Джон Уэсли родом был из скромной семьи, жившей в той части Англии, о которой мало кто знает, потому что она находится вдали от Лондона и других крупных городов. Тот пожар в их доме был самым ярким впечатлением его детства. Жизнь в Эпуорзе протекала год за годом спокойно и размеренно, не считая петушиных боев, пожаров и жестоких боксерских поединков, которых дети из семьи Уэсли никогда не посещали. Семейный герб, изображавший крест и отличительный знак пилигримов — створки раковины, свидетельствовал о том, что предки семейства Уэсли несколько столетий назад были пилигримами, посетившими святую землю. Теперь же семья священника Уэсли, принадлежавшая и по линии отца и по линии матери к самым знатным фамилиям Англии, была такой бедной, что в ней едва хватало денег на еду и одежду для всех ее членов. Четырнадцать детей родилось в этой семье до Джона и четыре после него. Глава семейства писал книги и поэмы, стараясь заработать этим еще немного денег, но мало кто покупал его произведения. Почти всегда он был в долгах.

Бедняга снова и снова проделывал длительные путешествия в Лондон по узким грязным дорогам верхом на своей старой кобыле в надежде убедить книжных торговцев издать некоторые из его стихов. Но безуспешность каждой поездки читалась всякий раз членами семейства на его разочарованном, вытянутом лице, как только он въезжал во двор. Однажды он отсутствовал дома по еще худшей причине: в Линкольне за неспособность оплатить свои счета его посадили в тюрьму. Миссис Уэсли с детьми посетили его в этом темном, зловонном месте, наполненном до отказа заключенными, слушающими речи неунывающего проповедника. Маленький Джон был шокирован всем увиденным.

— Однажды я стану проповедовать, как папа. И я что-нибудь сделаю для бедных людей, находящихся в тюрьме,— сказал он своей маме.

Много времени прошло с тех пор, но Джон сдержал свое слово.

* * *

Поскольку глава семейства часто отсутствовал, а находясь дома, большую часть времени проводил в своем кабинете, миссис Уэсли была тем человеком, Кто действительно имел большое значение в жизни своих детей. Она была для них и матерью, и другом, и школьным учителем. Причем в семье была установлена строгая дисциплина.

В кухне, например, стояло два стола: маленький и низкий, на который ставили только тарелки и ложки, и большой стол, где были и ножи, и вилки, и тарелки, и оловянные кружки. Младшие дети садились за маленький стол, но даже там они должны были соблюдать правила поведения. Во время еды никто из них не должен был разговаривать, пока беседовали родители. Малыши были тише воды, ниже травы. Однажды одна из девочек, захотев добавки, звякнула ложкой по своей тарелке громче, чем полагалось. Джон посмотрел на нее с удивлением. Ее тарелка была пуста, и девочка снова громко провела ложкой по тарелке. К ней подошла служанка.

- Нет,- строго сказала миссис Уэсли, и девушка отошла, унося тарелку с мясом.

Детям позволяли брать у прислуги добавку только тогда, когда та сама предлагала ее им. Но никогда не позволялось звать прислугу или просить у нее что-то. Скрести ложкой по тарелке считалось “прошением”. Этой малышке еще придется выслушать об этом на своей “получасовке”.

“Получасовки” миссис Уэсли были частью их семейной жизни. Для Джона “получасовка” проводилась вечером по четвергам. Каждую неделю в этот день маленькому Джону следовало приходить в мамину комнату в строго определенное время, ни на минуту раньше или позже, и постучаться в дверь. После того, как она ответит, он должен был войти, почтительно поклониться ей и сесть на табурет перед ней. Ровно через полчаса он уходил. За время, что они проводили вместе, его мать говорила о последней неделе, прошедшей со времени их предыдущей “получасовки”. Мать строго отчитывала за ошибки и неудачи, допущенные за это время, и слегка хвалила его за хорошее. А Джон откровенно делился своими проблемами и мечтами. Они вместе обсуждали книги, которые он читал, библейские места, которые он изучал, и то, как помочь некоторым нуждавшимся людям. Джону всегда нравились эти “получасовки” по четвергам, и много лет спустя он написал своей матери, что желал бы иметь возможность приходить к ней как раньше, в тот же час, чтобы обсудить с ней свои, теперь уже большие проблемы, о которых тогда и не предполагал.

Может показаться, что детей в семье Уэсли держали в чрезмерной строгости. Там, конечно, был порядок, однако это была счастливая семья. Дети играли в сарае, во дворе и в голубятне. На миссис Уэсли приятно было посмотреть, и дети считали ее самым замечательным человеком во всей Англии. Дети научились быть рассудительными, прилично вести себя, помогать другим, служить Богу и бояться Его. В стране очень мало было таких добропорядочных, счастливых и мудрых семей. Своими положительными качествами дети в большей мере обязаны были своей матери.

Однажды, зимним январским утром 1714 года, маленькому Джону, которому только исполнилось 10 лет, пришлось покинуть этот счастливый дом и пуститься в путь, полный великих приключений. Он отправлялся в школу. Это была хорошая и знаменитая в то время школа. Теперь он не будет заниматься вместе с сестренками, среди которых он явно выделялся своими способностями (начиная с пятилетнего возраста, дети в семье Уэсли обучались матерью дома). Джону предстояло самому утвердиться в большом мире.

Снег медленно укрывал землю белым покрывалом. Когда Джон, тепло одетый, вышел из дому, отец уже сидел в седле. Мальчика усадили позади отца на ту же большую лошадь. Прижавшись к отцовской спине, он помахал на прощание матери и сестрам рукой, и они быстро выехали со двора. Путь лежал в Лондон. Проехав верхом по заснеженным, обледенелым, изрытым колеями дорогам четыре дня, Джон настолько окоченел, что ему едва удалось спуститься с лошади у двойных ворот Чартерхауза, где ему предстояло провести следующие шесть лет своей жизни. Сейчас, еще не став взрослым мальчиком знаменитой школы, юный Уэсли не сознавал, насколько был счастлив в Эпуорзе в отчем доме.

Начались будни. В церкви Джон, облаченный в черное платье, мантию из грубого сукна и темные штаны до колен, благоговейно занимал свое место, а все остальное время усердно занимался. Вместе с Джоном было еще сорок четыре, мальчика, которых не учили хорошим манерам в родительском доме. Они считали Джона слишком чопорным и правильным, но к нему относились не хуже, чем к любому другому ученику. В этой школе как правило всех младших учеников обижали старшие. Никто никогда не вмешивался в это. Старшие ребята отбирали мясо у всех мальчиков помладше. Те, в свою очередь, отбирали у самых маленьких не только мясо, но и хлеб. Джон даже не упоминал об этом в своих старательно написанных домой письмах, считая, что такое случалось с каждым и об этом не стоило писать родным.

На протяжении шести лет каждое утро, в солнечную погоду или в дождь, на школьном дворе можно было увидеть худенького мальчика с каштановыми волосами, бегающего вокруг площадки для игр. Он трижды оббегал эту площадку — это была ровно миля. Джон пообещал своему отцу делать это, чтобы быть в хорошей форме, и до конца своей жизни он не нарушил своего обещания. Кроме того, Джон считал, что это было полезно ему, хотя и повышало аппетит. Никто в школе, кроме него, не занимался бегом, но Джон не боялся отличаться от других, когда был уверен в своей правоте. Впрочем, это было единственное, что выделяло его среди других мальчиков. Он никогда не был последним учеником в классе, но и первым бывал нечасто. У мальчика было мало близких друзей, и он еще точно не знал, чем будет заниматься после окончания школы.

В тот день, когда он закончил свою учебу в Чартерхаузе, Джон спокойно попрощался со своими преподавателями и школьными товарищами, которые провожали его со словами:

— Возможно, мы еще когда-нибудь встретимся.

Теперь Джон собирался продолжить свою учебу в Оксфордском университете.

Никто и представить не мог, что еще до окончания 18-го века имя Джона Уэсли станет известным каждому в Англии и что написание истории Англии того времени будет невозможным без упоминания о том, что сделал этот замечательный человек.

2

Очень скоро Джон понял, почему Оксфорд считали одним из худших университетских городов в Европе. Его улицы были узкими и грязными, стены были оклеены театральными афишами, объявлениями о различных балах и вечеринках и просто частными объявлениями жителей города, а в переулках толпились девицы, фамильярно выкрикивавшие:

- Купите кролика! Продается кролик!

- Нежные огурчики, вполне созревшие!

- Купите мои четыре связки твердого лука!

То же самое Джон обнаружил бы и в любом другом древнем городе Англии. Попав в студенческую среду, он понял, что незнакомец в карете был прав. Большинство людей в университете имело много денег, гораздо больше, чем он, и они тратились на развлечения. Жители Оксфорда одевались модно, много пили и много играли в азартные игры, иногда даже ночи напролет. Больше всего Джона поражало то, что студенты пили, играли и танцевали вместе с преподавателями, которые должны были учить их. В результате экзамены превращались в нечто лицемерное, циничное и лживое — в фарс, одним словом, и, как говорили все студенты, вернейший способ сдать их в конце обучения заключался в следующем: накануне экзамена следовало повести экзаменующего преподавателя поужинать и вручить ему бутылку вина.

Джон был в ужасе. Когда он решил, что будет усердно трудиться, большинство студентов посмеялось над ним, и в конце концов юноша остался один. У него было слишком мало денег на развлечения, и он по-прежнему продолжал носить простую одежду, к удивлению беззаботных молодых людей, одетых в шелка и атласы. Серьезный, честный, старательный, он регулярно посещал церковь.

В возрасте 21 года юноша написал письмо родителям, очень удивившее их. Они часто интересовались, что он собирается делать после окончания университета, но Джон ничего не говорил им о своих планах. Отец-священник дважды или трижды прочел это письмо сам, прежде чем передал его жене.

— Кажется, наш Джон наконец выбрал для себя будущее,— тихо сказал он.— Он пишет, что хочет стать священником англиканской церкви.

— Как ты! - Сюзанна Уэсли взяла письмо и быстро прочла его,— Надеюсь, он сделал правильный выбор,— сказала она,— Но он еще слишком молод для посвящения в сан: ему только 21 год.

— Он — хороший парень,— добавил священник,— честный и рассудительный. Он усердно трудится и любит Бога.

Сюзанна Уэсли вздохнула.

— Да, Самуил, все это верно, но я беспокоюсь о том, какие еще качества ему понадобятся, кроме этого?

Прежде чем написать письмо родителям, Джон долго размышлял о новой жизни, открывавшейся перед ним, и беседовал о ней со своими друзьями. Один из них спросил, где бы ему хотелось иметь церковь: в городе или в деревне?

— Я еще не задумывался над этой стороной дела по-настоящему,- ответил Джон.— Если мне вообще доведется иметь где-нибудь приход, мне бы хотелось, чтобы он находился где-то в деревенском тихом местечке, где я смог бы размышлять и читать, а может быть, и писать что-то,— Он взглянул из окна на университетскую площадку для игр,- Но кем бы мне действительно хотелось стать — так это преподавателем здесь, в Оксфорде, и провести здесь остаток моей жизни, учась и обучая.

Читая Библию и регулярно молясь, Джон становился серьезнее и серьезнее. Ему даже не хватало времени, чтобы вместе с друзьями прогуляться или покататься верхом по очаровательным местам Котсволда.

* * *

Примерно в это время из Лондона, а точнее из Вестминстерской школы, в Оксфорд приехал Чарльз, брат Джона, который был на четыре года его моложе. Они любили друг друга, поскольку остальными детьми в семье, кроме одного брата, намного старше их, были девочки. Как только Чарльз прибыл в Оксфорд, он сразу отправился на квартиру к брату. Ворвавшись к нему в комнату и находясь в состоянии восторга от мысли, что он наконец-то в Оксфорде, Чарльз то хватал бумаги со стола Джона, то бросался через всю комнату посмотреть его книги, то подбегал к окну, чтобы выглянуть из него.

— Не сердись, что я мешаю тебе, Джон,— воскликнул он.— Я так взволнован, что не могу стоять спокойно. Наконец-то я в Оксфорде!

Затем он взглянул на брата и увидел, что его красивое лицо стало серьезным.

— Джон! У тебя такой торжественный вид! Что с тобой?

— Будь осторожен, Чарльз,— ответил Джон,— Здесь множество искушений для такого простого молодого человека, как ты.

Он поправил бумаги на своем столе.

— И, пожалуйста, не разбрасывай моих бумаг всякий раз, как входишь в мою комнату.

Чарльз засмеялся.

— Ну и зануда же ты стал, Джон. Если так происходит с каждым, кто становится священником, то я надеюсь, что никогда не стану одним из них. У тебя такой вид, будто ты забыл, как веселиться.

Он взял Джона под руку и подвел его к двери.

— Пойдем, покажешь мне город.

Джон направился с ним к двери, но его лицо все еще было серьезным.

— Что случилось? Ты что-то потерял?

— Нет, Чарльз,— Джон остановился на мгновение.— Я ищу то, чего не могу найти!

Искание истины — вот что занимало ум брата, как выяснил позже Чарльз. Джон надеялся, что, став священником, он обретет счастье и удовлетворенность. Но, вместо этого, он был подавлен и обеспокоен. Проповедование о Боге должно было принести ему радость, но, вопреки ожиданию, оно стало тяжким трудом для Джона, и он спрашивал себя, сможет ли сказанное им когда-либо кому-то помочь. У него было ощущение, что Бог где-то далеко, вместо того чтобы быть рядом. Чарльз сказал ему, что это, вероятно, из-за того, что университет был не лучшим местом для обучения такой профессии. Конечно же, для священника больше подходил приход с собственной церковью, чем кабинет. Когда священник Уэсли, теперь уже старик, написал Джону и попросил помочь ему в своем Эпуорзском приходе, сын сразу же согласился, надеясь обрести счастье в общении с простыми деревенскими людьми Линкольншира.

Вскоре Джон обнаружил, что ошибся. За два года, проведенных в Руте, недалеко от Эпуорза, ни один день не принес ему удовлетворения. Люди там были невежественными, неопрятными и не любили церкви. Дом священника был сырым, одиноким; там было шумно от свиней, кур и овец, ходивших под его окнами. Джон почувствовал облегчение, когда решил оставить все это и вернуться к своей преподавательской работе в Оксфорд. За время его отсутствия в университете произошли странные изменения, и его брат Чарльз был к этому причастен.

* * *

Чарльз пригласил Джона в свои комнаты вскоре после его возвращения в Оксфорд.

- Я хочу, чтобы ты встретился с моими друзьями,— сказал он.

Как и прежде, Чарльз весел и красив, но Джону показалось, что он стал намного серьезней, чем пару лет назад. Пройдя через площадку для игр, он постучал в дверь брата. Она распахнулась почти сразу же. В комнате дюжина молодых людей сидела вокруг стола, на котором лежала раскрытая Библия, Джон сразу это заметил. При виде его они дружно вскочили на ноги. Оказывается, их регулярные встречи были посвящены изучению Священного Писания.

— Боюсь, что другие люди из университета считают нас сумасшедшими,— сказал ему Чарльз,— потому что мы серьезно относимся к своим религиозным убеждениям.

— Нам дали прозвище,— добавил другой юноша.— Нас называют “святым клубом”.

Молодой человек приятного вида улыбнулся. Он сразу же понравился Джону.

— Это не единственное прозвище, которое они нам дали,— сказал он.— Из-за того, что мы ведем упорядоченный образ жизни, аккуратно посещаем церковь и не теряем зря времени, они называют нас “методистами”.

— Джон, ты присоединишься к нам, правда? -в голосе Чарльза чувствовалось нетерпение.— Нам нужен такой человек, как ты, чтобы помочь. Возможно, и нам также удастся помочь тебе.

Вскоре Джон стал руководить этой группой искренних молодых студентов. Но, кроме изучения Библии и молитв, им следовало еще что-то делать. Джон сказал им об этом.

— Проходя по улицам, вы видели нищих детей? — спросил он.

— Их невозможно не видеть, их полно в городе.

— Я смогу откладывать немного денег каждую неделю,— продолжал Джон.— Если кто-нибудь из вас последует моему примеру, мы сможем снять комнату и устроить там для них школу.

— Но нищие дети не захотят ходить в школу. Они будут стыдиться посещать ее, не имея чистой одежды,- возразил Чарльз.

— Это одна из сторон дела, на которое нам понадобятся деньги,- ответил Джон, - Нам нужно будет купить или взять в долг одежду для них.

Школа была открыта, и студенты и преподаватели университета стали по-новому, с уважением, относиться к методистам. Они еще больше были удивлены тем, что увидели однажды ранним утром. В течение нескольких дней город гудел от разговоров о предстоявшей казни через повешение, которая должна была состояться открыто. Толпы людей устремились на улицы, чтобы увидеть, как телега с приговоренным будет проезжать мимо, и сотни людей собрались на том месте, где должно было состояться повешение на виду всех присутствовавших. Медленно, по мере того как телега проезжала, насмешки стихали. В телеге люди увидели, кроме убийцы, двоих молодых людей, сопровождавших его и стоявших рядом с ним. Один из них был студентом, а другой — преподавателем.

— Кто они? — вновь и вновь раздавался вопрос.

Один из собравшихся знал ответ, и он передавался по улицам.

— Это Джон Уэсли из колледжа Линкольна и его брат. Они в течение нескольких месяцев посещали тюрьмы: проповедовали должникам и ворам, а также приносили им еду.

Проезжавшая мимо телега везла убийцу на казнь, а братья Уэсли стояли рядом с ним. Это была часть работы, которую, по их мнению, им следовало вести. Хотя она была и неприятной для них, они выполняли ее, как любой другой Божий труд, такой как молитва или проповедь.

Джон руководил всеми видами деятельности “святого клуба”. Но он вынужден был признать, что он все еще не был счастлив. Все его добрые дела и дружба с уважавшими его молодыми людьми не решили его проблем. Бог был так же далеко от него, как и прежде. Уэсли старался быть как можно лучше, но все же ему не хватало чего-то еще. В тот момент Джону казалось, что у него абсолютно все было не так.

А тут пришло из Эпуорза письмо, в котором сообщалось, что старый священник Уэсли при смерти. Он умер в окружении семьи там, где провел большую часть своей жизни. Сюзанна Уэсли отправилась жить к одной из своих дочерей, Эмилии, в расположенное поблизости местечко Гейнзборо. Джон отказался принять приход своего отца, хотя и не имел представления о том, чем ему хотелось бы заняться. Чарльз уехал из Оксфорда, и когда Джон вернулся в университет, то обнаружил, что большинство членов “святого клуба” тоже разъехалось.

Именно тогда его познакомили с генералом Оглетхорпом.

3

Поразительно то, что генерал Оглетхорп думал о Джоне Уэсли в то же самое время, и именно он, а не Джон, устроил их встречу. В лондонской тюрьме было полно людей, залезших в долги и не имевших возможности оплатить свои счета. Большинство из них и не надеялось когда-либо выйти из тюрьмы. Оглетхорп убедил Британское правительство основать для таких людей особое поселение в Америке и назвать его Джорджия. Он усердно трудился, чтобы очистить лондонские тюрьмы Флит, Маршалси и Кингс Бенч. Но он знал, что, даже если должников освободят, для них не найдется работы в Англии. За океаном же, в Америке, если парламент согласится отправить их туда, они смогут начать новую жизнь. В конце концов парламент одобрил проект; при этом и другим людям позволили переселиться вместе с должниками. Этот проект также предоставлял возможность устроиться нескольким немецким беженцам, так называемым “моравским братьям”, покинувшим свою страну. Как только этот проект начал претворяться в жизнь, генерал Оглетхорп стал думать о том, какой человек ему понадобится для успешного осуществления его планов. Генералу, конечно же, нужен был священник. Он вспомнил о Джоне Уэсли, который проявлял большой интерес к должникам и к другим заключенным в Оксфорде и так много сделал для них.

Во время их первой встречи генерал посмотрел на серьезного молодого священника. Он почувствовал, что это был искренне верующий человек, который много мог бы сделать для новой колонии.

— Мистер Уэсли,— тихо сказал он,— я хочу, чтобы вы отправились в Джорджию в качестве капеллана для колонистов. Вы поедете с нами? Мы отплываем в октябре на корабле, где будут должники, немцы и семьи, желающие начать новую жизнь. Возможно, вы тот самый человек, который нам нужен!

Джон выпрямился. Генерал, как и он сам, не тратил лишних слов и быстро переходил к делу.

— А что же Чарльз, мой брат?

— Думаю, я смогу взять его своим секретарем.

Джону показалось, будто бы мир перевернулся. Ему предоставлялась возможность трудиться в Америке в качестве миссионера в среде индейцев и новых поселенцев, и, возможно, там ему удастся обрести счастье, которого он никогда не находил в своей работе в Англии. Он почти сразу же согласился на предложение генерала Оглетхорпа. Вместе с Чарльзом и двумя другими служителями, являвшимися членами “святого клуба”, в октябре 1735 года Джон отплыл из Грейвсенда. Это было начало их большого путешествия.

Джон и Уайтфилд беседовали и молились до поздней ночи. Джон настаивал, что приехал не для того, чтобы взять на себя работу Джорджа, а просто для того, чтобы выяснить для себя, является ли она правильной. На следующий день они встали на рассвете, и для Джона началось одно из самых насыщенных воскресений в его жизни.

Апрельское солнце пробивалось сквозь облака, когда Джон следовал за Уайтфилдом на площадку для игр в местечке Питей, где уже собралось множество людей. Джон стоял рядом со своим другом и наблюдал за лицами слушавших его людей. Его поразило, что это были такие же люди, каких он видел из окна своих комнат в Лондоне; это были те люди, которым он хотел проповедовать: простые, бедные рабочие люди, которых никогда не встретишь в церкви. Неужели Бог таким образом показывал ему Свой путь?

Покинув игровую площадку, Джон и Уайтфилд отправились в Ханхем Маунт, что в Кингсвуде. Некогда это был очаровательный королевский парк; теперь же эта обширная территория, находящаяся в предместьях Бристоля, была завалена кучами шлака, огромными грудами земли и мусора. Грязно и уныло. Там и тут посреди всего этого запустения видны были грязные сооружения квадратной формы, построенные из кирпича. Это были дома, в которых жили жалкие, несчастные люди со своими тощими и полураздетыми детьми. Как только обитатели этих мест увидели Уайтфилда, все они бросились к нему. На их угрюмых лицах появились улыбки; дети толкали друг друга, чтобы пробраться поближе к проповеднику и подержать его за руку. Еще больше желающих послушать собралось неподалеку от Роуз Грин, где Джордж Уайтфилд проповедовал уже третий раз за тот день. Везде Джордж говорил людям одно и то же: он должен покинуть Бристоль, так как Бог снова призывает его проповедовать в Америке. Когда люди спрашивали, что будет с ними во время его отсутствия, Джордж всегда давал им одинаковый ответ:

— Бог, отсылающий меня отсюда, пошлет кого-то другого на мое место!

Каждый раз, когда он говорил это, Джон отводил от него свой взгляд, пытаясь всем своим видом показать, что он не понимает смысла фразы, сказанной его другом. Вечером друзья пешком возвращались в город вдоль реки, поблескивавшей серебром на весеннем солнышке. Река протекала через центр города, где в тот вечер встали на якорь парусные суда. Джон согласился пойти проповедовать небольшой группе людей, собиравшейся на Николас Стрит. Джордж Уайтфилд проповедовал неподалеку, в одном из домов на Балдуин Стрит. Джона собралось послушать очень мало людей, а дом, где должен был проповедовать Уайтфилд, был настолько заполнен людьми, что Джону даже не удалось подняться по лестнице в комнату, в которой проходило служение. Поэтому ему пришлось взобраться на крышу соседнего дома, проползти по скользкой черепице и через окно пробраться в комнату, где его ожидали друзья. Однако конец — делу венец.

Когда служение подошло к концу, Джордж Уайтфилд огляделся вокруг и сказал:

- Мой хороший друг, преподобный Джон Уэсли, вчера приехал из Лондона. Сегодня он был со мной в Кингсвуде. Завтра утром Уэсли будет проповедовать на кирпичном заводе на окраине полей Сент-Филиппа.

Вернувшись домой, Джордж рассказал Джону о своем обещании людям и вскоре уехал. Сначала Джон рассердился и не согласился помочь своему другу, но в конце концов он решил прочесть утром проповедь так, как это делал Уайтфилд, но один раз, не больше. Он вспомнил о том, как ему не хотелось идти на собрание на улице Альдерсгейт, и как Бог открылся ему там. Возможно, чем меньше Джону хотелось проповедовать на улице, тем в большей мере Бог собирался использовать этот случай для того, чтобы убедить священника в правильности его решения. Итак, Джон отправился на кирпичный завод.

К его удивлению, там собралось больше людей, чем в предыдущий день в Питее на проповедь Уайтфилда. Оглянувшись по сторонам, Джон увидел вокруг нетерпеливые, любопытные лица. Не было ни гимнов, ни молитв. Джон мог только обратиться к людям с проповедью, как это делал Джордж. Он взобрался на небольшой холмик и тихо помолился. Воцарилась глубокая тишина.

- Я пришел к вам во имя Иисуса. Он также проповедовал людям на полях под открытым небом. Прежде всего Христос говорил им, зачем Он пришел: “Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим”.

Три тысячи людей вслушивались в его чистый, хорошо поставленный голос. Многие расплакались, когда Джон стал говорить о Божьей любви к ним. Другие же вышли из толпы и стали поодаль от нее или сели на глиняные насыпи.

— Мистер Уайтфилд был прав,— говорили друг другу верующие, когда проповедь закончилась. - Бог забрал его и послал на его место еще более великого человека.

Закончив проповедь, Джон тоже понял, что поступил правильно. Бог воспользовался закрытыми для Джона кафедрами Лондона и Бристоля для того, чтобы послать через него весть об Иисусе на поля, в деревни и села, в городские скверы и парки Лондона. Сердцем своим Джон понял, что он никогда не сможет оставить дело, начатое им на кирпичных заводах.

Несколько раз недоброжелатели Джона чуть не убили его. Так было и в Фалмауте, когда он отправился туда, чтобы посетить одну больную методистку. Стоило Джону войти в ее дом, как толпа стала колотить в дверь.

- Уходите через черный ход,— приказал он больной женщине и ее дочери. Когда они возразили ему и стали настаивать, чтобы бежал он, Джон подтолкнул их к двери.- Кто-то должен остаться и отстоять дом. Если они ворвутся сюда, увидят вас и обнаружат, что меня нет, они, вероятно, расправятся с вами,— сказал Джон.

Едва они успели убежать, в передней части дома раздался сильный треск. Входная дверь была высажена, и на лестнице послышались шаги.

— Что же нам теперь делать, сэр?

Обернувшись, Джон с удивлением обнаружил, что в доме осталась девочка-прислуга. Он уверенно улыбнулся и сказал:

— Молиться, дитя мое.

— А не лучше было бы вам убежать? — со слезами спросила она.

Джон прислушался к шуму в коридоре.

— Сквозь эту толпу? — усмехнулся он.— Думаю, это будет не так просто. Нет, нужно молиться, чтобы Бог утихомирил их.

Девочка отметила, что молитва Джона была очень личной и, совершая ее, он даже не опускался на колени. После молитвы Уэсли деловито снял со стены большое зеркало, чтобы его не разбили.

По вымощенной булыжником мостовой из порта бежало полдюжины моряков, покинув свое судно, бросившее там якорь. Они не знали, что здесь происходило, но им показалось, что это что-то захватывающее.

— Что случилось? Кто там? Убийца? Ломайте дверь! — голоса моряков выделялись на фоне общего шума. Дверь с треском поддалась, и Джон оказался перед собравшейся в коридоре толпой.

— Что вам угодно? - спросил он,— Я вам сделал что-то плохое? Или, может быть, вам? — он взглянул на одного из толпы, но тот отрицательно покачал головой,— А, может, вам? — он вышел вперед, и люди расступились перед ним. На улице он увидел остальных людей.

— Вы позволите мне сказать вам что-то? -спросил он.

— Пусть говорит! - закричали матросы, стоявшие в дверях. Они были покорены храбростью этого тихого, скромного человека.— Давайте послушаем, что он скажет!

Поскольку табурета не нашлось и стать было не на что, Джон, окруженный толпой, заговорил стоя на земле. То с одной, то с другой стороны начиналась какая-то возня, и Джон заметил в толпе три-четыре хорошо одетых джентльмена, проталкивавшихся к нему. Вероятно, это были члены магистрата и священник. Похоже, что Джона собирались арестовать, но он продолжал свою проповедь. Люди настолько притихли, что его голос доносился до самого края толпы. Наконец, помолившись, он закончил.

— Куда вы желаете пойти, сэр? — к великому удивлению Джона, спросил один из джентльменов.— Никто не тронет вас, пока мы здесь.

В сопровождении притихшей толпы, следовавшей буквально по пятам, они направились к тому дому, где Джон собирался остановиться.

Ему хотелось сесть на лошадь и уехать, но его друзья все еще опасались толпы. Они провели его через дом и задний двор к берегу реки. Был сильный прилив, и уровень воды поднялся до гавани Фалмаут. Джон сел в небольшую лодку. Несколько его друзей вернулось назад, чтобы поймать его лошадь, в то время как остальные направились с ним в лодке в Пенрин. Работая веслами, они старались делать это как можно тише. Прежде, чем толпа поняла, что ее перехитрили, они уже гребли против усиливавшегося течения. Стемнело, и на небе ярким полумесяцем засветилась луна. Однако и при таком свете можно было увидеть, что толпа бросилась бежать в Пенрин через поля, вдоль берега реки, стараясь добраться туда раньше Джона. Прибежав в Пенрин, люди столпились на ступенях пристани, желая бросить Уэсли в воду, когда он выйдет из лодки.

Минутное замешательство могло стоить Джону жизни. Он спокойно вышел из покачивавшейся лодки и поднялся по скользким ступенькам. Толпа расступилась перед ним. Он прошел сквозь собравшихся людей, будто не замечая их. Наверху, у ступеней пристани, стоял зачинщик, держа руки на поясе, а его непослушные волосы развевались на ветру. Он свирепо взглянул на Джона, когда тот приблизился к нему. Как раз за ним стояла лошадь проповедника. Джон на мгновение остановил на нем свой взгляд.

— Спокойной ночи, приятель,— сказал он ему спокойно.

Через минуту преследуемый был уже в седле, а хулиган все еще неподвижно смотрел на него, не смея пошевелиться. Только когда раздался топот копыт по дороге, ведущей в Труро и Редрут, толпа осознала, что в конце концов их жертва ускользнула.

Подобная отвага, как результат глубокой веры Джона в то, что он является Божьим посланником для Англии, вскоре стала производить впечатление на толпу. И проповеди Уэсли не оставляли равнодушными почти никого из слышавших их. Его произведения также становились известны тысячам никогда не видевших его людей. В городах и в селах, в домишках и в знатных особняках его имя стали произносить с небывалым уважением. Так завершился для методизма период преследования. Снова наступило благодатное время.

В 18-м веке дороги очень отличались от современных. Иногда между Кенсингтоном и Вестминстером (сейчас это две части Лондона) невозможно было ни пройти, ни проехать из-за глубокого моря грязи. На многих главных улицах экипажи, проезжая, оставляли колеи в два и более футов глубиной. Огромные камни часто преграждали путь. Зимой метели заносили тропинки, пролегавшие через заболоченные местности и пустыри, по которым Джону часто приходилось проезжать верхом. Но ни непогода, ни грабители не могли удержать Джона от путешествий. В седле он чувствовал себя дома в большей степени, чем в своих апартаментах на литейном заводе, в Кингсвуде или в своей новой квартире в Бристоле. Каждое утро на рассвете Джон отправлялся в путь; через несколько миль он останавливался для проповеди на одном из деревенских пустырей; затем он ехал дальше и в полдень снова останавливался, чтобы снова прочесть проповедь. Чаще всего Уэсли проповедовал еще и после обеда, вплоть до наступления темноты. За день он обычно проезжал около 30—40 миль, а в конце дня, прежде чем заняться своими делами, сам отводил лошадь в конюшню, а затем после ужина читал проповедь небольшому обществу методистов, которое обычно собиралось каждую неделю в небольшой комнате.

* * *

Однажды дорога известного проповедника проходила по безлюдным местам. Вдруг в кустах послышался шорох, но Джон не обратил на него внимания, предположив, что это какое-то животное, может, лисица или барсук. Отпустив поводья, он позволил лошади самой выбирать себе путь по усеянной камнями тропинке, а сам не отрывал глаз от книги, которую прислонил к передней части своего седла. (Джон никогда не терял времени зря. Куда бы он ни направлялся, он всегда читал по дороге, как в наше время мы делаем это в автобусе или поезде.) Затем, однако, шорох стал громче, и его лошадь, испугавшись, задергала головой.

Джон спрятал книгу в карман и поднял глаза. В этот момент из-за кустов на дорогу выехал всадник на высокой гнедой кобыле. Облачен он был в длинное коричневое пальто для верховой езды, голову его покрывала треугольная шляпа. Черная шелковая маска, скрывавшая глаза и нос, делала его лицо неузнаваемым. И без пистолета в его руке было понятно: это грабитель.

- Ваши денежки, пастор! — дуло пистолета смотрело прямо на Джона,- Учтите, никаких фокусов! Вам от меня не уйти!

Уэсли на минуту задумался. Этого неприятеля, в отличие от негодовавших толп, ему не удастся удивить и отпугнуть, продемонстрировав свою храбрость.

- Скорее! Можете не сомневаться: никто вам не поможет, поблизости никого нет. Я убедился в этом с вершины холма.— Грабитель подъехал на своей лошади еще на пару шагов.— Ваш кошелек. Бросайте его мне.

Озадаченный проповедник достал из кармана свой старый кошелек и бросил его грабителю. Кошелек был тощим, и грабитель рассмеялся, заглянув вовнутрь.

- Здесь, безусловно, маловато. Где вы держите остальные деньжата, а?

- Это все, что у меня есть. Меня зовут Джон Уэсли, и если вы хоть что-то слышали обо мне, то вам должно быть известно, что у меня нет времени зарабатывать или тратить большие суммы денег.

- А, Уэсли? Значит, я остановил человека, которого слушает вся Англия. Не надейтесь, что это поможет вам получить обратно ваш кошелек. Я смогу потратить ваши деньги, если вы этого не можете! - сказав это, грабитель развернул свою лошадь.

- Однажды,— прозвучал вслед ясный голос Джона,— может прийти такое время, когда вы пожалеете о своем образе жизни. Вспомните тогда: Иисус Христос прощает грехи!

А в ответ только топот удаляющихся копыт. Грабитель отправился на поиски более богатой жертвы.

* * *

Через некоторое время неутомимый проповедник лицом к лицу столкнулся с новой опасностью: он чуть было не утонул. На этот раз его путь лежал в Гримсби. Прибыв в Трент, Джон обнаружил, что река вышла из берегов. Паромщики в изумлении уставились на него, когда он начал просить их переправить его на другую сторону.

— Мы еще не сошли с ума, чтобы делать это в столь скверную погоду! — ответили они.

— Но я должен проповедовать в Гримсби, - настаивал Джон.— Люди будут ждать меня.

Угрюмые паромщики усмехнулись:

— Пусть подождут. И вообще, какая польза от проповедей? Если вы думаете, что мы собираемся рисковать головами, чтобы переправить проповедника на другую сторону в такое наводнение только потому, что он хочет проповедовать в Гримсби, то вы ошибаетесь!

Но ошибались эти люди. Уговоры Джона и других пассажиров, которым нужно было переправиться, заставили в конце концов паромщиков согласиться. Шесть мужчин, две женщины и три лошади взошли на паром, и он отчалил от берега. Гребцы налегли на весла. Течение подхватило плоскодонное судно и закружило его. Женщины пронзительно закричали; Джон попытался приблизиться к ним, но обнаружил, что не может пошевелиться. Паром качало из стороны в сторону, и каждый раз, накренившись против течения, он зачерпывал воду. Перепуганные лошади выпрыгнули и стали вплавь добираться до берега. Они выбрались на сушу намного дальше того места, где обычно причаливал паром. А он, качнувшись последний раз и чуть не перевернувшись при этом, наконец причалил к противоположному берегу. Трех женщин пришлось вынести на руках, а пять мужчин вышли на сушу самостоятельно.

— А где же проповедник? — спросили они.— Эй, вставайте! Это же вам надо было добраться сюда. В чем дело? Вы что, потеряли сознание?

Люди подошли к борту и заглянули внутрь: Джон лежал на дне, а железный лом, запутавшись в его шнурках, придавил его и не давал ему возможности подняться.

— Это милость Божья, что мы благополучно достигли берега; если бы не это, я обязательно пошел бы ко дну,— спокойно сказал Джон, выбравшись наконец-то на берег. - Но, друзья мои, люди, собравшиеся в Гримсби, не будут разочарованы сегодняшней проповедью.

Он прошелся по берегу, подзывая свою испуганную мокрую лошадь.

* * *

Кроме плохой погоды, грабителей и наводнений, были и другие трудности, усложнявшие путь храброго проповедника. Одна из них заключалась в том, что у него не было настоящего собственного дома. В Бристоле, на литейном заводе, у него было несколько комнат и библиотека. Такие же временные жилища были в Лондоне и в городе Ньюкастле. Но во время пребывания в других местах, где Уэсли не имел собственного пристанища, ему приходилось в этом вопросе зависеть от расположения его друзей. Там, где он уже был раньше и где его хорошо знали, найти для него временное жилище не составляло проблемы. Однако иногда, когда Джону приходилось проезжать по незнакомой местности, прием, оказанный ему, нельзя было назвать радушным. В Корнуолле его поначалу вообще отказались принять.

Джон с трудом пробирался по корнуолльским дорогам. За ним следовал верхом йоркширский проповедник Джон Нельсон. Им сказали, что это были самые худшие дороги в Англии. На самом же деле в северной и в западной части страны вообще не было никаких дорог, и на заболоченных местах очень редко попадались указатели, по которым можно было хоть как-то ориентироваться.

- Уже три дня мы не спали в нормальной постели, сэр,- сказал Нельсон, когда они остановились, уставшие и голодные, чтобы осмотреться вокруг. Их лошади, тоже уже изнуренные, склонили свои головы.

- Похоже, у нас нет на это никакой надежды, брат Нельсон,- сказал Джон, указав вперед. Справа вдалеке они увидели океан, простиравшийся до самого горизонта. Перед ними лежала безлюдная заболоченная местность.— Не видно ли где-нибудь дома?

Нельсон приложил руку к глазам.

- Нигде не видно даже дыма,- он указал на солнце, почти касавшееся океана.

- Скоро совсем стемнеет. Нам ни за что не найти дороги в темноте.

- Тогда вряд ли нам удастся сегодня добраться до какой-то гостиницы, брат Нельсон.

- Даже если бы мы и добрались до гостиницы, мы мало что нашли бы там. В гостинице никогда нет еды для путешественников. Я думаю, большинство людей умнее нас: они никогда не забредают в Корнуолл. Что же нам теперь делать?

Джон спустился со своей лошади:

— Прежде всего, брат, мы поедим.

Он направился к каким-то кустам, росшим в нескольких ярдах от дороги.

— Поедим? — удивился Нельсон, спустившись со своей лошади,- Что же мы будем есть, сэр?

Джон уже осматривал кусты.

— Ежевику,— ответил он,- это единственное, что есть съедобного в Корнуолле. Итак, воспользуемся тем, что у нас есть. Здесь хватит для нас обоих. В крупных ягодах много сока, и они также утолят вашу жажду.

— Ежевика! — устало произнес Нельсон,- Радушный прием для людей, пришедших проповедовать о Божьей доброте, не так ли?

— Времена изменятся, брат Нельсон. Совсем скоро нас будут хорошо принимать в Корнуолле. Вы видели, с каким желанием люди слушают нас. Возможно, сейчас рабочие с оловянных рудников - грубияны и большинство жителей прибрежных деревень занимаются контрабандой, но со временем они изменятся и станут хорошо нас принимать. А пока нам надо устроиться на ночлег, как прошлым вечером, в первой попавшейся нам хижине пастухов.

Нельсон неуклюже передвигался от одного куста к другому.

— На одной стороне туловища моя кожа почти стерлась из-за того, что пришлось спать на земле.

— Ничего, у вас же осталась другая сторона, и у меня тоже,- Джон отправил в рот еще 2-3 ягоды.— Но я должен признать, что из всех мест, где мне довелось побывать, здесь легче всего можно приобрести аппетит и труднее всего достать какую-то еду.

Джон оказался прав, говоря о будущем. Времена действительно изменились и не только в Корнуолле, а повсюду. Вскоре Уэсли радушно принимали везде, куда бы он ни пришел: в гостиницах, в небольших домишках или в огромных деревенских особняках. Путешествовать верхом всегда было нелегким делом, хотя дороги и стали лучше к концу его жизни. Всех грабителей разогнали, и Джона никто больше не останавливал в пути, чтобы отобрать его кошелек.

Однажды Джон встретил человека, который очень поразил его. Это был почтенный с виду человек, без маски и пистолетов.

— Вы не узнаете меня, сэр? — спросил незнакомец.

— Нет, хотя у меня хорошая память на лица. Мы с вами встречались раньше?

— Встречались, хотя вы и не могли видеть хорошо моего лица. Я должен вам некоторую сумму денег, сэр. Раньше я был грабителем. Однажды я остановил вас и отобрал ваш кошелек.

— Я бы и не узнал вас, друг мой.

— Но я узнал вас, и я ценю то, что вы для меня сделали. Я хочу, чтобы вы знали: то, что вы мне сказали, — сбылось. Теперь я веду другой образ жизни, потому что благодаря вам Бог изменил меня.

Неутомимый всадник продолжал свой путь в тот день с сердцем, переполненным благодарностью.

9

Сначала Джон ненавидел этот экипаж. Ему казалось, что если он перестанет ездить верхом, то это все равно, что сдаться болезням и старости. Затем через какое-то время он наконец признал некоторые преимущества этого средства передвижения, и вскоре его экипаж стал обычным явлением на дорогах Англии. Вскоре после этой перемены Джон отправился в Ньюкастл. Он хорошо помнил свое первое посещение этого города. Это было после того, как он приступил к своей работе в Бристоле и Лондоне. Основатель методизма провел в Ньюкастле всего несколько дней, после чего передал работу проповедника в этом городе своему брату Чарльзу. Тогда ему казалось, что это самый худший город в Англии, так как там процветало пьянство и сквернословие. Теперь ситуация сильно изменилась.

Экипаж остановился у добротного здания. Когда Джон вышел из экипажа, до него донеслись из открытого окна приглушенные детские голоса. Из здания навстречу Джону вышел мужчина; лицо его сияло от удовольствия.

- Мы так рады снова видеть вас, мистер Уэсли,— сказал он,— к тому же в новом экипаже.

— Мне кажется, вы удивлены, что я позволил себе пользоваться им после того, как столько лет проездил верхом на лошади.

Уэсли подвел своего друга к открытой дверце экипажа.

— Это великое благословение, брат. По пути из Лондона я бы снова вымок до нитки. А в этом экипаже я всегда буду сухим! Теперь поднимитесь вовнутрь; взгляните, чем он мне нравится. Боюсь, что вам придется выйти через эту же дверцу.

Войдя в экипаж и оглядевшись вокруг, собеседник Джона увидел, что противоположная дверца экипажа была закрыта несколькими книжными полками, полными книг. Вместо двух сидений, в экипаже было только одно. Ко второму был прикреплен раскладной письменный стол, которым Джон пользовался в дороге.

- Теперь, сэр, я могу писать в пути, а верхом на лошади я мог только читать. За сегодняшний день я написал в пути, находясь в этом экипаже, дюжину писем, кроме того, проверил и отредактировал гранки одной из моих новых книг,- Джон помог своему другу спуститься с высоких ступенек.

— А теперь позвольте мне взглянуть на ваших детей.

Джон последовал за своим другом в дом и, пройдя по коридору, очутился около самой дальней комнаты. Именно из этой комнаты доносились голоса, которые он слышал, выходя из своего экипажа. Дверь комнаты открылась, наступила тишина, и около двадцати детей быстро вскочили на ноги. Это были девочки, одетые одинаково в очень простую одежду. Они присели в знак приветствия, когда Джон вошел в комнату.

— Добрый вечер, мистер Уэсли,— сказали они, улыбаясь, почти хором.

- Добрый вечер,- ответил Джон, осматриваясь вокруг. Он подозвал кивком головы стоявшую впереди маленькую, очень худенькую девочку со следами оспы на лице,— Подойди ко мне, дитя мое. Я, кажется, не знаком с тобой. Как тебя зовут? — спросил он, когда девочка подошла.

— Грейс, сэр.

- Красивое имя,— сказал Джон.

- Мне дали его здесь, сэр. Я не знаю своего настоящего имени. Знаете, меня привели работать на мельницы, когда я была еще слишком маленькой, чтобы что-то помнить. Моя мама продала меня мельнику, потому что у нее было уже слишком много детей. А потом, когда я заболела, мельник больше не захотел держать меня, потому что я не могла работать.— Девочка взяла руку Джона в свою.— О сэр, если бы не вы, я и не знаю, что со мной было бы.

- Я не знаю, что было бы с каждой из них, если бы вы не основали этот приют, мистер Уэсли,— добавил мужчина со своей стороны,— Это одно из величайших ваших достижений — открытие этого дома для никому не нужных детей.

Джон о чем-то задумался.

— Много времени прошло с тех пор, как я побывал в Германии и посетил там общины моравских братьев,- сказал он,- Вернувшись, я рассказал Чарльзу о своей уверенности в том, что Бог послал меня туда с какой-то целью. Теперь, оглянувшись назад, я знаю, с какой. Бог желал показать мне дело, которое я мог бы осуществить в этой стране с развитием методизма. Я помню, как сказал Чарльзу, что тоже хотел бы открыть школы для бедных детей, богадельни для тех, кто был уже слишком стар и не мог больше работать, и приюты для беспризорных детей.

- Ну, сэр,- ответил управляющий приютом, теперь у вас все это есть: богадельни в Лондоне, школа в Кинсвуде и этот приют в Ньюкастле. Это потому, что вы не только проповедуете людям, но и заботитесь о них.

Джон направился к выходу.

— Да, брат, давным-давно, еще в Оксфорде, мы решили сделать это.

Джон всегда любил детей. Он постоянно заботился о приюте в Ньюкастле и о бристольской школе в Кингсвуде. Уэсли с особой тщательностью обдумывал устройство школы в Бристоле и очень часто останавливался в ней, когда проповедовал в городе. У обучавшихся там мальчиков редко бывали каникулы. Они рано вставали и много работали, но в то время так было во всех английских школах-интернатах. Для детей Джон составил грамматики английского, французского, греческого, древнееврейского и немецкого языков и проследил за тем, чтобы мальчиков обучали также музыке и другим, более серьезным предметам. Однако большую часть своего времени Джон занимался преподаванием и заботился о методистских общинах по всей стране. Каждый день Джона проходил примерно так: раннее пробуждение, проповеди, посещения, переезды верхом и в экипаже из города в город.

Было воскресенье, когда экипаж Джона в семь часов утра катил по дороге из Сент-Ива в Хейл. С Джоном находился доктор Томас Коук, священник, примкнувший к методизму несколько лет назад и ставший секретарем и помощником Джона. Казалось, это слишком раннее время, чтобы отправляться на воскресные богослужения, но обычно рабочий день Уэсли начинался намного раньше. В тот день он встал в 4 утра, умылся, оделся и в половине пятого уже тихо молился в небольшой комнатке, выходившей окнами на синее море. До того, как подали экипаж, Джон успел почитать Библию, просмотреть проповеди, которые ему нужно будет прочесть в этот день, и легко позавтракать. Его слова сбылись. Корнуолл, где Джону когда-то пришлось есть ежевику и спать в лачуге среди болотных топей, теперь стал местом, где ему, Джону Уэсли, всегда были рады.

Джон выглянул из окошка экипажа. Повсюду виднелись оловянные рудники, и на всем расстоянии от Сент-Ива до Хейла вдоль дороги группами стояли небольшие деревушки с серыми домами. Весть о приезде известного проповедника достигла города быстрее его самого. Подъехав к окрестностям Хейла, Джон увидел огромную толпу людей, преградившую дорогу медными изделиями. Почти все эти люди были работниками оловянных или медных копей. Уэсли вспомнил, как раньше его появление вызывало в Корнуолле беспорядки и бунты; теперь же люди собрались только для того, чтобы попросить его прочесть им проповедь прежде, чем он въедет в город. Джон не мог отказаться и прочел свою первую в этот день проповедь под открытым небом.

Сам молитвенный дом методистов был настолько интересным, что он вынул свой дневник и сделал там о нем запись.

— Я никогда не видел ничего подобного, Томас,— сказал Джон доктору Коуку.— Взгляните на это здание. Оно совершенно круглое, и построено оно из отходов!

- Из отходов?

— Да,— ответил Уэсли. Казалось, он знал все,-Эти квадратные камни — это то, что осталось после переработки оловянной и медной руды. Это называется шлак. Может, у наших методистов и немного денег, но хороших идей им не занимать.

Джон отправился через дорогу к молитвенному дому и подождал, пока Коук догонит его.

— Но я вижу, кто-то истратил ради нас много денег.

Это было действительно так. Один из членов собрания приготовил для них чай, чтобы они могли освежиться после дороги, а в то время этот напиток был одним из самых дорогостоящих напитков в Англии. Контрабандисты и моряки, когда-то пытавшиеся убить Джона, теперь готовы были отдать ему лучшее из того, что у них было. Методисты собрались в церкви, чтобы Джон совершил там Вечерю Господню, в которой они очень редко могли участвовать. Джон встретился с несколькими людьми, испытывавшими трудности, и с теми, кого уличили в провозе контрабанды.

- Вы знаете наши порядки,- строго сказал им Джон в небольшой комнатке.— Занимающиеся контрабандой должны быть исключены из членства в методистской церкви. То же самое относится к тем, кто выпивает, бьет своих жен или не посещает еженедельные служения. Вы не можете, как христиане, молиться в воскресенье, а в понедельник скверно вести себя. У вас есть еще один шанс, но только один. Иначе местный проповедник вычеркнет ваши имена из списков методистов, если еще хоть раз вас уличат в переправке контрабанды.

* * *

К полудню Джон уже был в Редруте, расположенном примерно в десяти милях от Хейла. Там он собирался встретиться с методистами в одном из молитвенных домов, что он и сделал. Однако час спустя, когда Уэсли, выйдя из церкви, собрался пойти пообедать, ему едва удалось пробиться сквозь собравшиеся на улице толпы людей. К половине второго людей стало больше, чем он когда-либо раньше видел в этом городе, являвшемся центром оловодобывающей промышленности. Чтобы попасть на рыночную площадь, Джону пришлось обратиться за помощью к констеблю. По воскресеньям рынок не работал — методисты следили за этим. И теперь вся рыночная площадь со всех сторон была заполнена людьми. Джон, осмотревшись вокруг, к своему удивлению, заметил, что не только во всех окнах домов, расположенных вокруг площади, но и на крышах сидели люди. Джон помолился, а затем примерно в течение часа проповедовал. Час спустя люди по-прежнему стояли на рынке и пели некоторые гимны его брата Чарльза, в то время как Джон выехал уже в Басвил, расположенный на расстоянии нескольких миль от Редрута. Здесь находилась знаменитая шахта Гвеннап — глубокая, широкая яма, куда много лет назад провалилось несколько рудокопов. Джон проповедовал там каждый раз с тех пор, как он впервые посетил Корнуолл. На этот раз в это сентябрьское воскресенье задолго до приезда Джона двести тысяч человек ожидало его, чтобы послушать снова его проповедь. Когда Джон подъезжал к этому месту, до него донеслось пение собравшихся людей.

“О, пойте на тысяче языков”, “Любовь Божья, превосходящая все остальные”, “Иисус — Возлюбленный моей души” - один за другим широко известные гимны его брата наполняли корнуолльский воздух. Там их исполняли, по словам Джона, так, как ни в каком другом месте Англии.

Вечером Джон вернулся в Редрут, чтобы и там совершить Вечерю Господню и после ужина допоздна беседовать с друзьями-методистами. Итак, с четырех часов утра он преодолел расстояние примерно в 25 миль, провел полдюжины служений в трех разных городах и селениях и пообщался со множеством людей. Таковым было обычное воскресенье Джона Уэсли в его 84 года. Кроме того, каждый день недели, каждая неделя года были очень похожи на этот день.

10

Это было не единственное посещение Америки Томасом Коуком. Некоторое время спустя он снова посетил эту страну, взяв с собой трех других проповедников. Это путешествие с самого начала было опасным. Проведя более трех месяцев в штормившем море и сбившись вправо со своего курса, они вынуждены были в канун Рождества бросить якорь у небольшого острова Антигуа в Вест-Индии. Доктор Коук описал Джону Уэсли, как их встретил человек с фонарем, когда они ранним рождественским утром шли по набережной:

- Он привел нас к себе домой, хотя собирался посетить раннее утреннее богослужение, дал нам помыться и накормил нас завтраком. Затем он попросил меня прочесть проповедь на служении, которое он должен был проводить. Когда я вошел в церковь, было четыре часа утра,— Томас сделал паузу, припоминая подробности.— Я не видел раньше ничего подобного, сэр. Вся церковь была заполнена людьми, и все, кроме нас самих, были черными. Все они были неграми и рабами.

- Итак, методизм стал распространяться среди язычников, брат Коук,— мягко сказал Джон.

- Да, сэр. И мистер Бакстер, с которым мы встретились на острове и который построил там для рабов церковь, сказал, что в этом и ваша заслуга.

Джон сидел очень тихо.

- В каком-то смысле, да. Первым человеком, позаботившемся о рабах и начавшем проводить для них богослужения, оказался плантатор, которому я проповедовал в одном селении в окрестностях Лондона сорок лет назад.

Коук перебил его:

- Да, но он умер, и работа остановилась бы, если бы вы не предложили мистеру Бакстеру попытать удачи в Вест-Индии. Вы знали, что это был тот человек, который мог бы справиться с работой в таком месте.

- Джон Бакстер был хорошим плотником и хорошим проповедником. У него была возможность отправиться работать на королевские судоверфи на острове Антигуа. Я посоветовал ему ехать, но когда я уговаривал его, то не предполагал, что результат будет таким хорошим.

Джон покачал головой в изумлении.

- У меня не было никакого представления о том, что произойдет, Томас; и все-таки с самого начала Бог руководил всеми моими поступками.

Джон притих и сидел почти не шевелясь. Коук, понимая, что Джону хочется побыть одному, наедине со своими воспоминаниями, встал и вышел, сказав, что ему лучше пойти и позаботиться о своей лошади.

Джон, оставшись один в своей комнате, вспомнил, как он впервые проповедовал в этой церкви, когда ее строительство еще не было закончено. Это было примерно через месяц после того, как он начал проповедовать под открытым небом. Он вспомнил о своей нелегкой поездке в Бристоль, вызванной письмом Джорджа Уайтфилда, вспомнил о том, как ему не хотелось туда ехать, а еще больше не хотелось думать об отказе от церковных богослужений и о проповедях на полях под открытым небом. Джон вспомнил о том, как он отправился майским вечером на улицу Альдерсгейт, когда закат окрасил лондонские крыши, и о том, как ему туда не хотелось идти.

“Я никогда не думал, что так произойдет,— сказал он себе,— И все же Бог всегда был со мной; Он вел меня и руководил мною. А самое замечательное то, что Бог по-прежнему с нами”,- тихо добавил он. Вдруг Джон резко встал, прервав свой дневной отдых, и подошел к письменному столу. Там как всегда был порядок. Он взял гусиное перо и чистый лист бумаги. У него была работа, и когда Уэсли ее закончил, уже стемнело, и ему пришлось зажечь свечи, чтобы дописать свои письма.