Жестокий ветер бушевал в тот день, когда Ярви узнал, что он король. Или, по крайней мере, наполовину король.

Гетландцы называли этот ветер ищущим, поскольку он отыскивал любую щель и замочную скважину, завывая и пронося смертный холод Матери Моря в каждый дом, как бы сильно ни горели огни в очагах, как бы тесно ни прижимались люди друг к другу.

Ветер набрасывался на ставни узких окон покоев Матери Гандринг и стучал даже обитой железом дверью. Он насмехался над языками пламени в очаге, а те рассерженно плевались и трещали, отбрасывая когтистые тени от подвешенных засушенных растений и роняя мерцающий свет на корень, который Мать Гандринг держала в своих шишковатых пальцах.

— А этот?

На вид он не сильно отличался от комка земли, но Ярви знал, что это такое.

— Корень черноязык.

— И зачем он может понадобиться министру, мой принц?

— Министр надеется, что он ему не понадобится. Отвар из этого корня на вкус и цвет не отличается от воды, но это самый смертельный яд.

Мать Гандринг отбросила корень.

— Иногда министры должны использовать темные вещи.

— Министры должны искать меньшее зло, — сказал Ярви.

— И выбирать большее благо. Пять из пяти. — Мать Гандринг одобрительно кивнула, и Ярви преисполнился гордостью. Одобрение министра Гетланда не просто заслужить. — А во время испытания загадки будут проще.

— Испытание. — Ярви нервно потер скрюченную ладонь своей больной руки большим пальцем здоровой.

— Ты пройдешь.

— Вы не знаете наверняка.

— Министр всегда сомневается…

— Но всегда выглядит уверенно, — закончил он за нее.

— Вот видишь? Я-то тебя знаю. — Это была правда. Никто не знал Ярви лучше, включая и его семью. Особенно семью. — У меня никогда не было ученика способнее. Ты пройдешь с первого раза.

— И уже не буду принцем Ярви. — От этой мысли он почувствовал лишь облегчение. — У меня не будет ни семьи, ни титула.

— Будешь Братом Ярви, и твоей семьей станет Министерство. — Мать Гандринг улыбнулась, и свет очага осветил морщинки вокруг ее глаз. — Твоими титулами будут растения, книги и тихие слова. Ты будешь помнить, советовать, лечить и говорить правду, знать тайные средства и на всех языках сглаживать путь Отцу Миру. Как пыталась я. Нет более благородной работы, какой бы вздор ни несли накачанные мышцами болваны на тренировочной площадке.

— Трудно игнорировать накачанных мышцами болванов, когда ты сам с ними на тренировочной площадке.

— Хм. — Она плюнула в огонь. — Когда пройдешь испытание, тебе нужно будет ходить туда, лишь чтобы позаботиться о проломленной голове, если представление пойдет слишком жестко. Однажды ты примешь мой посох. — Она кивнула в сторону прислоненной к стене тонкой длинной полоски эльфийского металла, испещренного бороздками. — Однажды ты сядешь около Черного Стула и станешь Отцом Ярви.

— Отец Ярви. — Он поежился на своем стуле от этой мысли. — Во мне мало мудрости. — Он имел в виду, что в нем мало храбрости, но ему не хватало храбрости признать это.

— Мудрости можно научиться, мой принц.

Он поднял левую руку на свет.

— А руки? Этому вы можете научить?

— Возможно у тебя проблемы с рукой, но боги дали тебе более редкие дары.

Он фыркнул.

— Вы имеете в виду мой прекрасный певческий голос?

— Почему бы и нет? И быстрый разум, и сочувствие, и силу. Только ту силу, которая присуща скорее великому министру, чем великому королю. Тебя коснулся Отец Мир, Ярви. Помни всегда: сильных мужчин много, а мудрых мало.

— Вот почему из женщин получаются лучшие министры.

— И чай у них тоже обычно получается лучше. — Гандринг отхлебнула из чашки, что он приносил ей каждое утро, и снова одобрительно кивнула. — Но приготовление чая — еще один из твоих великих талантов.

— В самом деле, геройская работа. Вы будете меньше льстить мне, когда я стану министром?

— Ты получишь столько лести, сколько заслужишь, и пинок под зад все остальное время.

Ярви вздохнул.

— Некоторые вещи не меняются.

— А теперь за историю. — Мать Гандринг достала с полки книгу, и камни на позолоченном корешке блеснули красным и зеленым.

— Сейчас? Я должен встать с Матерью Солнцем, чтобы покормить ваших голубей. Я надеялся перед этим немного поспать…

— Я позволю тебе поспать, когда пройдешь испытание.

— Не позволите.

— Ты прав, не позволю. — Она лизнула палец, перевернула страницы, и древняя бумага захрустела. — Скажи, мой принц, на сколько частей эльфы разбили Бога?

— На четыреста девять. Четыре сотни Малых Богов, шесть Высоких Богов, первые мужчина и женщина и Смерть, которая охраняет Последнюю Дверь. Но разве это не нужнее клирику, нежели министру?

Мать Гандринг цокнула языком.

— Министру нужны все знания, поскольку контролировать можно лишь то, что известно. Назови шестерых Высоких Богов.

— Мать Море и Отец Земля, Мать Солнце и Отец Луна, Мать Война и…

Дверь широко распахнулась, и в комнату ворвался ищущий ветер. Ярви подскочил, и языки пламени подскочили вместе с ним и затанцевали, искаженные в сотнях и сотнях банок и колб на полках. По ступеням, спотыкаясь, поднимался человек, и пучки трав перед ним качались, словно повешенные люди.

Это был дядя Ярви, Одем. Его намокшие от дождя волосы прилипли к лицу, а грудь тяжело вздымалась. Он уставился на Ярви широко раскрытыми глазами и открыл рот, но не произнес ни звука. Не нужен был дар сочувствия, чтобы понять: его гнетут тяжелые вести.

— Что случилось? — хрипло вскрикнул Ярви, и его горло сжалось от страха.

Дядя упал на колени, его руки опустились на грязную солому. Он склонил голову и произнес два слова, медленно и грубо.

— Мой король.

Так Ярви узнал, что его отец и брат мертвы.

Они не выглядели мертвыми.

Лишь очень белыми. Они лежали на холодных плитах в холодной комнате, укрытые саванами до подмышек, и у каждого на груди блестел обнаженный меч. Ярви все ждал, что рот брата искривится во сне, а глаза отца откроются, чтобы взглянуть на него с обычным пренебрежением. Но они не открывались. И уже не откроются.

Смерть отворила им Последнюю Дверь, и оттуда нет возврата.

— Как это произошло? — услышал Ярви голос матери за дверью. Голос был, как всегда, спокойным.

— Предательство, моя королева, — пробормотал дядя Одем.

— Я больше не королева.

— Конечно… Прошу прощения, Лаитлин.

Ярви протянул руку и тихонько дотронулся до плеча отца. Такое холодное. Он раздумывал, когда в последний раз касался отца. Касался ли вообще? Он хорошо помнил, когда в последний раз они перекинулись словами о чем-то важном. Много месяцев назад.

Отец говорил, что мужчина машет косой и топором. Мужчина тянет весло и вяжет узел. А самое главное — мужчина держит щит. Мужчина держит оборону. Мужчина прикрывает напарника. Что за мужчина, который ничего из этого не может?

«Я не просил полруки», — сказал Ярви, со смесью стыда и ярости. Он часто оказывался в бесплодной пустыне между этими чувствами.

«Я не просил полсына».

А теперь король Утрик был мертв, и королевский обруч, поспешно уменьшенный, давил на лоб Ярви. Давил намного сильнее, чем должна давить эта тонкая полоска металла.

— Я спрашивала, как они умерли, — говорила его мать.

— Они отправились говорить о мире с Гром-гил-Гормом.

— С проклятыми ванстерами мира быть не может, — донесся глубокий голос Хурика, который был избранным щитом его матери.

— Им нужно отомстить, — сказала мать.

Дядя попытался успокоить бурю:

— Но сначала, конечно, время горевать. Верховный Король запретил начинать войну, пока…

— Месть! — Ее голос звенел, как бьющееся стекло. — Быстрая, как молния, жаркая, как огонь.

Взгляд Ярви скользнул на труп брата. Когда-то в нем были быстрота и жар. Сильная челюсть, толстая шея, зачатки темной бороды, как у отца. Он был не похож на Ярви, насколько это было возможно. Ярви считал, что брат любил его. Любовью, от которой оставались синяки, и каждое похлопывание оказывалось ударом. Любовью, которой любят того, кто вечно ниже тебя.

— Месть, — прорычал Хурик. — Надо заставить ванстеров заплатить.

— Черт с ними, с ванстерами, — сказала мать. — Надо заставить наших людей служить. Они должны знать, что в их короле есть твердость. Когда они будут счастливы на коленях, пусть хоть Мать Море выйдет из берегов от твоих слез.

Дядя тяжело вздохнул.

— Значит, месть. Но готов ли он, Лаитлин? Он никогда не был воином…

— Он должен сражаться, готов он или нет! — отрезала мать. Люди рядом с Ярви всегда говорили так, словно он был не только калекой, но и глухим. Похоже, его неожиданное возвышение не избавило их от этой привычки. — Готовьтесь к великому набегу.

— Где нападем? — спросил Хурик.

— Важно лишь то, что мы нападем. Оставь нас.

Ярви услышал стук закрывшейся двери и мягкие шаги матери по холодному полу.

— Перестань реветь, — сказала она. Только тогда Ярви понял, что его глаза увлажнились. Он вытер их, шмыгнул и устыдился. Он всегда стыдился.

Она сжала его за плечи.

— Стой прямо, Ярви.

— Извини, — сказал он, пытаясь выпятить грудь так, как делал его брат. Он всегда извинялся.

— Теперь ты король. — Она поправила его пряжку, попыталась пригладить его светлые волосы — коротко остриженные, но вечно всклокоченные — и, наконец, прикоснулась холодными пальцами к его щеке.

— Никогда не извиняйся. Ты должен носить меч твоего отца и возглавить набег против ванстеров.

Ярви сглотнул. Мысль о набеге всегда переполняла его ужасом. А уж возглавить его?

Одем, должно быть, увидел его страх.

— Я буду вашим напарником, мой король, всегда возле вас, и мой щит будет наготове. Какая бы помощь ни понадобилась, я буду рядом.

— Благодарю, — промямлил Ярви. Лишь одна помощь была ему нужна: чтобы его отправили в Скекенхаус для прохождения испытания на звание министра. Чтобы сидеть в тени, а не на всеобщем обозрении. Но теперь эта мечта обратилась в прах. Его мечты, как плохо размешанный известковый раствор, были склонны рассыпаться.

— Ты должен заставить Гром-гил-Горма страдать за это, — сказала мать. — А затем ты должен жениться на своей кузине.

Он мог лишь уставиться в ее железно-серые глаза. Пришлось смотреть немного вверх, поскольку она все еще была выше него.

— Что?!

Мягкое прикосновение превратилось в железную хватку, сдавившую его челюсть.

— Слушай меня, Ярви, и слушай внимательно. Ты король. Возможно это не то, чего мы оба хотели, но это все, что у нас есть. Все надежды сейчас на тебя, и они — на краю пропасти. Тебя не уважают. У тебя мало союзников. Ты должен сплотить нашу семью, женившись на дочери Одема, Исриун, как должен был твой брат. Мы всё обговорили. Это решено.

Дядя Одем поспешил уравновесить лед теплом.

— Ничто не обрадует меня больше, чем стать вашим тестем, мой король, и видеть, как наши семьи навсегда соединятся.

Ярви отметил, что чувства Исриун не брались в расчет. Как и его чувства.

— Но…

Брови матери нахмурились. Глаза прищурились. Он видал героев, которые трепетали под этим взглядом, а Ярви героем не был.

— Я была помолвлена с твоим дядей Утилом. До сих пор среди воинов ходят легенды о его искусстве владения мечом. С твоим дядей Утилом, который должен был стать королем. — Ее голос надломился, как будто слова причиняли боль. — Когда Мать Море поглотила его, и над берегом возвели пустой курган, я на этом самом месте вышла замуж за твоего отца. Я отбросила чувства и исполнила свой долг. То же должен сделать и ты.

Ярви взглянул назад, на красивый труп брата, размышляя, как она может так спокойно планировать, в то время как ее мертвые муж и сын лежат на расстоянии вытянутой руки.

— Ты не оплакиваешь их?

Внезапный спазм перекосил лицо матери, вся ее тщательно выстроенная красота раскололась, губы скривились, глаза закатились, и жилы на шее натянулись. Один ужасный миг Ярви не знал, ударит она его или разразится рыданиями. И еще неизвестно, что напугало бы его больше. Затем она хрипло вздохнула, вернула на место выпавший локон светлых волос, и снова стала собой.

— По крайней мере, один из нас должен быть мужчиной. — Она по-королевски развернулась и величественно покинула комнату.

Ярви сжал кулаки. Точнее — один кулак, и прижал большой палец к искореженному обрубку на другой руке.

— Спасибо за слова одобрения, матушка.

Как всегда, он был зол.

Он услышал, как дядя шагнул ближе и сказал мягким голосом, каким мог бы разговаривать с норовистым жеребенком:

— Ты же знаешь, твоя мать любит тебя.

— Знаю?

— Она должна быть сильной. Ради тебя. Ради страны. Ради твоего отца.

Ярви перевел взгляд с тела отца на лицо дяди. Так похож, и в то же время так не похож.

— Слава богам, что ты здесь, — сказал он. Слова застревали в горле. По крайней мере, один член семьи о нем заботился.

— Мне жаль, Ярви. Правда, жаль. — Одем положил руку на плечо Ярви, в его глазах блеснули слезы. — Но Лаитлин права. Мы должны делать то, что лучше для Гетланда. И должны отбросить чувства.

Ярви тяжело вздохнул.

— Я знаю.

Его чувства отбрасывали с тех пор, как он себя помнил.

— Кеймдал, ты будешь тренироваться с королем.

Ярви пришлось придушить глупый смешок, когда он услышал, как его назвал мастер над оружием. Наверное, четыре десятка молодых воинов, что собрались напротив, тоже подавляли смех. Конечно, им бы пришлось сдерживаться еще сильнее, если б они увидели, как сражается их король. И, несомненно, смех — это последнее, что к тому времени волновало бы Ярви.

Сейчас, конечно, они его подданные. Его слуги. Его люди, поклявшиеся умереть за него. Но теперь они казались ему оравой врагов даже больше, чем в детстве.

Он все еще ощущал себя мальчиком. В большей степени, чем когда-либо.

— Это честь для меня. — Не было похоже, что для Кеймдала это особая честь, когда он вышел на тренировочную площадку, двигаясь в кольчуге так же легко, как девица в платье. Он поднял щит, деревянный тренировочный меч и несколько раз устрашающе со свистом махнул. Он, наверное, был всего на год старше Ярви, но выглядел старше лет на пять: на полголовы выше, намного шире в груди и в плечах, и на его тяжелом подбородке уже росла рыжая щетина.

— Вы готовы, мой король? — прошептал Одем Ярви в ухо.

— Конечно нет, — прошипел Ярви, но выхода не было. Король Гетланда должен быть преданным сыном Матери Войны, каким бы неподходящим он для этого ни был. Нужно было доказать старшим воинам, стоявшим поодаль, что он может быть больше, чем просто однорукая помеха. Он должен был отыскать способ победить. Всегда есть способ, как говорила его мать.

Но он не мог о нем думать, несмотря на несомненные дары быстрого разума, сострадания и прекрасного певческого голоса.

Сегодня тренировочную площадку разметили на берегу. Восемь шагов песка по каждой стороне, и в каждый угол воткнули по копью. Каждый день находили новую площадку — камни, валежник, болота, узкие улочки Торлби, даже реку — поскольку мужчина Гетланда должен быть всегда готов сражаться, где бы он ни находился. Или, в случае Ярви, всегда не готов.

Но вокруг Расшатанного моря битвы чаще всего случались на неровном побережье, так что на берегу они тренировались чаще всего. И Ярви наглотался достаточно песка, вытаскивая длинный корабль на берег. Когда Мать Солнце сядет за холмы, ветераны будут тренироваться по колено в соленой воде. Но сейчас было время отлива, на поверхности оставались только зеркала луж, и влагу нес лишь соленый ветер с изморосью, и пот, текущий с Ярви из-за непривычного веса кольчуги.

Боги, как он ненавидел кольчугу. Как он ненавидел Хуннана, мастера над оружием, который столько лет был его главным мучителем. Какое отвращение он питал к мечам и щитам. Терпеть не мог тренировочную площадку и презирал воинов, для которых она стала домом. И больше всего он ненавидел то недоразумение, которое было у него вместо руки, из-за которого он никогда не станет одним из них.

— Смотрите под ноги, мой король, — пробормотал Одем.

— Ноги не будут моей проблемой, — отрезал Ярви. — По крайней мере, у меня их две.

За три года он почти не трогал меч, проводя все свое время в покоях Матери Гандринг, изучая способы применения растений и наречия дальних стран. Изучая имена Малых Богов, и уделяя особенно пристальное внимание чистописанию. С кислым привкусом во рту Ярви осознал, что пока он изучал, как лечить раны, эти мужчины положили все свои усилия на обучение искусству эти раны наносить.

Одем обнадеживающе хлопнул его по плечу и чуть не сбил с ног.

— Держите щит выше. Ждите своего шанса.

Ярви фыркнул. Если ждать его шанса, то они будут торчать здесь, пока прилив их всех не утопит. Щит крепко привязали множеством ремней к его иссохшему предплечью, и он вцепился в ручку большим пальцем и обрубком. Лишь от усилия на то, чтобы эта чертова штука висела, рука горела до плеча.

— Наш король некоторое время не бывал на площадке, — крикнул мастер Хуннан и скривил рот, будто слова были горькими. — Действуй помягче.

— Постараюсь не избить его слишком сильно! — крикнул Ярви.

Некоторые засмеялись, но он подумал, что это было почти презрение. Шутки в бою — плохая замена сильным мышцам и руке, держащей щит. Он посмотрел в глаза Кеймдалу, увидел его уверенность и попытался убедить себя, что сильных много, а умных мало. Даже в его голове эта мысль звучала фальшиво.

Мастер Хуннан не улыбался. Ни забавной шутке, ни милому ребенку. И не было женщины, прекрасной настолько, чтобы изогнуть эти железные губы. Он лишь взглянул на Ярви, как обычно, своим долгим взглядом, который был полон презрения, кем бы Ярви ни был, принцем или королем.

— Начали! — рявкнул он.

Если бы быстрота была милостью, то это воистину была бы милосердная схватка.

Первый удар обрушился на щит Ярви и вырвал ручку из немощного захвата, так что кромка щита ударила его в рот, заставив зашататься. Какой-то крупицей инстинкта ему удалось отразить следующий удар, так что он лишь чиркнул по плечу, и рука онемела. Третьего удара он не увидел, лишь почувствовал острую боль, когда подвернулась лодыжка. Он упал на спину, тяжело дыша, словно разорванные меха.

Некоторое время он лежал и моргал. Про непревзойденное искусство дяди Утила на площадке до сих пор рассказывали истории. Похоже, его искусство тоже останется в памяти надолго. Увы, по иным причинам.

Кеймдал отбросил деревянный меч в песок и протянул руку.

— Мой король.

Намного меньше отвращения, чем бывало, но Ярви показалось, что он заметил насмешливый изгиб в уголке его рта.

— Ты стал лучше, — выдавил Ярви через стиснутые зубы, выпутав искалеченную руку из ремней щита, так что Кеймдалу не оставалось ничего, кроме как схватиться за нее, чтобы поднять его на ноги.

— Как и вы, мой король. — Ярви видел отвращение Кеймдала, когда тот прикасался к покалеченной руке, и напоследок пощекотал его обрубком пальца. Жалкий жест, конечно, но слабые преуспевают в мелкой мести.

— Я стал хуже, — пробормотал Ярви, когда Кеймдал возвращался к своим. — Если в это можно поверить.

Он заметил девушку среди младших учеников. Лет тринадцать, наверное, с живыми глазами и темными волосами, спадавшими на острые щеки. Пожалуй, Ярви должен был поблагодарить Хуннана за то, что тот не выбрал ему в соперники её. Быть может, это будет следующим в череде унижений.

Мастер над оружием презрительно тряхнул головой, поворачиваясь прочь, и на Ярви нахлынул гнев, ожесточенный, как зимний прилив. Возможно, всю силу их отца унаследовал его брат, но Ярви досталась полная чаша ярости.

— У нас будет еще бой? — бросил он через площадку.

Брови Кеймдала приподнялись, затем он пожал широкими плечами и приподнял щит и меч.

— Если прикажете.

— О, я прикажу.

От людей постарше донеслось ворчание, а Хуннан нахмурился еще сильнее. Сколько еще им терпеть этот унизительный фарс? Если их королю было неловко, то и им было неловко, и они видели, что в Ярви неловкости хватило бы на всю их жизнь.

Он почувствовал, как дядя мягко взял его за руку.

— Мой король, — тихо и успокаивающе пробормотал он. Он всегда был тихим и успокаивающим, как ветерок в летний день. — Возможно, вам не стоит слишком напрягаться…

— Ты прав, конечно, — сказал Ярви. Как однажды сказала ему Мать Гандринг, глупец — раб своего гнева. Для мудрого гнев — его орудие. — Хурик, ты будешь за меня.

Воцарилась тишина, поскольку все взгляды устремились на избранный щит королевы. Тот сидел, огромный и молчаливый, на покрытом резьбой стуле, который отличал его среди самых прославленных воинов Гетланда. Огромный шрам на его щеке превращался в белую полосу там, где доходил до бороды.

— Мой король, — прогрохотал он, встал и начал просовывать руку в путаницу ремней упавшего щита. Ярви передал ему свой тренировочный меч, который выглядел игрушкой в огромной покрытой шрамами руке Хурика. Его шаги были отчетливо слышны, когда он шел на свое место напротив Кеймдала, который внезапно стал выглядеть как раз на свои шестнадцать лет. Хурик пригнулся, упер сапоги в песок, сжал зубы и издал воинственный рык, глубокий и пульсирующий. Он рычал все громче и громче, пока площадка, казалось, не затряслась. И Ярви увидел, что глаза Кеймдала расширились от сомнения и страха, в точности, как ему и хотелось.

— Начинайте, — сказал он.

Эта схватка была еще короче предыдущей, но никто не назвал бы ее милосердной.

Надо отдать Кеймдалу должное, он скакал достаточно храбро, но Хурик отразил удар его меча, шаркнули деревянные клинки. Затем, несмотря на свои размеры, он рванулся, как змея и подсек ногу Кеймдала. Падая, парень кричал, но лишь до тех пор, пока с пустым звуком кромка щита Хурика не ударила его над глазом, оставив его почти без чувств. Кеймдал застонал; половина его лица была в песке, другая измазана кровью от раны на лбу.

Девушки вряд ли согласились бы, но Ярви подумал, что Кеймдал никогда не выглядел лучше.

Он зло осмотрел воинов. Так, как его мать осматривала рабов, которые ей не угодили.

— Один в мою пользу, — сказал он. Уходя с площадки, он перешагнул через упавший меч Кеймдала и выбрал направление так, чтобы мастеру Хуннану пришлось неловко отойти в сторону.

— Это было неблагородно, мой король, — сказал дядя Одем, шагая за его плечом. — Но остроумно.

— Рад, что ты посмеялся, — проворчал Ярви.

— Более того, я горд вами.

Ярви глянул вбок и увидел, что дядя спокойно и невозмутимо смотрит назад. Он всегда был спокойным и невозмутимым, как свежевыпавший снег.

— О славных победах складывают прекрасные песни, Ярви. Но и о бесславных победах песни у бардов получаются ничуть не хуже, если хорошенько над ними поработать. С другой стороны, славные поражения это всего лишь поражения.

— На поле битвы нет правил, — сказал Ярви, вспоминая, что однажды говорил ему отец, когда был пьян, и ему наскучило кричать на собак.

— Точно. — Одем положил свою сильную руку на плечо Ярви, и Ярви подумал, насколько счастливее была бы его жизнь, если бы его отцом был его дядя. — Король должен победить. Остальное — прах.

— … Мать Солнце и Отец Луна, осветите своим золотым и серебряным светом этот союз между Ярви, сыном Лаитлин, и Исриун, дочерью Одема…

Огромные статуи шестерых Высоких Богов сердито смотрели вниз безжалостными гранатовыми глазами. Над ними, в нишах по кругу купола, мерцали янтарные фигуры малых богов. Все они оценивали Ярви и, несомненно, видели его таким же ужасно неполноценным, каким он сам видел себя.

Он согнул иссохшую кисть и постарался втянуть ее поглубже в рукав. Каждый в Зале Богов отлично знал, что у него на конце руки. Или чего там нет.

И все же он пытался ее спрятать.

— Мать Море и Отец Земля, одарите их урожаями и щедростью, пошлите им удачу в погоде и удачу в битве.

В центре зала на помосте стоял Черный Стул. Эльфийский реликт из времен до Разбиения Бога, выкованный при помощи неизвестного искусства из цельного куска черного металла. Невероятно утонченный и невероятно крепкий, и бесчисленные годы не оставили на нем ни царапины.

Место королей между богами и людьми. Слишком высокое для такого жалкого, как Ярви. Даже от одного его вида Ярви чувствовал себя недостойным.

— Мать Война и Отец Мир, одарите их силой встретить все, что принесет Судьба…

Ярви думал, что будет министром. Что оставит даже мысли о жене и детях. И что самым романтичным в его жизни будет поцелуй старой щеки Праматери Вексен после прохождения испытания. А теперь он собирался разделить свою жизнь, какой бы она ни была, с девушкой, которую едва знал.

Ладонь Исриун была липкой. Их сцепленные руки обмотали священной тканью, из которой получился нескладный узел. Они сжимали друг друга, были связаны, прижаты друг к другу пожеланиями родителей и скованы нуждами Гетланда, но все же, казалось, что между ними бездонная пропасть.

— О, Тот Кто Взращивает Семя, одари их здоровым потомством…

Ярви знал, что думает каждый гость. Не искалеченным потомством. Не одноруким. Он украдкой бросил взгляд вбок, на эту маленькую, хрупкую, светловолосую девушку, которая должна была стать женой его брата. Она выглядела испуганной и слегка нездоровой. Но кто бы выглядел иначе, если б ей пришлось выходить замуж за получеловека?

Для всех это было лучшим из того, что осталось. День празднований, оплакиваемый всеми. Трагический компромисс.

— О, Та Кто Хранит Замки, обереги их семейство…

Лишь Бриньольф-клирик наслаждался собой. Он уже сочинил одно тяжеловесное благословение Исриун на ее помолвку с братом Ярви, и теперь — к своему удовольствию — получил возможность соорудить второе. Его голос бубнил, заклиная Высоких и Малых Богов одарить поля плодородием, рабов повиновением, и уже никто бы не удивился просьбе об исправной работе кишок. Ярви сгорбился под тяжелой шкурой, что носил когда-то его отец, с ужасом представляя, каким длинным будет благословление Бриньольфа на самой свадьбе.

— О, Та Что с Кувшином, пролей процветание на эту королевскую пару, на их родителей и подданных, и на весь Гетланд!

Клирик шагнул назад, довольный, как молодой отец. Его подбородок исчезал в жирных складках.

— Я скажу коротко, — сказала Мать Гандринг, проницательно взглянув на Ярви. Он выплеснул приглушенный смешок, потом поймал на себе взгляд матери, холодный, как зимнее море, и еще один смешок вынужден был придушить.

— Королевство стоит на двух колоннах, — говорила Мать Гандринг. — У нас уже есть сильный король. — Никто не засмеялся. Поразительный самоконтроль. — Скоро, коли будет на то воля богов, у нас появится и сильная королева. — Ярви заметил, как бледное горло Исриун вздрогнуло от того, что она сглотнула.

Мать Гандринг поманила вперед мать Ярви и дядю Одема, чтобы они дали свое благословение, положив руки на узел. Дядя единственный казался счастливым от того, что находится здесь. Затем она с усилием подняла свой посох — сверкнули трубочки и веточки из того же металла, что и Черный Стул — и выкрикнула:

— Они помолвлены!

Так что это случилось. Мнения Исриун никто не спрашивал, как и мнения Ярви. Похоже, мнением королей мало кто интересовался. Мнением этого уж точно. Публика — сотня или больше власть имущих — сдержанно поаплодировала. Мужчины — главы некоторых величайших гетландских семей, с позолоченными навершиями мечей и пряжками — одобрительно ударяли себя в широкую грудь. На другой стороне зала женщины вежливо похлопывали пальцами по надушенным ладоням; их волосы блестели от свежего масла, и на лучших цепочках, украшенных драгоценными камнями, висели ключи от семейных кладовых.

Мать Гандринг размотала священную ткань, и Ярви освободил здоровую руку, липкую, розовую и зудящую. Дядя сжал его за плечи и сказал на ухо: «Молодец!», хотя Ярви не делал ничего, лишь стоял и пел какие-то обещания, которых почти не понимал.

Гости вышли, и Бриньольф с громким хлопком закрыл двери зала, оставляя Ярви и Исриун одних наедине с богами, Черным Стулом, тяжестью их неопределенного будущего и океаном неловкой тишины.

Исриун мягко потерла руку, которой держалась за Ярви, и посмотрела на пол. Он тоже смотрел в пол, хотя ничего интересного там не было. Потом прокашлялся. Поправил пряжку ремня с мечом, который висел все еще непривычно. Подумал, что так будет всегда.

— Прости, — сказал он, наконец.

Она посмотрела вверх, ее глаза засияли в тяжелой темноте.

— Почему ты извиняешься? — затем вспомнила и неуверенно добавила, — мой король.

Он чуть не сказал: «Потому что у тебя в мужьях будет наполовину мужчина», но остановился на:

— За то, что тебя передают в моей семье, как кубок на празднике.

— На празднике все счастливы получить кубок. — Она чуть горько улыбнулась. — Это я должна извиняться. Представь меня королевой. — И она фыркнула, словно никогда не слышала более глупой шутки.

— Представь меня королем.

— Ты и есть король.

Ярви моргнул, услышав это. Он был так увлечен своими недостатками, что даже не думал, будто она может думать лишь о своих. Как часто бывает со страданиями других, эта мысль заставила его почувствовать себя немного лучше.

— Ты управляла хозяйством своего отца. — Он посмотрел на золотой ключ, висевший на ее груди. — Это не так уж мало.

— Но королева отвечает за всю страну! Все говорят, что у твоей матери к этому дар. Лаитлин, Золотая Королева! — она произнесла это имя, как заклинание. — Говорят, у нее тысячи и тысячи связей, что долг ей — предмет гордости. Говорят, среди торговцев ее слово ценится дороже золота, потому что золото может подешеветь, а ее слово никогда. Говорят, некоторые торговцы на дальнем севере перестали молиться богам и поклоняются ей. — Она говорила все быстрее, покусывала ногти, терла одну тонкую руку о другую, ее глаза были широко открыты. — Ходят слухи, что она откладывает серебряные яйца.

Ярви засмеялся.

— Я точно уверен, что это чепуха.

— Но она строила амбары и проводила каналы. И заставила распахать новые земли. Так что теперь никогда не будет голода, из-за которого раньше людям приходилось тащить жребий, чтобы узнать, кто должен искать новый дом за морем. — Исриун говорила, а ее плечи поднимались, пока не остановились на уровне ее ушей. — И люди стекаются в Торлби со всего мира, так что город утроился в размерах, и пришлось сломать его стены, а твоя мать построила их заново и снова сломала.

— Это так, но…

— Я слышала, у нее есть грандиозный план чеканить все монеты одного веса, и эти монеты будут ходить по всем землям вокруг Расшатанного моря, так что каждая сделка будет совершаться с ее лицом, делая ее богаче Верховного Короля в Скекенхаусе! Как я… смогу? — Плечи Исриун опали, она задела ключ на ее груди, и тот закачался. — Как могут такие, как я…

— Всегда есть способ. — Ярви схватил ладонь Исриун, прежде чем она смогла бы снова отправить в рот исчезающие ногти. — Моя мать тебе поможет. Она же твоя тетя, так ведь?

— Она поможет мне? — вместо того, чтобы вытащить руку, она ею притянула его поближе. — Твой отец, возможно, был великим воином, но думаю, он был менее страшным родителем.

Ярви улыбнулся, но не стал отрицать.

— Тебе повезло больше. Дядя Одем всегда спокоен, как стоячая вода.

Исриун нервно глянула на дверь.

— Ты не знаешь моего отца, как я.

— Тогда… я помогу тебе. — Половину утра он держал ее руку, и та не сильно отличалась от мертвой рыбины в его липкой ладони. Теперь она была совершенно другой — сильной, прохладной и очень живой. — Разве не в этом смысл супружества?

— Не только в этом. — Внезапно она оказалась очень близко, свет свечей отражался в уголках ее глаз, зубы сияли между приоткрытых губ.

От нее шел запах, ни сладкий, ни кислый, он не мог его определить. Слабый, но заставлявший его сердце скакать.

Ярви не знал, надо ли закрывать глаза, потом она закрыла, так что закрыл и он, и их носы неуклюже столкнулись.

Ее дыхание щекотало его щеку, и кожа от этого стала горячей. Пугающе горячей.

Ее губы лишь слегка задели его, и он отпрянул, как испуганный кролик, запнулся за свой меч и чуть не упал через него.

— Извини, — сказала она, отскочив назад и уставившись в пол.

— Это мне следует извиняться. — Для короля Ярви провел в извинениях довольно много времени. — Я самый жалкий мужчина в Гетланде. Несомненно, мой брат целовал тебя лучше. Больше практики… полагаю.

— Твой брат лишь болтал о сражениях, в которых он победил, — пробормотала она.

— Со мной такой проблемы не будет. — Он не знал, зачем сделал это — чтобы ее шокировать, или в качестве мести за неудавшийся поцелуй, или просто, чтобы быть честным — но он вытянул скрюченную кисть, одергивая рукав, чтобы она оказалась между ними во всем своем уродстве.

Он ждал, что она вздрогнет, побледнеет, шагнет назад, но она лишь задумчиво на нее смотрела.

— Болит?

— Не особо… иногда.

Она потянулась вперед, скользнула пальцами по шишковатым суставам, надавила большим пальцем в скрюченную ладонь, и дыхание в его горле замерло. Никто никогда не трогал эту руку так, словно это была просто рука. Как часть плоти с теми же чувствами, что и у остальных.

— Слышала, ты все равно побил Кеймдала на площадке, — сказала она.

— Я лишь отдал приказ. Я давно понял, что не очень хорош в честных поединках.

— Воины сражаются, — сказала она, глядя ему в глаза. — Король командует. — И с улыбкой потянула его на помост. Хотя это был его зал, он шел с трудом, поскольку с каждым шагом все больше чувствовал себя нарушителем.

— Черный Стул, — пробормотал он, когда они дошли.

— Твой стул, — сказала Исриун, и, к его ужасу, коснулась кончиками пальцев идеального металла на ручке. Раздался шелест, от которого у Ярви по коже побежали мурашки. — Трудно поверить, что здесь это самая старая вещь. Сделанная руками эльфов до Разбиения Мира.

— Ты интересуешься эльфами? — пропищал он, ужаснувшись, что она захочет заставить его коснуться этой штуки, или, хуже того, сесть на нее, и в отчаянии пытался отвлечь внимание.

— Я читала все книги о них из тех, что были у Матери Гандринг, — сказала она.

Ярви удивленно посмотрел.

— Читала?

— Когда-то я готовилась стать министром. Я была ученицей Матери Гандринг до тебя. Обреченная на жизнь с книгами, растениями и тихими словами.

— Она никогда не говорила. — Похоже, у них было больше общего, чем он себе представлял.

— Я была помолвлена с твоим братом, потому все и закончилось. Мы должны делать то, что лучше для Гетланда.

Они почти одновременно одинаково вздохнули.

— Мне все так говорят, — сказал Ярви. — Мы оба лишились Министерства.

— Но получили друг друга. И это… — ее глаза сияли, когда она в последний раз погладила идеальную кривую ручки Черного Стула, — внушительный подарок на свадьбу. — Кончики ее пальцев скользнули с металла на его ладонь, и он подумал, что ему очень нравится, когда они там. — Мы собирались обсудить, когда поженимся.

— Как только я вернусь, — немного хрипло сказал он.

Она еще раз сжала его иссохшую руку и отпустила.

— После твоей победы, мой король, я ожидаю поцелуя получше.

Глядя, как она уходит, Ярви был почти рад, что они не попали в Министерство.

— Я постараюсь не запнуться за меч! — крикнул он, когда она дошла до дверей.

Выходя, она улыбнулась ему через плечо, ее волосы засияли в дневном свете. Затем двери за ней мягко закрылись. А Ярви остался один на помосте, в центре всей этой тишины. И внезапно его сомнения разрослись даже выше Высоких Богов. Потребовалось ужасное усилие, чтобы повернуть голову к Черному Стулу.

Сможет ли он и в самом деле сидеть на нем, между богами и людьми? Он, кто с трудом заставляет себя прикоснуться к нему своим искалеченным недоразумением вместо руки? Ярви заставил себя потянуться, его дыхание участилось. Заставил себя прикоснуться дрожащим пальцем к металлу.

Очень холодный и очень твердый. Каким и должен быть король.

Каким был отец, сидя на Черном Стуле с королевским обручем на морщинистом челе. Его покрытые шрамами руки сжимали оружие, навершие меча всегда было в пределах досягаемости. Меча, который висел теперь на поясе Ярви, оттягивая непривычным весом.

«Я не просил полсына».

И Ярви отпрянул от пустого стула, даже менее достойно, чем когда на нем сидел отец. Не к дверям Зала Богов и ожидающей за ними толпе, но прочь, к статуе Отца Мира. Прижался к камню и нащупал пальцами трещину за гигантской ногой покровителя министров. В тишине открылась скрытая дверь, и Ярви скользнул в черноту за ней, словно вор, покидающий место преступления.

В цитадели было много тайных путей, но в Зале Богов их было больше всего. Проходы шли под полом, в стенах, в куполе. В старину министры использовали их, чтобы явить волю богов посредством небольших странных чудес — падающих перьев или дыма вокруг статуй. Однажды король воззвал к войне, и на сомневающихся воинов закапала кровь.

Переходы были темны и полны звуков, но Ярви их не боялся. Эти тоннели давно были его вотчиной. В темноте он прятался от пылающего гнева отца. От сокрушительной любви брата. От холодного разочарования матери. Он мог пройти из одного конца цитадели в другой, ни разу не выйдя на свет.

Здесь он знал все пути, как и полагается хорошему министру.

Здесь он был в безопасности.

Голубятня, за века исчерченная пометом изнутри и снаружи, была на вершине самой высокой башни цитадели, и сквозь множество ее окон дул ледяной ветер.

Как ученик Матери Гандринг, Ярви должен был кормить голубей. Нужно было их кормить, учить их произносить сообщения и смотреть, как они взлетают в небеса, чтобы принести новости, поручения или угрозы другим министрам вокруг Расшатанного моря.

Из множества клеток, выстроенных у стен, на него смотрели голуби и один огромный орел с бронзовыми перьями, который, должно быть, принес сообщение от Верховного Короля в Скекенхаусе. От единственного человека вокруг Расшатанного моря, который мог сейчас что-либо требовать от Ярви. Впрочем, он сидел напротив пятнистой от экскрементов стены, уставившись на ноготь сморщенной руки, погребенный под горой требований, которые ему никогда не исполнить.

Он всегда был слабым, но почувствовал себя бессильным, лишь когда его сделали королем.

Он услышал шаркающие шаги на ступеньках, и через низкую дверь, тяжело дыша, вошла Мать Гандринг.

— Я думал, вы никогда сюда не ходите, — сказал Ярви.

— Мой король, — ответила Мать Гандринг, как только выровняла дыхание. — Тебя ожидают перед Залом Богов.

— Разве тоннели предназначены не для того, чтобы король мог сбежать?

— От вооруженных врагов. А не от своей семьи и подданных, не говоря уж о своей будущей невесте. — Она посмотрела на куполообразный потолок, на богов, изображенных на нем в виде птиц, зовущих в сверкающее небо. — Куда ты хотел полететь?

— В Каталию, возможно. Или в землю Альюкс, или по священной реке к Кальиву. — Ярви пожал плечами. — Но у меня и двух здоровых рук нет, не говоря уже о двух здоровых крыльях.

Мать Гандринг кивнула.

— В конце концов, мы все должны быть тем, кто мы есть.

— И кто я такой?

— Король Гетланда.

Он сглотнул, зная, как она, должно быть, разочарована. Как он сам собою был разочарован. В песнях короли редко уползают, чтобы спрятаться от своих людей. Он взглянул на огромного безмятежного орла в клетке.

— Праматерь Вексен прислала послание?

— Послание, — скрипящим эхом отозвался один из голубей. — Послание. Послание.

Мать Гандринг нахмурилась, глядя на орла, застывшего, словно чучело.

— Он прилетел пять дней назад из Скекенхауса. Праматерь Вексен отправила его с вопросом, приедешь ли ты на испытание.

Ярви вспомнил, как однажды, несколько лет назад, он видел главу Министерства, когда Верховный Король посетил Торлби. Верховный Король казался грозным и алчным стариком, которого все раздражало. Мать была вынуждена его успокаивать, когда кто-то кланялся не так, как ему нравилось. Брат смеялся, как такой немощный мелкий человек с всклокоченными волосами может управлять Расшатанным морем, но его смех утих, когда он увидел, сколько воинов следует за ним. Отец был в гневе, поскольку Верховный Король принял дары и ничего не дал взамен. Мать Гандринг цокнула языком и сказала, что чем богаче человек, тем больше богатства он жаждет.

Праматерь Вексен почти не покидала своего места подле Верховного Короля и всегда улыбалась, как добрая бабушка. Когда Ярви встал перед ней на колено, она посмотрела на его искалеченную руку и шепотом спросила: «Мой принц, вы решили присоединиться к Министерству?» И на мгновение он увидел в ее глазах жадный огонь, который напугал его больше, чем все суровые воины Верховного Короля.

— Так много внимания от главы Министерства? — пробормотал он, подавляя послевкусие страха того дня.

Мать Гандринг пожала плечами.

— Принцы королевской крови редко вступают в Министерство.

— Несомненно, она, как и все, будет разочарована, что я предпочел Черный Стул.

— Праматерь Вексен достаточно мудра, чтобы извлечь максимум из того, что ей предлагают боги. Как должны и все мы.

Взгляд Ярви скользил по остальным клеткам, отыскивая то, что отвлечет внимание. Но, хотя у птиц не было жалости, вынести их взгляды было легче, чем все эти разговоры о разочаровании.

— Какой голубь принес послание от Гром-гил-Горма?

— Я отправила его обратно в Ванстерланд. К его министру, Матери Скаер, чтобы он донес согласие твоего отца на переговоры.

— Где должна была состояться встреча?

— На границе, у города Амвенд. Твой отец туда не доехал.

— На него напали в Гетланде?

— Похоже на то.

— Не похоже на моего отца, так стремиться закончить войну.

— Войну, — прохрипел один из голубей. — Закончить войну.

Мать Гандринг хмуро смотрела на испещренный серым пол.

— Это я посоветовала ему поехать. Верховный Король требовал, чтобы все мечи были в ножнах, пока не закончен новый храм Единого Бога. Я не ожидала, что даже такой дикарь, как Гром-гил-Горм, не сдержит священного слова. — Она сжала кулак, словно собиралась ударить себя, затем медленно разжала. — Дело министра — сглаживать путь для Отца Мира.

— Но разве с отцом не было людей? Он…

— Мой король. — Мать Гандринг посмотрела на него из-под бровей. — Нам пора спускаться.

Ярви сглотнул — казалось, желудок подскочил к горлу и наполнил рот кислой мокротой.

— Я не готов.

— Как и любой. Твой отец тоже не был готов.

Ярви наполовину вздохнул, наполовину всхлипнул и вытер слезы скрюченной рукой.

— Плакал ли мой отец, когда обручился с моей матерью?

— На самом деле да, — сказала Мать Гандринг. — Несколько лет. С другой стороны, она…

И Ярви, сам того не желая, хихикнул.

— От моей матери слез дождаться сложнее, чем от ее золота. — Он посмотрел на женщину, которая раньше была его учителем, а ныне его министром, на это лицо с добродушными морщинами, на светлые глаза, полные соучастия, и понял, что шепчет:

— Вы были мне как мать.

— А ты мне был как сын. Прости, Ярви. Прости за все, но… это большее благо.

— Меньшее зло. — Ярви кивнул на обрубок пальца и, прищурившись, посмотрел на птиц. Множество голубей и огромный орел. — Кто теперь будет их кормить?

— Я найду кого-нибудь. — И Мать Гандринг предложила ему костлявую руку, чтобы помочь подняться. — Мой король.

Это было великое событие.

Множество влиятельных фамилий из дальних провинций Гетланда вероятно разозлились, что новости о смерти короля Утрика едва дошли до них, когда он был уже сожжен, и что им не выпало шанса внести значительный вклад в событие, которое будет жить в памяти так долго.

Несомненно, всемогущий Верховный Король на своем высоком стуле в Скекенхаусе, не говоря уж о всезнающей Праматери Вексен подле него, были далеко не рады, что они не получили приглашения, на что настойчиво указывала Мать Гандринг. Но мать Ярви выдавила через сжатые зубы: «Их гнев для меня — прах». Хоть Лаитлин и не была уже королевой, но любое иное название ей не подходило, и громадный тихий Хурик, поклявшийся служить ей вечно, все еще маячил у нее за плечом. Стоило ей лишь сказать, и это тут же исполнялось.

Процессия прошла от Зала Богов по двору цитадели. Множество мест на этой траве хранило память о неудачах Ярви. Под ветвями огромного кедра брат часто дразнил его за то, что он не может взобраться на дерево.

Ярви, конечно, шел впереди, мать омрачала все его чувства за его плечом, а позади, опираясь на посох, старалась не отставать Мать Гандринг. Дядя Одем вел королевских придворных, воинов и женщин в лучших нарядах. В конце шли рабы, их ошейники постукивали, а глаза, как и положено, смотрели в землю.

Когда они проходили под аркой, Ярви нервно взглянул наверх и увидел, как в темноте мерцает нижний край Кричащих Врат, готовый упасть и запечатать цитадель от любого врага. Говорили, что он падал лишь однажды, задолго до его рождения, но все же Ярви сглатывал всякий раз, когда проходил под ним. Громадная тяжесть отполированной меди, которую удерживал единственный штырь, щекотала нервы.

Особенно, когда собираешься сжечь половину семьи.

— У вас неплохо получается, — шепнул дядя Ярви на ухо.

— Я иду.

— Вы идете, как король.

— Я король, и я иду. Как может быть иначе?

Одем улыбнулся.

— Отлично сказано, мой король.

За дядиным плечом Ярви заметил Исриун, которая тоже ему улыбалась. Свет факела, который она несла, отражался в ее глазах и в цепочке на ее шее. Вскоре на этой цепочке будет висеть ключ от сокровищницы Гетланда, а сама она будет королевой. Его королевой. И эта мысль, как искорка во тьме, давала ему надежду посреди страхов.

Все несли факелы, светящаяся змейка вилась через сгущающийся мрак, хотя ветер погасил половину огней к тому времени, как процессия прошла через городские врата и вышла на голый склон.

Благородные воины вытащили личный корабль короля на выбранное место в дюнах. На песке за ним оставалась змеящаяся канава. Это был лучший корабль в переполненной гавани Торлби: двадцать весел по каждому борту, высокий нос и корма, украшенные столь же прекрасной резьбой, как все в Зале Богов. Тот самый корабль, на котором король Утрик переплыл Расшатанное море в свой знаменитый набег на Сагенмарк. Тот самый корабль, который зачерпывал воду, нагруженный рабами и добычей, когда они с триумфом возвращались.

Бледные тела короля и его наследника положили на палубе на носилки из отличных мечей, поскольку Утрик был знаменитым воином, и лучше него был лишь его покойный брат Утил. Ярви мог думать лишь о том, что это доказывает: великие воины умирают так же, как остальные люди.

И обычно раньше.

Около покойников разложили богатые подношения, в том порядке, какой клирик посчитал наиболее угодным богам. Оружие и доспехи, которые король взял в битве. Золотые кольца, серебряные монеты. Блестели кучи сокровищ. Ярви вложил в руку брата украшенный драгоценностями кубок, а мать накинула мантию из белого меха на плечи мертвого короля, положила одну его руку на грудь и встала, глядя вниз. Ее зубы были стиснуты, пока Ярви не сказал:

— Мать?

Она без слов повернулась и повела его к стульям на холме. Морской ветер шевелил коричневую траву и заставлял ее молотить по их ногам. Ярви весь изогнулся, пытаясь найти удобную позу на жестком высоком сидении. Его мать неподвижно сидела справа, Хурик громадной тенью высился позади нее. Мать Гандринг сидела на стуле слева, зажав в костлявой руке свой посох, и изогнутый эльфийский металл оживал, отражая языки пламени трещавших факелов.

Ярви сидел между двумя матерями. Одна в него верила. Другая дала ему жизнь.

Мать Гандринг наклонилась к нему и тихо сказала:

— Прости, мой король. Это не то, чего я хотела для тебя.

Ярви нельзя было показывать слабость.

— Мы должны извлекать максимум из того, что нам предложит судьба, — сказал он. — Даже короли.

— Особенно короли, — проскрежетала его мать и подала сигнал.

На корабль завели и там зарезали две дюжины лошадей, чтобы их кровь омыла палубу. Все согласились, что Смерть с уважением проведет Короля Утрика и его сына через Последнюю Дверь, и их будут считать великими среди мертвых.

Дядя Одем с факелом в руке вышел перед рядами столпившихся на песке воинов в боевом облачении. В серебряной кольчуге, крылатом шлеме и хлопающей красной мантии он и в самом деле выглядел как сын, брат и дядя королей. Он важно кивнул Ярви, Ярви кивнул в ответ и почувствовал, как мать вцепилась в его правую руку и сильно сжала.

Одем ткнул факел в пропитанную смолой лучину для растопки. Языки пламени лизнули корабль, и через мгновение весь он запылал. От толпы разнесся скорбный стон — от благородных и состоятельных на террасах у стен Торлби; от ремесленников и торговцев под ними; от иностранцев и крестьян еще ниже; от попрошаек и рабов, что стояли во всех щелях, чтобы укрыться от ветра; от каждого, чье присутствие боги сочли уместным.

А Ярви сглотнул, поскольку внезапно осознал, что отец никогда не вернется, а ему на самом деле придется быть королем до тех пор, пока его самого не сожгут.

Замерзший и больной, он сидел с обнаженным мечом на коленях, когда показался Отец Луна, и вышли его дети-звезды, и языки пламени горящего корабля, и горящих богатств, и горящей семьи освещали лица сотен и сотен присутствующих. Редкие огни виднелись в каменных зданиях, в амбарах из прутьев, стоявших за стенами, в башнях цитадели на холме. Его цитадели, хотя для него она всегда была больше похожа на тюрьму.

Требовались героические усилия, чтобы не заснуть. Прошлой ночью он почти не спал, как и в любую ночь с тех пор, как на него надели королевский обруч. Тени в холодных недрах зияющей спальни его отца были наполнены страхами, и по древней традиции там не было двери, в которую он мог бы сбежать, поскольку король Гетланда един со своей землей и с людьми, и ничего не должен от них прятать.

Секреты, как и двери в спальнях, были роскошью, предназначенной для более удачливых людей, нежели короли.

Мимо Ярви и его матери текла очередь гордых мужчин в военной одежде и гордых женщин с отполированными ключами. Некоторые из них были язвами для короля Утрика, когда он был жив, но теперь они пожимали руки, подносили прощальные цветистые дары и напыщенно говорили о великих деяниях господина. Они стенали, что никогда уже Гетланд не увидит такого, как он, а затем, опомнившись, кланялись и изрекали: «Мой король». Но за улыбками они, несомненно, размышляли, как бы обернуть к своей выгоде этого однорукого слабака на Черном Стуле.

От матери лишь изредка слышалось шипение: «Сядь. Ты король. Не извиняйся. Ты король. Поправь пряжку на мантии. Ты король. Ты король. Ты король». Словно она старалась убедить в этом его, себя и весь мир вопреки очевидности.

Конечно, Расшатанное море прежде не видело столь ловкого торговца, как она, но Ярви сомневался, что даже ей удастся это продать.

Они сидели, пока огонь не превратился в мерцание, киль с резной головой дракона не обвалился углями, и первый тусклый мазок рассвета не коснулся облаков, блестя на медном куполе Зала Богов и заставляя кричать морских птиц. Затем мать хлопнула в ладоши, и рабы, звеня цепями на ошейниках, принялись копать землю вокруг все еще тлеющего погребального костра, поднимая огромный курган, что будет выситься рядом с курганом дяди Утила, которого поглотил шторм, и с курганом прадеда Бривера, и с курганом прапрадеда Ангальфа Козлоногого. Покрытые травой холмы стояли вдоль побережья, теряясь среди дюн, скрываясь в тумане тех лет, когда еще Та Кто Пишет не одарила женщин даром букв, и министры не начали записывать имена мертвых в свои книги.

Потом Мать Солнце показала свое слепящее лицо и зажгла воду. Вскоре будет отлив, который унесет с собой множество острохвостых кораблей, вытащенных на песок. Так что они смогут отплыть так же быстро, как и прибыли, готовые принести воинов в Ванстерланд, чтобы отомстить Гром-гил-Горму.

Дядя Одем взобрался на холм, держа руку на рукояти меча. Вместо легкой улыбки у него был хмурый вид воина.

— Пора, — сказал он.

Ярви встал, шагнул мимо дяди, высоко поднял взятый взаймы меч, подавил свои страхи и проревел в ветер так громко, как только мог:

— Я, Ярви, сын Утрика и Лаитлин, король Гетланда, приношу клятву! Я клянусь клятвой солнца и клятвой луны. Клянусь пред Той Кто Судит, и пред Тем Кто Помнит, и пред Той Кто Скрепляет Узы. Пусть мой брат и мой отец, и мои предки, похороненные здесь, будут свидетелями. Пусть Тот Кто Наблюдает и Та Кто Пишет будут свидетелями. Пусть все вы будете свидетелями. Пусть это будет цепью на мне и не дает мне покоя. Я отомщу убийцам моего отца и брата. Клянусь в этом!

Собравшиеся воины в суровом одобрении ударили зазубренными топорами по своим шлемам, кулаками по раскрашенным щитам, сапогами по Отцу Земле.

Дядя нахмурился.

— Это тяжелая клятва, мой король.

— Возможно я наполовину мужчина, — сказал Ярви, пытаясь засунуть меч в ножны из овечьей кожи, — но я могу поклясться полной клятвой. Люди, по крайней мере, это оценили.

— Это люди Гетланда, — сказал Хурик. — Они ценят дела.

— Я думаю, это была прекрасная клятва. — Исриун стояла рядом, ее светлые волосы струились на ветру. — Королевская клятва.

Ярви обнаружил, что очень рад видеть ее здесь. Ему хотелось, чтобы больше никого здесь не было. Тогда он снова бы ее поцеловал, и возможно успешнее, чем в прошлый раз. Но он мог лишь улыбнуться, и приподнять полуруку в неловком прощании.

Время для поцелуев будет при следующей встрече.

— Мой король. — Похоже, даже глаза Матери Гандринг, вечно сухие в любом дыму, в пыли и при любой погоде, были влажными от слез. — Пусть боги пошлют вам удачу в погоде и, более того, удачу в битве.

— Не волнуйтесь, мой министр, — сказал он, — всегда остается шанс, что я выживу.

Его настоящая мать не проронила ни слезинки. Она лишь снова поправила пряжку на его мантии и сказала:

— Держись, как король, Ярви. Говори, как король. Бейся, как король.

— Я король, — сказал он, как бы лживо это ни звучало. И выдавил через сжатое горло: — Я сделаю так, что ты будешь мной гордиться, — хотя он и понятия не имел, как этого добиться.

Но, когда он уходил, мягко направляемый дядей, который держал руку на его плече, а солдаты, направляясь к воде, выстраивались в блестящие сталью змейки, он увидел, как его мать вцепилась в кольчугу Хурика и подтащила его, несмотря на всю его силу.

— Присмотри за моим сыном, Хурик, — услышал он ее задыхающийся голос. — Он все, что у меня есть.

Затем Золотая Королева со своей стражей, прислугой и множеством рабов ушла в сторону города. А Ярви шагал через бесцветный рассвет в сторону кораблей. Их мачты, как лес, качались на фоне неба. Он пытался идти, как ходил отец — жаждущий битвы, даже если у него болели колени, пересохло во рту, покраснели глаза, а сердце было переполнено сомнениями. Он все еще чуял дым.

Он оставил Отца Мира рыдать посреди пепла и поспешил в стальные объятья Матери Войны.

Каждая волна, рожденная Матерью Морем, поднимала его, катала, таскала его промокшие одежды, заставляла его содрогаться и шевелиться так, словно он пытался встать. Возвращаясь в море, волна тащила тело по берегу и оставляла его на земле. Спутанные волосы, безвольные, как водоросли на гальке, набились пеной и песком.

Ярви смотрел на него, думая, кем он был. Или мог быть. Мальчик или мужчина? Умер, убегая или храбро сражаясь?

Какая теперь разница?

Киль сел на песок, палуба содрогнулась, Ярви пошатнулся и был вынужден вцепиться в руку Хурика, чтобы не упасть. Со стуком и звоном люди осушили весла, сняли с крючков щиты и высыпали через борта в прибой, сердитые от того, что прибыли последними, слишком поздно для славы или добычи. Быть командой королевского корабля было почетно во времена правления короля Утрика.

В правление короля Ярви никакой чести не было вовсе.

Несколько человек схватили носовой трос и вытащили корабль на берег мимо плавающего трупа. Остальные достали оружие и поспешили к Амвенду. Город уже горел.

Ярви пожевал губу, готовясь перебраться через борт, собирая остатки королевского самообладания, но ручка его позолоченного щита закрутилась в слабой хватке, спуталась с мантией и чуть не свалила его лицом в морскую воду.

— Будь проклята эта дрянь! — Ярви ослабил ремни, стащил щит с иссохшей руки и забросил его между сундуками, на которых в море сидели гребцы.

— Мой король, — сказал Кеймдал. — Вам следует оставить щит. Не безопасно….

— Ты дрался со мной. Ты знаешь, чего стоит мой щит. Если на меня нападет кто-то, кого я не смогу остановить одним мечом, мне лучше убежать. А без щита я бегаю быстрее.

— Но, мой король…

— Он король, — прогремел Хурик, запуская толстые пальцы в поседевшую бороду. — Если он скажет, чтобы мы все отбросили щиты, так и будет.

— У кого все руки на месте, пусть остаются со щитами, — сказал Ярви, соскальзывая в прибой и ругаясь, когда очередная волна снова промочила его по пояс.

Там, где песок уступал место траве, несколько связанных между собой новообращенных рабов ожидали, что их отведут на борт. Сгорбленные, испачканные сажей, с глазами полными страха, боли или неверия в то, что нахлынуло с моря и украло их жизни. Рядом с ними группа воинов Ярви играла на их одежду.

— Ваш дядя Одем спрашивал о вас, мой король, — сказал один из них, затем поднялся и пнул всхлипывавшего мужчину в лицо.

— Где? — спросил Ярви. Его язык застрял во внезапно пересохшем рту.

— На вершине крепости. — Мужчина указал в сторону каменной башни на отвесной скале над городом. С одной ее стороны злились волны, с другой была пенная бухта.

— Они не закрыли ворота? — спросил Кеймдал.

— Закрыли, но трое сыновей главы остались в городе. Одем перерезал глотку одному и сказал, что убьет следующего, если ворота не откроют.

— Так и было, — сказал другой воин и хихикнул, когда выпало его число. — Новые носки!

Ярви моргнул. Он никогда не думал о своем улыбающемся дяде, как о жестоком человеке. Но Одем вышел из того же семени, что и отец Ярви, чьи следы ярости он до сих пор носил, и их утопленный брат Утил, от воспоминаний о чьем бесподобном искусстве владения мечом старые воины до сих пор закатывали глаза. В конце концов, в тихом омуте бывают свирепые течения.

— Будь ты проклят!

Из цепочки рабов ковыляла женщина, насколько позволяла веревка. Ее окровавленные волосы прилипли к лицу.

— Ублюдок король из ублюдочной страны, и пусть Мать Море поглотит…

Один из воинов легким ударом свалил ее на землю.

— Вырви ей язык, — сказал другой, хватая ее за волосы и закидывая ей голову назад, пока третий доставал нож.

— Нет! — крикнул Ярви. Мужчины хмуро уставились на него. Если честь их короля оспаривалась, то это касалось и их чести, и милосердие не сошло бы за объяснение. — С языком за нее дадут цену больше. — Ярви повернулся и с трудом побрел к крепости. Тяжелая кольчуга натирала плечи.

— Вы сын своей матери, мой король, — сказал Хурик.

— Кем же еще мне быть?

Когда отец и брат рассказывали о своих набегах, о великих деяниях и об огромной добыче, их глаза сияли, а Ярви прятался в тенях в конце стола и мечтал о том, чтобы принять участие в мужской работе. Но вот какой она оказалась на самом деле, и теперь участие в набеге не казалось ему завидным делом.

Битва — если здесь была битва, о которой стоило говорить — закончилась, но Ярви, казалось, все еще продирался сквозь кошмар, потея под кольчугой, жуя губу и вздрагивая от звуков. Раздавались крики и смех, фигуры сновали через извивающийся туман огней, дым обдирал ему горло. Кружились вороны, клевали и каркали о своем триумфе. По большей части это была их победа. Сегодня Мать Война, Мать Ворон, которая собирает мертвых и превращает руку в кулак, будет плясать, пока Отец Мир рыдает, пряча лицо. Здесь, у незыблемой границы между Ванстерландом и Гетландом, Отец Мир рыдал часто.

— Стой, — сказал Ярви, тяжело дыша. Его голова кружилась, лицо истекало потом. — Помоги мне снять кольчугу.

— Мой король, — вскипел Кеймдал, — я должен возразить!

— Возражай, если хочешь. А затем делай, что я велю.

— Мой долг оберегать вас…

— Тогда представь свой позор, когда я умру от избытков пота на полпути к этой башне! Расстегивай пряжки, Хурик.

— Мой король. — Они сняли кольчугу, и Хурик положил ее на огромное плечо.

— Веди, — бросил Ярви Кеймдалу, пытаясь застегнуть бесполезной культей грубую золотую отцовскую пряжку на мантии — слишком большую и слишком для него тяжелую, крюк был жестким, как…

Он остановился как вкопанный от вида того, что их встречало за открытыми воротами.

— Вот и урожай, — сказал Хурик.

Узкое пространство перед башней было усеяно телами. Их было так много, что Ярви пришлось выискивать клочки земли, на которые поставить ногу. Там лежали и женщины и дети. Жужжали мухи, и он чувствовал подступающую тошноту, стараясь ее подавить.

В конце концов, он король, а король веселится от вида трупов своих врагов.

Один из воинов дяди сидел перед входом в башню и чистил топор столь же спокойно, как мог бы чистить перед тренировочной площадкой дома.

— Где Одем? — пробормотал Ярви.

Мужчина, покосившись, ухмыльнулся и указал наверх.

— Выше, мой король.

Ярви прошел, наклонив голову. Его дыхание эхом отдавалось на лестнице, ноги шаркали по камням, он сглатывал набегавшую слюну.

Как говорил отец, на поле битвы нет правил.

Вверх и вверх, в шипящую темноту. Хурик и Кеймдал пыхтели позади. Он задержался возле узкого окна, чтобы ощутить ветер на горящем лице, увидел, как вода отвесно обрушивается на скалы, и вытолкнул свой страх.

Стой, как король, как всегда говорила мать. Говори, как король. Сражайся, как король.

На вершине была поддерживаемая подпорками площадка с деревянными перилами по краю высотой до бедра Ярви. Достаточно низкими, чтобы голова снова закружилась, когда он увидел, как высоко они забрались. Отец Земля и Мать Море развернулись вокруг них, леса Ванстерланда тянулись далеко в туман.

Дядя Одем спокойно стоял, глядя, как горит Амвенд. Колонны дыма поднимались в сине-серые небеса, крошечные воины продолжали дело разрушения, маленькие корабли выстроились в линию там, где прибой встречался с галькой, чтобы собрать кровавый урожай. Дюжина самых закаленных мужчин стояла вокруг дяди, и в центре они держали на коленях пленника в прекрасной желтой мантии. Он был связан, и во рту у него торчал кляп. Его лицо раздулось от синяков, а длинные волосы свалялись от крови.

— Отличная работа! — крикнул Одем, улыбаясь Ярви через плечо. — Мы взяли две сотни рабов, скот, добычу и сожгли один из городов Гром-гил-Горма.

— Что насчет самого Горма? — спросил Ярви, пытаясь восстановить дыхание после подъема, и — раз уж сражение не было его сильной стороной — хотя бы говорить, как король.

Одем кисло всосал воздух через зубы.

— Ломатель Мечей придет, а, Хурик?

— Несомненно. — Хурик вышел с лестницы и выпрямился во весь свой рост. — Битва притянет этого старого медведя так же, как она притягивает мух.

— Надо собрать людей и вернуться в море в течение часа, — сказал Одем.

— Мы уезжаем? — спросил Кеймдал. — Уже?

Ярви обнаружил, что злится. Устал, болен и зол на свою слабость, на безжалостность дяди и на то, что мир таков.

— И это наша месть, Одем? — он махнул здоровой рукой на горящий город. — Женщинам, детям и старым фермерам?

Голос дяди был тихим, как и всегда. Тихим, как весенний дождь.

— Месть воздается шаг за шагом. Но тебе не следует теперь об этом беспокоиться.

— Разве я не поклялся? — взревел Ярви. Последние несколько дней его кололо, когда кто-то говорил «мой король». Теперь еще больше его укололо, что кто-то этого не сказал.

— Ты поклялся. Я слышал и подумал, что для тебя это слишком тяжелая клятва. — Одем указал на пленника, мычащего в свой кляп. — Но он освободит тебя от этой тяжести.

— Кто он?

— Глава Амвенда. Он тот, кто тебя убил.

Ярви моргнул.

— Что?

— Я пытался его остановить. Но у труса был спрятанный клинок. — Одем поднял руку, в которой был кинжал. Длинный кинжал с навершием из черного янтаря. В отличие от жары во время подъема, Ярви внезапно почувствовал сильный холод, от ступней до кончиков волос.

— Я буду безмерно опечален, что я не успел спасти любимого племянника. — И беспечно, словно отрезал кусок мяса, Одем воткнул кинжал главе между шеей и плечом и пнул его в лицо. Кровь растеклась по крыше.

— Что ты имеешь в виду? — слова у Ярви вылетали резкие и сломанные, и внезапно он забеспокоился о том, сколько людей было с дядей — все вооруженные и в доспехах.

Одем спокойно шагал вперед, и Ярви пятился от него. Шагал на трясущихся коленях в никуда, к низким перилам и к пропасти за ними.

— Помню ночь, когда ты родился. — Голос дяди был холодный и ровный, как лед на зимнем озере. — Твой отец гневался на богов за эту штуку, что у тебя вместо руки. Но ты всегда заставлял меня улыбнуться. Из тебя получился бы отличный шут. — Одем приподнял брови и вздохнул. — Но разве моей дочери действительно нужен однорукий слабак в качестве мужа? Разве Гетланду действительно нужен полукороль? Искалеченная кукла, танцующая под дудку матери? Нет, племянник, я… думаю… нет.

Кеймдал схватил Ярви за руку и оттащил назад. Проскрежетал металл, когда он доставал меч.

— Встаньте за мной, мой…

На лицо Ярви хлынула кровь и наполовину его ослепила. Кеймдал упал на колени, плюясь, булькая и хватаясь за горло. Черное сочилось между его пальцев. Ярви посмотрел в сторону и увидел, как Хурик хмуро отходит назад, в его руке был обнаженный нож, скользкий от крови Кеймдала. Кольчуга Ярви, звеня, упала на пол.

— Мы должны делать то, что лучше для Гетланда, — сказал Одем. — Убить его.

Ярви заковылял прочь, его рот широко раскрылся, и Хурик схватил его за мантию.

Тяжелая золотая пряжка отца со звоном расстегнулась. Ярви, внезапно освобожденный, отшатнулся назад.

Перила жестко ударили его под колени, и он с криком упал через них.

Скала и вода закрутились перед ним. Король Гетланда быстро падал вниз, вниз, и наконец, вода ударила его, как молот бьет по железу.

И Мать Море приняла его в свои холодные объятья.

Ярви очнулся в темноте, вокруг него поднимались пузырьки, и он стал корчиться, молотить руками и изгибаться просто от необходимости выжить.

Видимо, у богов еще были на него планы, поскольку, когда уже казалось, что его легкие взорвутся, и хотелось вдохнуть, будь то море или небо, его голова выскочила на поверхность. Его ослепили брызги, он закашлялся, дернулся, и его втянуло, швырнуло и закрутило течение.

Нахлынувшая волна бросила его на скалу. Он зацепился за мелких прилипал и скользкие зеленые водоросли. Этого хватило как раз, чтобы снова вдохнуть. Повозившись с пряжкой, он освободился от тянущего вниз ремня с мечом. Ноги горели, когда он сражался с безжалостным морем, скидывая свинцовые сапоги.

Он собрал всю свою силу и, когда волнение приподняло его, подтянулся, дрожа от усилия, и залез на узкую полоску камня, омываемую солеными брызгами, покрытую желе и моллюсками в острых раковинах.

Несомненно ему повезло, что он выжил, но Ярви не чувствовал себя везунчиком.

Он был в узкой бухте с северной стороны крепости, зажатой в зубчатых скалах, в которую злобно накатывали пенистые волны, вгрызающиеся в камни, шлепающие, хлопающие и швыряющие сверкающие брызги. Он убрал с глаз мокрые волосы и сплюнул соль. Его горло горело, обе исцарапанные руки щипало.

Безрассудное решение снять кольчугу спасло ему жизнь, но поддетая под нее куртка раздулась от морской воды. Он неуклюже дергал ее ремни, наконец, сбросил и скорчился, дрожа.

— Видишь его? — Донесся голос сверху. Так близко, что он съежился на скользкой скале, прикусив язык.

— Помер, наверное. — Другой голос. — Разбился о скалы. И Мать Море уж точно его прибрала.

— Одему нужно тело.

— Тогда пусть Одем его и ловит.

Раздался третий голос:

— Или Хурик. Это он позволил калеке упасть.

— И кому первому ты предложишь поплавать. Одему или Хурику?

Раздался смех.

— Горм скоро будет. У нас нет времени выуживать однорукие трупы.

— Возвращаемся на корабль, скажем королю Одему, что его племянник украсил дно…

И голоса стихли, удаляясь в сторону берега.

Король Одем. Дядя, которого он любил, как отца. У которого всегда находилось успокаивающее слово, понимающая улыбка и направляющая рука на плече Ярви. Его кровь! Здоровой рукой Ярви держался, а больную сжал в дрожащий кулак. Отцовский гнев так мощно накатывал на него, что он едва мог дышать. Но мать всегда говорила: «Никогда не волнуйся о том, что сделано, волнуйся лишь о том, что будет».

Его мать.

Он всхлипнул от мысли о ней. Золотая Королева всегда знала, что нужно сделать. Но как до нее добраться? Гетландские корабли уже отплывали. Скоро прибудут ванстеры. Ярви оставалось лишь ждать темноты. Отыскать какой-то способ пройти через границу и на юг, в Торлби.

Всегда есть способ.

Если нужно пройти сотню миль по лесу без сапог, он пройдет. Он отомстит подлецу дяде и вероломному подлецу Хурику, и вернет себе Черный Стул. Он клялся в этом снова и снова, пока Мать Солнце прятала свой лик за скалами, а тени удлинялись.

Но он не подумал о самом безжалостном мстителе, о приливе. Немного спустя ледяные волны уже омывали выступ, за который он цеплялся. Холодная вода поднялась до ступней, потом по щиколотку, потом до коленей. И уже вскоре море хлынуло в узкую бухту даже еще яростнее, чем прежде. Он был бы рад выбрать из вариантов, но для этого нужно, чтобы их было больше одного.

Так что он полез. Дрожащий и уставший, больной и замерзший, рыдающий и проклинающий имя Одема, каждый раз, когда переставлял руку или ногу по скользкой скале. Это был ужасный риск, но это было лучше, чем отдаться на милость Матери Морю, поскольку, как известно каждому моряку, милости у нее нет.

Последним усилием он перелез через край, перекатился, и с минуту лежал в кустах, восстанавливая дыхание. Перекатившись снова, Ярви застонал и начал вставать.

Что-то ударило его по голове, он закричал, и его голова наполнилась светом. Земля закружилась и ударила его в бок. Он нетвердо поднялся, сплевывая кровь.

— Гетландский пес, судя по волосам. — И он завопил, когда его за них схватили.

— Щенок, по крайней мере. — В задницу Ярви врезался сапог, и он упал на лицо. Он карабкался шаг или два, но его снова пнули. Их было двое. Два мужчины в кольчугах и с копьями. Ванстеры, несомненно, хотя за исключением длинных кос за их суровыми лицами, они не сильно отличались от воинов, которые хмуро смотрели на него на тренировочной площадке.

Для безоружного все вооруженные люди на одно лицо.

— Встать, — сказал один, перекатывая его очередным пинком.

— Тогда перестань меня пинать, — выдохнул Ярви.

За это его ударили по лицу древком копья, и он решил больше не шутить. Один из них поднял его за ворот порванной рубашки и наполовину потащил, наполовину повел.

Везде были воины, некоторые на лошадях. А еще крестьяне в слезах, измазанные сажей. Вероятно, те, что сбежали из города при виде кораблей, а теперь возвращались к развалинам своих домов, чтобы раскопать то, что осталось. Там разложили тела для сжигания: их саваны хлопали и дергались на морском ветру.

Но сейчас Ярви вся жалость требовалась для себя.

— На колени, пес. — Он снова растянулся и в этот раз не нашел серьезных причин, чтобы подняться. Он стонал с каждым вздохом, и весь его разбитый рот был сплошной болячкой.

— Что вы мне притащили? — раздался чистый голос, высокий и протяжный, как если бы он пел песню.

— Гетландец. Он вскарабкался из моря позади крепости, мой король.

— Мать Вод прибивает к берегу странные дары. Посмотри на меня, морское создание.

Ярви медленно, испуганно, мучительно поднял голову и увидел два огромных сапога, подбитых исцарапанной сталью. Над ними мешковатые штаны, в красную и белую полоску. Тяжелый ремень с золотой пряжкой, рукояти огромного меча и четырех ножей. Над ними стальную кольчугу с выкованными на ней зигзагообразными золотыми полосками. На огромных плечах лежал белый мех с волчьей головой — в пустые глазницы были вставлены гранаты. Поверх висела цепь из золотых и серебряных наверший мечей поверженных противников. Их было так много, что ее пришлось трижды обернуть вокруг толстой шеи, но цепь все равно низко свисала. И наконец, так высоко над Ярви, что этот человек казался гигантом, он увидел грубое лицо, кривобокое, словно дерево на ветру. Длинные волосы и борода развевались и были подернуты сединой, но рот и уголки глаз скривились в улыбке. Улыбке человека, который смотрит на жуков, раздумывая, какого из них раздавить.

— Кто ты, существо? — Спросил гигант.

— Поваренок. — Слова застревали в окровавленном рту Ярви, и он старался спрятать искалеченную руку в мокрый рукав рубахи, чтобы она не могла его предать. — Я упал в море. — Мать Гандринг однажды сказала ему, что хороший лжец вплетает в ткань столько правды, сколько возможно.

— Сыграем в угадайку? — спросил гигант, наматывая прядь своих длинных волос на палец. — Как меня зовут?

Ярви сглотнул. Ему не нужно было угадывать.

— Вы Гром-гил-Горм, Ломатель Мечей и Создатель Сирот, король ванстеров.

— Ты победил! — Горм хлопнул массивными ладонями. — Хотя посмотрим, что ты получишь за победу. Я король ванстеров. Включая этих несчастных горемык, которых твои земляки из Гетланда так легко ограбили, зарезали и угнали в рабство. Вопреки воле верховного короля в Скекенхаусе, который требовал, чтобы мечи оставались в ножнах. Он любит портить нам веселье, но тут уж ничего не поделаешь. — Взгляд Горма блуждал по руинам. — Тебя это тоже задевает, поваренок?

— Нет, — хрипло сказал Ярви, и тут ему не пришлось лгать.

Перед королем вышла женщина. От волос у нее осталась лишь черная с сединой щетина. Длинные белые руки от плеч до кончиков пальцев были покрыты синими рисунками. Некоторые Ярви вспомнил из своих уроков: схемы для определения будущего по звездам; круги в кругах, в которых отражались отношения между малыми богами; руны, что рассказывали о временах, местах и величинах, разрешенных и запрещенных. На одной руке висели пять эльфийских браслетов, древние и ценные реликты. Блестело золото, сталь и яркое стекло. Эти талисманы были усеяны символами, смысл которых утонул в глубинах времени.

И Ярви знал, что это должно быть Мать Скаер, министр Горма. Это она отправила голубя к Матери Гандринг, выманив отца Ярви на смерть обещанием мира.

— Какой гетландский король отдал приказ на эту резню? — спросила она, и ее голос был в точности такой же скрежещущий, как у голубей.

— Одем. — И Ярви с болью осознал, что это была правда.

Ее губы скривились, словно она взяла в рот что-то кислое.

— Так значит, лис убил своего братца волка.

— Вероломные животные, — вздохнул Горм, рассеянно крутя навершие меча на своей цепи. — Было очевидно, что так и случится. Так же очевидно, как Мать Солнце, что следует по небу за Отцом Луной.

— Ты убил короля Утрика, — Ярви обнаружил, что плюнул кровью.

— Так они сказали? — Горм поднял огромные руки, оружие на его ремне зашевелилось. — Тогда отчего я этим не хвастаюсь? Почему мои скальды не сложили песен об этом? Отчего не слышно веселых мотивов о моем триумфе? — Он рассмеялся и уронил руки.

— Мои руки в крови по плечи, поваренок, поскольку кровь радует меня больше всего на свете. Но, как это ни печально, не все погибшие убиты мною.

Один из кинжалов далеко высунулся из его пояса. Костяная рукоять указывала прямо на Ярви. Он мог его выхватить. Был бы он своим отцом, или братом, или храбрым Кеймдалом, который умер, пытаясь защитить короля, он схватил бы этот клинок, воткнул бы его в живот Гром-гил-Горма и тем самым исполнил священную клятву о мести.

— Хочешь эту безделушку? — Горм вытащил нож и протянул его Ярви, держа за блестящее лезвие. — Бери. Но ты должен знать, что Мать Война подула на меня в колыбели. Мне предсказали, что ни один мужчина не сможет меня убить.

На фоне белого неба он выглядел громадным, волосы развевались, кольчуга сияла, и на его обветренном битвами лице блуждала теплая улыбка. Значит, Ярви поклялся отомстить этому гиганту? Он, наполовину мужчина, с единственной тонкой белой рукой? Он бы рассмеялся над такой заносчивостью, если бы не дрожал от холода и страха.

— Его надо посадить на кол, а кишки размотать для ворон. — Сказала министр Горма, уставившись на Ярви своими голубыми глазами.

— Ты всегда так говоришь, Мать Скаер. — Горм засунул нож обратно в пояс. — Но вороны меня никогда не благодарят. Это просто мальчик. Вряд ли эта резня была его идеей. — Это было правдой в большей степени, чем Горму было известно. — В отличие от благородного короля Одема, мне нет нужды возвышать себя, убивая слабых.

— А что насчет правосудия? — Министр хмуро посмотрела на покрытые саванами тела. На ее бритой голове напрягались мышцы. — Простые люди жаждут мести.

Горм выпятил губы и издал неприличный звук.

— Такова участь простых людей — чего-то жаждать. Разве ты ничему не научилась от Золотой Королевы Гетланда, прекрасной и мудрой Лаитлин? Зачем убивать то, что можно продать? Ошейник на него и отведите к остальным.

Ярви заорал, когда один из мужчин поднял его, а другой нацепил грубый железный ошейник на его шею.

— Если передумаешь насчет ножа, — крикнул Горм ему вслед, широко улыбаясь, — можешь отыскать меня. Прощай, бывший поваренок!

— Подождите! — прошипел Ярви, осознав, что сейчас случится. Его разум метался в поисках трюка, который бы его вытащил. — Подождите!

— Чего? — спросила Мать Скаер. — Прекратите его блеянье.

Пинок в живот выбил из него дух. Они заставили его дохромать до старого пня, и пока один держал его, другой притащил из кузницы раскаленный добела штифт и вставил клещами в ошейник. Удар молотком по штифту должен был его расплющить, но он промазал, ударив по касательной, и искры с раскаленного железа отлетели Ярви в шею.

Он никогда прежде не чувствовал такой боли. Завизжал, как кипящий чайник, зарыдал, заплакал и скорчился на колоде. Тогда один из них схватил его за рубаху и бросил его в вонючую лужу, так что железо зашипело, остывая.

— Одним поваренком меньше. — Лицо Матери Скаер было бледным, как молоко, и гладким, как мрамор, а ее глаза голубыми, как зимнее небо, и в них совсем не было жалости. — Одним рабом больше.

Ярви сидел на корточках в вонючей темноте, трогая пальцами ожог на шее и свежие царапины на грубо побритой голове. Днем он потел, а ночью дрожал, слушая стоны, хныканья и безответные молитвы на дюжине языков из надорванных глоток человеческих отбросов вокруг. И из его глотки они звучали громче всего.

Лучшие товары содержались наверху, в чистоте и хорошо накормленные. Их, в отполированных невольничьих ошейниках, выстраивали вдоль улицы, где их могли купить. Менее сильных, умелых или красивых приковывали цепями к перилам в задней части магазина и били до тех пор, пока они не начинали улыбаться покупателям. А здесь, в темноте и грязи, держали старых, больных и калек, и они дрались за отбросы, как свиньи.

Здесь, на раскинувшемся рынке рабов Вульсгарда, столицы Ванстерланда, у каждого была цена, и на тех, кто не может принести доход, деньги не тратили. Простой баланс доходов и расходов, никаких сантиментов.

Здесь можно было узнать, чего ты на самом деле стоишь, и Ярви узнал то, что давно подозревал.

Он не стоил почти ничего.

В начале его мысли крутились вокруг планов, стратегий и фантазий о мести. Его терзали мысли о миллионах вещей, которые он мог сделать иначе. Но сейчас он не мог изменить ни одну из них. Кто поверит, если он закричит, что он законный король Гетланда? Он сам себе едва верил. А даже если он сможет их убедить, что тогда? Их работа продавать людей. Они назначат за него выкуп. Улыбнется ли король Одем, вернув пропавшего племянника под свою чуткую опеку? Несомненно. Улыбкой спокойной и ровной, как свежевыпавший снег.

Так что Ярви сидел на корточках в этой невыносимой грязи и удивлялся, к чему человек может привыкнуть.

На второй день он почти не замечал вони.

На третий он с благодарностью прижимался к своим забытым богами соседям, чтобы согреться холодной ночью.

На четвертый он рылся в грязи так же жадно, как и остальные, когда во время кормежки им бросали помои.

На пятый он с трудом мог вспомнить лица тех, кого знал лучше всего. Его мать и Мать Гандринг спутались, вероломный дядя и мертвый отец слились в одно, Хурика больше было не отличить от Кеймдала, а от Исриун в памяти остался лишь призрак.

Удивительно, как быстро человек может превратиться в животное. Или полукороль в полуживотное. Наверное, даже те, кого мы возносим выше всех, никогда не поднимаются слишком высоко над грязью.

На седьмой день в этом рукотворном аду, спустя немного времени после заката, когда крики торговца доспехами мертвецов в здании напротив стали сменяться криками морских птиц, Ярви услышал голос снаружи.

— Нам нужны мужчины, которых капитан сможет посадить на весла, — голос был глубокий и ровный. Голос мужчины, который привык к прямым разговорам и понятным сделкам.

— Девять пар рук. — Этот голос был мягче и нежнее, чем первый. — От качки на наших скамьях образовались прорехи.

— Конечно, друзья мои! — раздался скользкий и липкий, как теплый мед, голос владельца магазина — нынче владельца Ярви. — Узрите Намева из шендов, чемпиона среди его людей, захваченного в битве! Видите, как он стоит? Взгляните на его плечи. Он один может толкать ваш корабль. Лучшего качества вам не найти…

Первый клиент фыркнул.

— За качеством мы были бы на другом конце улицы.

— Вы же не смазываете ось самым лучшим маслом, — донесся второй голос.

Наверху послышались шаги, вниз посыпалась пыль, и над головой Ярви в щелях между досками зашевелились тени. Рабы вокруг него застыли, затаив дыхание, чтобы слушать. До них доносился приглушенный голос владельца магазина. Меда в его голосе теперь было немного меньше.

— Вот шесть инглингов. Они слабо говорят на нашем языке, но кнут понимают хорошо. Замечательный выбор для тяжелой работы, и цена отличная …

— Хорошим жиром ось тоже смазывать не будешь, — сказал второй голос.

— Покажи нам деготь и свиной жир, торговец плотью, — проворчал первый.

Ржавые петли заскрежетали, и открылась дверь наверх. Рабы, съежившись, инстинктивно сбились в кучку на свету, и Ярви с ними. Возможно, он был новичком в рабстве, но в съеживании у него опыта было предостаточно. Щедро рассыпая проклятия и удары палкой, работорговец выстроил их в качающуюся, тяжело дышащую шеренгу. Цепи выстукивали жалкую музыку.

— Ту руку убери с глаз долой, — прошипел он, и Ярви засунул ее в лохмотья рукава. Он хотел лишь, чтобы его купили и забрали из этого вонючего ада под взоры Матери Солнца.

По ступенькам спускались два покупателя. Первый был лысый и дородный. На его клепаном ремне висел скрученный хлыст, и то, как он смотрел из-под хмурых бровей, показывало, что с ним шутки плохи. Второй был намного моложе, высокий, тощий и симпатичный, с редкой порослью бородки и горько искривленными тонкими губами. Ярви заметил на его шее блеск ошейника. Значит, тоже раб, хотя, судя по одежде, привилегированный.

Работорговец поклонился и указал палкой на шеренгу рабов.

— Самые дешевые. — Он и не подумал добавить меду. Красивые слова здесь звучали бы абсурдно.

— Весьма жалкие существа, — сказал раб. Его нос сморщился от зловония.

Его коренастого компаньона это не отпугнуло. Мускулистой рукой он толкнул раба в толпу и тихо сказал ему по-халински:

— Нам нужны гребцы, а не короли. — На этом языке говорили в Сагенмарке и на островах, но Ярви учился на министра и знал большинство языков, на которых говорили вокруг Расшатанного моря.

— Капитан не дура, Тригг, — сказал симпатичный раб, нервно теребя ошейник. — А если она поймет, что мы ее дурачим?

— Скажем, это было лучшее из того, что предлагали. — Тригг спокойно осматривал унылое собрание. — А потом дашь ей еще бутылку, и она обо всем забудет. Или, Анкран, серебро тебе не нужно?

— Ты же знаешь, что нужно. — Анкран стряхнул руку Тригга, а его рот еще больше скривился от отвращения. Он стал вытаскивать рабов из шеренги, едва удосуживаясь на них взглянуть. — Этот… этот… этот… — Его рука замерла напротив Ярви, начала проноситься мимо…

— Я могу грести, господин. — Это была самая большая ложь из тех, что Ярви говорил в своей жизни. — Я был учеником рыбака.

В конце концов, Анкран выбрал девятерых. Среди них были слепой тровен, которого отец продал вместо коровы, старый островитянин со скрюченной спиной и хромой ванстер, который с трудом сдерживал кашель до того, как за него заплатили.

О, и Ярви, законный король Гетланда.

После изнурительных споров о цене Тригг и Анкран, в конце концов, достигли понимания с работорговцем. Сверкающая серебряная струйка перетекла в руки торговца, еще немного назад в кошелек, большая доля была поделена по карманам покупателей и, насколько понял Ярви, таким образом, украдена у их капитана.

По его расчетам, его продали дешевле, чем стоит хороший баран.

Он не жаловался на цену.

«Южный Ветер» стоял в доке, накренившись, и был похож на что угодно, кроме теплого ветра.

В сравнении с быстрыми стройными кораблями Гетланда, это был неуклюжий монстр с жирной талией, низко сидящий в воде. Его гниловатые борта покрывали зеленые водоросли и прилипалы. На нем были две коренастые мачты, пара дюжин весел по каждому борту и надстройки с узкими окнами на носу и корме.

— Добро пожаловать домой, — сказал Тригг, проталкивая Ярви к трапу между парой хмурых охранников.

На юте сидела молодая темнокожая женщина и качала ногой, глядя, как мимо шаркают новые рабы.

— Это лучшее, что вы смогли найти? — спросила она с легким акцентом и легко спрыгнула вниз. На ней тоже был невольничий ошейник, только сделанный из скрученной проволоки. Свободную легкую цепь она частично намотала на руку, словно это было украшение, которое она сама решила поносить. Значит, еще более привилегированная рабыня, чем Анкран.

Она посмотрела в рот кашляющему ванстеру и цокнула языком. Ткнула в горб шенду и с отвращением надула щеки.

— Капитан не обрадуется этим помоям.

— А где же наш прославленный вождь? — было похоже, что Анкран уже знает ответ.

— Спит.

— Пьяным сном?

Она обдумала ответ, пошевелив губами, словно подсчитывала итог:

— Да уж не трезвым.

— Ты, Сумаэль, беспокойся о курсе, — проворчал Тригг, снова толкая компаньонов Ярви. — А гребцы моя забота.

Сумаэль прищурила темные глаза, когда Ярви проходил мимо нее. У нее на верхней губе был шрам и щель, в которой виднелся треугольник белого зуба. Он понял, что раздумывает, в какой из южных земель она родилась и как оказалась здесь. Была ли она старше или моложе него. Понять было сложно, так как ее волосы были коротко острижены…

Она быстро выбросила руку и схватила его запястье, выкручивая так, что из-под обрывков рукава показалась ладонь.

— У этого рука увечная. — Без насмешки, просто констатация факта, словно она отыскала в стаде хромую корову. — На ней только один палец. — Ярви постарался вырваться, но она была сильнее, чем казалась. — И тот выглядит больным.

— Проклятый работорговец! — Анкран протолкнулся к Ярви, схватил его запястье и покрутил, разглядывая. — Ты сказал, что можешь грести!

Ярви оставалось лишь пожать плечами и пробормотать:

— Я не говорил, что хорошо.

— Похоже, верить никому нельзя, — сказала Сумаэль, высоко приподняв черную бровь. — Как ты будешь грести с одной рукой?

— Он что-нибудь придумает, — сказал Тригг, подходя к ней. — У нас девять мест и девять рабов. — Он склонился над Сумаэль и говорил, придвинув свой тупой нос вплотную к ее острому кончику. — Если только сама не желаешь на скамью?!

Она лизнула щель в губе и осторожно отошла назад.

— Моя забота — курс, так?

— Отличная мысль. Калеку приковать на весло Джода.

Ярви потащили по проходу к центру палубы, мимо скамеек по обеим сторонам. На каждом весле было по три человека, все бритые, тощие, в ошейниках, и все смотрели на него, каждый со своей смесью жалости к нему, жалости к себе, скуки и презрения.

Скрюченный мужчина на карачках драил палубу. Его лицо пряталось за космами спутанных волос и бесцветной бородой. Он выглядел настолько по-нищенски, что любой самый жалкий гребец рядом с ним выглядел принцем. Один из охранников беспечно пнул его, как пинают бродячую собаку, и тот уполз, волоча за собой тяжелую цепь. В целом казалось, что корабль не очень хорошо укомплектован, но в цепях недостатка не было.

С бессмысленной жестокостью Ярви бросили между двумя рабами. По всему было видно, что это вдохновляющая пара. На конце весла сидел здоровенный южанин со складкой мышц на том месте, где должна быть шея. Он закинул голову, чтобы посмотреть на кружащихся морских птиц. У уключины сидел суровый старик, низкий и коренастый. Его мускулистые руки были покрыты седыми волосами, а на щеках было много следов лопнувших сосудов от жизни под открытым небом. Он ковырял мозоли на широких ладонях.

— Проклятье, — проворчал старик, качая головой, когда охранники приковали Ярви рядом с ним, — калека на нашем весле.

— Ты вроде молил о помощи? — сказал южанин, даже не оглядываясь. — Это помощь.

— Я молился о помощи с двумя руками.

— Будь благодарен хотя бы за половину того, о чем просил, — сказал Ярви. — Поверь, я-то не молил ни о чем из этого.

Рот здоровяка немного скривился, когда он искоса посмотрел на Ярви.

— Когда надо поднять груз, лучше поднимать, а не стонать. Я Джод. А твой угрюмый напарник по веслу Ральф.

— Меня зовут Йорв, — сказал Ярви, продумывая свою легенду. Как говорила Мать Гандринг, ложь надо оберегать так же тщательно, как зерно зимой. — Я был поваренком…

Старик натренированно скрутил язык, повернул голову и плюнул за борт.

— Теперь ты никто. Забудь обо всем, кроме следующего взмаха веслом. Так будет немного легче.

Джод вздохнул.

— Не позволяй Ральфу себя рассмешить. Он кислый, как лимон. Хотя, он хороший человек, если нужно прикрыть спину. — Он надул щеки. — Впрочем, учитывая, что он прикован сбоку от тебя, этого никогда не случится.

Ярви грустно хихикнул, возможно, впервые за то время, как он был рабом. Возможно, впервые с тех пор, как его сделали королем. Но ему не пришлось смеяться долго.

Дверь юта широко распахнулась, и на свет с важным видом вышла женщина. Она витиевато воздела обе руки и прокричала:

— Я проснулась!

Она была очень высокой, с ястребиным лицом, с бледным шрамом на смуглой щеке и заколотыми в узел волосами. Ее одежда была безвкусной и весьма непрактичной смесью дюжины культур — шелковая рубашка с потертой вышивкой на рукавах; куртка с серебристым мехом, который топорщился на ветру; на одной руке перчатка без пальцев, а другая была унизана кольцами; позолоченный конец усеянного кристаллами пояса болтался над рукоятью изогнутого меча, подвешенного абсурдно низко.

Она пнула ближайшего гребца в бок, чтобы поставить остроносый сапог на его скамью, и ухмыльнулась, оглядывая корабль. Среди ее зубов блеснуло золото.

Тотчас же рабы, охранники и моряки принялись хлопать. Не присоединились к ним лишь Сумаэль, которая сидела на крыше юта, уткнув язык в щеку; оборванец, все еще драивший своей плашкой палубу в проходе; и Ярви, бывший король Гетланда.

— Будь проклята эта сука, — аплодируя, выдавил Ральф сквозь улыбку.

— Ты лучше хлопай, — прошептал Джод.

Ярви поднял руки.

— Для этого я оснащен еще хуже, чем для гребли.

— Довольно, довольно! — крикнула женщина, в возбуждении прижимая кулак к груди. — Вы оказываете мне слишком много чести! Впрочем, не прекращайте. Для тех, кто присоединился к нам недавно, я Эбдель Арик Шадикширрам, ваш капитан и покровитель. Вы могли обо мне слышать, поскольку мое имя знаменито по всему Расшатанному морю и далеко за его пределами, до самых стен Первого из Городов и так далее.

Ее слава не достигла ушей Ярви, но Мать Гандринг всегда говорила, что мудрый оратор первым делом учится молчать.

— Я могла бы попотчевать вас историями о моем красочном прошлом, — продолжала она, теребя золотую серьгу и перья, свисавшие за ее плечами. — Как я командовала победоносным флотом императрицы в битве при Фулку. Как была первой любовницей герцога Микедаса, но перестала, чтобы стать его женой. Как снимала блокаду Инчима, как прошла через величайшую бурю с самого Разбиения Бога, ловила кита и так далее, но к чему? — Она нежно похлопала ближайшего раба по щеке. Достаточно громко, чтобы хлопки были слышны. — Давайте скажем просто: этот корабль теперь для вас весь мир, и на этом корабле я великая, а вы никто.

— Мы великие, — эхом отозвался Тригг, охватывая хмурым взглядом скамейки. — А вы никто.

— Нынче у нас отличные доходы, несмотря на необходимость заменить нескольких из ваших собратьев. — Многочисленные пряжки на капитанских сапогах позвякивали, когда она расхаживала между скамьями. — У вас будет полон рот хлеба и к вечеру вино. — В ответ на это впечатляющее зрелище великодушия раздались редкие выкрики. — И хотя вы принадлежите мне…

Тригг шумно прокашлялся.

— …а также остальным владельцам нашего храброго судна…

Тригг осторожно одобрительно кивнул.

— …все же, мне нравится думать, что все мы одна семья! — Капитан распахнула объятья навстречу всему кораблю. Огромные рукава колыхались на ветру, словно она была редкой и необычной морской птицей, которая собиралась взлететь.

— Я снисходительная бабушка, Тригг и его охранники — добрые дядюшки, а вы — беспокойные детки. И мы вместе против безжалостной Матери Море, вечного и злейшего врага моряков! И вы — удачливые малыши, поскольку жалость, милосердие и доброта всегда были моими главными слабостями.

Ральф сплюнул от отвращения.

— Большинство из вас будут повиноваться и тогда почувствуют хорошее отношение к себе, но… возможно… — и улыбка на темном лице Шадикширрам превратилась в карикатурную гримасу боли, — среди вас есть несогласные, которые надеются пойти своим путем.

Тригг неодобрительно заворчал.

— Хотят повернуться спиной к любящей семье. Отречься от своих братьев и сестер. Покинуть наше верное сообщество в каком-нибудь порту. — Капитан провела пальцем по шраму и оскалилась. — Возможно, даже, поднять вероломную руку на тех, кто слепо о них заботится.

Тригг ужасающе зашипел.

— Если какой-то дьявол направит ваши мысли по этой дорожке… — капитан наклонилась над палубой. — Подумайте о последнем человеке, который попытался это сделать.

Она выпрямилась с тяжелой цепью в руках и яростно ее дернула. Грязный драильщик палубы свалился, и из путаницы тряпья, конечностей и волос раздался вопль.

— Никогда не подпускайте это неблагодарное создание к клинку! — она поставила на него ногу. — Ни к столовому ножу, ни к ножницам, ни к рыболовному крючку! — она встала на него, вонзив высокие каблуки ему в спину, ни на секунду не потеряв при этом равновесия. — Он ничто, вы меня слышите?

— Будь проклята эта сука, — снова пробормотал Ральф, когда она легко соскочила со спины бедолаги.

Ярви наблюдал, как несчастный драильщик с трудом поднимается, вытирает кровь со рта, поднимает свою плашку и без звука ползет работать. Сквозь его спутанные волосы были видны лишь глаза, которые блеснули ярко, как звезды, когда он на миг взглянул в спину капитану.

— А теперь! — крикнула Шадикширрам, легко карабкаясь на крышу юта, задержавшись лишь, чтобы покрутить унизанными перстнями пальцами. — На юг, к Торлби, мои малышки! Прибыли ждут! Анкран?

— Мой капитан, — сказал Анкран, кланяясь так низко, что почти задевал палубу.

— Принеси мне вина, вся эта болтовня вызывает жажду.

— Вы слышали свою бабулю! — взревел Тригг, разматывая хлыст.

Раздались лязг, крики, шипение веревки и скрип досок — свободные моряки готовили «Южный Ветер» к отплытию из гавани Вульсгарда.

— Что теперь? — пробормотал Ярви.

Ральф горько зашипел от такого невежества.

— Теперь? — Джод плюнул на ладони и положил свои сильные руки на отполированные ручки весла. — Гребем.

Довольно скоро Ярви уже хотел вернуться в клетку работорговца.

— Тяни.

Сапоги Тригга, бродившего по проходу, отбивали беспощадный ритм. В его мясистых кулаках висел скрученный хлыст, взгляд рыскал по скамейкам в поисках рабов, которых нужно подбодрить, резкий голос рокотал с безжалостной регулярностью.

— Тяни.

Не было сюрпризом, что для ручки огромного весла иссохшая рука Ярви подходила еще хуже, чем для рукояти щита. Но после Тригга мастер Хуннан в памяти Ярви казался любящей няней. Хлыст был первым ответом на любую проблему. Но когда при помощи хлыста не удалось отрастить новые пальцы, он истертыми ремнями привязал скрюченное левое запястье Ярви к веслу.

— Тяни.

От каждого невероятного рывка за ручки ужасного весла плечи, руки и спина Ярви горели все сильнее. И хотя шкуры на скамьях давно истерлись и стали мягкими, как шелк, а ручки были отполированы его предшественниками, но все же с каждым взмахом кожа с его задницы слезала, а руки покрывались волдырями. С каждым взмахом хлыст щелкал, сапоги оставляли синяки, а медленно заживающие ожоги от грубо скованного ошейника жгло соленой водой и соленым потом.

— Тяни.

Страдания перешли все границы, какие Ярви только мог себе представить, но кнут в умелых руках может выбивать из человека изумительные усилия. Вскоре любой его свист, или даже приближение шарканья сапог Тригга по проходу заставляли Ярви вздрагивать, хныкать и сильнее тянуть эту штуку, брызгая слюной через сжатые зубы.

— Парень долго не протянет, — брюзжал Ральф.

— Один взмах за раз, — мягко шептал Джод. Его взмахи были бесконечно сильными, ровными, ритмичными, словно он был сделан из дерева или железа. — Дыши медленно. Дыши вместе с веслом. Один взмах за раз.

Ярви не знал почему, но каким-то образом это помогало.

— Тяни.

Уключины лязгали, цепи позвякивали, веревки скрежетали, доски скрипели, рабы стонали, чертыхались, молились или угрюмо молчали, а «Южный Ветер» медленно продвигался вперед.

— Один взмах за раз. — Голос Джода был путеводной нитью в тумане страдания. — Один за раз.

Сложно сказать, что для Ярви было мучительнее — удары хлыста, натертая кожа, горящие мышцы, голод, ветер, холод или грязь. Но все же, безымянный человек, бесконечно скобливший своим камнем вверх по палубе, вниз по палубе и снова вверх; качание его свалявшихся волос и исполосованная шрамами спина, которую было видно сквозь лохмотья; его дергающиеся губы и желтые зубы — все это напоминало Ярви, что может быть и хуже.

Всегда может быть хуже.

— Тяни.

Иногда боги сжаливались над ним и посылали попутный ветер. Тогда Шадикширрам улыбалась своей золотой улыбкой с видом многострадальной матери, которая не может не баловать своих неблагодарных отпрысков, приказывала сушить весла, поднять грубые шерстяные паруса, окаймленные кожей, и беспечно рассуждала о том, что милосердие это ее главная слабость.

Со слезами благодарности Ярви откидывался на замершее весло позади и смотрел, как хлопает парусина, как вздымаются впереди волны, дышал вонью сотни потеющих, отчаянных, страдающих людей.

— Когда мы будем мыться? — пробормотал Ярви во время одного из таких блаженных перерывов.

— Когда Мать Море возьмет это на себя, — проворчал Ральф.

Такое бывало не редко. Ледяные волны, бившие в борта корабля, крапали, брызгали и регулярно мочили их насквозь. Мать Море омывала палубу и колыхалась под опорами для ног, пока все не покрывалось соленой коростой.

— Тяни.

Гребцов по трое приковывали цепями к скамьям, и ключи были только у Тригга и капитана. Каждый вечер рабы, прикованные к скамьям, ели свой скудный рацион. Присаживались на корточки над помятым ведром, прикованные к скамьям. Они спали, прикованные к скамьям, укрывшись вонючими одеялами и полысевшими мехами. Воздух был полон стонами, храпом, жалобами и паром от дыхания.

Раз в неделю им, прикованным к скамьям, грубо обривали головы и бороды, чтобы защитить от блох — что вовсе не сдерживало мелких пассажиров.

Лишь однажды Тригг неохотно достал свой ключ и отомкнул один из замков — когда холодным утром кашляющего ванстера нашли мертвым. Его оттащили от бледных напарников и бросили за борт.

Исчезновение ванстера отметил лишь Анкран, который подергал свою редкую бородку и сказал:

— Понадобится замена.

На миг Ярви забеспокоился, что выжившим на том весле придется трудиться сильнее. Потом понадеялся, что станет доставаться чуть больше еды. Потом разозлился на себя за то, что стал так думать.

Но не настолько, чтобы разделить участь ванстера, если б ему предложили.

— Тяни.

Он не знал, сколько ночей провел обессиленный и полностью выжатый. Сколько раз, хныкая, он просыпался по утрам, задубев от вчерашних усилий, лишь для того, чтобы под ударами хлыста приняться за новые. Сколько дней прошло без единой мысли, кроме как о следующем ударе. Но наконец, однажды, наступил вечер, когда он не провалился мгновенно в сон без сновидений. Когда его мышцы стали крепче, первые волдыри порвались, а кнут опускался на него уже не так часто.

«Южный Ветер» тихо покачивался, стоя на якоре в бухте. Шел сильный дождь, так что паруса спустили и натянули в качестве огромного тента над палубой. Капли, падающие на ткань, громко стучали. Кто умел, делали удочки, и Ральф был одним из них. Он, сгорбившись, сидел у уключины, тихим шепотом призывая рыбу.

— Для мужика с одной рукой, — сказал Джод, закидывая большую босую ногу на весло и звякая цепью, — ты сегодня греб неплохо.

— Хм. — Ральф сплюнул в уключину, и свет Отца Луны осветил ухмылку на его широком лице. — Мы еще сделаем из тебя половину гребца.

И хотя один из них родился за много миль отсюда, а другой за много лет до него; и хотя Ярви почти ничего о них не знал, кроме того, что мог прочесть по их лицам; и хотя толкание весла прикованным цепью на галере торговца не было великим деянием для сына короля Утрика Гетландского — несмотря на все это Ярви почувствовал внезапный прилив гордости. Такой острый, что на глаза чуть не навернулись слезы, поскольку напарников по веслу связывают странные и мощные узы.

Когда ты прикован возле человека, делишь с ним еду и неудачи, удары надсмотрщика и Матери Моря, подгоняешь себя к его ритму, поднимая вместе с ним одну огромную балку, прижимаешься к нему ледяной ночью — вот тогда ты узнаешь его. Всего неделя между Ральфом и Джодом — и Ярви уже задумывался, были ли у него когда-нибудь друзья лучше.

Хотя, возможно, это больше говорило о его прошлой жизни, нежели о нынешних компаньонах.

На следующий день «Южный Ветер» зашел в порт Торлби.

Хмурая Сумаэль на баке кричала, правила рулем и грубо вела широкую галеру среди кораблей к суетливой пристани. А Ярви удивлялся, что он живет в том же мире, в котором был королем. И все же, так и было. Дом.

На крутых склонах ярусами росли серые дома. Чем выше по холму, тем они были старше и больше. И наконец, подняв взгляд на изрытую тоннелями скалу, черную на фоне белого неба, Ярви уставился на цитадель, в которой вырос. Он видел шестиугольную башню, в которой находились покои Матери Гандринг. В ней он учил ее уроки, разгадывал ее загадки и планировал свое счастливое будущее в качестве министра. Он видел блеск медного купола Зала Богов, под которым был помолвлен с кузиной Исриун. Их руки были связаны, а ее губы касались его губ. Он видел подножие холма с курганами его предков, где он поклялся перед богами и людьми, что отомстит убийцам своего отца.

Удобно ли сиделось нынче на Черном Стуле королю Одему, любимому и восхваляемому подданными, наконец получившими короля, которым могли восторгаться? Конечно.

Осталась ли Мать Гандринг при нем министром, нашептывая лаконичные мудрые слова ему на ухо? Более чем вероятно.

Занял ли другой ученик место Ярви в качестве ее преемника, сидя на его стуле, кормя его голубей и принося каждое утро горячий чай? А как могло быть иначе?

Проливала ли Исриун горькие слезы оттого, что ее увечный возлюбленный никогда не вернется? Как легко она забыла брата Ярви, так же легко забудет и снова.

Возможно, только его мать будет по нему тосковать, и то лишь потому, что, несмотря на всю ее хитрость, ее хватка на власти, несомненно, ослабнет без сына-марионетки на игрушечном стуле.

Сожгли ли они корабль и возвели ли пустой курган, как они сделали ради утонувшего дяди Утила? Отчего-то он сомневался.

Он заметил, что сжимает сморщенную руку в дрожащий шишковатый кулак.

— Что тебя беспокоит? — спросил Джод.

— Это был мой дом.

Ральф вздохнул.

— Послушай того, кто понимает, поваренок. Прошлое похоронено.

— Я поклялся, — сказал Ярви. — Клятвой, от которой не уплыть.

Ральф снова вздохнул.

— Послушай того, кто понимает, поваренок. Никогда не клянись.

— Но раз уж ты поклялся, — сказал Джод. — Что тогда?

Ярви хмуро посмотрел в сторону цитадели, до боли стиснув зубы. Возможно, боги послали ему это испытание в качестве наказания. За то, что был слишком доверчивым, слишком самодовольным, слишком слабым. Но они оставили его в живых. Они дали ему шанс исполнить клятву. Пролить кровь вероломного дяди. Возвратить Черный Стул.

Но боги не станут ждать вечно. С каждым рассветом память об отце угасала. С каждым полднем сила его матери уменьшалась. С каждыми сумерками хватка дяди на Гетланде сжималась сильнее. С каждым закатом шансы Ярви растворялись во тьме.

Привязанный к веслу и прикованный к скамье, он никому не отомстит и не вернет королевство, это было ясно.

Ему нужно было освободиться.

С каждым спиноломным взмахом весла Торлби, дом и старая жизнь Ярви ускользали в прошлое. «Южный Ветер» тащился на юг, но ветер редко выдувал помощь рабам на веслах. На юг, вдоль неровного побережья Гетланда, с его островами и бухтами; мимо огороженных стенами деревень и рыболовецких лодок, качающихся на волнах; мимо укрепленных усадеб на усеянных овцами холмах.

И безжалостная, разрывающая жилы, зубодробительная война Ярви с веслом продолжилась. Нельзя сказать, что он побеждал. Никто не побеждал. Но возможно его поражения теперь не были такими односторонними.

Когда они проходили мимо устья реки Хельм, Сумаэль провела их близко к берегу, и корабль загудел от молитв. Гребцы бросали испуганные взгляды на море, в сторону спирали чернеющего облака, закрывавшего небо. Им не были видны обломки эльфийских башен на изломанных островах под ним, но все знали, что они прячутся за горизонтом.

— Строком, — пробормотал Ярви, вглядываясь и одновременно страшась увидеть. В прошлые века люди приносили реликвии из тех проклятых эльфийских руин, но потом эти люди заболевали и умирали, и Министерство запретило туда ходить.

— Отец Мир, защити нас, — проворчал Ральф, беспорядочно рисуя священные символы над сердцем. И рабам здесь не был нужен кнут, чтобы удвоить усилия и побыстрее покинуть эти тени, пока они не проснулись.

От Ярви не укрылась ирония того, что на испытание на звание министра он плыл бы этим самым маршрутом. В том путешествии принц Ярви, укутанный в богатое одеяло, в окружении своих книг, и не задумался бы о страданиях рабов. Теперь же ему, прикованному к скамье, оставалось изучать лишь «Южный Ветер». Корабль, людей на нем, и как можно их использовать, чтобы освободиться.

Поскольку люди — лучшие инструменты министра, как всегда говорила Мать Гандринг.

Эбдель Арик Шадикширрам — самопрославленная торговка, любовница и капитан флота — большую часть времени была пьяной, а остальную часть — пьяной вусмерть. Иногда сквозь дверь ее каюты был слышен храп, зловеще отсчитывающий время гребцам. Иногда в меланхоличном настроении она стояла на баке, держа одну руку на бедре, а другой вцепившись в полупустую бутылку, хмуро глядя на ветер, словно призывая его дуть сильнее. Иногда она скиталась по проходу, похлопывая спины и отпуская шутки, словно она с ее рабами были давними друзьями. Проходя мимо безымянного драильщика палубы, она никогда не упускала возможности пнуть его, придушить или вылить на него ночной горшок. Затем она глотала вина, кричала: «За прибыль!», а гребцы кричали «Ура!». Тот, кто кричал особенно громко, мог лично попробовать капитанского вина, а тот, кто молчал, мог попробовать хлыста.

Тригг был надсмотрщиком, главным по цепям, начальником, заместителем капитана и совладельцем предприятия. Он командовал примерно двумя дюжинами охранников, надзирал за рабами и следил, чтобы они выдерживали любой ритм, которого требовала капитан. Он был жестоким, но в нем было некое ужасающее чувство справедливости. У него не было любимчиков, и он не делал исключений. Все получали хлыстом одинаково.

Анкран заведовал снабжением, и в нем чувства справедливости не было вовсе. Он спал в хранилище под палубой и был единственным рабом, которого регулярно отпускали с корабля. Его задачей была покупка и распределение продовольствия и одежды, и каждый день он изобретал тысячи мелких жульничеств — покупал наполовину протухшее мясо, сокращал ежедневные порции людям, выдавал им заштопанную одежду, изношенную в лохмотья — и прибыли делил с Триггом.

Всякий раз, как он проходил мимо, Ральф сплевывал с особенным отвращением.

— Зачем нужны деньги этой хитрой сволочи?

— Некоторым просто нравятся деньги, — спокойно сказал Джод.

— Даже рабам?

— У рабов те же потребности, что и у всех. Это возможность получать то, чего им не хватает.

— Пожалуй, так и есть, — сказал Ральф, с тоской глядя на Сумаэль.

Штурман большую часть времени проводила на крыше бака или юта, с картами или инструментами, хмуро глядела на солнце или звезды, что-то вычисляя на пальцах, или указывала на какую-нибудь скалу или волну, на облако или течение, и выкрикивала предупреждения. Пока «Южный Ветер» был в море, она ходила, где хотела, но в гавани капитан первым делом приковывала ее на длинную красивую цепь к железному кольцу на юте. Раб с ее навыками стоил, возможно, больше, чем весь их груз.

Иногда она пробиралась через гребцов, неосторожно задевая за людей, весла и скамьи, чтобы взглянуть на какой-нибудь ориентир, или чтобы наклониться за борт и проверить глубину покрытым узлами отвесом. Лишь однажды Ярви увидел у нее на лице улыбку — когда она сидела на топе мачты, и ветер развевал ее короткие волосы. Тогда, глядя на побережье в блестящую латунную трубу, она была такой же счастливой, каким бывал Ярви возле очага Матери Гандринг.

Они проплывали мимо Тровенланда, где голодные волны осаждали серые утесы; где море лизало гальку на серых берегах; где на причалах серых городов копейщики в серых кольчугах хмуро смотрели на проплывающие корабли.

— Здесь был мой дом, — сказал Ральф, когда одним серым утром они осушили весла, и мелкая морось покрывала все росой. — Два дня быстрой скачки от берега. У меня была хорошая ферма с хорошей каменной трубой, и хорошая жена, которая принесла мне двух хороших сыновей.

— И как ты докатился досюда? — спросил Ярви, бесцельно крутя ремни на ободранном левом запястье.

— Я был бойцом. Лучник, моряк, мечник и наездник в летние месяцы. — Ральф почесал тяжелую челюсть, уже поросшую седой щетиной, поскольку его борода, похоже, отрастала уже через час после бритья. — Дюжину сезонов я отслужил с капитаном по имени Хальстам, он был веселым парнем. Я стал его кормчим, и вместе с Хопки Пальцедавом, Синим Дженнером и другими ловкими парнями мы успешно ходили в набеги. Добывали достаточно, чтобы всю зиму я мог сидеть у огня, попивая хороший эль.

— Эль мне никогда не нравился, но это похоже на счастливую жизнь, — сказал Джод, глядя вдаль. Наверное, на свое счастливое прошлое.

— Боги любят посмеяться над счастливым человеком. — Ральф шумно отхаркал слюну и плюнул ее за борт. — Однажды зимой, наверное спьяну, Хальстам упал с лошади и помер, а корабль отошел его сыну, Хальстаму-младшему. Он был не таким человеком, как отец. Гордым, вздорным и неблагоразумным.

— Не всегда сын похож на отца, — пробормотал Ярви.

— Я, вопреки здравым размышлениям, согласился быть его кормчим. Меньше недели спустя после выхода из порта, он проигнорировал мой совет и попытался захватить слишком хорошо охраняемый торговый корабль. В тот день Хопки, Дженнер и большинство остальных прошли через Последнюю Дверь. Я был в горстке тех, кого взяли в плен и продали. Это было два лета назад, и с тех пор я тяну весло для Тригга.

— Горький финал, — сказал Ярви.

— Как у многих сладких историй, — сказал Джод.

Ральф пожал плечами.

— Не поспоришь. За все мои плавания мы похитили, наверное, пару сотен инглингов, продали их в рабство и радовались добыче. — Старый налетчик потер грубой ладонью поверхность весла. — Говорят, что посеешь, то и пожнешь, и, похоже, так оно и есть на самом деле.

— Разве ты не сбежал бы, если б мог? — пробормотал Ярви, глянув в сторону Тригга, чтобы убедиться, что тот не слышит.

Джод фыркнул.

— В деревне, где я жил, есть колодец. В нем самая вкусная вода в мире. — Он прикрыл глаза и облизал губы, словно мог ощутить ту воду на вкус. — Я бы все отдал, чтобы снова попить из того колодца. — Он развел руки. — Но мне нечего отдать. И взгляни на последнего, кто пытался сбежать. — Он кивнул в сторону драильщика. Его плашка скоблила, бесконечно скоблила палубу, его тяжелая цепь стучала, когда он медленно полз на покрытых струпьями коленях в никуда.

— А у него что за история? — спросил Ярви.

— Не знаю его имя. Мы зовем его Ничто. Когда я попал на «Южный Ветер», он тянул весло. Одной ночью у побережья Гетланда он попытался сбежать. Каким-то образом избавился от цепи и украл нож. Убил троих охранников, одному порезал колено, так что тот больше не может ходить, и оставил капитану тот шрам, прежде чем она и Тригг его остановили.

Ярви прищурился, глядя на шаркающего драильщика.

— И все это с одним ножом?

— Причем, с небольшим. Тригг хотел вздернуть его на мачте, но Шадикширрам предпочла оставить его в живых в назидание остальным.

— Милосердие всегда было ее слабостью, — сказал Ральф и безрадостно рассмеялся.

— Она зашила шрам, — сказал Джод, — повесила на него ту огромную цепь, наняла еще охранников и приказала им никогда не давать ему в руки клинок. С тех пор он драит палубу, и с тех пор я от него не слышал ни слова.

— А что насчет тебя? — спросил Ярви.

Джод ухмыльнулся, искоса глядя на него.

— Я говорю, когда есть что сказать.

— Нет. Я имел в виду твою историю.

— Я был пекарем. — Зашипела веревка, вытащили якорь. Джод вздохнул и сжал ручки, которые были отполированы до блеска его ладонями. — А теперь моя история в том, что я тяну весло.

Джод потянул весло, и Ярви тоже. Мозоли равномерно покрывали его увечную руку, его лицо обветрилось от непогоды, а тело исхудало и окрепло от кнута Тригга. Под пронизывающим шквалистым ветром они обогнули мыс Байла — из-за дождя крепость, стоявшую на нем, было почти не видно — и повернули на восток, в более теплые воды, в которых было полно кораблей всех форм из разных стран. Ярви в нетерпении ерзал у весла, желая увидеть Скекенхаус.

Сначала, конечно, он увидел эльфийские руины. Гигантские стены, отвесные и совершенно гладкие у основания, нетронутые яростью Матери Моря, но неровно изломанные кверху. В трещинах виднелся искореженный металл, будто сломанные кости в ране. Наверху торчали зубцы новой кладки, и гордо реял флаг Верховного Короля.

Поверх всего виднелась Башня Министерства. Выше любого здания вокруг Расшатанного моря, если не считать руин Строкома или Ланангада, куда людям ходу не было. Три четверти ее ошеломляющей высоты были построены эльфами: каменные колонны без швов, идеально квадратные, идеально ровные, с огромными окнами, в которых местами еще мерцало черное эльфийское стекло.

На высоте примерно в пять раз выше самой высокой башни цитадели Торлби эльфийского камня не было, Разбиение Бога расплавило его, и он застыл гигантскими слезами. Выше за множество поколений министры надстроили буйную корону из досок и черепицы — башенки, площадки, крутые крыши, балконы, дымовые трубы — украшенную гирляндами из свисающих веревок и цепей. Вся она была исчерчена веками и пометом. Гниющая людская поделка, по сравнению с идеальным совершенством под ней.

Над самым высоким куполом кружили серые точки. Скорее всего, голуби, такие же, как те, о которых когда-то заботился Ярви. Такие же, как тот, что завлек отца Ярви на смерть. Выкрикивающие сообщения от множества министров со всего Расшатанного моря. Может, он видел и странного орла с бронзовыми перьями, возвращающегося с пожеланиями Верховного Короля?

В этой древней башне Ярви прошел бы испытание. Там он поцеловал бы щеку Праматери Вексен. Там закончилась бы его жизнь принца и началась бы жизнь министра, а жизнь жалкого раба никогда бы не настала.

— Сушите весла! — крикнула Сумаэль.

— Суши весла! — проревел Тригг, чтобы все видели, что он отдает приказы.

— Весла вверх, весла вниз, — проворчал Ральф, — они бы уж определились.

— Скекенхаус. — Ярви тер красные следы на запястье, «Южный Ветер» заходил на свое место у причала, а Сумаэль усаживалась на юте и кричала на докеров, чтоб пошевелились. — Центр мира.

Джод фыркнул.

— В сравнении с величайшими городами Каталии, это конюшня.

— Мы не в Каталии.

— Нет. — Здоровяк тяжело вздохнул. — К сожалению.

Доки так сильно воняли старой гнилью и морской солью, что это впечатляло, даже в сравнении с вонью Ярви и его напарников. Многие причалы пустовали. Окна гнилых зданий впереди зияли темнотой и пустотой. Огромная куча гнилого зерна поросла всходами. Гвардейцы в заплатанных ливреях Верховного Короля бездельничали и играли в кости. В тенях сутулились попрошайки. Возможно, этот город был больше, но в нем не было ни силы, ни энергии Торлби, ни суеты, ни новых зданий.

Эльфийские руины, может, и выглядели изумительно, но части, надстроенные людьми Скекенхауса, вызывали сильное разочарование. Ярви скрутил язык и ловко плюнул за борт.

— Мило, — кивнул ему Ральф. — Гребешь ты не очень, зато делаешь успехи в том, что действительно важно.

— Придется вам отбиваться без меня, малыши! — Шадикширрам с напыщенным видом вылезла из каюты в своей самой яркой одежде, надевая пару дополнительных колец на пальцы. — Меня ждут в Башне Министерства!

— Ждут наших денежек, — проворчал Тригг. — Сколько в этом году стоит лицензия?

— Думаю, чуть больше, чем в прошлом. — Шадикширрам лизнула палец, чтобы надеть на него особенно яркую безделушку. — Похоже, так по восходящей дойдет и до королевских гонораров.

— Лучше бросить наши деньги Матери Морю, чем шакалам Министерства.

— Я бы тебя бросила Матери Морю, если б не думала, что она тут же выбросит тебя обратно. — Шадикширрам вытянула усеянную драгоценностями руку, чтобы полюбоваться. — С лицензией мы можем торговать везде по Расшатанному морю. А без нее… пфафф. — И она сделала пальцами жест, словно выбрасывала доходы.

— Верховный Король ревниво следит за своими доходами, — пробормотал Джод.

— Конечно, — сказал Ральф, глядя, как их капитан лениво пинает Ничто и вальяжно идет к оживленной сходне. Анкран на короткой цепочке продирался за ней. — Это доходы делают его Верховным. Без них он разобьется о землю, как любой из нас.

— Кроме того, великим людям нужны великие враги, — сказал Джод, — а войны чертовски дорогое увлечение.

— Строительство храмов тоже близко к тому. — Ральф кивнул на каркас огромного здания, видневшегося над ближайшими крышами. Он был настолько укрыт за обветшалой паутиной лесов, лебедок и платформ, что Ярви с трудом мог представить его формы.

— Это храм Верховного Короля?

— Для его нового бога. — Ральф сплюнул в уключину, промахнулся и вместо этого заляпал доски. — Памятник его тщеславию. Четыре года строится, а все еще не готов и наполовину.

— Иногда мне кажется, что богов и вовсе нету, — проговорил Джод, задумчиво постукивая пальцем по сжатым губам. — А потом я думаю, кто еще мог превратить мою жизнь в такой ад.

— Это старый бог, — сказал Ярви. — Не новый.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ральф.

— Сначала был один Бог, прежде чем эльфы объявили Ему войну. Но в своем высокомерии они применили столь сильную магию, что она распахнула Последнюю Дверь, уничтожила их и разбила Единого Бога на множество. — Ярви кивнул в сторону гигантского здания. — На юге некоторые верят, что Единый Бог на самом деле не может быть разбит. Что многочисленные боги — просто части целого. Похоже, Верховный Король увидел достоинства в их теологии. Или, по крайней мере, их увидела Праматерь Вексен. — Он задумался. — Или возможно она увидела выгоду в том, чтобы подлизаться к императрице Юга, молясь тем же способом, что и она. — Он вспомнил голодный блеск ее глаз, когда стоял перед ней на коленях. — Или она думает, что те, кто преклоняются перед единым богом, будут легче преклоняться перед одним Верховным Королем.

Ральф снова сплюнул.

— Прошлый Верховный Король был довольно сволочным, но называл себя первым среди братьев. А этот чем старше становится, тем больше под себя подбирает. Он и его чертов министр не будут счастливы, пока не навяжут всюду своего Единого Бога и весь мир не встанет на колени перед их сморщенными задницами.

— Тот, кто поклоняется Единому Богу, не может сам выбирать свой путь: он дается ему свыше, — задумчиво проговорил Ярви. — Он не может отказаться выполнять требования, но должен склониться перед властью. — Он подтянул к себе цепь и хмуро посмотрел на нее. — Единый Бог создаст цепь через весь мир, от Верховного Короля, через малых королей, до каждого из нас, и каждое звено будет на своем месте. Все будут рабами.

Джод хмуро посмотрел на него сбоку.

— Глубоко мыслишь, Йорв.

Ярви пожал плечами и уронил цепь.

— Гребцу от этого пользы меньше, чем от здоровой руки.

— Но все же, как один бог сможет заставить весь мир работать? — Ральф протянул руки, словно охватывая гниющий город и всех его людей. — Как может быть один бог и для коров и для рыб, и для моря и для неба, и для войны, и для мира? Это, черт возьми, бессмыслица.

— Возможно, Единый Бог, он как я. — Сумаэль растянулась на юте, подложив руку под голову и качая ногой.

— Ленивый? — проворчал Джод.

Она ухмыльнулась.

— Он выбирает курс, но у него есть множество мелких прикованных божков, чтобы грести.

— Прости меня, о, всемогущая, — сказал Ярви, — но с моего места выглядит так, словно и на тебе есть цепь.

— Это сейчас, — сказала она, забрасывая цепь за плечо, словно шарф.

— Единый Бог, — снова фыркнул Ральф и покачал головой, глядя в сторону построенного на четверть храма.

— Лучше один, чем ни одного, — проворчал Тригг, проходя мимо.

Рабы притихли, так как все знали, что их курс лежит через землю шендов, которые безжалостны к чужакам, не молятся ни одному богу и не преклоняются ни одному королю, каким бы верховным он себя не называл.

Хотя, большие опасности означают большие прибыли — как сказала команде Шадикширрам, запрыгнув на борт и высоко держа исписанную рунами лицензию. Ее глаза так светились от триумфа, что можно было подумать, будто она получила ее от самого Верховного Короля.

— Бумага не защитит нас от шендов, — проворчал кто-то со скамейки позади. — Они сдирают с пленников кожу и едят своих мертвецов.

Ярви фыркнул. Он изучал язык и обычаи большинства людей вокруг Расшатанного моря. Невежество — пища для страха, как говорила Мать Гандринг. А знание — это смерть страха. Когда изучишь какое-либо племя людей, поймешь, что они такие же люди, как прочие.

— Шенды не любят чужаков потому, что те постоянно забирают их в рабство. Они не более дикари, чем любые другие люди.

— Все так плохо? — пробормотал Джод, глядя на Тригга, который разворачивал свой хлыст.

Тем днем они гребли на восток, с новой лицензией и с новым грузом, но со старыми цепями. С тех пор, как они проснулись, Башня Министерства растаяла в тумане вдали. На закате они зашли в укрытую бухту, и Мать Солнце разбрасывала золото по воде, опускаясь за миром, раскрашивая облака в удивительные цвета.

— Не нравится мне, как выглядит небо! — Сумаэль вскарабкалась по мачте и хмуро смотрела на горизонт, цепляясь ногами за рею. — Завтра нужно остаться здесь!

Шадикширрам отмахнулась от ее предостережений, как от мух.

— Бури в этом маленьком прудике ничто, а у меня всегда была выдающаяся удача в погоде. Мы отправляемся. — Она швырнула пустую бутылку в море, крикнула Анкрану, чтоб принес еще, а на то, что Сумаэль трясла головой в сторону неба, не обратила внимания.

«Южный Ветер» мягко качался, охранники и моряки собрались у жаровни на баке, чтобы сыграть в кости на безделушки, а один из рабов начал высоким хриплым голосом петь непристойную песню. В одном куплете он забыл слова и прокричал вместо них какие-то бессмысленные звуки, но все равно в конце отовсюду раздавался усталый смех и гулкие одобрительные удары кулаков по веслам.

Следующий человек запел удивительным басом песню о Байле Строителе, который на самом деле ничего не строил, кроме куч из трупов, и который при помощи огня, меча и сурового слова сделал себя первым Верховным Королем. Впрочем, в воспоминаниях тираны выглядят куда как лучше, так что вскоре другие голоса присоединились к первому. В конечном счете, Байл прошел в битве через Последнюю Дверь, как и все герои, песня закончилась, а певец в свою очередь был вознагражден ударами по дереву.

— Кто еще споет? — крикнул кто-то.

И к всеобщему удивлению — в том числе и к своему — получилось так, что запел Ярви. Это была песня, которую его мать пела по ночам, когда он был маленьким и боялся темноты. Он не знал, отчего она ему вспомнилась, но его голос высоко и чисто поднимался в места, далекие от смердящего корабля, к тому, что эти люди давно забыли. Джод моргая, смотрел на него, Ральф глядел, не отрываясь, и Ярви показалось, что он никогда не пел и вполовину столь же хорошо, как здесь, прикованный и беспомощный в этой гниющей кадке.

Когда он закончил, опустилась тишина, лишь корабль поскрипывал на качающейся воде, да ветер шумел в такелаже, да где-то вдалеке были слышны крики чаек.

— Давай еще, — сказал кто-то.

Так что Ярви спел им еще, и еще, и после этого еще. Он пел песни о потерянной любви и о любви обретенной. О великих и низких поступках. О Лэе из Фроки, таком хладнокровном, что проспал битву. Об Ашенлире, такой остроглазой, что она могла сосчитать все песчинки на пляже. Он пел о Хоральде Путешественнике, который на скачках победил чернокожего короля Дайбы, а в конце заплыл так далеко, что упал за край мира. Он пел об Ангальфе Козлоногом, Молоте Ванстеров, и не упомянул, что тот был его дедом.

Всякий раз, как он заканчивал, его просили спеть снова, пока полумесяц Отца Луны не показался над холмами, и звезды не начали проглядывать сквозь небесную ткань. И последняя нота сказания о Береге, который умер ради того, чтобы основать Министерство и защитить мир от магии, растворилась в сумерках.

— Как маленькая птичка с одним крылом. — Ярви обернулся, а Шадикширрам смотрела на него, поправляя заколки в путанице волос. — Отлично поет, а, Тригг?

Надсмотрщик посопел, вытер глаза ладонью и приглушенным от эмоций голосом сказал:

— Никогда не слышал ничего подобного.

Мать Гандринг говорила, что мудрый ждет своего момента, но никогда его не упускает. Так что Ярви поклонился и заговорил с Шадикширрам на ее языке. Он не очень хорошо его знал, но хороший министр может отлично поприветствовать кого угодно.

— Это честь для меня, — сладко сказал он, думая о том, как бы добавить корень черноязык в ее вино, — петь для кого-то столь знаменитого.

Она прищурилась, глядя на него.

— А ты полон сюрпризов. — Она бросила ему почти пустую бутылку и пошла прочь, напевая так немелодично, что он еле узнал песню о Лэе из Фроки.

Если бы это вино поставили ему за столом его отца, он выплюнул бы его в лицо раба, но теперь оно казалось самым вкусным из всего, что он пробовал, полное солнца, фруктов и свободы. Делиться с остальными было тяжело, но вид широченной улыбки Ральфа после глотка того стоил.

Когда они готовились спать, Ярви заметил, что остальные рабы теперь смотрят на него иначе. Или, по крайней мере, вообще на него смотрят. Даже Сумаэль задумчиво и хмуро глянула на него со своего места у капитанской каюты, словно он был итогом, который она никак не могла вычислить.

— Почему они смотрят на меня? — прошептал он Джоду.

— Здесь редко получаешь что-то хорошее. Ты дал им это.

Ярви улыбнулся, натягивая вонючий мех до подбородка. Ему никогда не зарезать охранников столовым ножом, но возможно боги дали ему лучшее оружие. Время может и течет сквозь пальцы. Тем более, у него их не хватало. Но надо быть терпеливым. Терпеливым, как зима.

Однажды, когда отец в гневе ударил его, мать нашла его плачущим. Она сказала: «Глупец бьет. Мудрый улыбается, наблюдает и учится.

А потом бьет».

В детстве Ярви дали игрушечный кораблик из пробки. Брат отобрал его, бросил в море, и Ярви лежал на краю скалы, наблюдая, как волны бросают кораблик, крутят его и играют с ним, пока тот не исчез.

Теперь Мать Море сделала такой же игрушкой «Южный Ветер».

Желудок Ярви подскакивал к горлу, когда они взбирались на очередную нахлынувшую гору воды, и проваливался в задницу, когда они, метаясь и рыская, ныряли в очередную белопенную впадину, глубже и глубже, пока вздымающееся море не окружало их со всех сторон. И он был уверен, что сейчас их утащит в неведомые глубины, и утопит всех до единого.

Ральф перестал говорить, что ему бывало и хуже. Не то чтобы Ярви мог его слышать. Сложно было понять, где небесный гром, где рев волн, а где стон побитого корпуса, истязаемых веревок или людей.

Джод перестал говорить, что ему кажется, будто небо светлеет. Уже сложно было понять, где кончается бичующее море и начинается бичующий дождь. Все стало жалящим бешенством, сквозь которое Ярви с трудом видел ближайших людей, пока штормовой мрак не освещало вспышкой, в свете которой корабль и его съежившаяся команда на миг замирали в черно-белом цвете.

Джод боролся с веслом, его лицо было сплошной страшной связкой мышц. Ральф выпучил глаза, внося свой вклад в борьбу. Сумаэль вцепилась в кольцо, к которому ее пристегивали в порту, визжа что-то, чего никто не мог расслышать из-за визжащего ветра.

Шадикширрам прислушивалась к другим еще меньше, чем обычно. Она стояла на крыше юта, схватившись одной рукой за мачту, словно это был ее приятель-пьянчуга, потрясая мечом в небеса, смеясь и — насколько слышал Ярви, когда ветер чуть стихал — призывая бурю вдарить посильнее.

В любом случае, приказы были бы бессмысленны. Весла стали взбесившимися животными. Ярви таскало за привязанное запястье, как мать таскала его в детстве. Рот был полон морской соли, соли с его кровью, от удара веслом.

Ни разу в жизни он не был так напуган и беспомощен. Ни когда он прятался в тайных местах цитадели от отца. Ни когда он смотрел в налитые кровью глаза Хурика, а Одем сказал: «Убить его». Ни когда съежился у ног Гром-гил-Горма. Они были могущественными, но их мощь меркла рядом с неистовой яростью Матери Моря.

Следующая вспышка осветила очертания побережья, колотящие волны, вгрызающиеся в рваный берег, черные деревья и черные скалы, от которых взметались белые брызги.

— Боги, помогите нам, — прошептал Ярви, изо всех сил зажимая глаза. Корабль содрогнулся и бросил его назад, ударив головой о весло. Люди скользили и спутывались, их выбрасывало со скамеек на длину их цепей, они вцеплялись во все подряд, во все, что могло спасти их от удушения рабскими ошейниками. Ярви почувствовал сильную руку Ральфа на плече, которая быстро прижала его к скамье. И знание, что перед смертью к тебе будет прикасаться другой человек, странным образом утешало.

Он молился так, как никогда не молился, каждому богу, которого мог вспомнить, высокому или малому. Он молился не о Черном Стуле, не о мести вероломному дяде, не о лучшем поцелуе, что обещала ему Исриун, и даже не об освобождении от ошейника.

Он молился о своей жизни.

Потом раздался резкий удар, от которого задрожали все доски, и корабль накренился. Весла зашатались, как веточки. Огромная волна омыла палубу, залила одежду Ярви, и он точно понял, что умрет так же, как дядя Утил, поглощенный безжалостным морем…

Каюта Шадикширрам была тесной, пестрой, угрюмой из-за трех узких окон и темной от мешков и сумок, свисающих с балок низкого потолка. Большую часть пола занимала кровать с кучей простыней, шкур и запятнанных подушек. Огромный окованный железом сундук занимал почти все остальное место. Там воняло дегтем, солью и духами, старым потом и старым вином. И все же в сравнении с нынешней жизнью Ярви — если ее можно было назвать жизнью — она казалось вершиной роскоши.

— Заплата долго не продержится, — говорила Сумаэль. — Нам надо отправляться назад в Скекенхаус.

— Прелесть Расшатанного моря в том, что оно круглое. — Шадикширрам очертила в воздухе круг бутылкой. — Мы доберемся до Скекенхауса другим путем.

Сумаэль удивленно моргнула.

— Но это будут не дни, а месяцы!

— Ты проведешь нас, как и всегда. Море — злейший враг моряка, но дерево плывет, не так ли? Разве это сложно? Мы идем прежним курсом. — Взгляд Шадикширрам сместился на Ярви, когда он нырнул под низким косяком двери. — А, мой посол! Раз наша кожа все еще на нас, я прихожу к выводу, что все прошло неплохо?

— Мне нужно поговорить с вами, мой капитан. — Он говорил, опустив глаза в пол, как министр говорит со своим королем. — Наедине.

— Хмм. — Она постукала себя по нижней губе и подергала ее, как музыкант дергает струны арфы. — Меня всегда интригуют мужчины, жаждущие свидания наедине. Даже такие молодые, увечные и непривлекательные, как ты. Сумаэль, возвращайся к швам и доскам, я хочу, чтобы к утру мы были в море.

Сумаэль сжала зубы, и на ее скулах заходили желваки.

— На корабле или под ним. — Выходя, она задела Ярви плечом.

— Итак? — Шадикширрам сделала большой глоток вина и поставила бутылку.

— Я попросил у шендов права гостя, мой капитан. У них есть священная традиция не отказывать незнакомцу, который просит правильно.

— Ловко, — сказала Шадикширрам, обеими руками собирая черные с проседью волосы.

— Я договорился о том, что нам нужно, и заключил сделку, которую считаю великолепной.

— Очень ловко, — сказала она, заплетая волосы в обычный узел.

Но на самом деле ловкость ему была нужна сейчас.

— Вам может показаться, что сделка не такая уж и великолепная, мой капитан.

Ее глаза слегка прищурились.

— Как так?

— Ваши шкипер и надсмотрщик забирают себе доли из ваших прибылей.

Повисла длинная пауза, пока Шадикширрам аккуратно, одну за одной, втыкала заколки в волосы. Выражение ее лица не изменилось ни на йоту, но Ярви внезапно почувствовал, что стоит на краю пропасти.

— Забирают? — сказала она.

Он ожидал чего угодно, кроме этой импровизированной невозмутимости. Она уже знала, но ей было плевать? Она отправит его обратно на весло без вознаграждения? Узнают ли Тригг и Анкран, что он их сдал? Он облизал губы, понимая, что стоит на отчаянно тонком льду. Но у него не было выбора, кроме как продолжать, в надежде как-то выбраться на твердую землю.

— И не в первый раз, — прохрипел он.

— Да?

— В Вульсгарде вы дали денег на здоровых рабов, а они купили самые дешевые отбросы и меня в их числе. Полагаю, вам вернули небольшую сдачу.

— Умилительно маленькую. — Шадикширрам взяла бутылку двумя пальцами и сделала большой глоток. — Но я вот думаю, а стоит ли доверять тебе?

Ярви почувствовал странное желание выпалить все слова сразу и с трудом заставил себя говорить спокойно, искренне, как и полагается министру.

— Они договаривались на халинском, думая, что никто не поймет. Но я тоже говорю на этом языке.

— И, несомненно, поёшь на нем. Для раба на веслах у тебя много талантов.

Министр должен стараться, чтобы ему не задавали вопросы, на которые у него нет ответа. На этот вопрос у Ярви была заготовлена подходящая ложь.

— Моя мать была министром.

— Пояс министра должен всегда оставаться застегнутым. — Шадикширрам всосала воздух через сжатые губы. — О, маленькие грязные секреты.

— Жизнь полна ими.

— Так и есть, мальчик, так и есть.

— Она обучила меня языкам, числам, знаниям растений и множеству других вещей. Вещей, которые могут быть вам полезны, мой капитан.

— В самом деле, полезное дитя. Чтобы драться, нужны две руки, но чтобы ударить в спину, хватит и одной, а? Анкран! — пропела она в раскрытую дверь. — Анкран, твой капитан желает с тобой поговорить!

Звуки шагов шкипера быстро приблизились, но не так быстро, как билось сердце Ярви.

— Я проверил склады, капитан, пропал топорик… — Он заметил Ярви, нырнув в дверь, его лицо скривилось, сначала от шока, а затем от подозрения, и наконец он постарался улыбнуться.

— Принести вам еще вина…

— Больше никогда. — Повисла неприятная пауза. Капитан осмысленно улыбалась, цвет постепенно спадал с лица Анкрана, а кровь в висках Ярви накатывала все громче и громче. — Я догадывалась, что Тригг меня грабит: он свободный человек и должен следить за своими интересами. Но ты? Меня грабит моя собственность? — Шадикширрам осушила бутылку, слизала последние капли с горлышка и лениво взвесила ее в руке. — Как видишь, здесь некое затруднение.

Тонкие губы шкипера скривились.

— Капитан, он лжет!

— Но его ложь так совпадает с моими подозрениями.

— Это все…

Шадикширрам так быстро треснула Анкрана донышком бутылки, что Ярви этого почти не увидел, только услышал пустой звук. Анкран со стоном упал и лежал, моргая; по его лицу текла кровь. Она шагнула вперед, подняла сапог над его головой и спокойно, монотонно принялась бить его по лицу, сосредоточенно хмурясь.

— Надуваешь меня? — шипела она сквозь сжатые зубы. Каблук оставил на его щеке порез.

— Крадешь у меня? — и сапог расквасил нос Анкрану.

— Принимаешь меня за дуру?

Ярви смотрел в угол комнаты. Воздух застревал в горле, а избиение продолжалось.

— После всего… что я… для тебя сделала!

Шадикширрам села на корточки, положив руки на колени и свесив ладони. Она выдвинула челюсть вперед и сдула с лица выпавший локон.

— И снова я разочарована убожеством человечества.

— Моя жена, — прошептал Анкран, и Ярви снова посмотрел на его расквашенное лицо. На его губах набух и скатился кровавый пузырь. — Моя жена… и сын.

— Что с ними? — бросила Шадикширрам, хмуро глядя на красные брызги, попавшие на руку, и вытерла ее об чистую одежду Анкрана.

— Работорговец… у которого вы купили меня… в Торлби. — Голос Анкрана был хлюпающим. — Йоверфелл. Они у него.

Он закашлялся и вытолкнул языком кусочек зуба.

— Он сказал, что с ними будет все в порядке… до тех пор, пока я буду вносить за них плату… каждый раз, как мы проплываем мимо. Если я не заплачу… — Ярви почувствовал, что его колени подгибаются. Настолько, что он может упасть. Теперь он понял, зачем Анкрану нужны были все эти деньги.

Но Шадикширрам лишь пожала плечами.

— А мне что с того? — Она схватила Анкрана за волосы и вынула из-за пояса нож.

— Подождите! — крикнул Ярви.

Капитан резко на него посмотрела.

— Точно? Ты уверен?

Все его силы ушли на то, чтобы выдавить жидкую улыбку.

— Зачем убивать то, что можно продать?

Она немного посидела на корточках, глядя на него, и он раздумывал, не убьет ли она их обоих. Затем она фыркнула от смеха и опустила нож.

— Я решительно заявляю. Мое мягкое сердце принесет мне погибель. Тригг!

Шагнув в каюту, надсмотрщик замер на миг и увидел Анкрана на полу с расквашенным лицом.

— Оказалось, шкипер меня обворовывал, — сказала капитан.

Тригг хмуро посмотрел на Анкрана, затем на Шадикширрам, и наконец, очень долго, на Ярви.

— Похоже, некоторые думают только о себе.

— Я думала, мы одна семья. — Капитан стояла, отряхивая колени. — У нас новый шкипер. Дай ему ошейник получше. — Она перекатила Анкрана ногой к двери. — И отправь это на свободное место на весло Джода.

— Хорошо, капитан. — Тригг вытащил Анкрана за руку и ногой закрыл дверь.

— Видишь, как я милосердна, — выразительно сказала Шадикширрам с милосердным жестом окровавленной руки, в которой все еще был нож. — Милосердие моя слабость.

— Милосердие это характерная черта величия, — удалось прохрипеть Ярви.

Шадикширрам на это широко улыбнулась.

— Вот как? Но, здорово, хотя я… Я думаю, Анкран исчерпал все мое милосердие на этот год. — Она положила длинную руку на плечи Ярви, засунула большой палец под его ошейник и подтащила ближе, ближе, так близко, что он почуял запах вина, когда она зашептала. — Если еще один шкипер предаст мое доверие… — И она умолкла, что было красноречивее любых слов.

— Вам не о чем беспокоиться, мой капитан. — Ярви заглянул в ее лицо, которое было так близко, что ее черные глаза почти сливались в один. — У меня нет жены или детей, мысли о которых будут отвлекать меня. — Надо только убить дядю, жениться на его дочери и вернуть Черный Стул Гетланда. — Я ваш человек.

— Тебя едва человеком можно назвать, но с другой стороны, прекрасно! — Она вытерла нож с обеих сторон об рубашку Ярви. — Тогда ползи в свои трюмы, мой маленький однорукий министр, разведай, где Анкран прятал мои деньги, и принеси мне немного вина! И улыбайся, мальчик! — Шадикширрам стащила с шеи золотую цепь и повесила на столбик кровати. На ней висел ключ. Ключ от рабских замков. — Я люблю, когда мои друзья улыбаются, а мои враги мертвы! — Она широко развела руки, согнула пальцы, и откинулась назад, на шкуры. — Рассвет сегодня так мало обещал, — проговорила она в потолок. — Но, в конце концов, все получили всё, что хотели.

Анкран с этим, наверное, не согласился бы, не говоря уже о его жене и ребенке. Но, направляясь к двери, Ярви подумал, что говорить об этом вслух было бы неблагоразумно.

Ничего удивительного не было в том, что Ярви понял — трюмы подходили ему намного больше, чем весла.

Поначалу он с трудом пробирался в свои темные скрипучие владения под палубами, к неразберихе из бочек, ящиков, множества сундуков и качающихся мешков, подвешенных к потолку. Но за день-другой он организовал всё, как на полках Матери Гандринг, несмотря на то, что через новые бледные доски заплаты постоянно сочилась морская вода. Вычерпывать соленую лужу каждое утро было неутешительным занятием.

Но это было намного лучше, чем вернуться на скамьи.

Ярви нашел погнутый железный прут, забил им каждый торчащий гвоздь и старался не представлять, что эта натянутая ткань грубо распиленного дерева удерживает весь сокрушительный вес Матери Моря.

«Южный Ветер» ковылял на восток, и, хотя он был ранен и недоукомплектован, спустя несколько дней он добрался до огромного рынка в Ройстоке, где сотни и сотни лавок давились на болотистом острове неподалеку от устья Священной Реки. Маленькие быстрые корабли вместе со своими тощими загорелыми командами попадались в путаницу причалов, как мухи в паутину. Людей, которые с таким трудом неделями гребли против течения, и с не меньшим трудом тащили свои корабли через перевалы, здесь обманом освобождали от их странных грузов в обмен на ночь-другую простых удовольствий. Пока Сумаэль, чертыхаясь, пыталась залатать протекающие заплаты, Ярви шел на берег на цепи Тригга в поисках магазинов и рабов, чтобы заменить взятое штормом.

Здесь, на узких тропинках, кишащих людьми всех размеров и цветов, Ярви торговался. Раньше он наблюдал, как торговалась его мать — Лаитлин, Золотая Королева, у который был самый острый глаз и самый острый язык по всему Расшатанному морю — и понял, что использует ее уловки, не думая. Он спорил на шести наречиях, а торговцы поражались, что их тайные языки оборачивались против них. Он льстил и грозился; фыркая, высмеивал цены и презрительно отзывался о качестве; делал вид, что уходит, и его с мольбами возвращали обратно; сначала он был податливым, как масло, потом непоколебимым, как железо, и он оставлял за собой вереницу рыдающих торговцев.

Тригг так свободно держал цепь, что Ярви почти забыл, что он вообще на цепи. Но когда они закончили, и сэкономленное серебро звенело в капитанском кошельке, в ухе Ярви раздался шепот надсмотрщика, и его волосы встали дыбом.

— А ты хитроумный мелкий калека, да?

Ярви помедлил минуту, чтобы собраться с мыслями.

— У меня есть кое-какое… понимание.

— Несомненно. Очевидно, что ты понял меня и Анкрана и передал свое понимание капитану. У нее довольно мстительный характер, так ведь? Те сказки, что она рассказывает про себя, может и брехня, но поверь, правда изумила бы тебя не меньше. Однажды я видел, как она убила человека за то, что тот наступил ей на туфлю. И это был большой, очень большой человек.

— Наверное, поэтому он так сильно отдавил ей пальцы.

Тригг дернул цепь, ошейник врезался Ярви в шею и заставил вскрикнуть.

— Не слишком полагайся на мое добродушие, мальчик.

Добродушие Тригга и в самом деле казалось слишком слабой штукой, чтобы выдержать его вес.

— Я играл картами, которые мне сдали, — прохрипел Ярви.

— Как и все мы, — проурчал Тригг. — Анкран играл неважно, и поплатился за это. Не собираюсь повторять его ошибок. Так что предложу тебе то же соглашение. Половину того, что заберешь у Шадикширрам, отдаешь мне.

— А если я ничего не заберу?

Тригг фыркнул.

— Все что-то забирают, мальчик. Часть того, что ты отдашь мне, я отдам охране, и все будут оставаться друзьями. Улыбки повсюду. Не отдашь мне ничего и заведешь врагов. Таких, которых лучше не заводить. — Он намотал цепь Ярви на большую руку и рывком придвинул его еще ближе. — Помни, что хитроумные дети и глупые тонут по большей части одинаково.

Ярви снова сглотнул. Мать Гандринг говорила, что хороший министр не говорит «нет», если может сказать «возможно».

— Капитан наблюдательная. Она мне пока не доверяет. Дай мне немного времени.

Тригг толкнул его в сторону «Южного Ветра».

— Разве что немного.

Это Ярви подходило. Старые друзья в Торлби — не говоря уж о старых врагах — не будут ждать его вечно. Каким бы очаровательным ни был надсмотрщик, Ярви очень надеялся вскоре избавиться от его компании.

Гребцы тащили «Южный Ветер» по черному морю все дальше на север. Зима была в полном разгаре. Часто падал снег, ложась на крыши корабельных надстроек и на плечи дрожащих рабов, которые при каждом взмахе дышали паром на онемевшие пальцы. Каждую ночь скрипел поврежденный корпус, и по утрам люди спускались за борта, чтобы отбить лед с его раненных боков. На закате Шадикширрам, завернувшись в меха, выходила из каюты. Ее глаза и нос были красными от выпивки, и она говорила, что по ее мнению не так уж и холодно.

— Я стараюсь хранить любовь в своем сердце, — сказал Джод, обеими руками хватая суп, который ему принес Ярви. — Но боги, как же я ненавижу Север.

— Севернее уже ничего нет, — ответил Ральф, потирая мочки ушей и хмуро глядя на белое одеяло побережья.

Анкран, как обычно, ничего не добавил.

Море было пустотой, покрытой льдом. Стайки нахохлившихся чаек печально наблюдали за ними со скалистого побережья. Корабли встречались редко, а когда показывались, Тригг сердито смотрел на них, держа руку на рукояти меча, пока они не становились точками на горизонте. Каким бы могущественным не считал себя Верховный Король, здесь его лицензия их бы не защитила.

— У большинства торговцев не хватает храбрости, чтобы плавать в этих водах. — Шадикширрам беспечно поставила сапог на ногу гребцу, — но я не такая, как большинство торговцев. — Ярви молча поблагодарил богов за это. — Баньи, живущие в этом ледяном аду, поклоняются мне, как богине, потому что я привожу котелки, ножи и железные инструменты, а для них это все равно что эльфийская магия. И прошу я за них лишь шкуры да янтарь, которого здесь так много, что он почти ничего не стоит. Бедные скоты, они готовы ради меня на все. — Она потерла ладони, яростно шипя. — Здесь я получаю самые большие барыши.

И в самом деле, баньи поджидали «Южный Ветер», когда он, наконец, проломился через береговой лед к скользкой пристани на сером берегу. По сравнению с ними шенды в воспоминаниях Ярви выглядели вершиной цивилизации. Все баньи были замотаны в меха, так что скорее походили на медведей или волков, чем на людей. Их косматые лица были проколоты полированными косточками и янтарными штифтами. На их луках дрожали перья, а дубинки были усеяны зубами. Ярви раздумывал, были ли эти зубы человеческими, и решил, что люди, которые цепляются за жизнь в такой скудной земле, не могут позволить себе ничего растрачивать.

— Меня не будет четыре дня. — Шадикширрам спрыгнула за борт и потопала по искореженным доскам пристани. Моряки следовали за ней с грузом, привязанным к грубым салазкам. — Тригг, ты за главного!

— Он будет лучше, чем когда ты с него сошла! — крикнул, ухмыляясь, надсмотрщик в ответ.

— Четыре дня безделья, — прошипел Ярви, глядя, как последний луч света окрасил небо в красный цвет, и потирая свой ошейник иссохшим пальцем. С каждой ночью на этой гниющей бадье он раздражал его все больше.

— Терпение. — Сумаэль говорила через сжатые зубы. Покрытые шрамами губы едва шевелились, темные глаза смотрели на охранников, и в частности на Тригга. — Еще несколько недель, и мы, возможно, будем у твоих друзей в Торлби. — Она хмуро посмотрела на него. — Лучше бы тебе иметь друзей в Торлби.

— Ты удивишься, кого я знаю. — Ярви завернулся в свои шкуры. — Поверь мне.

Она фыркнула.

— Поверить?

Ярви повернулся к ней спиной. Сумаэль, возможно, и была колючей, как еж, но еще она была твердой, умной, и больше никому на корабле он не доверял. Ему нужен был сообщник, а не друг, а она знала, что делать и когда.

О побеге он думал, как о свершившемся факте. Каждую ночь он убаюкивал себя мыслями о нем. Вот «Южный Ветер» мягко покачивается у причала под цитаделью Торлби. Охранники храпят дурманным сном перед пустыми чашами из-под эля. Ключ тихо поворачивается в замке. Он и Сумаэль вместе крадутся с корабля, спрятав цепи под тряпками, по крутым темным улицам, которые он так хорошо знает. На булыжниках грязные отпечатки сапог, на крутых крышах лежит снег.

Он улыбался, представляя лицо матери, когда она его увидит. Улыбался еще шире, представляя Одема, прямо перед тем, как воткнет нож ему в брюхо.

Ярви бьет, режет, бьет, и его руки становятся липкими от горячей крови предателя, а его дядя визжит, как резаная свинья.

Раздается крик: «Законный король Гетланда!» — и все аплодируют, и громче всех Гром-гил-Горм, который хлопает своими огромными руками с каждым ударом клинка. И Мать Скаер, которая визжит, скачет от радости и превращается в облако хлопающих крыльями голубей.

Хлопанье превращается в звук поцелуев, Ярви смотрит на белого и холодного брата, лежащего на плите. Исриун наклоняется над его лицом и целует, целует.

Она улыбается, глядя на Ярви через покров своих свободно висящих волос. Той самой улыбкой.

«Я ожидаю поцелуй получше после твоей победы».

Одем встает на локти.

«Сколько времени уйдет на это?»

«Убей его», — говорит мать Ярви. «По крайней мере, один из нас должен быть мужчиной».

«Я мужчина!» — рычит Ярви, ударяя и ударяя, и его руки горят от усилия. «Или… наполовину мужчина?»

Хурик поднимает бровь.

«И это все?»

Нож скользит в руке Ярви, и ужасно отвлекают внимание голуби, которые смотрят и смотрят на него. И среди них орел с бронзовыми перьями, с посланием от Праматери Вексен.

«Ты обдумал свое присоединение к Министерству?» — каркает он в его лицо.

«Я король!» — рычит он. Его щеки пылают, и он прячет за спиной бесполезную дурацкую руку.

«Король сидит между богами и людьми», — говорит Кеймдал, и кровь сочится из его горла.

«Король сидит один», — говорит отец Ярви, наклоняясь вперед на Черном Стуле. Из его ран, которые должны быть сухими, на пол Зала Богов капает кровь.

Крики Одема становятся хихиканьем.

«Из тебя получился бы прекрасный шут».

«Будь ты проклят!» — рычит Ярви, пытаясь ударить сильнее, но нож становится таким тяжелым, что он с трудом может его поднять.

«Что ты делаешь?» — спрашивает Мать Гандринг. Ее голос звучит испуганно.

«Заткнись, сука», — говорит Одем, ловит Ярви за шею и сдавливает…

Ярви упал, ударился плечом, треснулся головой и свалился на мешки лицом вниз.

На щеке мокро. Трюм.

Он с усилием перекатился, забираясь в тень.

Здесь было темно. Чернильная темнота, но министр должен знать пути, и теперь он их чувствовал кончиками пальцев.

В ушах рев, в груди жар, каждую его частичку охватывал ужас, но он должен был с ним совладать и подумать. Всегда есть способ, как говорила его мать.

Он слышал, как кричат охранники, заглядывая в люк, слишком близко, слишком близко позади. Он дернул за собой свою цепь, извиваясь между ящиками и бочками в трюме. Мерцание света факелов наверху отсвечивало в ободьях и заклепках и вело его в сторону корабельных складов.

Он скользнул через низкую дверь, шлепая между полками и ящиками по замерзающим лужам, которые натекли за сегодня. Скрючился у холодного борта корабля, тяжело дыша и кашляя. Теперь стало светлее, поскольку охранники несли за ним свои факелы.

— Где он?

Должен быть выход. Очевидно, скоро они придут с другой стороны, через люк на корме. Он посматривал на лестницу.

Какой-то способ должен быть. Нет времени на план, все планы развеялись, как дым. Тригг будет ждать. Тригг будет зол.

Его взгляд метался на каждый звук, на каждую вспышку света, отчаянно ища способы сбежать, или место, где спрятаться, но их не было. Ему был нужен союзник. Он беспомощно вжался в дерево, почувствовал ледяную влагу, услышал капанье морской воды. И вспомнил мягкий и заботливый голос Матери Гандринг у очага.

Когда у мудрого министра остались только враги, он побеждает одного из них при помощи того, кто злее.

Ярви поднырнул под ближайшую полку, и его пальцы сомкнулись на железном пруте, который он сохранил, чтобы забивать гвозди.

Шадикширрам не уставала повторять, что злейший враг моряка это море.

— Где ты, мальчик?

Он видел лишь очертания заплатки Сумаэль, так что вогнал железный прут между строганными и свежими досками и изо всех сил потащил. Сжал зубы, вогнал прут глубже и выпустил всю свою ярость, всю свою боль, всю беспомощность. Он рванул его так, словно это были Тригг, Одем и Гром-гил-Горм в одном лице. Он рвал и тянул, потом засунул под прут запястье бесполезной руки. Измученное дерево заскрипело, он задел плечом полки, и вниз полетели горшки и коробки.

Теперь он слышал охранников, близко, свет их ламп был уже в трюме, их сгорбленные силуэты появились в низком дверном проеме, засверкали клинки.

— Иди сюда, калека!

Он закричал и в последний раз напряг все свои мышцы. Внезапно доски сдались и затрещали, Ярви отлетел назад, и с яростным шипением, словно дьявол, вырвавшийся из ада, Мать Море ворвалась в трюм.

Ярви свалился вместе с полкой, плюхнулся в ледяную воду, еле дыша, закрутился в сторону люка на корме, вынырнул, и, весь промокший, пополз. В ушах стоял шум кричащих людей, яростного моря и ломающегося дерева.

Когда он добрался до лестницы, вода уже доходила до колен. Охранник из темноты схватил его за пятки. Ярви бросил в него прут, тот споткнулся и упал в струю воды, которая понесла его по трюму, как игрушку. Открылись еще течи, море заливалось под дюжиной разных углов, и вопли охраны были едва слышны за этим оглушающим ревом.

Ярви влез по лестнице на пару ступенек, открыл люк, скользнул в него и встал, качаясь и удивляясь, что за магия переместила его на палубу какого-то другого корабля в центр битвы.

В проходе между скамьями кишели люди. Они боролись в ярком свете горящего масла, которое, должно быть, разлилось по баку из разбитой лампы. Дрожащие языки пламени плясали в черной воде, в черных глазах паникующих рабов, на обнаженных мечах охранников. Ярви видел, как Джод схватил одного из них и выбросил в море.

Он был не на скамье. Рабов освободили.

Или некоторых из них. Большинство все еще было приковано и жалось к уключинам, чтобы избежать насилия. Некоторые лежали, истекая кровью, в проходе. Некоторые прыгали за борт, предпочитая попытать удачу с Матерью Морем, нежели с людьми Тригга, которые молотили их безо всякой жалости.

Ярви видел, как Ральф боднул охранника в лицо, услышал, как хрустнула носовая кость, и его меч отлетел по палубе.

Надо было помочь напарникам. Пальцы здоровой руки разжались и сжались. Надо помочь, но как? Последние несколько месяцев лишь укрепили в Ярви убеждение, что он не герой. Их было больше, и они были не вооружены. Он вздрогнул, когда охранник зарубил беспомощного раба — его топор открыл зияющую рану. Он почувствовал уклон палубы — она наклонялась по мере того, как море затекало в трюмы и тащило Южный Ветер на дно.

Хороший министр смотрит фактам в лицо и спасает то, что может спасти. Хороший министр соглашается на меньшее зло. Ярви пробрался по ближайшей скамье к борту корабля и к черной воде под ним. Настроился нырнуть.

Он уже почти спрыгнул, когда его за ошейник выдернули обратно. Мир завертелся, и Ярви рухнул, открывая рот, как вытащенная на берег рыба.

Над ним стоял Тригг, держа в руке конец цепи.

— Ты никуда не денешься, мальчик.

Он наклонился и другой рукой схватил Ярви за горло, как раз под ошейником, так что металл врезался в челюсть. Но в этот раз надсмотрщик сжимал еще сильнее. Он тащил Ярви, а тот пинал ногами, едва задевая палубу. Тригг повернул голову, чтобы взглянуть на бойню, охватившую корабль. Трупы, раненные, и в середине два охранника били палками рабов.

— Видишь, какие проблемы у меня из-за тебя? — визжал он. Глаз, в который попал палец Ярви, покраснел и слезился. Охранники без умолку кричали друг на друга.

— Где Джод и этот ублюдок Ральф?

— Спрыгнули на пристань. Но они там наверняка замерзнут.

— Боги, мои пальцы!

— Как они освободились?

— Сумаэль.

— У этой мелкой сучки был ключ.

— Откуда, черт возьми, у нее топорик?

— Она отрезала мне пальцы! Где они?

— Какая разница? От них теперь нет толку!

— Он пробил обшивку! — задыхаясь, крикнул мокрый охранник, вылезая из люка на корме. — Вода затапливает! — И словно в подтверждение его слов, «Южный Ветер» снова содрогнулся, палуба еще сильнее наклонилась, так что Триггу, чтобы устоять, пришлось схватиться за скамейку.

— Боги помогите нам! — крикнул один из скованных рабов, вцепляясь в ошейник.

— Мы тонем? — спросил другой, опуская широко раскрытые глаза.

— Как мы объясним это Шадикширрам?

— Будь оно проклято! — взревел Тригг и оглушительно ударил Ярви головой о конец ближайшего весла, наполнив его череп светом, а рот обжигающей болью, а затем бросил его на палубу и принялся всерьез душить.

Ярви бессмысленно боролся, но надсмотрщик навалился на него всем своим весом. Он не мог дышать, ничего не видел, кроме рычащего рта Тригга, который делался размытым, словно был в конце тоннеля, по которому Ярви постоянно тащили.

За последние несколько недель он обманул Смерть полдюжины раз. Но неважно, насколько ты умен или силен, неважно, насколько сильна твоя удача в битве или удача в погоде, никто не может вечно обманывать Смерть. Герои, верховные короли, праматери Министерства — все в конце проходят через ее дверь. Она не делает исключений для юных одноруких хвастунов с резким характером. Одем будет сидеть на Черном Стуле, отец останется неотомщенным, а клятва навеки неисполненной…

Затем, сквозь пульсацию крови в ушах, Ярви услышал голос.

Это был изломанный, шепчущий, грубый, как скребок. Если б это был голос Смерти, Ярви бы не удивился. За исключением того, что он сказал.

— Разве ты не слышал, что говорила Шадикширрам?

Ярви с усилием посмотрел в ту сторону слезящимися глазами.

В центре палубы стоял Ничто. Он закинул назад засаленные волосы, и впервые Ярви увидел его лицо. Побитое и кривобокое, покрытое шрамами и изломанное, скрюченное и впалое — а его глаза были широко раскрыты и блестели от влаги.

Он намотал свою тяжелую цепь на руку, и на ее конце, зажатом в его кулаке, висел засов и выломанный кусок доски, прибитый к нему гвоздями. В другой руке он держал меч, который Ральф пнул из руки охранника.

Ничто улыбался. Изломанной улыбкой, полной сломанных зубов. И говорил он, как безумец.

— Она говорила тебе никогда не давать мне клинок.

— Положи меч! — последнее слово Тригг рявкнул, но его голос надломился от чего-то, что Ярви в нем никогда не слышал.

Страх.

Словно на самом деле это Смерть стояла перед ним на палубе.

— О, нет, Тригг, нет. — Улыбка Ничто стала еще шире и безумнее, и из его глаз полились слезы, оставляя полосы на изрытых оспинами щеках. — Я думаю, это он тебя положит.

Охранник бросился на него.

Когда Ничто драил палубу, он казался старым и болезненно медленным. Хрупкой оболочкой. Человеком из веточек и веревочек. С мечом в руке он тек, как вода, танцевал, как мерцающий огонь. Словно у меча был собственный разум, быстрый и безжалостный, как молния, а Ничто лишь следовал за ним.

Меч рванулся, его кончик блеснул между лопатками охранника и исчез. А охранник зашатался, тяжело дыша и прижимая руку к груди. Другой охранник махнул топором, и Ничто ускользнул с его пути; топор лишь стесал стружку с края скамьи. Охранник снова поднял его и рука, которая держала топор, с лязгом улетела в темноту. Охранник с выпученными глазами упал на колени, и Ничто пнул его босой ногой.

Сзади, с поднятым мечом, на него выбежал третий. Ничто, не глядя, выбросил меч, проткнул охраннику горло, и тот остановился, разбрызгивая кровь. Потом рукой, на которой была намотана цепь, он отвел удар и с размаху врезал навершием меча в рот его владельца. Во все стороны полетели зубы. Беззвучно упав, Ничто подкосил колени другого охранника, и тот крутанулся на палубу лицом вниз.

Все это произошло за время, которого Ярви хватило бы лишь на то, чтобы один раз вдохнуть. Если бы он мог вдохнуть.

Первый охранник все еще стоял, щупая свою проколотую грудь и пытаясь говорить, но из его рта выходила лишь красная пена. Ничто, проходя мимо, мягко толкнул его с дороги. Не было слышно ни звука от босых подушечек его пальцев. Он посмотрел на залитые кровью доски и цокнул языком.

— Палуба очень грязная. — Он поднял глаза, все истощенное лицо было в черных полосках и красных пятнах. — Подраить ее, Тригг?

Надсмотрщик попятился назад, а Ярви беспомощно цеплялся ему за руку.

— Подойди ближе, и я убью его!

— Убей его. — Ничто пожал плечами. — Смерть ждет всех нас. — Охранник с порезанными ногами хныкал, пытаясь подняться на наклоненной палубе. Ничто, проходя мимо, ударил его в спину. — Сегодня она ждет тебя. Она тянется за ключом, Тригг. Она отпирает Последнюю Дверь.

— Давай поговорим! — Тригг отпрянул, подняв вверх одну ладонь. Палуба продолжала наклоняться, из люка на корме хлынула черная вода. — Давай просто поговорим!

— От разговоров одни проблемы. — Ничто поднял меч. — Сталь это ответ. — Он покрутил рукой, и меч, отразив свет, заблестел красным, желтым и всеми цветами огня. — Сталь не льстит и не идет на компромисс. Сталь не лжет.

— Дай мне только шанс! — скулил Тригг. Вода переливалась через борта корабля и текла уже между скамьями.

— Зачем?

— У меня есть мечты! Планы! У меня…

С пустым щелчком меч расколол череп Тригга до носа. Рот еще пытался выговорить слова, но не было дыхания, чтобы придать им звук. Он шлепнулся назад, дернул ногой, а Ярви вырвался из его обмякшей руки, хватая воздух, кашляя и пытаясь ослабить ошейник, чтобы вздохнуть.

— Возможно, мне не следовало это делать, — сказал Ничто, вытаскивая меч из головы Тригга, — но я чувствую себя намного лучше.

Все люди вокруг них кричали. Если кто из охранников и выжил, они предпочли море мечу Ничто. Некоторые рабы пытались перебраться с затонувших скамей на те, что еще были сухими. Другие натягивали свои цепи по мере того, как вода поднималась все выше и выше. У третьих только лица торчали над водой, они хватали воздух и пучили глаза от ужаса. Четвертые, как знал Ярви, уже были под черной поверхностью, задерживая дыхание на несколько мгновений и безнадежно сражаясь с замками.

Он упал на карачки, его тошнило, голова кружилась. Он искал ключ в окровавленной одежде Тригга, пытаясь не смотреть на его расколотое лицо, но все равно замечая блеск искаженных черт лица и мягкую плоть внутри огромной раны. Он подавил рвотный позыв, снова копаясь в поисках ключа, и вопли пойманных в ловушку рабов громко звучали в его ушах.

— Оставь. — Ничто стоял над ним. Он был намного выше, чем Ярви мог себе представить. В одной руке он держал заляпанный кровью меч.

Ярви моргнул, глядя на него, а потом посмотрел на тонущих рабов.

— Но они умрут. — Его голос немного хрипел.

— Смерть ждет всех нас.

Ничто подхватил Ярви за ошейник, поднял его в воздух и бросил за перила. И снова Мать Море приняла его в свои ледяные объятья.

Кто-то ударил Ярви по лицу. Он видел руку, слышал шум, но почти ничего не почувствовал.

— Беги, — прошипел голос Джода.

Дрожащий Ярви мог лишь небыстро шаркать. Качающаяся цепь и промокшая одежда с каждым шагом тащили его вниз, галька вцеплялась в наполненные водой сапоги. Он часто спотыкался, но когда бы он ни упал, сильные руки поднимали его вверх, тащили его в темноту.

— Иди, — проворчал Ральф.

У покрытого снегом берега Ярви бросил взгляд назад и выдавил «Боги» сквозь стучащие зубы.

Мать Море жадно заглатывала «Южный Ветер». Бак был объят огнем, такелаж горел полосами пламени, полыхал топ мачты, где обычно сидела Сумаэль. Скамьи, на которых раньше мучился Ярви, были затоплены, перепутанные весла беспомощно торчали кверху, как ножки перевернутой мокрицы. Лишь один угол юта виднелся над водой, в которой отражались языки огня. Трюм, хранилища и капитанская каюта уже были в тишине под водой.

На берегу на пристани появились черные фигуры. Осмотрелись. Охранники, избежавшие меча Ничто? Рабы, каким-то образом освободившиеся от цепей? Ярви подумал, не слышится ли ему слабый плач за завываниями ветра. Слабые крики над треском огня. Не было способа узнать, кому повезло спастись в том суровом испытании огнем и водой, кто выжил, а кто умер. А Ярви слишком замерз, чтобы радоваться спасению от очередной беды, не говоря уже о том, чтобы горевать о тех, кто не спасся. Несомненно, сожаления довольно скоро нагрянут.

Если он переживет эту ночь.

— Шевелись, — сказала Сумаэль.

Они втащили его на гребень, он кубарем покатился с другой стороны, проехал на спине и остановился. Кожу обжигал холод, каждый ледяной вдох был ножом в горле. Он увидел широкое лицо Ральфа с отблеском оранжевого на одной щеке, и мрачную подергивающуюся Сумаэль в свете Отца Луны.

— Оставьте меня, — попытался он сказать, но рот слишком занемел, чтобы выдавливать слова. Его зубы промерзли до корней, и изо рта вылетело лишь слабое облачко пара.

— Мы бежим вместе, — сказала Сумаэль. — Такой ведь была сделка?

— Я подумал, она закончилась, когда Тригг начал меня душить.

— О, ты так просто не отвертишься. — Она схватила его за скрюченное запястье. — Поднимайся.

Его предавала семья, собственный народ, и вот он нашел верность среди кучки рабов, которые ему ничего не должны. Он был так растроган, что захотел разрыдаться. Но у него было чувство, что слезы еще пригодятся.

С помощью Сумаэль ему удалось встать. С помощью Ральфа и Джода — ковылять, почти не думая о направлении, лишь бы тонущий «Южный Ветер» был где-то позади. В сапогах хлюпала ледяная вода, и ветер так сильно прорывался через промокшую и натирающую одежду, что казалось, на нем ничего нет.

— Вот и надо было тебе выбрать для побега самое холодное место из всех, созданных богами? — ворчал Ральф. — И самое холодное время года?

— У меня был план получше. — Было слышно, что Сумаэль тоже совсем не рада, что он полностью рухнул. — Но он утонул вместе с «Южным Ветром».

— Планы иногда должны прогибаться под обстоятельства, — сказал Джод.

— Прогибаться? — проворчал Ральф. — Этот порвался в клочья.

— Туда. — Ярви указал замороженным обрубком пальца. Впереди в ночь цеплялось чахлое дерево, на верхушке все ветки были белыми, а внизу виднелось тусклое мерцание оранжевого. Он едва смел верить собственным глазам, но двинулся в ту сторону так быстро, как только мог в этом состоянии — наполовину шагом, наполовину ползком, полностью в отчаянии. В этот миг даже мечта об огне казалась лучше, чем ничего.

— Стойте! — прошипела Сумаэль, — мы не знаем, кто…

— Нам плевать, — сказал Ральф, ковыляя следом.

В яме под скорченным деревом горел костер. Там было укрытие от ветра, аккуратно сложенные части сломанного ящика, и в середине мерцал маленький огонек. Над ним сгорбившись, раздувая его парящим дыханием, сидел Анкран.

Если б Ярви выбирал, кого спасти, имя Анкрана было бы на его губах далеко не первым. Но освобождение Ральфа и Джода означало и освобождение их напарника, а Ярви бросился бы сейчас к ногам Одема, предложи тот согреться. Он плюхнулся на колени, протягивая дрожащие руки к огню.

Джод упер руки в бока.

— Значит, это ты его развел.

— Дерьмо не тонет, — сказал Ральф.

Анкран лишь потер скрюченный нос.

— Если вас волнует моя вонь, можете найти себе костер сами.

Из рукава Сумаэль тихо выскользнул топорик, его острие поблескивало.

— Мне нравится этот.

Бывший шкипер пожал плечами.

— Тогда не пристало мне отсылать отчаявшихся прочь. Добро пожаловать в мой дворец!

Сумаэль уже взобралась по замороженным скалам на дерево и аккуратно обрубила большую ветку. Теперь она втыкала ее в землю, так чтобы маленькие веточки торчали перед огнем. Затем щелкнула пальцами перед Ярви.

— Снимай одежду.

— Любовь все еще жива! — сказал Ральф, закатывая глаза.

Сумаэль его проигнорировала.

— Мокрая одежда убьет тебя ночью так же верно, как враг.

Теперь, когда холод ослабил хватку, Ярви почувствовал свои синяки — каждая мышца ныла, голова болела, шея пульсировала там, где ее держали руки Тригга. Сил возражать не было, даже если б он хотел. Он стащил промокшую одежду, некоторые швы которой уже покрылись льдом, и приблизился к огню, насколько посмел. Почти голый, за исключением ошейника и цепи.

Ральф набросил на его дрожащие плечи старую овечью шкуру.

— Я даю ее взаймы, — сказал он, — не отдаю.

— В любом случае… очень признателен, — выдавил Ярви, стуча зубами. Он смотрел, как Сумаэль развешивает его одежду перед огнем, и та начинает потихоньку парить.

— Что если кто-то увидит свет? — спросил Джод, хмуро глядя туда, откуда они пришли.

— Если предпочитаешь замерзнуть, сиди в темноте. Ее тут полно. — Анкран пытался извлечь побольше тепла, тыкая палкой в огонь. — На мой взгляд, драка, пылающий корабль, потом тонущий корабль, уменьшат их поисковые аппетиты.

— Особенно если до рассвета мы уйдем подальше, — сказал Ральф.

— Куда? — спросила Сумаэль, присаживаясь рядом с Ярви.

Очевидным выбором был восток. На восток, вдоль берега, тем путем, что их принес «Южный Ветер». Но Ярви было нужно на запад. В Ванстерланд. В Гетланд. К Одему, к мести, и чем быстрее, тем лучше. Он глянул на пестрое сообщество, собравшееся над животворящим огнем. Их лица выглядели узкими и странными в свете костра. И Ярви думал, как он станет убеждать их идти в другую сторону.

— На восток, конечно, — сказал Ральф. — Как давно мы проплывали мимо того торгового поста?

Сумаэль некоторое время считала на пальцах.

— Пешком мы, может быть, доберемся туда за три дня.

— Это будет тяжело. — Ральф поскреб ногтями щетину на шее. — Чертовски тяжело, и…

— Я иду на запад, — сказал Анкран, сжал зубы и уставился на огонь.

В тишине все смотрели на него.

— Куда на запад? — спросил Джод.

— Торлби.

Ярви мог лишь поднять брови от такого неожиданного выбора места. Ральф захохотал.

— Спасибо за то, что дали мне хороший повод посмеяться перед смертью, господин Анкран! Наш бывший шкипер идет в Гетланд.

— В Ванстерланд. Постараюсь там найти корабль.

Ральф снова хихикнул.

— Так ты собираешься пешком идти до Вульсгарда? И как долго придется идти, о штурман?

— Пешком как минимум месяц, — сказала Сумаэль так быстро, что казалось, она об этом уже подумала.

— Месяц этого! — Ральф махнул широкой рукой на покрытую снегом пустоту, через которую они уже пробирались, и Ярви был вынужден признать, что эта мысль совсем не воодушевляла. — И с каким оснащением?

— У меня есть щит. — Джод скинул его со спины и постучал по нему кулаком. Это был большой круглый щит из грубого дерева с железной шишкой в центре. — Думал, пригодится в качестве лодки.

— А мне великодушный охранник дал взаймы свой лук. — Ральф подергал тетиву, словно это была арфа. — Но без стрел музыки на нем не сыграешь. У кого-нибудь есть палатка? Дополнительная одежда? Одеяла? Санки? — В ответ была тишина, если не считать завывания холодного ветра снаружи их освещенного костром укрытия. — Тогда удачи вам, господин Анкран! Было удовольствием грести рядом с вами, но боюсь, наши пути должны разойтись. Остальные пойдут на восток.

— Что за болван поставил тебя во главе?

Они все обернулись на хриплый голос из темноты. Это был Ничто. Он был весь измазан сажей и своей обычной грязью. Лохмотья, волосы и борода почернели. На нем были сапоги и куртка Тригга, на одном плече застыла кровь. На другом он тащил большой тюк парусины. В одной руке он, будто укрывая ребенка от морозной ночи, баюкал меч, которым при Ярви убил шестерых.

Он уселся перед костром, скрестив ноги, словно эта встреча была давно запланирована, и удовлетворенно вздохнул, протягивая руки к огню.

— На запад, в Гетланд — звучит хорошо. Туда и пойдем.

— Тригг? — спросила Сумаэль.

— Не нужно больше думать о нашем надсмотрщике. Мой долг ему выплачен. Но между мной и Шадикширрам счет еще открыт. — Ничто полизал палец и потер пятно на клинке своего меча. — Нам надо оторваться от нее как можно дальше.

— Нам? — бросила Сумаэль, и Ярви отметил, что топорик за ее спиной был наготове. — Ты приглашаешь нас идти за собой?

Свет от костра плясал на диких глазах Ничто.

— Если только никто не хочет пригласить меня.

Ярви выставил между ними руки, чтобы сгладить путь Отцу Миру.

— Нам нужна любая помощь. Как хоть тебя зовут?

Ничто долго смотрел в ночное небо, словно ответ был написан среди звезд.

— У меня было три имени… может, четыре… но ни одно не принесло удачи. Я не хотел бы, чтобы они принесли неудачу вам. Если захотите поговорить, «Ничто» подойдет, я не любитель поболтать. Шадикширрам пойдет за нами, и она будет ждать, что мы отправимся на восток.

— Потому что идти на запад безумие! — Ральф обернулся к Сумаэль. — Скажи им!

Она сжала покрытые шрамами губы и прищурила глаза, глядя на огонь.

— Восток быстрее. Восток легче.

— Вот! — рявкнул Ральф, хлопая себя по бедру.

— Я иду на запад, — сказала Сумаэль.

— Э?

— На востоке будут люди. Любой, кто убежал с корабля. В прошлый раз тот торговый пост кишел работорговцами.

— А Ванстерланд не кишел? — спросил Ральф. — Поскольку мы там на инглингах неплохо наваривались.

— Восток опасен, — сказала Сумаэль.

— А на западе ничего, кроме двух недель по пустыне!

— Там есть лес. Лес означает горючее. Может быть еду. На востоке торговый пост, но что потом? Болота и пустыня на сотни миль. Запад это Ванстерланд. Запад это цивилизация. Запад это… может быть корабли, что идут дальше. Домой.

— Домой. — Джод глядел на огонь, словно видел там свою деревню и тот самый колодец с самой вкусной водой в мире.

— Направимся вглубь земли, — сказала Сумаэль, — подальше от поля зрения любых кораблей. Потом на запад.

Ральф вскинул руки.

— Как ты найдешь дорогу в снегах? Закончите тем, что будете ходить кругами!

Сумаэль вытащила из куртки кожаный сверток и развернула, чтобы показать подзорную трубу и инструменты.

— Я отыщу дорогу, старик, не волнуйся на этот счет. Не могу сказать, что с нетерпением предвкушаю прогуляться по любому из этих маршрутов. Особенно в этой компании. Но на западе шансов может быть больше.

— Может быть?

— Иногда «может быть» — это лучшее, на что стоит надеяться.

— Трое за запад. — Анкран впервые улыбнулся с тех пор, как Шадикширрам выбила ему два передних зуба. — Что насчет тебя, здоровяк?

— Хмм. — Джод задумчиво подпер подбородок кулаком и оглядел круг. — Хм. — он тщательно осмотрел каждого из них и закончил на инструментах Сумаэль. — Хех. — Он пожал большими плечами и глубоко вздохнул. — Ральф, в бою я предпочел бы тебя любому. Но когда дело доходит до того, чтобы попасть из одного места в другое… я доверяю Сумаэль. Я иду на запад. Если вы меня возьмете.

— Можешь подержать надо мной свой щит, когда пойдет снег, — сказала Сумаэль.

— Да вы все нахрен спятили! — Ральф хлопнул тяжелой рукой по плечу Ярви. — Похоже, Йорв, остались только мы с тобой.

— Я весьма польщен предложением… — Ярви выскользнул из-под руки Ральфа, скинул его шкуру и надел свою рубашку, которая еще не совсем высохла, но уже почти. — Но в первую очередь нам надо держаться вместе. Держаться вместе или умереть поодиночке. — А еще в Гетланде его ждали стул, клятва и месть. И чем дольше они ждут, тем шансов меньше. — Мы все пойдем на запад. — Ярви ухмыльнулся Ральфу и хлопнул его по плечу здоровой рукой. — Я молился о помощи помоложе, но возьму то, что смогу.

— Боги! — Ральф прижал ладони к вискам. — Мы все об этом пожалеем.

— Присоединю эти сожаления к остальным. — Ничто смотрел в темноту, словно увидел за огнем призрачного гостя. — У меня их достаточно.

Сумаэль вела в яростном темпе, и они шли за ней, задавая так же мало вопросов, как если бы они гребли. Они с трудом проходили по изломанной земле черных скал и белого снега, где все чахлые деревца, согнутые ветром в три погибели, угрюмо кланялись в сторону моря.

— Сколько еще шагать до Ванстерланда? — крикнул Ральф.

Сумаэль проверила инструменты, ее губы беззвучно пошевелились, потом она посмотрела на пятно Матери Солнца в железном небе и, ничего не ответив, пошла дальше.

В цитадели Торлби мало кто посчитал бы сокровищем тюк заплесневелой парусины, который принес Ничто, но он оказался их самым ценным предметом. С тщательностью пиратов, которые делят награбленную добычу, они порвали одну половину на всех и засунули под одежду, намотали на замерзшие головы и руки, напихали в сапоги. Вторую половину нес Джод, так что они собирались под ней, когда наступала ночь. Несомненно, под ней было не намного теплее, чем в полной темноте снаружи, но они были благодарны и за эту малость.

Потому что эта малость была разницей между жизнью и смертью.

Они по очереди шли впереди. Джод пробирался, не жалуясь. Ральф осыпал снег проклятиями, словно тот был его старым врагом. Анкран пробивался, обхватив себя руками. Ничто шел с поднятой головой и плотно сжимал в руке меч, будто воображал, что и сам он сделан из стали, и никакая погода не сможет его остудить или разогреть, даже когда снег, несмотря на молитвы Ярви, начал ложиться на плечи его украденной куртки.

— Охренительно, — пробормотал Ральф в небеса.

— Снег работает на нас, — сказал Анкран. — Скрывает наши следы, прячет нас. Если повезет, наша старая хозяйка решит, что мы тут замерзли.

— Если не повезет, так оно и будет, — пробормотал Ярви.

— Да какая разница, — сказал Ральф. — Нет таких безумцев, чтобы преследовать нас здесь.

— Ха! — гаркнул Ничто. — Шадикширрам слишком безумна, чтобы заниматься чем-то другим. — Он забросил за плечо конец своей тяжелой цепи, словно шарф, и прикончил это обсуждение так же, как он прикончил охранников «Южного Ветра».

Ярви хмуро посмотрел назад, туда, откуда они пришли. Их следы змеились в серую даль. Он думал о том, когда Шадикширрам узнает о крушении своего корабля. Потом подумал, что она сделает, когда узнает. Затем сглотнул и с трудом побрел вслед за остальными так быстро, как только мог.

В полдень Мать Солнце в своем немощном зените была не выше плеча Джода, по белизне за ними следовали длинные тени, и они остановились в ложбине, чтобы поговорить.

— Еда, — сказала Сумаэль, озвучивая то, о чем все думали.

Никто не поспешил вызваться. Все знали, что еда здесь дороже золота. Всех удивил Анкран, когда первый достал из-под своих мехов связку соленой рыбы.

Он пожал плечами.

— Ненавижу рыбу.

— Тот, кто морил нас голодом, теперь нас кормит, — сказал Ральф. — Кто сказал, что справедливости нет? — Он достал несколько печенек, далеко не в лучшем состоянии — если оно у них вообще когда-нибудь было. Сумаэль присоединилась с двумя засохшими буханками хлеба.

Ярви мог лишь развести пустыми руками и попытаться улыбнуться.

— Я унижен… вашим великодушием?..

Анкран мягко потер скрюченный нос.

— Вид твоего унижения греет меня совсем немного. Что насчет вас двоих?

Джод пожал плечами.

— У меня было немного времени на подготовку.

Ничто поднял меч.

— Я принес меч.

Все они оценили свои скудные припасы, которых вряд ли хватило бы и на одну нормальную трапезу для шестерых.

— Полагаю, я побуду мамочкой, — сказала Сумаэль.

Пока она отделяла шесть ужасно равных и крайне маленьких кусков хлеба, Ярви сидел и пускал слюни, как собаки его отца, когда ждали объедков. Ральф заглотил свою долю за два укуса, а потом смотрел, как Анкран пережевывает каждую крошку по сотне раз с закрытыми от удовольствия глазами.

— И это все, что мы поедим?

Сумаэль снова завернула драгоценный сверток, плотно сжала зубы и без разговоров засунула сверток под рубашку.

— Я скучаю по Триггу, — угрюмо сказал Ральф.

Из Сумаэль получился бы прекрасный министр. Она довольно ясно соображала, когда на пути с корабля прихватила две пустые бутылки из-под вина Шадикширрам. Теперь они наполняли их снегом и по очереди несли в одежде. Вскоре Ярви понял, что нужно глотать понемногу, поскольку раздеваться, чтобы пописать на этом холоде, было сродни подвигу, который заслуживал ворчливые поздравления от остальных. И они были тем искреннее, что каждый знал: рано или поздно им всем придется познакомить свой срам с обжигающим ветром.

Дни были короткими, хотя ощущались, как месяц мучений. А вечером небеса пылали звездами, блистающими воронками и горящими тропинками, яркими, как глаза богов. Сумаэль показывала на странные созвездия, и для каждого у нее было название — Лысый Ткач, Окольный Путь, Входящий-со-Стуком, Едок Снов. И когда она говорила, пуская пар во тьму, она улыбалась, и в ее голосе было счастье, которого Ярви никогда в нем не слышал, и от этого он тоже улыбался.

— Сколько еще шагать до Ванстерланда? — спросил он.

— Сколько-то. — Она обернулась на горизонт, счастье быстро погасло, и она ускорила шаг.

Он с трудом тащился за ней.

— Я тебя не поблагодарил.

— Поблагодаришь, когда мы не станем парочкой замороженных трупов.

— Раз уж у меня, возможно, не будет шанса… спасибо. Ты могла дать Триггу меня убить.

— Если б у меня было время подумать, так бы и сделала.

Вряд ли он мог ее винить. Ярви подумал, что он бы сделал, если бы Тригг душил ее, и ответ ему не понравился.

— Тогда я рад, что ты не подумала.

Некоторое время был слышен лишь скрип их сапог по снегу. Потом он увидел, как она через плечо хмуро смотрит на него и вдаль.

— Как и я.

— Гетландцы самые лучшие, — донеслось хриплое ворчание Ничто. — Они дерутся, как один. Каждого прикрывает щит напарника.

— Гетландцы? Ха! — фыркнул Ральф, поднимаясь по снежному склону вслед за Сумаэль. — Это просто чертова отара блеющих овец, которых ведут к мяснику! Что будет, когда падет напарник? В тровенах есть огонь!

Они могли спорить целыми днями. Что лучше, лук или меч. Был ли Хеменхольм южнее острова Гренмер. Окрашенное или промасленное дерево больше любит Мать Море, и, следовательно, какие корабли лучше. Ярви и представить не мог, как у них хватало дыхания. Он и без споров едва дышал.

— Тровены? — ворчал Ничто. — Ха! Когда огонь прогорит, что потом? — Они начинали с доказательств своего мнения, потом принимались уверенно утверждать свою точку зрения и заканчивали презрительным ворчанием. На взгляд Ярви, ни один не убедил другого ни на волос с тех пор, как они ушли от тонущего «Южного Ветра».

Прошло три дня с тех пор, как кончилась еда, и голод Ярви ныл внутри него пустотой, которая поглощала всякую надежду. Когда тем утром он размотал парусину с рук, он их с трудом узнал: они были одновременно сморщенные и распухшие. Кожа на кончиках пальцев выглядела навощенной, а на ощупь была колючей и онемелой. Даже у Джода ввалились щеки. Анкран пытался скрыть хромоту и у него это не получалось. Ральф дышал с такими хрипами, что Ярви вздрагивал. У Ничто на бровях лежал иней. Покрытые шрамами губы Сумаэль становились тоньше, серее и сжимались плотнее с каждой изнурительной милей.

От этого гула споров Ярви мог думать лишь о том, кто из них сдохнет первым.

— У гетландцев есть дисциплина, — бубнил Ничто. — Гетландцы…

— Да какому болвану может быть не все равно? — сердито воскликнул Ярви, набрасываясь на двух стариков и неожиданно яростно тыкая им в лица обрубком пальца. — Люди это просто люди, хорошие или плохие, как повезет! А теперь попридержите дыхание для ходьбы! — Он вернул руки под мышки и заставил себя подниматься по склону.

— Поваренок и философ, — услышал он хрип Ральфа.

— Не могу решить, кто здесь бесполезней, — пробормотал Ничто. — Надо было позволить Триггу его прибить. Гетландцы точно…

Он замолчал, забравшись наверх. Все притихли. Перед ними стоял лес, который тянулся во всех направлениях, теряясь за серой дымкой падающего снега.

— Деревья? — прошептала Сумаэль, словно не смела поверить своим чувствам.

— Деревья означают еду, — сказал Ярви.

— Деревья означают огонь, — сказал Анкран.

Внезапно все они бросились с холма, крича, как дети, которых освободили от работы по дому. Ярви упал, кувырнулся в куче снега и снова поднялся. Они бежали, спотыкаясь, между низких валунов, потом среди высоченных елей с такими толстыми стволами, что Ярви с трудом смог бы сомкнуть вокруг них руки. Это были могучие колонны, словно в каком-то священном месте, и они здесь были нежданными прохожими.

Они замедлились до трусцы, а затем осторожно пошли. С редких ветвей не падали плоды. Олени не выскакивали на меч Ничто. Все упавшие ветки, что они нашли, были насквозь промокшими и сгнившими. Земля под снегом была коварной — со спутанными корнями и бесчисленными слоями годами падавших и гнивших иголок.

Их смех утих и теперь лес был совершенно тих, даже чириканье птиц редко нарушало тяжелую тишину.

— Боги, — прошептал Анкран. — Здесь не лучше, чем там.

Ярви пробрался к стволу дерева и дрожащей рукой отломал кусок наполовину замороженного древесного гриба.

— Нашел что-нибудь? — с надеждой резко спросил Джод.

— Нет. — Ярви отбросил гриб. — Это нельзя есть. — И вместе со снегом на него стало опускаться отчаянье, даже более тяжелое, чем раньше.

— Нам нужен огонь, — сказал он, стараясь поддержать мерцание надежды. Огонь их согреет, поднимет дух, соберет их вместе и даст продержаться немного дольше. Он не мог позволить себе думать, куда это может их завести. Один взмах за раз, как всегда говорил Джод.

— Для огня нужно сухое дерево, — сказал Анкран. — Может, поваренок знает, как его найти?

— Я знал бы, где купить его в Торлби, — резко ответил Ярви. Если честно, он возможно и не знал бы. На это всегда были рабы.

— Наверху земля должна быть посуше. — Сумаэль побежала трусцой, и Ярви с трудом вслед за ней, соскользнул с уклона по укрытому снегом откосу, во впадину, где не было деревьев. — Может быть там, наверху…

Она побежала в эту прогалину, и Ярви ступал по ее следам. Боги, как он устал. Он едва чувствовал свои ноги. С землей здесь было что-то странное, под тонким слоем снега она была ровная и твердая, кругом виднелись черные пятна. От следующего шага Сумаэль раздался странный треск.

Она замерла, хмуро глядя вниз.

— Стой! — над ними на склоне стоял Ничто, одной рукой вцепившись в дерево, а другой держа меч. — Это река!

Ярви уставился на ноги, и каждый волосок на нем поднялся от ужаса. Под его сапогами звенел, щелкал и двигался лед. Сумаэль повернулась, и лед громко затрещал. Ее широко раскрытые глаза встретились с глазами Ярви. Между ними был шаг или два.

Ярви сглотнул, едва смея даже дышать, и протянул ей руку.

— Шагай осторожно, — прошептал он.

Она сделала шаг и, открыв от удивления рот, исчезла подо льдом.

Сначала он стоял, замерев.

Потом все его тело дернулось, словно чтобы броситься вперед.

Со стоном он остановил себя, встал на карачки и пополз туда, где она исчезла. Черная вода, в которой плавали осколки льда, и никакого следа Сумаэль. Он посмотрел через плечо, и увидел, что Джод спрыгивает на берег в фонтане снега.

— Стой! — взвизгнул Ярви. — Ты слишком тяжелый!

Ему показалось, что он заметил подо льдом движение, подполз лицом вниз, распластавшись, расчистил снег и ничего не увидел. Лишь черноту и одинокие пузырьки.

Анкран, покачиваясь и широко расставив руки, вышел на реку и резко замер, поскольку лед под ним затрещал. Ничто пробирался через снег ниже по течению, к пятну голого льда, сквозь который торчали острые камни.

Натянулась ужасная тишина.

— Где она, — закричал Ярви. Ральф лишь смотрел с берега, беспомощно открыв рот.

Сколько можно задерживать дыхание? Очевидно, не так долго.

Он увидел, как Ничто скакнул от берега и поднял меч, наконечником вниз.

— Ты спятил? — завизжал Ярви, прежде чем подумал.

Конечно, он спятил.

Меч рванулся вниз, брызнул фонтан, а Ничто упал на лед и другую руку сунул в воду.

— Я поймал ее! — Он вытащил Сумаэль из реки. Она была мягкой, как тряпье, и с нее текла замерзающая вода. Ничто дотащил ее до берега, где ждали Джод и Ральф.

— Она дышит? — крикнул Ярви, карабкаясь ногами и руками от страха, что и сам провалится.

— Откуда мне знать? — спросил Джод, вставая перед ней на колени.

— Прислони щеку к ее рту!

— Похоже, не дышит!

— Подними ее ноги! — Ярви выбрался с замерзшей реки и заставил свои свинцовые ноги бежать по берегу, покрытому снегом.

— Чего?

— Подними ее вверх ногами!

Джод молча поднял ее за лодыжки, безвольная голова Сумаэль тащилась по снегу. Ярви с трудом просунул два пальца ей в рот, загнул их и вдавил в горло.

— Давай! — рычал он, напрягаясь и плюясь. — Давай! — Однажды он видел, как Мать Гандринг делала то же мальчику, который упал в запруду у мельницы.

Мальчик умер.

Сумаэль не шевелилась. Она была липкой и холодной, словно уже умерла, и Ярви сквозь сжатые зубы рычал путаницу молитв, даже не зная, кому.

Он почувствовал руку Ничто на своем плече.

— Смерть ждет всех нас.

Ярви сбросил его руку и надавил сильнее.

— Давай!

Внезапно Сумаэль дернулась, как ребенок, проснувшийся от того, что его ущипнули, и выкашляла воду. Потом со скрежетом едва вздохнула и выкашляла еще.

— Боги! — сказал Ральф, онемело шагнув назад.

Ярви был удивлен почти так же сильно, и он определенно еще никогда не был так рад получить пригоршню холодной рвоты.

— Ты меня отпустишь? — прохрипела Сумаэль, закатывая глаза. Джод уронил ее, и она согнулась на снегу, вцепилась в свой ошейник, кашляла, плевалась и начала сильно дрожать.

Ральф таращился, словно был свидетелем чуда.

— Ты волшебник!

— Или министр, — пробормотал Анкран.

У Ярви не было никакого желания на этом заостряться.

— Надо ее согреть.

Они постарались развести огонь при помощи маленького кусочка кремня Анкрана, нарвав для растопки мох с деревьев. Но все было мокрым, и огонь не занимался. Они пытались один за другим, а Сумаэль смотрела лихорадочно-яркими глазами, дрожала все сильнее и сильнее, и в конце концов им уже было слышно, как по ней хлопает одежда.

Джод, который раньше каждое утро разжигал печи в пекарни, не смог поделать ничего. И Ральф, который разводил костры на берегах, открытых всем ветрам и дождям на всем Расшатанном море, не смог ничего поделать. Даже Ярви предпринял тщетную попытку, неумело держа кремень в бесполезном огрызке руки, пока пальцы не стали отваливаться — а Анкран в это время бормотал молитву Тому Кто Разжигает Огонь.

Но боги не собирались в тот день являть еще чудес.

— Может, выкопаем укрытие? — Джод качался на пятках. — Как выкопали во время снежной бури?

— Мало снега, — сказал Ярви.

— Тогда из веток?

— Слишком много снега.

— Надо идти. — Сумаэль неожиданно поднялась на ноги и закачалась, большая куртка Ральфа упала на снег перед ней. — Слишком жарко, — сказала она, разматывая парусину на руках, расстегивая рубашку и вытаскивая наружу цепь. — Шарф давит слишком туго. — Она, шаркая, прошла еще пару шагов, и упала лицом вниз. — Надо идти, — бубнила она в снег.

Джод мягко перекатил ее и усадил, придерживая одной рукой.

— Отец не будет ждать вечно, — прошептала она. Из ее посиневших губ вырвалось слабое облачко пара.

— Холод уже в ее голове. — Ярви приложил ладонь к ее липкой коже и заметил, что его рука дрожит. Возможно, он спас ее, когда она захлебнулась, но без огня и еды зима все равно унесет ее через Последнюю Дверь, и эта мысль была ему невыносима. Что они будут без нее делать?

Что он будет без нее делать?

— Сделай что-нибудь! — прошипел Ральф, крепко сжимая руку Ярви.

Но что? Ярви пожевал потрескавшуюся губу, глядя на лес, словно ответ мог сам показаться среди этих бесполезных стволов.

Всегда есть способ.

Минуту он хмурился, потом стряхнул руку Ральфа и поспешил к ближайшему дереву, срывая парусину со здоровой руки. Он сдернул какой-то красно-коричневый пучок с коры, и угольки надежды снова разгорелись.

— Шерсть, — пробормотал Анкран, поднимая еще один клок. — Здесь проходили овцы.

Ральф вырвал клок из его пальцев.

— Куда их гнали?

— На юг, — сказал Ярви.

— Откуда ты знаешь?

— Мох растет на западной стороне стволов.

— Овцы означают тепло, — сказал Ральф.

— Овцы означают еду, — сказал Джод.

Ярви не сказал, о чем он думал. Что овцы означают людей, а люди могут не оказаться дружелюбными. Но, чтобы выбирать из вариантов, их должно быть больше одного.

— Я останусь с ней, — сказал Анкран. — Приведите помощь, если сможете.

— Нет, — сказал Джод. — Пойдем вместе. Теперь мы все напарники по веслу.

— Кто ее понесет?

Джод пожал плечами.

— Когда надо поднять груз, лучше поднимать, а не стонать. — Он засунул руки под Сумаэль, скривился и поднял ее. Немного покачался, уложил ее дергающееся лицо на плечо и без слов пошел на юг, высоко держа голову. Сейчас она, должно быть, весила немного, но Ярви был таким голодным, уставшим и замерзшим, что это казалось почти невозможным.

— Я пожил немало, — пробормотал Ральф, удивленно глядя вслед спине Джода. — Но никогда не видел ничего прекраснее.

— Я тоже, — сказал Ярви, поднимаясь и торопясь следом. Как он мог жаловаться, сомневаться или спотыкаться, видя перед собой такой урок силы?

Как мог жаловаться любой из них?

Они собрались в мокром кустарнике и смотрели на усадьбу.

Одно здание было каменным, и таким старым, что казалось, вросло прямо в землю. Над покрытой снегом крышей поднималась тонкая струйка дыма, отчего рот Ярви наполнился слюной, и кожу закололо от призрачных воспоминаний о еде и тепле. Другое здание было амбаром, где держали овец, — оттуда иногда доносилось блеянье. Похоже, амбар сделали из корпуса перевернутого вверх дном корабля, хотя Ярви понятия не имел, как его можно было затащить так далеко от моря. Другие постройки были грубо срубленными сараями, которые почти скрывал нанесенный снег. Между ними торчали заостренные колья забора.

Прямо перед входом, у полыньи, с удочкой, лежащей на паре веточек, сидел закутанный в меха мальчик, и время от времени громко шмыгал носом.

— Это меня беспокоит, — прошептал Джод. — Сколько их там? Мы ничего о них не знаем.

— За исключением того, что они люди, а людям никогда нельзя доверять, — сказал Ничто.

— Мы знаем, что у них есть еда, одежда и кров. — Ярви посмотрел на Сумаэль, замотанную в каждую тряпку, что они смогли отдать, и это было не так уж много. Она так сильно дрожала, что ее зубы стучали, губы стали серо-голубыми, как сланец, веки закрывались, открывались и снова закрывались. — То, что нам нужно для выживания.

— Тогда все просто. — Ничто размотал ткань с рукояти меча. — Сталь это ответ.

Ярви уставился на него.

— Ты собираешься убить этого мальчика?

Ральф неуютно дернул плечами, но Ничто лишь пожал плечами.

— Если выбор между его смертью и нашей, то да, я убью его, и любого, кто бы там ни был. Могу им посочувствовать. — Он начал подниматься, но Ярви схватил его за порванную рубаху и утащил обратно вниз, обнаружив, что смотрит в его твердые, спокойные серые глаза. Вблизи не казалось, что они безумны. Вот это перемена.

— То же касается тебя, поваренок, — прошептал Ничто.

Ярви сглотнул, но не отвел взгляда и не отстал. Сумаэль рисковала своей жизнью за него на «Южном Ветре». Пришло время отплатить долг. И, кроме того, он устал быть трусом.

— Сначала попробуем поговорить. — Он встал, постарался придумать жест, который сделает его меньше похожим на оборванного попрошайку в крайнем отчаянии, и у него ничего не получилось.

— Когда они тебя убьют, — сказал Ничто, — будет ли сталь ответом?

Ярви вздохнул, выпуская пар.

— Буду на это надеяться. — И он зашаркал по склону в сторону зданий.

Все было спокойно. Никаких признаков жизни, кроме мальчишки. Ярви остановился примерно в дюжине шагов от него.

— Эй.

Парень дернулся, уронил удочку, отшатнулся и почти упал, а потом побежал к дому. Ярви мог лишь ждать и дрожать. От холода и от страха того, что случится. Нельзя надеяться на доброту людей, которые живут в такой суровой земле.

Они высыпали из каменного здания, как пчелы из сломанного улья. Он насчитал семерых. Все закутаны в меха, у каждого копье. У троих были не металлические, а каменные наконечники, но все сжимали свои копья с мрачной решимостью. Они молча подбежали и встали вокруг него полукругом, указывая на него копьями.

Ярви мог лишь поднять руки, пустые, за исключением грязной парусины, молча возносить молитву Отцу Миру и хрипло выкрикнуть:

— Мне нужна ваша помощь.

Фигура в центре воткнула копье древком в снег, и медленно подошла к Ярви. Она откинула капюшон, под которым оказалась копна светлых седых волос и изборожденное морщинами лицо, помятое от труда и непогоды, и некоторое время его изучала.

Затем шагнула вперед и, прежде чем Ярви смог отклониться, раскинула руки и крепко его обняла.

— Я Шидвала, — сказала она на общем наречии. — Ты один?

— Нет, — прошептал он, стараясь сдержать слезы облегчения. — Со мной мои напарники по веслу.

Ральф вышел из-за деревьев с широкой ухмылкой на лице. На одном плече висел лук, на другом жилистый олень. Чтобы никто не сомневался в мастерстве его стрельбы из лука, он оставил стрелу торчащей из сердца.

Сумаэль подняла одну бровь.

— Так ты не только красавчик.

Он подмигнул в ответ.

— Для лучника — вся разница в стрелах.

— Хочешь освежевать, поваренок, или мне это сделать? — Анкран держал нож, на его лице был намек на ухмылку. Словно он знал, что Ярви откажется. Он не был дураком. Несколько раз Ярви вытаскивали на охоту. Из-за своей руки он не мог держать лук или копье, и его тошнило, когда доходило до разделки туши. Отец доводил его за это до бешенства, брат высмеивал, а их люди едва скрывали презрение.

И так было большую часть детства.

— Давай в этот раз ты, — сказал Ярви. — Я дам тебе пару указаний, если ошибешься.

Когда они поели, Джод с босыми ногами сел у костра и начал втирать жир в трещины между толстыми пальцами. Ральф отбросил последнюю кость и вытер жирные руки об овечью куртку.

— С солью было бы совсем другое дело.

Сумаэль покачала головой.

— У тебя когда-нибудь было что-то, на что ты не жаловался?

— Если не видишь, на что пожаловаться, значит, просто плохо смотришь. — Ральф откинулся на локоть, улыбаясь в темноте и почесывая бороду. — Хотя я никогда не был разочарован в своей жене. Я думал, что помру на этом чертовом весле. Но раз я все еще отбрасываю тень, то неплохо бы увидеть ее снова. Просто поздороваться. Просто узнать, что с ней все хорошо.

— Если у нее есть здравый смысл, она будет жить дальше, — сказала Сумаэль.

— Здравого смысла у нее полно. Слишком много, чтобы тратить жизнь на ожидание. — Ральф шмыгнул носом и плюнул в огонь. — К тому же нетрудно найти мужика получше, чем я.

— С этим мы можем согласиться. — Ничто сел близко к огню, повернувшись к остальным твердой спиной, положил свой обнаженный меч на колени и стал полировать клинок тряпкой.

Ральф лишь ухмыльнулся, глядя на него.

— А ты, Ничто? Ты долгие годы драил палубу, и теперь проведешь остаток дней, драя этот меч? Чем займешься, когда доберешься до Вульсгарда?

Ярви заметил, что это был первый раз с тех пор, как «Южный Ветер» ушел под волны, когда кто-то из них заговорил о том, что будет дальше. Впервые казалось, что у них получится.

— У меня есть счета, которые надо свести. Но они не тухнут уже двадцать лет. — Ничто наклонился, чтобы продолжить свою яростную полировку. — Дождь крови можно пролить чуть позже.

— Что угодно, кроме снега, будет улучшением погоды, — сказал Джод. — Я поищу рейс на юг, в Каталию. Моя деревня называется Наджит, и в ее колодце самая вкусная вода в мире. — Он сцепил руки на груди и улыбнулся, как улыбался всегда, упоминая свою деревню. — Я собираюсь снова попить из того колодца.

— Может, я к тебе присоединюсь, — сказала Сумаэль. — Это не слишком далеко от моего пути.

— Пути куда? — спросил Ярви. Хотя они несколько месяцев спали рядом друг с другом, он едва знал о ней хоть что-то и понял, что хотел бы узнать. Она хмуро на него посмотрела, словно раздумывая, открывать ли дверь, которая так давно заколочена, а потом пожала плечами.

— В Первый из Городов, наверное. Я там выросла. Мой отец был по-своему знаменит. Корабельный плотник императрицы. Его брат все еще… наверное. Надеюсь. Если он жив. За то время, пока меня не было, многое могло измениться.

Она замолчала и нахмурилась, глядя на огонь, и Ярви тоже, беспокоясь о том, что могло измениться в Торлби, пока его не было.

— Что ж, не буду отвергать твою компанию, — сказал Джод. — Тот, кто точно знает, куда направляется, может изрядно помочь в путешествии. Ну а ты, Анкран?

— На площади Ангальфа в Торлби есть лавка работорговца. — Анкран рычал слова в огонь, и тени играли на его костлявом лице. — Того, у которого меня купила Шадикширрам. Его зовут Йоверфелл. — Он вздрогнул, назвав это имя. Так же, как вздрагивал Ярви, думая об Одеме. — У него моя жена. У него мой сын. Мне нужно их вернуть.

— Как собираешься это сделать? — спросил Ральф.

— Найду способ. — Анкран сжал кулак и стал стучать им по колену, все сильнее и сильнее, пока это не стало болезненно. — Я должен.

Ярви прищурился, глядя через костер. Когда он впервые увидел Анкрана, он его возненавидел. Он его перехитрил, смотрел, как его избивали, и украл его место. Потом он смирился с ним, шел вместе с ним, принимал его милость. Стал доверять ему. А теперь обнаружил чувство, о котором не мог и подумать. Что он им восхищается.

Все, что делал Ярви, он делал ради себя. Свобода, месть, стул. Анкран все делал ради семьи.

— Я мог бы помочь, — сказал он.

Анкран резко взглянул на него.

— Ты?

— У меня есть… друзья в Торлби. Влиятельные друзья.

— Тот повар, у которого ты был подмастерьем? — фыркнул Ральф.

— Нет.

Ярви не знал, почему выбрал этот момент. Возможно, чем сильнее он привязывался к этой компании отбросов, тем тяжелее была его ложь. Возможно, какой-то остаток гордости в нем выжил и выбрал этот момент, чтобы засвербеть. Возможно, он думал, что Анкран все равно поймет правду. Или возможно он просто был дураком.

— Лаитлин, — сказал он. — Жена мертвого короля, Утрика.

Джод вздохнул, выдохнув пар, и завернулся в свой мех. Ральф даже не хихикнул.

— И кто ты Золотой Королеве Гетланда?

Ярви удалось говорить спокойно, хотя сердце внезапно сильно застучало.

— Ее младший сын.

После этого все замерли.

И в первую очередь Ярви, потому что он осознал, что мог оставаться поваренком и идти куда угодно. Тащиться за Ральфом, чтобы поприветствовать его жену, или за Ничто, к чему бы ни стремился его безумный разум. Пойти с Джодом, чтобы попить из того колодца в Каталии, или с Сумаэль, к чудесам Первого из Городов. Вдвоем, вместе…

Но теперь было некуда идти, кроме как к Черному Стулу. Разве что через Последнюю Дверь.

— Меня зовут не Йорв, а Ярви. И я законный король Гетланда.

Долгое время было тихо. Даже Ничто прекратил полировать и повернулся на своем камне, чтобы посмотреть своими лихорадочно-яркими глазами.

Анкран тихонько прочистил горло.

— Это объясняет, почему ты хреново готовишь.

— Ты ведь не шутишь, так? — спросила Сумаэль.

Ярви долго и пристально на нее посмотрел.

— Ты слышишь, что я смеюсь?

— Тогда, если позволите спросить, что делал король Гетланда, привязанный к веслу на трухлявой галере торговца?

Ярви потуже натянул на плечи свою овчину и посмотрел на огонь. Языки пламени принимали формы предметов и лиц из прошлого.

— Из-за моей руки… или из-за ее отсутствия, я собирался отказаться от своего титула и присоединиться к Министерству. Но мой отец, Утрик, был убит. Предан Гром-гил-Гормом и его министром, Матерью Скаер… или так говорили. Я повел двадцать семь кораблей в набег против них. Мой дядя Одем составлял планы. — Он заметил, что его голос дрожит. — Которые включали мое убийство и кражу моего стула.

— Принц Ярви, — пробормотал Анкран. — Младший сын Утрика. У него была увечная рука. — Ярви выставил ее на свет, и Анкран оценивающе посмотрел на нее, задумчиво постукивая себя по скрюченному носу. — Когда мы в последний раз проходили Торлби, шли разговоры о его смерти.

— Объявление было сделано немного преждевременно. Я упал с башни, и Мать Море вымыла меня в руки Гром-гил-Горма. Я притворился поваренком, а он надел на меня ошейник и продал в рабство в Вульсгарде.

— И там мы с Триггом тебя купили, — задумчиво проговорил Анкран, прокручивая эту историю в уме, как торговец крутит кольцо, пытаясь определить, сколько золота в сплаве. — Потому что ты сказал мне, что можешь грести.

Ярви мог только пожать плечами, пряча увечную руку обратно в тепло овчины.

— Как видишь, не самая большая ложь из тех, что я говорил.

Джод надул щеки.

— Несомненно, у каждого есть секреты, но этот побольше среднего.

— И намного опаснее, — сказала Сумаэль, прищурив глаза. — Зачем было нарушать тишину?

Ярви подумал об этом.

— Вы заслуживаете знать правду. Я заслуживаю сказать ее. А правда заслуживает того, чтобы быть сказанной.

Снова тишина. Джод снова втирал жир в ступни. Анкран и Сумаэль обменялись долгими хмурыми взглядами. Наконец Ральф высунул язык между губ и издал долгий неприличный звук.

— Кто-то верит в этот вздор?

— Я верю. — Ничто встал и поднял меч. Его глаза были громадными и черными. — И теперь я произнесу клятву! — Он вогнал клинок в огонь, закрутились искры и все от удивления отпрянули. — Клятву солнца и клятву луны. Пусть она будет цепью на мне и не дает мне покоя. Мне не будет покоя, пока законный король Гетланда не сядет снова на Черный Стул!

На этот раз тишина держалась еще дольше, и Ярви был ошеломлен больше всех.

— У вас когда-нибудь было ощущение, что вы живете во сне? — пробормотал Ральф.

Джод снова вздохнул.

— Часто.

— В кошмаре, — сказала Сумаэль.

Они бежали.

Или трусили. Или шагали, спотыкались, волоча ноги по адскому ландшафту проклятого камня, где не росли растения, не летали птицы, и Отец Земля здесь был измученной жаркой пустыней, такой же безжизненной, какой была пустыня холодная.

— Ветры судьбы в последнее время заносят меня в чарующие места, — задумчиво сказал Анкран, когда они взобрались на гребень и глядели на очередную дымящуюся скалу.

— Они все еще нас преследуют? — спросил Джод.

— Сложно увидеть людей в этой неровной местности. — Сумаэль смотрела в свою подзорную трубу, изучая окутанную вонючим паром пустошь впереди. — Особенно тех, которых лучше бы не видеть.

— Может, они повернули назад. — Ярви вознес молитву Тому Кто Поворачивает Игральные Кости о небольшой удаче. — Может, Шадикширрам не смогла убедить баньев гнаться за нами.

Сумаэль размазала грязный пот по лицу.

— Да кто бы не захотел сюда заглянуть?

— Ты не знаешь Шадикширрам, — сказал Ничто. — Она может быть весьма убедительной. Великий командир.

— Я видел лишь скудные признаки командира, — сказал Ральф.

— Тебя не было при Фулку, где она командовала флотом императрицы и принесла победу.

— Но, полагаю, ты там был?

— Я сражался на другой стороне, — сказал Ничто. — Я был чемпионом короля Альюкса.

— Ты был чемпионом короля? — Сложно было это представить, глядя на него сейчас, но Ярви наблюдал за великими воинами на тренировочной площадке, и никогда не видел такого мастерства владения мечом, как у Ничто.

— Наш флагман полыхал. — От воспоминаний старик так сжал рукоять меча, что пальцы побелели. — Его окружила дюжина галер. На нем было скользко от крови павших, и он кишел императорскими солдатами, когда мы впервые сразились с Шадикширрам. Я выдохся от битвы, ослабел от ран и плохо держался на качающейся палубе. Она притворилась беспомощной, и в своей гордыне я ей поверил, а она пустила мне кровь. Так я стал ее рабом. Когда мы сражались во второй раз, я был слаб от голода, у нее в руке была сталь, за спиной сильные люди, а я был один, и в руке у меня был только столовый нож. Она снова пустила мне кровь, но в своей гордыне оставила меня в живых. — Его рот исказился в безумной улыбке и брызгал слюной, когда он гаркал слова. — Теперь мы встретимся в третий раз, и меня не тяготит гордыня, место выберу я, и теперь она будет истекать кровью. Да, Шадикширрам!

Он высоко поднял свой меч, хриплый голос эхом отражался от голых скал, разносясь по всей долине.

— День настал! Время пришло! Расплата близка!

— А может она наступить после того, как я буду в безопасности в Торлби? — спросил Ярви.

Сумаэль мрачно затянула пояс.

— Надо двигаться.

— А мы что делали?

— Тратили время.

— Какой у тебя план? — спросил Ральф.

— Убить тебя и оставить труп как предложение мира?

— Ты же не думаешь, что она проделала весь этот путь ради мира, а?

На скулах Сумаэль заходили желваки.

— К сожалению нет. Мой план — добраться до Ванстерланда раньше них. — Она начала спускаться по склону, и гравий сыпался вниз от каждого ее шага.

Испытание паром было едва ли не хуже, чем испытание льдом. Хотя падал снег, становилось все жарче и жарче. Слой за слоем они снимали свои одежды, которые так ревниво оберегали, и в конце концов брели полуголыми, мокрыми от пота, и в пыли, как рабочие, вылезшие из шахты. Место голода заняла жажда. Анкран распределял мутную, отвратительную на вкус воду из их двух бутылок еще более скупо, чем когда у него были запасы на «Южном Ветре».

Страх был и раньше. Ярви пытался вспомнить, когда в последний раз его не было. Но то был медленный страх холода, голода и истощения. Теперь это была более жестокая шпора. Страх наточенной стали, страх острых зубов собак баньев и еще более острого желания их владелицы отомстить.

Они с трудом шли до тех пор, пока не стало так темно, что Ярви едва мог видеть свою иссохшую руку у лица. Отец Луна и все его звезды пропали во тьме, и они в тишине заползли в выемку в скалах. Ярви провалился в жалкую насмешку над сном, и его, избитого и больного, растрясли, чтобы снова пробираться дальше, с первым проблеском рассвета, хотя казалось, спустя минуту. И осколки его кошмаров все еще витали над ним.

Они думали лишь о том, чтобы идти вперед. Мир стал не больше полоски голых скал между ними и преследователями, и это пространство сжималось. Некоторое время Ральф тащил позади на веревке пару овечьих шкур: старый трюк браконьеров, чтобы сбить собак со следа. Но собаки не сбились.

Вскоре все они были в синяках, исцарапаны, окровавлены от сотен сползаний и падений. Но Ярви, с одной здоровой рукой, было хуже, чем остальным. И всякий раз, как он спускался, Анкран ждал его внизу, поддерживая рукой, помогая подняться.

— Спасибо, — сказал Ярви, когда потерял счет своим падениям.

— У тебя будет возможность отплатить мне, — сказал Анкран. — В Торлби, если не раньше.

На мгновение они брели в неловкой тишине, потом Ярви сказал:

— Извини.

— За то, что упал?

— За то, что я сделал на «Южном Ветре». Что сказал Шадикширрам… — Он вздрогнул, вспомнив о бутылке вина, врезающейся в голову Анкрана. О каблуке капитанского сапога, вламывающемся в его лицо.

Анкран скорчил гримасу, высунув язык в щель между зубами.

— Больше всего на корабле я ненавидел не то, что делали со мной, а то, что приходилось делать мне. Что я сам выбирал. — Он на миг остановился, заставляя Ярви замереть и посмотреть ему в глаза. — Когда-то я считал себя хорошим человеком.

Ярви положил руку ему на плечо.

— Когда-то я считал тебя сволочью. Теперь у меня появились некоторые сомнения.

— Порыдаете о скрытом в вас благородстве, когда будем в безопасности! — крикнула Сумаэль. Ее черный силуэт на валуне над ними указывал в серую дымку. — Сейчас надо повернуть на юг. Если доберемся до реки раньше них, нужно будет где-то ее пересечь. Нам не сделать плот из камней и пара.

— Доберемся ли мы до реки, прежде чем помрем от жажды? — спросил Ральф, слизывая последние капли с одной из бутылок и с надеждой глядя внутрь, словно там могло что-то остаться.

— Жажда. — Ничто неожиданно засмеялся. — Беспокоиться нужно о копье банья в твоей спине.

Они скатывались по щебню с нескончаемых склонов; скакали между огромными валунами размером с дом; карабкались вниз по скалам, похожим на замерзшие водопады. Пересекали долины, в которых земля была такой горячей, что ее было больно касаться. Задыхались от дыма, который шипел из щелей, похожих на рты дьявола. Обходили лужи бурлящей воды, блестящей от разноцветного масла. Они тащились вверх, отправляя стучащие камни в головокружительное падение. Ярви хватался за щели своей бесполезной рукой, и в конце концов смотрел с высот…

Чтобы увидеть в подзорную трубу Сумаэль, что черные точки все еще гонятся за ними, и всякий раз они были немного ближе, чем раньше.

— Они никогда не устают? — спросил Джод, вытирая пот с лица. — Они что, никогда не остановятся?

Ничто улыбнулся.

— Они остановятся, когда умрут.

— Или мы, — сказал Ярви.

Они услышали реку прежде, чем увидели. Это был шепот за деревьями, который придал немного сил истоптанным ногам Ярви и немного надежды его ноющему сердцу. Шепот стал рычанием, потом накатывающим ревом, когда они, наконец, выбежали из зарослей деревьев все грязные от пота, пыли и пепла. Ральф бросился на гальку лицом вниз и начал лакать воду, как собака. Остальные от него не отставали.

Когда все утолили обжигающую жажду после тяжелого перехода, Ярви сидел и смотрел на деревья на другом берегу, которые были так похожи на те, что росли вокруг них, и все же были настолько другими.

— Ванстерланд, — пробормотал Ярви. — Слава богам!

— Поблагодаришь их, когда будем на той стороне, — сказал Ральф, умывая рот и клок бороды, светлой, как его покрытое пеплом лицо. — Вода выглядит не очень-то дружелюбно.

Ярви тоже так думал. Его облегчение уже превращалось в ужас, когда он оценил ширину Рангхельда. Дальний крутой берег был на расстоянии двух полетов стрелы, а река полноводна от талой воды с горящих земель позади них. Белая пена на черной поверхности выдавала стремительные течения, сильные водовороты и намеки на скрытые под водой камни, смертельные, как ножи предателей.

— Ты можешь построить плот, чтобы ее переплыть? — пробормотал он.

— Мой отец был главным корабельным плотником в Первом из Городов, — сказала Сумаэль, вглядываясь в лес. — Он мог с первого взгляда выбрать лучший киль в лесу.

— Сомневаюсь, что у нас будет время вырезать фигуру на киле, — сказал Ярви.

— Может, водрузим вместо нее тебя? — сказал Анкран.

— Нам нужны шесть небольших стволов для плота и один побольше, который мы перерубим пополам на поперечины. — Сумаэль бросилась к ближайшей ели и провела рукой по коре. — Эта подойдет. Джод, ты держи, я буду рубить.

— Я послежу за нашей старой хозяйкой и ее друзьями. — Ральф стряхнул лук с плеча и вернулся туда, откуда они пришли. — Далеко они сейчас?

— Два часа, если нам повезет, а нам обычно не везет. — Сумаэль вытащила топорик. — Ярви, ищи веревку, а потом найди дерево, из которого можно сделать весло. Ничто, когда срубим стволы, счищай ветви.

Ничто крепко сжал меч.

— Это не пила. Мне понадобится острый меч, когда придет Шадикширрам.

— Мы надеемся к тому времени быть далеко, — сказал Ярви. Он рылся в тюках, и его живот ныл, потому что в нем булькало слишком много воды.

Анкран выставил руку:

— Если ты не будешь им пользоваться, дай меч мне…

Быстрее, чем это можно было себе представить, безупречный наконечник коснулся покрытого щетиной горла Анкрана.

— Попытайся его взять, шкипер, и я отдам его тебе, острием вперед, — прошептал Ничто.

— Время поджимает, — прошипела Сумаэль сквозь сжатые зубы. От ее коротких быстрых ударов с выбранного ей дерева в стороны летели щепки. — Руби мечом, или отламывай их своей задницей, но счисти чертовы ветви. И несколько оставь, чтобы нам было за что держаться.

Вскоре правая рука Ярви покрылась ссадинами и грязью от таскания длинных стволов. Левое запястье, которым он их зацеплял снизу, было в занозах. Меч Ничто измазался смолой, в пушистой поросли волос Джода было полно опилок, правая рука Сумаэль была в крови от махания топором, и она все еще рубила, рубила, рубила.

Они потели и напрягались, гавкали друг на друга сквозь сжатые зубы, не зная, когда вместо этого на них будут гавкать собаки баньев, но зная, что это будет скоро.

Джод с ворчанием поднимал стволы, вены вздувались на его толстой шее; Сумаэль ловко, как портной, подшивающий шов, протягивала веревку; а Ничто ее затягивал. Ярви стоял и смотрел, оглядываясь на каждый звук, и — не в первый и не в последний раз — желая, чтобы у него были две здоровые руки.

С учетом инструментов, которые у них были, и времени, которого у них не было, их плот был удивительным достижением. С учетом бешеного течения, по которому им нужно было плыть — плот был ужасен. Срубленное дерево в занозах, связанное пушистой путаницей веревки из овечьей шерсти, лопата из лопатки лося в качестве одного весла, щит Джода в качестве другого, и непонятная ветка в форме ложки, которую нашел Ярви, в качестве третьего.

Держа руки на мече, Ничто озвучил мысли Ярви.

— Мне не нравится, как выглядят этот плот и эта река вместе.

Жилы на шее Сумаэль напряглись, когда она еще раз затягивала узлы.

— Ему нужно только плыть.

— Он-то будет плыть, но будем ли мы все еще на нем?

— Это зависит от того, как хорошо вы будете держаться.

— А что ты скажешь, когда он разобьется и по частям уплывет в море?

— Думаю, я к тому времени буду навеки затихшей, но удовлетворенной. Ведь я буду тонуть, зная, что тебя Шадикширрам убила первым на этом заброшенном берегу. — Сумаэль глянула на него, подняв бровь. — Или ты плывешь с нами?

Ничто хмуро посмотрел на них, потом на деревья, взвешивая меч в руке, потом чертыхнулся и втиснулся между Джодом и Ярви. Плот начал медленно ползти к воде, их сапоги скользили по гальке. Тут кто-то выскочил из зарослей, и Ярви в панике свалился в грязь.

Анкран, с дикими глазами.

— Они близко!

— Где Ральф? — спросил Ярви.

— Прямо за мной! И это все?

— Нет, это шутка, — прошипела Сумаэль. — А у меня за тем деревом спрятана боевая двадцативесельная галера.

— Просто спросил.

— Хватит спрашивать и помоги нам спустить эту хрень.

Анкран бросился к ним, все начали толкать, и наконец, плот медленно соскользнул с берега в воду. Сумаэль залезла на него, ее нога попала Ярви в челюсть, и он прикусил язык. Он стоял по пояс в воде, когда услышал позади себя крики среди деревьев. Ничто уже влез на плот — он схватил Ярви за запястье бесполезной руки и вытащил его. Одна из оборванных веток царапнула его грудь. Анкран хватал тюки с берега и бросал на плот.

— Боги! — Ральф выскочил из деревьев, раздувая щеки от каждого вдоха. Ярви видел тени за ним в лесу и слышал крики на языке, которого он не знал. Потом лай собак.

— Беги, старый дурак! — завизжал он. Ральф выбежал на гальку и плюхнулся в воду. Ярви и Анкран втащили его на плот, а Джод и Ничто начали грести, как сумасшедшие.

Единственным эффектом стало то, что они медленно закружились.

— Держите нас прямо! — бросила Сумаэль, когда плот начал набирать скорость.

— Я пытаюсь! — проревел Джод, черпая своим щитом и окатывая всех водой.

— Пытайся сильнее! Разве вы тут не гребцы?

— А у тебя есть нормальные весла?

— Заткнись и греби! — рявкнул Ярви. Вода заливалась на плот и мочила его колени. Из леса выскочили собаки — огромные, размером, казалось, с овцу. Они рычали, скалили зубы и пускали слюни, скакали вверх-вниз по гальке и лаяли.

Потом появились люди. За короткий взгляд через плечо Ярви не смог бы сказать, сколько их. Косматые фигуры мелькали среди деревьев и опускались на колено на берегу; он заметил изгибы луков.

— Ложись! — Взревел Джод, пробираясь назад и выставляя свой щит.

Ярви услышал звуки тетивы, увидел черные плывущие щепки. Он сжался, замер, его взгляд сфокусировался на них. Казалось, им требовалось по сотне лет, чтобы с тихим шелестом упасть. Одна плюхнулась в воду в паре шагов. Потом раздались два тихих удара — это стрелы попали в щит Джода. Еще одна, дрожа, вонзилась в плот около колена Ярви. На ладонь вбок, и она попала бы ему в бедро. Он с удивлением смотрел на нее, открыв рот.

Есть разница между одной стороной Последней Двери и другой.

Он почувствовал на загривке руку Ничто, толкавшую его к краю плота.

— Греби!

Из леса выбежали еще люди. Наверное, пара десятков. А может быть и больше.

— Спасибо за стрелы! — проревел Ральф.

Один из лучников пустил еще одну, но плот уже вышел на стремнину, и стрела упала довольно далеко. На берегу стояла фигура, уперев руки в бока и глядя им вслед. Высокая, с изогнутым мечом, и Ярви заметил блеск кристаллов на свисающем поясе.

— Шадикширрам, — прошептал Ничто. Он был прав. Она все время их выслеживала. И хотя Ярви не слышал от нее ни звука, даже не видел с такого расстояния ее лицо, но он знал, что она не остановится.

Никогда.

Возможно, они и ускользнули от боя с Шадикширрам, но вскоре река предоставила им битву серьезней, чем мог надеяться даже Ничто.

Она окатывала их холодной водой, мочила их насквозь вместе со снаряжением, заставляла плот брыкаться и кружиться, как необъезженную лошадь. Их колотили скалы, хватали свисавшие деревья, которые зацепились за капюшон Анкрана и могли бы сбросить его с плота, если б Ярви не схватил его за плечо.

Берега становились круче, выше, уже, пока плот не влетел в скалистую глотку между обвалившимися утесами. Сквозь щели между бревнами полилась вода, и их плот закружился, как лист, несмотря на все усилия Джода рулить утыканным стрелами щитом. Река промочила веревки, раздирала узлы и начала уже их ослаблять. Плот выгибался от течения, грозя совсем развалиться.

Ярви не слышал приказов, которые сквозь гром реки выкрикивала Сумаэль, прекратил притворяться, что как-то влияет на исход, закрыл глаза и вцепился в плот, просто чтобы выжить. И здоровая и больная руки горели от усилий. Он проклинал богов за то, что бросили его на этот плот, то молил их, чтобы они позволили ему слезть на берег живым. Потом что-то рвануло, ударило, плот под коленями Ярви наклонился, и он зажмурился, ожидая конца.

Но воды внезапно успокоились.

Он приоткрыл один глаз. Все свалились в кучу в середине хлюпающего, разваливающегося плота. Они цеплялись за ветки, цеплялись друг за друга, дрожащие и перепачканные, вода плескалась у их колен, когда они медленно поворачивались.

Сумаэль, заглатывая воздух, посмотрела на Ярви; волосы прилипли к ее лицу.

— Дерьмо.

Ярви мог лишь кивнуть в ответ. Он с болезненным усилием разжал здоровую руку с ветки, за которую держался.

— Мы живы, — прохрипел Ральф. — Мы живы?

— Если б я знал, — пробормотал Анкран, — что эта река будет, как… я бы попытал счастья… с собаками.

Осмелившись взглянуть мимо круга изнуренных лиц, Ярви увидел, что река расширилась и замедлилась. Впереди она становилась еще шире, на гладкой воде почти не было ряби, и в зеркальной поверхности отражались деревья на лесистых склонах.

Справа был широкий берег, ровный и соблазнительный, усеянный гнилыми палками.

— Гребите, — сказала Сумаэль.

Один за другим они слезли с распадающегося плота, втащили его на берег так далеко, как могли, сняли свои промокшие вещи, прошли пару шагов и, не говоря ни слова, повалились на гальку среди других обломков крушений. Сил не было даже отпраздновать побег. Они могли лишь спокойно лежать и считать вздохи.

— Смерть ждет всех нас, — сказал Ничто. — Но ленивых она забирает первыми. — Словно по волшебству он встал, хмуро глядя вверх на реку, высматривая следы погони. — Они будут преследовать.

Ральф приподнялся на локтях.

— С какого хрена им это делать?

— Потому что это просто река. То, что кто-то называет этот берег Ванстерландом, ничего не значит для баньев. И точно ничего не значит для Шадикширрам. Сейчас они так же сплочены погоней, как мы побегом. Они построят плоты и погонятся. И река будет для них такой же слишком быстрой, чтобы высадиться, как была и для нас. Пока они не приплывут сюда. — Ничто улыбнулся. — Они высадятся на берег, уставшие, мокрые и глупые, в точности как мы. И мы нападем на них.

— Нападем на них? — сказал Ярви.

— Вшестером? — спросил Анкран.

— Против двадцати? — пробормотал Джод.

— С одноруким мальчиком, женщиной и шкипером? — сказал Ральф.

— Точно! — Ничто улыбнулся еще шире. — Вы думаете в точности, как я!

Ральф поднялся на локтях.

— Никто и никогда не думает, как ты.

— Ты боишься.

Ребра старого налетчика дернулись от смеха.

— С тобой на моей стороне? Ты чертовски прав, я боюсь.

— Ты говорил, что в тровенах есть огонь.

— А ты говорил, что гетландцы дисциплинированные.

— Я вас умоляю, только не это! — зарычал Ярви, поднимаясь. Его обуял гнев — не жаркий и бездумный, какой находил на отца или на брата. Это был гнев матери, расчетливый и упорный, холодный, как зима, и когда он приходил, места страху не оставалось.

— Если надо драться, — сказал он, — нам нужно место получше.

— И где же мы отыщем наше поле славы, мой король? — спросила Сумаэль, изогнув расщепленную губу.

Ярви посмотрел на деревья. В самом деле, где?

— Там? — Анкран указывал на скалистый утес над рекой. Из-за яркого неба было сложно разобрать, но, вглядываясь в ту сторону, Ярви подумал, что наверху, похоже, руины.

Голос Ральфа разрезал тишину:

— Они идут! — И Ярви показалось, что его кишки вывалятся через задницу.

— Сколько?! — жадно крикнул Ничто.

Пауза.

— Может быть и двадцать.

— Боги, — прошептал Анкран, жуя свою губу.

До сих пор оставалась надежда, что некоторые повернут назад или утонут в реке, но, как это часто бывало с надеждами Ярви, она иссохла, не успев принести плоды.

— Чем их больше, тем больше слава! — крикнул Ничто. Он становился тем счастливее, чем чернее было их положение. В этот миг многое можно было сказать о бесславном выживании, но выбор был сделан — если выбор когда-нибудь был.

Больше никакого бега, никаких хитростей.

За последнюю пару минут Ярви прошептал дюжину молитв, каждому богу, высокому или малому, который мог хоть как-то помочь. Но теперь он закрыл глаза и вознес еще одну. Возможно, его и коснулся Отец Мир, но эта молитва была лишь Матери Войне. Защитить его друзей, его напарников по веслу, его семью. Поскольку каждый из них по-своему доказал, что их есть за что спасать.

А еще, чтобы у их врагов сегодня был кровавый день. Потому что Мать Война любит молитвы с кровью, это не секрет.

— Дерись или умри, — прошептал Анкран, протянул руку, и Ярви протянул свою, бесполезную. Они посмотрели друг другу в глаза, Ярви и человек, которого он когда-то ненавидел. Они строили друг другу козни, видели друг друга избитыми, потом вместе преодолевали пустынные земли и наконец, пришли к пониманию.

— Если я найду не славу, а… другое, — сказал Анкран, — ты найдешь способ помочь моей семье?

Ярви кивнул.

— Клянусь. — В конце концов, какая разница, если он не исполнит еще одну клятву? Он может быть проклят лишь единожды. — Если я найду другое… — Просить Анкрана убить его дядю, было бы слишком завышенным ожиданием. — Пролей реку слез?

Анкран улыбнулся. Нетвердой улыбкой, без передних зубов, но он все равно улыбнулся, и сейчас это выглядело героизмом, достойным восхищения.

— Мать Море выйдет из берегов от моих слез.

Растянулась длинная тишина, разделяемая на мгновения гулкими ударами ноющего сердца Ярви.

— А что если мы оба умрем? — прошептал он.

Перед ответом раздался приветственный голос Ничто.

— Эбдель Арик Шадикширрам! Добро пожаловать в мою гостиную!

— Как и ты, она видала лучшие времена. — Ее голос.

Ярви вжался в трещину в стене, напряженно вглядываясь в арочный проход.

— Мы все уже не те, что были раньше, — крикнул Ничто. — Ты была когда-то адмиралом. Потом капитаном. А теперь…

— Теперь я ничто, в точности как ты. — Ярви увидел ее в тенях прохода, ее глаза блестели, она вглядывалась внутрь. Пытаясь понять, что там, и кто. — Пустой кувшин. Разбитый сосуд, из которого вытекли все надежды. — Он знал, что она не может его видеть, но все равно вжался за осыпавшийся эльфийский камень.

— Сочувствую, — крикнул Ничто. — Больно потерять все. Кто знает это лучше меня?

— И чего стоит сочувствие одного ничтожества другому?

Ничто расхохотался.

— Ничего.

— Кто там с тобой? Эта маленькая лживая сука, что торчала на моей мачте? Подлый опарыш с репой вместо руки?

— Я о них лучшего мнения, чем ты, но нет. Они ушли вперед. Я один.

Шадикширрам захохотала в ответ и наклонилась вперед в проходе. Ярви увидел блеск ее обнаженной стали.

— Нет, ты не один. Но скоро останешься. — Ярви посмотрел в сторону башни, увидел изгиб лука Ральфа и натянутую тетиву. Но Шадикширрам была слишком ловкой, чтобы позволить ему сделать выстрел. — Я слишком милосердна! Это всегда было моей ошибкой. Надо было убить тебя давным-давно.

— Можешь попытаться сегодня. Мы дважды встречались в битве, но в этот раз я…

— Расскажи это моим псам. — И Шадикширрам пронзительно свистнула.

В проход вбежали люди. Или что-то похожее на людей. Баньи. Мелькали белые лица с раскрытыми ртами, неслись дикие косматые тени, усыпанные сиянием янтаря, костей и обнаженных зубов, с оружием из отполированного камня, моржовых клыков и китового уса. Они визжали и тараторили, вопили и завывали, издавали безумные звуки, как чудовища, как черти, словно этот проход был вратами в ад, и то, что лежало за ними, теперь изрыгалось в мир.

Передний, булькая, упал со стрелой Ральфа в груди, но остальные бросились в развалины, и Ярви, словно от удара, выпал из трещины. Желание сбежать было почти нестерпимым, но он почувствовал руку Анкрана на плече, и стоял, трясясь, как лист, хныкая с каждым вдохом.

Но стоял.

Раздались крики. Удары, звуки стали, ярости, боли. И они были даже хуже из-за невозможности видеть, кто их издавал, или почему. Он слышал визг баньев, но голос Ничто был еще ужаснее. Булькающий стон, шелестящий вздох, неровный рык. Хрип последнего выдоха.

Или это был смех?

— Поможем? — прошептал Ярви, хотя и сомневался, что сможет пошевелить оцепеневшими ногами.

— Он сказал ждать. — Скрюченное лицо Анкрана стало бледным, как мел. — Подождем?

Ярви посмотрел на него и за его плечом увидел фигуру, спрыгнувшую со стены.

Это был скорее мальчик, чем мужчина, едва старше Ярви. Один из моряков с «Южного Ветра». Ярви видел, как он смеялся на такелаже, но не знал его имени. Похоже, сейчас было поздновато для знакомств.

— Там, — хрипло крикнул он, и Анкран повернулся как раз, когда другой мужчина спрыгнул вниз. Еще один моряк, большой, бородатый, и в его руке была палица с головкой, ощетинившейся сталью. Ярви почувствовал, что его взгляд притягивает ужасный вес этого оружия, и он прикидывал, что оно может сделать с его черепом, если им яростно махнуть. Мужчина улыбался, словно знал его мысли, а потом прыгнул на Анкрана, они вдвоем упали и, громко рыча, покатились в клубке.

Ярви знал, что у него есть долг, что он должен броситься на помощь другу, напарнику, но вместо этого он повернулся к пареньку, словно они были парами на праздничных танцах и каким-то образом чувствовали, кто их партнер.

Они кружили, как танцоры, выставив перед собой ножи, и тыкали ими в воздух, словно испытывали лезвия. Они кружили, кружили, рычали, игнорируя выкрики Анкрана и бородатого мужика, не обращая внимания на их борьбу за жизнь и смерть, из-за неотложной необходимости выжить в следующие пару минут. За грязью и сжатыми зубами этот парень выглядел напуганным. Почти так же, как Ярви. Они кружили, кружили, между блестящими ножами мерцали глаза, и…

Мальчишка бросился вперед, ударил, Ярви отпрянул, запнулся пяткой за корень и едва удержал равновесие. Парень снова на него набросился, но Ярви ускользнул, пырнул в никуда, и парень заковылял вдоль стены.

Действительно ли один из них должен был убить другого? Завершить все, чем он был, закончить все, чем он мог бы стать?

Похоже на то. Но сложно было увидеть в этом что-то славное.

Мальчишка снова рванулся, и Ярви увидел вспышку ножа в луче дневного света. Но благодаря какому-то смутному инстинкту с тренировочной площадки он, с трудом дыша, отразил его своим ножом. Клинки клацнули. Парень врезался в него плечом, и Ярви упал на стену.

Они плевались и рычали друг другу в лица, так близко, что Ярви видел черные поры на носу парня, красные жилки в белках его выпученных глаз; так близко, что Ярви мог высунуть язык и лизнуть его.

Они напрягались, ворча, дрожа, и Ярви знал, что он слабее. Он попытался ткнуть пальцем в лицо парню, но тот поймал и отбросил его скрюченное запястье. Клинки снова клацнули, и Ярви почувствовал обжигающий порез на ладони, почувствовал через одежду холод ножа на животе.

— Нет, — прошептал он. — Пожалуйста.

Потом что-то царапнуло щеку Ярви, и давление исчезло. Парень отвалился назад, поднимая руку к горлу, и Ярви увидел там стрелу — капающий наконечник торчал снаружи, и струйка крови текла по шее парня ему под воротник. Его лицо порозовело, щеки задрожали, и он упал на колени.

Через выемку в осыпавшейся эльфийской стене Ярви увидел Ральфа, который присел на вершине башни и натягивал тетиву с очередной стрелой. Лицо парня стало фиолетовым, он захлебнулся и забулькал — проклиная Ярви, или прося его о помощи, или моля богов о пощаде, но вышла из него лишь кровь.

— Мне жаль, — прошептал Ярви.

— Ты еще пожалеешь.

В нескольких шагах в обвалившемся арочном проходе стояла Шадикширрам.

— Я думала, ты умный мальчик, — сказала она. — Но ты оказался сплошным разочарованием.

Ее наряд покрылся грязью, спутанные грязные волосы падали на лицо, серьги пропали, во впалой глазнице лихорадочно сверкал глаз. Но длинный искривленный клинок ее меча был смертельно чистым.

— Всего лишь последним в длинной череде разочарований. — Она пнула в спину умирающего парня и перешагнула через его дергающиеся ноги. Важно, вальяжно, без намека на спешку. В точности так же, как она прохаживалась по палубе «Южного Ветра». — Но, полагаю, я сама их на себя навлекла.

Ярви отпрянул, съежившись, тяжело дыша, его взгляд скакал по разрушенным стенам в поисках выхода, но его не было.

Ему нужно было с ней драться.

— У меня слишком мягкое сердце для нашего мира. — Она глянула вбок, в сторону выемки в стене, через которую прилетела стрела Ральфа, и плавно нырнула под ней. — Это всегда было моей слабостью.

Ярви пятился по булыжникам, рукоять ножа в его ладони стала липкой от пота. Он слышал крики, звуки сражения. Люди там были увлечены своими последними кровавыми шагами через Последнюю Дверь. Он глянул через плечо, увидел, где разрушенные эльфийские стены заканчивались обрывом, и где молодые деревья тянули свои ветви в воздух над рекой.

— Не могу выразить, какое удовольствие доставляет мне шанс сказать «прощай». — Шадикширрам улыбнулась. — Прощай.

Несомненно, она была вооружена намного лучше, чем он. И она была выше, сильнее, опытнее, искуснее. Не говоря уже о ее значительном превосходстве в количестве рук. И, несмотря на ее утверждения, он не думал, что ее слишком уж отяготит мягкость сердца.

Всегда есть способ, говорила его мать, но как ему найти способ победить Шадикширрам? Ему, не выигравшему ни одного поединка за сотню постыдных выступлений на тренировочной площадке?

Она подняла брови, словно подсчитывала ту же сумму и пришла к тому же выводу.

— Возможно, тебе стоит прыгнуть.

Она шагнула еще раз, медленно направляя его назад. Наконечник ее меча блеснул, пересекая полоску света. Земля под ним закончилась, он чувствовал пространство, открывшееся за ним, чувствовал ветер на загривке, слышал злую реку, вгрызавшуюся в скалы далеко внизу.

— Прыгай, калека.

Он попятился еще и услышал, как камни падают в пустоту; грань закончилась под его пятками.

— Прыгай! — закричала Шадикширрам, разбрызгивая слюну.

Тут Ярви уголком глаза уловил движение. Бледное лицо Анкрана, двигалось вдоль осыпавшейся стены. Он крался, высунув язык в щель между зубами и подняв лопату. Ярви не мог прекратить следить за ним глазами.

Лоб Шадикширрам наморщился.

Быстро как кошка она повернулась, уклонилась от лопаты из лосиной кости, которая просвистела мимо ее плеча, и без особого усилия, почти без звука воткнула меч прямо Анкрану в грудь.

Он, дрожа, вздохнул, выпучив глаза.

Шадикширрам чертыхнулась, вытягивая руку с мечом.

Милосердие — это слабость. Отец Ярви всегда так говорил. Милосердие — это ошибка.

В тот же миг он запрыгнул на нее. Засунул скрюченную руку ей подмышку, подцепил ее меч. Его шишковатая ладонь вдавилась ей в горло, и правой рукой он ударил ее, уколол ее, пронзил ее.

Они пускали слюни, плевались, фыркали, хныкали, визжали и качались; ее волосы попали ему в рот. Она извивалась и рычала, а он вцеплялся в нее и колол, колол. Она вырвалась, ее локоть с болезненным хрустом ударил его в нос, отбросил его голову, и земля ударила его в спину.

Крики вдалеке. Эхо стали.

Отдаленная битва. Что-то важное.

Надо встать. Нельзя подвести мать.

Надо быть мужчиной. Его дядя будет ждать.

Он постарался вытряхнуть головокружение, перевернулся, мелькнуло небо.

Его рука повисла в воздухе, далеко внизу черная река, белая вода бьет по скалам.

Как море под башней в Амвенде. Море, в которое он нырнул.

Дыхание ухнуло, когда Ярви пришел в себя. Он отполз от осыпающегося края. Голова кружилась, лицо пульсировало, в ногах не было сил, во рту было солоно от крови.

Он увидел Анкрана, который лежал, изогнувшись на спине и широко раскинув руки. Ярви хныкнул, пополз к нему, потянулся. Но его дрожащие руки остановились перед окровавленной рубашкой Анкрана. Для него открылась Последняя Дверь. Ему было уже не помочь.

Шадикширрам лежала на булыжниках около его тела. Она пыталась сесть и выглядела очень удивленно от того, что у нее не получалось. Пальцы ее левой руки запутались в рукояти меча. Правая рука была прижата к боку. Она убрала ее — вся ладонь была залита кровью. Ярви удивленно посмотрел вниз, на свою правую руку. В ней все еще был нож, лезвие было липким, а его пальцы, запястье и рука были красными по локоть.

— Нет, — прорычала она. Попыталась поднять меч, но тот был слишком тяжелым. — Не так. Не здесь. — Ее окровавленные губы скривились, когда она взглянула на него. — Не ты.

— Здесь, — сказал Ярви. — Я. Что ты там говорила? Чтобы драться, нужны две руки, но чтобы ударить в спину, хватит и одной.

И он понял, что потерял даром все время на тренировочной площадке не потому, что у него не хватало умений или силы, или даже руки. У него не хватало силы воли. И где-то на «Южном Ветре», где-то в бездорожных льдах, где-то в этих древних развалинах он ее нашел.

— Но я командовала кораблями императрицы, — прохрипела Шадикширрам. Весь ее правый бок был темным от крови. — Я была первой любовницей герцога Микедаса. Мир был у моих ног.

— Это было так давно.

— Ты прав. Ты умный мальчик. А я слишком мягкая. — Ее голова откинулась, и она уставилась на небо. — Это… моя единственная…

Зал эльфийских развалин был усеян трупами.

Издалека баньи выглядели чертями. Вблизи они были жалкими. Мелкие и костлявые, как дети, завернутые в лохмотья, обшитые китовым усом со священными знаками, которые не защищали от безжалостной стали Ничто.

Один из них все еще дышал, протягивая руку в сторону Ярви, другая его рука вцеплялась в стрелу, торчащую из его ребер. В его глазах не было ненависти, лишь сомнение, страх и боль. Точно как у Анкрана, когда Шадикширрам его убила.

Значит, просто люди, которых Смерть провожала через Последнюю Дверь в точности так же, как и остальных.

Банья пытался выговорить слово, когда к нему подошел Ничто. Одно и то же слово, снова и снова, и тряс головой.

Ничто прижал палец к губам.

— Тсссс. — И ударил его в сердце.

— Победа! — взревел Ральф, спрыгнув на землю. — Никогда не видел такого искусства владения мечом!

— А я такой стрельбы из лука! — сказал Ничто, заключая Ральфа в сокрушающие объятья. Лучшие друзья, объединенные резней.

Сумаэль стояла в арочном проходе, сжимая плечо. Кровь полосами тянулась по руке до кончиков ее пальцев.

— Где Анкран? — спросила она.

Ярви покачал головой. Он не смел говорить, чтобы его не стошнило. Или чтобы не начать плакать. Или и то и другое вместе. От боли и спадающей ярости. От облегчения, что он выжил. От грусти, что его друг нет. От грусти, которая становилась тяжелее с каждым мигом.

Джод опустился на глыбу эльфийского камня и выронил покрытый царапинами щит. Сумаэль положила окровавленную руку на его дрожащее плечо.

— Теперь я полностью осознаю, что гетландцы лучшие! — болтал Ральф.

— Как раз когда я начал в этом сомневаться! — Ничто хмуро посмотрел вокруг. — Я ждал Шадикширрам.

Ярви, словно в оправдание, посмотрел на изогнутый меч в своей руке.

— Я убил ее.

Возможно, надо было пасть на колени и вознести хвалы богам за невероятную победу, но кровавый урожай порубленных мечом и утыканных стрелами в этих развалинах не был похож на то, за что стоит возносить хвалы.

Так что он сел рядом с остальными и сковырнул засохшую кровь из-под носа.

В конце концов, он был королем Гетланда, разве нет?

Он уже достаточно стоял на коленях.

Мертвецы горели.

Покрывавшие их языки пламени оставляли странные тени на стенах эльфийских руин. От них в розовеющее небо поднимались клубы дыма — лучшая благодарность Матери Войне за их победу. Так сказал Ничто, а немногие были с ней в таких же близких отношениях. Ярви предполагал, что если бы он повернул голову, то увидел бы в огне кости девятерых баньев, троих мертвых моряков, Анкрана и Шадикширрам.

— Я буду по нему скучать, — сказал Ярви, стараясь сдержать слезы.

— Мы все будем, — сказал Джод, вытирая глаза ладонью.

Слезы свободно текли по щекам Ничто, покрытым шрамами, и он сказал, кивая в сторону огня:

— Я буду скучать по ней.

Ральф фыркнул.

— Черт возьми, а я не буду.

— Тогда ты глупее, чем кажешься на первый взгляд. Боги не посылают даров лучше, чем хорошие враги. Как хорошее точило для клинка, — и Ничто хмуро посмотрел на свой меч, уже чистый, хотя его пальцы все еще были в крови, и провел по нему точильным камнем. — Хороший враг всегда держит тебя острым.

— Мне лучше быть тупым, — проворчал Джод.

— Выбирай врагов тщательнее, чем друзей, — бормотал Ничто, глядя на пламя. — Они будут с тобой дольше.

— Не волнуйся. — Ральф похлопал Ничто по плечу. — Если жизнь меня чему и научила, так это тому, что следующий враг всегда неподалеку.

— Или всегда можешь наделать врагов из друзей, — сказала Сумаэль, натягивая куртку Шадикширрам на плечи. — Делать друзей из врагов намного труднее.

Ярви знал, что это правда.

— Думаете, Анкран этого хотел? — пробормотал он.

— Быть мертвым? — сказал Джод. — Сомневаюсь.

— Быть сожженным, — сказал Ярви.

Джод глянул на Ничто и пожал плечами.

— Когда жестокий человек вобьет что-то себе в голову, трудно его переубедить. Особенно когда он еще чует запах крови.

— А к чему пытаться? — Сумаэль снова почесала грязную повязку, которой Ярви замотал ее порезанную руку. — Они мертвы. От их жалоб легко отмахнуться.

— Ты хорошо сражался, Ярви! — крикнул Ничто. — В самом деле, как король.

— Позволяет ли король своим друзьям умирать за него? — Ярви виновато посмотрел на меч Шадикширрам, вспомнил чувство, когда он колол, колол, вспомнил красный нож в красной руке и задрожал под украденной накидкой. — Бьет ли король женщину в спину?

На истощенном лице Ничто все еще были слезы.

— Хороший король жертвует всем ради победы и бьет того, кого должен, так, как может. Великий воин это тот, кто все еще дышит, когда пируют вороны. Великий король это тот, кто смотрит на горящие трупы своих врагов. Пусть Отец Мир льет слезы над методами. Мать Война радуется результатам.

— То же говорил мой дядя.

— Значит, он мудрый человек и ценный враг. Возможно, ты ударишь его в спину, и мы вместе посмотрим, как он горит.

Ярви тихонько потер разбухшую переносицу. Мысль о горящих трупах приносила ему мало утешения, чьими бы они ни были. Снова и снова в его мыслях прокручивался миг: он смотрит на Анкрана, глаза его выдают, Шадикширрам поворачивается и выбрасывает клинок. Снова и снова он разбирал, что должен был сделать по-другому, чтобы его друг остался в живых, но он знал, что это бесполезные усилия.

Пути назад не было.

Сумаэль повернулась, хмуро глядя в ночь.

— Кто нибудь слышал…

— Стоять! — раздался голос из темноты, жесткий, как удар хлыста. Ярви обернулся, сердце забилось, и он увидел высокого воина в шаге от арочного прохода. Тот выглядел огромным в свете костра с трупами, в ярком шлеме и кольчуге. Его крепкий меч и щит блестели.

— Сложите оружие! — раздался другой голос, и из теней вышел другой мужчина, с натянутым луком. Длинные тесемки свисали вокруг его лица. Значит, ванстер. За ним вышли еще, и еще, и спустя вздох или два дюжина воинов выстроилась вокруг них полумесяцем.

Ярви не думал, что его дух может пасть ниже. Теперь он узнал размеры своей ошибки.

Ральф взглянул на свой лук, который лежал за пределами досягаемости, и откинулся обратно на локоть.

— Где в твоем списке самых лучших находятся ванстеры?

Ничто оценивающе кивнул в их сторону.

— В таких количествах достаточно высоко.

Сколько бы силы не дали боги Ярви, в этот день он потратил больше. Он пальцем ноги оттолкнул меч Шадикширрам прочь. Джод поднял пустые руки. Сумаэль подняла топорик пальцами и отбросила в темноту.

— Что насчет тебя, старик? — спросил первый ванстер.

— Я обдумываю свое положение. — Ничто еще раз провел точилом по мечу. Ярви показалось, что он провел им по его нервам.

— Если сталь это ответ, то у них ее довольно много, — пробормотал он.

— Положи. — Второй ванстер натянул лук. — Или сожжем твой труп с остальными.

Ничто воткнул меч в землю и вздохнул.

— У него убедительные доводы.

Трое ванстеров вышли вперед, чтобы собрать оружие, а их капитан наблюдал.

— Что привело вас пятерых в Ванстерланд?

— Мы путешественники… — сказал Ярви, глядя, как один из воинов вытряхивает жалкое содержимое его тюка. — На пути в Вульсгард.

Лучник посмотрел на погребальный костер.

— Путешественники, сжигающие трупы?

— Куда катится этот мир, если честный человек не может сжечь трупы, не вызывая подозрений? — спросил Ничто.

— На нас напали бандиты, — рискнул Ярви, думая так быстро, как только мог.

— Неплохо бы вам в своей стране обеспечивать безопасность для путешественников, — сказал Ральф.

— О, мы благодарны вам, что вы сделали ее безопаснее. — Капитан внимательно посмотрел на шею Ярви, потом отодвинул воротник Джода, чтобы взглянуть на шрамы. — Рабы.

— Освобожденные, — сказала Сумаэль. — Я была их хозяйкой. Я торговец. — И она потянулась внутрь куртки, чтобы осторожно достать помятый кусок пергамента. — Меня зовут Эбдель Арик Шадикширрам.

Мужчина хмуро посмотрел на лицензию Верховного Короля, недавно снятую с трупа ее законного владельца.

— Ты довольно оборванная для торговца.

— Я не говорила, что я хороший торговец.

— И молодая, — сказал капитан.

— Я не говорила, что я старая.

— Где твой корабль?

— В море.

— Почему вы не на борту?

— Подумала, будет мудро покинуть его, прежде чем он коснется дна.

— В самом деле, бедный торговец, — пробормотал один из мужчин.

— С грузом лжи, — сказал другой.

Капитан пожал плечами.

— Король решит, чему верить. Связать их.

— Король? — спросил Ярви, протягивая запястья.

Мужчина слегка улыбнулся.

— Гром-гил-Горм прибыл на север поохотиться.

Так что, похоже, Ральф был прав. Следующий враг был ближе, чем думал любой из них.

Суровые мужчины не были для Ярви в диковинку. Его отец был таким. И его брат. И еще дюжины таких же каждый день ждали своей очереди на тренировочной площадке в Торлби. Сотни таких мужчин собрались на песке, чтобы посмотреть, как будет погребен король Утрик. Чтобы отправиться с королем Ярви в злополучный набег на Амвенд. Улыбка на их лицах появлялась только в битве, а руки приняли формы их оружия.

Но он никогда не видел сборища, подобного тому, что привез на охоту Гром-гил-Горм.

— Никогда не видал столько ванстеров в одном месте, — пробормотал Ральф. — А я провел год в Вульсгарде.

— Армия, — проворчал Ничто.

— И довольно грозная, — сказал Ральф.

Все они ощетинились оружием, дышали угрозой, сверкали кинжалами и говорили мечами. Они носили свои шрамы так же гордо, как принцессы носят драгоценности, а их точильные камни пели любовные песни Матери Войне.

Ярви и его друзей, связанных и беспомощных, привели в центр этой медвежьей берлоги, между кострами, на которые капал красный сок со свежих туш.

— Если у тебя есть план, — прошипела Сумаэль уголком рта, — сейчас самое время.

— У меня есть план, — сказал Ничто.

— Он включает в себя меч? — спросил Джод.

Пауза.

— Все мои планы включают меч.

— У тебя есть меч?

Еще пауза.

— Нет.

— И как ты исполнишь свой план без меча? — пробормотала Сумаэль.

Снова пауза.

— Смерть ждет всех нас.

Там, где эта группа убийц была плотнее всего, Ярви заметил очертания огромного стула и на нем огромную фигуру с огромным кубком в руке. Но вместо страха, который его охватил в прошлый раз, Ярви почувствовал приятное ощущение возможности. Не план, и даже едва ли идея, но Мать Гандринг говорила ему, что утопающий должен хвататься за любую плывущую мимо ветку.

— Мы можем сделать с врагами кое-что получше убийства, — прошептал он.

Ничто фыркнул.

— И что же это?

— Заключить с ними союз. — Ярви глубоко вздохнул и проревел: — Гром-гил-Горм! — от дыма его голос взвился, захрипел и был настолько не похож на королевский, насколько можно представить. Но он был достаточно громким, чтобы услышали все в лагере, и только это имело значение. Сотня освещенных кострами лиц повернулась к нему. — Король Ванстерланда! Самый кровавый сын Матери Войны! Ломатель Мечей и делатель сирот, мы встретились снова! Я…

Хорошо поставленный удар в живот выбил из него дух.

— Прикуси язык, мальчик, пока я его не отрезал! — прорычал капитан, и Ярви, кашляя, упал у его ног.

Но слова возымели эффект.

Сначала все затихли, потом приблизились тяжелые шаги, и, наконец, сам Гром-гил-Горм нараспев произнес:

— Ты привез гостей!

— Хотя выглядят они, как попрошайки. — Ярви не слышал этот голос с тех пор, как на него надели ошейник, но узнал эту ледяную интонацию Матери Скаер из своих снов.

— Мы нашли их в эльфийских развалинах над рекой, мой король, — сказал капитан.

— Они не похожи на эльфов, — сказала министр Горма.

— Но они сжигали трупы.

— Благородное занятие, если они за правое дело, — сказал Горм. — Мальчик, ты говоришь, будто я тебя знаю. Играешь со мной в угадайку?

Пытаясь восстановить дыхание, чтобы заговорить, Ярви поднял голову, и снова уставился сначала на ботинки, потом на ремень, потом на трижды обернутую цепь, и наконец на грубую голову короля Ванстерланда, злейшего врага его отца, его страны и его народа.

— Когда мы встречались в прошлый раз… вы предлагали мне свой нож. — Ярви посмотрел Горму в глаза. На коленях, в лохмотьях, в крови, побитый и сгорбленный, но он смотрел ему прямо в глаза. — Вы сказали отыскать вас, если я передумаю. Дадите мне его теперь?

Король Ванстерланда нахмурился, одной рукой теребя цепь из наверший мечей мертвецов, намотанную на его толстую шею, а другой засовывая клинок за пояс.

— Это может быть неблагоразумно.

— Я думал, Мать Война дохнула на вас в колыбели, и было предсказано, что ни один мужчина не сможет вас убить?

— Боги помогают тем, кто помогает себе сам. — Мать Скаер схватила побитыми пальцами Ярви за челюсть и повернула его лицо на свет. — Это поваренок, пойманный в Амвенде.

— Точно, — пробормотал Горм. — Но он изменился. У него теперь суровый взгляд.

Мать Скаер прищурилась.

— И ты потерял ошейник, который я тебе дала.

— Он натирал шею. Я был рожден не для того, чтобы быть рабом.

— И все же, ты передо мной на коленях, — сказал Горм. — Кем же ты рожден стать?

Его люди льстиво захихикали, но над Ярви смеялись всю его жизнь, так что это уже не жалило.

— Королем Гетланда, — сказал он, и в этот раз его голос был тверд, как сам Черный Стул.

— О, боги, — услышал он шепот Сумаэль. — Мы трупы.

Горм широко улыбнулся.

— Одем! Ты моложе, чем я помню.

— Я племянник Одема. Сын Утрика.

Капитан шлепнул Ярви по затылку, и тот ткнулся в землю сломанным носом. Это было возмутительно, потому что со связанными руками он ничего не мог сделать, чтобы остановить падение.

— Сын Утрика умер вместе с ним!

— У него был другой сын, болван! — Ярви, извиваясь, снова встал на колени. Во рту было солоно от крови. Он уже устал от этого вкуса.

Пальцы схватили волосы Ярви и подняли его на ноги.

— Нанять его, как шута, или повесить, как шпиона?

— Здесь не ты решаешь.

Мать Скаер слегка подняла лишь один палец, эльфийские браслеты на ее длинной руке застучали, и капитан отпустил Ярви, словно его ударили.

— У Утрика действительно был второй сын. Принц Ярви. Он учился на министра.

— Но не проходил испытание, — сказал Ярви. — Вместо этого я взял Черный Стул.

— Чтобы Золотая Королева сохранила свою власть.

— Лаитлин. Моя мать.

Долгий миг Мать Скаер оценивала его, Ярви поднял подбородок и смотрел в ответ настолько по-королевски, насколько это было возможно с кровоточащим носом, связанными руками и в вонючих лохмотьях. Похоже, этого было достаточно, по крайней мере, чтобы посеять зерно сомнения.

— Освободи ему руки.

Ярви почувствовал, как веревки разрезали, и с подходящим театральным жестом медленно поднял левую руку на свет. Бормотание у костров при виде скрюченной культи в кои-то веки было приятно.

— Вы это ищете? — спросил он.

Мать Скаер взяла ее в свою руку, повернула и помяла сильными пальцами.

— Если ты был учеником Матери Гандринг, то чьим учеником была она?

Ярви не колебался.

— Ее учила Мать Вексен, которая стала затем министром короля Финна Тровенландского, а теперь она Праматерь Министерства и первый личный служитель Верховного Короля.

— Сколько у нее голубей?

— Три дюжины, и еще один с черным пятном на лбу, который принесет весть в Скекенхаус, когда Смерть откроет для нее Последнюю Дверь.

— Из какого дерева сделана дверь в спальню короля Гетланда?

Ярви улыбнулся.

— Там нет двери, поскольку король Гетланда един с землей и людьми, и ничего не должен от них прятать.

Недоверчивое выражение на сухопаром лице Матери Скаер стало источником весьма редкого удовлетворения для Ярви.

Гром-гил-Горм поднял густую бровь.

— Он правильно ответил?

— Да, — пробормотала министр.

— Значит… эта увечная кукла и вправду Ярви, сын Утрика и Лаитлин, законный король Гетланда?

— Похоже на то.

— Это правда? — прохрипел Ральф.

— Правда, — выдохнула Сумаэль.

Горм расхохотался.

— Тогда это лучшая охота за много лет! Мать Скаер, отправь птицу и выясни, что заплатит король Одем за возвращение капризного племянника. — Король Ванстерланда начал отворачиваться.

Ярви остановил его фырканьем.

— Великий и ужасный Гром-гил-Горм! В Гетланде вас называют безумцем, помешанным на крови. В Тровенланде вас зовут диким королем диких земель. В Скекенхаусе, в построенных эльфами залах Верховного Короля… ну, там вас вряд ли вспоминают.

Ярви услышал, как Ральф встревожено заворчал, капитан зарычал со сдержанной яростью, но Горм лишь задумчиво коснулся бороды.

— Если ты хотел мне польстить, то ты промахнулся. Что ты имел в виду?

— Неужели вы докажете им их правоту и извлечете столь малую выгоду от золотого шанса, что вам послали боги?

Король Ванстерланда удивленно посмотрел на своего министра.

— Мои уши открыты для лучших предложений.

Мать всегда говорила Ярви: продавай им то, что они хотят, а не то, что у тебя есть.

— Каждую весну вы собираете воинов и совершаете набег через границу в Гетланд.

— Это все знают.

— А этой весной?

Горм сжал губы.

— Может, устроим маленькую прогулку. Мать Война требует отомстить за оскорбление, нанесенное твоим дядей в Амвенде.

Ярви решил не указывать, что в начале этого оскорбления, если не до конца, королем был он.

— Все что я прошу, это зайти в этот год чуть дальше. До самых стен Торлби.

Мать Скаер с отвращением зашипела.

— И это все?

Но любопытство Горма было задето.

— И что я получу, оказав такую услугу?

Гордые люди, как мертвый отец Ярви, или его убитый брат, или утонувший дядя Утил, несомненно, скорее бы плюнули на последнем издыхании в лицо Гром-гил-Горму, чем стали бы искать его помощи. Но у Ярви не было гордости. Его отец, постоянно стыдя, заставил его от нее отказаться. Одем хитростью избавил от нее. Ее выбили из него на «Южном Ветре». Выморозили в пустынных землях.

Он стоял на коленях всю свою жизнь, и постоять еще немного было нетрудно.

— Помогите мне вернуть трон, Гром-гил-Горм, и я, король Гетланда, преклоню перед вами колено в крови Одема, как ваш вассал и подданный.

Ничто наклонился к нему и яростно зашипел через сжатые зубы:

— Цена слишком высока!

Ярви не обратил на него внимания.

— Утил, Утрик и Одем. Эти братья были вашими злейшими врагами, и все трое будут за Последней Дверью. Тогда по всему Расшатанному морю вы будете лишь вторым по силе после самого Верховного Короля. А возможно… со временем… и выше.

Как всегда говорила Мать Гандринг, чем могущественнее человек, тем сильнее он жаждет власти.

Голос Горма слегка охрип:

— Это было бы замечательно.

— Действительно замечательно, — согласилась Мать Скаер, прищурив глаза и глядя на Ярви злее, чем когда бы то ни было. — Если только возможно.

— Только дайте мне и моим компаньонам проход до Торлби, и я попытаюсь.

— Ты собрал странных слуг, — сказала Мать Скаер, без энтузиазма оглядывая их.

— Их потребовали странные обстоятельства.

— Что это за сомнительное создание? — спросил Горм. Остальные мудро смотрели в землю, но Ничто смотрел в ответ, не кланяясь, его яркие глаза горели.

— Я гордый гетландец.

— А, один из этих. — Горм улыбнулся. — Здесь мы предпочитаем опозоренных и окровавленных гетландцев.

— Не обращайте на него внимания, мой король. Он Ничто. — И с медовой интонацией, какую использовала его мать, Ярви вернул взгляд Горма на себя. Потому что жестокий человек хорошо чувствует себя в ярости, но не знает, что делать с разумными доводами и здравым смыслом. — Если у меня не получится, у вас все равно останется добыча, захваченная в походе на юг.

Ничто с отвращением и немного с изумлением зарычал. Города Гетланда будут гореть, земли будут опустошены, люди будут перебиты или проданы в рабство. Земля Ярви и народ Ярви. Но он уже был слишком глубоко в трясине, чтобы вернуться. Оставалось лишь идти дальше, чтобы утонуть или вынырнуть на другой стороне в грязи, но живым. Чтобы вернуть Черный Стул, ему была нужна армия, а Мать Война нынче вложила их мечи в его иссохшую руку. Или, по крайней мере, поставила их сапоги на его покрытую шрамами шею.

— Я все поставил на выигрыш, — убедительно и мягко сказал он. — Нечего терять.

— Есть письмо Верховного Короля, — сказала Мать Скаер. — Он приказал, чтобы не было войны, пока не будет закончен его храм…

— Было время, когда орлы Праматери Вексен приносили просьбы. — В распевном голосе Гром-гил-Горма теперь была нотка гнева. — Потом они приносили требования. Теперь она шлет приказы. Где конец этому, Мать Скаер?

Его министр тихо сказала:

— Верховный Король уже заставил жителей низин и большинство инглингов молиться своему Единому Богу. Они готовы сражаться и умереть по его приказу…

— А разве Верховный Король правит и Ванстерландом? — поднял ее на смех Ярви. — Или здесь правит Гром-гил-Горм?

Губы Матери Скаер сжались.

— Не играй слишком близко к огню, мальчик. Мы все перед кем-то отвечаем.

Но Горм был где-то далеко, уже, несомненно, сея огонь и убийства по всему Гетланду.

— У Торлби прочные стены, — пробормотал он, — и много сильных воинов, чтобы их оборонять. Слишком много. Если я смогу взять этот город, скальды уже будут петь о моей победе.

— Никогда, — прошептал Ничто, но его никто не слушал. Сделка была заключена.

— А это самое лучшее, — вполголоса проговорил Ярви. — Тебе нужно всего лишь ждать снаружи. Я отдам тебе Торлби.

Ярви натянул меховой воротник взятой взаймы накидки, чтобы укрыться от ветра, и сморщил нос от резкого запаха моря. Запаха моря и вони рабов, тянущих весла. Он привык к этой вони, когда был одним из них. Он спал, уткнувшись Ральфу подмышку, и едва ее ощущал. Он знал, что воняет не лучше остальных. Но запах не делался от этого лучше.

Фактически, даже хуже.

— Бедные псы. — Джод хмуро смотрел через перила юта на тех, что выбивались из сил внизу. Для такого сильного мужчины у него было мягкое сердце.

Ральф почесал русые с сединой волосы, что отросли вокруг его ушей, хотя сверху его башка была такой же лысой, как раньше.

— Ну, так освободи их.

— Тогда как мы доберемся до Торлби? — сказал Ярви. — Кто-то должен грести. Станешь тянуть весло?

Оба его напарника по веслу резко взглянули на него.

— Ты изменился, — сказал Джод.

— Мне пришлось. — И он отвернулся от них, глядя на скамьи, на которых и он когда-то выбивался из сил. Сумаэль стояла у перил, и на ее лице сияла широченная улыбка. Соленый ветер развевал ее отросшие волосы, черные, как перья ворона.

— Выглядишь довольной, — сказал Ярви, счастливый от того, что видит ее счастливой. Он не часто такое видел.

— Рада снова быть в море. — Она широко развела руки, согнув пальцы. — И без цепей!

Он почувствовал, что его улыбка опадает, потому что на нем все еще висела цепь, которую он не мог разбить. Та, которую он сам выковал своей клятвой. Которая тащила его обратно в Торлби, тянула к Черному Стулу. И он знал, что рано или поздно Сумаэль будет стоять у перил другого корабля. Того, который отвезет ее назад в Первый из Городов и прочь от него навсегда.

Ее улыбка тоже угасла, словно она подумала о том же в тот же миг, и в неловкой тишине они отвернулись друг от друга и посмотрели на Отца Землю.

Для двух столь ожесточенно враждебных земель Ванстерланд и Гетланд выглядели весьма похоже. Бесплодные берега, леса и болота. Людей он видел не много, и те убегали подальше от моря, напуганные видом корабля.

Прищурив глаза, он посмотрел на юг и увидел небольшой зубец на мысе. Дым от домов там поднимался в белое небо.

— Что это за город? — спросил он Сумаэль.

— Амвенд, — сказала она. — Близко к границе.

Амвенд, где он командовал набегом. Или, по крайней мере, без щита плюхнулся с корабля прямо в ловушку. Значит, это была башня, в которой умер Кеймдал. Где Хурик его предал. И с которой Одем сбросил его вниз, вниз в жестокое море и еще более жестокое рабство.

Ярви не замечал, что давит иссохшей рукой в перила, пока не стало больно. Он отвернулся от земли в сторону белой вспененной воды у них в кильватере. Следы от весел быстро исчезали, не оставляя за собой ничего. Будет ли так же и с ним? Исчезнувший и забытый?

Сестра Оуд, Ученица Матери Скаер, которую та послала с ними, смотрела прямо на него. Скрытно глянула, а потом быстро перевела взгляд на то, что писала на крошечном клочке бумаги, который вырывался и трепетал на ветру под ее угольком.

Ярви медленно подошел к ней.

— Следишь за мной?

— Ты же знаешь, что слежу, — сказала она, не глядя вверх. — За этим я здесь.

— Ты сомневаешься во мне?

— Я просто рассказываю Матери Скаер, что вижу. Она решает, в чем сомневаться.

Она была маленькой и круглолицей, одной из тех, чей возраст трудно угадать. Но все равно Ярви не думал, что она может быть старше него.

— Когда ты прошла испытание министра?

— Два года назад, — сказала она, закрывая клочок бумаги своим плечом.

Он отчаялся посмотреть на него. И в любом случае, у министров есть свои знаки, вряд ли он смог бы прочесть.

— Как это было?

— Не трудно, если готов.

— Я был готов, — сказал Ярви, мысленно возвращаясь в ту ночь, когда из дождя вбежал Одем. Пламя, отражающееся в колбах, морщинки в улыбке Матери Гандринг, безукоризненность вопросов и ответов. Ему вдруг страстно захотелось туда, в ту простую жизнь, где не было ни дяди, которого надо убить, ни клятв, которые надо исполнить, ни трудного выбора, который надо сделать. К книгам, растениям и тихим словам. Ему пришлось с усилием вернуть эти мысли на дно разума. Сейчас он не мог их себе позволить. — Но у меня не было возможности его пройти.

— Ты не многое пропустил. Долго нервно ждешь за дверью. Потом на тебя долго пристально смотрит старая женщина. — Она закончила послание и стала скручивать его в крошечный шарик. — Потом тебе оказывают честь: тебя целует Праматерь Вексен.

— Как это было?

Сестра Оуд надула щеки и тяжело вздохнула.

— Возможно она и мудрейшая из женщин, но я надеялась, что мой последний поцелуй будет с кем-нибудь помоложе. Я видела Верховного Короля, издалека.

— Я тоже, однажды. Он казался маленьким, старым, жадным, жаловался на все и боялся своей еды. Но с ним было много сильных воинов.

— Значит, время не сильно его изменило. За исключением того, что теперь он поклоняется Единому Богу, еще больше одержим своей властью, и по всем отзывам не может бодрствовать дольше часа. И число воинов умножилось. — Она подняла парусиновую накидку с клетки. Птицы внутри не шевелились, не вздрогнули от света, лишь спокойно смотрели на Ярви шестью парами немигающих глаз. Черные птицы.

Ярви нахмурился.

— Вороны?

— Да. — Сестра Оуд подтянула рукав, открыла маленькую дверцу и умело засунула белую руку в клетку. Взяла ворону за тело и вытащила. Птица была бесшумной и спокойной, словно сделанной из угля. — Мать Скаер давно не использует голубей.

— Совсем?

— По крайней мере, за то время, что я была у нее ученицей. — Она прикрепила послание к ноге птицы и тихо сказала: — Были слухи, что голубь, посланный Матерью Гандринг, пытался вцепиться ей в лицо. Она им не доверяет. — Она наклонилась к черной птице и проворковала: — Мы в дне от Торлби.

— Торлби, — проговорила ворона хриплым голосом. Затем сестра Оуд подбросила ее в небо, и та полетела на север.

— Вороны, — пробормотал Ярви, наблюдая, как птица несется над волнами.

— Обещания повиновения твоему господину, Гром-гил-Горму? — Ничто встал рядом с Ярви, все еще держа свой меч в объятьях, словно любовник, хотя теперь у него были отличные ножны.

— Он мой союзник, а не господин, — ответил Ярви.

— Конечно. Ты же теперь не раб. — Ничто мягко потер шрамы на покрытой щетиной шее. — Помню, как сняли наши ошейники, в той дружелюбной усадьбе. Прежде чем Шадикширрам ее спалила. Да, ты не раб. И все же заключал сделку с ванстерами на коленях.

— Иногда мы все стоим на коленях, — проворчал Ярви.

— Мой вопрос в том, на коленях ли мы сейчас? Немного ты наживешь друзей, вернув Черный Стул с помощью злейшего врага Гетланда.

— Я могу нажить друзей, когда буду на нем сидеть. Сейчас меня беспокоит то, как добраться до врагов. Что мне было делать? Позволить ванстерам сжечь нас?

— Возможно, есть середина между тем, чтобы Горм нас поубивал, и продажей ему нашей родины.

— Середину в последнее время трудно отыскать, — выдавил Ярви через сжатые зубы.

— Как и всегда, но на ней место короля. Думаю, за это будет своя цена.

— Ты спешишь с вопросами, но медлишь с ответами, Ничто. Разве ты не поклялся помочь мне?

Ничто, прищурившись, смотрел на Ярви, а ветер развевал и дергал его седые волосы вокруг побитого в сражениях лица.

— Я поклялся, и намерен исполнить эту клятву или умереть.

— Хорошо, — сказал Ярви, поворачиваясь. — Я направлю тебя в нужную сторону.

Внизу рабы на веслах все еще работали в поту, стискивали зубы и ворчали, когда надсмотрщик прохаживался между ними с хлыстом, скрученным за спиной. В точности, как делал Тригг на палубе «Южного Ветра». Ярви хорошо помнил, как горели его мышцы, как жгли удары хлыста по спине.

Но чем ближе он был к Черному Стулу, тем тяжелее становилась его клятва, и тем меньше у него оставалось терпения.

Кто-то должен грести.

— Быстрее! — рявкнул он надсмотрщику.

Сумаэль спрыгнула с корабля на пристань и протолкалась через толпу к столу, за которым сидела начальница дока, а по бокам от нее стояли два охранника. Ярви с чуть меньшим проворством и намного меньшей уверенностью, опустив глаза и натянув капюшон, прошел по трапу на землю, которая должна была быть его королевством.

— Меня зовут Шадикширрам, — сказала Сумаэль, аккуратно разворачивая бумагу и роняя ее на стол, — и у меня лицензия на торговлю от Верховного Короля, проштампованная личной руной Праматери Вексен.

Им пришлось ждать, пока весьма юная начальница дока за столом обернется к ним, и надеяться, что она просто махнет им, чтоб проходили. Вместо этого она, теребя пальцами два ключа — один от ее хозяйства, другой от кабинета — хмуро смотрела на лицензию, достаточно долго, чтобы все занервничали. Ярви передернуло, когда он заметил, что уголок лицензии был бурым от засохшей крови. Крови ее законной владелицы, пролитой собственной рукой Ярви. Начальница дока уставилась на Сумаэль, и сказала слова, которых он опасался.

— Ты не Шадикширрам. — Один из охранников чуть сдвинул руку в перчатке на древке копья, Ничто сдвинул большой палец на ремне поближе к мечу, и напряжение Ярви превратилось в ужас. Неужели все закончится здесь, в отвратительном гомоне доков? — Я видела ее, она часто сходила на берег, обычно пьяная…

Сумаэль яростно ударила по столу, рыча в лицо начальнице дока и заставляя ее отпрянуть.

— Когда говоришь о моей матери, Эбдель Арик Шадикширрам, говори с уважением! Она прошла через Последнюю Дверь. Утонула в ледяных водах Севера. — Ее голос надломился, и она приложила ладонь к сухим глазам. — Свое дело она вверила мне, любимой дочери Сумаэль Шадикширрам. — Она схватила со стола лицензию и снова заорала, брызгая слюной на начальницу дока, охранников и на Ярви:

— И у меня есть дело к королеве Лаитлин!

— Она уже не коро…

— Ты знаешь, о ком я говорю! Где Лаитлин?

— Обычно в своей канцелярии…

— Я поговорю с ней! — Сумаэль повернулась на каблуках и величаво ушла с пристани.

— Она, наверное, не принимает посетителей… — слабо пробормотала начальница дока ей вслед.

Сестра Оуд дружелюбно похлопала по столу, пока Ярви и остальные проходили мимо.

— Если это вас утешит, она так со всеми.

— Замечательное представление, — сказал Ярви, догнав Сумаэль, которая быстро шла мимо висящей рыбы, сваленных сетей и рыбаков, выкрикивающих цены на утренний улов. — Что бы мы без тебя делали?

— Я чуть не обмочилась, — прошипела она в ответ. — Нас кто-нибудь преследует?

— Никто даже не смотрит. — Начальница дока была занята тем, что срывала досаду на следующих прибывших, и скоро она осталась далеко позади.

Наконец-то дом, но Ярви чувствовал себя чужаком. Все выглядело меньше, чем он помнил. Меньше суматохи. Причалы и конюшни стояли пустыми, здания были покинуты. Его сердце подпрыгивало всякий раз, как он видел знакомое лицо, и, словно вор, проходящий по месту своего преступления, он сильнее натянул капюшон, а по спине потек пот, несмотря на холод.

Если его узнают, король Одем вскоре об этом услышит и не станет тратить время, чтобы закончить то, что начал на крыше башни Амвенда.

— Значит это курганы твоих предков?

Ничто пристально смотрел через путаницу своих волос на север, на длинное и пустынное пространство берега и на ряд покрытых травой холмов. Ближайшему было всего несколько месяцев, и на его коричневых боках уже стали появляться зеленые пятна.

— Моего отца Утрика, — Ярви сжал челюсть. — И утонувшего дяди Утила, и королей Гетланда прошлого.

Ничто почесал седую щеку.

— Перед ними ты произнес свою клятву.

— Как ты произнес свою передо мной.

— Не бойся, — ухмыльнулся Ничто, когда они проходили через оживленные ворота в дальней стене города. Ухмыльнулся той безумной ухмылкой, от которой Ярви боялся еще больше. — Плоть может забыть, но сталь никогда.

Похоже, сестра Оуд знала Торлби лучше, чем Ярви, его родной сын. Его король. Она вела их узкими улочками, которые зигзагами рассекали склон холма. Высокие и узкие дома теснились между выступами скалы — серыми костями Гетланда, видневшимися сквозь кожу города. Сестра Оуд вела их по мостам через бурлящие ручьи, где рабы наклонялись, наполняя кувшины богачей. Наконец она привела их к длинному узкому двору в тени цитадели, где Ярви родился, вырос, ежедневно подвергался унижениям, учился на министра и узнал, что он король.

— Дом здесь, — сказала сестра Оуд. Он был прямо на виду. Ярви часто проходил мимо него.

— Почему у министра Горма есть дом в Торлби?

— Мать Скаер всегда говорит, что мудрый министр знает дом своего врага лучше своего.

— Мать Скаер так же склонна к отточенным фразам, как и Мать Гандринг, — проворчал Ярви.

Оуд повернула ключ.

— В этом все Министерство.

— Возьми Джода, — тихо сказал Ярви, притянув Сумаэль к себе. — Иди в канцелярию и поговори с моей матерью.

Если у него еще осталась удача, Хурик в это время будет на тренировочной площадке.

— И что сказать? — спросила Сумаэль. — Что ее зовет ее мертвый сын?

— И что он, наконец, научился застегивать пряжку. Приведи ее сюда.

— А что если она мне не поверит?

Ярви представил лицо матери, как она хмурилась, глядя на него, и подумал, что она, скорее всего, засомневается.

— Тогда нам придется придумать что-то еще.

— А что если она мне не поверит и прикажет убить за оскорбление?

Ярви помедлил.

— Тогда мне придется придумать что-то еще.

— Кому из вас была ниспослана плохая удача в погоде и в битве?! — раздался звенящий голос с другой стороны площади. Перед большим зданием собралась толпа. Его построили недавно, спереди были колонны из белого мрамора. Перед ними стоял, широко раскинув руки, священник в рясе из скромной мешковины и завывал свое послание. — Кто заметил, что боги игнорируют его молитвы?!

— Мои молитвы игнорировали так часто, что я перестал молиться, — пробормотал Ральф.

— Это не удивительно! — выкрикивал священник. — Потому что богов не много, но лишь один! Все искусство эльфов не смогло его расколоть! Объятья Единого Бога и ворота его храма распахнуты для всех!

— Храма? — нахмурился Ярви. — Моя мать строила здесь монетный двор. Там собирались чеканить монеты одинакового веса. — А теперь над дверями было семилучевое солнце Единого Бога — бога Верховного Короля.

— Здесь можно бесплатно получить утешение, милость, убежище! — ревел священник. — Единственное его требование — любите его так, как он любит вас!

Ничто сплюнул на камни.

— Что богам делать с любовью?

— Здесь все изменилось, — сказал Ярви, глядя на площадь и приспуская капюшон.

— Новый король, — сказала Сумаэль, облизывая губу со шрамом, — новые порядки.

Открылась входная дверь, и Ярви замер. Раздались звуки шагов в коридоре, и Ярви с усилием сглотнул. Дверь распахнулась, и Ярви, едва дыша, нерешительно шагнул к ней…

Внутрь вошли два раба, держа руки на рукоятях мечей. Два широкоплечих инглинга в серебряных ошейниках. Ничто ощетинился, потянулся, блеснула сталь.

— Нет! — крикнул Ярви. Он знал этих двоих. Рабы его матери.

Их владелица величественно вошла в комнату, и Сумаэль за ней следом.

Мать не изменилась.

Высокая и решительная, с золотыми волосами, намасленными и уложенными в сияющие кольца. На ней было меньше драгоценностей, зато они были нескромных размеров. На ее цепочке не было огромного ключа королевы, ключа к сокровищнице Гетланда, и на его месте висел ключ поменьше, усеянный рубинами, словно каплями крови.

Пусть Ярви трудно было убедить своих компаньонов в том, что он король, но его мать своим величием непринужденно заполнила комнату до самых уголков.

— Боги, — хрипло сказал Ральф, и, вздрогнув, опустился на колени. Сестра Оуд, Джод и Сумаэль, а также два раба поспешили к нему присоединиться. Ничто встал на колени последним, опустив глаза и наконечник меча в пол. Так что лишь Ярви и его мать остались стоять.

Она почти никак не выказала, что заметила их. Она смотрела на Ярви, а он на нее, словно они были одни. Она подошла к нему, не улыбаясь и не хмурясь, и остановилась в шаге от него. Она казалась ему такой прекрасной, что глазам было больно смотреть, и он почувствовал, что из них текут обжигающие слезы.

— Мой сын, — прошептала она, и заключила его в объятья. — Мой сын.

Она сжала его так сильно, что это было почти больно. Ее слезы капали ему на голову, а его слезы — ей на плечо.

Ярви вернулся домой.

Спустя некоторое время она отпустила его на расстояние вытянутой руки, и аккуратно вытерла щеки. Он вдруг осознал, что ему уже не надо поднимать голову, чтобы смотреть ей в глаза. Значит, он вырос. Вырос во многих смыслах.

— Похоже, твоя подруга говорила правду, — сказала она.

Ярви медленно кивнул.

— Я жив.

— И научился застегивать пряжку, — сказала она, потянула за пряжку и решила, что та застегнута хорошо.

— Чертовский риск, — прошептал Ральф, и его слова утихли в темноте.

— Жизнь — это риск, — ответил Ничто. — Вся, с самого рождения.

— И все же человек может голым и с криками бежать к Последней Двери, или спокойно шагать другим путем.

— В любом случае Смерть проведет нас всех через нее, — сказал Ничто. — Я лучше встречу ее лицом к лицу.

— Можно я в это время буду где-нибудь в другом месте?

— Хватит пререкаться! — прошипел Ярви. — Вы как две гончие над последней костью!

— Не все могут действовать, как короли, — более чем иронично пробормотал Ральф. Если каждый день видишь, как человек мочится в ведро рядом с тобой, сложно согласиться, что он сидит между богами и людьми.

Заржавевшие засовы заскрипели, и в клубах пыли распахнулись ворота. Один из инглингов матери протиснулся в узкий арочный проход, хмуро глядя на них.

— Тебя кто-нибудь видел? — спросил Ярви.

Раб покачал головой, повернулся и побрел по узкой лестнице, наклонившись под низким потолком. Ярви раздумывал, можно ли ему доверять. Мать думала, что можно. Но она и Хурику доверяла. Ярви уже вырос из детских убеждений, что родители знают все.

За последние несколько месяцев он вырос из всех убеждений.

Лестница вывела в огромную пещеру. Неровный потолок ощерился известковыми зубами, на которых висели капельки, мерцавшие в свете факелов.

— Мы под цитаделью? — спросил Ральф, нервно вглядываясь в невообразимую громаду камня над их головами.

— Скала испещрена проходами, — сказал Ярви. — Древними эльфийскими тоннелями и новыми погребами. Со скрытыми дверями и смотровыми отверстиями. Некоторые короли и все министры иногда хотят пройти незаметно. Но никто не знает эти пути так, как я. Я все детство провел в тенях. Прячась от отца или брата. Ползая от одного уединенного места к другому. Скрытно наблюдая и притворяясь, что я часть увиденного. Представляя жизнь, в которой я не был изгоем.

— Печальная история, — прошептал Ничто.

— Жалкая. — Ярви подумал о себе в детстве. О том, как хныкал в темноте, желая, чтобы кто-нибудь нашел его, но зная, что никто не подумает даже посмотреть. Он потряс головой от отвращения к своей прошлой слабости. — Но она все еще может закончиться хорошо.

— Может. — Ничто коснулся рукой стены. Бесшовная, построенная тысячи лет назад поверхность эльфийского камня была такой гладкой, словно ее сделали вчера. — Здесь люди твоей матери могут незаметно войти в цитадель.

— Когда люди Одема выйдут, чтобы встретить Гром-гил-Горма.

Инглинг вытянул руку, останавливая их.

Проход заканчивался круглой шахтой. Высоко наверху виднелся маленький круг света, а далеко внизу слабый блеск воды. Вокруг шахты закручивалась лестница, такая узкая, что Ярви пришлось прижиматься к стене. Его лопатки шаркали по гладкому эльфийскому камню, носки сапог касались края, пот катился по лбу. На полпути сверху раздался шум, Ярви вздрогнул, когда что-то мелькнуло мимо его лица, и свалился бы, если б Ральф не схватил его за руку.

— Не хотел бы, чтобы из-за ведра твое правление оборвалось так скоро.

Оно плюхнулось далеко внизу, и Ярви глубоко вздохнул. Очередное падение в холодную воду его совсем не прельщало.

Вокруг него эхом отражались странно громкие женские голоса.

— … она все еще говорит «нет».

— А ты хотела бы выйти замуж за старую оболочку после того, как была замужем за таким мужчиной, как Утрик?

— Ее желания не имеют значения. Если король сидит между богами и людьми, то Верховный Король сидит между королями и богами. Никто не отказывает ему вечно…

Они поползли дальше. Снова тени, снова ступеньки, снова стыдные воспоминания. Сложенные людьми стены из грубого камня казались старше, но на самом деле были на тысячи лет новее тоннелей внизу. Сквозь зарешеченные отверстия у потолка мерцал дневной свет.

— Сколько людей купила королева? — спросил Ральф.

— Тридцать три, — сказал инглинг через плечо. — Покамест.

— Хороших людей?

— Людей, — пожал плечами инглинг. — Они будут убивать или умирать, в зависимости от их удачи.

— О скольких Одем может сказать то же самое? — спросил Ничто.

— О многих, — сказал инглинг.

— Там примерно четверть из них, — Ярви поднялся на цыпочки, чтобы взглянуть в отверстие на свет.

Сегодня тренировочная площадка была во дворе цитадели, в углу которого стоял древний кедр. Воины практиковались со щитами, вставали в стены и в клинья и разбивали их. Сталь блестела от бледного солнца, стучала по дереву, было слышно шарканье ног. В холодном воздухе доносились указания мастера Хуннана — сцепить щиты, прикрыть напарника, сделать выпад снизу. Так же когда-то он кричал и на Ярви, без особой пользы.

— Очень много людей, — сказал Ничто, оценивая положение.

— Хорошо тренированных, закаленных в битвах, и на своей земле, — добавил Ральф.

— На моей земле, — бросил Ярви сквозь сжатые зубы. Он повел их дальше, и каждый шаг, каждый камень был все более знаком. — Видишь? — Он притянул Ральфа к следующему узкому отверстию с видом на проход в цитадель. Двери из обитого дерева были открыты, по бокам стояли охранники, а в тени наверху арочного прохода блестела отполированная медь.

— Кричащие врата, — прошептал он.

— Почему их так зовут? — спросил Ральф. — Из-за криков, которые мы издадим, если все пойдет не так?

— Название не важно. Они падают сверху, чтобы запечатать цитадель. Их держит единственный серебряный штырь. Он всегда охраняется, но в комнату ведет скрытая лестница. Когда настанет день, Ничто и я возьмем дюжину людей и захватим комнату. Ральф, ты возьмешь лучников на крышу, чтобы наделать из охраны моего дяди подушечек для булавок.

— Уверен, из них получатся отличные подушечки.

— В нужный момент мы вытащим штырь, врата упадут, и Одем окажется в ловушке. — Ярви представил себе ужас на дядином лице, когда упадут врата, и пожелал, уже не в первый раз, чтобы сделать дело было так же легко, как сказать.

— Одем окажется в ловушке… — глаза Ничто сверкали в темноте. — Как и мы.

Во дворе раздались крики, оттого, что последнее упражнение подошло к концу. Победители кричали громче, проигравшие тише.

Ярви кивнул на молчаливого инглинга.

— Раб моей матери покажет вам пути. Изучите их.

— А ты куда? — спросил Ральф и неожиданно добавил: — Мой король.

— Надо кое-что сделать.

Задерживая дыхание, чтобы никакой звук его не выдал, Ярви пробрался через затхлую темноту к скрытой дверце между ног Отца Мира, прижался к смотровому отверстию и вгляделся в Зал Богов.

Еще не наступил полдень, и король Гетланда сидел на своем месте — на Черном Стуле. Он сидел спиной к Ярви, так что лицо Одема ему было не видно, только очертания плеч и блеск королевского обруча в волосах. Мать Гандринг сидела на своем стуле по правую руку, ее рука дрожала от усилия, сжимая посох министра.

Под помостом виднелось море тускло освещенных лиц величайших и достойнейших людей Гетланда. Лучшие отполированные пряжки и ключи. На лицах застыли подобострастные улыбки. Те же самые люди, которые причитали, когда хоронили его отца, и которые размышляли, будет ли у них когда-нибудь такой же король. Не такой, как его увечный младший сын, разумеется.

На ступеньках перед стулом прямо стояла мать, позади нее виднелся Хурик.

Ярви не видел лица Одема, но слышал, как голос фальшивого короля эхом отражается от стен зала. Такой же спокойный и благоразумный, как и всегда. Терпеливый, как зима, и Ярви почувствовал от него зимний озноб.

— Могу ли я осведомиться у нашей благочестивой сестры, когда она собирается предпринять путешествие в Скекенхаус?

— Так скоро, как только смогу, мой король, — ответила мать Ярви. — У меня есть неотложные дела, которые…

— Ключ от сокровищницы теперь ношу я.

Ярви вгляделся в край отверстия и увидел Исриун, сидящую с другой стороны от Черного Стула. Его нареченную. Не говоря уже о том, что она была нареченной его брата. На ее шее висел ключ от сокровищницы, и по всему было видно, что его вес давил на нее не так сильно, как она боялась. — Я могу разрешить ваши дела, Лаитлин.

Ее голос был мало похож на голос той нервной девочки, что давала дрожащие обещания в этом самом зале. Он вспомнил, как сияли ее глаза, когда она касалась Черного Стула, и увидел, что теперь они так же сияли, когда она посматривала на своего отца, сидящего в нем.

Похоже, не один Ярви изменился с тех пор, как он отплыл из Амвенда.

— Проследите, чтобы это произошло скорее, — раздался голос Одема.

— Так вы сможете стоять среди нас, как Верховная Королева, — добавила Мать Гандринг, и эльфийский металл мрачно блеснул, когда она на миг высоко подняла свой посох.

— Или стоять на коленях, как счетовод Праматери Вексен, — бросила в ответ мать Ярви.

Последовала пауза, а потом Одем мягко сказал:

— Бывает судьба и похуже, сестра. У всех нас есть свой долг. Мы должны делать то, что лучше для Гетланда. Позаботьтесь об этом.

— Мой король, — выдавила она через сжатые зубы, кланяясь, и, хотя Ярви часто мечтал увидеть ее униженной, теперь он почувствовал закипающий гнев.

— Теперь оставьте меня с богами, — сказал Одем, взмахом руки отпуская подданных. Двери открылись, знатные мужчины и женщины поклонами демонстрировали свое безграничное уважение и друг за другом выходили на свет. Мать Ярви была среди них, Хурик подле нее, Мать Гандринг за ними, и последней вышла Исриун. В дверях она обернулась и улыбнулась отцу так же, как когда-то улыбалась Ярви.

Эхом отразился удар закрывающихся дверей, опустилась тяжелая тишина, и Одем со стоном вырвался из Черного Стула, словно тот жег его. Он обернулся, и у Ярви в груди перехватило дыхание.

Лицо дяди было в точности таким, каким он его помнил. Сильным, с суровыми морщинами на щеках и серебром в бороде. Таким же, как было лицо отца Ярви, но с мягкостью и заботой, которую в лице короля Утрика не мог отыскать даже его собственный сын.

Должна была хлынуть ненависть и унести все страхи Ярви, утопить все изводящие его сомнения о том, что вырвать Черный Стул из когтей дяди не стоит той крови, которую, несомненно, придется пролить.

Но вместо этого сердце Ярви предало его, когда он увидел лицо своего врага, убийцу его семьи и похитителя его королевства, и он почувствовал удивительный прилив любви. Потому что это был единственный человек в его семье, кто когда-либо был добр к нему. Давал почувствовать, что он кому-то нравится. Давал почувствовать, что он заслуживает того, чтобы нравиться. А затем пришла удивительная печаль оттого, что он потерял этого человека, Ярви почувствовал слезы на глазах и положил скрюченные пальцы на холодный камень перед собой, ненавидя себя за свою слабость.

— Прекрати на меня пялиться!

Ярви отпрянул от отверстия, но взгляд Одема был устремлен намного выше. Он медленно шел, и звук его шагов эхом отражался в густом сумраке огромного пространства.

— Вы оставили меня?! — крикнул он. — Как я оставил вас?!

Он говорил с янтарными статуями под куполом. Он говорил с богами, и его треснутый голос был каким угодно, только не спокойным. Теперь он снял королевский обруч, который когда-то носил Ярви, и с содроганием потер оставленные им следы на лбу.

— Что я мог поделать? — прошептал он, так тихо, что Ярви едва мог его слышать. — Все мы кому-то служим. За все есть своя цена.

И Ярви подумал о последних словах Одема к нему, которые в его памяти были острыми, как ножи.

Ты был бы прекрасным шутом. Но действительно ли моей дочери нужен муж — однорукий слабак? Увечная кукла на нитке его матери?

И теперь его ярость, горячая и обнадеживающая, вскипела. Разве он не поклялся? Ради своего отца. Ради матери.

Ради себя.

Со слабым звоном кончик меча Шадикширрам покинул ножны, и Ярви положил шишковатый кулак левой руки на скрытую дверь. Он знал, один хороший толчок ее откроет. Один толчок, три шага, и удар меча сможет все закончить. Он облизал губы, пошевелил рукой на рукояти, напряг плечи, кровь стучала в его висках…

— Довольно! — взревел Одем. Зазвенело эхо, и Ярви снова замер. Дядя подхватил королевский обруч и надел его обратно. — Если вы хотели, чтобы было иначе, почему вы меня не остановили? — Он крутанулся на пятках и зашагал из зала.

— Они послали меня, чтобы я это сделал, — прошипел Ярви, убирая меч Шадикширрам обратно в ножны. Не сейчас. Еще рано. Не так просто. Но его сомнения выгорели.

Даже если понадобится утопить Торлби в крови.

Одем должен умереть.

Ярви изо всех сил тянул весло, зная, что над ним занесен хлыст. Он тянул и рычал, напрягая даже обрубок пальца бесполезной руки, но как он мог сдвинуть весло один?

Мать Море бурно ворвалась в трюм «Южного Ветра», и Ярви отчаянно нащупывал лестницу, глядя, как люди натягивают цепи, чтобы вздохнуть в последний раз, а вода поднимается над их лицами.

«Умные детки тонут в точности так же, как глупые» — сказал Тригг. Из ровной раны в его черепе текла кровь.

Ярви, спотыкаясь, еще раз шагнул в безжалостный снег, поскользнулся и зашатался на горячей скале, гладкой, как стекло. Как бы он ни бежал, собаки всегда кусали его за пятки.

Обнаженные зубы Гром-гил-Горма были красными, все его лицо разбито в кровь, а пальцы Ярви скользили по его ожерелью. «Я иду», его голос звенел, как колокол. «И Мать Война идет со мной!»

«Ты готов встать на колени?» — спросила Мать Скаер. Ее руки были в эльфийских амулетах, и вороны на ее плечах все смеялись и смеялись.

«Он уже на коленях», — сказал Одем. Локтями он опирался на черные ручки Черного Стула.

«Он всегда стоял на них», — сказала Исриун, и улыбалась, улыбалась.

«Все мы кому-то служим», — сказала Праматерь Вексен, и ее глаза жадно блестели.

— Хватит! — зашипел Ярви. — Хватит!

Он рывком распахнул скрытую дверь и ударил изогнутым мечом. Анкран выпучил глаза, когда клинок вошел в него. «Сталь это ответ», — прохрипел он.

Шадикширрам заворчала и поднялась на локтях. Он ударил ее, металл с глухим звуком вошел в плоть, и она улыбнулась, глядя на него через плечо.

«Он идет», — прошептала она. «Он идет».

Голубятня все так же была на вершине самой высокой башни цитадели, все так же исчерченная веками и пометом, и все так же насквозь продувалась холодными ветрами через многочисленные окна. Даже более холодными, чем обычно.

— Будь проклят этот холод, — пробормотал Ярви.

Сумаэль продолжала смотреть в трубу, сжав рот в суровую линию.

— Разве тебе никогда не было холоднее?

— Ты же знаешь, что было. — Им обоим было, в ужасных льдах. Но, кажется, тогда между ними была искра, которая его согревала. Теперь он ее полностью в себе потушил.

— Извини, — сказал он, хотя получилось лишь злобное ворчание. Она продолжала молчать, а он почувствовал, что ходит вокруг да около. — За то, что сказала моя мать… за то, что попросил Джода остаться… за то…

Ее челюсть напряглась.

— Вот уж точно, королям никогда не надо извиняться.

Он вздрогнул от этого.

— Я тот же человек, что спал рядом с тобой на «Южном Ветре». Тот же, что шел рядом с тобой по снегам. Тот же…

— Тот же? — Она наконец посмотрела на него, но теперь во взгляде не было мягкости. — Там, на холме. — Она передала трубу. — Дым.

— Дым, — хрипло сказал голубь. — Дым.

Сумаэль подозрительно на него посмотрела, и все птицы, не мигая, смотрели на нее из своих клеток вдоль стен. Все, кроме огромного величественного бронзового орла, который, должно быть, прилетел от Праматери Вексен с очередной просьбой — или требованием — бракосочетания матери Ярви. Он гордо замер в своем оперении и не снисходил до взглядов вниз.

— Дым, дым, дым…

— Ты можешь заставить их замолчать? — спросила Сумаэль.

— Они произносят осколки посланий, которые их учили говорить, — сказал Ярви. — Не волнуйся. Они их не понимают. — Хотя, под взорами этих дюжин глаз, которые все как один, смотрели на него, Ярви снова начал думать, не могут ли они понимать больше, чем он. Он повернулся к окну, прижал трубу к глазу и увидел клубы дыма на фоне неба.

— В той стороне усадьба. — Ее владелец был в процессии скорбящих и пожимал ему руку на похоронах отца. Ярви старался не думать о том, что этот человек был дома, когда Гром-гил-Горм нанес ему визит. И если его там не было, то кто там был, кто приветствовал ванстеров, и что стало с ними потом…

Мудрый министр выбирает большее благо, как всегда говорила Мать Гандринг, и ищет меньшее зло. Очевидно, мудрому королю полагается делать то же?

Он рывком отвел подзорную трубу от горящей усадьбы, осматривая неровный горизонт, и уловил отблеск солнца на стали.

— Воины. — Они шли по северной дороге, появлялись между холмами. На таком расстоянии казалось, что они ползут, медленно, как патока на морозе, и Ярви заметил, что кусает губу, желая, чтобы они ползли быстрее.

— Король Гетланда, — пробормотал он себе под нос. — Призывающий армию ванстеров в Торлби.

— Боги готовят по странным рецептам, — сказала Сумаэль.

Ярви взглянул на купол потолка. Боги там были нарисованы в виде птиц, краска уже отслаивалась. Тот Кто Приносит Послания. Та Кто Шевелит Ветви. Та Кто Сказала Первое Слово и Скажет Последнее. И, нарисованная с красными крыльями в центре, с кровавой улыбкой, Мать Война.

— Ты знаешь, я редко тебе молился, — прошептал Ярви ее изображению. — Мне всегда больше подходил Отец Мир. Но пошли мне сегодня победу. Верни мне Черный Стул. Ты испытала меня, и я готов. Я не тот дурачок, которым был, не трус, не дитя. Я законный король Гетланда.

В этот миг один из голубей брызнул перед ним каплей помета. Возможно, это ответ Матери Войны?

Ярви сжал зубы.

— Если решишь не делать меня королем… если решишь послать меня сегодня через Последнюю Дверь… по крайней мере, дай мне возможность сдержать клятву. — Он стиснул кулаки, какие уж они были, и костяшки его пальцев побелели. — Отдай мне жизнь Одема. Пошли мне отмщение. Одари меня хотя бы этим, и я буду доволен.

Не та молитва, которой обучают министров. Молитва не о создании или даровании. Поскольку дарование или создание — ничто для Матери Войны. Она забирает, ломает и делает вдов. Ее волнует лишь кровь.

— Король должен умереть! — прошипел он.

— Король должен умереть! — проскрипел орел, высоко понимаясь и раскидывая крылья, заполнив всю клетку и, казалось, затемнив всю комнату. — Король должен умереть!

Во дворе цитадели царил хаос.

Махали оружием, и летели щепки. Звенела сталь, люди рычали, стрелы порхали, тела падали — и все в тишине, словно это был сон.

В точности, как планировал Ярви, наемники его матери высыпали из скрытых дверей и ударили ветеранам Одема в спины. Порубили их там, где они стояли; погнали их, ничего не понимающих, по двору, оставляя за собой истекающие кровью тела.

Но те, которые выжили после первого шока, яростно ударили в ответ, и битва распалась на мелкие отвратительные схватки до смерти. В дьявольской тишине Ярви наблюдал, как одна из шендских женщин колола мужчину, а тот бил ее кромкой щита, оставлял глубокие порезы на ее лице.

В точности, как и планировал, Ярви увидел, как Ральф и его лучники пустили стрелы с крыш. Стрелы тихо полетели, тихо промчались и вонзились в щиты ближайших охранников Одема, окруживших своего короля. Одному стрела попала в лицо, но он, казалось, этого почти не заметил — все еще указывал мечом в сторону Зала Богов, все еще выкрикивал тихие слова. Еще один упал, вцепившись в стрелу в боку, схватив стоящего рядом за ногу, а тот отбросил его руку и продолжил защищаться. Ярви знал их обоих, достойные люди, которые однажды стояли у входа в королевскую спальню.

Отец часто говорил, что битва делает всех людей животными. Ярви видел, как рычащий головорез с клеймом овцекрада на щеке разрубил невооруженного раба. Из рук раба выпал кувшин с водой и разбился об стену.

Могло ли это быть тем, что он планировал? Тем, о чем он молился?

Он широко распахнул дверь и умолял Мать Войну пожаловать в гости. Теперь он уже не мог остановить всё это. И никто не мог. Даже выжить здесь, и то было нелегко.

Он увидел, как Ничто подрубил ноги одному и рубанул по спине другого, когда тот повернулся, чтобы убежать. Так толкнул щитом третьего, что тот, врезавшись в низкую стенку колодца, упал в него и исчез из вида в его недрах.

В оглушенном остолбенении Ярви вытащил меч Шадикширрам из ножен. Ведь мужчины именно это делают в битве, не так ли? Боги, меч стал внезапно таким тяжелым. Люди толкали его, пробегая мимо, чтобы присоединиться к безумию, но он врос в землю.

Он увидел, что двери Зала Богов открыты, что охранники Одема сжались за утыканными стрелами щитами у арки и уводят фальшивого короля в тень.

Ярви указал в ту сторону мечом и крикнул:

— Там! — Глухота спадала. Достаточно, чтобы он услышал топот и успел обернуться.

Но больше ничего сделать не смог.

Сталь ударилась о сталь, и меч выкрутился в его руке, почти выпав из нее. Ярви заметил покрытое шрамами лицо Хурика, услышал его громкий рык, прежде чем щит врезался ему в грудь, оторвал от земли и отбросил на два шага назад на спину. Ярви застонал.

Хурик скосил глаза вбок, изогнулся и встретил своим щитом топор; от удара полетели щепки. Джод с криком набросился на него, рубя топором, словно безумный дровосек по колоде. Хурик припал к земле, блокировал второй удар, но третий был неудачным, и он, присев, отразил его, широко отвел; тяжелый клинок пролетел в ладони от его плеча и вонзился в дерн. Когда Джод споткнулся и пролетел мимо, Хурик ударил его по голове кромкой своего щита, сбил с равновесия, а потом коротким выпадом меча вырвал топор из его руки.

Похоже, пекарю, каким бы хорошим человеком он ни был, не тягаться с избранным щитом королевы.

В черной бороде Хурика белели обнаженные зубы, его меч мелькнул, он ударил, и клинок по рукоять погрузился в ребра Джода.

— Нет, — прохрипел Ярви, пытаясь подняться. Но одного желания не всегда достаточно.

Джод упал на колени, лицо исказилось от боли. Хурик поставил огромный сапог ему на плечо, вырвал свой меч и пнул Джода в спину. Потом повернулся к Ярви.

— Закончим то, что начали в Амвенде.

Он шагнул вперед, красный меч поднялся. Ярви хотел бы встретить Смерть улыбаясь, но не у всех хватает храбрости, когда Последняя Дверь зияет перед ними. Даже у королей. Особенно у королей. Он отполз назад, подняв свою иссохшую руку, словно она могла отразить клинок.

Губа Хурика скривилась.

— Что за король из тебя бы получился…

— Мы посмотрим.

Подбородок Хурика задрался вверх, и под его бородой с проседью показалась сталь. Кинжал, блестящий, как лед. И за его лицом виднелось лицо матери Ярви, с прищуренными глазами и сжатой челюстью.

— Брось меч, Хурик.

Он немного помедлил, она придвинулась ближе и зашептала ему на ухо:

— Ты меня знаешь. И неплохо. Неужто и в самом деле… — и она повернула клинок, пока струйка крови не потекла по его толстой шее, — ты сомневаешься в моей воле?

Хурик сглотнул, поморщился, когда сталь задела его покрытый щетиной кадык, и со стуком уронил клинок на грязь. Ярви вскочил на ноги, сжимая меч Шадикширрам, и уставил его острие на грудь Хурика.

— Подожди, — сказала мать. — Сначала ответь мне. Девятнадцать лет ты был моим избранным щитом. Почему ты нарушил клятву?

Взгляд Хурика сместился на Ярви. Теперь его глаза были грустными и сломанными.

— Одем сказал мне, что мальчик должен умереть, или умрешь ты.

— А почему не убить Одема на месте?

— Потому что это приказал Верховный Король! — прошипел Хурик. — А Верховному Королю не отказывают. Я клялся защищать тебя, Лаитлин. — Он откинул назад плечи и медленно закрыл глаза. — А не твоего увечного сына.

— Тогда освобождаю тебя от твоей клятвы.

Нож едва шевельнулся, и Ярви отпрянул назад, потому что кровь брызнула ему на щеку. Хурик упал лицом в землю, а Ярви стоял, опустив меч и глядя, как темная лужица ползет через траву.

Его кожу покалывало. Дыхание разрывало горло. В глазах плясали огни, конечности отяжелели, отбитая грудь пульсировала. Он хотел лишь сесть. Сидеть в темноте и плакать.

Мертвые и раненные, порубленные мечом и утыканные стрелами валялись по двору на траве, где Ярви играл в детстве. Заветные мечи, щиты и фамильные ценности благородных домов выпадали из безжизненных пальцев и лежали разбитыми, грязными от крови. Двери Зала Богов были запечатаны, и перед ними собирались люди Ярви. Лицо Ральфа было в крови от пореза в волосах. Два больших инглинга колотили в двери топорами, но тяжелое дерево держалось крепко.

У ствола раскинувшегося кедра, где брат Ярви дразнил его за то, что он боялся забираться, сидел Джод, откинув голову назад и держа руки на окровавленных коленях. Сумаэль сидела перед ним на коленях с поникшей головой и оттопыренными губами. Одной рукой она схватила его окровавленную рубаху, словно могла поднять его. Словно могла унести его в безопасное место, как он однажды нес ее. Но его некуда было забрать, даже если бы у нее хватило сил.

Никуда, кроме Последней Двери.

И Ярви понял, что Смерть не кланяется всякому, кто проходит мимо нее, не протягивает уважительно руки, чтобы показать дорогу, не говорит мудрых слов и не отпирает никаких засовов. Ключ на ее груди никогда не требуется, поскольку Последняя Дверь открыта всегда. Смерть проводит мертвых внутрь нетерпеливо, невзирая на положение, славу или опыт. Очередь к ней никогда не кончается. Сплошная и неистощимая процессия.

— Что я наделал? — прошептал Ярви, медленно шагая в сторону Джода и Сумаэль.

— То, что был должен. — Хватка матери на его руке была железной. — Сейчас не время оплакивать, сын мой. Мой король. — Одна сторона ее лица была бледной, а другая испачкана кровью, и в этот миг она и в самом деле выглядела как Мать Война. — Иди за Одемом. — Она сжала его сильнее. — Убей его и верни себе Черный Стул.

Ярви стиснул челюсть и кивнул. Пути назад быть не может.

— Остановитесь! — крикнул он инглингам. — Есть способы получше.

Они опустили топоры и мрачно смотрели на него.

— Мать, останься с ними и наблюдай за дверью. Убедись, что никто не выйдет.

— Никто, пока Одем не умрет, — сказала она.

— Ничто, Ральф, соберите дюжину людей и за мной.

Ральф, тяжело дыша, смотрел на резню во дворе цитадели. Раненые и умирающие, хромающие и истекающие кровью. И Джод, храбрый Джод, который был его напарником по веслу, теперь сидел, прислонившись к стволу кедра. Уже не было ни весла, чтобы тащить, ни груза, чтобы поднять, и некого было ободрить.

— Где найти дюжину еще здоровых? — прошептал Ральф.

Ярви повернулся.

— Бери, что есть.

— Готовы? — прошептал Ярви.

— Всегда, — сказал Ничто.

Ральф качнул головой в одну сторону, в другую; в тени кровь на его лице казалась черной.

— Не думаю, что буду более готов.

Ярви глубоко вдохнул, на выдохе положил ладонь скрюченной руки на задвижку, толкнул плечом спрятанную дверь и ввалился в священную громаду Зала Богов.

Пустой Черный Стул стоял на вершине помоста перед взорами Высоких Богов, и драгоценные глаза статуй сверкали. Над ними, вокруг купола, янтарные статуи Малых Богов наблюдали за мелкими деяниями людей безмолвно, без эмоций и даже без особого интереса.

У Одема осталось лишь десять человек, и те в плачевном состоянии. Они собрались у дверей, которые слегка сотрясались от ударов снаружи. Двое пытались подпереть двери копьями. Еще двое смели священные приношения со стола, отполированного за века, и тащили его к входу в качестве баррикады. Остальные сидели в замешательстве или ошеломленно стояли, не понимая, как группа бандитов могла захватить врасплох их короля в центре их цитадели. Мать Гандринг, сгорбившись, стояла около Одема, осматривая кровоточащую руку его знаменосца.

— К королю! — взвизгнул тот, увидев Ярви, и люди Одема собрались вокруг своего господина, поднимая перед ним щиты и оружие. Мужчина со стрелой в лице уже обломил ее, окровавленное древко торчало из его щеки. Он шатко опирался на свой меч, но теперь, качаясь, направил его в сторону Ярви.

Ничто выбежал за его левым плечом, Ральф справа, а те рабы и наемники, что еще могли драться, рассредоточились за ними, ощетинившись острым металлом.

Они продвигались к Черному Стулу, к ступеням помоста, плюясь и скрежеща проклятия на полудюжине разных языков. Одем направил своих людей вперед, между ними было десять шагов по камню; потом восемь, потом шесть. В спокойном воздухе Зала Богов тяжело, как грозовая туча, висело грядущее насилие.

Потом Мать Гандринг увидела Ярви и ее глаза расширились.

— Стойте! — закричала она, ударяя эльфийским посохом в пол, и эхо этого грохота поднялось до самого купола. — Стойте!

На миг люди замерли, глядя и рыча, руки сжимали оружие, и Ярви прыгнул в узкую лазейку, которую предоставила ему Мать Гандринг.

— Люди Гетланда! — крикнул он. — Вы знаете меня! Я Ярви, сын Утрика! — И он указал на Одема обрубком пальца левой руки. — Этот вероломный человек хотел украсть Черный Стул, но боги не позволят узурпатору сидеть в нем долго! — Он ткнул большим пальцем себе в грудь. — Законный король Гетланда вернулся!

— Марионетка женщины?! — выплюнул ему Одем. — Полукороль? Король калек?

И прежде чем Ярви смог выкрикнуть ответ, он почувствовал сильную руку на своем плече, которая отводила его вбок. Ничто шагнул вперед, расстегивая ремень шлема.

— Нет, — сказал он. — Законный король. — И он стащил шлем и с грохотом бросил на пол Зала Богов.

Оказалось, Ничто обрезал свою дикую копну волос до короткой седой щетины и чисто сбрил бороду. Открывшееся лицо было сплошными острыми углами и грубыми линиями; его кости были изломаны, отчего весь вид стал жестче. Лицо было потерто от тяжелой работы и непогоды, избито и покрыто шрамами битв. Оборвыш из веточек и веревочек исчез, и на его месте стоял воин из дуба и железа. Но его глаза, глубоко сидящие в глазницах, были все теми же.

Все так же горели огнем на грани безумия. И жарче чем всегда.

И неожиданно Ярви уже не был так уверен в том, что знает этого человека, бок о бок с которым он путешествовал, вместе с которым сражался и рядом с которым спал. Он уже не знал, что именно принес в цитадель Гетланда, прямо к самому Черному Стулу.

Он удивленно его осматривал, внезапно переполненный сомнениями. Молодые воины Гетланда все еще рычали какие-то вызовы. Но на старых людей вид лица Ничто произвел странное впечатление.

Их челюсти упали, клинки заколебались, глаза расширились, и даже увлажнились, из дрожащих губ выдыхались проклятия. Одем побледнел даже сильнее, чем когда увидел Ярви. Он выглядел, как человек перед концом света.

— Что это за волшебство? — прошептал Ральф, но Ярви не мог ответить.

Посох из эльфийского металла выпал из слабых пальцев Матери Гандринг и стукнул по полу. Эхо угасло в тяжелой тишине.

— Утил, — прошептала она.

— Да. — И Ничто повернул безумную улыбку на Одема. — Рад встрече, братец.

И теперь, когда имя было произнесено, Ярви увидел, как похожи два мужчины, и холод пронзил его до кончиков пальцев.

Его дядя Утил, чье несравненное воинское искусство славили перед каждой тренировкой; чье утонувшее тело не выплыло из жестокого моря; чей курган на продуваемом ветрами берегу стоял пустым.

Его дядя Утил месяцами был рядом с ним.

Его дядя Утил стоял теперь перед ним.

— Вот и расплата, — сказал Ничто. Сказал Утил. И с мечом в руке шагнул вперед.

— В Зале Богов нельзя проливать кровь! — крикнула Мать Гандринг.

Утил лишь улыбнулся.

— Боги любят кровь больше всего, мой министр. Какое же место лучше подходит для того, чтобы пролить ее?

— Убить его! — взвизгнул Одем. В его голосе теперь не было спокойствия, но никто не поспешил ему подчиниться. — Я ваш король!

Но власть бывает хрупкой штукой. Медленно, осторожно, словно они думали как один, воины отступили от него и встали полумесяцем.

— В самом деле, Черный Стул одинокое место, — сказал Утил, глядя в сторону пустого стула на помосте.

На скулах Одема заходили желваки, когда он посмотрел на круг угрюмых лиц вокруг него, на лица охранников, наемников, на лицо Матери Гандринг, на лицо Ярви и, наконец, на лицо Утила. Оно было так похоже на лицо Одема, только прошедшее через двадцать лет ужасов. Он фыркнул и плюнул на священные камни под ноги брату.

— Что ж, да будет так. — И Одем выхватил позолоченный и украшенный драгоценностями меч у оруженосца, и оттолкнул его в сторону.

Ральф предложил свой щит, но Ничто покачал головой.

— Дереву есть свое место, но здесь ответ — сталь. — Он поднял все тот же простой клинок, который пронес через пустынные земли — ровную сталь, отполированную до морозного сияния.

— Тебя так давно не было, брат. — Одем поднял меч, выкованный для отца Ярви. Его навершие было из слоновой кости, а рукоять из золота, и на зеркально-ярком клинке были выгравированы благословенные руны. — Давай обнимемся.

Он так по-скорпионьи быстро бросился вперед, что Ярви задохнулся и отпрянул на шаг назад, дернувшись влево-вправо в ответ на движения дяди. Одем сделал выпад, еще, зашипел, рубанув сверху вниз, чтобы разрубить Утила пополам. Но каким бы быстрым и точным он ни был, его брат был быстрее. Утил двигался, как дым на бешеном ветру, крутился и качался, и яркая сталь Одема резала воздух, но его даже не коснулась.

— Помнишь, как мы в последний раз видели друг друга? — спросил Утил, отскакивая назад. — В тот шторм, на носу отцовского корабля? Когда я хохотал на ветру, а мои братья стояли позади?

— Тебя никогда ничего не волновало, кроме хохота! — Одем снова устремился вперед, ударяя слева и справа, и заставляя осторожных охранников отпрянуть назад. Но Утил кругом ушел на безопасное расстояние, даже не поднимая меча.

— Поэтому вы с Утриком бросили меня в жестокое море? Или так он мог украсть мое право по рождению? Чтобы ты в свою очередь смог украсть это право у него?

— Черный Стул мой! — меч Одема описал сияющую арку над его головой. Но Утил со звонким лязгом остановил его своим мечом. Прижал его к щиту Одема, и на мгновение оба дяди Ярви сцепились; их клинки скрежетали. Потом Утил опустил плечо и толкнул щит вверх, кромка ударила Одема в челюсть. Он крутанул другим плечом и отбросил Одема, тот каблуками запнулся за камни и, запутавшись, упал на людей позади него.

Они оттолкнули его, и Одем сжался за своим щитом. Но Утил лишь твердо стоял в центре круга.

— Я не утонул, хоть мой пустой курган и стоит на берегу. Меня выловили из моря работорговцы и заставили драться на арене. И за эти годы тьмы, на потеху кровожадным животным я убил девяносто девять человек. — Утил прижал палец к уху и на миг снова стал выглядеть как Ничто. — Иногда я слышу их шепот. Ты слышишь, как они шепчут, Одем?

— Ты сумасшедший! — Одем сплюнул кровь с губ.

Но Утил лишь улыбнулся шире.

— А как может быть иначе? Мне обещали, что сотая победа меня освободит, но меня обманули и снова продали. — Одем кружил вокруг него в охотничьей стойке, подняв щит, и от тяжести посеребренной кольчуги на его лбу выступил пот. Утил стоял прямо, меч свободно покачивался в его руке, и он даже почти не запыхался.

— Я был боевым рабом, потом рабом-гребцом, потом… ничем. Дюжину горьких лет я провел на коленях. Хорошее место для раздумий.

— Подумай об этом! — Одем снова напал, сплевывая кровь, сделал ложный выпад и закрутил его в шипящий удар под углом. Но Утил широко отвел удар, и меч Одема врезался в камень пола, высекая искры и наполняя Зал Богов оглушительным эхом.

Одем задохнулся, споткнулся, содрогнулся от удара; Утил шагнул назад и с ужасающей точностью рубанул его по руке, прямо над усеянным гранатами ободом щита.

Одем завыл, яркий щит выпал из его обмякшей левой руки, и кровь закапала на него с болтающихся пальцев. Он смотрел на Утила широко раскрытыми глазами.

— Я был лучшим среди нас троих! Я должен был быть королем! У Утрика не было ничего, кроме жестокости, а у тебя ничего, кроме тщеславия!

— Это так верно. — Утил нахмурился, тщательно вытирая меч рукавом. — И как боги наказали меня за это. Их уроки научили меня, Одем. А теперь они послали меня, чтобы преподать урок тебе. Они делают королем не лучшего, но перворожденного. — Он кивнул на Ярви. — И в одном наш племянник был прав. Они не позволят узурпатору долго сидеть на Черном Стуле. — Он оскалился и прошипел два слова: — Он мой.

Он бросился вперед, и Одем встретил его, рыча. Клинки столкнулись, еще раз, еще, быстрее, чем Ярви мог уследить. Третий удар Утила скользнул низом, разрубая ногу его брата, пока сам он отпрыгивал прочь, заставляя Одема снова зареветь. Одем вздрогнул, колено подогнулось, он стоял, лишь опираясь на меч.

— Для тебя открывается Последняя Дверь, — сказал Утил.

Одем обрел равновесие, его грудь тяжело вздымалась. И Ярви увидел, что посеребренный кольчужный чулок на его ноге окрасился красным, и быстро текущая кровь капала с сапога на щели между камнями.

— Я знаю. — Одем поднял подбородок, и Ярви увидел, что из уголка его глаза потекла слеза, оставив на лице полоску. — Она была открыта для меня все эти годы. — И с чем-то средним между фырканьем и всхлипом он отбросил меч в тень. — Всегда с того дня в шторм.

Кровь застучала у Ярви в ушах, когда Утил высоко поднял меч, клинок отразил свет, и острие холодно блеснуло.

— Только ответь мне на один вопрос… — выдохнул Одем, глядя вверх, на свою смерть.

На миг Утил помедлил. Меч закачался и опустился. Одна бровь вопросительно поднялась.

— Говори, брат.

И Ярви увидел, что рука Одема двигается, медленно двигается за спину, пальцы смыкаются на рукояти кинжала за его поясом. Длинного кинжала с навершием из черного янтаря. Того самого, который он показывал Ярви на крыше башни Амвенда.

Мы должны делать то, что лучше для Гетланда.

Ярви одним прыжком спрыгнул со ступеней.

Он может и не был лучшим учеником на тренировочной площадке, но знал, как ударить человека. Он попал Одему под руку, и изогнутый клинок меча Шадикширрам почти без звука пробил кольчугу и вышел из груди.

— Каким бы ни был вопрос, — прошипел Ярви ему в ухо, — сталь мой ответ! — И шагнул назад, вырывая клинок.

Одем булькающее вздохнул. Он сделал шаг, как пьяный, и упал на колени. Медленно повернул голову и на один миг, через плечо, встретился удивленным взглядом с Ярви. Потом завалился на бок. Он спокойно лежал на священных камнях, под взглядами богов, в центре круга людей, и Ярви с Утилом смотрели друг на друга через его тело.

— Похоже, племянник, между нами остался один вопрос, — сказал последний выживший дядя. Его бровь все еще была вопросительно поднята. — Будет ли сталь нашим ответом?

Взгляд Ярви метнулся к Черному Стулу, тихо стоявшему над ними.

Он может быть и жесткий, но жестче ли скамей Южного Ветра? Он может и холодный, но холодней ли снегов дальнего севера? Ярви больше его не боялся. Но хотел ли он его по-настоящему? Он вспомнил, как его отец сидел на нем, высокий и мрачный, и его покрытая шрамами рука всегда была вблизи меча. Слепо преданный сын Матери Войны, каким и должен быть король Гетланда. Такой, каким был Утил.

Статуи Высоких Богов глядели вниз, словно ожидая решения, Ярви посмотрел, переводя взгляд с одного каменного лица на другое, и глубоко вздохнул. Мать Гандринг всегда говорила, что его коснулся Отец Мир, и он знал, что она была права.

Он никогда не желал Черного Стула. Зачем драться за него? Зачем умирать ради него? Чтобы у Гетланда был полукороль?

Он раскрыл ладонь и со стуком уронил меч Шадикширрам на окровавленные камни.

— Я получил свое возмездие, — сказал он. — Черный Стул твой. — И он медленно опустился перед Утилом на колени и склонил голову. — Мой король.

Гром-гил-Горм, король Ванстерланда, самый кровавый сын Матери Войны, Ломатель Мечей и создатель сирот, вошел в Зал Богов со своим министром и десятью самыми опытными воинами за спиной. Огромная кисть левой руки покоилась на рукояти огромного меча.

Ярви отметил, что на его тяжелых плечах лежал новый белый мех, на огромном указательном пальце был новый камень, и трижды обернутая вокруг его шеи цепь удлинилась на несколько наверший. Очевидно, это были напоминания о кровавой прогулке по Гетланду по приглашению Ярви, украденные у невинных, вместе с их жизнями.

Но, когда Горм вошел через покрытые рубцами двери в дом своего врага, шире всего была его улыбка. Улыбка завоевателя, который видит, что все его планы созрели, все его враги повержены, и на всех игральных костях выпали его числа. Улыбка человека, сильно любимого богами.

Затем, когда он увидел Ярви, стоящего на ступенях помоста между своей матерью и Матерью Гандринг, его улыбка поблекла. А когда он увидел, кто сидит на Черном Стуле, она полностью исчезла. Он неуверенно замер в центре широкого пола, над пятном, где кровь Одема все еще была в щелях между камнями, окруженный со всех сторон сердитой знатью Гетланда.

Потом он почесал голову и сказал:

— Это не тот король, которого мы ожидали.

— Многие могут так сказать, — сказал Ярви. — Но он законный, как бы то ни было. Король Утил, мой старший дядя, вернулся.

— Утил, — прошипела сквозь зубы Мать Скаер. — Гордый гетландец. Я еще подумала, что знаю это лицо.

— Ты могла бы об этом упомянуть. — Горм хмуро посмотрел вокруг, на собравшихся воинов и их жен — ключи и пряжки мерцали в тенях — и тяжело вздохнул. — У меня нехорошее чувство, что ты не будешь преклонять передо мной колено, как мой вассал.

— Я много времени провел на коленях. — Утил встал, все еще баюкая свой меч в руках. Тот же самый простой меч, который он взял на кренящейся палубе «Южного Ветра» и отполировал так, что клинок сверкал, словно лунный свет на холодном море. — Если кто-то и склонит колени, то это должен быть ты. Ты стоишь на моей земле, в моем зале, перед моим стулом.

Горм поднял кончики сапог и посмотрел на них.

— Похоже на то. Но у меня всегда суставы плохо гнулись. Вынужден отказаться.

— Жаль. Возможно, я смогу размять тебя своим мечом, когда навещу летом в Вульсгарде.

Лицо Горма посуровело.

— О, я могу гарантировать теплый прием любому гетландцу, который пересечет границу.

— А зачем тогда ждать лета? — Утил спустился по ступеням и встал на нижней, так, что глядел прямо Горму в лицо. — Сразись со мной сейчас.

Уголок глаза Горма дернулся, и его щека задрожала. Ярви увидел, что его покрытые шрамами суставы пальцев побелели на рукояти меча, взгляды его воинов метались по залу, а люди Гетланда нахмурились еще сильнее.

— Тебе следовало бы знать, что Мать Война дохнула на меня в колыбели, — проворчал король Ванстерланда. — Было предсказано, что ни один мужчина не сможет меня убить…

— Так сразись со мной, пес! — взревел Утил. Эхо заметалось по залу, и все затаили дыхание, словно оно было последним. Ярви подумал, увидят ли они, как второй король за день умрет в Зале Богов. И он не стал бы ставить на то, кто это будет.

Затем Мать Скаер мягко положила тонкую руку на кулак Горма.

— Боги охраняют тех, кто охраняет себя сам, — прошептала она.

Король Ванстерланда глубоко вздохнул. Его плечи расслабились, он оторвал пальцы от меча и мягко запустил их в свою бороду.

— Этот новый король весьма грубый, — сказал он.

— Так и есть, — сказала Мать Скаер. — Разве ты не учила его дипломатии, Мать Гандринг?

Старый министр сурово смотрела на них со своего места позади Черного Стула.

— Учила. А еще тому, кто ее заслуживает.

— Полагаю, она имеет в виду, что мы не заслуживаем, — сказал Горм.

— Приму это как факт, — ответила Мать Скаер. — И нахожу ее так же грубой.

— Так ты выполняешь сделку, Принц Ярви?

Этот зал, полный знати, однажды выстраивался в очередь, чтобы поцеловать руку Ярви. Теперь они выглядели так, будто с удовольствием выстроились бы в очередь, чтобы перерезать ему глотку. Он пожал плечами.

— Я больше не принц, и я выполнил все, что мог. Никто не мог предвидеть такой поворот событий.

— Таковы уж события, — сказала Мать Скаер. — Никогда не текут по канаве, которую для них выкопаешь.

— Значит, ты не будешь со мной драться? — спросил Утил.

— Чего ты такой кровожадный? — Горм выпятил нижнюю губу. — Ты в этом деле новичок, но ты узнаешь, что король это не только убийца. Давай отдадим этот год Отцу Миру, потерпим в соответствии с пожеланием Верховного Короля в Скекенхаусе, и раскроем кулаки в ладони. А летом, возможно, на земле, которая лучше мне подходит, испытаешь дыхание Матери Войны. — Он повернулся и в сопровождении министра и воинов зашагал к двери. — Благодарю вас за обворожительное гостеприимство, гетландцы! Вы обо мне еще услышите! — Он задержался на миг на пороге — огромный черный силуэт на фоне дневного света. — И в тот день я буду говорить громом.

Двери Зала богов захлопнулись за ними.

— Возможно, придет время, когда мы пожалеем, что не убили его сегодня, — пробормотала мать Ярви.

— Время каждого приходит, — сказал Утил, опускаясь на Черный Стул, качая меч в руках. Он как-то удобно сидел на этом стуле, сгорбившись и свободно, что у Ярви никогда не получалось. — И у нас есть другие заботы. — Глаза короля уставились на Ярви, такие же яркие, какими они были в тот день, когда они встретились на «Южном Ветре». — Племянник. Бывший принц, бывший король, а теперь…

— Ничто, — сказал Ярви, поднимая подбородок.

Утил едва заметно и грустно улыбнулся. Проблеск человека, с которым Ярви тащился через льды, с которым делил последнюю корку, вместе с которым смотрел в лицо смерти. Лишь проблеск, а затем лицо короля снова стало острым, как меч, и твердым, как топор.

— Ты заключил соглашение с Гром-гил-Гормом, — сказал он, и по залу раздались сердитые бормотания. Как всегда говорила Мать Гандринг, мудрый король всегда найдет, кого обвинить. — Ты позвал нашего злейшего врага, чтобы сеять огонь и убийства по всему Гетланду. — Вряд ли Ярви мог это отрицать, даже если бы отрицания могли быть услышаны в нарастающей ярости Зала Богов. — Хорошие люди умерли. Какую цену требует за это закон, Мать Гандринг?

Министр посмотрела на короля, потом на своего старого ученика, и Ярви почувствовал, как рука матери крепко сжимает его руку, поскольку они оба знали ответ.

— Смерть, мой король, — прохрипела Мать Гандринг, и, казалось, она упадет на свой посох. — Или изгнание, по меньшей мере.

— Смерть! — проскрипел женский голос откуда-то из темноты, и резкое эхо постепенно превратилось в тишину, каменную, как в гробнице.

Ярви прежде встречал Смерть. Много раз она открывала перед ним Последнюю Дверь, и он до сих пор отбрасывал тень. И хотя ему было далеко не уютно в ее холодном присутствии, но, как это бывает со многими вещами, он привык, практикуясь. По крайней мере, в этот раз, хотя его сердце гулко билось, и во рту было кисло, он встретил ее стоя, и его голос чисто звенел.

— Я совершил ошибку! — крикнул Ярви. — Я много их совершил. Я знаю. Но я поклялся! Я поклялся перед богами. Клятвой солнца и клятвой луны. И я не видел иного способа ее исполнить. Отомстить за убийство моего отца и брата. Согнать предателя Одема с Черного Стула. И хотя я сожалею о пролитой крови, но благодаря благосклонности богов… — Ярви посмотрел на них, а затем униженно опустился на пол, раскинув руки в повиновении. — Законный король вернулся.

Утил хмуро посмотрел на свою руку, пальцы которой лежали на металле Черного Стула. Небольшое напоминание, что он должен Ярви, не могло сильно навредить. Снова пошло сердитое бормотание, усилилось, и нарастало, пока Утил не поднял руку, требуя тишины.

— Правда, что тебя на этот путь поставил Одем, — сказал он. — Его вина больше твоей, и ты уже принес ему кару. У тебя есть причины, по которым ты это сделал, и я думаю, что здесь было довольно смертей. Твоя не послужит правосудию.

Ярви, не поднимая головы, сглотнул от облегчения. Несмотря на трудности последних месяцев, ему нравилось быть живым. Ему это нравилось больше, чем когда-либо.

— Но должна быть расплата. — Казалось, в глазах Утила была печаль. — Мне жаль, правда, жаль. Но твоим приговором должно быть изгнание, поскольку тот, кто однажды сидел на Черном Стуле, всегда будет искать способы потребовать его обратно.

— Мне он не казался таким уж удобным. — Ярви поднялся на ступеньку на помост. Он знал, что должен сделать. Он знал это с тех пор, как умер Одем, и Ярви увидел над ним лицо Отца Мира. В изгнании была даже некая привлекательность. Не владеть ничем. Быть кем угодно. Но он достаточно скитался. Это был его дом, и он никуда не уйдет.

— Я никогда не желал Черный Стул. Никогда не ожидал его. — Ярви поднял левую руку и потряс ей так, чтобы палец покачался вперед-назад. — Никто не видел во мне короля, и прежде всего я сам. — В тишине он встал на колени. — Я предлагаю другое решение.

Утил прищурился, и Ярви помолился Отцу Миру, чтобы его дядя искал способ помиловать его.

— Тогда говори.

— Позвольте мне сделать то, что лучше для Гетланда. Позвольте мне навсегда отказаться от прав на ваш стул. Позвольте мне пройти испытание министра, что я и собирался сделать до смерти отца. Позвольте отказаться от всех титулов и владений, и пусть моей семьей будет Министерство. Мое место здесь, в Зале Богов. Не на Черном Стуле, но рядом с ним. Проявите свое величие через милосердие, мой король, и позвольте мне искупить свои ошибки верной службой вам и земле.

Утил, хмурясь, медленно откинулся назад, и тишина тянулась. Наконец король наклонился к своему министру.

— Что вы на это думаете, Мать Гандринг?

— Решение, от которого улыбнется Отец Мир, — проговорила она. — Я всегда верила, что из Ярви получится отличный министр. Я все еще в это верю. Он доказал, что он весьма хитроумный человек.

— В это я тоже верю. — Но Утил все еще медлил и размышлял, потирая острую челюсть.

Тогда мать отпустила руку Ярви и бросилась к Черному Стулу. Шлейф ее красного платья растекся по ступеням, когда она встала на колени у ног Утила.

— Великий король милосерден, — проговорила она. — Прошу, мой король. Позвольте моему единственному сыну остаться.

Утил пошевелился, открыл рот, но слов не прозвучало. Возможно, он и был бесстрашным перед Гром-гил-Гормом, но перед матерью Ярви трепетал.

— Когда-то мы были нареченными, — сказала она. Сейчас один глубокий вздох прозвучал бы в Зале Богов, как гром, но все затаили дыхание. — Вас считали мертвым… но боги вернули вас на законное место… — Она мягко положила свою руку на его руку, покрытую шрамами, которая лежала на ручке Черного Стула, и Утил посмотрел ей в лицо. — Больше всего я желаю, чтобы тот обет был исполнен.

Мать Гандринг придвинулась ближе и громко сказала:

— Верховный Король неоднократно предлагал Лаитлин брачный союз, он воспримет это весьма враждебно…

Утил не смотрел на нее. Его голос был грубым.

— Наши обеты старше предложения Верховного Короля на двадцать лет.

— Но только сегодня Праматерь Вексен прислала очередного орла…

— Праматерь Вексен сидит на Черном Стуле или я? — Утил, наконец, повернул свои яркие глаза к министру.

— Вы. — Мать Гандринг опустила свои глаза в пол. Мудрый министр убеждает, льстит, доказывает, советует, и мудрый министр повинуется.

— Тогда отправьте птицу обратно Праматери Вексен с приглашением на нашу свадьбу. — Утил повернул руку и взял руку матери Ярви своей загрубелой ладонью, принявшей форму плашки, которой он драил палубу. — Ты будешь носить ключ от моей сокровищницы, Лаитлин, и будешь решать вопросы, в которых, как ты уже доказала, ты весьма способна.

— Охотно, — сказала мать Ярви. — А мой сын?

Король Утил довольно долго смотрел на Ярви. Затем кивнул.

— Он займет место ученика Матери Гандринг. — В этот миг он выглядел одновременно сурово и милосердно.

Ярви выдохнул.

— Наконец у Гетланда есть король, которым будут гордиться, — сказал он. — Я буду каждый день благодарить Мать Море за то, что она вернула вас из глубин.

Он встал и последовал к дверям, куда ушел Гром-гил-Горм. Он улыбался в ответ на насмешки, колкости и бормотания. И, вместо того, чтобы по старой привычке прятать свою иссохшую руку в рукав, он гордо ей качал. После вульсгардских загонов для рабов, мучений хлыста Тригга, холода и голода бездорожных льдов, презрение дураков было нетрудно снести.

С небольшой помощью двух его матерей — несомненно, у каждой были на то свои причины — Ярви вышел из Зала Богов живым. Снова увечный изгой, связанный с Министерством. Где и было его место.

Он прошел полный круг. Но отправился он мальчиком, а вернулся мужчиной.

— Рад, что ты пришел, — сказал Ярви. — У меня стремительно кончаются друзья.

— Да я и сам не прочь, — сказал Ральф. — Ради тебя и Анкрана. Не могу сказать, что любил эту тощую сволочь, когда он был шкипером, но в конце я к нему потеплел. — Он ухмыльнулся, и большой струп над его глазом пошевелился. — К некоторым привязываешься быстро, но к тем, на кого нужно время, чтобы узнать их поближе, привязываешься сильнее всего. Можем мы посмотреть рабов?

Послышалось бормотание, ворчание и стук цепей — товары вставали на ноги для осмотра. В каждой паре глаз была своя смесь стыда, страха, надежды и отчаянья. И Ярви обнаружил, что мягко потирает шрамы на горле, там, где был его ошейник. Вонь окутала его воспоминаниями, о которых он бы предпочел забыть. Удивительно, как быстро он снова привык к свежему воздуху.

— Принц Ярви! — владелец спешил из тени позади. Большой мужчина с мягким бледным лицом, чем-то знакомый. Один из участников процессии, который пресмыкался перед Ярви, когда хоронили отца. Теперь у него будет шанс попресмыкаться снова.

— Я больше не принц, — сказал Ярви, — а в остальном, да. Ты Йоверфелл?

Работорговец надулся от гордости, что его знают.

— И в самом деле, это я, и весьма почтен вашим визитом! Могу я узнать, какие рабы вам…

— Имя Анкран что-то тебе говорит?

Торговец глянул на Ральфа, который угрюмо и твердо стоял, заткнув большие пальцы за портупею с серебряной пряжкой.

— Анкран?

— Позволь мне освежить твою память, как вонь твоего заведения освежила мою. Ты продал человека по имени Анкран, а потом вымогал у него деньги за то, что содержал его жену и ребенка.

Йоверфелл прочистил горло.

— Я не нарушал закона…

— И я не нарушу, когда потребую с тебя долги.

Лицо торговца обесцветилось.

— Я вам ничего не должен…

Ярви хихикнул.

— Мне? Нет. Но моя мать, Лаитлин, вскоре снова станет Золотой Королевой Гетланда и держателем ключа от сокровищницы… Как я понимаю, ты ей немного задолжал?

Кадык на шее торговца дернулся, когда он сглотнул.

— Я самый преданный слуга моей королевы…

— Ее раб, как я бы тебя назвал. Если ты продашь все, чем владеешь, это и близко не покроет то, что ты ей должен.

— Ладно, ее раб, почему бы и нет? — Йоверфелл горько фыркнул. — Раз уж вы заинтересовались моими делами, то это из-за процентов по ее займу я выжимал из Анкрана все, что возможно. Я не хотел этого делать…

— Но ты отбросил свои желания, — сказал Ярви. — Как благородно.

— Что вам нужно?

— Давай начнем с женщины и ее ребенка.

— Очень хорошо. — Опустив глаза к земле, торговец зашаркал в тень. Ярви посмотрел на Ральфа, старый воин приподнял брови, и рабы наблюдали за ними в молчании. Ярви показалось, что один улыбается.

Он не знал, чего ждал. Выдающуюся красоту, ошеломляющую грацию или что-то, что поразит его прямо в сердце. Но семья Анкрана выглядела обыденно. Как и все люди, для тех, кто их не знает. Мать была невысокой и хрупкой и вызывающе держала подбородок. У сына были рыжеватые волосы, как у отца, и он не поднимал глаз.

Йоверфелл подтолкнул их вперед, а потом нервно подергал одну руку другой.

— Здоровые и холеные, как и было обещано. Они ваши, в подарок, конечно, с моими наилучшими пожеланиями.

— Пожелания можешь оставить себе, — сказал Ярви. — Теперь ты здесь соберешься и перенесешь свое предприятие в Вульсгард.

— Вульсгард?

— Да. Там много работорговцев, и ты будешь совсем как дома.

— Но почему?

— Так ты сможешь следить за делами Гром-гил-Горма. Говорят, что дом врага надо знать лучше, чем свой.

Ральф одобрительно поворчал, немного выпятил грудь и пошевелил пальцами за портупеей.

— Будет так, — сказал Ярви, — или тебя продадут в твоей же лавке. — Какую цену за тебя дадут, как думаешь?

Йоверфелл прочистил горло.

— Я отдам распоряжения.

— Быстро, — сказал Ярви, вышел из этого вонючего места, встал на воздухе и закрыл глаза.

— Значит, вы… наш новый хозяин?

Жена Анкрана стояла возле него, засунув палец в ошейник.

— Нет. Меня зовут Ярви, это Ральф.

— Мы были друзьями твоего мужа, — сказал Ральф, взъерошив волосы мальчику, что тому было не слишком приятно.

— Где? — спросила она. — Где Анкран?

Ярви сглотнул, раздумывая, как выдать новости, подыскивая верные слова…

— Мертв, — просто сказал Ральф.

— Мне жаль, — добавил Ярви. — Он умер, спасая мою жизнь, что даже мне кажется невыгодной сделкой. Но вы свободны.

— Свободны? — пробормотала она.

— Да.

— Я не хочу быть свободной, я хочу быть в безопасности.

Ярви удивленно посмотрел на нее, а потом почувствовал, что его рот скривился в грустной улыбке.

— Думаю, мне пригодится служанка, если ты хочешь работать.

— Я всегда ей была, — сказала она.

Ярви остановился у лавки кузнеца и бросил монету на настил с инструментами корабельщика. Одну из первых монет нового образца — круглую и совершенную, с отчеканенным на одной стороне хмурым лицом его матери.

— Сними их ошейники, — сказал он.

Семья Анкрана не поблагодарила за освобождение, но звон молотка по зубилу был достаточной благодарностью для Ярви. Ральф наблюдал, поставив одну ногу на низкую стену и скрестив руки на колене.

— Я не знаток добродетели.

— А кто знаток?

— Но по мне это хорошее дело.

— Никому не говори, это разрушит мою репутацию. — Ярви заметил, что на него через площадь таращится старуха. Он улыбнулся в ответ, помахал рукой и смотрел, как она, бормоча, поспешно удирает прочь. — Похоже, я для этого города стал злодеем.

— Если жизнь меня чему и научила, так это тому, что никаких злодеев нет. Лишь люди, которые делают все, на что способны.

— То, на что был способен я, оказалось пагубным.

— Могло быть намного хуже. — Ральф скрутил язык и плюнул. — А ты молод. Попробуй еще раз. Может, получится лучше.

Ярви сощурился и посмотрел на старого воина.

— Когда ты стал мудрым?

— Я всегда был необычайно проницательным, но ты был ослеплен своим умом.

— Обычная беда королей. К счастью, я достаточно молод, чтобы научиться и смирению.

— Хорошо, что хоть кто-то из нас молод.

— А чем ты собираешься заняться в свои сумеречные годы? — спросил Ярви.

— Так получилось, что великий король Утил предложил мне место в своей охране.

— О, зловоние почестей! И ты согласился?

— Я сказал «нет».

— Правда?

— Почести — награда для дураков, а у меня есть ощущение, что Утил из тех господ, вокруг которых слуги всегда умирают.

— Все мудрее и мудрее, — сказал Ярви.

— До недавнего времени я думал, что моя жизнь кончена, но теперь, когда она снова началась, мне не очень-то хочется оборвать ее побыстрее. — Ярви посмотрел на него и увидел, что Ральф смотрит в ответ. — Подумал, может тебе понадобится напарник по веслу?

— Мне?

— Чего не смогут добиться вместе однорукий министр и бандит, чьи лучшие годы прошли лет пятнадцать назад?

С последним ударом ошейник раскрылся, и сын Анкрана встал, моргая и потирая шею. А его мать обняла его и поцеловала в волосы.

— Я не одинок, — пробормотал Ярви.

Ральф положил руку ему на плечо и крепко сжал.

— Пока я жив, это точно, напарник.

В тот вечер, когда Ярви вернулся, Мать Солнце ровно улыбалась, погружаясь за край мира.

Гетландцы считали этот день первым днем лета. Кошки грелись на горячих крышах Торлби, морские птицы лениво перекрикивались, легкий ветерок приносил соленый привкус на крутые дорожки и в открытые окна города.

И в двери покоев старого министра, когда Ярви, наконец, удалось открыть тяжелую щеколду увечной рукой.

— Странник вернулся, — сказала Мать Гандринг, откладывая книгу и поднимая клубы пыли.

— Мать Гандринг. — Ярви низко поклонился и продемонстрировал ей чашку.

— И ты принес мне чай. — Она закрыла глаза, понюхала пар, сделала глоток и проглотила. На ее морщинистом лице появилась улыбка, которую Ярви всегда был так горд видеть. — Без тебя все было не так.

— По крайней мере, вы больше не будете нуждаться в чае.

— Значит, ты прошел испытание?

— А вы когда-нибудь сомневались?

— Не я, брат Ярви, не я. И все-таки, ты носишь меч. — Она хмуро посмотрела на клинок Шадикширрам, висевший в ножнах у него на поясе. — Доброе слово отражает большинство ударов.

— Я ношу его для остальных. Он напоминает мне, откуда я пришел. Министр выступает за Отца Мира, но мудрый министр не чурается и Матери Войны.

— Ха! И то верно. — Мать Гандринг указала рукой на стул по другую сторону очага. Тот, на котором Ярви так часто сидел, восхищенно внимая рассказам старого министра, изучая языки, историю, растения и правильные способы разговаривать с королем. Мог ли он и в самом деле сидеть здесь в последний раз всего лишь несколько месяцев назад? Казалось, это было в другом мире. Во сне.

А теперь он проснулся.

— Я рада, что ты вернулся, — сказала Мать Гандринг, — и не только из-за твоего чая. Нам нужно многое сделать в Торлби.

— Не думаю, что люди меня здесь любят.

Мать Гандринг пожала плечами.

— Они уже забыли. У народа короткая память.

— Задача министра помнить.

— И советовать, исцелять, говорить правду и знать тайные пути, искать меньшее зло и выбирать большее благо, сглаживать путь для Отца Мира на всех языках, сочинять истории…

— Сочинить для вас историю?

— Что за историю, брат Ярви?

— Историю о крови и обмане, о деньгах и убийстве, о вероломстве и власти.

Мать Гандринг рассмеялась и снова глотнула из чашки.

— Только такие мне и нравятся. В ней есть эльфы? Драконы? Тролли?

Ярви покачал головой.

— Люди и сами могут сотворить все зло, что нам понадобится.

— И снова правда. Она о том, что ты услышал в Скекенхаусе?

— Частично. Я давно работал над этой историей. С тех пор, как умер мой отец. Но, думаю, теперь она готова от начала до конца.

— Зная твои таланты, это должна быть и в самом деле прекрасная история.

— Она потрясет вас, Мать Гандринг.

— Тогда начинай!

Ярви наклонился на стуле, глядя на огонь, потирая большим пальцем скрюченную ладонь. Он репетировал историю с тех пор, как прошел испытание, отказался от права по рождению и был принят в Министерство. С тех пор, как поцеловал щеку Праматери Вексен, посмотрел в ее глаза, увидел, что они еще ярче и алчнее, чем прежде, и узнал правду.

— Не знаю, с чего и начать.

— Подготовь ее. Начни с подоплеки.

— Хороший совет, — сказал Ярви. — Как и все ваши советы. Итак… Верховный Король уже давно не молод, и праматерь Министерства не моложе. Они ревниво относятся к своей власти, как это часто бывает с могущественными людьми. Они обращают взоры к северу от Скекенхауса и видят угрозу своему величию. Не от великого мужа, умело обращающегося с железом и сталью, а от великой женщины, которая умело обращается с золотом и серебром. От Золотой Королевы, у которой есть план чеканить монеты одного веса, так чтобы каждая сделка по всему Расшатанному морю совершалась с ее лицом.

Мать Гандринг откинулась назад, и морщины у нее на лбу углубились, когда она это обдумала.

— У этой истории есть запах правды.

— У всех хороших историй он есть. Вы меня этому научили. — Теперь, когда он начал, слова лились легко. — Верховный Король и его министр увидели, что торговцы покидают их причалы ради причалов северной королевы. Их доходы стали уменьшаться от месяца к месяцу, и их власть уменьшалась вместе с ними. Нужно было действовать. Но убивать женщину, которая достает золото из воздуха? Нет. Ее муж был слишком гордым и гневным, чтобы заключать с ним сделки. Значит, надо убить его, свалить ее с высокого насеста и забрать ее для себя, так, чтобы она могла доставать золото для них. Таков был их план.

— Убить короля? — пробормотала Мать Гандринг, твердо глядя на Ярви поверх ободка своей чашки.

Он пожал плечами.

— Эти истории часто так начинаются.

— Но короли осторожны, и их хорошо охраняют.

— А этого особенно. Им нужна была помощь того, кому он доверял. — Ярви наклонился вперед, огонь грел его лицо. — Так что они научили бронзового орла посланию. Король должен умереть. И послали его министру.

Мать Гандринг моргнула и очень медленно сглотнула очередную порцию чая.

— Тяжелое задание для министра. Убить человека, которому она поклялась служить.

— Но разве она не поклялась также служить Верховному Королю и своей праматери?

— Все мы поклялись, — прошептала Мать Гандринг. — И ты среди нас, брат Ярви.

— О, я вечно приношу клятвы: уже и не знаю, какую исполнять. У этого министра была та же проблема, но если король сидит между богами и людьми, то Верховный Король сидит между богами и королями, и в последнее время он уже видел себя еще выше. Она знала, что ему нельзя отказать. Так что она разработала план. Заменить короля его более сговорчивым братом. Убрать всех беспокойных наследников. Обвинить какого-нибудь старого врага с отдаленного севера, где даже мысли о цивилизованных людях появляются редко. Сказать, что от другого министра прилетел голубь с предложением мира и отправить торопливого короля в засаду…

— Возможно, это было меньшее зло, — сказала Мать Гандринг. — Вероятно, оставалось либо сделать это, либо Мать Война раскрыла бы свои кровавые крылья над всем Расшатанным морем.

— Меньшее зло и большее благо. — Ярви глубоко вздохнул, казалось, до боли в груди, и подумал о черных птицах, мигающих в клетке сестры Оуд. — Только министр, которую обвинили, никогда не пользуется голубями. Лишь воронами.

Мать Гандринг остановила чашку на полпути ко рту.

— Вороны?

— Часто мелкие упущения повергают наши планы в прах.

— О, досадная деталь. — Мать Гандринг скосила глаза на чашку и сделала большой глоток. Некоторое время они сидели в тишине, между ними лишь весело трещал огонь, и редко взлетали искры. — Я предполагала, что со временем ты это распутаешь, — сказала она. — Но не так быстро.

Ярви фыркнул.

— Не раньше, чем умру в Амвенде.

— Это было не мое решение, — сказала Мать Гандринг. Она, которая всегда была ему как мать. — Ты должен был пройти испытание, отказаться от права по рождению, а затем занять мое место, как и планировалось. Но Одем мне не доверял. Он стал действовать слишком рано. И я не могла остановить твою мать от того, чтобы усадить тебя на Черный Стул. — Она горько вздохнула. — И Праматерь Вексен, несомненно, была бы довольна таким результатом.

— Так что вы позволили мне заплыть в ловушку Одема.

— С величайшим сожалением. Я рассудила, что это меньшее зло. — Она поставила пустую чашку перед собой. — Как заканчивается эта история, брат Ярви?

— Она уже закончилась. С величайшим сожалением. — Он посмотрел поверх огня в ее глаза. — И уже Отец Ярви.

Старый министр нахмурилась, посмотрела на него, потом на пустую чашку, которую он ей принес.

— Корень черноязык?

— Я поклялся, Мать Гандринг, что отомщу убийцам моего отца. Я может быть лишь наполовину мужчина, но поклялся полной клятвой.

Языки пламени мерцали в очаге, и их оранжевые отражения танцевали на стеклянных колбах на полках.

— Твой отец и твой брат, — прохрипела Мать Гандринг. Одем и его люди. И так много кто еще. А теперь Последняя Дверь открылась для меня. И все… из-за монет.

Она моргнула, повалилась к огню, Ярви вскочил, мягко поймал ее левой рукой, правой подложил позади нее подушку и с огромной осторожностью опустил ее обратно на ее стул.

— Похоже, монеты могут быть смертельнее всего.

— Мне жаль, — прошептала Мать Гандринг. Ее дыхание участилось.

— Как и мне. По всему Гетланду вы не найдете более жалкого человека.

— Я так не думаю. — Она слабо улыбнулась. — Из тебя получится отличный министр, Отец Ярви.

— Я постараюсь, — сказал он.

Она не ответила.

Ярви неровно вздохнул, закрыл ей глаза, скрестил ее руки на подоле и, усталый и ослабевший, откинулся на свой стул. Он все еще сидел там, когда дверь с грохотом распахнулась. По ступеням, спотыкаясь, поднимался человек, и пучки трав перед ним качались, словно повешенные люди.

Один из младших воинов, недавно прошедший испытание. Даже моложе Ярви. Свет огня двигался на его безбородом лице, когда он, помешкав, прошел в арку.

— Король Утил ждет аудиенции со своим министром, — сказал он.

— В самом деле? — Ярви сжал пальцы здоровой руки на посохе Матери Гандринг. На его посохе. Эльфийский металл холодил кожу.

Он встал.

— Скажи королю, что я иду.