заботится о своем командирском достоинстве? Эх ты, чуть было не сказал он, разве командир должен быть из железа? Из железа, дорогой мой, бывают лишь роботы…
Металл поддавался трудно, наверно, был особо тугоплавкий, посозерцав пару минут, Патрик вынул второй бластер и стал помогать Миту. Однако прошло не менее четверти часа, пока вырезанный прямоугольный кусок упал на пол, и за ним открылось пространство в полметра глубиной. А дальше опять стальная завеса. Дверь была двойной. Если не тройной. Не дожидаясь, пока края остынут, Мит осторожно просунул голову внутрь и крикнул:
— Санта! Ты меня слышишь?
— Слышу, — отозвался голос, глухой, невнятный, но узнаваемый, и Мит облегченно вздохнул.
— Звукоизоляция, — буркнул Патрик.
— Отойдите там подальше от двери, — велел Мит, — не то обожгу, — и снова поднял бластер.
На середине работы оба бластера скисли, пришлось менять заряд, что добавило еще пару-тройку минут, но в конце концов второй прямоугольник с грохотом свалился на пол по ту сторону двери, и Мит, повернувшись боком, проскользнул внутрь.
— Я надеюсь, двери у них не регенерируют, — пошутил Патрик, однако оглянулся на Марана, идти ли, и тот кивнул.
Один за другим они пробрались сквозь довольно узкое, с еще теплыми краями отверстие, Дан последним, и пока он вслед за Мараном обнимал целого и невредимого, даже веселого Санту и кланялся поочередно обоим глеллам, Патрик уже шел вдоль необычного вида станков, разглядывая застывшую ленту конвейера и нависшие над ней рабочие органы автоматов. Потом завернул за угол, и почти сразу раздался его изумленный возглас. Дан подошел к нему одновременно с Мараном и державшимся возле того Сантой, глянул и вытаращил глаза. Патрик держал в руке предмет тревожно знакомых очертаний. Это бесспорно было оружие. Нечто похожее на пистолет, с коротким стволом и фигурной рукояткой, и целая куча таких же лежала в ящике, крышку с которого снял Патрик.
— Станнер, — уронил Маран в наступившую тишину. — Палевианский станнер. Эту игрушку я знаю.
Еще бы тебе не знать, подумал Дан, в его памяти мгновенно ожили лабиринт, блуждание во мраке по бесконечным коридорам, вспыхнувшая искорка теплоискателя и неподвижное тело, которого он осторожно коснулся в темноте с ужасом и надеждой… Но ничего этого он Марану напоминать не стал.
— И много их тут? — спросил он вслух.
Патрик показал на сложенные пирамидой ящики. Целый арсенал.
— Кнеуфи, — крикнул Маран, и когда глелл появился из-за линии станков, спросил: — Тебе знакома эта штука?
Тот посмотрел на станнер и покачал головой.
— Вот тебе и клонирование отдельных представителей, — сказал Патрик. — Нет, Маран, я категорически отказываюсь. Такая колонизация нам не нужна.
— По-моему, клонирование было вашей идеей, — заметил Маран и повернулся к Санте. — Почему вы сюда забрались, мальчуган? Что вы тут искали?
— Вообще-то я искал электронный зал, — объяснил тот. — Мы только открывали двери, заглядывали и шли дальше. Я думал, что если мы найдем компьютер, дело пойдет легче.
— Но тут нет компьютера, — заметил Патрик.
— Нет. Но у меня хороший слух. Если вы на минуту замолчите…
Маран приложил палец к губам. И в сразу воцарившейся в зале мертвой тишине Дан уловил отдаленный звук, от которого внутри у него все заныло. Где-то за стеной журчала вода.
— И однако, — сказал Патрик, — они придумали не ядерную бомбу и даже не автомат, стреляющий пулями, а станнер. Оружие, которое не убивает.
— Инфразвук, — напомнил Дан.
— Инфразвук тоже вряд ли может убить. Правда, под его влиянием теряют голову, бросаются в море или пропасть…
— Или утрачивают способность управлять флайером, и тот врезается в стену…
— … но это все побочные действия…
— Ничего себе!
— … которыми обладают даже лекарства, — закончил Патрик невозмутимо. — А в принципе, инфразвук оружие не смертоносное. А вы можете себе вообразить, что навыдумывали бы наши мутанты, приди им в голову идея стать властелинами мира!
— Почему властелинами? — спросил Дан.
— А с какой еще стати прятаться в подземелье и ковать оружие?
— Почему же они не стали властелинами мира? Наковали, как ты выражаешься, оружия, а потом бросили его и покинули планету?
— А вот это ты спроси у Марана, — сказал Патрик хитро. — Он знает.
— Знаешь? — спросил Дан, переворачиваясь на другой бок, лицом к Марану. Тот, впрочем, как всегда, лежал на спине и смотрел в потолок. И даже не пошевелился в ответ на движение Дана. Не то что Патрик, который, заговорив, оживился и уже сидел на своей постели, хотя «симпозиум», как сострил он сам, был «горизонтальный». После трудного, невероятно суматошного вчерашнего дня, впридачу к своим двадцати четырем с лишним часам прихватившего и кусок ночи, вставать никому не хотелось, только неутомимый Мит уже улетел вместе с глеллами за водой.
— Что я вам, галактическая энциклопедия? — сказал Маран лениво, и Патрик с наигранным пафосом воскликнул:
— Дан, запомни этот исторический день!
Дан от удивления даже приподнялся на локте, чтобы увидеть лицо Марана, но тот продолжил:
— Строго говоря, Патрик, утверждать, что у них не было серьезного оружия, мы сможем только после того, как осмотрим и другие их города. Однако, скорее всего, ты недалек от истины. А что касается власти над миром… Я ведь тоже когда-то хотел править миром. Подразумевая под этим Бакнию, конечно. Править не ради самого правления, а чтобы изменить этот мир к лучшему. Мы с вами эту тему уже обсуждали, повторяться не буду, хочу только обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Я потерял власть тогда, когда понял, что за перемены надо платить слишком большую цену, кровь и жизни, осознание этого факта меня буквально парализовало, и я — безвольно, может быть — дал себя от власти оттеснить. В итоге я оказался на Перицене.
— Понимаю, — сказал Патрик.
— Конечно, это весьма вольная аналогия. Однако они должны были стремиться улучшить мир просто потому, что их так задумали. Ведь глеллы пустили в ход генную инженерию, поскольку были недовольны собственной неспособностью воздействовать на неблагоприятный для них ход истории. И те, кого они создали, могли честно искать пути к спасению цивилизации.
— Но поняли, что цена, которую придется заплатить, слишком велика?
— Примерно так. В самом этом мероприятии — я имею в виду создание нового, так сказать, штамма — заключалось неразрешимое противоречие. Мир рушится, потому что несовершенны те, кто его населяет. Создадим новых глеллов, лучше прежних. Так?
— Ну?
— А что будет со старыми?
— Черт! — пробормотал Дан.
— По земным стандартам возможны три варианта, — сказал Патрик. — Самый радикальный — уничтожить отжившее племя. Умеренный — запретить ему размножаться, предопределив его естественное вымирание. И самый благодушный — сосуществование.
— Так. Начнем с третьего варианта. Сосуществование двух таких общин может быть изолированным или совместным. Со смешиванием. Если приобретенные в результате генетических манипуляций преимущества передаются по принципу доминанты, то при смешивании в итоге их обретет все потомство. Результат оптимальный, значит, надо предпочесть совместное существование с активным смешиванием. Однако они выбрали изоляцию, так что с наследованием признаков, дело обстояло, видимо, не столь радужно.
— Конечно, нет, — вмешался Дан. — У них же и без того часто выскакивали старые гены. Даже слишком часто. Островитяне ведь не обычные глеллы, любезно прихваченные с собой на Палевую.
— Нет, — согласился Маран, — не обычные. Но при таком раскладе смешивание приведет к растворению меньшей группы в большей. Им этого не надо. То есть общины должны были существовать отдельно. Не день, не век, всегда. Чем это чревато?
— Войной! — выпалил Санта.
— Нет, мальчуган. Им грозило другое. Сохранение статус-кво. Иными словами, неудача предпринятой попытки. Провал эксперимента. В этой ситуации надо хотя бы попробовать другой вариант. Радикальный я отбрасываю. Глеллы, даже превращенные в палевиан, неспособны уничтожить большую часть жителей собственной планеты.
— Но они готовились к войне, — отчаянно покраснев, однако упрямо настаивая на своем, возразил Санта. — Они вооружались.
— Станнеры для войны не годятся, — сказал Маран. — Уничтожить ими никого нельзя, но зато они, как и инфразвук, прекрасное средство…
— Подавления! — подхватил Патрик. — То есть они выбрали второй вариант. Но почему-то не довели дело до конца. Собственно, это понять можно. Оценив масштабы насилия, которое им предстояло совершить, они остановились, махнули на все рукой и убрались с Глеллы. Колонизировали Палевую. Но все никак не могли угомониться. Сжили со свету собственные бракованные, как они, наверно, считали, экземпляры, заявились со своими установками в Атанату. Нет, чтобы сидеть и кайфовать в благоприобретенном эмпатическом поле… Кстати, как ты думаешь, у здешних глеллов эмпатия есть? По моему ощущению, нет, хотя утверждать наверняка невозможно… Что если и она была побочным продуктом?
— Теоретически этого исключить нельзя. Хотя она появилась позже. Сравни даты. Генетический эксперимент, сказал Кнеуфи, был проведен девять с лишним веков назад. Это минимум семьсот тридцать, может, и сорок или пятьдесят лет. Местных. Переведя в земные, получим чуть больше тысячи трехсот. Переселение на Палевую произошло примерно двумя веками позже, по-земному, лет, самое большее, через двести восемьдесят-двести девяносто. Пусть триста. А Эра Единства началась где-то около трехсот шестидесяти земных лет назад. Допустим, что на Путь, выражаясь в их терминологии, они ступили за сто лет до того, пусть даже двести. Все равно разрыв большой…
— Если цифры Кнеуфи верны.
— У нас нет причин в них сомневаться. Собственно говоря, мы можем обойтись и без них. У нас ведь есть палевианские. Когда мы у них гостили, шел четыреста двенадцатый год Эры Единства, так? Еще одну цифру нам дала Наи, посмотрев репродукции картин из галереи. Последняя из написанных до Эры, была датирована, если я не ошибаюсь, восемьсот шестьдесят третьим годом. Наи предположила, что тот период непосредственно предшествовал Эре. Палевианский год это примерно восемь десятых земного. Считай сам.
— Шестьсот девяносто, — сказал Патрик. — Все сходится. Разрыв действительно большой. Правда, мутация могла проявиться постепенно…
— Не спорю. Но вот что, Патрик. Не знаю, увезли ли они с собой с Глеллы эмпатию, это под вопросом, однако кое-что они прихватили несомненно: заложенное в гены стремление осуществить некую миссию. Найти Путь.
— Бедняги! — сказал Патрик задумчиво.
— Именно! Глеллы создали людей еще более несчастных, чем они сами.
— Послушайте! — воскликнул Дан, — а вам не кажется?..
— Кажется, — сказал Маран. — Конечно, это почерк глеллов. Невероятно, чтобы это сделали не они.
— Вы об Эдуре? — спросил Патрик. — Да, вполне логично. Правда, интервал во времени великоват, но сама работа похожа. Даже сбои аналогичные, время от времени выскакивает старый ген. Правда, на Эдуре вроде получилось лучше. Я имею в виду не тамошний образ жизни, а то, что задуманное удалось более или менее полноценно осуществить.
— Наверно, та задача была проще. Не в биологическом смысле, об этом я судить не берусь, но в психологическом. Во всяком случае, избавляться от людей со старыми генами не пришлось, война и так практически стерилизовала планету. А оставшиеся в живых договорились. Предоставили для эксперимента собственные клетки и воздержались от рождения неизмененных детей. — Маран помолчал и, как делал всегда, завершая свой анализ, добавил: — Конечно, все может обстоять и совершенно иначе. Но на сей раз у нас есть шанс проверить свои рассуждения. Правда, палевиане наверняка стерли память своих компьютеров не только там, где мы уже были, в других их городах, скорее всего, такая же картина, однако у нас и без того есть целая планета бездействующей, но дееспособной электроники с сохранной, надо надеяться, информацией. Ладно, хватит валяться. Подъем! А то опоздаем на встречу с Кнеуфи, получится некрасиво.
Встречу Кнеуфи назначил почему-то не в своем рабочем кабинете, а дома. Хотя кто сказал, что у него вообще есть рабочий кабинет? Из-за всей этой возни с водой… теперь Дан мог упоминать об этой чертовой жидкости в столь легком тоне, стоило ему как следует напиться, и он тут же забыл о хрустальном графине, серебряном кувшине и прочих поэтических образах, человек — существо неблагодарное… и однако из-за возни с водой он не имел никакого понятия о том, как и где на Глелле работают.
«Термос» Кнеуфи был чуть побольше того, в котором расположились они сами, и все члены его дейула оказались дома. Они сидели по двое, по трое, тихо беседовали, вставали, прохаживались, пересаживались, меняли собеседников, так что у Дана, по крайней мере, вначале, возникло ощущение, что он находится на приеме у какого-нибудь посла, сходство стало особенно заметным, когда принесли поднос со стаканами. В стаканах, правда, оказалась чистейшая вода, напиток, который еще не перестал быть для Дана желанным, однако хозяева пили ее в не совсем натуральном виде, там же на подносе стояла плоская вазочка с прозрачными, похожими на стеклянные, разноцветными горошинами, почти все выбирали какую-нибудь, бросали в стакан, и вода незамедлительно обретала аналогичный оттенок. Наверно, они придавали воде вкус, какой, было непонятно, но Дан решил рискнуть. Он уже подцепил ложечкой синий шарик, когда Маран придвинулся к нему и шепнул:
— Сине-фиолетовых не бери, там добавки.
— Какие добавки?
— Биологического действия. Успокаивающие, возбуждающие, опьяняющие и тому подобное.
Дан бросил в стакан красную горошину. Вкус был ни на что не похож, вяжущий, острый и сладкий одновременно. Но довольно приятный. Он сел в кресло и стал, потягивая напиток, исподтишка изучать глеллов. Теперь уже ему не казалось, что он находится на посольском приеме, у художников или актеров еще куда не шло… Наверно, привыкнув к гостям, хозяева стали вести себя более естественно, садились теснее, обнимались, поглаживали друг друга весьма интимно, обменивались поцелуями, и Дан с величайшим изумлением понял, что это его не смущает, как смущало бы в любой не самой сдержанной компании на Земле. Женщины были не менее худые и высокие, чем мужчины, но отнюдь не такие непривлекательные, как палевианки. Со впалыми щеками и большими темными глазами, чувственными ртами и нервными, немного ломаными движениями тонких рук, они могли даже волновать, несмотря на непривычную форму грудной клетки и самой груди, правда, не очень заметную под широкими блузами без рукавов, да даже невзирая на узкие кисти с тремя широко расставленными пальцами, которые уже ничего не прикрывало, наоборот, они все время как бы пребывали в поле зрения, жестикуляция глеллов казалась немного преувеличенной в принципе, а у женщин особенно. Он поймал себя на том, что одна из них, с черными, стриженными настолько коротко, что они прилегали к голове, обрисовывая продолговатый череп, волосами, вызывает у него самое настоящее желание, смутился и тут же услышал голос наклонившегося к его уху Патрика:
— А эти худышки довольно-таки сексапильны, не правда ли? Ей-богу, жалко, что мы несовместимы.
Выходит, не только на него эти странные создания произвели впечатление? Дан покосился на Санту, тот стоял со стаканом неподалеку и тоже глазел на женщин. Один лишь Маран, усевшийся рядом с Кнеуфи у стола, не обращал никакого внимания на окружающее, а рассматривал нечто, лежавшее перед ним на прозрачной, сияющей, как алмаз, столешнице. Дан наконец вспомнил, что они явились сюда не ради того, чтобы любоваться прекрасным полом, тоже прошел к столу и остановился за спиной Марана. На столе лежали большие тетради из светло-серой ткани, верхняя была открыта на первой странице, исписанной крупным почерком — если это можно назвать почерком, кто-то неумело, но, видимо, очень старательно, выводил печатные буквы. Слова расползались, строки были неровные, разной длины… Дан сразу понял, что много из этих тетрадей почерпнуть не удастся.
— Я не могу вам их отдать, — сказал Кнеуфи извиняющимся тоном, — но если я тебя правильно понял, у вас есть средство все это скопировать… — Наверно, ему показалось, что он обидел гостей недоверием, и он торопливо добавил: — Видите ли, так принято, еще тогда, когда начали делать записи, решили, что они не должны покидать дом градоначальника. Это ведь единственное, что у нас осталось от прошлого. Конечно, если вам очень нужно…
— Мы сделаем копии, — ответил Маран сразу. — Мы вовсе не хотим, чтобы вы нарушали из-за нас свои обычаи. Дан, будь другом, сними все это. Прямо сейчас, не отходя от стола.
Он пододвинул всю кипу, впрочем, не слишком большую, к Дану, и тот, довольный, что его отвлекли от бесплодного созерцания женских прелестей, немедленно принялся за дело, не забывая при этом прислушиваться к разговору.
— Что вы думаете делать дальше? — спросил Маран. — Вы или ты, извини, я еще не понял, как у вас принимаются решения.
— Если надо что-то решить, я предлагаю варианты, какие есть, совету. Со своими рекомендациями. Совет может согласиться со мной и утвердить то, что рекомендую я, а может предпочесть другой вариант. Смотря как распределятся голоса членов совета.
— А сколько их? — спросил Маран.
— Девять.
— Их выбирают?
— Не только их. Градоначальника тоже. Раз в год мы все сходимся и выбираем девять человек в совет и еще одного отдельно.
— Сходитесь на площади?
— Тебе уже кто-то рассказал?
— Нет. Просто… Мы ведь нашли вас или большинство из вас на площади. Мы подумали, что вы из последних сил добирались туда, чтобы умереть именно там. Это так?
— Так, — сказал Кнеуфи. — Если ты откроешь первую из этих тетрадей, — он мягко прикоснулся к той, которую Дан, перелистав перед камерой, отложил в сторону, — на первой же странице ты встретишь такую фразу: «мы начались на площади и на площади нам должно принять свой конец». Там есть и объяснение. Наши города теперь совсем не похожи на те, что были когда-то, они много раз перестраивались, и от древних домов не осталось и следа. Но площади были всегда. Глеллы никогда не любили одиночества, и ту часть дня, когда не надо было работать, проводили вместе. На площадях. Там они знакомились, общались между собой, советовались, обсуждали всякие дела, устраивали представления, читали стихи, пели, любовались звездами и еще многое другое. К тому же с очень давних времен, с самого начала истории раз в год, а может, не год, а два или пять, но регулярно, жители города приходили на площадь и выбирали тех, кто должен был городом править. Таково, по крайней мере, предание.
— И так было всегда?
— Нет. Когда число жителей умножилось, выбирать правителей стали иначе. Как именно, не знаю. Но когда нас осталось мало, мы снова вернулись на площадь. Два или три века назад.
— А кто правил миром?
— Миром? А зачем им править?
— Ты хочешь сказать, что города существовали сами по себе?
— Не совсем. Когда городов было много, а жителей в них больше, советы состояли не из девяти человек, а, скажем из девяти по девять. Среди них были и специально избранные представители для связи с другими городами. Они время от времени собирались вместе и договоривались, как сделать, чтобы все были довольны.
— И никогда не было иначе? — спросил Маран.
— Никогда. Наверно. Правда, в одной из тетрадей описана история, которая произошла не так давно… то есть не в очень глубокой древности, но не вчера, конечно. Тогда уже было понятно, что Глелла клонится к закату. И кто-то высказал мысль, что миром следует править. Правда, это очень невнятно написано, трудно понять, кто и как должен был осуществлять правление, но один из городов сделали главным…
— Это, случайно, не тот город, где на площади стоят высокие башни?
— Тот, — сказал Кнеуфи удивленно. — Я там не был и даже не знаю, где это, я только читал…
— Это не так далеко… Да ведь мы с тобой туда летали! В первый день, когда расшифровывали язык. Эти башни видны даже с окраины, ты должен был их заметить.
— Наверно, я не понял, — сказал Кнеуфи смущенно. — У нас ведь нет таких сооружений. Как они выглядят?
— Узкие, очень узкие в основании. И высокие, раз в девять выше того, где мы находимся. Ну представь себе, что получится, если на этот дом поставить еще один, и еще, и еще.
— И они не падают?
Маран улыбнулся.
— Нет, Кнеуфи. И еще у них прозрачная крыша.
— Так и должно быть, — заметил Кнеуфи. — Ведь с них виден весь мир.
— Ну за весь не поручусь…
— Так написано в тетрадях.
— Я думаю, это символически… И чем же кончилась попытка управлять миром?
— Не знаю. Наверно, ничем. Тут не сказано.
— А когда именно это было? Случайно, не тогда, когда создали «белых»?
— Все возможно. В тетрадях почти нет дат.
— Понятно. Ну что ж, вернемся к вопросам более насущным. Что дальше?
— Когда дальше? — спросил Кнеуфи с недоумением.
— Завтра. Не буквально, конечно. Но и долго ждать тоже смысла нет.
— О чем ты?
— О воде.
— Но мы нашли воду.
— Воду мы нашли. Но вода далеко. За ней надо лететь больше часа, — пояснил Маран терпеливо. — На флайере возить ее помногу невозможно. Чтобы обеспечить самые минимальные потребности города, надо целый день гонять все четыре машины туда-обратно. Да и в этом случае запустить те пищевые производства, которые вы были вынуждены остановить из-за нехватки воды, не удастся, вам придется сидеть на концентратах.
— Да. Нас ожидают большие трудности.
— Это все, что ты можешь сказать? — Маран вздохнул. Кнеуфи смотрел на него выжидательно, и он произнес медленно, почти по складам: — Вам. Надо. Переселиться. Туда, где есть вода.
— Как это?
— Очень просто. Нет, не обязательно в то место, где мы ее обнаружили. Я понимаю, что вы не хотели бы жить в городе «белых». Но я уверен, что вода есть где-то еще. Вернется наш корабль со специалистами и оборудованием, и мы найдем для вас воду. Но под вашей Глеллой ее наверняка больше нет. В любом случае, вам придется переехать.
— Это невозможно, — сказал Кнеуфи то ли испуганно, то ли возмущенно.
— Почему? Какая, в сущности, разница? Во всех городах есть дома, где вы можете поселиться, если вы боитесь, что вам не удастся пустить заводы, мы возьмем это на себя.
— Дело не в заводах.
— В чем же?
Кнеуфи подумал.
— Если вы пойдете со мной, я покажу, — сказал он наконец.
— Дан, у тебя все? — спросил Маран.
— Все, — отозвался Дан, складывая тетради в аккуратную стопку.
— Пошли.
Добирались довольно долго, сначала спустились через ближний вход… он оказался всего в полусотне метров от дома Кнеуфи… под землю, потом ехали на самой быстрой из работавших дорожек добрых пятнадцать минут… Дан стал думать о том, что не все так просто, как говорил Маран, заводами дело не кончится, эти, например, дорожки… впрочем, дорожки, наверно, запустить несложно, но неизвестно, от какого источника транспортная система, да и все прочее, питается. Энергетика их, скорее всего, должна быть термоядерной, но какого именно уровня они достигли в этой области, так с лету не скажешь, и вполне вероятно, что землянам нелегко будет в ней разобраться… Если вообще удастся, они могли уйти настолько далеко вперед, что… Его вдруг ошеломила мысль, что все те чудеса, за которыми их пару лет назад отправили на Палевую, на самом деле находятся здесь, на Глелле, ведь палевиане всего лишь эксплуатировали технологии, авторы которых покоились в этой сухой, неспособной плодоносить земле, они только увезли с собой то, что создали глеллы, и даже увезли не все, головидения, например, на Палевой не было, как, возможно, и многого другого. Интересно, почему? Неужели глеллы скрыли от будущих палевиан какие-то из своих достижений? Нет, вряд ли, скорее, что-то было утрачено на самой Глелле — утрачено в интеллектуальном смысле, контролируемое машинами производство еще функционировало, но воспроизвести его на новом месте превратившиеся в потребителей поколения, наверно, уже не умели, и палевиане тоже оказались не в состоянии воссоздать утерянные плоды созидания глелльского гения. Однако вполне вероятно, что Маран прав, в памяти компьютеров все или многое сохранилось, и если удастся найти с глеллами общий язык…
Кнеуфи перешел на более медленную дорожку, потом следующую, и через минуту разведчики уже стояли рядом с ним перед воротами. Еще одними воротами в однообразной их веренице. Наверно, он собирается показать производство, перенос которого по какой-либо причине невозможен, подумал Дан. А что если это и есть энергостанция?
Кнеуфи произнес глелльское слово, а скорее, фразу… приветствие, здесь имели обыкновение «здороваться» с дверями, когда Дан услышал выражение, каким пользовались аборигены на входах, оно его весьма позабавило, только позднее он осознал, что подобный способ «общения» тоже один из элементов местной культуры… «Живите долго», — сказал Кнеуфи, и створки разъехались в стороны. Это была не энергостанция. Стены огромного зала, длинного, как станция земного метро, но куда более широкого, были увешаны картинами, тысячами картин, и по всему немалому пространству помещения рядами стояли скульптуры.
— Здесь собрано лучшее из того, что создал наш народ за время своего долгого пути, — сказал Кнеуфи с нескрываемой гордостью.
— Немало, — кивнул Патрик одобрительно.
— Таких залов у нас… — Кнеуфи назвал цифру, Дан перевел ее на интер, не поверил себе и переспросил стоявшего рядом Патрика, нет, он не ошибся, триста шестьдесят восемь… Триста шестьдесят восемь!
— Можно посмотреть? — нарушил общее молчание Маран.
— Конечно. Сколько угодно. Я подожду, — Кнеуфи указал на зал широким приглашающим жестом, а сам прошел к ближайшему из кресел, множество которых стояло вразброску по всему залу, и сел.
Дан предпочел для начала картины. В момент, когда дверь открылась, он вспомнил галерею на Палевой, но сделав несколько шагов вдоль висевших в три ряда полотен, понял, насколько неуместным было бы сравнение. Все равно что вывесить под Сикстинским плафоном коллекцию упаковок и оберток и пытаться проводить параллели. Он шел вдоль картин, восхищаясь, удивляясь и постепенно начиная чувствовать себя жалким со своей пресловутой земной культурой. И ведь он не мог даже оценить то, что видел, в полной мере, с точки зрения формы или техники еще более-менее, но содержание было ему недоступно, он не понимал сюжетов, напоминая самому себе забредшего в земную пинакотеку человека, который не имеет никакого понятия о мифологии и библии. А на этих картинах была, наверно, еще и история… Мысль об истории заставила его поискать глазами Марана, тот стоял неподалеку перед большой скульптурой, при беглом взгляде похожей на огромный ком или, скорее, клубок из переплетенных человеческих тел. Дан оставил картины и подошел к нему:
— Жалко, что он не показал нам галерею раньше. Ты мог бы написать шефу, чтобы он прислал сюда Наи. Тут ведь сущий рай для арт-историка. Особенно, если он намерен заниматься внеземными цивилизациями.
— Наи? — спросил Маран рассеянно. — Сюда?
— А почему нет? Ты ведь сам утверждал, что планета безопасна.
— Одна опасность тут все же есть, — заметил Маран с легкой усмешкой.
— Какая?
— Кнеуфи может напроситься на ответное приглашение.
— Ну уж! Зачем это ему? Что у него, других занятий нет?
— Вглядись в скульптуру, — сказал Маран вместо ответа.
Дан повернул голову. Сплетение человеческих тел, на которое он рассеянно посмотрел на ходу, было, несомненно… Он медленно обошел изваяние кругом.
— А теперь взгляни на ту и на ту… Собственно, и с картинами то же самое.
Дан подумал. Действительно, из каждых трех-четырех картин одна была эротической. Скульптуры и того хлеще. Каждая вторая, наверно.
— Что занимает людей? Что занимало их всегда? — сказал Маран. — Война и любовь.
— И странствия, — добавил Дан, вспомнив старую книжку о вечных сюжетах.
— И странствия, — согласился Маран. — Вперемешку с любовью и войной, правда. Теперь вычти войну.
Нда! Дан помолчал, потом заметил:
— Если даже ее вычесть, из Земли Глеллы никак не выйдет. Получится Эдура. Между нами есть какая-то разница. Недаром модель, которую глеллы предложили эдуритам, не сработала.
— Глеллы никому никаких моделей не предлагали, — покачал головой Маран, — а просто оказали техническую помощь обезумевшим людям, которые только что видели гибель мира и в состоянии аффекта, как выражаются земные адвокаты, готовы были на что угодно. Несчастные, они хотели обезопасить себя от повторных падений, а в результате лишили и взлетов. Впрочем, об этом они не подозревали. Как и глеллы. Ведь конкуренция созданного ими гена с геном гениальности и последовавшее за этим неминуемое выдавливание одаренных людей из общества всего лишь побочный результат. Страшное дело. Тысячелетия истории коту под хвост… Не знаю, поняли ли глеллы, что они натворили. Может, и да, поскольку ушли с Эдуры… А может, и нет, поскольку попробовали переделать и самих себя. Правда, это было через несколько тысячелетий, они, наверно, забыли… Если когда-то человечество погибнет, Дан, вполне вероятно, что это будет побочным результатом какого-нибудь воображаемого действия во благо… Что касается Глеллы и Эдуры, иными словами, глеллов и нас, тут ты, пожалуй, прав. Из Земли Глелла не получится.
— И дело ведь не в том, что мы воинственны, а они нет. Попробуй обратную операцию: прибавь войну. К здешней культуре. Возникнут новые сюжеты, но эротика ведь не исчезнет, она будет просто перемежаться иными вещами не через один, а допустим, три или четыре.
— Это уже от установок. Мы считаем эту сферу интимной, они нет. И откровенно говоря, Дан, я уже перестал понимать, кто из нас прав. Я тебя шокирую?
— Немного, — пробормотал Дан.
— Послушай, я сам удивляюсь собственной реакции. Когда я попал на Землю в первый раз, меня буквально передергивало от открытости сексуального поведения землян. Правда, со временем я привык, но… Мне это не нравится. Как ни крути, а не нравится. Я думал, что это из-за бакнианских традиций, в которых я как-никак воспитан. Но тут… Меня совершенно не раздражают их взаимные ласки, наоборот, я начинаю… благодушествовать. А ты?
Дан думал над ответом недолго, ведь недавно он и сам удивлялся тому же.
— Представь себе, я тоже, — сказал он. — Ну не странно ли?
Маран пожал плечами.
— Странно или нет, но это факт.
— Ну и что?
— Обычно, наткнувшись на факт, я стараюсь найти ему объяснение.
— Да я, в общем, тоже. Правда, мне это удается хуже…
— Ладно, не скромничай! И что же ты думаешь на сей счет?
— Видишь ли, не знаю, как это было в античные времена, но христианский мир, к которому я по рождению и воспитанию принадлежу… я имею в виду не саму религию…
— Понимаю.
— Христианский мир в течение почти двух тысяч лет подвергался беспримерному давлению в этом отношении. Впрочем, это ты знаешь не хуже меня. И хотя в итоге старые нормы стали пересматриваться, и последние полтораста лет мы привыкли воображать себя совершенно свободными от былых пут, я думаю, что где-то в самой глубине души… души, подсознания, если выражаться более современно, или и вовсе в генах… мы, не отдавая себе в том отчета, до сих пор сохраняем часть старых представлений об интимном, как о недозволенном, постыдном. Те, кто выносит подобные вещи на люди, ведут себя так не потому, что это естественно, а бросая вызов кому-то или чему-то. А когда человек сам расценивает свое поведение как эпатаж или, во всяком случае, как выходящее за рамки нормы, это чувствуется, это порождает неловкость и у него самого, и у окружающих…
— Допустим, все так, — возразил Маран, — но при чем тут я? И вообще мы. У нас само действие всегда поощрялось. И Установление даже на пике своего влияния отрицать существенность этой стороны жизни не пыталось. Старалось создать какие-то рамки, да, но не раздавить. В любом случае, традиция поощрения древнее и глубже. Но она же культивировала внешнюю сдержанность. Закрытость.
— Может, просто потому, что у нас это мало эстетично? Как бы прекрасны не были чувства, которые ты испытываешь, действие, их порождающее, довольно-таки неприглядно.
— Процесс еды тоже не самый привлекательный, но его же не прячут.
— Но пытаются эстетизировать, — возразил Дан. — Послушай, а может, глеллы взялись эстетизировать и тот, другой процесс? И дошли до того, что перестали родиться дети?
— Интересная гипотеза, — Маран вздохнул. — Придется обсудить ее с Кнеуфи.
— Без меня, — сказал Дан быстро.
— Естественно. Черную работу ты, как всегда, оставляешь мне.
Дан смутился.
— Давай вдвоем, — предложил он. — Только не сейчас.
— Да нет. На такие темы лучше разговаривать один на один. И чем быстрее с этим разобраться, тем лучше.
Маран пошел прямо к Кнеуфи, а Дан остался стоять перед скульптурой, только подвинулся немного по дуге, чтобы краем глаза видеть обоих. Смотреть, впрочем, было не на что, лица собеседников оставались непроницаемыми, и Дан перестал за ними следить, вернулся мыслями к скульптуре, к картинам, к галерее, в которой они находились, стал думать о том, какого совершенства, оказывается, можно достигнуть в живописи и ваянии, а потом все утратить, растерять, погубить… Черт возьми! А кстати, кто сказал, что глеллы преуспели только в изобразительном искусстве? Кто знает, какие они писали книги? При той утонченности восприятия, на которую они способны… Он вспомнил благоговейное выражение на лицах Кнеуфи и его спутников, появившееся при первых звуках музыки… А что если из памяти компьютеров удастся извлечь не только научные труды, но и романы, и симфонии?.. Потом он подумал, что неизвестно, будут ли эти романы понятны землянам… нет, речь не о понимании, а о чем-то другом, об эмоциональной реакции, быть может… Здешние картины возбуждали в нем безмерное удивление, восхищение подобным совершенством, но живопись того же Вениты была ближе его сердцу…
Вернулся Маран.
— Нет, Дан, — сказал он. — Кнеуфи утверждает, что никаких физиологических проблем у них нет. Все происходит так же, как раньше и всегда, ничего не изменилось. И вообще с медицинской точки зрения они все здоровы, и никаких препятствий…
— Но детей-то почти не родится!
— Возможно, дело в психологии? Боюсь, что придется привлечь массу специалистов, чтобы в этом разобраться, всяких медиков и биологов… Ладно, пойду посмотрю картины.
Он был уже на расстоянии в шагов десять, когда Дан окликнул его громким шепотом:
— Маран! А у них рожают детей? Или как на Палевой?
— Рожают.
— Женщины?
— Да.
Он пошел дальше, а Дан вспомнил старый тезис, согласно которому человек ищет иные разумные существа, дабы в зеркале чужой цивилизации рассмотреть себя самого. Что интересно, тезис этот, рожденный на свет чуть ли не два века назад, постоянно был на вооружении как сторонников космических полетов, так и изоляционистов, если первые считали его веским аргументом для выделения ассигнований на исследования в области космонавтики, то вторые требовали прекратить разбазаривание средств налогоплательщиков, поскольку бессмысленно летать в космос за тем, что находится на Земле… Он медленно пошел вдоль скульптур, натолкнулся на незнакомого глелла и только теперь обратил внимание, что зал не пуст, по нему бродят несколько аборигенов. Это что-то означало, но что?
Смотреть дальше смысла не имело, это надо было делать в спокойной обстановке, долго и вдумчиво, хорошо бы с гидом, и Дан решил отложить дальнейшее знакомство с глелльским искусством на более удобный момент.
К Кнеуфи он подошел вместе с взволнованным Патриком, точнее, Патрик догнал его, обогнал и заговорил еще издали.
— Кнеуфи! — выпалил он. — На одной из картин я видел цветущие деревья, чего в натуре и следа нет. Ты можешь сказать, они когда-либо цвели здесь, или изображено какое-то другое место?
— Наверно, ты говоришь о Новой Глелле, — ответил Кнеуфи без признаков удивления или непонимания. — В свое время наш народ расселился по нескольким планетам. Самая ближняя и была Новая Глелла, связь с ней поддерживалась еще совсем недавно, у них сохранилось звездоплавание, и ее жители появлялись на родине нередко, в последний раз всего семь или восемь веков назад. Об этом есть запись в одной из тетрадей.
— А какого вида цветы? — спросил Дан Патрика.
— На деревьях? Голубые. И большие. Как у магнолий.
— Покажи, — попросил Дан.
— Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему мы привязаны к этому месту? — спросил Кнеуфи, когда Маран, последним прекратив осмотр, вернулся к входу, возле которого уже собрались остальные, и сел рядом с глеллом. — Эти сокровища собирали по всей Глелле несколько поколений. Чтобы перевезти их в другое место и создать галереи заново, нам понадобилась бы целая жизнь. Но тратить эту жизнь на подобные цели нет смысла, ибо на нас кончается история.
— У вас есть дети, — возразил Маран.
— Тридцать восемь. Три-четыре дейула. А из их потомков, наверно, не составится и одного.
Маран промолчал, и Кнеуфи продолжил, сумрачно глядя на разведчиков:
— Эти картины последнее, что у нас осталось. Если мы откажемся и от них, мы перестанем быть людьми. Превратимся в животных.
Дан вытаращил глаза, животных они на Глелле не видели, и на Палевой, хотя на необитаемых островах водились мелкие зверьки, однако на материке не было ни одного, но составляя еще палевианский словарь, компьютер включил в лексикон соответствующее понятие, каким-то образом раскопав его в диалоге с Миут. Кнеуфи заметил его замешательство и чуть улыбнулся.
— Непонятное слово? Это мифические существа, которые не умеют думать и чувствовать, некий символ, в сущности, просто оборот речи… — Он повернулся к Марану. — Ты спрашивал меня недавно… Я решил, что предложить совету. Мы попросим вас помочь нам дожить свой век и умереть без мучений. Это недолго. Одно поколение или два. Мы не причиним вам особых хлопот, нам, в сущности, нужна только вода. А в благодарность мы оставим вам Глеллу со всем, что на ней есть. Это, поверь мне, немало.
Дана охватило странное чувство. Совсем недавно он думал о высотах, каких должны были, без сомнения, достигнуть наука и техника этой древней цивилизации, и только что с изумлением смотрел на то, чего добились ее художники. Но мысль о том, что все это можно получить в наследство, была отталкивающей, никакой радости, наоборот, ужас, даже паника. Наверно, нечто подобное испытывают дети у смертного одра родителей. Он покосился на Марана. Хотя в речи Кнеуфи не содержалось прямого вопроса, но Дан ожидал, что Маран ответит. Однако Маран вместо того спросил:
— А сейчас кто-нибудь пишет картины? Или… Ну пусть не высекает из камня, но, допустим, лепит из глины?
— Нет, конечно, — сказал Кнеуфи. — Мы утратили и эти знания и навыки.
— Но руки-то у вас на месте, — сказал Маран неожиданно резко. — Вы умеете делать краски, ведь напиткам или одежде придается цвет. А глину я видел в десяти шагах от твоего дома. Сухую, правда, но ведь у вас была вода.
— Ты не знаешь, о чем говоришь, — вздохнул Кнеуфи.
Маран смотрел на него хмуро, но молча, и он уже прямо спросил:
— Так ты заступишься за нас перед своими? Добьешься, чтоб они позаботились о нас?
— Ты не о том меня просишь, Кнеуфи! — сказал Маран еще более резко, даже с гневом. — Я многим в своей жизни занимался, но работу гробовщика не делал и не буду! Я не для того вас спасал там, на площади! — Он посмотрел в тоскующие глаза Кнеуфи и смерил тон. — Я понимаю, ты перенес тяжелый удар. Наверно, ты любил Лаун больше других своих лейу и не можешь оправиться от этой потери. Но негоже тому, кого люди выбрали своим главой, пусть всего на год, свое личное горе превращать в камень, который придавит целый народ. Я предложу другое. И не совету, а всем глеллам. Я прошу тебя собрать их завтра же.
— Ты хочешь говорить с глеллами? — спросил Кнеуфи с удивлением. — Сам?
— Да. Не волнуйся, мне не впервой выступать на площадях.
Собрание выглядело необычно. На площади не было ничего, похожего на трибуну, вообще никаких возвышений. Кроме, разве что, собственного роста ораторов, ибо все присутствовавшие на собрании жители города или просто все, поскольку от встречи никто не уклонился, сидели прямо на пластиковом покрытии концентрическими кругами, оставив пустым лишь небольшой пятачок в центре. Если, говоря о выступлениях на площадях, Маран имел в виду ступени дворца Расти, он ошибся, на такой площади ему говорить не приходилось. Впрочем, необычность «трибуны» его не смутила. Совершенно спокойно он стоял рядом с Кнеуфи, который, подождав, пока все рассядутся, и наступит тишина, сказал своим негромким грустным голосом — усилитель, маленький черный шарик на цепочке, висел у него на шее:
— Я просил всех прийти сегодня сюда, потому что человек, лицо которого многие видели над собой, пробуждаясь от едва не настигшей их смерти, пожелал говорить с вами, глеллы. Выслушайте его.
Он указал на Марана и сам, чуть отойдя, сел в первом ряду, как и прочие, прямо на серое пластиковое покрытие. Дан поежился. Он волновался больше Марана, во всяком случае, если судить по внешнему виду. Тот стоял неподвижно, засунув, как всегда, руки в карманы, и переводил взгляд с одного лица на другое, словно только теперь подыскивая слова. Но потом заговорил, и Дан понял, что это не импровизация, конечно, Маран обдумал то, что собирался сказать, и, скорее всего, ночью, поскольку весь вечер они читали тетради Кнеуфи.
— Глеллы! — сказал Маран тоже негромко, но усилитель висел на шее и у него, и было отчетливо слышно каждое слово. — Возможно, я был дерзок и самонадеян, прося вас выслушать меня, представителя цивилизации, по сравнению с вашей пребывающей еще в младенчестве, но слишком велик вес каждого слова, вершится или завершается история, и промолчать я не мог.
Этот город вы избрали себе могилой. Не вы конкретно, но ваши отцы, деды, то есть глеллы в целом. Только родившись, вы уже знали, что вы умираете. Не каждый из вас в отдельности, не Кнеуфи, не Лируе, не Айсеу или Теуф, но глеллы в целом. И это знание медленно убивает вас. Вас убивает будущее, которого нет. В могиле жить невозможно. Нельзя творить, познавать, производить на свет детей. Нет сил бороться. И большинство из вас сложило руки в ожидании конца. И когда конец пришел, вы приползли сюда умирать, как вам было завещано теми, кто первым понял, что выхода нет. Но это ложь. Ложь! Оказалось, что вы способны бороться за жизнь. Многие из вас все эти дни вместе с нами искали и нашли воду, водили аппараты, которые стояли в ангаре чуть ли не век, среди вас есть молодые люди, сумевшие вновь освоить компьютеры. А если разумное существо сражается за жизнь, значит, у него есть будущее. Однако, чтобы жить дальше, вы должны жить иначе. Но здесь это невозможно. Вам надо уйти отсюда и начать все сначала в ином месте. И запомните, вы не одни. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам. Однако мы не будем работать вместо вас, якобы слабых и немощных. Мы будем работать вместе с вами. Сам я даю слово, что не покину вашу планету, пока не найдется город, обеспеченный водой, пока не будут пущены заводы, перевезены картины и скульптуры, пока вы не превратитесь из умирающих в выздоравливающих. Вот мои предложения. Я прошу вас обсудить их.
Глеллы зашептались.
— Ну и работенка предстоит, — сказал Патрик Дану, но лицо у него было довольное.
— Погоди еще. Может, они не согласятся, — возразил Дан.
Горожане тихо переговаривались, но никто не вставал, не брал слова. Наконец кто-то из рядов спросил:
— Ты сказал, что останешься здесь. Хочешь помочь нам. Но почему?
— Я полюбил ваш народ, — ответил Маран просто. — И не только я, мы все.
Он продолжал стоять в центре круга, ожидая, наверно, других вопросов, может быть, речей, голосования, неизвестно, как тут голосовали, открыто, тайно, бог весть, им не пришло в голову выяснить у Кнеуфи подробности процедуры, и теперь Дан, волнуясь, пытался их угадать, во всяком случае, нетерпеливо ждал, когда же Кнеуфи поведет собрание дальше. Но Кнеуфи не пошевелился, вместо того встал незнакомый глелл в одном из средних рядов, Дан приготовился слушать, но глелл ничего не сказал, просто остался стоять. За ним стали подниматься другие, сначала те, кто помоложе, потом и прочие. Никто не произносил ни слова, все стояли и молчали, и Дан подумал, что, видимо, так здесь и голосуют, но тут появились двое молодых парней с чем-то вроде копилок. Они шли по рядам, и те, кто поднялся на ноги, бросали в прорезь маленькие пластиковые квадратики, предварительно сжав их меж двух пальцев, наверно, оставляя след своего биополя или просто отпечаток. Парни с копилками были еще на половине, когда стало ясно, что подсчеты не понадобятся. На площади не осталось ни одного сидящего. Те, кто два века привыкал к мысли о близком конце, решились начать сначала. Глеллы хотели жить.
Гоар Маркосян-Каспер родилась и выросла в Ереване, закончила медицинский институт, защитила кандидатскую диссертацию, немало лет работала врачом, потом переключилась на литературу, пишет по-русски.
Научной фантастикой увлеклась еще в школьные годы, потом стала писать и сама, публиковалась в армянской и, после того, как переехала в Таллин, в эстонской периодике. Автор семи книг в жанре фантастики, романа «Евангелие от Марка. Версия вторая» (Таллин, 2007) и эпопеи, состоящей из шести романов, «Четвертая Беты» (Таллин, 2008), «Ищи горы» (2009), «Забудь о прошлом» (2010), «Земное счастье» (2011), «Все зависит от тебя» (2012) и «Вторая Гаммы» (2013).
Кроме того, соавтор переводов на эстонский язык романов братьев Стругацких «Гадкие лебеди» (Таллин, 1997) и «Обитаемый остров» (1999). К «Гадким лебедям» написала послесловие.
Пользуется фантастическим элементом также и в своей «обычной» прозе, автор ряда повестей и рассказов, написанных в жанре «магического реализма».