Светлана Петровна вызвала меня неожиданно. А я был не из тех, кого по английскому языку можно вызывать неожиданно. По математике, физике или химии — пожалуйста, но по английскому — боже упаси. Железная тройка, полученная на прошлой неделе, вроде бы обеспечивала мне полмесячную передышку, и вот тебе!..

Я хотел было отказаться сразу, но Август Шулин, мой сосед, испуганно вытолкнул меня из-за стола, и я как порядочный пошел к доске, кивками прося подсказывать. И сразу посыпалось: кто зашипел, рупором прижав ладони ко рту, кто задудел в свернутую трубкой тетрадку, кто беззвучно корчил рожу, надеясь, что я все прочту по губам. Вовка Еловый живо зашевелил пальцами, но пальцами хорошо изображать римские цифры, а не латинские буквы. Васька Забровский, наш комсорг, что-то быстро черкнул на бумажке и свесил ее вниз, сбоку стола, но я не различал. Только Мишка Зеф действовал открыто. Развалясь на задней парте, он выдавал по буквам: эс, эйч, и, дабл ю, эй, эн, ти… Я щупал в кармане пиджака свой давний талисманчик — бочонок от лото номер 81,— прислушивался, но… русский-то шепот попробуй разбери от доски, а тут — английский. Дважды ляпнув невпопад, я поморщился, закусил губу и смолк. Я сдался. Но класс держался до последнего патрона: шипел, булькал и хрипел, как в радиоприемнике на коротких волнах.

Светлана Петровна терпела-терпела, потом устало вздохнула и сказала по-русски:

— Ну, хватит. Бесполезны ваши старания. Он, кажется, дня три не открывал учебника. Так ведь, Эпов?

— No, two days[1], — ответил я, не уходя лишь потому, что надеялся на прощение.

— Ну, два, какая разница… Это мелочная честность, Эпов, so I have to put you two[2].

Thank you[3], — сказал я, кивнул Светлане Петровне, ее оранжевому платью, ее рыжеватой прическе, ее округлому животу — всему сразу и отправился на место, перехватив удивленный взгляд учительницы — до сих пор я за двойки не благодарил.

Но тут во мне что-то дернулось, сработало какое-то реле. Двойка? Очень хорошо! Прекрасно — двойка!

Класс ожил.

— Светлана Петровна, задайте ему еще вопросик!

— Ну, Светла-ана Петровна!

— Эп все знает, только он рассеянный.

— Его надо в темноте спрашивать.

— Да он с Чарли Чаплиным переписывается!

Я обычно поддерживал эти веселые атаки, когда кто-нибудь горел, но сейчас мне все было безразлично. Не садясь, я сунул учебник с тетрадкой в папку, задернул молнию и двинулся к выходу, легко и свободно.

— Эп, стой! — выкрикнул Шулин.

И за спиной повисла тишина.

У дверей я обернулся и, глянув прямо во все еще удивленные глаза Светланы Петровны, затененные рыжими клубами прически, любезно проговорил:

— Гудбайте! — и уже выходя и при этом кого-то толкнув дверью, добавил сквозь зубы: — Спинcта! — что означало «старая дева», как мы прозвали Светлану Петровну.

В коридоре никого не было, кроме незнакомой девчонки, которая держалась за дверную ручку, желая, видно, заглянуть в наш класс. В ярко-красных брюках, в синей куртке и с вязаной красной шапочкой под мышкой, вся в блестках свежерастаявших снежинок, она недобро глянула на меня и закрыла за мной дверь. Уловив в ней какое-то сходство со Светланой Петровной, я и ей брякнул:

— Гуд бай!

— Бай-бай! — не моргнув глазом, ответила она.

И я пошел прочь.

Я не хотел обижать Светлану Петровну, хоть и был на нее зол. Не знаю, чья умная голова изобрела это нелепое прозвище Спинcта, совсем не подходившее нашей молодой, замужней и даже уже беременной учительнице, но было в нем что-то холодное и пронзительное, как моя неприязнь к этому архиерейскому языку, поэтому я и с удовольствием ввернул его. Что за дикость — вызывать человека, зная наверняка, что он не готов! Это же педагогическое хулиганство! Охота за черепами! И не много надо ума, чтобы даже отпетого отличника застать врасплох. По-моему, талант преподавателя обратно пропорционален количеству поставленных им двоек!.. Эта вдруг найденная точная психологическая формула, как-то мгновенно принизившая всех учителей, обрадовала меня, и я чуть не засвистел, чувствуя, как лицо мое победоносно сияет. Но когда я спустился в вестибюль, тетя Поля, дежурная, спросила:

— Плакал, что ли?

— Кто — я?.. С чего бы!

— Да уж не знаю, чего вы срываетесь посреди уроков вот с такими глазами! — Она показала кулак, вздохнула и отвернулась, точно не желая иметь со мной никакого дела, но тут же встрепенулась опять. — Кого требуют-то?

Маленькая и пухлая, она сидела на стуле у двери в раздевалку и не выдавала пальто без того, чтобы не разузнать, что случилось. Тетя Поля не просто слушала ответы, поддакивая и уточняя, а вслушивалась в них, ловя что-то более важное, чем слова, и часто, перебив неопытного лгуна, ворчливо отправляла его обратно. Тетя Поля расспрашивала даже тех, кто являлся с бумажкой от учителя, точно раздевалка была секретным архивом.

Я не был опытным в этих делах, но желание исчезнуть, испариться из школы так вдохновило меня, что я, глазом не моргнув, выпалил:

— Отца.

— Мм, значит, отец у вас голова, — сказала тетя Поля и без дальнейших вопросов пропустила меня, рассуждая сама с собой: — Это хорошо, что отец, — рука крепше. И выдрать и приласкать — все крепше. И надежнее. А то все матерей теребят. А на что, мать-то, кроме как пилить. Уж по себе знаю. Вон какие, а все пилю… Плюнул, поди, в кого? — спросила она, когда я вынырнул из-под перекладины, застегивая плащ.

— Нет.

— Бесстыдник. Отцам делать нечего, только с вами нянчиться! Резинкой стрелял?

— И это нет, тетя Поля.

— Бесстыдник!.. Что же ты вытворил?

Мне вдруг захотелось признаться, что ничегошеньки я не вытворил, что это со мной вытворили, но, увидев тети Полину серьезно озабоченную физиономию, коротко сказал:

— Обозвал учительницу.

Всплеснув руками, тетя Поля охнула:

— Сбесился ты, что ли!.. Да кто же это учителей обзывает, головушка твоя забубенная! Ведь учитель для вас — все, непутевые вы черти!.. Врешь, поди?

— Обозвал.

— Бесстыдник!.. И как же ты ее? — шепотом спросила она, покосившись на лестницу.

— Да-а!..

— Что делается! Что делается!..

— Гудбайте, тетя Поля!

— Веди, веди отца! Хорош, видать, гусачок! Веди, бесстыдник! Фамилия-то как?

— Эпов.

— Чей?

Но я, мимоходом глянув в большое вестибюльное зеркало на свою долговязую нескладную фигуру в берете, уже выскочил на крыльцо. Хлопок двери отрезал меня сразу и от тети Полиных ворчаний, и от сонливой духоты, и от всех-всех невзгод школьной жизни.

А на дворе что делалось!

За низким крылечным козырьком ходуном ходила густая снежная мишура. Она шаталась, скручивалась, дергалась, то с шуршанием захлестывая ступеньки, то сползая с них. Откуда это? Ведь шел уже май. В тени палисадников, домов и под пластами мусора дотаивали последние островки сугробов, уже превращенные в лед. Уже над холодной весенней стряпней дулись почки. И вот тебе — расхулиганилась природа!

У крыльца, полузаштрихованный метелью, звонко постреливал мотоцикл. За рулем, подгазовывая, сидел Толик-Ява, из девятого «б», в красном шлеме и в очках — ждал кого-то. Странно — идут занятия, друзья в классе, а он раскатывает, да еще возле школы. Получил права — так гоняй на пустыре, если радость распирает, а хамить-то зачем?.. Хотя и я не лучше!

Я нырнул в снеговорот и захлебнулся. Хорошо! Очень кстати эта заваруха для нейтрализации моего кислого настроения, а что оно кислое — коню понятно, как говорит Шулин.

Уходил я из школы невидимым.

«Все! — зло думал я, спотыкаясь о желваки застывшей грязи и дробя каблуками лед пустых луж. — Решено! Сегодня объяснюсь с родичами! Хватит морочить людям головы!»

Еще в конце седьмого класса на меня стала накатываться какая-то необъяснимая тоска. Нет-нет да и накатится, прямо на уроке. Уплывают куда-то учебники, лица друзей, доска, растворяются и замирают звуки — я вроде слепну и глохну. Летом мы с отцом и с дядей Ко-хоккеистом пересекли на машине нашу Западную Сибирь и объездили все русские старинные города: Владимир, Суздаль, Переславль — Залесский, Ростов Великий — волшебные места, потом я поработал на детской технической станции и развеялся, забыл свои тревоги. Но едва начались занятия в школе, опять затосковал, представив, что, не проболей я во втором классе целых полгода, я бы учился уже в девятом, почти в десятом, последнем! Дальше — больше. К Новому году понахватал троек и даже двоек столько, сколько не наскрести за все те семь лет. «Ты что, Эп, спятил?» — удивлялся свежеиспеченный комсорг Васька Забровский. «В чем дело, Аскольд?» — хмуро спрашивали дома. «Опомнись, Эпов!» — в панике восклицали учителя. На новогодние каникулы Шулин пригласил меня в свою деревню. Я поехал. Я любил деревню. Мои бабушка и дедушка, по отцу, жили в селе, и я класса до пятого ежелетне гостил у них, но потом как-то охладел, а тут обрадовался. Шулинская деревушка Черемшанка мне понравилась. Она стояла в лесу, и мы с Авгой стреляли зайцев прямо за огородами, а за рябчиками и глухарями бегали на лыжах к Лебяжьему болоту. Неделя промелькнула одним днем, и возвращался я в город с холодным предчувствием близкой беды. И точно — на меня сразу же навалилась русская хандра. Но тут я вдруг понял, в чем дело — оказывается, мне надоела школа. Надоело играть маленького, надоела суета, классные собрания с болтовней в три короба и пшиком дел, надоела дорога в школу, даже Август Шулин, ставший за каникулы моим первым другом, опостылевал мне в школьных стенах. Понял я это — и мигом блеснула идея: бежать, дотягивать восьмой класс и бежать без оглядки. Куда — я не знал, но идея эта так подхлестнула меня, что я, ко всеобщему удовольствию, выправил за полмесяца все отметки и на рысях понесся к финишу, лишь по английскому продолжал болтаться между двойкой и тройкой.

И вот тебе — бах! — новая пара. Это уже попахивало двойкой за четверть, а то и за год… Но сейчас все вчерашние и завтрашние заботы утонули в одном ощущении: вырываюсь… И чем дальше отходил я от школы, тем вольнее и радостнее чувствовал себя, как будто постепенно освобождался от влияния какого-то тягостного магнитного поля. Даже снег, похожий на поток силовых линий, начал редеть и ослабевать.

Подняв куцый воротничок куртки и втянув голову в плечи, я свернул в сквер, малолюдный и тихий. Покачивались сомкнутые вверху голые ветки, просеивался сквозь них снег и падал обессиленно и сонно. Точно убаюканный, я закрыл глаза, заранее прикинув, что шагов двадцать пять могу пройти слепо, ни с кем не столкнувшись. Раз, два, три… Услышав мое заявление, мама тотчас же вроде бы с серьезной озабоченностью полезет в свою сумку за стетоскопом, чтобы проверить мое здоровье, как всегда делала, если я хватал через край… Восемь, девять… Отец глянет тревожно, точно уловит неожиданный треск в казалось бы надежно отлаженном механизме, и в глазах его, как в осциллографах, вспыхнут проверочные огоньки… Четырнадцать… Хотя отцу сейчас не до меня, его как главного инженера замотала следственная комиссия из-за цокольных панелей новой гостиницы, в которых нашли что-то не то… Я сбился со счета и, вдруг почувствовав, что сейчас наткнусь на какое-то смертельно-каменное препятствие, открыл глаза.

Это были две девчонки. Запорошенные снегом, прижавшись головами к транзистору, они шли бок о бок, нереально симметричные, как сиамские близнецы. В транзисторе сипло и прерывисто булькала «Лайла» Тома Джонса, и девчонки легкими шлепками то и дело взбадривали приемник. «Перепаяйте контакты или приходите ко мне слушать Тома Джонса!» — сказал я мысленно, не спуская с них телепатического взгляда, но они проплыли, даже не покосившись на меня. Конечно, что им в моей тощей дылдастой фигуре. Им Аполлонов подавай! На себя-то гляньте, выдры!

Однажды я спросил у отца, каким он рос — хилым или здоровым. Отец ответил: доходягой — у бабушки глаза не просыхали, все думала, что помрет; куда уж дальше — в еде копался, другие мели все подряд, только подноси, а его рвало и от лука в супе, и от сала в яичнице, и от пенки в киселе — тень-тенью бродил. Но это пройдет, уверил отец, душа вот созреет, и тело включится. Эта философия несколько утешала меня, и я даже порой представлял себя гадким утенком, который вот-вот превратится в лебедя, но всякий раз подчеркнутое безразличие ко мне девчонок мучительно задевало меня. И я тогда остро завидовал классическому торсу Мишки Зефа и его умению смело-грубовато обходиться с девчонками. Сейчас бы он не проскользнул, как я, бледной тенью мимо этих сиамских близнячек, он бы раскинул навстречу им руки, сморозил бы какую-нибудь чушь и, глядишь — слово за слово, познакомился бы. Но я и в компаниях терялся в таких случаях, а чтобы один — простите! Гори они синим огнем, эти гордячки!

Сквер кончился, и на меня опять накинулась метель.

Мы жили в кирпичном пятиэтажном здании против старенькой церкви, единственной в городе. Город вроде бы насмехался над нею, окружив ее всякой безбожностью: рядом были базар, зверинец, Дом офицеров, мимо проносились автобусы, троллейбусы, трамваи. Три остановки вниз — вокзал, пять вверх — центр. Трамвай почти задевал церковную ограду и вечно трынькал тут, чтобы кого-нибудь не задавить. Как-то, года два назад, пронесся слух, что церковь снесут и построят на этом месте зимний цирк. Цирк — это, конечно, замечательно, но церковь, к которой я с детства привык, мне было жалко. Это же история, Русь, древность, а уж потом религия и бог. Подозревая, что отец имеет какое-то отношение к этому переустройству, я однажды заговорил с ним об этом. Отец сперва улыбался, пощипывая бороду, потом сказал, нарочно окая на поповский лад, мол, хорошо, отрок, мол, доложу о протесте молодежи. И правда, церковь не тронули, а цирк стали возводить рядом. Понимая, что не моя защита уберегла церквушку, я все же иногда посматривал на нее с тайной радостью спасителя.

Вон он, крест, сердито и холодно поблескивает над голыми вершинами тополей, а левее сереет бетонная громада цирка. Только что начатый, он уже перерос церковную маковку, а по обхвату — бочка рядом с ведром. А вообще-то и у божьего дома был какой-то циркаческий вид, в наборе его архитектурных деталей было что-то от бременских музыкантов, взобравшихся друг на друга с рискованным равновесием, так что не случайно, пожалуй, цирк и церковь оказались соседями — пусть соревнуются.

Низ нашего дома занимали кассы предварительной продажи билетов на поезда. На часах у входа — половина первого. Значит, мама еще не ушла — ей на дежурство к двум. Сталкиваться с нею не хотелось, сразу заметит неладное, зарасспрашивает. Отмахнуться я не смогу, начну мямлить что-нибудь и все испорчу, поэтому надо протянуть до вечера, продумать объяснение толком, найти убийственно-логические слова и доводы.

Я свернул с тротуара и пошел в обход церкви.

До строительства цирка ее нельзя было обойти вокруг, потому что к церковному двору примыкал заброшенный сад, тянувшийся против наших домов, который до революции, говорят, был кладбищем. И верно — среди берез и осин там и здесь виднелись бугорки. Этот сад я помню с тех пор, как помню себя. Сначала вдоль садового забора возила меня в коляске мама, потом в сад водила нас гулять няня из детсадика, потому что иной зелени вблизи не было, а тут простор, чистота, кустики и травка, цветочки и птички — и шут с ними, с могилами. Мы допытывали няню, для чего церковь и зачем туда люди ходят, и она рассказывала о боге, и мы одно время даже играли в него. Кто-нибудь вскарабкивался на пенек — бог, остальные — кто кем хотел: врачи, шоферы, сантехники. Мы очередью подходили к богу, тот спрашивал, кто такой, и требовал документы. Ему протягивали кто листок, кто фантик, кто просто ладонь, и бог посылал кого в рай, кого на базар, кого в зверинец, кого в ад. Самое интересное было в конце. «Кто такой?» — спрашивал бог последнего. «Космонавт Гагарин!»— «Твои документы?» — «А твои?» — вдруг заявлял космонавт. Бог пугливо обшаривал карманы и, заикаясь, шептал: «Нету!» «Тогда убирайся с неба!» — восклицал Гагарин и спихивал бога с пенька… А позже мы любили играть в прятки, залегая за могилки, таясь в кустах и взбираясь на церковные сарайки, выпиравшие в сад и опутанные акацией. В азарте я не раз прятался в самой церкви, только трудно это — попробуй тормозни у крыльца, важно поднимись по ступенькам и печально войди в дверь, если водящий в саду уже отбарабанил счет и ищет. Но и пробравшись внутрь, долго там не задержишься — обязательно найдется какая-нибудь бдительная старушонка и вытурит тебя… Вот так вот рядом с богом я вырос полнейшим безбожником.

А в прошлом году, осенью, два бульдозера, расчищая площадь для цирка, снесли внутренний забор, спихнули в сад лишний грунт и с тыла церкви пропороли дорогу, чтобы машинам не делать крюк через оживленный перекресток. Вроде бы все правильно, а жаль. И церквушка, бывшая островом в идейном смысле, стала островом и физически.

Ее задний двор был пуст и непригляден. Худая черная собака, боязливо оглядываясь, что-то выгрызала и выцарапывала из мерзлоты. Продолжало вьюжить, но снег больше не падал, а уже выпавший метался туда-сюда, узорно залепливая окна и карнизы, так что голуби, нахохленно и тесно копошившиеся всюду, казалось, запутались в этих снежных узорах, как в паутине. Да и люди казались запутанными. Их было много там, в глубине, в переднем дворе. Можно было подумать, что это столько верующих, а это просто через церковный двор народ спрямил путь от трамвайной остановки до железнодорожных касс.

Я тоже спрямил путь и глянул на часы. Прошло десять минут. Нет, к чертовой бабушке, пойду домой! Затрясусь от мороза, шмыгну в свою комнату, включу маг, и пусть орет. Мама обычно не отвлекает меня, когда я вожусь со своей аппаратурой.

На бетонной площадке против нашего подъезда стоял уазик с зеленой будочкой — отцовский. Значит, он дома! Уйти, сбежать! Сейчас проскочу мимо и двором на соседнюю улицу, а там — в зверинец, давно не видел обезьян.

— Здорово, Аскольд! — приветливо крикнул дядя Гриша, папин шофер, высовываясь из кабины.

— Здрасте! — испуганно ответил я.

— Как оно?

— Хорошо!

И свернул к подъезду. Все нынче против меня. Даже дядя Гриша, всякую свободную минуту глотавший журнальные детективы, тут оказался без журнала.

Слева — лестница вверх, справа — вниз, в подвал.

Нырну-ка я туда! Посижу с полчасика, погреюсь да помыслю заодно. Гениальные эти люди, строители, — подвал изобрели! Сколько тут было устроено засад, сколько пережито и развеяно страха, сколько раз нас тут ловили разъяренные владельцы кладовок!.. Восторгаясь подвальной темнотой, теплотой и запахом прокисшей капусты, я между тем бешеными прыжками летел наверх.

Открывая дверь своим ключом, я услышал телефонный звонок и бас моего робота Мёбиуса:

— Квартира Эповых, минуточку!.. Квартира…

— Аскольд, возьми трубку! — крикнул из кухни отец. — Если меня, скажи — выезжаю.

А вдруг из школы? Вдруг Светлана Петровна пожаловалась нашей классной Нине Юрьевне?.. У меня в желудке мигом образовался кусок льда. Я осторожно поднял трубку.

— Да… Да-да… Дома… Его сын… Робот… Самодельный, конечно. Нет, не очень сложно… Ну, говорит, что никого нет… Да, сейчас выезжает… До свидания. — Я облегченно опустил трубку. — Пап, тебя. Дяденька какой-то.

В кухне звякнул стакан, громыхнул стул и в прихожей потемнело, отец своим телом перекрыл кухонный коридорчик, через который только и пробивался в прихожую свет. Мама тоже была крупной, лишь от меня освещенность не менялась, точно я был прозрачным. Я щелкнул выключателем и сделал счастливую физиономию, как положено пай-мальчику при виде родителей. Но родители и не глянули на меня. Они были сосредоточенно-хмуры. Отец подал маме пальто, на миг задумался и стал одеваться сам.

«Уже знают!» — опять похолодел я.

— Отца-то в тюрьму садят! — вдруг сказала мама.

— Как в тюрьму?

— А вот так! — и четырьмя скрещенными пальцами мама изобразила решетку.

— Правда, пап? — ужаснулся я.

— Правда, — ответил он, выпрастывая бороду из шарфа. — Не сию минуту, конечно, но… Дядька, с которым ты только что беседовал, это секретарь прокурора. Следствие закончилось. Получилось, что я виноват. Вот какая, брат Оська, кирилломефодика! — Отец надел свой черный берет и только тут посмотрел на меня.

— Ты же говорил, что не виноват!

— И сейчас говорю. Но это надо доказать, а не просто доказывается. Но у меня еще есть шансы, вот! — Он снял с полки толстую папку и взвесил ее на ладони. — Ну, а пока, что ж, молись, как говорит наша бабушка. Может быть, церковь спасет нас, как мы спасли ее!

И они вышли.

Я замер, с болезненной тревогой прислушиваясь к затихающим на лестнице шагам, потом, не раздеваясь, шмыгнул в кухню и прижался щекой к стеклу. За окном кипела метель: снежные вихри, летевшие вдоль стены вверх, сшибались с вихрями, падавшими с карниза, и уносились куда-то вбок, прочь от дома… Жизнь взрослых казалась мне навсегда решенной и устроившейся, с уже отгремевшими революциями и потрясениями, которые еще ждут нас, поэтому известие о тюрьме ошеломило меня… Класса до седьмого я не отделял себя от родителей, и дом наш тогда наполнялся для меня счастьем, когда мать с отцом являлись с работы. Я летел к порогу, услыша долгожданное шебаршение ключа в замочной скважине, и если не кидался на шею, то приплясывал и скулил от восторга, как щенок, просидевший весь день взаперти. Теперь я не бросался к порогу, а просто молча радовался, что вот они возвращаются, что сейчас будем ужинать, и только бы поменьше суетливо-дежурных расспросов, а о главном я сам расскажу. Лишь изредка, в особые моменты, меня пронизывала прежняя, слепая тяга к родителям, и я на час-другой становился пятиклассником, как вот сейчас… Уазик с зеленой будочкой бодро вырулил на асфальт и сквозь метель помчался к центру.

Я задумчиво опустился на стул. Дзинькнул звонок, и в прихожей появился Авга Шулин, в клетчатой кепке и в серой, похожей на телогрейку куртке, из которой давно вырос.

— Эп, ты один? — шепнул он.

— Один.

На цыпочках, чтобы меньше следить, Авга прокрался в кухню, жадно, но мельком оглядел неубранный стол и, дернув подбородком, вопросительно-тревожно уставился на меня глазами, ноздрями, ртом и ушами — всем, чем можно. Полтора года жизни в городе ни капельки не изменили Авгу — та же кепка, та же куртка и та же простоватая физиономия. Первое время я считал Шулина старательным деревенским тупицей и даже издевательски прозвал его Графом. Он не обиделся на кличку. Он вообще ни на что не обижался — удивительный человек, он все принимал с улыбкой, мол, сыпьте-сыпьте, я потом разберусь. По закону Ньютона — действие равно противодействию — и на него никто не обижался, а вернее, его просто не замечали. Я лишь тогда обратил на Авгу внимание, когда он однажды на Графа ответил мне усмешкой: «Какой я Граф — графин! Кринка!» В этом было и внезапная искренность, и смелость, и проблеск ума. Не каждый отважится дать себе такую оценку. Я стал с ним чаще общаться, и скоро мне понравилась и его простоватая физиономия, и его забавные словечки, и его наивные мысли. А в этом году мы сели за один стол и подружились окончательно.

— Ты почему рано? — спросил я, — Или тоже?..

— Ну, что ты! — возразил Шулин. — Спинста отпустила. Вызвала еще двух, начала объяснять, побледнела и — ступайте, говорит!

Меня насторожило это. Ведь ей нельзя волноваться! Я поднялся, пощупал кастрюлю и чайник и, хоть они были еще горячие, включил конфорки.

Авга продолжал смотреть на меня вопрошающе, ожидая каких-то разъяснений. Я понимал, что для него, который — тоже, кстати, удивительная штука! — трепетал перед учителями, у которого при виде директора подкашивались ноги и которому даже наш комсорг Васька Забровский, или просто Забор, был властью немалой, для него мой сегодняшний финт оказался неожиданным, потому что я не числился в анархистах.

— Шум был? — спросил я.

— Не было.

— Слава богу.

— А чего ты бзыкнул?

— Да так.

— Так не бывает. Так и чирей не садится.

— Граф, какой чирей!

— Обыкновенный… Неужели ты из-за двойки? Из-за каждой двойки бзыкать — лучше в школу не ходить!

— А я не пойду!

— Не пойду… Я бы тоже не ходил, да не могу, обречен учиться. Тридцать первого августа меня родили, а первого сентября уже отправили в школу.

— А я вот не пойду!

— Ну, как не пойдешь?

— А так: не пойду — и все!

— Хм!

— Вот тебе и хм! — То, что я, наконец, выговорился, взбодрило меня. — Раздевайся! Обедать будем!.. И мое повесь. — Я кинул Авге свой плащ и стал подновлять стол.

Шулин жил у тетки с дядькой, жил впроголодь, боясь объесть их, как он сам однажды признался мне. К большим праздникам ему приходили десятирублевые переводы и посылки с салом, сушеными грибами и с лиственничной серой. Серу Авга сразу отдавал Ваське Забровскому. Васька честно делил ее, и весь класс с неделю празднично работал челюстями. Дней пять после посылки Шулин законно отъедался, а потом опять подтягивал ремень, хотя со стороны родственников я ни разу не заметил ни косого взгляда, ни обидного намека. Скорее наоборот — они вздули бы Авгу, узнай об этом. Я не сбивал друга с его чем-то и мне привлекательного принципа, но при любой возможности подкармливал Шулина.

— Садись! — сказал я, ставя на стол дымящуюся тарелку щей с мясным айсбергом.

— А-а! — крякнул Авга, потирая ладони.

— Ешь! — Я и себе налил.

Уже окунув ложку во щи, Авга замер и, опять подняв на меня полные недомыслия глаза, спросил:

— Ты это серьезно, Эп?

— Абсолютно!

— А как же все-таки школа?

— Что школа? Ты ешь давай!.. Школа как трамвай — я спрыгнул, а он дальше пошел! — бодро ответил я.

— А что делать будешь? Отцу на шею сядешь?

— Балда ты, Граф! Работать буду!

— Ага, в рабочие, значит, подашься! Интересно девки пляшут! Я из рабочих в интеллигенты пру, а ты — наоборот, как будто я тебя выдавливаю.

— Никто меня не выдавливает, — со вздохом сказал я. — А, собственно, чем плох рабочий класс?

— Рабочий класс не плох, — отозвался Шулин. — Плохо то, что я ни черта не понимаю!.. Если бы…

Звякнул телефон. Робот Мёбиус загробно откликнулся. Я ринулся в прихожую, с жаром думая, что звонит Светлана Петровна — отошла и возжелала отомстить обидчику. Но это был Мишка Зеф. Он снисходительно-весело поздравил меня с моральной победой над Спинстой и велел так держать. Я буркнул «брось ты», опустил трубку и переключил тумблер на «out» [4].

— Забор? — спросил Авга.

— Зеф, — сказал я и передал разговор.

— Харю надо бить за такие поздравления! — зло выговорил Шулин, отодвигая пустую тарелку, — Победа!.. Ты ведь не завтра собираешься бросать школу. Восьмой-то все равно надо дотягивать, тем более, что осталось с гулькин нос.

— Конечно.

— Ну и вот! Поэтому тебе надо исправлять двойку, а теперь попробуй исправь!

— Ты думаешь, она слышала, как я обозвал ее?

— Еще бы! Я вон где сижу и то слышал!

— Черт!.. Да еще беременна!

— Двойки ставить они не беременны, — проворчал Авга, принимаясь за чай.

Некоторое время раздавалось только наше швырканье. Шулин щурился от чайных паров и шевелил бровями. Я думал о том, как, действительно, встречу Светлану Петровну. Даже если я сегодня все вызубрю, что очень сомнительно, то и это не спасет меня от стыда.

Шлепками по дну стакана Авга выгнал в рот ягоды смородинного варенья, цыкнул и сказал:

— И все-таки, Эп, я не пойму.

— Чего?

— Мать у тебя врач, отец инженер, вон какая шишка. Все у вас есть. Учись да поплевывай в потолок, а ты — куда-то вбок, как этот… — У Шулина было универсальное сравнение — как этот, а как кто — домысливай. — У меня ни фига нет, а я жму! На меня и батя с колуном кидался, кричал, что сено косить некому, и дядька сейчас пилит, мол, куда я, бестолочь, лезу, а я лезу!.. Нет, Эп, я не хвастаю, а рассуждаю!.. Ты вот хихикаешь и называешь меня Графом, а будь сейчас старое время, дореволюционное, графом был бы ты! И без хиханек! Ездил бы к нам в Черемшанку охотиться, а я бы, мужичишко, на тебя зайцев выгонял — мол, стреляйте, вашество!

Я усмехнулся:

— Пострелять я бы не против! А вот насчет моего графства ты, Авгунек, маленько загнул. Один мой дед батрачил в деревне, а второй вкалывал на каком-то паршивом заводике, так что суди, какой бы из меня граф получился!

— По дедам нечего судить. Теперь надо судить по отцам, — возразил Шулин и, задумчиво повертев стакан и лизнув сладкий край, добавил: — А вообще-то, сейчас и по отцам много не насудишь. Возьми вон моего!.. Только по себе!..

Я чувствовал, что Авга развивает не сиюминутно возникающие мысли, а давно его тревожащие и, может быть, кем-то даже подсказанные, но все равно, вот так рассуждающий Авга был для меня новостью, и я спросил:

— Если по себе, тогда при чем тут революция?

— При том, что все началось там. А вот теперь мы зависим только от самих себя… И у тебя, например, все данные для графа! — заключил он.

— А у тебя?

— Я пока не разобрался в своих данных, но постараюсь быть и мужиком, и графом.

— Ишь ты!.. Ну, во-первых, признаюсь, если уж на то пошло, то я еще ничего не решил, кроме ухода из школы, — раз! Во-вторых… во-вторых пропущу, а в-третьих, самое интересное, что именно таких рассуждений я и жду от родителей!

— А разве они еще не знают?

— Нет.

— А Забор?

— При чем тут Забор?.. Ты первый!

— Ах, во-он как! — воскликнул Авга. — Значит, слепой в баню торопится, а баня и не топится!

— Растоплю! Сегодня хотел, да не выйдет, — сказал я, вспомнив семейные неприятности.

— А что во-вторых? — спросил Шулин.

— Во-вторых, ты Спиноза!

— Кто?

— Философ!

— А что, неправильно рассуждаю? — возмутился Шулин. — Вот ты мечешься, а я жизнь свою уже до половины рассчитал! Да-да!.. Удрать из деревни — раз! Удрал. Закончить десятилетку в городе — два! Заканчиваю! Поступить на охотоведа или на геолога — три! И поступлю — кровь из носа! Пусть тятьки и дядьки с колунами бегают и шумят — я вылезу!

— Молодец!

— А чего улыбаешься?

— Да так.

Авге нравилось говорить, что он удрал из деревни. Но ведь удрать, значит, от плохого и без оглядки, а Шулин, по-моему, спит и во сне видит свою Черемшанку. И чуть в разговоре коснешься деревни, он вздрагивает, как стрелка компаса близ магнита. Как-то мы ходили на почту за его посылкой, так Авга раз пять подносил ее к носу и затяжно принюхивался — родные запахи. Так что едва ли это сладкое бегство.

И я спросил:

— А не зря ли ты удрал?

— Не зря. Для меня попасть в институт — это все равно что на луну, — пояснил Шулин. — Стартовать из деревни пороху не хватит, да и притяжение там здоровое. А город вроде промежуточной станции: заправлюсь — и дальше. Вот я и заправляюсь сейчас. Нет, Эп, расчет верный!

— Ну, Циолковский!

— Только так!

— А ведь и у меня кое-какие расчеты своего будущего есть, — скромно проговорил я.

— Да уж поди! Голова-то у тебя — дай бог! — важно согласился Шулин, нажал кнопку на косяке, и за стеной, в моей комнате, зажужжал зуммер — так мама вызывала меня на кухню. — Видишь?.. Чудо-юдо, рыба-кит! А ты бзыкаешь!.. Вот это мне и непонятно. Не-ет, я не отговариваю, я так… сравниваю.

Телефон опять дзинькнул. Мёбиус ответил, что дома никого нет, а я, спохватившись, что это же отец может звонить за чем-нибудь срочным и важным, выскочил и перещелкнул тумблер на «in»[5].

Васька Забровский все же позвонил, около пяти.

— Эп?.. Как дела?

— По последнему слову техники!

— То есть?

— Да вот оделся, иду к Светлане Петровне извиняться. Одобряешь, комсорг?

— А ты без одобрения иди.

— Ну, и пошел.

— Ну, и ступай. Помнишь, где она живет?

— Помню.

— Ну, привет.

— А чего звонил?

— Да так.

— Ну, привет!

Хитер Забор — так! Так, по словам Шулина, и чирей не садится. Хотел ведь взять меня за жабры!.. Наш комсорг был хорош тем, что никогда не поднимал паники, как дура Пичкова из восьмого «а». Он просто появлялся в нужный момент, внедрял в тебя свой магический взгляд и спрашивал, что ты теперь намерен делать. Если ты не знал, он советовал и — безошибочно!

А я, действительно, стоял одетый и, действительно, собирался идти к Светлане Петровне извиняться. Нет, не ради будущей пользы, не ради исправления двоек по английскому, на что намекал Авга, а для того, чтобы снять с нашей общей семейной души, которая вдруг попала в тиски, лишний грех и чтобы снять лишнюю тяжесть с души Светланы Петровны.

Я собирался к учительнице, как в церковь.

Светлана Петровна жила за парком культуры, в нескольких остановках. Если соединить ее дом, школу и мой дом, то получится равносторонний треугольник. Как это ни странно, но класса до шестого учителя казались мне почти роботами — я не видел, чтобы они ели, пили, приходили в школу, уходили из школы, они вроде были такими же школьными принадлежностями, как доски, парты и столы. Помню, как я однажды удивился, застав в буфете жующего бутерброд физрука. Это было прямо открытие! Дальше — больше. Весной прошлого года кто-то из девчонок пустил слух, что нашу англичанку встречает после уроков у ворот симпатичный офицер. Мы возмутились и решили отпугнуть этого офицеришку. И вот стаей человек в пятнадцать, выждав момент, мы двинулись следом за парочкой. Мы кричали, свистели, хохотали. Мы рассчитывали, что при виде такой банды офицер бросит Светлану Петровну и удерет, но он только с улыбкой оглядывался. У деревянного двухэтажного дома за парком культуры они простились. Светлана Петровна исчезла в подъезде, офицер сделал нам ручкой и ушел. На второй день маневр повторили, но на полпути офицер выпустил вдруг локоть Светланы Петровны и стремительно направился к нам. Мы опешили, потом с криками прыснули кто куда. На этом преследования оборвали, но на Спинсту разозлились за предательство и из протеста наполучали кучу двоек. Светлана Петровна испугалась, срочно вышла замуж за этого офицера, и мы потихоньку успокоились.

До парка культуры я доехал трамваем, а там пятиминутная ходьба, поворот и — вот он, тот двухэтажный деревянный дом, возле которого Светлана Петровна и офицер прощались. А может быть, она после свадьбы перебралась куда-нибудь? Хоть бы перебралась! Или хоть бы дома никого не оказалось! Несмотря на всю решимость, с какой я шел, мне было неловко и стыдно. Впереди на снегу я заметил синий конфетный фантик и загадал, что если попаду на него ногой, нарочно не подстраивая шагов, то все будет хорошо. И попал! Но тут же усмехнулся, разоблачив свое гадание, — ноги ведь сами подстроились. Произошла мгновенная реакция: глаза увидели, мозг рассчитал и дал команду ногам — попасть. И те попали. Человек — еще тот ли компьютер! И если уж гадать, то на чем-то от тебя не зависящем.

И вот номер дома поразил меня — 81, как у моего бочонка-талисмана. Это уже ничем не объяснялось! Как сказал один математик, если дважды два пять, то существуют ведьмы. Мне стало как-то не по себе от этого внезапного совпадения, и я чуть не прошел мимо, чтобы немножко поразмыслить, но ноги сами свернули к подъезду.

В вестибюле было светло и жарко. Не зная квартиры, я постучал наугад, и выглянувшая старушка, с сигаретой в зубах, направила меня наверх, в седьмую комнату.

Я поднялся и, на носках приблизившись к двери с полуоблупившейся цифрой семь на металлическом ромбике, припал к щели ухом. Внутри — ни звука, только отдаленная, быть может, от соседей, музыка. Неужели, действительно, никого? Это меня вдруг огорчило. Не отнимая уха, я позвонил и тут же отпрянул — послышались быстрые шажки и бодрый голос:

— Сейчас-сейчас!

Щелкнул запор, и я торопливо сказал:

— Здравствуйте! — и удивленно замер — передо мной стояла та самая девчонка в красных брюках, с которой я столкнулся сегодня в школе, покидая класс. — Здесь живут Снегиревы?

Девчонка, ожидавшая, казалось, увидеть кого-то другого, разочарованно ответила:

— Здесь.

— А мне бы Светлану Петровну.

— Ее нету.

— Тогда извините, — буркнул я, пятясь.

— Постой-постой! — вдруг проговорила она, простирая ко мне руку. — Твоя фамилия Эпов?

— Да.

— Зайди-ка на минутку!

— Но раз Светланы Петровны нету…

— Зато Валентина Петровна дома, а это одно и то же. Давай-давай заходи! — Девчонка шире распахнула дверь и нетерпеливо замахала рукой.

Поколебавшись и оглянувшись на лестницу, точно запоминая обратный путь на случай внезапного бегства, я вытер туфли о толстый мягкий половичок, вошел в тесный коридорчик, снял влажный берет и опять сказал:

— Здравствуйте!

— Не здоровайся — никого нет. А Валентина Петровна — это я, но со мной ты уже и прощался, если помнишь, и здоровался. — Хозяйка захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и хмуро, зло уставилась на меня исподлобья. — Я сестра Светланы Петровны. А ты двоечник Эпов!.. Я люблю сестру и не желаю, чтобы каждый бездельник издевался над ней, ясно? Чтобы из-за каждого лоботряса ее отвозила скорая помощь в больницу, ясно?

— В больницу? — испугался я.

— А ты бы хотел сразу на кладбище? — пронзительно прищурившись, спросила она.

Я растерялся.

— Нет, но… я не двоечник.

— Ну да! Света сказала, что влепит тебе пару за четверть и не допустит до экзаменов. Ты же Эпов?

— Эпов.

— Ну вот и все.

— Но у меня только по английскому двойка!

Валя презрительно усмехнулась:

— Нашел по чему двойки хватать! Добро бы по физмату, а то по английскому!

— У меня как раз наоборот, — сказал я и умолк, спохватившись, что слишком уж размямлился.

— Ну, не знаю. — Валя вздохнула. — В конце концов, твои двойки меня не интересуют. Вози ты их возами! Но нечего перед Светой брындить и фокусничать!

— Поэтому-то я и пришел, — тихо сказал я.

— Как это поэтому?

— Ну, чтобы извиниться.

Валя выпрямила голову, пристальнее разглядывая меня, потом пожала плечами, нашарила на груди косу и, заводив ее кончиком по губам, медленно прошла за портьеру, в комнату. Я остался один в коридорчике. Где-то журчала вода и тихо играла допотопная церковная музыка, с органом.

— Тогда другое дело, — донесся Валин голос.

— А что со Светланой Петровной?

— Ничего. — Скрипнули пружины, Валя, видно, села на диван. Честно говоря, ее не увозила скорая помощь, она сама ушла и не из-за тебя вовсе, а по другой причине. Это я уж просто так. Чересчур вы все противные!

У меня отлегло от сердца, и это облегчение придало мне вдруг смелости, и я спросил:

— А может, и насчет двоек просто так?

— Нет уж, Эпов, насчет двоек не так, будь уверен!.. Знаешь, как она злилась на тебя? Разорвала бы!

Я хотел ответить, что и я злился на нее, так что мы квиты, но промолчал, поняв, что это глупо. Из глубины зеркала, висевшего над стиральной машиной в углу коридорчика, смотрела на меня постная физиономия. Свет лампы бил в макушку, скользил по лбу, щекам и носу, оставляя в тени самое важное — глаза и рот. Я вздернул подбородок - глаза умные, рот строгий. Откуда она взяла, что я двоечник? Вот есть у нас в классе Ваня Печкин; глянешь на него, и сразу ясно, что живет человек в щели между двойкой и тройкой, как таракан. А у меня такой вид, будто я даже все европейские языки знаю плюс китайские иероглифы. А тут, ишь, раскудахталась, жар-птица!

Из комнаты донеслось:

— А ты всегда извиняешься, когда делаешь глупости?

— Я их не делаю! — отпарировал я.

— О-о! — Пружины со звоном разжались, и Валина голова появилась между портьерами. — А Спинста — это разве не глупость?.. Бесстыжие! Прозвать молодую красивую замужнюю женщину старой девой! — Валя раздернула портьеры и, резко сведя их за спиной, шагнула вперед, представ передо мной по-театральному ярко и ознобно — в белой кофточке и красных брючках.

Я смутился и, надевая берет, сказал:

— Ну, я пошел.

— А извинение?

— Извини.

— Я тут ни при чем.

— Но вы — одно и то же.

— Одно, да не совсем.

— Тогда передай.

— Нет уж, извиняйся сам.

— Тогда я позвоню.

— У нас нет телефона.

Музыка, все время сочившаяся из глубины комнаты, оборвалась, забили позывные радиостанции «Маяк», потом пропикало, и диктор объявил, что московское время четырнадцать часов, то есть восемнадцать по-нашему.

— Ну вот, минут через пятнадцать-двадцать Света будет, — сказала Валя. — Можешь подождать.

Я не знал, что делать. Оставаться дольше не хотелось. Чем заниматься и о чем беседовать с этой бойкой куклой целых двадцать минут? Но возвращаться не хотелось и подавно… Вдруг у меня мелькнула мысль, и я спросил:

— У вас радио от сети или приемник?

— Приемник.

— Можно посмотреть?

— Конечно.

Сдернув берет, я прошел за ней. Комната выглядела пустой, хотя были тут диван, стол, стулья, сервант, книжные полки, телевизор, но все это плотно прижималось к стенам, точно в огромной центрифуге, даже ковер, которому бы лежать на полу, прилепился над диваном. Желтый, с коричневыми разводами приемник стоял на приземистой тумбочке в правом углу, у окна. Мощный, с полным набором диапазонов, он тихо светился широкой шкалой и блестел, как зубами, тесным рядом клавиш.

— Ничего машина, — сказал я, пробежавшись по УКВ. — Сверимся. На моих — шесть ноль-шесть.

Валя недоумевающе скосила голову, глянула на свои часики, встряхнула их, послушала и сказала:

— Стоят.

— Заведи. В семь ноль-ноль я выйду в эфир — извиняться, — сказал я и ткнул пальцем в шкалу. — Ловите меня вот тут, на волне десять метров.

— Как в эфир? — не поняла Валя.

— Ну, как — раз! — и вышел. Только не прозевайте, это минутное дело. Позывные — Мёбиус.

— Мёбиус?

— Да, Мё-би-ус. Запомнишь?

— Запо-омню, — протянула Валя, широко открыв свои карие, густо опушенные черными ресницами глаза.

— Ну, вот и все.

— А как это будет?

— Услышите. Значит, в семь ноль-ноль, — напомнил я, расправляя скомканный берет.

Валя опять глянула на свои часики и, неожиданно подавая мне руку, будто для поцелуя сказала:

— Поставь, пожалуйста, по своим.

Я было нахмурился, мол, нечего, девочка, чудить, но поймав ее серьезно-любопытный взгляд, чем-то напоминавший взгляд Авги Шулина, вдруг взял ее холодные пальцы и, сунув берет под мышку, второй рукой сосредоточенно подкрутил маленькое тугое колесико и подвел крохотные стрелки.

— Пожалуйста.

— Спасибо.

— Ну…

— Ой, я сигнал забыла!

— Позывные. Мё-би-ус.

— Ах да — Мё-би-ус. Это рыба или созвездие?

— Это ученый.

— Ого, имечко — Мёбиус!.. А ведь тебя, кажется, Аскольдом звать, да? — спросила Валя.

— Да.

— Значит, английский — это Аскольдова могила?

— Почти. — Я чуть улыбнулся этой оперной трансформации, — но не столько моя лично, сколько братская. Кроме меня, там еще с десяток наших барахтается.

Валя усмехнулась и вышла следом за мной в коридор. У двери я обернулся. Девчонка стояла, припав к косяку плечом и водя кончиком косы по губам, полуоткрыто замершим в какой-то иронически-дразнящей улыбке.

— Гуд бай! — сказал я небрежно.

— Бай-бай! — тихо ответила она.

Я вышел и стал медленно спускаться, но на площадке между этажами, подумав, что могу сейчас встретить Светлану Петровну и тогда не нужно будет выходить в эфир, вдруг рванулся. Двумя прыжками одолев пролет и наделав в старом доме страшный грохот, я выскочил на улицу. Нет, я должен выйти в эфир! Должен, хотя бы для того, чтобы стереть эту ироническую улыбку.

Шел час пик. Народ валом валил с работы. Я катился в переполненном трамвае, и в моей голове была такая же теснота от мыслей. Вдруг в середине вагона я увидел черный отцовский берет и обмер. Что, уже кончено? Уже уволили и отобрали машину? И он едет домой, как и все, в шесть?.. Я лихорадочно протолкался вперед и схватил было отца за локоть, но тут он обернулся на возбужденные мной сердитые окрики, и я расслабленно застыл — это был чужой, безбородый дядька. Слава богу! Уж лучше неизвестность, чем вот такая трамвайная правда!.. А хотя почему бы отцу не возвращаться домой, как и всем, — после шести? Почему он приходит в восемь, девять, десять? Почему главный инженер должен работать больше и за это же потом расплачиваться? Парадокс! Горе от ума! Кто везет, того и погоняют! На маму вон тоже сколько писано жалоб! Наподцепляют всякой заразы, а врач отдувайся, лечи! Да еще кричат: шарлатаны, мясники! Так и меня можно к стенке припереть: ага, мол, двоечник, мучитель беременных женщин, как выразилась эта краснобрючная Валентина Петровна! Ох, мудрецы!..

У церкви я сошел.

Дом наш стоял на небольшом склоне. Цокольноподвальные блоки с одной стороны были заглублены в землю, а с другой так оголялись, будто дом приспустил трусы. Я решил поискать трещины в этих цоколях — для успокоения, что вот, мол, трещины есть, а дом стоит и ухом не ведет, чего же к отцу привязываться. Я, как бич, крутился возле подвала, но хоть бы одна трещинка, черт бы их побрал! А может, отец их делал, эти блоки? За двадцать лет он отлил миллион таких пилюль! Десятки заводов, школ, детсадов и даже коровников построено из его железобетона, так неужели ему нельзя простить одну трещину?

Я поднялся домой.

Справа и слева из-за стен доносилось обычное послеработное оживление, а у нас была нелюдимая тишина, точно всех уже засадили в тюрьму. Автоматически переключив телефон на «in», я прошел в свою комнату и как-то наново оглядел ее. Я ее ужасно любил, свою комнату, и, пожалуй, домоседом стал лишь из-за нее. Казалось бы, ничего особенного: диван, письменный стол, кресло, стул, журнальный столик, книжные полки, а на стенах — политическая карта мира да небольшой портрет очень старого и седого Эйнштейна — вот и все. Разве что робот Мёбиус и два динамика под потолком в углах, как иконы, намекали на что-то хитрое, а на самом деле хитрости тут были сплошь: в спинке дивана таился репродуктор, в письменном столе скрывались два магнитофона, связанные с Мёбиусом, а старенькое кресло, привинченное к полу, вообще было пультом управления всей звуковой жизнью нашей квартиры, включая ванну-туалет. Даже портрет Эйнштейна был с фокусом — перевернешь его, а там Пушкин. Лишь стул да журнальный столик не поддавались никаким модификациям, потому что их таскали из комнаты в комнату.

Физикой увлек меня папа.

На подоконнике, под стеклянным колпаком, как музейный экспонат, стоял маленький непутевый электромоторчик, который я сделал еще во втором классе из проволоки и жести от консервной банки, а на левом открылке стола возвышался оберегаемый тряпкой от пыли телевизор, который я собирал из деталей сейчас. Вон я куда махнул за шесть лет — все отец! Даже портрет Эйнштейна повесил он. Я спохватился, что не просто думаю об отце, а как бы вспоминаю, точно его уже нет с нами. Чур, чур! Все будет хорошо и с ним, и с мамой, и со мной! Уж я-то постараюсь не подкачать! И из школы уйду победителем, а не побежденным! Только бы исправить эту дурацкую двойку по английскому…

Я вспомнил Светлану Петровну, неудачный визит к ней, девчонку, которой пообещал выйти в эфир, и глянул на часы. Было без пяти семь. Может, не стоит выходить в эфир? Девчонка и без этого все, понятно, передаст сестре. Хотя тут уже дело чести! Да и та ироническая улыбочка взывала к отмщению.

Я живо подсел к приемнику, в просторное нутро которого был вмонтирован самодельный передатчик, и азартно включил питание. Разрешения на передатчик у меня, конечно, не было, его и не выдают до шестнадцати лет, но в эфир я тайком да выходил, правда, редко, чтобы не засекли, потому что дело это подсудное. В семь ноль-ноль я подсоединил микрофон и начал:

— Я Мёбиус!.. Я Мёбиус!.. Я Мёбиус — Выдержал паузу, — Я Мёбиус! Я Мёбиус!.. Светлана Петровна, извините!.. Светлана Петровна, извините!.. Светлана Петровна, извините!.. Я Мёбиус!.. До свидания!.. Светлана Петровна, извините!.. Я Мёбиус!.. До свидания!.. Я Мёбиус! — И выключил передатчик.

Прошло сорок пять секунд. Маловато. Может, повторить?.. Не надо. Если ловили, то услышали, а если не ловили, то хоть заповторяйся.

— Правильно, Мёб? — спросил я у робота.

Мёбиус улыбался, изогнув свой большущий рот полумесяцем, с рожками вверх, и преданно пялил на меня двенадцативольтные навыкате глаза. Мой робот был всего лишь фанерным ящиком с посылку величиной, которому я придал вид головы, натыкал в макушку проволочных кудрей да приделал руку. Он был почти пуст, все важные внутренности его помещались в столе. При телефонном звонке включались электромагнит и магнитофон — Мёбиус приподнимал трубку и отвечал. Через двадцать секунд тепловое реле размыкало цепь, и робот замирал. На подоконнике лежала его вторая рука, которой я пока не нашел подходящей работы.

Звякнул телефон. Опередив Мёбиуса и нажав ему нос-кнопку, чтобы он молчал, я ответил:

— Да.

— Квартира Эповых?

— Да-да.

— Аскольда можно?

— Слушаю.

— Аскольд? Это Валентина Петровна!.. Ну, Валя Снегирева, у которой ты только что был!..

— А-а! — почти злорадно протянул я.

— Ой, Аскольд, мы тебя поймали! Я думала, ты нарочно, а потом дай, думаю, включу. И вдруг — я Мёбиус! Да так ясно, что я даже на улицу выглядывала — не стоишь ли ты под окном с каким-нибудь своим аппаратом!

— Хм! А Светлана Петровна?

— Тоже слышала и улыбалась. Еще бы не улыбаться! Я бы даже нарочно согласилась, чтобы меня обидели, а потом чтобы вот так извинялись — на всю вселенную! Или бы объяснились в любви! — тише добавила она.

— В чем?

— В любви. Что, слово незнакомое?

— Да так себе.

— Будто бы!

Тут уж иронически усмехнулся я, мол, знай наших, а то — бездельник, двоечник, лоботряс! Бездельник не вознесет до жажды космической любви!.. Почувствовав, что теперь мы на равных, я уже совсем по-дружески спросил:

— А ты откуда звонишь?

— От соседей. — И, видно, поняв, случившуюся во мне перемену, Валя сказала: — Аскольд, раз уж извиняться, то и ты извини меня, что я на тебя накричала. Я немного заполошная, но ведь ты заработал, признайся?

— Наверно.

— И дай слово, что Спинсты больше не будет!

— Даю. Но только за себя.

— Ничего, я и до других доберусь! Слушай, а что, английский и вправду тебе не дается?

— Черт его знает!

— Не годится. Надо что-то делать! — озабоченно проговорила она и вдруг продолжила на чистейшем английском: — It's funny to have two in English. [6]

— Что, что? — удивился я.

— Все, Аскольд! Тут включили телевизор. Я мешаю, — прошептала Валя — Гуд бай! В третий раз! Ну, все!

И — гудочки.

Ну, все так все! Я аккуратно опустил трубку. Одно дело — о'кэй! Осталось утрястись отцовским неприятностям и — хэппи энд! Кое-что по-английски и мы знаем! Умиротворенно потянувшись, я встал и побрел, по всем комнатам, оживляя их своим присутствием и оживляясь сам: в кухне поставил греться чай, в кабинете отца открыл форточку, а в гостиной подтянул доставшую пол гирьку ходиков, толкнул маятник и поставил большие резные стрелки на половину восьмого. И вспомнил вдруг, что подвожу уже вторые стрелки. Те были маленькие, на маленьких часах, на маленькой холодной руке… А ведь правда, что мы с ней за сегодня трижды прощались: в школе, у них дома и вот сейчас. Странный день, и такой длинный, что я забыл, с чего он начался. Во всяком случае, утром я еще не знал о существовании какой-то Снегиревой…

Садиться за сборку телевизора было уже поздновато: и ужин вот-вот, и уроки. Разве что обновить запись «квартира Эповых, минуточку», а то она хрипит, как будто отвечает забулдыга, а не порядочный робот.

Я открыл тумбочку стола. Здесь находился голосовой центр Мёбиуса — два неказистых транзисторных магнитофончика. Оба были без крышек, без ручек, с треснутыми корпусами, и оба попали ко мне на запчасти. Один случайно разбил в турпоходе мой соклассник, а второй сознательно шмякнул об пол пьяный глава семейства с третьего этажа. Но я умудрился восстановить их, однако, кроме как для тайной службы, они никуда не годились. На магах не было ни подающих, ни приемных кассет, а склеенная кольцом пленка натягивалась пружинными роликами. Само же кольцо было свернуто «листом Мёбиуса», то есть концы стыковались не прямо, как у обруча, а с поворотом на 180 градусов, так что магнитная сторона переходила в немагнитную. Второй виток превращал пленку в двусторонне магнитную, и таким образом на нее записывалось вдвое больше, чем на простое кольцо. Это я сам придумал, когда вычитал про странный лист математика Мёбиуса. Не ахти какая выдумка, конечно, но…

Телефон дзынькнул.

— Да.

— Эп?

— А-а, Забор! Так и знал — проверишь!

— А как же! Успешно сходил?

— Вполне.

— Робел?

— Немного.

— Здорово тебя Спинста отчитала?

— А я ее не видел.

— Привет! А перед кем же ты извинялся?

— Посредника нашел.

— Нет, Эп, так не годится!

— Посредник надежный — сестра, — успокоил я комсорга. — А кроме того, я сдублировал — вышел в эфир. И только что получил ответ: сигнал принят.

— Ох, Эп, усложняешь ты все!

— Жизнь сложна.

— Да-а… Ну, ладно!

Болел Забор за своих комсомольцев, хотя нас было всего одиннадцать человек в классе. Это приятно, когда кто-то за тебя болеет — устойчивее себя чувствуешь.

У Ведьмановых, под нами, забрякало пианино. Оно брякает с тех пор, как я себя помню — больше десяти лет. Уже третье поколение сменилось у клавиш, а пианисток Ведьмановых все нет и нет, хотя фамилия самая для афиши. Тетя Вера машинистка у моего отца в управлении, ее дочь Нэлка, позавчерашняя десятиклассница, копирует там же чертежи, а кто вырастет из двухлетней Анютки — бог весть, но брякала она пока с восторгом. Обычно я зверел при этих звуках и Анюткину какофонию подавлял физически, включая свои динамики на всю катушку, а когда раздавалась расхлябанная «Шотландская застольная» Бетховена, то есть когда за пианино садилась Нэлка, я подавлял ее морально, запуская «Застольную» в настоящем исполнении. Сама тетя Вера уже не трогала, кажется, инструмент, наигралась… Но тут я вдруг беззлобно усмехнулся, поняв простую вещь, что ведь люди ищут себя и тычутся туда-сюда, потому что ни у кого на лбу не написано, кем он рожден… Я вроде попал в свой диапазон, а ну через годик-два окажется, что все эти мои радиоштучки — то же бряканье и что мне, несмотря на «графские» данные, надо просто ехать в Норильск, брать в руки лом и долбить вечную мерзлоту! Сам лом меня не страшил, страшила его тупость и заземленность, а мне нужна антеннища, нужно космическое ощущение жизни, как вон Вале Снегиревой — космическое объяснение в любви!

Ни с того ни с сего я вдруг почувствовал, что между мной и Валей осталась какая-то недоговоренность. Но какая?.. Откуда она знает английский — коню понятно: сестра поднатаскала, как меня отец в технике. Но что же цепляет душу?.. А-а, она сказала «надо что-то делать» — вот! Это не ко мне одному призыв, это глубже! И я напряженно уставился на Мёбиуса.

В школу мы с Авгой ходили вместе. Обычно или я замечал, как он шагает из своего Гусиного Лога, и махал ему с балкона, или он свистел с тротуара, а тут молча вырос на пороге да еще за полчаса до срока. Наверняка ведь явился будить меня, опасаясь, как бы я не бросил-таки школу прямо с сегодняшнего дня, словно других будильщиков, и посерьезнее, не нашлось бы! Ну, Шулин! Ну, святая простота!

— Встал? — довольно спросил он.

— А как же!

— Это хорошо!

Папы уже не было. Я сквозь сон слышал, как ему позвонили, и он срочно уехал — опять, видно, эта комиссия.

Из кухни выглянула мама.

— А-а, Сентябрь-Октябрь!

— Здрасте, теть Рим!

— Здравствуй! Живо завтракать, оба!

Она быстро изжарила нам глазунью из четырех яиц, разложила по тарелочкам, налила кофе и занялась еще блинами. Есть я не хотел совершенно. Один вид этих яиц вызвал во мне тошноту, и я живо отделил Авге половину, сделав знак скорее слопать. По лопанью Шулин был крупным специалистом, миг — и яйцо исчезло, без пересадки улетело прямиком в желудок.

Мама кинула нам блин.

— Ешьте! Ноябрь, ты чего миндальничаешь? Смотри, у Аскольда уже пусто, а у тебя?

— Да что-то настроение! — вяло сказал Авга.

— Что?

— Да муторное.

— Вот и ешь, развеется!

— Нет, тетя Рим, тут другое, — возразил Шулин, отправляя в рот второе яйцо и принимаясь сдержанно жевать его. — Со школой вот не знаю, как быть.

— То есть?

— Да похоже, надо кончать восемь и — фр-р!

— Как фр-р? Ты же десять хотел.

— Хотел, да осечка выходит.

Я сбоку воззрился на Шулина: что плетет этот рассчитавший свою жизнь наполовину человек?

— Дома нелады? — спросила мама.

— Да вроде лады.

— С дядькой конфликт?

— Терпимо.

— Что, тяжело стало учиться?

— Да ничего, тяну.

— Может, болен? — все тревожнее допытывалась мама.

— Исключено.

— Так в чем же дело? — вконец растерялась мама.

— Дурью мается, — заметил я.

— Почему? Нет! — спокойно сказал Шулин. — Грызет меня что-то внутри. Вроде как на работу манит.

— А как же геолог с охотоведом?

— Вырву из сердца!

— Ну, Март — Апрель, это, действительно, дурь! Еще наработаешься! Работать в ваши годы — это крайность, когда уж голова совсем во! — И мама постучала пальцами по столу. — Работа сейчас — не тяп-ляп! А восемь классов — это же анемия! Малокровно и хило! Восьмилетка — это свечной огарок в прожекторе знаний!

Я, наконец, сообразил, что весь этот разговор Шулин спровоцировал ради меня, и решил молча следить, как он из него выпутается, но выпад против восьми классов задел меня, и я буркнул:

— Ну уж, огарок!

— Именно огарок! Вам его суют, чтобы вы дальше не спотыкались, а вы!.. Нет-нет, Август, давай не ерунди, а закатывай выше рукава да берись крепче за ум! Жаль вот, что мать с отцом твои далековато, а то бы они тебе проветрили мозги!

Авга вдруг улыбнулся и сказал:

— Да, на это уж батя мастак — мозги проветривать! Как услышим — с песней идет, так все в голбец к Сучковым, через огород! И сидим до утра, кукуем!

— Вот! А отчего это? От дикости и невежества!

— Коню понятно.

— Коню понятно, а ты — школу бросать! Таким же извергом станешь!.. Не мотай головой, не заметишь, как скатишься! Одна рюмка, вторая и — пошел!

— Нет, тетя Рим, — уверенно заявил Шулин. — Может, курить буду, а уж пить — ни за какие деньги! Батя выпил и за меня, и за моих детей, а сейчас и за внуков дует!

— Ужас! — только и сказала мама.

— Но я подумаю, тетя Рим, — пообещал Авга — Да и Аскольд вон говорит, что я дурак.

— И правильно говорит!

— Чую. Ну, спасибо за все!

Провожая нас, мама шепнула мне, чтобы я еще потолковал с Шулиным, да покрепче, по-мальчишески. Я кисло кивнул, а выйдя из подъезда, огрел Авгу папкой по затылку. Он рассмеялся и заметил, что это всего лишь маленькая разведка боем и что теперь можно представить, какие ракеты ударят по мне, если я поднимусь в атаку. Все это я и предвидел и предвижу, и этим меня не устрашить; меня настораживал и волновал туман, в который я вдруг погружусь за ясным школьным порогом, так что кпд шулинской авантюры близок к нулю, а вот сам он, преподобный Август, не так, чертяга, прост.

День начинался неправдоподобно голубо и солнечно, как будто природа просила прощения у людей за вчерашнюю круговерть. Везде еще лежал снег и все было стылым, но уже на частых сосульках шиферных крыш, как на ресницах, скапливались слезы, а с верхушек церковных тополей, потренькивая по веткам, срывались подтаявшие льдинки. Голуби сбились на солнечной стороне церкви. Они облепили все, за что только можно уцепиться, и прямо кишмя кишели, как какие-то гигантские тли. Противные все-таки птицы. Где-то у Чехова читал, что над церковью кружат галки, и у Пушкина, когда Татьяна приезжает в Москву, там стаи галок на крестах. Да и сам я видел галок в Суздале, в Ростове-Великом, а тут хоть бы ворона для смеху прилетела, сплошь голуби. У нас они в двух местах водились: на оперном театре и вот на церкви, словно среди голубей были верующие и неверующие.

Приглядываясь и прислушиваясь к весеннему утру, я, однако, больше внимал себе — во мне тоже шла какая-то весенняя реакция. Из мутной смеси вчерашних событий за ночь в сердце моем вдруг выпал мягкий, пуховый осадок, и, еще не проснувшись, я радостно понял, что это связано с Валей, с тем, что живет на свете такая красивая девчонка сорви-голова, что она знает меня и что у нас с ней есть даже что-то недосказанное. Это меня особенно грело, потому что здесь теплилась возможность новой встречи, чтобы все досказать, а уж когда и где встреча — это детали. Тут еще не было никакой тайны, и я, казалось бы, мог прямо рассказать об этом Шулину, но что-то удерживало меня от оголенных слов. А чувства просились наружу, и не терпелось хоть полунамеком выдать их. И вот, заметив, каким пристальным взглядом Авга проводил через дорогу какую-то толстушку с портфелем, я спросил:

— Авга, у тебя есть девчонка?

— Здесь нету, а в деревне была, — охотно ответил он, нисколько не удивившись.

— Ты же в шестом только классе учился, какие тогда могли быть девчонки? — усомнился я.

— А что, есть правила, с какого класса заводить девчонок? — недовольно спросил Шулин.

— Нет, конечно, но… как-то рано.

— Это вы тут размазываете: рано, нельзя, опасно! А у нас просто! — И Авга пропел мне на ухо:

Любка ее звали, Игошина. Набесимся, бывало, допоздна, а потом я ее провожаю, чтоб никто не напугал. Она заикалась. А этим вахлакам только и давай таких, которых бы испугать! Я их гонял, как поросят. Ничего была девка. Хотя дура, конечно, — что-то вспомнив, поправился Авга. — Как-то идем летом, темно уже, звезды, новолуние. Смотри, говорит, спутник летит. Я башку задрал, а она — чмок меня в щеку, как телка!

— В шестом-то классе?

— Еще в пятом!

— Ого!

— Так я к ней с неделю не подходил!

Я вдруг увидел Валины губы, увидел, как она обмахивает их кончиком косы, и у меня разгорелись уши.

— А дальше как? — спросил я.

— «Как?» — отвадил, коню понятно!

— Хм!.. Ну, а тут что, не нравятся городские?

— Наоборот! — воскликнул Шулин. — Девки тут — будь-будь! Вон видишь, какая цаца пошла?

— Вижу.

— Не идет, а пишет!.. Но я их боюсь!

— Да ну тебя!

— Правда. Они и сами от меня шарахаются. Понимают.

— Что понимают?

— Что я им не ровня.

— Балда ты, Граф, осиновая с медной нашлепкой!

— Ладно, замнем для ясности.

Я уставился в худую спину быстро и мелко шагавшего передо мной мужчины, пытаясь найти подходящий ответ, но ничего не находил. Только сейчас я сообразил, что, открыв Шулина и подружившись с ним, я забыл про других, для которых он остался, наверное, тем же деревенским тупицей, каким был до этого и для меня. Это непростительно!.. А вдруг и я не открыт и считаюсь простофилей? А почему «вдруг» — точно! А может быть, вообще все мы кажемся марсианами, пока не откроем друг в друге людей?.. Я глянул на хмурый Авгин профиль. Лоб его, нос, губы и подбородок образовывали почти одинаковые выступы, похожие на притуплённые зубья огромной циркульной пилы. Шулин был действительно сколочен грубовато и, пожалуй, не по вкусу нашим девчонкам. Ну, и плевать на них! Я им тоже не по вкусу! Не вешаться же теперь! Дело-то глубже легкомысленных девчачьих вкусов! А глубже если, то Авга во сто раз лучше того же Мишки Зефа, Аполлона Безведерного. Я так и хотел сказать Шулину, но понял, что это выйдет несолидно, к тому же Зеф, может, и ничего парень, только я его еще не открыл.

Авга толкнул меня бедром и лукаво заметил:

— А ведь и у тебя нету девчонки, нету ведь? А почему?

Я пожал плечами и легко ответил:

— Не знаю.

— Ну вот! — обрадовался Авга. — Значит, мы — два сапога — пара! Только я опять не понимаю. Как это у тебя, такого городского гуся нет девчонки?.. Да будь я на твоем месте, я бы в каждом подъезде по девке имел! А ты?.. Смех! Или я, правда что, балда осиновая с медной нашлепкой!

Я рассмеялся.

Мы свернули в переулок, где в глубине обширного двора стояла наша кирпичная, неоштукатуренная школа. Славная старушка! Конечно, мой уход решен, но сделать это надо добро и весело; а не как вчера — с горечью и обидой.

Толпы нашего брата гудели в вестибюле, кишели в раздевалке. Я поздоровался с тетей Полей, готовый уверить ее, что все в порядке, если она поинтересуется вчерашним, но тетя Поля, видно, уже трижды забыла вчерашний день.

Всюду носилась малышня. На третьем этаже, этаже восьмиклассников, суеты было меньше, но шума столько же. Девчонки жались к батареям, пацаны вертелись перед ними. Зеф, пританцовывая, что-то рассказывал. Увидев меня, он крикнул:

— Эп, сюда!.. Внимание! Труднейший матч СССР — Англия выиграл нокаутом советский школьник Аскольд Эпов! — И как боксеру на ринге поднял руку.

Кто захлопал, кто захихикал, посыпались реплики:

— Бесстыжий!

— Качать Эпа!

— Гы-гы-гы!

Только тут я понял хамский смысл его репортажа и выдернул руку. Все, что медленно скапливалось в душе моей против Зефа, поднялось вдруг и замутило голову. Я как держал папку с учебниками в левой руке, так и врезал ею Мишке. Он захлопнул лицо руками, девчонки охнули, а я оглушенно двинулся в класс. Шулин в дверях одобрительно пожал мне локоть.

Дали звонок.

Народ стал рассаживаться, шушукаясь и косясь на меня. Зефа не было. Уже вошла Нина Юрьевна, математичка и наша классная, уже проверили домашнее задание… Явился он посреди урока, с влажным и бледным лицом, припухшим носом, подняв воротничок пиджака и пальцами сцепив борта у горла, как будто замерз.

— Где ты был? — удивилась Нина Юрьевна.

— Кровь из носа шла, — ответил Зеф.

— Какая кровь?

— Обычная. — Мишка на миг распахнул пиджак, и на белой рубашке дико полыхало красное пятно.

— Садись! — испуганно разрешила математичка.

Мне стало не по себе и от вида окровавленной рубахи, и от того, что это сделал я. К концу урока мне передали записку от Зефа. В ней два слова: «Береги сопатку» и кровавый отсвет — к рубашке, наверно, прикладывал. Значит, после занятий драка, там, в тупике, за левым крылом школы, где дерутся всегда и где всегда кто-нибудь да стоит «на атанде». Я не представлял себя дерущимся, потому что никогда еще не дрался, а только разнимал, но, видно, так уж устроена жизнь, что рано или поздно драться надо. Правда, и Зеф не слыл драчуном, но был нагл и безбожно хулиганист. Четверти не проходило, чтобы Мишка крупно не нашкодил. Последний номер Зеф отмочил перед маем. Класс освещали четыре матовых плафона на трубчатых штангах. Мишка связал их ниткой и в тот момент, когда вошла наша старенькая чертежница Евгения Ивановна, потянул нитку. Плафоны враз качнулись. Евгения Ивановна охнула и качнулась тоже — ей показалось, что у нее закружилась голова и она падает. Жаловаться старушка не стала, но пол-урока поварчивала, что, мол, спасибо ее крепким нервам, а то был бы нам смех.

— Ну-ка, ну-ка! — сказал Авга, беря у меня записку. — Ага, кошка скребёт на свой хребёт! — И что-то написав на обороте, отправил назад.

— Не надо вмешиваться, — вяло сказал я.

— Надо! — уверил он.

На перемене я не вышел из класса. Следующим был английский, и мне хотелось просмотреть урок еще раз. Если Светлана Петровна и не вызовет, то буду хоть руку тянуть, пусть видит, что учил и что в эфире хулиганил не зря.

Но драка сбивала с толку. А тут еще подсел Забор. Его темные глаза, с темными ресницами, были так сильно втянуты в глазницы, что казалось, будто в голове вакуум. Эта заглубленность делала взгляд Васьки пронзительно цепким и суровым. Такие глаза пошли бы инквизитору или гипнотизеру, но шли они и нашему комсоргу, броско выделяя его из нас.

— Значит, со Спинстой улажено, — задумчиво, как бы ставя мысленную галочку, сказал Забор.

— А не пора ли сменить прозвище? — сердито спросил я, прямо — глянув в глаза комсорга. — Это же гадко так называть молодую женщину!

— А что, есть резон! — живо согласился комсорг. — Есть, есть! Это ты прав! Надо будет принять неофициальное решение, а то, действительно, смех. Это мы провернем. Слушай, Эп! — тише заговорил он, склонившись ко мне. — В субботу у Садовкиной день рождения. Вот он, списочек приглашенных. — Васька вынул из кармана бумажку. — В списочке и ты, конечно. Надо маг с пленками приготовить, ну и, естественно, полтинник — на подарок!

— Шулин приглашен?

— Нет.

— Тогда и я пас.

— Что, Эп, за хохма? И вообще, что сегодня с тобой? Зефу по морде съездил! На меня кидаешься! Это тебе не так, то не этак! — возмутился Васька. — Именины не у меня, а у Садовкиной, и при чем тут Шулин?

— А при том, что вы его за человека не считаете! — зло выпалил я, хлопнув учебником.

— Кто не считает?

— Вы все!

— Спятил.

— Спятил?.. А у Мирошникова был день рождения, пригласил он Авгу?.. А у Ленки Гриц?.. Да и у тебя в феврале собирались, ты звал его? — припомнил я.

— Чш-ш! — с оглядкой зашипел комсорг. — Это не потому, что за человека не считаем, а просто автоматически: кто раньше был, тот и потом. Всегда так!

— Автоматически и есть бесчеловечно!

— Ну, ладно. Значит, Шулин тебе нужен?

— Мне все нужны! И я хочу, чтобы и я нужен был всем! — Неотвратимость предстоящей драки, в которой меня могут убить или покалечить, что, говорят, случается сплошь и рядом, настроила меня на какую-то болезненную откровенность, точно я оставлял устное завещание. — Класс один, а живем кучками, как сектанты!.. И не знаем, у кого что за душой!.. Обидно это, Забор.

— Мда! — задумчиво буркнул Васька, вдвое, втрое, вчетверо, складывая списочек и ногтями заостряя сгибы. — Мда!.. Давай-ка пока с Шулиным решим, о'кэй?

Дали звонок.

Зеф вошел лениво, задерживая остальных. Наши взгляды встретились, и я не уловил ожидаемой ненависти, а лишь какое-то надменное любопытство. Хотя Зеф был артистом, он мог и волка и ягненка играть одновременно. Но странно, что и я уже не злился на него. Тот удар разрядил меня, как искра лейденскую банку, и не будь записки, я бы даже извинился перед Мишкой, но теперь всякое извинение превращалось в трусливый пас.

Поторапливая замешкавшихся, в класс протиснулась тучная и медлительно-строгая Анна Михайловна, завуч, с неизменным двухцветным карандашом в руке.

— Ребята, — сказала она, перекрывая шум, — Светланы Петровны не будет. С сегодняшнего дня она вынуждена уйти в отпуск. — Какая-то дура сзади хихикнула, и Анна Михайловна постучала карандашом по столу. — Девочки, ничего тут смешного нет! Вы будущие матери и должны понимать. — Тут фыркнул кто-то из пацанов. — И для вас тут нет ничего смешного, будущие отцы!.. Нового учителя мы нашли, но предупредить не успели, поэтому в расписании небольшая перестановка. Сейчас будет черчение вместо английского, а завтра, наоборот, будет английский вместо черчения. Ясно? Чш-ш, знаю, что альбомов нет — на листочках! Пожалуйста, Евгения Ивановна! — сказала завуч, увидев входящую чертежницу.

Сухонькая Евгения Ивановна, не отпуская дверной ручки, поглядела на потолок — у нее за один сеанс выработался условный рефлекс. Убедившись, что плафоны не качаются, она, с большими деревянными треугольниками, транспортиром и линейкой, радостно кивая нам, живо просеменила к столу.

Из школы Зеф выскочил раньше меня, чтобы, наверно, взять инициативу в свои руки, поэтому выходил я на крыльцо с полной уверенностью, что он или скажет сейчас «пойдем» и кивнет влево, или трахнет чем-нибудь по голове без всяких кивков. На драку я настроился. Я рассчитал, что для начала защищусь папкой, потом ударю ногой, благо, ноги у меня длинные, а потом — как повезет. Но драться буду ожесточенно!..

На крыльце Зефа не оказалось. Мы с Авгой, который следовал за мной, как секундант, сбегали за левое крыло школы — нету, не было Мишки и за воротами.

— Смылся, кажись, — предположил Шулин.

— Да?

— Кажись, струхнул.

— Ты думаешь? — односложно отвечал я.

Мне казалось, что такое серьезно-опасное дело не может кончиться ничем. Скорее всего, Зеф придумал особую тактику, расхолаживающую, чтобы налететь, когда мы успокоимся, поэтому я был напряжен и сосредоточен, да и Авга тоже. Лишь после переулка, на людной улице, Шулин усмехнулся:

— Ну точно, трухнул!

— Да? — опять спросил я, но уже с облегчением — на людях обычно не дерутся, а если и сцепимся, то народ не даст убить или покалечить. — А чего бы ему трухать?

— Не знаю. Может, моей приписки? Я ведь ему написал, чтобы он напарника подыскивал, будем, мол, двое на двое драться. А он подходит на перемене и говорит: может, говорит, вообще капелла на капеллу сойдемся, так давай, говорит, зови свою Черемшанку, а я своих позову. Я говорю: давай, а я без Черемшанки обойдусь, у меня ближе есть, в Гусином Логу. Вот он, видно, и трухнул, коридорный храбрец!

— А у тебя что, правда, там кто-то есть? — спросил я испуганно-восхищенно, потому что о пацанах из Гусиного Лога ходили жуткие слухи: будто они и раздевают, и насилуют, и в карты людей проигрывают, то есть режут.

— Нет, откуда!

— Ну и Граф!

— По-моему, там никого и нет. Мифы древней Греции. Уж за два-то года я бы разнюхал!

— Припугнул, значит, Зефа?

— Да так вышло.

— Забавно… А как ты-то решил драться? — удивился я внезапной Авгиной задиристости.

— А что? Думаешь, тихий — так и драться не умею! Я, брат, залимоню — эхо пойдет. Меня батя с топором такой самбе научил, что ого-го!.. Я не потому тихий. Просто я самого города побаиваюсь. Я ведь тут вроде гостя, а в гостях, знаешь как, не шибко-то. Вон бог, скажут, а вон порог — и дуй в свою берлогу. В двадцать четыре часа. Как при царе политических выселяли.

Я усмехнулся и напомнил:

— Сам же говорил, что революция все изменила.

— Конечно. Но надо, чтобы в городе было меньше лоботрясов, особенно приблудных. А мне пока нельзя обратно, мне сперва надо — во! — Шулин сжал кулак и вздрогнул всем своим напрягшимся телом. — А сегодня, не знаю с чего, вдруг почувствовал себя маленько дома. Да-да! Ну, и решил… Да и зефовская морда больно уж постылая, ломается, как этот!..

Я все понял и почувствовал к Авге странную нежность, такую, какую, наверно, можно испытать к девчонке, и в порыве чуть не сказал, что в субботу мы с ним идем к Садовкиной на день рождения, а это значит, что он уже вполне свой человек среди нас, но осекся. Во-первых, Авга еще не приглашен, а, во-вторых, пусть он не догадывается о моем вмешательстве в это дело. И я лишь одобрительно потрепал Шулина за плечо.

А вокруг все сверкало, была теплынь, текли ручьи. Я радостно сдернул берет и распахнул куртку, как бы говоря всем: берите меня, я ваш!.. Перед сквером ремонтировали фонтан, по лужам на трехколесниках раскатывались малыши, а у скамеек, где еще осторожно, на газетках, посиживали, улыбающиеся мамы и бабушки, побирались верующие и неверующие голуби — фонтан был между оперным театром и церковью. Из школы и в школу шагали яркие, разноцветные девчонки, размахивая кто портфелями, кто сумками с надписью «Аэрофлот», а кто нес папки на молниях, прижимая их к груди, как новорожденных. Я представил, как Валя спешит сейчас домой, вот так же болтая с подружками, и меня вдруг прямо кольнуло — я почувствовал, что Валя вот-вот позвонит мне, явится домой и тут же позвонит. Я подхлестнул Авгу, и мы побежали.

Мама закрывала квартиру, когда я, по-собачьи стелясь над ступеньками, взлетел на пятый этаж.

— Мам, никто сейчас не звонил?

— Папа.

— Нет, мне.

— Тебе и звонил. Во-первых, после обеда приедет дядя Гриша, отдашь ему чертежи, они у папы на столе. Во-вторых, обед готов, а в-третьих, ни шагу из дома, пока не выполнишь во-первых. Все понятно?

— Да. Как с папой?

— Следствие возобновили.

— Опять следствие?

— Радуйся, чудак. В нашем положении и это выигрыш. Почти из-за решетки выскочил. Ну, я пошла.

Я сначала проверил, работает ли телефон, а потом сел против него на пол, прямо тут же, в коридоре, привалился спиной к стене и стал ждать Валиного звонка, повернув голову к ходикам в гостиной. Я ничего не хотел делать, только ждать. Маятник качался чинно и деловито. Я подсчитал, что тридцать качаний дают минуту, и продолжил счет… На одной тысяче двести девяносто пятом колебании телефон зазвонил. Я рванулся, но онемевшие ноги подкосились, и я едва удержался за косяк.

— Квартира Эповых, минуточку! — хладнокровно отвечал Мёб.

— Да-да! — прохрипел я, с трудом дотянувшись до трубки.

— Аскольд?

— Он самый.

— Это я, Валя!

— А-а, привет!

— Привет! Что там с тобой?

— Да так.

— А кто это басил, отец?

— Нет, мой робот Мёбиус.

— Как робот?

— Ну так. Маленький, самодельный, на столе стоит и первым трубку хватает.

— Правда? Ой, как интересно!

— А что со Светланой Петровной? — спросил я, более или менее почувствовав под собой ноги.

— Все нормально, но в школу она больше не придет, пока не родит. Вместо нее уроки у вас будет вести Амалия Викторовна, наша англичанка, из седьмой школы. И знаешь, что я тебе звоню? Твои пары можно теперь легко исправить!.. Но мне неловко объяснять все по телефону. Надо встретиться.

— Давай! — выпалил я. — А когда?

— Когда хочешь.

Брякнул дверной звонок.

— Минутку, Валя.

На ватных ногах, пронизанных колючими мурашками, я неуверенно подковылял к двери и открыл. Это был дядя Гриша, низенький, как карлик, но цилиндрически округлый.

— Здорово, Аскольд! — сказал он улыбаясь. — Как оно? Где-то тут батя просил какие-то чертежи. Ты в курсе?

— В курсе, дядя Гриша! — Я принес еле-еле два большущих альбома. — Вот… Вы сейчас куда?

— В комбинат.

— Не прихватите меня?

— Валяй. Я внизу обожду.

Дядя Гриша вышел, а я припал к трубке.

— Слушай, Валя, сколько на твоих?

— М-м, два семнадцать.

— Выходи ровно в два тридцать! — почти приказал я. — Все поймешь! Живо одевайся! Пока!

Когда вырулили на проспект, я спросил:

— Дядя Гриша, можно маленький крюк?

— Куда?

— Влево.

Уазик с прискоком перемахнул трамвайную линию, пронесся мимо парка и тормознул против Валиного дома. Я только хотел попросить дядю Гришу подождать минуты-две, как Валя появилась на крыльце, в красных сапожках, красной шапочке и в сиреневом плаще. С птичьей быстротой глянув туда-сюда, она ловко перебежала по кирпичам лужу у подъезда, и тут я, выскочив из кабинки, крикнул:

— Мы здесь!

— Ой! — пискнула она.

Радостным жестом, смущенно улыбаясь, я предложил ей одноместное сиденье в кабине, отделенное от шоферского теплым бугром мотора, нескладно подсадил, а сам запрыгнул в будочку, которая соединялась с кабиной окошком без стекла. Уазик круто развернулся, и нас тут как не бывало.

Валя обернулась ко мне, сияя.

— Вы меня прямо как похитили!

— Джигиты!

— А куда мы?

— В глушь, в Саратов, — ответил я.

— Как здорово!

Уазики безносы, вроде гоголевского Ковалева, сразу за стеклом обрыв, и дорога так и рвется под ноги, что аж пяткам ознобно. Не едешь, а летишь! Дядя Гриша, низкорослость которого скрадывалась за рулем, вел машину играючи своими короткорычажными сильными руками, только успевай приноравливаться к поворотам. Меня, правда, не швыряло, потому что во мне почти не было массы, один дух, а дух по Ньютону не обладал инерцией. У Вали инерция была, но она чутко реагировала на повороты, лишь изредка и слегка придерживаясь за скобку. Мы попали в резонанс с волной светофорных зеленых огней и неслись по городу без остановок. Вырвались на мост. Река нынче вскрылась Первого мая, словно вместе с народом решила продемонстрировать свою весеннюю радость и силу, но ледоход у нас кончался быстро: день-два — и чисто, потому что выше, километрах в тридцати, стояла плотина. И лишь редкие льдины проплывали сейчас, но вода поднялась и затопила всю левобережную низину, с ее домиками, огородами и озерками.

В будочке было свое окошко, но я тянулся вперед и смотрел мимо Валиной головы.

В три ноль-ноль мы остановились у железобетонной арки, за которой, возвышаясь друг над другом и загораживая друг друга, громоздились серые заводские корпуса. Из диспетчерской вынырнул отец, очевидно, уже поджидавший машину, и помог Вале сойти. Я не рассчитывал на эту встречу и, выпрыгнув из будочки, растерянно улыбнувшись, сказал:

— Пап, это Валя! А это мой папа, Алексей Владимирович, главный инженер всего вот этого!

— Очень приятно! — сказала Валя.

— Мне тоже, — ответил удивленный отец. — А я подумал, что это случайная попутчица дяди Гриши или курьер. — Мы рассмеялись. — Уж не ко мне ли, друзья?

— Нет, пап, мы так.

— Ну то-то. Вас куда подкинуть?

— Никуда. Обратно мы пешком.

— Правильно! Чертежи тут? Ага, вот они! Ну что ж, гуляйте! — Он кивнул нам, втиснулся в кабину, сразу посмурнев, и уазик умчался, опять, видно, к прокурору.

Валя с живым прищуром огляделась: с одной стороны длинный решетчатый забор, с другой — лес.

— И правда, глушь. А теперь куда?

— Еще глуше.

И через дорогу мы двинулись в лес, куда увиливала тропа, ведущая к невидимой городской окраине. Шоссе шло туда далеким огибом, потому что прямо лежала глубокая лощина. Лес этот, зажатый между городом и промплощадкой, был еще нормальным: высились тут зелено-золотистые здоровые сосны, густыми островками рос кустарник, тянуло смолистым сквознячком и насвистывали пичужки, — но хворь уже привили ему: справа и слева серели в молодняке ноздреватые вороха отходов, лепешки застывшего раствора, бракованные балки и покореженные плиты, словно какие-то внеземные обжоры бесстыдно нашвыряли сюда внеземных объедков. Даже последние нищие сугробики-льдышки, которые песчаный грунт жадно досасывал под кустами, казались бетонными ошметками. Сквозь одно, метрового диаметра кольцо, с голыми ребрами арматуры, проросла сосенка. Лет через тридцать, если свалка не задушит лес и город не поползет в эту сторону, народ подивится на окольцованную сосну.

Мы были одни.

Я думал, наша прогулка будет простой и веселой, как телефонный разговор, но уединение вдруг сковало меня. Я уже не скрывал от себя, как вчера, что влюбился в Валю и что ради нее выходил в эфир, но боялся этой влюбленности, потому что уже дважды она заканчивалась плачевно — девчонки отшатывались от меня, едва я делал намек. И понятно! Разве можно ответить взаимностью такой образине? Поэтому я решил раз и навсегда, что ну их к лешему, этих девчонок! И вдруг — опять!.. Теперь я знал, что надо таиться, чтобы дольше продлилась эта невесомость. И я таился, тиская в кармане бочонок 81. Во мне билось ликование, но я подавлял его. Мне бы говорить и говорить с Валей, но я молчал, мне бы кувыркаться и плясать вокруг нее, но я спокойно брел рядом; мне бы смеяться и улюлюкать, но я почти хмурился; мне бы не сводить с нее глаз, но я косился на нее лишь украдкой, как на электросварку.

— Аскольд, ты уже был здесь? — спросила Валя.

— Был. Вон там маслята собирал.

— С кем?

— Как с кем? Один.

— А почему покраснел?

— Потому что вопрос странный.

— Сам ты странный.

Она отбежала в сторону, набрала сосновых шишек и стала кидать в меня. Пятясь, я ловил их и складывал в карман. На просеке, под тяжело прогнутыми проводами ЛЭП, мы сблизились, и я сказал, таинственно подняв палец:

— Послушай-ка!

Валя запрокинула голову и замерла. Щека ее была в десяти сантиметрах от моих губ. Я вспомнил, что, почти вот так же обманув Шулина, шустрая Любка Игошина нанесла ему оскорбительный поцелуй, и смутился.

— Шуршит, — сказала Валя.

— Ток, — шепнул я.

— Да?

— Еще минут пять, и у нас волосы выпадут.

— Почему?

— Излучение.

— Мама! — воскликнула Валя, кидаясь вон с просеки.

Я догнал ее и усмехнулся:

— Трусиха!

— Ага, трусиха! Хочешь, чтобы я облысела? Вам что — хоть лысые, хоть бородатые, а нам?.. Представь-ка меня лысую! Фу, лучше не представляй, бяка!

Некоторое время мы опять шли молча, потом я сказал, вспомнив, как считал колебания маятника:

— А у вас было шесть уроков!

— Откуда узнал?

— Вычислил.

— Ух, ты! А какой был последний?

— Английский, — брякнул я наугад.

— Вот и нет! Вот и нет! — Валя захлопала в ладоши, но тут же остановилась. — Ой, Аскольд, мы же про двойки твои забыли! Слушай, у нашей Амалии Викторовны есть одна странность — ставить street marks, то есть уличные отметки. Встретит на улице, покалякает, по-английски, конечно, а потом смотришь — в журнале пятак. Мы с ней соседи, так у меня сплошь street marks. Я и девчонок выручаю, кто посмелей. Если хочешь— рискнем. Правда, подучить кое-что придется: всякие там фразы, диалоги, шутки. Но это пустяк! Я тебя в два счета научу! Хочешь?

— Подведу я тебя, — ответил я сдержанно, хотя у самого сердце запрыгало от радости.

— Если я возьмусь — не подведешь!

— Ну, берись! — с улыбкой разрешил я.

— Все! С завтрашнего же дня!

Позади затрещал мотоцикл. Валя ойкнула и спряталась за меня. Донельзя грязный «Иж» обогнал нас, нырнул в лощину, но вскоре вылетел обратно, не проехал, видно. Спустившись, и мы убедились, что дно балки непролазно. Метров на десять растеклись желтые глинистые наносы, из которых там и тут торчали раскрошенные бульдозерами плахи, бревна и выступы железобетонных плит. Мы взяли правее и наткнулись на вывороченную с корнем сосну, под углом упавшую через топь. Придерживаясь за ветки, я пробрался к вершине, но до сухого оставалось еще два — три метра.

— Придется поработать, — сказал я.

— Давай.

— Это я себе говорю.

— Как себе, а я?

— А ты пожнешь плоды.

— Нет уж, Аскольд.

— Да уж, Валя! Черная мужская работа! А у тебя и так вон сапожки затуманились, — сказал я, скидывая куртку. — Лучше погуляй, подыши.

— А ты без меня не уйдешь?

— Уйду.

— Смотри!

И она медленно двинулась наискосок вверх, а я энергично засновал вдоль трясины, собирая коряжки и таская их по сосне в кесиль-месиль. Отсыревшая кора скользила под ногами, трижды я срывался, роняя ношу, начерпал туфлями жижи и вообще устряпался, как черт, на этой трехметровой гати. Но тропу настелил и опробовал — держала хорошо. Отмыв туфли снеговой водой из приямка, я свистнул Вале и задрал голову к вершинам сосен, которые неподвижно отогревались в солнечном воздухе. Я вдруг ощутил, что мы с лесом в одном состоянии: впитываем весенние соки жизни.

Валя выцарапалась из кустов, натужно волоча за ржавый корень здоровый кусок обгорелого пня.

— Вот! — сказала она переводя дух.

— Ого! Молодец! — похвалил я, прикидывая, не сковырнет ли меня с сосны этот уже вовсе не нужный пенечек, но операция прошла благополучно, и обломок, усато брызнув, грузно чавкнул в грязь рядом с тропой.

— Ура-а!

— Ура-а! — подхватила Валя.

Мы перебрались и счастливо, точно форсировали Днепр, глянули сначала на оставленный берег, потом друг на друга, мол, каковы! Валя усмехнулась, вынула беленький платочек, послюнила уголок и, вдруг за шею наклонив меня к себе, стала протирать мой лоб. Я прямо задохнулся от этого внезапного жеста и сурово сощурился, будто недовольный, а сам таял от ее прикосновений. Знал бы, вывозил все лицо! От моего дыхания колыхались ее выбившиеся из-под шапочки золотистые пряди, и мне хотелось подоткнуть их…

— Теперь ол-райт! — сказала Валя.

— Thank you!

— Don't mention it![7] — ответила она и другим углом платка обмахнула свои щеки.

А наверху уже кончался лес и начинался город.

Весь путь мы протопали пешком.

У парка Валя убежала, не дав себя проводить, но и, оставшись один, я не сел в трамвай, точно это было бы изменой, а так и доплелся до дома своим ходом.

Шел уже седьмой час.

Приняв теплый душ, я в одних плавках бухнулся на прохладный диван, закрыл глаза и… взлетел. Я стрижом унесся за город, к железобетонной арке, и увидел, как из подкатившей машины выходят мальчик с девочкой и углубляются в лес. Она удивительно красива, а он — так себе, на тройку с минусом, почти двоечник по красоте, но это, кажется, не беспокоит ее, наоборот, она улыбается ему, кидает в него шишки, вытирает платком его запачканный лоб. Он влюблен в нее, а она?.. Чем он привлекает ее?.. А может, и не привлекает вовсе. Может быть, это просто так, и завтра он поймет это. Она позвонит и скажет: все, мальчик, больше я с тобой не играю? Хотя нет, вон они на завтра назначают встречу, правда, деловую, но встречу. Девочка опирается на его плечо и что-то вытряхивает из сапожка. Ах, какая девочка! Какая милая девочка! Даже мое стрижиное сердце трепещет! Я взмываю ввысь так, что те двое сливаются в одно. Или они взялись за руки? Я низвергаюсь и просвистываю между ними — нет, за руки они не взялись… Я прервал этот волшебный полет и открыл глаза от ощущения какой-то тревоги. И вдруг с болью догадался, что этого путешествия с Валей могло бы не быть! Ведь разгорись наша с Зефом драка — и все, сидел бы я дома, отмачивал синяки, вправлял суставы или бы вообще почивал в морге. Ужас, как тесно соседствуют добро и зло! Научиться бы так управлять своей жизнью, чтобы все в ней было хорошо! Но управься я вчера по-хорошему, не уйди с уроков, не обидь Светлану Петровну, я бы не встретил Валю. Все сложно и перепутано! Но как там ни мудри, а уж от явных глупостей надо открещиваться! Например, от внешней вражды с Зефом. Внутренне расходимся и — хватит. Иногда сам с собой расходишься, так не лупить же себя!

Я встал, подумал, как начать разговор, и набрал номер. Зеф отозвался мигом.

— А-а, ты-ы! — протянул он.

— Слушай, Зеф, ты чего сбежал?

— Откуда?

— Оттуда! Затеял драку, а сам утек!

— А кто сказал, что драка сегодня?

— А когда, в следующей пятилетке?

— Может, я по расписанию дерусь! — заиграл Зеф. — Может, у меня очередь на драку! Или ты спешишь?

— Я не спешу! Я предлагаю мир.

— Мир? — удивился и даже несколько растерялся Мишка. — Так мы же еще не воевали.

— Вот и не надо, а то будет поздно.

— Не атомная — уцелеем.

— Так как? — строже спросил я.

— Что как? А мой нос?

— Твой нос заработал.

— Заработал? — возмутился Зеф.

— Да, мы квиты.

— Ха! — воскликнул Мишка. — Я ему — шуточки, а он мне — по сопатке, и квиты? Математик нашелся!

— Ты мне этой шуточкой в душу плюнул! А мне, может, легче по морде получить, чем в душу!

— Душа у него!.. Я не поп — в душах разбираться! Это ты там…

Я бы давно бросил трубку, если бы в словах и тоне Зефа не улавливал готовности мириться, но, как более пострадавшему, ему, видно, хотелось, чтобы я вымолил у него этот мир. Очень-то вымаливать я не собирался и спросил окончательно:

— Так мир или нет?

— Шустряк! — вяло крякнул Мишка. — А может, сначала только перемирие для раздумий, а?

— Ну, перемирие.

— Ладно, Эп, я тоже не любитель мордобоя. С тебя за это две задачки по физике!

— Я еще не решал.

— Решай и звони.

— О'кэй!

— Да, Забор тебя что-то разыскивал, — вспомнил Зеф, — Дважды был у меня, звонил тебе, но… Сердитый. По-моему, чихвостить собирается.

— За что?

— Может, за вчерашнюю двойку по английскому, а может, за мой сегодняшний нос.

— А может, что со днем рождения Садовкиной?

— Не знаю. Короче, разыскивал.

— Ну, ладно.

У Забровских телефона не было. Отец Васьки служил в оперном театре рабочим сцены, мать домохозяйничала по хворости, а таким, говорил сам Васька, телефон не положен. А звонить он любил, звонил много и все из автоматов и всегда ходил, бренькая запасом двушек в кармане.

Позвонит еще, если крайне нужно!

А с Зефом — блеск! Нет у меня больше врагов! И нет огорчений! Правда, с отцом!.. Но и это утрясется. Раз он уверен, что не виноват, значит, утрясется. А разговор о школе отложу до экзаменов, а там найду, что сказать!

Мёбиус угодливо, как бравый солдат Швейк, улыбался мне. Славный он тип, мой робот, но бестолковый — ничегошеньки, кроме телефонных звонков, не чувствует. Не чувствует, например, что за его спиной на подоконнике, разъерошив чешуйки, лежат одиннадцать сосновых шишек, которыми Валя кидала в меня. Одиннадцать — как комсомольцев в нашем классе. Если каждому дать по шишке, будет одиннадцать счастливых комсомольцев!

Еще одно заветное число!

Я любил числа, и они сами роем слетались ко мне, как рифмы к Пушкину. Числа — это целый народец, со своими порядками и законами, со своим равенством и неравенством. Семьями и поодиночке, сходясь и расходясь, живут они то в скобках, то под корнями, то на мансардах числителей, то в подвалах знаменателей. Их возводят в степени и сокращают. И говорят они своим языком цифр. Но главное, что ни число, то личность, с характером! Есть среди них заносчивые гордецы, как Мишка Зеф, которые делятся только на себя и которых зря называют простыми, а есть настоящие простаки, вроде Авги Шулина, которых дели как хочешь и на что хочешь, есть таинственно-бесконечное число «пи», напоминающее Ваську Забровского, и есть подозрительные, словно шпионы, мнимые числа. Даже и внешне числа похожи на людей. Номер моего бочонка от лото 81—это вылитый портрет бабушки и дедушки из деревни… Я нашел бочонок еще в детсаду, когда и цифр-то не знал. Но две эти загибулинки так очаровали меня, что я вечером исписал ими полтетрадки, к удивлению и радости родителей, которые тут же показали мне и остальные цифры. Я часами колдовал над ними и, когда явился в школу, оказался почти профессором для первоклассника… Прошло столько времени, а бочонок я так и ношу с собой, хотя мне, дураку, уже вот-вот шестнадцать. От того раннего детства у меня ничего не осталось: ни дырявого сандалика, ни сломанной игрушки, ни растрепанной книжки, ни даже друга. Как это ни странно, но в нашем подъезде, пятиэтажном и двадцатиквартирном, не было моих сверстников, точно соседи договорились не рожать целую пятилетку. На три года старше и младше — пожалуйста, а ровни — хоть умри! Ну, какие же мне, например, друзья Нэлка Ведьманова, брякавшая на пианино, или Юрка, отец которого треснул об пол магнитофон? У Нэлки уже ребенок, а Юрка все еще мастерит луки да лупит чижика! Правда, были ребята из других подъездов, но это совсем не то! Туда не побежишь зимним вечером в тапочках и в майке, чтобы поделиться внезапной новостью, как побежал бы к близкому и теплому другу! Вот и остался я один, со своим маленьким деревянным талисманчиком…

Зеф ждал задачи.

Я сел в кресло, притиснул к ногам журнальный столик, пустил маг и открыл учебник. Я никогда не делал уроки всухую и никогда специально не слушал музыку, как, например, Авга. Тот сядет посредине комнаты, попросит поставить что-нибудь этакое, задерет голову и, приоткрыв рот, с полчаса неподвижно-обалдело принимает музыкальный душ. В наш век выключать четыре органа чувств и оставаться при одном — глупость.

Задачи были, конечно, легкими. Зефу просто лень думать. Я решил их и позвонил.

— Готово. Тебе одни ответы?

— Давай все! — Я продиктовал, и Мишка довольно заключил: — Ну вот, быстро, дешево, красиво!

— Так мир или перемирие?

— За две-то задачи?

— Ну, делец!

— Еще какой! — польщенно согласился Зеф. — Кому это ты там музыку крутишь, девочкам?

— Тебе бы все девочки!

— А что, девочки — это вещь!

— Ну, ладно, Мишк, пока!

Более серьезно выяснить отношения с Зефом не стоило, потому что близким другом его я не хотел быть, а для закрепления перемирия хватит пустячной болтовни.

Вскоре позвонил Забор.

— Эп? Наконец-то! — радостно воскликнул он. — Я уже все двушки извел! Где тебя носило?

— Шишки собирал.

— Какие шишки?

— Сосновые.

— Зачем?

— Жизнь украшать.

— А скорую помощь тебе не вызвать?

Я коротко рассмеялся и вздохнул:

— Вася, есть очень актуальный весенний призыв: каждому комсомольцу — по шишке!

— А комсоргу — две, для симметрии: на лоб и на затылок, — добавил Забор. — Так оно и будет, без призыва. Слушай, Эп, смех смехом, а вот что ты со мной сделал? Ведь до сих пор я думал, что я сносный комсорг, — признаюсь без ложной скромности, а ты меня двумя фразами уничтожил! Прямо сдул с должности, как пушинку! — И Васька дунул в трубку.

— Ты спятил! — сказал я.

— Забыл уже?.. А кто мне сегодня на перемене сказал, что наш класс это куча сектантов, которые неизвестно чем дышат? — напомнил Забор угрожающе, мол, как же ты, комсомолец, посмел обвинить в сектантстве целый класс.

— Да это я так, — смутился я.

— Не так, мой милый Эп, а прав ты! — выпалил он. — Я прикинул — семь компаниек выходит; которые вне школы не общаются, а в школе — так себе. Чем не сектанты?.. Это я упустил, проборолся с вашими кулаками и двойками!

— Неужели семь? — удивился я.

— Даже восемь — Ваня Печкин, собственной персоной!.. А кто чем дышит — вообще туман.

— Да-а!.. И что теперь?

— Понятно что — гнать меня из комсоргов! За ротозейство и мелочность! — категорически заявил Забор, и я мысленно увидел, как блеснул его жуткий гипнотический взгляд. — Гнать с треском! И комсоргом ставить тебя!

— Меня? — ужаснулся я.

— Именно! Ты глубже всех видишь.

— Я сейчас трубку брошу!

— Я тебе брошу! Двушек больше нет!

— Да знаешь ли ты, что Забор — лучший комсорг на земном шаре? — закричал я, ощущая мороз по телу. — Ты же золото у нас, если без ложной скромности! И мы тебя не променяем ни на каких Эпов! Так что не бзыкай, как говорит Шулин!.. Ну, упустил кое-что! Откуда же все знать? Думаешь, я знал да помалкивал? Ни фига подобного! Просто душа вдруг вспыхнула — и увидел глубже. А так, откуда знать? Только ощупью. И не беда, что упустил — наверстаешь! Считай, что я тебя критикнул, и — наверстывай! В жизни еще не то бывает! У отца вон гостиница трещит, и не критикой пахнет, а гильотиной. Так он что, бзыкает, думаешь? Он работает, как вол. И все будет о'кэй! Так что, Василий, не хандри, — закончил я, понимая, что не сказал бы всего этого в лицо Забровскому, сконфузился бы, а тут, перед телефоном, расцицеронился.

— Мда, — вздохнул комсорг.

— Лето подскажет.

— Нет-нет, нельзя так разбредаться! Стадом уйдем, стадом придем. Надо что-то сделать! — опять оживился Васька. — Осталось полмесяца. Мало, но успеть надо, иначе нам грош цена!.. Вот я весь день и думал, и тебя искал, чтобы вместе поломать голову. Смысл такой: сплотиться и узнать друг друга — прямо твоя программа. Прекрасная программа, но время… Не мог ты пораньше вспыхнуть! Вот что, прикачу-ка я сейчас к вам, посидим мы вечерок и помаракуем. Одна голова хорошо, а две — сам знаешь. Может, и тетя Римма с дядей Лешей помогут. Они у тебя, по-моему, самые, толковые из наших предков.

— Не знаю.

— Кстати, по физике сделал?

— Сделал.

— Сдую заодно. Что-то сегодня не охота уроками заниматься. Погулять бы! Пособирать шишки! Как ты нам сказал: каждому комсомольцу — по шишке? Ничего!.. Ну ладно, Эп, иду!

Явился Забровский в девятом часу, когда мы поджидали отца к позднему, как всегда, ужину. На ходу скинув туфли, Васька влетел ко мне и, опершись на журнальный столик, прошептал мне в лицо, как будто крича:

— Анкета!.. Понимаешь, Эп, ан-ке-та!.. Это же так просто: вопрос и ответ! — Васька выпрямился и, горя заглубленными глазами и резко жестикулируя, заметался по комнате, как чародей, хватая с невидимых полок невидимые зелья и на лету смешивая их, а я, словно филин, молча наблюдал за ним в предчувствии близкого чуда. — Весь день бился, и вот только что, возле церкви, вдруг осенило! Есть, видно, бог!.. Помнишь, в марте десятиклассники проводили анкету? А мы чем хуже? Сопляки что ли? Или нам теоретически запрещено заниматься такими вещами?

— Ну да! — фыркнул я. — Не хватало еще теоретических запретов! Вон Жюлио-Кюри сказал, что чем дальше эксперимент от теории, тем он ближе к Нобелевской премии!

— Да? Тогда прекрасно! — воскликнул Забор, хохотнув. — А что, анкета, в принципе, возможна и в детсаду. Детки, будущее наше, как вам нравится манная каша?.. Точно, Эп, анкета! Вот, например, вопрос: «Любишь ли ты Моцарта?» И Ваня Печкин отвечает да, и пожалуйста — одна клеточка души ясна! А если Ваня Печкин не слыхивал о Моцарте, он ответит нет — и тоже ясно!

— Ваня Печкин наотвечает тебе! Так наотвечает, что с него хоть икону пиши!

— То есть наврет?

— Еще как! — заверил я. — Да и ты наврешь. Кому охота дураком выглядеть?

— Мда… Ну, я-то не навру, а запятая тут, пожалуй, есть, — согласился Забор. — А если анонимно?

— Тогда Ваня Печкин растворится, — сказал я, задумываясь. Что-то запульсировало в моем уме. — Слушай, Вась, а если так: пусть анкета будет анонимной и пусть нас как будто интересует не лично Ваня Печкин, а класс в делом?

— В целом?

— Да. Дух класса, понимаешь?

— Дух. Понимаю… Ну, конечно, дух! Правильно, Эп! Для начала — именно дух! А потом из этого общего духа мы выудим и душу Вани Печкина! Тьфу, тьфу, бедняга, попался на язык!.. А вопросов хоть двадцать ставь! Или сорок — сколько надо! Как на рентгене просветим! Ну, Эп, решено?

— Давай!

— Уф, гора с плеч! Дай разобью что-нибудь! — Васька азартно-весело потер ладони и прыгнул на диван. — Ну что, набросаем несколько вопросиков?

— Народ сам подскажет.

— Народ подскажет, если подсказать народу. А так будут киснуть. Я уж опытный! — убежденно заявил он. — Хоть с десяток, для затравки!.. На вот листочек, где у меня сектанты, пиши на обороте! — И он опять зашагал. — Ну, первый вопрос — само собой: не собираешься ли ты бросать школу?

Я вздрогнул.

— Почему само собой?

— Потому что восьмой класс — это форточка в жизнь. Еще не окно, но уже форточка, понимаешь? — пояснил комсорг. — И кое-кто спит и видит, как он выпархивает из этой форточки. Тот же Ваня Печкин. И нам это важно знать.

Поразительное совпадение мыслей у мамы и Забровского: свечной огарок и форточка, но возражать Ваське я не рискнул — этот проницательный черт меня живо раскусит, если уже не раскусил, и начнутся преждевременные осложнения.

— Написал?.. Дальше поехали.

Мы перевалили за десяток, когда пришел, наконец, папа, и над моей дверью гуднул зуммер — нас приглашали ужинать. Васька сказал, что сыт, но чайку попьет с радостью.

Людей поражала у нас кухня. В углах, левее и правее окна стояли вечные противники: электропечь и холодильник. Рядом с холодильником, торцом к стене, — наш трапезный столик, рассчитанный на троих, от силы — на четверых. От печи к раковине, плотно охватывая ее, простерся стол-шкаф, над ним — два яруса полок с посудой, под нижней — рейка, с крючками, на которых висело десятка три инструментов и приборов: от пароварки со складывающимися лепестками до консервных ключей. Все блестело и было белым: холодильник, печь, раковина, пластик, клеенка, инструменты и посуда — эмаль и никель. Чугунное и цветное всегда пряталось, и на виду оставалась лишь белизна. Отец оборудовал кухню под операционную, чтобы маме было в ней привычней. И правда, она любила «оперировать». Ей, в белом переднике и белой косынке, не хватало только маски. Заходишь на кухню и не знаешь, что здесь будут: кормить тебя или резать.

— Привет, комсорг! — сказал папа.

— Здрасте! — ответил Забор.

Я глянул на отца, ожидая дуэли с его взглядом: он меня спросит, что, мол, это за девочка, с которой ты раскатываешь в моей машине, а я хитро улыбнусь и спрошу, как, мол, идут твои дела с прокурором, — но на папином лице была только усталость, прямо стекавшая, казалось, с бороды.

Потеснившись, мы расселись, и папа спросил:

— Как там наш Эп?

— Мог бы лучше, — ответил Забор, быстро освоившись. — Все мы могли бы лучше!.. Дядя Леша, тетя Римма, а хотите знать всю правду о своем сыне?

— Еще бы! — сказал отец.

— А обо мне?

— И о тебе.

— А об Августе Шулине? О Мишке Зефе?.. Хотите знать правду о пятнадцатилетних вообще?

Родители переглянулись, и мама ответила:

— Конечно, хотим!

— Мы тоже! — заявил Васька. — И вот-вот узнаем! Мы тут с Аскольдом кое-что завариваем. — Он вынул листочек, пояснил суть затеи и прочитал некоторые вопросы.

— Толково, — одобрил отец.

— Мы еще всем классом покорпим! Шире возьмем и глубже, чтобы вдоль, поперек, по диагонали и сквозь! — разошелся Забор. — А вы не подкинете нам чего-нибудь? Вам с колокольни взрослых и бородатых видней.

— Видней масштаб, Вася, а детали уже слились, — с легким сожалением протянул папа и вздохнул. — Слились детальки-то! А вы — жрецы деталей!

— Жрите-ка, жрецы! — сказала мама.

— Тетя Римма, мне только чаю.

— А мне всего! — потребовал я, не евши целый день, и жадно набросился на кашу.

— Курево с питьем отметьте, — сказал папа.

— Уже отметили.

— А половые вопросы? — спросила мама.

— В каком смысле? — не понял Забор.

— Тут много смыслов. Например: есть ли друг или подруга? Какой пол выше: мужской или женский?

— А надо ли? — нахмурился папа.

— Пятнадцать лет! Через три года — женихи и невесты, если уж правду до конца! А от этих вопросов зависит будущая семейная жизнь! — жестко проговорила мама.

Даже для врача она была слишком бесцеремонна. Однажды при гостях мама спросила, почему я плохо ем и какой у меня утром был стул. Я побаивался ее в компании.

Подумав, Забор сказал:

— Надо! — И что-то чиркнул на листочке. — Надо, надо!

После некоторого молчания отец, покончив с кашей и заметно приободрившись, спросил:

— А хотите знать, что мы о вас думаем?

— Ну-ка! — насторожился Васька.

— Не ну-ка, а давайте вторую анкету, родительскую.

— Давайте.

— И тоже анонимную.

— Давайте, давайте! — мигом разгорячился Васька.

— А не боитесь? Мы же вас так раздраконим, что ай-да-ну! — пригрозил он. — Зато будет полная картина. А по анкетам устроить форум отцов и детей.

Забор отставил чай и воскликнул:

— Это же идея!

— Дарю! — сказал папа.

— Хватаю!.. А кто анкету составит? — спохватился Васька, нетерпеливо оглядывая нас всех и останавливаясь на папе, который один только улыбался. — Дядя Леша, вы?

— На заводах такой порядок: изобрел — внедряй! — сказал отец. — Что, Римма, возьмемся?

Без особого огня мама ответила:

— Подумать надо.

— Да, надо подумать, — уже серьезнее заключил папа, принимаясь за чай. — Я, пожалуй, завтра на планерке свое воинство потереблю. Ну, а сорвется — не обессудьте!

Я наелся, сказал, что посуду помою позже, и мы с Васькой опять ушли в мою комнату.

— Как ты думаешь, сделает? — спросил он, кивнув в сторону кухни. Я, зная, сколько сейчас у отца забот и хлопот, лишь неопределенно выгнул губы. — Хоть бы!.. Мы бы такую штуку провернули, так бы выступили под занавес, что — м-м! — Он просмотрел свои пометки на листочке и хмыкнул: — Слышь, Эп, оказывается, через три года мы с тобой женихи! Ты — через два даже!

— Мама это может!

— А что, она права!

— Да?.. Уж не помолвка ли у вас с Садовкиной под видом дня рождения?

Забор спрятал бумажку, отошел к окну и уставился на вечереющее небо. По его молчанию я понял, что сморозил глупость, и досадливо поморщился.

— Поставь что-нибудь, — сказал Васька.

— Моцарта?

— А есть? — удивился он, обернувшись.

— Конечно, нету! — усмехнулся я, — Вспомнил твой вопрос. С чего ты вдруг Моцарта зацепил?

— Да так. Бегал на днях к отцу, а там концерт, ну и услышал. Ничего!.. Сто раз слышал, а услышал впервые. А ты?

— Только имя.

— Да, имена-то мы знаем! Альфонс Доде и т. д.! — сказал Васька и опять повернулся к окну.

У меня было двадцать восемь кассет, то есть семь километров пленки, а вот Моцарта на ней не было. Была «Шотландская застольная» Бетховена, которой я дразнил Нэлку Ведьманову, да три оперных увертюры, записанные по маминой просьбе, остальное эстрада. Я поставил Тома Джонса, своего любимца. Пятерку отдал за перезапись. Том Джонс тут и пел, и говорил, и смеялся — блеск! Вот у кого английский!

Васька в такт задергал локтем и вдруг спросил:

— А это что? — Он взял с подоконника шишку и понюхал. — Настоящая!.. Ты что, Эп, правда, был в лесу?

— Правда.

— Один?

— Не один.

— Молчу… Из нашего класса?

— Нет.

— Из нашей школы?

— Нет, — улыбаясь отвечал я; мне была приятна и Васькина догадливость, и его сдержанная попытка кое-что узнать, и мое таинственное отнекивание.

— Хм, тихоня!.. Надо срочно агитнуть Садовкину в лес… Да, с тебя полтинник, пока не забыл!

Я вынул из-под «Трех мушкетеров» железный рубль.

— Держи.

— Сдачи нет.

— И не надо. За меня и за Шулина.

— Ах, да, Шулин же еще!.. С Шулина и началась эта каша. И за это ему спасибо. — Забор сел в кресло и на миг призадумался. — Конечно, в идеале мы всё должны дружить, и мы подружимся. Но это слишком простая дружба, Эп, стадная что ли, не знаю, как ее назвать. Дружба в первой степени — назовем так. А мне этого мало. Мне нужно покрупнее и поглубже — дружба в квадрате или в кубе! Понимаешь?

— Понимаю.

— И тут я разборчив, не каждого возведу в квадрат.

— Я тоже.

— Ну и вот!

— А Шулин у меня — в квадрате!

— А у меня нет. У меня в квадрате ты!

— А геометрия говорит, что если две фигуры порознь равны третьей, то они равны и между собой!

— То геометрия!

— Нет, Авга — во! — парень! — заверил я и хотел было перечислить все, что мне в нем нравится, но решил, что незачем живого Шулина подменять скелетом. — А Садовкина у тебя в какой степени? — круто спросил я.

— В энной! — живо ответил Васька. — А все-таки мы знаем о них больше, чем они о нас.

— Кто, девчонки?

— Нет, родители… Сегодня я к Зефам заскакивал, поговорил с Мишкой, с матерью, а второй раз не застал его, одна мать в кухне. Хлеба, спрашивает она, не купил? Нет, говорю, а сам плечами жму, какой, думаю, хлеб? Ну ладно, говорит, куска тебе хватит, садись пока, ешь, потом сбегаешь. И наливает супу. Я ничего не понимаю, но сажусь и ем — голодный был, кстати. А Зефиха возится у печки и толкует мне про какие-то путевки, которые отец никак не может выбить. Я слушаю обалдело. А тут Мишка является с хлебом. Она увидела его в дверях да как ойкнет!.. Оказывается, меня за Мишку приняла, а тут еще один!..

— Да ну тебя!

— Клянусь!.. А ведь спутать сына — это ого! Надо же не знать его, чтобы спутать!

— Мда-а!.. Хотя и мы в общем-то не очень знаем своих, — задумчиво протянул я.

— Вот и пусть наша анкета пробьет тревогу! — сурово заключил Забровский, кулаком ударяя в воображаемый барабан. — Ну, Эп, где там задачки?

И он стал переписывать.

Том Джонс запел «Лайлу», и я сразу от всего отключился. После той встречи с двумя девчонками в заснеженном сквере и особенно сейчас, после знакомства с Валей, песня эта сделалась для меня символом чего-то неясно желанного и до боли необходимого.

На следующее утро, за пять минут до первого звонка, Васька собрал нас в кабинете истории и коротко, но с многозначительной живостью объявил, что есть очень важный разговор и что после уроков на часок останемся.

— Что, что? — переспросил, оторвавшись от учебника, Ваня Печкин, который всякую новость принимал с опаской, как прямую угрозу лично ему.

— Останемся, говорю, после уроков!

— Все или одни комсомольцы?

— Все.

— Лучше бы одни комсомольцы, — буркнул беспартийный Ваня Печкин. — А то мне собаку кормить.

— Какую собаку? Она же у тебя сдохла!

— Новую завели.

— Значит, часок потерпит.

— Ага, она породистая!

— Надо быть породистым хозяином, тогда любая собака будет породистой! — заметил Васька.

— У нее режим. И нечего обзываться!

— Так! — хмуро произнес Забор, шлепнув ладонью по столу. — Еще у кого собаки?.. А может, кто спешит клопов травить?.. Или в больницу грыжу вырезать?.. Или на свидание к двум? — спросил вдруг он, и сердце мое дернулось, потому что именно мне надо было к двум тридцати на свидание с Валей, но я не выдал себя, лишь на миг закрыл глаза да стиснул виски ладонями — не мог же я подрывать идею, которую сам выварил вместе с Васькой. Вот ведь совпадение, черт возьми, никаких собак, больниц и свиданий! — Ясно? Остаются все по-го-лов-но! — подчеркнул комсорг, как бы пересчитывая нас. — Ну, а если кому действительно позарез надо — разберемся. А разговор срочный и касается всех!

Вовка Еловый спросил:

— А о чем?

— Эпа, наверно, будем чистить за двойку и за Спинсту, — ответил кто-то из девчонок сзади.

— Да нет! — горько отмахнулся Васька.

— Значит, за то, что Зефа треснул, — равнодушно предположил тот же голос.

— Во-во! — обрадованно подхватил Забор. — Мы так привыкли заниматься кулаками и двойками, что мозги наши протухли и слепо шпарят по этим рельсам, как будто на свете ничего другого нет! Пора спрыгивать, иначе в такой тупик залетим, что и подметок не останется!.. Ведь нам около пятнадцати лет, ядрена бабушка! Зеф уже под носом чешет, завтра бриться начнет, а мы ему все: тю-тю-тю, Мишенька, почему ты такая бяка! — Васька сделал сиропную физиономию и пальцами изобразил бодуче-игривую козочку.

— Тю-тю-тю! — такой же козочкой ответил Зеф.

Класс грохнул. Забор сам рассмеялся до кашля и, еле унявшись, продолжил:

— Вот и вся наша работа. Надо менять климат! Встряска нужна! Ее-то мы сегодня будем готовить. — Затрещал звонок, и Васька торопливо заключил: — В перерывах поговорим подробнее. А что касается кулаков и двоек, то совсем их забывать тоже нельзя, конечно. Зеф, например, получил по морде совершенно правильно! С гуманистами мы гуманисты, а заработал — получай! И нечего тут вече устраивать. А Эп, кстати, и без вашей чистки прекрасно все понял и сам утряс нелады со Светланой Петровной. Это как раз и доказывает, что он уже взрослый, а значит, взрослые и мы. И хватит играть в бирюльки и пускать мыльные пузыри!

— Вот именно! — крикнул кто-то.

— Браво, Забор!

— Ну, выдал! — восторженно шепнул Авга.

— Да-а! — согласился я, в который раз убеждаясь, что есть в нашем Заборе та закваска, которая делает его истинным комсоргом и которая не зря приводит в трепет Шулина.

Вошла быстрая и сосредоточенная Клавдия Гавриловна, историчка, и урок начался.

После звонка мы перебежали в кабинет иностранного языка, и заинтригованный люд плотно окружил стол Забровского и Садовкиной, мигом образовав над ним этакий двухъярусный кратер. Наташка смутилась, что оказалась вдруг в самом центре внимания, и вскочила, мол, я тут ни при чем. А мне, наоборот, хотелось именно туда, в жерло этого вулкана, и я даже имел право на это, но запоздало лезть в середку было слишком демонстративно. А нутро мое тоже кипело, и мне тоже требовалось ударить если не вулканом, то хотя бы гейзером. Я оттянул от толпы к окну Шулина и растолковал ему, в чем дело. Авга отнесся к анкете с неожиданной прохладцей. Оглянувшись на шумящую кучу-малу, словно не веря, что и там говорят об этом же, он разочарованно протянул:

— У-у, а я думал, что-то путевое!

— Это зависит от нас: поставим путевые вопросы, получим путевую анкету.

— И о чем спрашивать?

— О чем хочешь. Что волнует.

— Меня многое волнует.

— Вот и формулируй.

— Хм, формулируй!

— Или вот что, Авга, слушай! Давай для старта я тебе дам пару уже готовых вопросиков. — Я вынул из кармана бумажку. — Вот они. Старт и тебе нужен, и всему классу, потому что когда начнется собрание, все будут раскачиваться и оглядываться друг на друга, а мы с тобой поочередно — бэмс, бэмс! И пошла цепная реакция! Главное — затравить! Понял?

Шулин усмехнулся.

— Вроде подсадных уток.

— Почти. Но подсадные — на веревочках, а ты вольный казак: эти не нравятся, другие давай. Но подтолкнуть народ обязательно надо!

Авга взял листок, прочитал и воскликнул:

— Ого, вопросики!

— А что?

— «Кто умнее: девчонки или мальчишки?» Да мне такого в жизнь не придумать! Сразу поймут, что я белены объелся!

— Наоборот, чудак! Все только ахнут: ого, скажут, ай, да Авга, ай, да Спиноза!

— Брюхоза!

— Вот увидишь!

— Ну ладно. Забор поручил?

— Забор. Поручил мне, но я и тебя привлекаю.

— А не влетит тебе?

— Нет, за работу с массами обычно хвалят… Да и вдвоем надежнее. Мигом собрание кончим!

«И я успею на свидание!» — обрадованно спохватился я, но тут же грустно заключил, что въедливый Васька все равно час протянет. И никакого просвета!.. Не маму же просить, да и ей к двум на работу. Позвонить в седьмую школу, вызвать Снегиреву и перенести встречу часа на четыре? Но как звонить, откуда, что говорить? И тут люди, и там люди! Нет, не годится! Что ж ты подкачал, мой талисманчик? Первое свидание — и на тебе!.. Лучше бы сегодня совсем в школу не приходить! Забор бы один и объяснил, и подсадных уток организовал, и собрание провел, раз он такой прыткий! Мало того, что не представил меня как соавтора идеи, так еще и свидание сорвал, деятель!.. Убегу вот — и все! Правда, теперь и Шулин тут замешан, и его не бросишь, А может, потому Васька и засекретил меня, чтобы я естественней как подсадной выглядел? Иначе бы липа получилась! Да, пожалуй, именно так. Ну, хитер, Забор!

Пряча листочек, Авга спросил:

— Эп, а вдруг того, мы крякнем, а все молчок?

— По второму разу крякнем.

— И опять молчок?

— Ну уж!

— А вдруг?

Тогда не знаю… Тогда пусть сам Забор крякает. А что мы еще можем сделать? Сальто-мортале?

— А может, третью уточку? — плутовато предложил он. — Уж работать с массами, так работать?

— Третью?

— Ага. Вопросы еще есть?

— Есть.

— Ну и давай. Бог троицу любит! — с заговорщицким азартом заключил Шулин.

— А кого?

Мы осмотрелись.

Васькин вулкан продолжал клокотать. Сгрудились все, кроме Вани Печкина, который, заткнув уши, зубрил английский. Или он дома ни фига не учил, или у него память некудышняя, но Ваня Печкин долбил учебники из перемены в перемену, даже когда дежурный выгонял его, чтобы проветрить класс, он прихватывал книжку с собой. Каким-то испуганным был у нас Ваня Печкин, и первую половину каждого урока, то есть во время опроса, сидел как приговоренный, сжавшись и чуть ли не дрожа. Он так и напрашивался на высмеивание, и в общем-то мы подсмеивались над ним, хотя не особенно зло, но считали его серой личностью.

Мы с Авгой переглянулись и, моментально поняв друг друга, направились к Ване Печкину. Вот будет фокус, если удастся его сагитировать, тон всему классу зададут второстепенные члены… Я зашел сбоку и живо захлопнул английский. Ваня Печкин вздрогнул и тревожно поднял голову.

— Отвлекись-ка на минутку, — сказал я.

— Чего?

— Отвлекись, говорю, и уши разоткни!

— А чего?

— Дело есть! — сказал важно Шулин.

— Причем дело пустяковое, но для пользы всего класса, — внушительно добавил я.

— Мне некогда.

— Всем некогда!

— Слушай, Ваня Печкин, ты можешь хоть раз что-нибудь пожертвовать классу: или время, или отметку? Можешь? — воззвал я, почувствовав, что надо брать круче.

— Это вон пусть Садовкина оценки жертвует, у нее много пятерок! — недовольно мотнул головой Ваня Печкин. — А мне нечем жертвовать, у меня одни двойки!

— У всех двойки! — отрезал Шулин.

— И меня спросят!

— Сегодня не спросят. Придет новая учительница. А новые сразу не спрашивают, а сначала знакомятся! — попытался я внушить Ване Печкину здравую мысль.

Но он не сдался.

— Ага, это с вами будет знакомиться, а меня спросит! Не мешайте! — И, открыв учебник, опять углубился в него, равнодушно выставив свою макушку.

Я со злости чуть не влепил ему щелчок в эту макушку, но под жидкими волосенками различил какую-то коростинку и брезгливо махнул рукой. Авга буркнул «балда ты осиновая с медной нашлепкой», и мы отошли. Наш поход в массы провалился. Еще бы! Если уж буря целого класса не раскачала Ваню Печкина, то что тут наши хилые потуги. Оставалось надеяться, что и без третьей утки дело обойдется— вон как народ оживлен.

По звонку все суматошно расселись, но вместо новой учительницы опять вошла Анна Михайловна со своей дирижерской палочкой, двухцветным карандашом. Постучав по столу, она несколько виновато произнесла:

— Ребята, снова неувязка.

— И эта заболела? — спросил кто-то.

— Нет. Амалия Викторовна думала, что ее уроки начинаются с третьего. Я только что звонила ей. Она выходит, но знаете, человек пожилой — пока дойдет, пока найдет — будет конец урока.

— Хорошо! — вздохнуло полкласса.

— Напрасно радуетесь! Кое-кому эти последние занятия нужны, как воздух! Смотрите, как бы ваши легкие вздохи не обернулись тяжестью! — строго заметила завуч, и в этом была истина, которая касалась и меня, правда, я не вздыхал облегченно, потому что был заинтересован в Амалии Викторовне. — Сейчас придет библиотекарь и почитает вам что-нибудь, так что никакого шума и спокойно оставайтесь на своих местах!

Забор вскочил и сказал:

— Анна Михайловна, отдайте этот час в наше распоряжение! Мы хотели задержаться после уроков, но раз так, то лучше сэкономить время. Нам нужно провести междусобойчик.

— Что провести?

— Междусобойчик!.. Ну, разговор то есть!

— Очень хорошо! Пожалуйста, поговорите, — улыбнувшись, согласилась завуч. — Я вам нужна?

— Нет.

— Только тихо. Обещаете?

— Обещаем! — крикнули мы.

— Чш-ш! — И Анна Михайловна вышла.

Васька стремительно оказался у стола, с тетрадкой в руке, поправил пятерней прическу и сказал:

— Видите, как складно все получается! Сама фортуна за нас!.. Итак, на чем мы остановились?

— На мыльных пузырях, — подсказал Зеф.

— Да! Пора кончать с мыльными пузырями! А для этого есть только одни путь — дело! Вот и займемся делом!.. Я все объяснил, вы все поняли — прошу!.. Придумывайте сколько угодно вопросов, но чтобы участвовал каждый. Кстати, если поработаем в темпе, то спасем от голодной смерти собаку Вани Печкина!

— Нечего обзываться! — огрызнулся Ваня Печкин.

— Что? У тебя уже вопрос?

— Нет у меня вопросов!

— А жаль! Хотя ты, наверно, прошел огонь, воду и медные трубы, стиральную машину и пылесос, так что все познал. Ты, наверно, мудрец, Ваня Печкин?

— Сам ты мудрец!

— Тогда не фыркай, а думай! — пристрожился Забровский — Ну, все, сажусь и пишу!

Комсорг сел, открыл тетрадку и выжидательно оглядел ряды. Повисло то наэлектризованное молчание, которое мы с Васькой и предугадывали и ради которого ввели в расчет подсадных уток. Я приготовился еще вчера, но хотел, чтобы начал Шулин, и тихонько толкнул его коленом. Авга, уставившись в таблицу неправильных глаголов, шевелил губами, словно разучивал именно таблицу, а на самом деле повторял, конечно, вопросы — они хоть и короткие, но требовали осмысления.

— Ну? — подстегнул Забор, остановив взгляд на мне.

Насчет условного знака мы не договаривались, но это был почти знак. Я собрался с духом, подтянул ноги, чтобы встать, но тут Вовка Еловый спросил:

— А в стихах можно?

— Еще бы!

— Тогда пиши:

— Прекрасно, Вовка! — под веселый шумок воскликнул Забор.

Он еще не записал, а уже поднялась Садовкина.

— А вот интересно, кто в жизни важнее: мальчишки или девчонки? — спросила она.

— Мальчишки! - заорали пацаны.

— Девчонки! — завопил прекрасный пол.

— Споры потом! — пресек Васька. — Потом наспоримся до хрипоты! Так, записываю…

Довольный Авга шепнул мне:

— Один мой вопросик склюнули!

— Пусть клюют, лишь бы аппетит был! А ты говорил — молчок! Это как бы нам молчать не пришлось!

— А теперь всё, мы больше не подсадные утки, а вольные селезни! Можно самим подумать!

— Ну, думай.

Вовка Еловый опять вскочил.

— У меня еще!

— Прорвало поэта! — заметил кто-то из девчонок.

Вовка засек, кто это сказал, простер в ее сторону руку и продекламировал:

— О, пойдет! — похвалил Забор.

И тут же ввернул вопрос Мишка Зеф:

— А ты бы учился, если бы тебя не заставляли?

— Блеск! — отреагировал комсорг.

— И наконец, последнее. Уж дайте высказаться, и клянусь — больше ни звука! — взмолился Еловый. —

— О'кэй! — приветствовал Васька.

Справа подняла руку Лена Гриц.

— Можно мне? — И, спохватившись, что не на уроке, встала, ощупывая пылающие щеки. — Раз договорились— от души, то от души. Только не смейтесь, а то я разревусь… Сейчас… Было ли тебе так трудно, что хотелось умереть?

Вопрос, видно, стоил ей мучительной борьбы, потому что она еле-еле договорила его, губы задрожали и глаза заблестели. Напряженно улыбаясь, девочка нерешительно оглядела нас, как бы проверяя, не смеется ли кто, но стояла тишина, которая вдруг подействовала на Лену сильнее, чем, может быть, чей-то бы смешок, она порывисто села, ткнулась в локоть лицом и расплакалась. Подружка обняла ее, утешая.

Среди общего веселья это было так неожиданно и странно, что Васька растерялся.

— М-мда… Кха… Ну что ж, толковый психологический вопрос! — бодро заключил он, мимикой торопя нас что-нибудь быстрее говорить, чтобы отвлечь внимание от Лены.

Но и мы сбились с толку, и неизвестно, сколько бы продлилась эта заминка, если бы не нашелся Авга. Он не вышагнул, а вылетел в проход, запнувшись о ножку стола, и выпалил:

— А кто хочет в деревню?.. Жить! Навсегда!.. Мясо выращивать! Хлеб пасти! — Тут уж, несмотря на неловкость, все прыснули. — То есть, конечно, хлеб выращивать и мясо пасти! То есть скот, понятно! — Не знаю, нарочно Шулин заплел язык, чтобы разрядить обстановку, или от волнения, но класс оживился опять. — А что? Едят все, а еду делать некому!

— А сам-то почему сбежал? — крикнул Зеф.

— А чтобы вас агитировать! — ловко ответил Авга.

— Без дискуссий! — призвал Забор. — Садись, Август!.. А вопрос, между прочим, что надо — социологический! И очень кстати, потому что еще вилами по воде писано, кто кем будет и кого куда занесет. Браво, Шулин!

Вот тут-то и разгорелись страсти. Класс закружило, подхватило и понесло… Васька едва успевал фиксировать. Он, молодец, не расхолаживал людей, не укорял, что мол, такой то вопрос мелкий, а этот нечеткий, а вот вообще уже был — он писал все подряд.

Потом разберемся. Как говорится, куй железо, пока трамваи ходят! Я уже не опасался за судьбу анкеты, а лишь сдержанно восторгался, что народ пошел за нашей идеей…

— Good day, my friends! — раздалось внезапно от двери. Там стояла пожилая грузная женщина, с устало-добрым лицом в очках. — Sorry for being late, but you know, better late than never, as both english and russian people say. We have jet ten minutes. I think it would be enough for begining!.. My name is Amaliya Viktorovna[8].

Мы опешенно встали.

Тень креста не долетала до земли — он был слишком ажурен для нее. Но в небе крест смотрелся хорошо. Высокий, размашистый, с лучистым солнцем в скрещении стойки и поперечины, он, казалось, держал на весу всю церквушку. Раньше я думал, что в это арматурное солнце вправлена огромная линза, которая может испепелить, попадись в ее фокус, и даже боялся глянуть сквозь нее на солнце настоящее, но как-то глянул и — и еще одна божья таинственность улетучилась. На тени так не хватало креста, что я вдруг сам шагнул на его место и замер, раскинув руки и подняв к небу лицо, и долго стоял так богохульно…

Возле церкви мы должны с Валей встретиться, и я уже четверть часа вился тут, как голубь. Я успел. Забор хотел, правда, еще задержать меня, чтобы вместе посоветоваться с нашей Ниной Юрьевной, которая пока ничего не знала, но я отвертелся, клянясь, что завтра горы сворочу, а сегодня — хоть режь. Васька — тык-мык и отпустил, наказав только подогреть процесс с родительской анкетой… Выйдя за ограду, я не спеша побрел к трамвайной остановке вкруговую. И вдруг увидел Валю. Держа сумку за спиной, она через планки боязливо-пристально оглядывала церковный двор. Я приблизился сзади и громко кашлянул.

— Ой! — вскрикнула она, испуганно обернувшись. — Аскольд! Да ну тебя!.. У меня сердце чуть не оборвалось! Думала — сторож. Вон из той двери выходил кто-то в черном до земли и заметил меня. Он, думала!

— Ну уж и страх — во двор заглянуть!

— Церковь ведь!

— Церковь — не кладбище, тут живые, нечего бояться. Можем даже внутрь зайти. Хочешь?

— Ни за что!

Я усмехнулся, тихонько коснулся своей рукой в кармане ее руки в кармане, и мы пошли в обход.

— A church, — сказала Валя.

— Что?

— A church. Церковь, значит. Ну-ка, скажи.

— A church.

— All right![9] А теперь скажи.

— Мы что, уже начали учить?

— Конечно.

— А почему с церкви?

— Где встретились, с того и начали. А вдруг Амалия Викторовна спросит, где ты живешь?

— О, мы же сегодня познакомились с ней!

— И как?

— При знакомстве ничего, а вот что дальше?

— И дальше ничего. Хорошая бабушка. Но учить все равно надо! — предостерегла Валя.

— Это у всех так — хороши, пока учишь! — знающе рассудил я. — Give me your bag[10].

— Oh, take it! — радостно воскликнула Валя, отдавая мне сумку. — Thank you! You are brick! Итак, продолжаем. Скажи: church is terrible thing [11].

— А что такое terrible?

— Страшный.

— Ага… М-м, церковь забыл.

— A church.

— Church isn't terrible thing[12].

Валя рассмеялась.

— But your «r» is terrible!..[13] Смотри, как надо загибать язык! — Она остановилась посреди тротуара и, открыв рот, произнесла: — Р-рэ! Крючком вверх, но неба не касаться. Понял?

— Понял.

— Давай!

— Валя, неудобно — народ, — сказал я.

Она нахмурилась и выговорила: It doesn't matter![14] Если ты хочешь знать чужой язык, плюй на все неудобства!

— Да не хочу я его знать! На кой он мне сдался! Мне лишь бы двойки исправить! — выпалил я.

— Во-во! А для этого надо кое-что знать! А чтобы знать, надо говорить и говорить, ошибаться, путаться, врать, но говорить. Надо, чтобы мозоль выросла на языке от новых звуков!.. И пусть народ зевает, если ему делать нечего!.. Надо быть даже нахальным, если хочешь! Вот так, например! — Валя быстро пошла навстречу высокой, мрачноватой красивой женщине и, задержав ее, спросила: — What is the time by your watch?[15]

— Что, девочка? — как бы очнулась женщина.

— I'd like to know what time is it?[16]

— Извини, голубушка, не понимаю, — пожав плечами, сказала та и задумчиво пошла дальше.

Удивленный, я сказал:

— Нет, так я не смогу!

— Сможешь, когда разомкнешь язык и осмелеешь! — заверила Валя. — А без этого, Аскольд, к Амалии Викторовне и подступаться нечего. Do you understand me?[17]

— Yes![18] —гаркнул я.

— All right then![19]

— Э-э… m-m… Now you can see my house.[20]

— Where?

— Э-э, вот!

— This one with a booking-office under?[21]

— Yes![22]—опять крикнул я, хоть и ничего не понял.

— Молодец, Аскольд! Так и жми! — похвалила Валя, на миг прикоснувшись ко мне плечом.

По лестнице мы поднимались молча. Я тревожился, как бы из соседних дверей не начали кукушками из часов выскакивать любопытные физиономии. Валя, почувствовав мои опасения, шла тихонько, опираясь на кромки ступенек, чтобы не стучали каблучки. Мы прямо крались. И лишь у наших дверей, когда я достал ключ, она шепотом спросила:

— Дома никого?

— Никого… Заходи.

Оказавшись с ней один на один в сумрачном коридорчике, я опять смутился, как вчера в лесу. Краешком сердца я ощущал какую-то манящую сладость этого уединения и этого полумрака, но пока они пугали меня, и я включил свет. Стало спокойнее. Мы разделись. На Вале была черная мини-юбочка и ослепительно белая водолазка. Яркость шла ей. Мы прошли в мою комнату, солнечную и чистую — я тут целый час протирал запыленные полки, стол, подоконник, батарею и два раза вымыл пол.

— Вот здесь я и живу!.. Знакомься — Мёбиус, мой первый друг, мой друг бесценный!

— Ах, вон он какой маленький! Я думала верзила! — Она протянула руку. — Не дернет?

— Нет.

— Ух, ты, большеротый! Ух, смешной! — ласково заприговаривала она, ощупывая проволочную шевелюру Мёбиуса, его глаза, нос и единственную руку, потом оглядела книжные полки. — У-у, сколько из «Эврики»! Кстати, как перевести слово «эврика» на русский, если считать его английским?

— Эврика?.. Эв-ри-ка!.. А-а, every car — каждая машина!

— Хм, молодец, Аскольд! И даже непонятно, почему у тебя двойки. В тебе же спит англичанин! Да-да! На переключателе я заметила «in» и «out», на кассетах — тоже по-английски, правда, с ошибками. Вот написано «Royal nights», то есть «Королевские ночи», а японский ансамбль называется «Королевские рыцари» — тоже «Royal knights», но перед «n» стоит немое «k»… Так что мне остается малость — разбудить тебя.

— Буди, — с улыбкой сказал я.

— И разбужу… Поставь что-нибудь. — Я поставил этих самых «Королевских рыцарей», приписав немое «k», и сел в кресло. — А почему не включаешь?

— Хлопни в ладоши.

Она хлопнула, и на нас низвергся оркестр, который я тут же перевел на кухню.

— Как это? — удивилась Валя.

— Я говорил, что у меня по физмату о'кэй — пожалуйста!.. А сейчас — в общей!.. А вот у отца!.. А это — в ванной! — пояснил я блуждающие звуки, ни малейшим движением не обнаруживая своего вмешательства в эти блуждания.

— Тоже Мёбиус? — спросила Валя.

— Нет, кресло. — И я показал кнопки.

— А-а — протянула она и нажала несколько раз, перекидывая звуки туда-сюда и следом поворачивая голову. — Ловко! Аскольд, в тебе спит инженер!

Я усмехнулся:

— Что-то много во мне спящих!

— Точно, точно!

— И спят все порядочные: англичанин, инженер!.. Значит, бодрствует какой-нибудь оболтус!

— Ну-ка! — опершись руками в подлокотники кресла и как бы взяв меня в плен, Валя склонилась ко мне,  и лукаво-озорным взглядом так пристально завыискивала что-то в моих глазах, что я еле выдержал. — Нет, и бодрствует порядочный!

— Ну, спасибо! — потупясь, буркнул я.

— Ты одарен, Аскольд.

— Брось ты!

— Да-да! Я чувствую! — Она выпрямилась и прошлась по комнате. — А это кто, твой дедушка?

— Нет, физик Эйнштейн.

— У-у, какой грустный!

Я подошел и перевернул портрет — мимо нас глянул задумчивый Пушкин Тропинина. Я вырвал его из какого-то журнала и так обкорнал, подгоняя под рамку, что он потерял портретность, и как живой поглядывал из кухни через окошечко.

— Так лучше?

— Лучше. Ну, Аскольд! Ну, изобретатель!

— Это же не изобретения, а просто дела.

— Ну, делатель! — подхватила Валя, посмотрев на меня так, словно и я был тут какой-то неожиданной поделкой. — Но Мёбиус лучше всего. — Она вернулась к роботу и опять потрогала его ершистую марсианскую макушку. — Я Мёбиус! Светлана Петровна, извините! Я Мёбиус! — проговорила она грубоватым голосом и обернулась ко мне — не осуждаю ли я ее дурашливость, но я не осуждал, я тихо радовался, и Валя успокоилась. — Хоть бы кто позвонил — посмотреть, как он работает!

— Сейчас! — Я набрал номер Зефа. — Мишка, брякни мне!

— Зачем?

— Мёба чиню. Брякни разок!

— Давай.

Я выдвинул верхний ящик стола, чтобы виден был маг. Телефон зазвонил. В роботе щелкнуло, и одновременно вздернулась рука с трубкой и пошел маг.

— …уточку!.. Квартира Эповых, минуточку! — привычно полилось из веселого рта Мёбиуса. — Квартира Эповых, минуточку!.. Квартира Эп… — щелчок, трубка упала в гнездо, и все замерло.

Валя страдальчески смотрела на вскрытый маг. Я понял, что сейчас она видит не магнитофон, а вырванный из живого Мёбиуса кишечник, и закрыл стол.

— Бедняга!.. А кроме этого он что-нибудь умеет? Переводить, например, с английского?

— Пока нет, но если научить…

— Сначала я научу безжалостного хозяина. Все, Аскольд, давай заниматься, а то ничего не успеем!

Мы перебрались в гостиную. Я и тут навел порядок, побрызгал аспарагус, который, густо взметываясь к потолку, расходился там двумя крыльями, и прицепил к ходикам гирю, которую мама снимала, чтобы бой не будил ее по ночам.

Валя сказала, что лучше начать с уроков, чтобы потом не беспокоиться о них. Я согласился. Мы сели за круглый стол, как министры враждующих стран, и разложили учебники… Прямо я не смотрел на Валю, но видел все ее движения, и мне было приятно знать, что в любой миг я могу посмотреть прямо и увижу ее не в воображении, а тут, в метре от себя… Мозг мой работал какими-то импульсами: я то удивительно четко все понимал, то вдруг все обрывалось, даже цифры и буквы уплывали из фокуса и пропадали вовсе. Тогда и прикрывал глаза ладонью и тайно глядел сквозь пальцы на Валины брови, ресницы, тонкий нос и губы, которые то шевелились просто так, то аккуратно поигрывали разлохмаченным кончиком косы… В один из моментов сосредоточенности передо мной легла бумажка с цепочкой слов. Я прочитал:

«Аскольд — ask old — спроси, старый!»

Усмехнувшись, я ответил:

«Что спросить, молодая?»

«Что хочешь!»

Откуда-то из глубины тела ударил жар, как в школе, когда я огрел Зефа папкой, и я, чувствуя, что невыносимо краснею, вдруг написал:

«Хочу поцеловать тебя!»

Я написал это и в шутку и всерьез, и целиком вверился Вале: если примет в шутку — я спасен, если всерьез… Она вскочит, швырнет в меня тетрадки и уйдет. Не поднимая головы, я передвинул бумажку и плотно, до звона в ушах, зажмурился, ожидая реакции — шума, падения стула или, шлепка по башке, но время тянулось космически медленно, и, не выдержав пытки, я открыл глаза — бумажка уже лежала передо мною.

«Когда?» — прочитал я, и новая волна жара окатила меня — слава богу, шутка принята!

«Сейчас!» — смелее приписал я.

«Нет, в пять часов!» — ответила Валя.

Не стесняясь — шутить так шутить — я обернулся к ходикам — без десяти пять, и весело глянул на Валю, думая встретить ее насмешливую улыбку. Но Валя не смотрела на меня — она преспокойно учила. Я словно ожегся и отвел глаза. Конечно, чему тут улыбаться! Шутка до того глупа, что дальше некуда!.. Пристыженный, я уткнулся в историю и, буксуя на фразе о разногласиях Плеханова с народниками, стал разносить себя в пух и прах!.. Говорил — держись, так нет, шутить полез, Мольер! Ну и моргай теперь!.. Правда, время шутки еще не истекло, может, именно в пять Валя простительно рассмеется и развеет эту дурацкую неловкость. И в голове моей тотчас заработал неведомый счетчик, отщелкивая секунды и минуты. На Валю я больше не смотрел — ни тайно, ни явно. Я, как НЗ, хранил этот последний взгляд, который виновато-конфузливо брошу на нее, когда часы ударят… Сначала в них пробудится жужжалка, и лишь потом забьет, важно и раскатисто. Несколько раз мне чудилось это уж жужжание, и я вздрагивал, но это машины проносились под окном, а настоящее жужжание я прозевал — часы ударили вдруг.

— Пять! — вырвалось у меня.

— Пять, — сказала Валя.

— Пять! — слегка пригрозил я.

— А не спешат они?

— Нет.

Усиливая угрозу, я стал приподниматься, поднялась и она. Не знаю, какой вид был у меня, но Валя улыбалась странно: не дразняще игриво, как надо в шутке, а напряженно-выжидательно. И я медленно двинулся к ней, мелко перебирая руками по столу, чтобы хоть как-то удлинить этот невероятно короткий путь. Валя пошла от меня. Я прибавил шагу, прибавила и она. Я побежал, и она побежала.

Я все ждал, что Валя вот-вот прервет эти кошки-мышки, махнет рукой, властно усаживая меня на место, и мы начнем наш дурацкий английский язык, но она не прерывала. Я метнулся в обратную сторону, она — в обратную. Скатерть сбилась, что-то упало, стучали по полу ножки сдвинутого стола, а мы, ничего не замечая, кружили и кружили, шумно дыша, и никак не могли сблизиться, как одноименно заряженные частицы. Валя, наконец, оторвалась от стола и скрылась в коридоре. Я кинулся следом. Она, фосфорически сияя водолазкой, стояла в полумраке, спиной к стене, и глядела исподлобья, как я приближаюсь. И я вдруг понял, что больше она не побежит от меня и что все это — уже не шутка. С мертвящей бесчувственностью я взял ее за плечи и, закрыв глаза, бессильно ткнулся губами в ее щеку. Валя встрепенулась, обхватила руками мою шею и, шепнув «не так», быстро поцеловала меня в губы.

— Вот так, Эп! — выдохнула она и умчалась в гостиную.

До четырех часов я пахал в школе с Васькой, как обещал ему. Выбрав из более чем пятидесяти вопросов тридцать и отредактировав их, мы позвали Нину Юрьевну и, вручив ей тетрадку, живо открыли наш замысел.

У Нины Юрьевны было странно жесткое, словно чем-то армированное лицо, затруднявшее артикуляцию, так что каждое слово ей приходилось прямо конструировать, напрягая не только губы, но и щеки, и лоб, и шею и принимая при этом вид человека крайне обиженного и готового заплакать. Волноваться ей было совершенно противопоказано — тогда она почти теряла дар речи. Именно поэтому Нина Юрьевна не устраивала ученикам бурных словесных головомоек, а исписывала своим тоже напряженным почерком целый листище и давала прочесть разгильдяю, разрешая после этого рвать записку или отнести родителям. Все, конечно, рвали. Но зато как она вела математику, где как раз и требовались эти немногословие, медлительность и четкость! Она прямо высекала в наших мозгах все формулы!

Даже не открыв тетрадки, Нина Юрьевна спросила, где же мы были раньше — ведь экзамены близятся. Мы сказали, что успеем. Тревожно помолчав и повздыхав, она повела нас к завучу. Анна Михайловна, выслушав нас и поразмыслив, тоже заметила, что после такого форума мы и экзамены лучше сдадим, потому что поднимется настроение. Завуч уточнила срок. Мы ответили, что вот сегодня суббота, а в следующую субботу — уже форум. Еще подумав и полистав нашу тетрадку с вопросами, Анна Михайловна улыбнулась и, возвращая Забору тетрадь, сказала, что раз уж нам так хочется и, главное, раз уж полдела сделано, то придется разрешить. И отпустила нас, задержав зачем-то Нину Юрьевну.

Мы ликовали.

— Вот что значит подготовить вопрос! Мотай на ус! — гордо заключил комсорг. — Сунься мы с голой идеей — до свидания! А теперь — во!.. Дело, Эп, за тобой!

— Отец сказал, что к вечеру будет.

— Смотри. Срыв смерти подобен!

— Понял.

— Ну, до семи! Не забудь маг!

Мама была еще на работе, а папа сидел в своем кабинете, обложившись альбомами и справочниками — не легко, видно, давалась борьба со следственной комиссией. Прежде чем я открыл рот, он протянул мне два листа с вопросами. Пятнадцать штук— на большее не хватило родительского воображения, но и этого, я думаю, родителям — по ноздри. Выразив благодарность от имени класса, я радостно похлопал отца по плечу и стал готовиться к вечеру.

У меня блеснула мысль — явиться к Садовкиной на день рождения с Валей. Вот будет сюрпризик! Наши все четко рассчитали: пятеро девчонок, пятеро мальчишек — не для, чтобы там ромеоджульеттничать, а просто чтобы никто не оставался лишним — и за столом ухаживать, и танцевать, и играть — все парами, хотя, конечно, пары складывались не случайно, и лишь мне — кого бог пошлет. И вдруг я — бах! — являюсь со своей! Ох, уж девчонки побзыкают, ох, покосятся, ох, посплетничают! И пусть! Думают, что Эп — лопух, красная девица!.. Близорукие воображалы!

Но мои планы рухнули.

Валя позвонила в пять, как мы и договаривались, и сказала, что сегодня нам не встретиться — дома накопилось столько дел, что хоть не спи, потому что Света теперь в ауте. Я повздыхал, покрякал, но что делать? И мы простились до воскресенья… А нашим я и без Вали нос утру!

В половине седьмого, когда я переодевался, явился Шулин. Он был в школьном пиджаке и в белой рубашке с распахнутым воротом. Свежевымытые волосы торчали и смешно облагораживали его оттопыренные уши. Ни дать ни взять — милая поросячья мордашка. Авгино выступление на собрании лучше моих рекомендаций повлияло на Ваську Забровского, он все устроил, и Садовкина пригласила Шулина персонально. Он так удивился, что это удивление до сих пор не сходило с его сияющей физиономии.

— Хочешь галстук? — спросил я.

— Галстук? Какой?

— Черный, например, к рубашке.

— Черный?

— Или цветастый — к пиджаку. Во! Примеряй, Граф! Сейчас мы нарядимся будь-будь!

— А ты какой нацепишь?

— Я — бабочку!. Вот, личит!

— У-у! Ты как этот!.. — протянул Авга, примерил черный галстук и снял. — Нет, хомут есть хомут. Так свободней! — И он погладил свою голую крепкую шею. — А то стиснет, буду хрипеть и холодцом давиться.

— Каким холодцом?

— Какой подадут. Люблю холодец. Мама, бывало, зальет целый таз, мы так навалимся — полтаза нет!

— Не настраивайся, Авга, не будет холодца. Будет торт и чай до потери пульса.

— И тортом можно подавиться.

— Обжора!.. Ну, я готов!

— У-у, ты прямо как на пасхе! — опять восхитился Шулин. — Сегодня, Эп, будет твой последний холостяцкий день, или как он там называется. Все девки попадают!

— Поддержим, Граф! Айда!

Мы взяли магнитофон и отправились.

Садовкина жила у школы, в одном доме с Васькой Забровским. Дом их был огромным, с загибами, с арочным входом, и покрась его в какой-нибудь радостный цвет, он бы сиял на весь квартал, но его отделали под динозавра, если только динозавры были грязно-зеленые, и ни солнце, ни весна не оживляли его.

Мы договорились собраться к семи, но я нарочно медлил, чтобы задержать торжество и чтобы привлечь на себя общее гневное внимание. Так и случилось. В коридоре на нас обрушился десятигорловый шквал. Я невозмутимо разделся, повернулся к возмущенной публике и вздернул подбородок, показывая бабочку.

— Эп-то!

— Поганини!

— Держите меня! — после секундного ошеломления заверещал народец, пятясь.

— Наташа! — обратился я к низенькой полненькой имениннице, с живым красным цветком в темных волосах. — Мы вот с Августом поздравляем тебя и желаем счастья!

Я протянул ей руку. Она улыбаясь подала мне свою. Я не стиснул ее мужественно-сурово, а взял за кончики пальцев, наклонился и поцеловал их. Охнув, Садовкина зажала мигом вспыхнувшие щеки и унырнула в толпу. Девчонки захлопали в ладоши, закричали «браво, бис!», а пацаны загмыкали и запокашливали, пряча усмешки и хохотки, лишь у Зефа вырвалось:

— Убил, Эп! — Он повалился, его поймали и поставили.

— Не убил, а хоть один настоящий кавалер нашелся! — воскликнула вдруг, потрясая сухим кулачком, затертая в кухонных дверях Наташина бабушка, маленькая и жилистая. — Слава богу! Раз внучке целуют руки, все в порядке, можно спокойно умирать! Милые мои… — у бабушки затряслись губы, покатились слезы, она махнула рукой и скрылась в кухне.

Дядя Коля, смуглый, тощий и согнутый интегралом отец Садовкиной, пригласил нас в гостиную.

— Где анкета? — шепнул Забор.

— Вот.

— Молодец, Эп! Ну все, теперь можно повеселиться! — обрадовался он, спрятал листы, перехватил у меня магнитофон и пошел с Зефом подключать его.

Наташка, все еще смущенная, подвела меня с Авгой к своим подружкам, которых я не знал.

— Вот, знакомьтесь — Рита и Лена! — представила она новеньких. — Вместе были в лагере летом.

— Очень приятно! Аскольд! — сказал я. — А это мой друг граф Шулин, потомок пушкинского графа Нулина, но поскольку революция, гонения, букву пришлось заменить, а титул забросить, но сущность осталась! — Авга молча кивнул, а я, бесцеремонно разглядывая девчонок, воскликнул: - Граф, в какой цветник мы попали!.. А не согласится ли кто из вас быть на сегодня моей дамой?

Наши девчонки прыснули. Прыщастенькая и худенькая Рита, в голубом платье с огромным, во все плечи, отложным воротничком, презрительно выгнула губы и отвернулась. Высокая же и плотная Лена, в тугой сероватой кофточке и темно-синей юбке, спросила с искренней заинтересованностью:

— Только на сегодня?

— А может, и дольше.

— Тогда выбирай!

— Я выбрал бы очаровательную именинницу, — не моргнув глазом, ответил я, — но боюсь, комсорг не одобрит. Это же воровство — лезть к Садовкиной через Забровского! — Я был уверен, что этим не обижу Ваську с Наташей, так как дружили они открыто, не опасаясь никаких намеков и кривотолков.

Все рассмеялись, а Наташка, еще сильнее залившись румянцем, весело укорила меня:

— Ну тебя, Эп! С тобой сегодня что-то не того!

— Весна! Крестьянин торжествует!

— Зима! — строго поправила Рита.

— Разве? — удивился я. — Тогда, может быть, крестьянин не торжествует, а торжествуя?

— Может быть!

— Молодец! Знаешь Лермонтова!

— А Пушкина не хочешь?

Тут включили маг, зацокало знобящее вступление к «Лайле», девчонки похватали друг друга и, не умея вальсировать, пустились кто как, подпевая Тому Джонсу. «Лайла» как бы отрезвила меня. Я отошел и почти устало опустился в кресло. Хватит, надо кончать маскарад! Я взялся было за бабочку, чтобы отцепить ее, и поймал взгляд Мишки Зефа. Зеф сразу отвел глаза, а я вдруг подумал, что ведь играю Мишкину роль, перебежал ему дорогу и, может быть, даже в чем-то перещеголял его, вот он и в растерянности. Забавно, что я нашел в себе что-то зефовское. Я даже обрадовался такому обогащению, но тут же отметил, что оно мне все-таки не по душе. Нет уж, Зефу — Зефово, а Эпу — Эпово!.. Бабочку я лишь поправил — пусть сидит, дело не в ней.

Ко мне сбоку подошла Лена и тихо спросила:

— Ну что, Аскольд, сделал выбор?

— Нет еще.

— А если я тебя выберу?

— Ой, пожалуйста! — выпалил я.

Вальсировать я тоже не умел, и мы пошли в ритме танго. Лена была пальца на три-четыре ниже меня, и если бы мы сблизились плотнее, я бы ткнулся ей носом между бровей, но я держал Лену свободно, скорее, не я вел, а она, положив мне руку не на само плечо, а за плечо, на лопатку. Я чувствовал, что она не спускает с меня глаз, ожидая слов ли, жестов ли особенных— не знаю, чего ожидают девчонки от таких разбитных молодцов, каким я тут рисовался. А я молчал.

— Аскольд, ты не рад, что я тебя выбрала? — не выдержала наконец Лена.

— Что ты! Наоборот! — честно уверил я.

Усмехнувшись, она подтолкнула меня к себе, и нос мой действительно клюнул ее между бровей, и я вспыхнул, как при коротком замыкании, и мигом вспомнил те два поцелуя в сумрачном коридоре нашей квартиры. Сердце у меня сжалось, и невольно сжались руки. Лена сразу же передвинула свою ладонь с лопатки на плечо и отдалась моей танцевальной власти.

Тут же позвали к столу.

Авга оказался прав — было чем давиться: яблоки, мясной салат, маринованные опята, селедка, колбаса двух сортов и даже свежие огурчики в пупырышках. Когда расселись и успокоились, Вовка Еловый под аплодисменты вручил имениннице подарок, завернутый в целлофан с лентой. Дядя Коля выстрелил шампанским и живо растолкал пену в плотно, как соты, сдвинутые фужеры. Фужеры разобрали и замерли в торжественном затишье. Обычно весельем у нас заправляли Забровский и Зеф, наши вожди, идейный и безыдейный, а тут Ваську не узнать было — тише воды, ниже травы, не хотел, видно, особо выделяться в доме будущей, может, невесты. И Мишка оставался странно инертным. Народ с поднятыми фужерами уставился на меня, словно моя нахальная непринужденность придала мне какой-то вес. Я глянул на Ваську. Тот пристроженно-торопливо закивал, мол, давай-давай, и я привстал. Я знал, что Вовка Еловый, наш стихотворец, наверняка приготовил зарифмованную здравницу — вон он как нетерпеливо ерзает, но от Вовки не убудет, если он и помолчит разок, пусть и другие осваиваются, и я сказал:

— Слово имеет Август Шулин!

Авга успел уже что-то сунуть в рот и чуть не подавился. Я думал, что он отфутболит тост дальше, но Шулин поднялся, кашлянул, дожевывая кусок, и спросил:

— Тост, значит?

— Фужер! Фужер бери! — крикнули ему.

— Ага! — Шулин взял фужер, понюхал шампанское и скислился. — Значит, тост!.. Интересно… Ну что ж, своих тостов у меня нету, поскольку я не потребляю, а вот мой батя, батя мой всегда говаривает так: «Выпьем за наши кости!» Были бы, говорит, кости, мясо нарастет. Вот я и предлагаю выпить…

— За Наташкин скелет! — ввернул Зеф.

Народ сдержанно хохотнул, на Мишку шикнули, а Шулин невозмутимо продолжил:

— Нет, это мы за твой скелет будем пить, если будем. А пока здоровья тебе, Наташ!

— Ура-а! — закричали все.

Застольничали мы около получаса, потом оттеснили состыкованные столы, расставили вдоль стен стулья, включили маг и кинулись прыгать, несмотря на сытость.

Ко мне не очень твердо подошла улыбающаяся Наташина бабушка. Я подумал, что она хочет станцевать со мной, и повел было ее, но бабушка запнулась и сказала:

— Нет-нет, сынок, куда там! Отплясала!.. Сядем-ка вот сюда. Вот. Уж так я рада, так рада!.. Как тебя звать-то? Мне Наташа говорила, да я не упомнила.

— Аскольд.

— Во-во, Аскольд! — Старушка удовлетворенно закивала. Или фужер шампанского так пронял ее, или ей еще чего-то подали, была она пьяненькая и переваливала голову то на тот, то на этот бок. — Ты люби ее, Вася! — сказала она вдруг, похлопывая меня по руке и глядя непонятно куда, именины ей, кажется, представились теперь свадьбой.

— Ладно, бабушка, — пообещал я.

— Люби, сынок, потому что без любви… — она зажмурилась, замотала головой, силясь найти какие-то слова, но ничего не нашла и опять всплакнула.

Наташа спасла меня и увела бабушку в другую комнату. Я снова вспомнил Валю, мне стало до боли грустно, и я понял, что без Вали эта грусть не пройдет, как бы я не бодрился и не выкаблучивался… Девчонки схватили меня за руки и втянули в свой шумно топающий круг. Я азартно ушел в танец. Потом шейк сменился плавной мелодией, и я не заметил, как оказался в паре с Леной.

— Аскольд, хочешь по секрету? — шепнула она. — Девчонки говорили, что ты совсем не такой.

— А какой?

— Ну… не такой!

— Теленок? Вафля? Размазня?

— Не так, конечно, но что-то в этом роде… Только ты не обижайся на них, ладно? В общем-то они уважают тебя… И мне ты понравился, — добавила она тише, чуть отведя глаза и пальцем шевельнув мочку моего уха.

Еще вчера я бы, наверно, умер от этих девчачьих слов и этого поигрывания моим ухом, да и сейчас меня бросило в жар, но какая-то закалка уже произошла во мне. Я хотел ответить Лене чем-то благодарным, но тут подскочили Мишка Зеф и Вовка Еловый. Вовка живо подменил меня, а Мишка цапнул за локоть и утянул в коридор, а потом в ванную.

Закрывшись и пустив воду из крана, чтобы шумело, он вытащил из-за бака пиратско-пузатенькую бутылку румынского красного с накинутой на горлышко стопкой и шепнул:

— Во! Твое осталось! Мы уже взяли!

— Да что ты! Не хочу.

— Чудик! Один пузырь шампанского на пятнадцать рыл — смех! А это Наташка, молодчина, припасла нам инкогнито. Там, говорит, Мишка, за баком. Только, говорит, незаметно. Учит! И кого! Оп! — Он налил стопку и подал мне. — Давай.

— Ну, не хочу, понимаешь?

— Никаких! — Мишка замотал головой. — Даже комсорг дернул, а ты что — папа римский?.. Давай, а то бить буду! Тот раз не побил, побью сейчас! О, за наш мир! А то что там, две задачки по физике — не прочно. Давай, Эп, для прочности!

— Ох, и зануда ты, Зеф!

— Еще какая! — весело согласился Мишка.

— Тогда пополам.

— Я уже косой! Каждого привожу сюда и с каждым врезаю. Только твой Август преподобный отказался. Видишь, опять осталось! — глянув бутылку на свет, довольно сказал он. — Пей! Ты сегодня заработал. Девчонки в панике! А ничего тебе бабочка — сидит. Ты по-собачьи дьявольски красив!

Несколько воодушевленный, я вздохнул, чокнулся с Мишкой и лихо опрокинул стопку. Зеф одобрительно крякнул, сунул мне в рот яблоко, допил остатки через горлышко и спрятал бутылку. Сполоснув физиономию, мы вышли.

Пацаны возились у мага, меняя кассету. Девчонки толпились в сторонке, о чем-то болтая и подергиваясь. Мы с Зефом встали за косяком, и он шепнул:

— Видишь ту, у приемника?

— Рита.

— Как она тебе?

— Ничего.

— Да. И фигурка с подтекстом. Правда, прыщастенькая, но это раз простоквашей смазаться. Надо…

— Мишк, — прервал я его, медленно жуя яблоко, — а ты со многими девчонками из седьмой школы знаком?

— Да кое с кем.

— А Валю Снегиреву знаешь?

— Валю?.. Снегиреву?.. Не помню. Я их больше в лицо знаю, чем по именам. А что?

— Да так.

Опять ухнул шейк. Мишка прямехонько направился было к Рите, но я, сладко взбодренный мягко ударившим хмельком, шепнув «минутку», придержал его и сам пошел к ней, решив как-нибудь сгладить то колючее впечатление при знакомстве. Она так и продолжала коситься на меня. Если откажет, плохое твое дело, Эп… Рита не отказала, она безразлично шагнула в круг и, глядя под ноги, начала нехотя расходиться. Я поймал ее руку.

— Сначала несколько слов, — сказал я и повел ее через такт. — Сегодня я сделал два дела: обрадовал бабушку и обидел тебя. Получился плюс и минус. Они взаимно уничтожились, и я оказался у разбитого корыта, как сказал тот же Пушкин… Чтобы остался плюс, нужно твое прощение.

Рита вскинула на меня удивленные глаза, под цвет своего голубого платья, некоторое время пристально-хмуро изучала, потом недоверчиво произнесла:

— Если тебе это важно…

— Важно.

— То пожалуйста, я не сержусь.

— Вот и хорошо. А теперь взгляни налево. Вон у косяка волнуется и делает вид, что не замечает нас, Мишка Зеф. По-моему, ты ему нравишься Чш-ш!.. Пусть это будет маленькой тайной. Дарю ее тебе в честь примирения.

— Спасибо. — Рита чуть усмехнулась.

— И это еще не все. Вот яблоко раздора. Съедим его на брудершафт! — И целым бочком я поднес его к Ритиному рту. — Кусай!.. Да смелее!

Она рассмеялась и осторожно куснула. Я же отхватил пол-яблока. Мы расцепились и врезали шейк с такими коленцами, какие не снились ни одной марионетке.

Шулин, не пригубивший и шампанского, но подхваченный и разогретый общим весельем, танцевал вовсю! Суматошно, не слушая ритма, забыв партнершу. Смех и грех. Упав рядом со мной на стул, он вытер пот и отдулся:

— Уф, работенка!

— Ничего, Граф! Все мы так начинали!.. Ну, а как насчет предмета воздыханий? — тихо спросил я.

— Воздыхания есть, а предмета — тю-тю! — без особой скорби признался Авга. — Все чересчур умные, а мне бы Дуню какую-нибудь, чтобы хоть капельку быть умнее ее!

— А ты разве дурак?

— Не знаю, но на всякий случай, — слукавил он. — А ты, я гляжу, распетушился! По-моему, все, новенькая — твоя. Я же говорил!.. О, и этот глухарь затоковал!

И Шулин кивнул на Мишку, который подсел к Рите и стал что-то наговаривать ей. Она усмешливо слушала, искоса посматривая на меня, словно пытаясь понять, какой же я наконец. Ой, милая, я и сам теперь не знаю, какой я!

Наташа объявила отдых и увела нас в свою комнату. Плотно сдвинутые шторы скопили тут сумрак и прохладу. Я тотчас подумал, что если Садовкина и Забровский целуются, то именно здесь. Девчонки скинули туфли и забились на диван-кровать, а мы расселись кто куда. Вовка Еловый сразу улегся спиной на ковер посреди пола и рукой закрыл глаза, значит, будут новые стихи. И правда, не дожидаясь тишины, он начал:

Не раз и не с одной красивою девчонкой Встречался мой любовь ловящий взор, Но все же незасвеченною пленкой Душа моя осталась до сих пор. Виновны в нечувствительности этой Скорей девчонки, нежели поэт. — В них, очевидно, было мало света, А сердцу нужен очень сильный свет.

— Мало ему света! — проворчал кто-то из девчонок — А сами-то тлеете, как головешки!

— Кто головешки, мы? — возмутился Зеф.

— Конечно!

— Да если разобраться…

И пошла веселая перепалка, лишь поэт безучастно лежал на полу. Отшумев, все глубоко замолчали, по-настоящему, видно, вникая в стихи… Лена сидела на краю дивана, поджав ноги и облокотившись на щиток. Она была стрижена коротко, но мне вдруг почудилось, что вот-вот она возьмет из-за спины свою косу и распущенным кончиком заводит по губам…

По воскресеньям я обычно отсыпался, но сегодня уже в семь сна у меня как не бывало. Предстояло два серьезных дела. Странно, что школа, всю жизнь вроде бы равнодушная ко мне, тут вдруг ухватилась за меня, словно родное живое существо, почувствовавшее, что с ним собираются расстаться. Вчера, проводив после именин девчонок, мы с Васькой задумались, как же нам теперь размножить анкеты. Я заикнулся, что соседка под нами — машинистка из отцовского управления. Забор подпрыгнул от радости, сплавил мне обе анкеты и благословил на новый подвиг. Вернувшись домой, я спросил у папы, не сможет ли он поговорить с тетей Верой, чтобы она сделала нам копии. Отец категорически отказался, ссылаясь на то, что он и по работе-то уже стесняется загружать ее — столько бумаг накопилось. И я решил действовать самостоятельно.

Я встал, потихоньку прибрался в комнате для разминки, склеил порванные вчера пленки, намазал кусок хлеба вареньем и, жуя, улегся опять, прислушиваясь к звукам внизу.

В общем-то, если не считать музыкальных стычек, я мирно жил с Ведьмановыми, даже раза два менял в их телевизоре лампы. Семья их была тем необычна, что в ней отсутствовали мужчины. У тети Веры не было мужа, у Нэлки мужа тоже не оказалось, а Анютка привыкнет к этому безмужью и, глядишь, — туда же. Не знаю, в чем там дело, но скорее всего в пианино. Шарахались, наверно, мужики от бряканья. Тут, видно, простой выбор: или муж, или бряканье. А может, и сложнее…

Часов в девять, когда наши уже встали и зуммер позвал меня завтракать, ведьмановские клавиши, наконец, проснулись. Не разобрав, кто там заупражнялся, я хвать тетрадку и — вниз. Дверь открыла тетя Вера. Бабушкой ее сделала Анютка, а сама по себе тетя Вера была моложе, стройней и, если честно, красивее моей матери, которой еще далеко до бабушки. И одевалась она всегда опрятно, даже когда спускалась в подвал за картошкой или когда выносила мусорное ведро.

— Доброе утро! — сказал я.

— Аскольд? Заходи.

В домах все квартиры по вертикали одинаковы, и я не раз пугал Ведьмановых, задумчиво останавливаясь на четвертом этаже и начиная втискивать свой ключ в их замочную скважину. Я вошел. На полу валялись игрушки, где-то смеялась Анютка.

— Знаете, тетя Вера, я сегодня впервые с нетерпением ждал, когда у вас заиграет пианино!

— Очень приятно! — улыбнулась она.

— А я не рано?

— Смотря за чем.

— По делу.

— По делу всегда кстати. В комнату пройдем?

— Нет, я коротко. — Я расправил свернутую трубкой тетрадку, из которой торчали два папиных листка. — Нельзя ли вот это перепечатать? Для класса.

Тетя Вера взяла тетрадку, полистала, разглядывая количество и качество записей, и сказала:

— В принципе, можно.

— Да? Спасибо.

— К какому дню?

— К завтра бы, потому что завтра мы уже должны раздать анкеты. Это анкетные вопросы. У нас форум горит! — сказал я, торопливостью стараясь подчеркнуть важность дела.

— Нет, Аскольд, к завтра не выйдет, — твердо ответила она, не считаясь с важностью, и еще раз прикинула объем работы. — В лучшем случае, ко вторнику.

— Ко вторнику?.. Ну ладно, ко вторнику.

— А сколько экземпляров?

— Тридцать, которые в тетрадке, и шестьдесят, которые на листочках, — боязливо сказал я.

Тетя Вера ужаснулась!

— Что ты, Аскольд! Что ты, милый! Я думала, два-три, а ты — шестьдесят!.. Нет-нет! Да если я буду делать даже по пять закладок, и то, представляешь, сколько мне придется шлепать? Я же с ума сойду! И без этого уж близко!.. Заставь-ка тебя одно и то же упражнение переписывать десять раз!

Я понуро молчал, поняв, что это ведь действительно не автомат — ух! — и все, а по буковке надо наклевать…

На шум из гостиной выглянула Нэлка, с кое-как схваченными на затылке волосами, в майке и в трико.

— Кто это?.. А-а, глушитель! Чего он хочет? — спросила она у матери, точно меня тут не было.

— Да вот перепечатать.

— Не печатай ему! Он вредный! Он не дает нам заниматься! — выговорила она опять же матери.

— Я уже не глушу.

— Два дня.

— И навсегда.

— Посмотрим! — Нэлка дернулась и исчезла, хлопнув дверью так, что пискнула защемленная игрушка.

Тетя Вера вздохнула:

— Вот такие дела, Аскольд, не могу. И не потому, конечно, что ты моих пианистов глушишь, а просто не в силах. Ведь объемные работы не для пишущих машинок. Тут надо снять кальку и печатать на светокопировальной установке.

Я насторожился.

— А в управлении она есть?

— Есть.

— И сколько это займет?

— Не знаю. Это у нас Нэля спец. Нэля! — позвала тетя Вера, и Нэлка тотчас вышла, уже в белой кофточке с большим вырезом. — Посмотри, сколько времени потребуется, чтобы снять вот с этого кальки и напечатать на вашей раме?

Нэлка включила свет и, небрежно-быстро просмотрев нашу писанину, авторитетно бросила:

— Три дня.

— Да меня же Забор убьет! — вырвалось у меня.

— Какой Забор? — спросила Нэлка.

— Комсорг наш.

— Ты уже комсомолец? — удивилась она, глянув на меня пристальней. — Ну и летит времечко! Давно ли я тебя учила пионерский галстук повязывать! Помнишь?

— Помню.

— И уже парняга!

— Да и ты уже мама, — заметила тетя Вера.

— Да, — печально согласилась Нэлка.

Вбежала Анютка и смело спросила меня:

— Ты чей?

— Это дядя Аскольд сверху, который нам с тобой бу-бу-бу делает, — пояснила Нэлка, и Анютка нахмурилась. — Но он больше не будет. Не будешь, дядя Аскольд?

Черняво-красивые и какие-то решительно-хищные физиономии всех трех Ведьманих были до того схожи, что меня прямо оторопь взяла — уж не дьявол ли тут замешан! А что, плодятся без мужей, церковь под боком, днями работай, пожалуйста, машинистками и чертежницами, ходи в детсад, а ночами летай на помеле! Дважды два пять! А собственно, почему бы с такой фамилией и не летать?

— Ну, вы тут договаривайтесь, — сказала тетя Вера, — а мы пошли. Анюта, кушать!

— Иди, Анютка! — Нэлка подтолкнула дочку. — Раз дядя Аскольд бросил бубукать, то ему, может, стоит помочь.

— Стоит, стоит! — поддержала тетя Вера.

— А за два дня тебя Забор не убьет?

— За два, пожалуй, нет.

— Тогда давай разберемся в ваших каракулях.

И она провела меня в ближнюю комнату, какую у нас занимал я. Будучи домоседом, я любил присматриваться к чужой обстановке, особенно у людей странных. Слева — узкая, еще не заправленная кушетка с зеленым ковриком на стене, под цвет наката, в углу — здоровенная коряга-спрут, на щупальцы которой были накинуты три разноцветные шляпки; справа — однотумбовый стол, над ним — двухъярусная полочка с цветком и с десятком книг, а чуть в сторонке, в петлях из жилки, висели рулончики разных бумаг; против кушетки — невысокий трельяж, под которым, свернувшись по-кошачьи, лежала еще одна коряжина. Окно свободное — хорошо выглядывать, на полу — простенькая дорожка. Вроде, ничего странного, хотя, если Нэлка обитала здесь, а в гостиной бабушка с внучкой — я прежде видел там диван-кровать и маленькую койку, — то кто же тогда в третьей комнате? Уж не прячут ли там эти женщины трупы своих мужей, как Синяя Борода прятал своих жен?.. Веселенькая гипотеза! И выйдешь ли ты отсюда живым, товарищ Эпов?

На ходу подправив постель, Нэлка села на единственный стул и взглядом повелела мне встать рядом, что я и сделал. Взяв карандаш и заводив им по строчкам, она стала читать, медленно, исправляя нечеткие буквы и стрелками переставляя некоторые слова. Второй же рукой в задумчивости принялась поигрывать верхней пуговицей кофточки, то расстегивая ее и чуть распахивая ворот, то застегивая. Я с колокольной своей высоты так и уставился обомлело на эту пуговицу и на этот ворот, за которым полупряталась до жути манящая бездна. «Околдовывает, околдовывает», — думал я, не в силах отвести глаз… Внезапно подняв голову и перехватив мой пугливо отпрянувший взгляд, Нэлка усмехнулась одними уголками рта и спросила:

— Может, сесть хочешь?

— Ничего, я постою, — пробормотал я.

— Ну, стой… Что это за слово?

— Где?

— Не туда смотришь, вот.

— А-а, это-о… «за-ин-тересованность».

— Ух, ты! А если я исправлю на «интерес»?

— Исправь.

— Забор не убьет?

— Нет, он не мелочный.

— Хм, — хмыкнула она, опять глянув на меня с каким-то оценивающим любопытством. — Ну что ж, почерк сносный и вопросики игривые. Вот, например: «Есть ли у тебя друг, в скобках — подруга?» Это в каком смысле?

— В половом, — храбро ответил я.

— Я так и подумала. А не рано ли?

— Какой же рано, когда я через два года могу жениться!

— Да? И женишься?

— Посмотрю.

Снова расстегнув пуговицу, Нэлка рассмеялась, ткнувшись лбом в тетрадку, но вдруг спохватилась.

— Собственно, чему я удивляюсь? Сама-то!.. Значит, тебе уже шестнадцать. А мне двадцать. Старуха.

— Ну да! — вырвалось у меня протестующе.

— Нет еще? Ну, спасибо! — улыбаясь, она повернулась ко мне всем телом, схватила за локоть и прошептала энергично: — Слушай, Аскольд, возьми меня в жены, а! Я тебя подожду два года.

— Ладно, если анкеты сделаешь! — со смущенным восторгом согласился я.

— Сделаю!

— По рукам!

И мы весело хлопнулись руками.

— Так, завтра я начну копировать и, — Нэлка что-то прикинула в уме, — да, к концу вторника все будет готово. Но если ты меня очень сильно попросишь, я могу начать и сегодня. Тогда все будет готово уже завтра.

Я прямо простонал:

— Я тебя очень сильно прошу!

— Очень-очень?

— Очень-очень! В квадрате! В кубе!

— Ладно, Аскольд, — грустно проговорила она, — очень сильно просить ты еще не умеешь.

Кошкой кинувшаяся на меня в первый момент, Нэлка сейчас доверчиво притихла и сделалась мне вдруг такой своей и близкой, что, будь это Валя, я бы, наверно, обнял ее и поцеловал, тем более, что внешне они казались почти сверстницами. Как тетя Вера не выглядела бабушкой, так и Нэлка не выглядела мамой — просто девятиклассница, развившаяся скорее других. Во всяком случае, Мишка Зеф не упустил бы возможности познакомиться с ней. А я-то, тюха-матюха а ля бревно, — нечистая сила, помело! Все их помело — это пианино, на котором они рвутся взлететь, да не хватает сил, а тут еще я любезно давлю сверху. Мне стало досадно-неловко и за старое, и вот за это, что я приплелся и хамски навязал людям свои дела, как будто у них нет собственных и, может быть, трижды важнее моих забот. Досада перешла в щемящую жалость и какое-то сострадание, и я внезапно спросил:

— Нэль, а где твой муж?

— Нету, — ответила она, ребячливо разведя руки.

— Но ведь был?

— И не был. Просто случилось однажды полное затмение. А знаешь, сколько длится полное солнечное затмение? Секунды — и все, и нету его. Вот такая астрономия была и со мной. Бойся, Аскольд, затмения! — Нэлка вздохнула, поднялась, окончательно застегивая кофточку, и вдруг, обозрев меня с макушки до пят, улыбнулась опять. — Ну, и вымахал — ужас! Ну-ка, на сколько ты выше меня! — Она легонько прижалась ко мне грудью и, пришлепав свои разъералашенные волосы, ладонью отметила рост на моей щеке. — На полголовы!.. Ничего, девчонки высоких любят… Да-а, а почему ты, интересно, перестал глушить нас?

— Сама же говоришь — вырос.

— Этот рост ничего не значит!.. Хотя… вообще-то почему бы не значить?.. Ну, ладно, Аскольд, ступай. Я все сделаю и занесу. Или через Алексея Владимировича передам.

— Спасибо.

— Спасибо после.

Она повернула меня и подтолкнула в спину. Я так и вышел, не оглядываясь, радостно-встревоженный.

С первым делом было покончено.

Второе дело было ответственней.

К двенадцати часам я ждал к себе Валю. Это ведь не один на один, а при родителях. Отец наверняка уже рассказал маме о той нашей встрече у завода, и они наверняка уже кое-что обсудили, но как пройдет эта очная ставка?.. И чем ближе подкатывало время, тем я больше волновался. А около двенадцати маме позарез потребовались колбаса и хлеб. Я пулей понесся в магазин, но как ни изворачивался в воскресных толпах, а полчаса ухлопал. Прибежал — а Валя уже в кухне стрекочет с родителями.

— Oh, here is my puple![23] — воскликнула Валя.

— Привет! — сказал я улыбаясь.

— Not privet, but good afternoon[24].

— Нет, привет!

— Вот видите, какие успехи. Стесняется! — пожаловалась сокрушенно Валя. — На улице стесняется! Дома стесняется! Очень он у вас стеснительный!

 — Yes![25] — брякнул я, ставя сумку на стол.

Отец с Валей рассовывали по всяким щелкам какие-то маленькие бумажки. Я вынул из отрывного календаря и прочел: «О чем ты мечтаешь?», а на обороте — «What are you dreaming about?»

— Что это?

— Научная организация труда, — заметил папа.

— Твои шпаргалки, — пояснила мама.

— Ходи и переводи, — сказала Валя. — Перевел, поверни, нет — глянь и оставь так же… Это еще Светино наследство. И я учила, и вот опять пригодились… Аскольд, раз десять повернешь, заменяй. Я принесла целую коробку — штук пятьсот.

Под общий смех я схватился за голову и, шатаясь, поплелся прочь. Но и в моей комнате Валя успела натыкать этих бумажек во все предметы. Они торчали, как ярлычки, точно все это продавалось, — не жилье, а комиссионный магазин. Даже у бедного Мебиуса во рту белел квадратик. Я выдернул, усмехнувшись, и прочел: «Мне бы хотелось чего-нибудь горяченького, и как можно быстрей». Недурно, Меб! А на обороте — язык вывихнешь!

Валя зашла следом.

— Revolution? — спросил я бодро.

— A little bit of it[26], — сказала Валя. — В гостиной и в туалете то же самое. Но это для твоей самостоятельной работы. А вместе мы займемся другим. Ежедневно у нас будет три урока, по полчаса каждый: чтение текстов, заучивание наизусть отрывков и прослушивание записей, пластинки я тоже принесла.

— А в Лондон на практику мы поедем?

— Практику будешь проходить у Светы, как только я почувствую, что ты раскачался, — сухо сказала Валя.

Еще у Ведьмановых Нэлка раззудила мою душу, и я о том лишь мечтал, чтобы скорее оказаться с Валей наедине и поцеловать ее. И вот мы наедине, а поцелуем и не пахло. Я ждал от Вали хотя бы какого-нибудь ласкового знака или жеста и даже приготовился мягко кивнуть, мол, понимаю, — родители, то да се, — надо быть серьезнее, но и этого не было. Деловито выложив из сумки учебники и пластинки, Валя села на диван и озабоченно сказала:

— Начнем, а то позавчерашний день пролетел впустую.

— Не совсем, — возразил я.

— А что ты запомнил?

— Повторить? — с волнением спросил я.

Она поняла и хмуро бросила:

— Глупости, Эп!.. Пододвигай столик.

— Валь, что-нибудь случилось? — тревожно вырвалось у меня.

— Да нет, а что?

— Так.

— Ничего… Ну, давай с вашего последнего Светиного урока, за который ты получил пару, — шепотом сказала она, но это был шепот не на ту тему, какой жаждал я.

Может, Валя узнала, что я Садовкиной руку целовал? Или что провожал Лену до дому? Или со Светланой Петровной поссорилась? Или наработалась вчера? Или мама походя что-нибудь ляпнула?.. Тогда почему бы не сказать?

Теряясь в догадках и мучаясь непониманием, я придвинул журнальный столик, сел напротив Вали, открыл учебник и, низко наклонив голову, начал читать, но голос мой пересекался, и глаза туманились. Валя закрыла текст рукой и вздохнула:

— Эп, так не пойдет! — Я поднял голову. Увидев мое лицо, Валя медленно свела свои брови шалашиком и тихо спросила: — Ты хочешь поцеловать меня?

— Да, — одним дыханием ответил я.

— Ну, поцелуй.

И склонилась ко мне. Я застыл на миг, потом быстро поцеловал ее и задохнулся. От внезапной легкости у меня выступили слезы. Я вскочил и отошел к столу проморгаться. Чувствуя стыд и радость, я вставил Мёбиусу в рот выпавшую шпаргалку и вернулся, конфузливо улыбаясь.

Валя ласково кивнула.

— Не сердись, Эп! Все в порядке.

Читал я все равно скверно, зато с удовольствием, но Валя разбила меня в пух и прах. Замечания в общем-то сводились к одному: английский текст я читаю по-русски. Для простоты разбора она взяла три ошибки: герундивное окончание — ing, которое у меня звучало как «инг», в то время как надо лишь «и…», а остальное— через нос; звук «th», который я выдавал за чистокровное русское «з»; и, наконец, «i» после согласных, потому что «see» — это не «сы», а «си», причем «с» должно оставаться твердым. Чтобы я тоньше прочувствовал ущерб своего произношения, Валя попросила записать на магнитофон ее и мое чтение отдельных фраз. Сам себя я часто прослушивал и не то, чтобы восторгался своей тарабарщиной, но мне было как-то приятно, что вот я, русский пацан, шпарю по-аглицки, пусть непутево, но уж не до такой степени, чтобы настоящий англичанин не понял, ведь есть у них и заики, и шепелявые, которых они как-то же понимают, но лишь тут, в сравнении, грустно убедился, что я беспросветный варвар…

Вместо получаса первый урок длился полтора часа, да и то нас прервали — позвали есть. Валя навострилась было убежать домой, но папа поймал ее за руку.

— Куда?.. Аскольд, в чем дело?

— Не пускать! — сказал я.

— И не подумаю! Валя, ты сегодня наша с Риммой Михайловной гостья! Пусть Оська — недотепа, но мы — люди симпатичные! — заверил отец и повел разулыбавшуюся Валю в гостиную.

— Ты бы вот, симпатичный, бороду сбрил, — ввернула мама, — а то пугаешь людей, как леший.

— А что, плохая борода?.. Валя, она тебе не нравится? Скажи нет и давай ножницы!

— Скажи, скажи, Валюша! — подзадорила мама. — Поймаем его на слове, а то он все увиливает!

Валя повернулась к отцу и, оценивающе оглядев его, авторитетно заключила:

— Зачем же? Прекрасная борода. И она вам, Алексей Владимирович, очень идет. Я даже догадываюсь почему. У вас продолговатый нос, не совсем по лицу, а борода удлиняет лицо, и все становится нормальным.

— Разве? — удивился отец, пощупывая нос и бороду. — Вот не подозревал, что борода мне и теоретически положена. Так что, Римма Михайловна, прошу любить и жаловать!

Мама махнула рукой.

— Да носи ты ее, носи свою метлу, только следи, чтобы она псиной не пахла!

Валя чуть хохотнула, а я нервно поморщился. Меня бы сейчас и Никулин не рассмешил, такая во мне сидела настороженность. Будь я уверен, что весь обед пройдет в веселье и смехе, я бы, может, и расслабился, но, к сожалению, я был уверен в обратном, что родителям не до одних только шуток, когда к сыну пришла не просто девочка и не просто по делу — уж это-то они понимали. И мне ужасно хотелось, чтобы они понравились друг другу, поэтому я боялся за них за всех — как бы кто-нибудь ни сказал или сделал чего-то такого, что смутило бы или обидело кого. Особенно я опасался, конечно, за маму. Она любила затевать скользкие разговоры, чтобы прозондировать моих друзей, как будто они были пришельцами из других миров и могли занести в наш якобы стерильный дом неведомую заразу.

Мы сели крест накрест, молодые и взрослые. Отец разложил салат. Есть я не хотел совершенно, но решил проявить волчий аппетит, чтобы мама не придралась и не спросила опять, как у меня дела с утренним стулом.

Вилки затюкали по блюдцам.

Валя клевала: отдельно горошины, отдельно кубики колбасы, отдельно кубики картошки. Мама торопилась, по привычке. Папа ел крупно и аккуратно, чтобы ни крошки с губ не сорвалось, иначе все будет в бороде. Молчали. Молчание меня тревожило, как и разговор. Быстрее всех прикончив салат, папа, убедившись, что борода в порядке, спросил:

— Валя, а не замаял тебя Аскольд?

— Что вы! Он на лету хватает!

— Почему же он в школе не хватает на лету? — слукавил отец, но спохватившись, что ария немножко не из той оперы, быстро продолжил: — Да-а, жуткое дело — чужой язык!.. Я, например, немецкий шесть лет в школе долдонил да пять в институте, а в прошлом году отправили меня в ГДР опытом делиться — со стыда сгорел. Ни бэ ни мэ! Вот ведь какая кирилломефодика!.. А русский взять?.. Для иностранца это такая филькина грамота, какой свет не видел!.. Не зря один узбек жаловался, мол, русский ясык ошень трудный; серковь стоит — сапор, доски у дома — сапор, жифот болит — тоже сапор! Ошень трудный!

Все посмеялись. Я тоже хмыкнул для приличия, отметив, что пока застолье идет сносно.

— А знаете, есть, наверно, какое-то общешкольное отношение к иностранному, и его трудно изменить, — сказала Валя.

— Возможно, — согласился папа. — Даже наверняка. Вот у нас, на заводах, сплошь и рядом встречается такая вещь: не идет изделие — и все! Техническая сторона решена полностью, а не идет. Отношение! Пока не переломишь отношение — не жди успеха. Это ты, Валя, верно заметила.

Валя обрадованно подхватила:

— Конечно! А больше чем объяснить?.. Вот у Аскольда английский не любят, хотя сестра моя, по-моему, отличный преподаватель, а вот у нас, в седьмой, любят!

 — Валя, а ты разве в седьмой учишься? — спросила мама.

— Да.

— Это не у вас перед новым годом десятиклассница родила?

Пожалуйста, зонд пущен!

Странно, что именно вот такие любовно-свадебно-родильные разговоры вспыхивают вокруг меня в последнее время на каждом шагу. Тут не хочешь, да задумаешься об отношениях между мужчинами и женщинами. Но одно дело думать, другое — говорить… Я кинул испуганный "взгляд сперва на маму, потом искоса на Валю, которая, ничуть не смутившись, отозвалась:

— У нас… Ох, и шума было!

— Еще бы!

— А почему? Родила она не просто так.

— Просто так никто, Валюша, не рожает!

— Ну, я имею в виду, что у нее есть муж, одноклассник. Не настоящий, конечно, муж, а друг. Они пока не расписаны, но вот-вот. И у них любовь. —

Мама гмыкнула. — Вы не верите, Римма Михайловна, что в десятом классе может быть любовь?

— Почему же, верю. Любовь может быть и даже необходима. Но у любви есть ступеньки, лестничные площадки, этажи, наконец! Любовь — это, если угодно, небоскреб, на который нужно умело подняться! — выговорила мама и повернулась к отцу. — Алексей Владимирович, это правильно по-инженерному?

Чуть пожав плечами, папа ответил:

— По-инженерному-то правильно…

— Ой, не знаю! — горячо вздохнула Валя, прикрыв ладонью глаза и тут же убрав руку. — По-моему, если любовь это небоскреб, то, пусть это и неправильно по-инженерному, никаких там ступенек и этажей нет, а молниеносный лифт: раз — и на крыше!

— Да-да, — вроде бы поддакнула мама, — так и эти ребятки решили: раз — и на крыше, два — и ребенок!

— А разве это плохо — маленький гражданчик? — удивилась Валя.

— Гражданчиков выращивают граждане, а не зеленые стручки, у которых едва проклюнулось чувство, первенькое, чистенькое как в него — бух! — пеленки и горшки!.. Глупо, отвратительно и дико!.. В голове сквозняк с транзисторным свистом, танцульки, хиханьки да хаханьки, а на руках ребенок. Это нелепость! И этот мальчишка вот-вот, зажавши уши, и без оглядки удерет от своей возлюбленной! — сурово закончила мама.

Валя потупившись сказала:

— Да, он на время вернулся к своим.

— Уже? Вот видите!

— Это чтобы десятый закончить, — торопливо и неуверенно пояснила Валя.

— Ага! — воскликнула мама. — Ему, значит, надо десятый закончить, а на нее плевать?.. Вот так она, дитя в квадрате, и останется на бобах: с ребенком, без мужа и без образования!.. Далеко ходить не надо, вон, под нами, юная клушка сидит! Девочка, цветочек, а уже мать-одиночка! — Словно специально дождавшись этого момента, чтобы образней подкрепить мамину мысль, у Ведьмановых заиграло пианино. — Пожалуйста, тоску разгоняет!.. А вашей совсем худо. Ну, куда она теперь с девятью классами, с этим огарком?

— У вас, Римма Михайловна, очень мрачный взгляд на жизнь, — тихо сказала Валя.

— Не мрачный, Валюша, а точный!

Мне был до стыда неприятен этот спор, я силился вмешаться, но не находил никаких контрмыслей и спасительно глянул на отца. Его, наверно, сейчас беспокоил не столько любовный небоскреб, сколько треснутые цокольные панели, из-за которых ему грозила тюремная решетка, но тем не менее папа, кажется, внимательно слушал разговор. Поймав мой тревожный взгляд, он кивнул мне, постучал вилкой о блюдце и сказал:

— Нет-нет, Римма Михайловна, именно мрачный! Хотя бы потому, что вы не даете нам супа.

— Ой, простите! — Мама смягчила лицо. — Вечные вопросы!.. Отец, неси супницу!

— Я, мам, принесу!

Опасность миновала. Не знаю, что там вывела для себя мама, но я, несмотря на отвращение к этому зондированию, вывел, что Валя молодец, не сдалась! Я подхватил фарфоровую супницу и на радостях чуть не хряпнул ее об косяк.

 Стол уже очистили для больших тарелок. Валя встала, чтобы помочь разливать суп, но мама усадила ее, говоря, что, мол, будь уж сегодня настоящей гостьей, а вот в следующий раз… И после короткого многозначительного молчания вдруг с поправдешней серьезностью упрекнула меня за то, что я не могу натренировать своего Мёбиуса-бездельника выполнять какую-нибудь кухонную операцию — вот хотя бы орудовать поварешкой, а то он только по телефону горланит.

— Куда мне, с огарком! — буркнул я.

— Знаю, над чем ты подтруниваешь! Мол, мать лирику развела, а мы физики! У нас в туалетах музыка играет!.. А я вам и как физикам сделаю вливание, хотите?

— Ты нам — по физике?

— Да.

— Я сдаюсь! — быстро сказала Валя.

— Ну-ка!

— Пожалуйста. Только есть не забывайте. — Она налила себе последней и села. — У одной моей пациентки, старушки, в желудке нехорошая опухоль, не при еде будь сказано…

Оперировать не дается — зарежут, говорит, чтобы пенсию не давать. Вон, говорит, Нюрка Савкина легла под нож, зарезали, а пенсию ее кто-то в карман положил. Словом, оперироваться — ни в какую!

— У нее рак? — горько спросила Валя, щупая свой живот.

— Да.

— Ужас! — выдохнула Валя. — И не знают, как лечить?

— Знают. Существуют лучи, которые убивают злокачественные клетки, но они же убивают и здоровые. Как спасти человека?.. Физическая проблема. Спасайте, физики!

Я тут же предложил:

— Сделать укол, чтобы здоровые ткани не боялись лучей!

— Такого препарата нет.

— Вывести желудок наружу! — торопливо, точно больная умирает на глазах, сказала Валя.

— Это опасная операция.

— А если сперва слабую дозу, а потом… — вслух подумал я, но сам же отверг идею.

— А через пищевод? — неуверенно спросила Валя.

— Все равно заденет ткани.

— А-а! — вдруг воскликнул я и аж вскочил, размахивая ложкой. — Надо пустить лучи рассеянным пучком, неопасным, а линзой сфокусировать их в желудке, на больном месте!

Мама, спокойно хлебавшая суп, перестала есть, удивленно вскинула брови, потом не спеша дожевала и сказала:

— Верно.

— Ура-а! — крикнул я.

— Ура-а! — подхватила Валя.

— Ура! — коротко поддержал папа.

Я был на седьмом небе, как будто действительно спас неведомую бабушку, а заодно и себя, и Валю, и всех пятнадцатилетних вообще. Нет, уважаемая Римма Михайловна, восемь классов — это все же вам не свечной огарок!

В понедельник анкеты не появлялись — или Нэлка не смогла, или я все же не сумел ее очень сильно попросить. Надо было, видно, конфет купить или шоколадку!… Появились они во вторник, вечером. Вручая мне тяжелую, перехваченную шпагатом стопу бумаг, отец с довольной улыбкой проворчал, что мало мне отвлечь от работы главного инженера, так я еще и пол-управления мобилизовал. Листы, плотные и остро пахнущие нашатырным спиртом, были четко заполнены темно-коричневым текстом, написанным чертежным шрифтом: вопросы — слева, место для ответов — справа. Молодец, Нэлка! Ух, какая молодчина!

Я так и отнес кипу в школу — не развязывая. От волнения глаза Васькины еще больше углубились и там, в глубине, расширились, видно, он только сейчас вполне оценил нешуточность нашей затеи. Ощупав пачку и резко нюхнув, он расчихался, и все давай нюхать и чихать, даже тот, кого не пробрало. На первой же перемене комсорг торжественно раздал анкеты. Я бы мог еще дома отделить себе листы, но мне хотелось получить их принародно. И я получил, и гордо сел рассматривать.

Напомнив, что анкета анонимная и что никого не вздуют и не потащат к директору ни за какие ответы, Забор объявил, что надо немедленно избрать комиссию из трех человек, штаб будущего форума, который будет изучать анкетные результаты. Девчонки тотчас выдвинули меня. Прослышав, что я целую дамам ручки, они прямо ошалели от восторга, улыбались, любезничали, всем я понадобился, только и слышно: Эп да Эп! Надо было еще в первом классе поцеловать какую-нибудь Марусю — и был бы все десять лет счастливчиком! Или, наоборот, пропал бы, потому что девчачья любовь сводилась к выдвижению в начальство. Так что я не только влетел в комиссию, но и оказался ее председателем.

Проглядев анкеты, Шулин растерялся:

— Эп, а вот эти-то куда, в Черемшанку отсылать?

— Долго. Пусть тетка с дядькой заполнят.

— Да плевать они хотели!

— А ты объясни, что это важно.

 — Объяснишь им!.. Слушай, Эп, приди-ка ты лучше сам и объясни. Они тебя слушают. Ты вот сказал, что раз собаки нет, то незачем и дощечку с надписью «во дворе злая собака» держать, — дядька оторвал ее!.. Да и мне поможешь, а то тут смотри, сколько понаворочено, чего мы и не говорили!

— Кроме нас люди думали.

— «Способный ли ты?»… А почем я знаю?

— Неужели не чувствуешь?

— Мало ли что я чувствую!

— Вот и напишешь.

— Нет, Эп, ты приди!.. А это что? «Мужской или женский пол умнее и развитее?» Мать честная!.. Мы же о девчонках и пацанах спрашивали!

— Это мы с Васькой обобщили!

— Сдурели! — воскликнул Авга. — Они обобщили, а мне отдувайся! Что я вам, академик?

— С тебя, балда, не научный трактат спрашивают, а личное мнение! Правильно или неправильно — все равно, лишь бы это были твои собственные мысли!

— Нет, Эп, ты приди.

— Ладно, приду. Да! — крикнул я, вскакивая. — Чтобы завтра же вернуть заполненные анкеты, иначе к субботе мы не успеем их проанализировать! — Во мне уже заговорил председатель комиссии. — И чтобы никаких отговорок!

— Значит, придешь? — не успокаивался Шулин.

— Приду. И может, не один.

Это я решил познакомить с Авгой Валю. Надо же когда-то размыкать наше одиночество, а то Валя и моих друзей избегает почему-то, и со своими не сводит, даже провожать себя до дома не дает. Нам, конечно, и одним хорошо, но иногда тянет в общество.

И вот часов в пять, когда мы с ней отзанимались по-английски, я предложил прогулку в Гусиный Лог. Валя слышала об этом районе тот же миф, что там рассадник хулиганства, но согласилась.

Мы отправились.

Солнце палило уже целую неделю. Тысячи тонн влаги унеслось в небо, у заборчиков высыпала травка, деревья и кусты окутались зеленой дымкой, и вообще природа, по-моему, перескочила из зимы в лето, как Монголия из феодализма в социализм.

Асфальт кончался на следующем перекрестке вместе с нашими домами, и от него как будто начиналась деревня, откуда утрами доносилось петушиное кукареканье. Здесь когда-то, в конце девятнадцатого века, родился наш город, и здесь постепенно умирал его старый облик. Через это деревянное поселение, изгибаясь коромыслом, тянулась к реке, где прежде наводился понтонный мост, древняя булыжная мостовая, с проплешинами гравия, бетона или просто с ямами. Справа от мостовой и залегал Гусиный Лог — овраг, забытый домами. Через каждые шагов сорок в него врезались узкие улочки. С края, где лог только набирал уклон, домики стояли вольно и даже с огородиками, а дальше огородики сходили на нет, домики сближались. И всюду глухие заборы, прорези почтовых ящиков в них и таблички о злых собаках. Посреди улочки промоина, забросанная шлаком, битым кирпичом, дырявой обувью и прочими отбросами. Ниже — круче, домики стыковались, лезли на сваи и друг на друга, сеням уже не хватало места, и два дома иногда объединялись общим тамбурчиком: одному он подвал, другому чердак. Не хватало места и заборам. И вообще улочка исчезла, превращаясь в как попало и куда попало ведущие ступеньки, сглаженные водой. Где-то там, на самом дне, протекала срамная, полупомойная Гусинка, птичий курорт. Что и когда загнало сюда и спрессовало людей в этой яме, не знаю. Город уже перешагнул ее: правее нашей улицы лог перемахнул огромный, на всю ширину проспекта, мост, за оврагом уже сахарились отделанные мраморной крошкой панельные дома и вырисовывался железобетонный скелет чего-то гигантского. Снизу, от реки, и на Гусинку наступают, загоняя ее в трубы и замывая лог землесосами, но все это очень медленно, а пока — вот…

Валя держалась за мою руку и ни о чем не спрашивала. Мы постояли у ступенек, хмуро-сосредоточенно поозирались, попринюхивались и вернулись немного назад. Авгина родня жила чуть выше, но тоже в тесноте. Маленький домик под толем, тополек между забором и окном да плаха от калитки до сеней вдоль завалинки— и весь двор, а в полуметре, за штакетником, звенел тугим проводом и давился лаем чужой пес. Мы тихонько вошли в крохотные сени, целиком занятые тремя мешками картошки, ступили в кухоньку и чуть не нырнули в открытое подполье, где трепетал бледный свет и откуда вырывалась веселая песня Шулина:

Мы заглянули вниз. Подполье было вырыто пирамидой и не глубоко. На земляной приступочке горела свеча. Шулин, закутавшись в фуфайку, мотал головой в такт словам, отрывал от картошки ростки и швырял ее в ведро, привязанное к веревке.

Я знал, что в следующем куплете электричество заменяло пап и мам, и, чтобы не рассекречивать этого дела, решил сорвать Шулину концерт и потянул за веревку.

— Э-э-э! — завопил Авга, судорожно хватая ведро.

— Антракт! — пробасил я.

— Эп, ты?

— Я.

— Сдурел, мать честная! — громыхнул Шулин. — Ты же напугал меня, как этот!.. Фу, аж руки затряслись!

— Не ругаться, у нас дама.

— Кто?

— Да ты хоть выгляни, ктокало!

Авга ухватился за край люка и кряхтя выжался, как на брусьях. Увидя Валю, он вдруг разинул рот, качнулся и свалился вниз. Но тут же, улыбаясь, появился опять, рывком сел на пол и охлопал грязные руки.

— Познакомьтесь, — сказал я не совсем уверенно. — Это Валя. А это Август, мой друг.

— Август? — переспросила Валя.

— Да! — со смаком подтвердил Шулин и царски простер руку: — Тридцатый год правления Октавиана Августа считается за первый год новой эры!.. Новой эры не обещаю, но могу спорить, что во всех школах города Август — я единственный!

— Пожалуй! — согласилась Валя.

— Да и Аскольды на дорогах не валяются! — напомнил я.

— Точно, имена у нас аховские! — сказал Авга. — А это хорошо, что вы пришли. Только знаете что, займитесь чем-нибудь с полчасика, а? Я тут еще маленько повожусь. До тетки надо картошку перебрать. Мешка полтора осталось.

— А есть во что переодеться? — спросила Валя.

— Зачем?

— Поможем императору Августу перебрать картошку!

— Да бросьте вы!

— Да-да, Октавиан, давай тряпки! — сказал я.

Видя, что мы настроились решительно, Авга охотно отыскал нам кое-какую одежонку. Валя шмыгнула в горницу, а я нетерпеливым кивком спросил Шулина, ну, мол, как моя знакомая. Авга лихо выставил большой палец и тут же вопросительно дернул подбородком, мол, кто такая и откуда. Я сделал торжественный жест, дескать, спокойнее, не все сразу. Путаясь в длинном подоле и оттопыривая излишнюю ширину пояса, где уместились бы еще мы с Авгой, появилась Валя и, сдерживая смех, прокружилась перед нами. В этом стареньком цветастом платье она была так по-домашнему мила, что у меня защемило сердце… Авга же, хохоча, нахлобучил нам еще кепки, и, словно беспризорники, сошли мы вниз, и я узрел себя в подвале, как говорил Александр Сергеевич.

По стенам мерзко застыли ползущие вверх толстые бледно-фиолетовые ростки. Пламя свечи колебалось, в глубине шатались таинственные тенёта, резко пахло плесенью.

Хозяева прозевали переборку картошки — она уже сморщилась, одрябла и сильно проросла, сплетясь в один комок. Мы дружно захрумкали ростками и застучали картошинами по ведру. Валя сказала, что впервые сидит в подполье. Шулин заметил, что разве это подполье, что вот у них, в Черемшанке, подполье так подполье — дворец, а не жалкая яма, там каждому овощу — свой этаж и свой отсек. И пошел, пошел говорить, рассказывать про деревенское житье-бытье, и все Вале— приглянулась она ему, видно. И пусть, я рад.

Накопился мусор. Авга вылез, отнес бак с ростками куда-то на улицу, наверно, в ту же промоину, потом сел на корточки у люка и с широкой улыбкой, забавно перекосив голову, стал любоваться нами.

— Ты чего? — спросил я.

— Да уж больно вы сейчас на моих братцев и сестриц похожи, прямо вылиты. Ряженые и смешные. Так бы и не выпустил вас из подполья! — любовно заключил он.

— Август, — тихо спросила Валя, — а у вас дома все по месяцам названы?

— Только двое: я да телка Апреля, — серьезно ответил он. — Остальные кто как. Семья здоровая! Уйдем на Лебяжье болото косить ли, по ягоду ли — деревня как вымрет.

— Лебяжье болото?

— Ага.

— Хм, странно, — протянула Валя. — У вас Лебяжье болото, а у нас Лебединое озеро.

— Где это?

— В оперном.

— А-а, ну так в оперном!.. То сказочка, а то правда. Там феи да принцы, да музыка волшебная, а у нас — о-о!.. Сядем на покосе перекурить, а из кустов — лось, вот с такой мордой — сапогом! А батя его матюгом как шуганет — только треск пойдет! Вот вам вся музыка и все феи! По правде всегда грубее… Я сегодня письмо от Райки получил. Помнишь ее, Эп?

— Райку-то? Еще бы!

— Не письмо, а комедия. Хотите, прочитаю?

— Ну-ка, — сказал я.

Иногда Шулин прямо завораживал меня, я и говорить начинал его словечками и с его интонацией, и слушал, по-шулински разинув рот. Я вообще какой-то переимчивый, что-нибудь да перениму у человека, который мне нравится, и порой ловлю себя на том, что вот проскользнуло отцовское, вот Васькино, а вот Авгино, и лишь от мамы ничего, кажется, не взял. Неужели я ее мало люблю? И хорошо, если перенятое химически соединяется с моим кровным, а вдруг это простая смесь, как монеты в копилке, — стоит меня толком потрясти, и я смертельно опустею?..

Авга принес конверт, сколупнул с него какие-то крошки, вынул листочки и, свесивши ноги в подполье, стал читать:

«Дорогой брат Август. Пишет тебе Рая. Во первых строках своего письма сообщаю, что все живы и здоровы и желаем тебе того же самого. Правда, мама прихворнула маленько животом, но потом поправилась. А как ты живешь? В этом году Костя пойдет в школу. Недавно утонул старик Ведышев, он рыбачил с лодки, и она перевернулась. Старика вытащили и похоронили, а старуха все плачет и ходит в черном. Настя Кустикова опять вышла замуж и опять собирается ехать в город. А папка вчера снова напился. Они сперва с дядей Гришей Боярцевым пили у нас, потом куда-то ушли, а вечером он пришел и начал табуретки ломать. Которая из листвяка никак не ломалась. Он ее и на пол кидал, и о порог бил, а потом принес топор. Мама с Петькой на руках выскочила в окно и спряталась у Сучковых. Папка бегал искать ее, но не нашел, а только топор потерял. А мы с Галкой залезли под кровать и давай реветь. Он вытащил нас. Лицо у него было в крови, он был в одних кальсонах и начал делать ласточку, и велел нам держать ему руки и ноги. Но ласточка у него не получалась, он все падал и ругался, а потом упал на кровать и заснул. А утром чинил табуретки. У меня за год будет две тройки, а остальные четверки. А как у тебя? Приезжай скорей, нынче будет много земляники. Я такая же: все хохочу, хохочу и сама не знаю, над чем. Мама не верит, что по небу космонавты летают и даже садятся на луну. Дураки, говорит, вы! Они, говорит, где-нибудь за горой спрятались и болтают по радио, а вы и уши развесили. Комик она у нас! Если у тебя есть красивые фантики, то вышли. Костя их копит и все время возле сельпо бегает. Но фантики у нас некрасивые, или конфеты совсем без фантиков. Привет дяде Ване и тете Кате. Пока до свидания, Рая».

Авга замолчал и некоторое время задумчиво глядел на свечу, потом сунул листы в конверт и вздохнул:

— Вот такие у нас феи и принцы!..

Ни слова не говоря, я выдрал, как из кошмы, пучок картошки и, медленно очищая, стал бросать в ведро — бум, бум, бум! Валя присоединилась ко мне, потом спрыгнул и Шулин. Потихоньку мы снова разговорились, но ни о деревне, ни о письме больше не заикались, хотя делающий ласточку дядя Степа, окровавленный и в кальсонах, не выходил у меня из головы.

Тетя Катя и дядя Ваня пришли в тот момент, когда мы, покончив с картошкой, выкарабкивались из подполья. Тетя Катя охнула, всплеснула руками и, суетясь, заприговаривала, что ой да кто же это у нас, да сколько помощников, да сейчас она рыбы нажарит — как чуяла, полную сумку с аванса купила. Сиял и дядя Ваня, мужичок кожа да кости. Авга познакомил хозяев с Валей. Дядя Ваня, под заметным хмельком, чмокнул ее в щеку, а тетя Катя долго не выпускала Валину руку, все повторяя, что очень-очень радехонька, что кто-кто, а девчата не заглядывали к ним, почитай, с прошлого года, когда Петьку в армию проводили, что Август все робеет и что дай бог делу наладиться.

Или Авга когда-то нажужжал своим родным обо мне что-то хорошее чересчур, или еще по какой причине, но относились ко мне в этом доме чересчур хорошо, так что даже неловко порой бывало, точно меня, как Хлестакова, принимали тут не за того и точно ошибка эта вот-вот разоблачится.

Валя заняла рукомойник в углу кухни, а мы с Авгой, налив из кадки полведра, вышли сполоснуться на крыльцо. Шулин напился через край и, отдуваясь, сказал:

— Валя, значит? Снегирева?.. Хорошенькая птичка! Я ее где-то видел, кажется. — Авга коротко хохотнул и дернул подбородком. — Тетя Катя шумнула посудой, а сама потихоньку спрашивает, мол, чья девчонка-то? Я кивнул на тебя. Она — так и думала, говорит. Где, говорит, тебе такую заиметь! Ох, уж эти кумушки! — Он плеснул мне на руки. — А я-то думал — все, ты с той Ленкой закрутишь, у Садовкиных-то!

— Тише, балда!

— Молчу, как рыба об лед! — прошептал Авга. — А чего ж ты сиротой прикидывался?

— Да мы всего пять дней знакомы.

— А-а!.. Славная Снегириха!

— Чш-ш! Дай-ка! — Я весь ковш ухнул Авге за шиворот, но он, черт, только блаженно закряхтел.

На печи уже кипела в двух сковородках камбала. Валя, переодетая, сидела в горнице за круглым столом, который едва помещался между кроватью, диваном и шифоньером. На белой свежей скатерти, с еще не расправившимися сгибами, стояла колбаса, соленые огурцы и холодная картошка в мундире. Тетя Катя принесла какую-то темную, с тряпичной пробкой бутылку, при виде которой у дяди Вани дернулся кадык, вытерла ее передником, спросила, не попробует ли кто из нас самогоночки, и, убедившись, довольная, что никто, налила две стопки. Счастливо глянув на нашу троицу и сказав «ну», хозяева выпили. Тетя Катя выпила легко и празднично, а дядя Ваня как сморщился после глотка, так с минуту не мог расправить лицо и вдохнуть. Потом зажевал огурцом и прошамкал:

— Меня вот что интересует. Вот вы друзья нашего Августа, и вот вы мне скажите начистоту: дотянет он десятилетку или нет?.. Только в глаза глядите!

— Дотяну-у! — уверил Авга.

— Не у тебя спрашиваю! — отрезал дядя Ваня. — Ты, я знаю, наплетешь сейчас семь верст до небес и все лесом. Болтун в отца! А я вот хочу умных людей послушать!

— Не только дотянет, дядя Ваня, но и закончит вполне прилично, — серьезно ответил я.

— Прилично? Ать ты, и вам успел напылить! — разочарованно сказал дядя Ваня, махнув рукой.

— А вы сомневаетесь? — спросила Валя.

— И очень даже, дочка!

— А почему? — спросил я.

— Да кто когда из Шулиных кончал десять классов, кто?.. Я с Захаром — нет, тетя Тая — нет, тетя Маша— нет. Ну, нас-то с Захаром, положим, война подкузьмила. Возьмем молодых! Твои братья Венка и Витька — нет, мой Петька — нет, тети Танины обе дурехи стрелочницы, тети Машин Семка еще не подрос, но и так видно — оболтус. Ну, никого! Бог не дал!

— Вот с меня и начнется, — сказал Авга.

— Эк, начинатель! Петр Первый!

— Август Первый, дядя Ваня! — поправил Шулин.

— Ага, вот дядьку поддеть ты мастак!

— Нет, правда, дядя Ваня, вот увидишь, как за мной из Лебяжьего болота косяк грамотных Шулиных вылетит! — примирительно-добродушно воскликнул Авга. — Ты у меня еще значок пощупаешь, когда я после института прикачу к тебе инженером-геологом! Ты мне еще бутылочку за это поставишь!

— Геолог! — усмехнулся дядя Ваня, оставшись, кажется, довольным речью племянника. — Какой ты геолог, когда я тебя уже десять раз прошу накопать у Гусинки червей, а ты…

— Я тебе трижды накапывал! И они протухали! Даже сейчас вон тухлые под крыльцом стоят!

Я чувствовал, что тетя Катя вот-вот вмешается в разговор, не потому, что не о том говорят, а потому, что обходятся без нее. И она вмешалась: — Постыдились бы людей, споруны! Да и мне ваша ерунда надоела. Молчи, старый! Как выпьешь, так начинаешь. Какое наше дело! Кончит — хорошо, нет — работать пойдет! Наше дело вот — накормить да обстирать!

— Работать — другой оборот! — оживился дядя Ваня, потянулся было к темной бутылке, но тетя Катя на лету отвела его руку, и он опять куснул огурец. — Вот я говорю Августу: не майся, говорю, а иди в рабочий класс! К нам! И будешь хозяином жизни! А инженер что, он у нас на побегушках. Ему скажешь: вот тут в чертеже ошибка, он побледнеет — и бежать!

Я заметил:

— Странно получается, дядя Ваня. Получается, что хозяином стать проще, чем слугой.

— Как то есть? — не понял дядя Ваня.

— Ну, вы говорите: бросай школу, иди на завод и будешь хозяином. Так?

— Так.

— А чтобы стать инженером, то есть слугой, по-вашему, нужно закончить школу — раз, институт — два, а потом еще всю жизнь подучиваться — три. Вот и выходит, что хозяином стать проще, чем слугой.

— Погодите-погодите, вы меня не путайте!

— Сам ты, старый, запутался! А вы, ребята, не слушайте пустомелю! Какой он рабочий, прости господи? Какой хозяин? Горе луковое! Умеет гвозди бить — и на том спасибо! Рвался, правда, лет двадцать назад, в настоящие рабочие, переживал, бегал, читал что-то, а потом все выдуло.

— Ну-ну, мать! — придержал дядя Ваня.

— Что ну-ну-то?.. Теперь, Август прав, тебя и на рыбалку не вытуришь, хоть и река под боком. Вон старик Перышкин два раза на дню бегает, и каждый раз — по ведру!

— Старик Перышкин бездельник, а я…

— Молчи уж, якало! От твоего я одни подметки остались, а все якаешь!.. А вы, ребятки, учитесь, накачивайте головы! Голова, она никому не мешает, ни рабочему, ни инженеру. Голова — сама по себе ценность. С ней хоть куда!

— Ты, мать, не сталкивай поколения!

— А ты, поколение, ешь лучше! Нечего один огурец мусолить, и так гремишь костями! — выговорила тетя Катя и придвинула дяде Ване колбасу. — И вы ешьте, ребятки!

Воспользовавшись затишьем, я сказал, что и у нас есть к ним важный разговор. Они со смешным вниманием подобрались как-то, и я пояснил дело с анкетами.

— Исполним! — твердо сказала тетя Катя. — Для вас-то, господи, что угодно исполним!

— Можете даже фамилию свою не подписывать, если какая неловкость покажется, — заметил я.

— Нет, зачем же? Все подпишем, как надо, по-людски! Чего нам прятаться? Подпишем, не беспокойтесь!

— Хоть сейчас! — поддержал дядя Ваня. — Можем не только анкету, а целую программу! Что там анкета! Мы с нашим Петькой такой опыт пережили, что академия не придумает!.. Ведь и курить стал, паршивец, и в бутылку заглядывать, и школу бросил, сукин сын, но все равно мы его воспитали! Сделали человека для армии! Вот и Августа воспитываем как родного! Э-э, опыта у нас хоть отбавляй! И можем все прописать!..

Монолог дядя Вани прервала потребность выпить, наконец, вторую. Затем появилась рыба, под которую сам бог велел принять, а затем опьяневший дядя Ваня забыл, о чем шла речь. Несколько раз некстати включившись в нашу беседу, он махнул рукой, сказал, что лучше посмотреть телевизор, повалился с табуретки на кровать и мигом захрапел.

— Авга, — шепнул я, — всю анкету просмотрел?

— Всю!

— Много затруднений?

— Если нужно, как ты говоришь, именно мое мнение, то никаких. Свое-то мнение у меня есть.

— Ох, и жук!

— Нет, я просто тугодум. Мне нужно, как это там, в физике-то, инерцию набрать. А наберу — держись только. Маховик у меня здоровый! — весело пояснил Шулин.

Спохватившись, что вечереет, мы поднялись. Прощаясь, устало разморенная тетя Катя просила извинить ее старика и почаще заглядывать к ним. Мы пообещали. Шулин проводил нас за ворота и, кивнув на свой дом, сказал:

— Видали?.. Вот такой парламент каждую пятницу. Считает свою жизнь меркой и заманивает. Хорошо, хоть злости в нем нет, как в бате, а то бы я покрякал. И тете Кате спасибо, понимает. Э-э, пустяк! Смотри-ка, — кивнул он на воспаленно-красный закат. — Скоро первая гроза ухнет. Надо искупаться в ней — весь год будет везучим!

Низко летали стрижи, в овраге уже темнело, и от Гусинки сильно тянуло теплой, влажной затхлостью. Дальние домики казались улитками, выползающими из первобытной сырости. Малиновое солнце, полное безлюдье, овражный мрак, тошноватый запах нечистой кухни и воображаемые существа — все это навеяло мне мысль, что тут началась не только жизнь города, но и жизнь вообще, что эта жизнь еще в самой зачатке и что на дне лога, в тине, барахтаются пресмыкающиеся, а мы — пока не люди, а неизвестно кто, какие-то приматы, которым расти и расти до человека. И наше возвращение домой было как бы успокоенной эволюцией, полетом из мезозоя. И было приятно подниматься вверх и шаг за шагом становиться человеком.

В нашем мире было светлей и радостней — бегали машины, гуляли люди, высились новые дома, а над ними, над церковью и цирком кружили голуби, старательно перемешивая сгущающийся вечер и не давая ему отстояться.

— Август мне понравился, — тихо сказала Валя. — Это он хорошо заметил, что по правде бывает грубее.

— Ты о чем?

— Вообще о жизни.

— Да, Шулину, конечно, трудно, но он настырный, идет напролом, как лось. У него впереди большое, не промажет! — сказал я, поймал Валину руку и закачал ее.

Некоторое время мы опять молчали, потом Валя, остановив наши руки, вдруг спросила:

— Эп, а ту Раю ты откуда знаешь?

— Какую?

— Сестру Августа.

— А-а, был у них зимой.

— Она тебе нравится?

— Забавная.

— А сколько ей лет?

— В третьем классе.

— Всего лишь? — удивилась Валя. — А какое жуткое письмо!.. Я только раз помню отца пьяным, и то это было очень давно, еще до маминой смерти.

Я вздрогнул и спросил:

— А отец жив?

— Да, но он живет не с нами. Мы со Светой отпустили его к той женщине, которая любила его еще с института. У них уже свой ребенок, но папа бывает у нас. Он инженер, как и твой отец, только проектировщик. — Валя было взгрустнула, но оживилась опять. — Эп, а ты кем хочешь стать?

Я мигом воскресил перепалку за столом и решающие слова тети Кати. Проще тех слов и мудрее я ни от кого не слышал. Все было вокруг да около, а тут — сразу в десятку. Вот тебе и тетя Катя, кассирша с вокзала! Побольше бы нам таких тетей Кать. И я радостно ответил:

— Хочу стать с головой!

— А-а, — понимающе протянула Валя. — Эп, а есть у тебя мечта не головная, а для души?

— Есть! — ответил я и оглядел угасающее небо. — Хочу, чтобы над церковью галки летали!

— Поп ты, больше никто! — сердито дернув плечами, сказала Валя. Уж очень, видно, мои слова разошлись с ее мыслями. — Свидание — у церкви, мечты — о церкви! Фу!..

Я рассмеялся, но тут же грустно рассудил:

— А что делать? У тебя — парк, у Шулина — Лебяжье болото, а у меня — церковь. Детство не выбирает географию.

Серьезно глянув на меня, Валя расцепила наши пальцы и двинулась по синусоиде, то отдаляясь, то приближаясь, а я, размышляя, топал прямехонько, как по оси абсцисс.

— Эп, а вот скажи: то, что мы с тобой вместе — это маленькое или большое? — внезапно спросила Валя, приблизившись ко мне и более уже не отдаляясь.

По моим плечам пробежали мурашки, и я ответил:

— Для меня — большое.

— Для меня — тоже. Поцелуй меня! — шепнула она. Я оглянулся, нет ли кого поблизости, и Валя сразу нахмурилась. — Бояка ты, Эп! Тебе бы только темные коридоры!

— Вовсе нет, — смущенно возразил я.

Валя свернула к церковной ограде. Там, под вечерним навесом тополиных веток, я настиг ее, осторожно прижал к святому забору и поцеловал трижды — по-христиански.

Вчера мать с отцом ходили в гости, вернулись в двенадцатом, и я, поняв по их устало улыбающимся лицам, что им не до анкет, даже не заикнулся о них, да и свою не заполнил. Проштрафилось полкласса. Срок оттянули до завтра. Собравшись было корябать ответы левой рукой, чтобы обеспечить аноним, я внезапно сообразил, что все это может сделать Валя — быстро, дешево и красиво, тем более, что секретов от нее у меня не было. Валя предупреждала, что сегодня немного задержится, но шел уже пятый час… Я копался в телевизоре, который в последнее время бессовестно бросил, как и беднягу Мёбиуса, оставив его одноруким. Я все бросил, кроме английского. Вот и сейчас маг вертелся, и два голоса разыгрывали на английском языке сцену в продовольственном магазине. Сначала я ничегошеньки не улавливал, а, по совету Вали, просто привыкал к чужим звукам, потом стали прорезаться знакомые слова: колбаса, цена, чек, всякие любезности, наконец, при пятом прокруте понял почти все и сам вклинился в разговор. Вдруг откуда-то донесся глухой раскат.

Я выглянул в окно и обмер.

Из-за ломаного горизонта каких-то дальних новостроек, со стороны Гусиного Лога, на город наползала необъятная фиолетово-синяя туча. Она еще не созрела, в недрах ее клубились и медлительно перемещались первобытные массы, мелькала трусливая белизна, но синь мрачно заглатывала ее, на глазах темнея, тяжелея и угрожающе опускаясь вниз.

Шулин как в воду смотрел.

Звякнул телефон. Это была Валя. Она сказала, что просит прощения за опоздание и что, если я не против, к пяти приедет. Я закричал, что, конечно же, не против, поцеловал трубку и запрыгал по коридору.

На улице потемнело.

Закрыв окна и желая, по наущению Авги, осчастливиться, я разделся до плавок, выскочил на балкон и, подняв лицо ко вздыбленным лохмам туч, закричал как заклинание стихи Льюиса Кэрролла, которые задала мне Валя:

В ответ самая главная туча вдруг стриганула себя молнией по вздутому животу, и он кудлато-рыхло распустился до земли, прямо в Гусиный Лог. Гроза началась. Я представил, с каким зверским воплем пляшет сейчас во дворе Шулин, и меня заранее пробрала дрожь, но я продолжал:

Захлопали форточки, посыпались стекла, на балконах загремели всякие крышки и фанерки. По тротуарам и дороге, схватившись за головы, неслись отвыкшие от стихийных шалостей люди, а над ними, подпираемые столбами пыли, кувыркались в очумелом пилотаже обрывки газет, полиэтиленовые кульки и марлевые накидки. Все уносилось прочь от наступавшего ливня, как от лесного пожара, — по земле и по воздуху. Густая сеть дождя приближалась. Заворчала соседняя крыша. По нашей, зацепив меня, прокатилась пробная дробь. Внезапно откуда-то, чуть ли не из чердачного окошка надо мной, вырвалась, как привидение, большущая простыня, взмыла ввысь и пепельно-ртутно отсвечивая, полетела, как живая, к цирку. Но вдруг обессилела, свернула вниз и вбок, перепорхнула тополя и при вспышке молнии кинулась на церковный крест. И крест точно загорелся жутким белым пламенем.

А ливень нахлестывал!

С избытком хватив целебного душа, я прыгнул в комнату. Часы пробили пять. Я вздрогнул — Валя! В пять она должна приехать, и похоже, не из дома, значит, без плаща и зонта!.. Через пять секунд, нацепив сандалеты и накинув отцовский плащ, я уже низвергался по лестнице. На улице стояла шуршащая стена дождя. Водяные джунгли! (Water jungle!) По дороге, как по каналу, поток несся к Гусиному Логу. Я представил, какой там сейчас кавардак, как с подмытых свай кувыркаются домишки, треща и ломаясь, как раздирает лог людской смертный вой, и на миг замер перед потоком, точно с мыслью — нельзя ли остановить его. Потом напрямик помчался к трамвайной остановке. Напротив церковного крыльца стояло двое в рясах, простоволосые и, не обращая внимания на дождь, что-то с прорабской деловитостью обсуждали, показывали на крест, — наверно, как избавиться от непрошеной гостьи. Простыня уже не трепыхалась, а мокро обвисла на поперечине, как шаленка на костлявых плечах… Интересно, как расценят архиереи этот случай: как божью милость или как божью кару? Или никак — снимут и отдадут хозяйке, которая наверняка найдется, потому что простыня теперь не просто тряпка, а вон где побывала, почти в космосе.

— Эп! — раздалось вдруг.

— Валя!

Из дверей церкви, где столпился врасплох застигнутый грозой неверующий люд, которого и осыпало дождевой пылью и даже захлестывало косыми струями, но он все же робел протиснуться дальше, точно там пропасть, вынырнула моя Валя — как я и думал, без плаща и зонтика — и, спорхнув с крыльца, обрадованно юркнула ко мне под болоньевое крыло.

— Эп, молодчина!… Ой, да ты голый!

— В плавках. Некогда было.

И как-то сразу, чтобы уютнее уместиться под плащом, мы обнялись — я ее за плечи, она меня за пояс — и пошли четырехногим безголовым существом. А дождь лупцевал нас собаками и кошками, как говорят англичане, то есть лил как из ведра, ни на минуту не ослабевая. Оказалось, что Валя тоже видела безбожную простыню, когда подъезжала на трамвае, и даже меня видела на балконе. И только сошла, — хлынуло. Народ— в церковь, Валя — за ним, со всеми не так страшно.

— Не выгоняли? — спросил я.

— Нет.

— Ну вот, а ты — боюсь, боюсь. Кому бог, кому музей, а кому от дождя спрятаться… Видела там справа картину — Иисус Христос по воде шлепает, как мы с тобой?

— Не оглядывалась, тебя караулила! — И она блеснула на меня веселыми глазами. — Чуяла, что прибежишь.

Я прижал ее плотнее. Мы еще ни разу не ходили вот так, тесно прижавшись друг к другу всем боком, от плеч до бедер. Мы вообще мало прогуливались, да и гуляя, сцепляли только пальцы или, помахивая руками, хлопались ладонями. Я мельком подумал, что уж не первое ли это счастье, принесенное грозовым омовением?.. И в подъезде мы не сняли плаща, а так и поднимались— молча обнявшись и в ногу. Лишь в коридоре Валя выскользнула, а я, вдруг устыдившись своей пляжности, плотно запахнулся. Вид мой, наверно, был карикатурен: косматая голова да две худые голые ноги, и Валя тихонько рассмеялась, но тут же обхватила меня за шею. Мои руки нерешительно выползли из-под плаща и сошлись у нее за спиной. Такого тоже пока не случалось, чтобы в первый миг встречи мы были как в миг последний. Наши свидания всегда начинались робко и скованно, вот как в чтении книг — продолжали не с того, на чем остановились, а, точно забыв прочитанное, возвращались назад. А тут опять гроза повлияла… Валю тоже омыло, лицо ее было мокрым, и я стал осторожно целовать его, собирая губами дождевые капли. Она не открывала глаз, а только поворачивалась, улавливая, где лягут мои поцелуи. А капли все катились и катились из волос… А когда — после тысячи поцелуев! — лоб ее, щеки и подбородок высохли, я скользнул к уху и к шее. Валя замерла, сбив дыхание, потом медленно разняла руки и, уперев их мне в грудь, прошептала:

— Эп, милый, ты замерз… Оденься…

— Да, да, — бессильно вымолвил я, почувствовав такую слабость, как будто неделю не ел.

Взяв с дивана штаны и рубашку, я заперся в ванной и минут пятнадцать сидел под горячим душем. Сначала меня била дрожь, потом тело стало успокаиваться. Из висевшего на сушильном змеевике круглого зеркала, которое из-за натыканных вокруг лепестков-шпаргалок походило на ромашку и к которому с тыла был приделан динамик, брызнули «Червонные гитары», и я стал одеваться, вихляясь, сильный и ловкий, как прежде.

Музыка гремела во всех комнатах, Валя научилась управлять моей механизацией. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги и задумчиво обметая губы кончиком косы. Привычно взглянув на меня, искоса и чуть исподлобья, она выключила магнитофон и внезапно спросила:

— Эп, а что это за Лена?

— Где?

— А вот.

Валя взяла с колен измятую многочисленными сгибами бумажку и помахала ею. Это была записка, которую мне передала сегодня Садовкина от той высокой Лены. Наташка даже пожурила меня, мол, что это я сделал с ее подругами, одна приветы передает, другая шлет записки. Я только польщенно улыбался. Меня открыли! Наконец-то!.. Лена писала, что вспоминает меня и даже хочет увидеть снова, и не смогу ли я прийти к шести часам в Дом спорта «Динамо» поболеть за нее — она баскетболистка.

— А-а, эта!… Я только что познакомился с ней на дне рождения у нашей одноклассницы.

— Когда это?

— В субботу, когда ты стиралась.

— Не сочиняй, Эп, я не стиралась!

— Ну, не знаю, что делала. Ты позвонила в субботу и сказала, что мы не встретимся, потому что накопилось много дел. Неужели забыла? Вспомни!

— А-а, в субботу!.. Да-да.

— Ну и вот. А тут как раз у Садовкиной день рождения. Я хотел тебя пригласить, но… Видишь, оставила меня одного — и сразу влюбились!

— А ты и рад, да?

— Шучу. Никто в меня не влюблялся.

— А это? — Валя опять помахала запиской.

— Так это не на свидание, а поболеть.

— Поболеть!.. А почему она Шулина не приглашает поболеть? И почему вспоминает именно тебя? — Валя опустила ноги на пол. — Эп, у вас с ней что-нибудь было!

— Ничегошеньки!

— Но ты же танцевал с ней?

— И с другими.

— Но с ней больше, да?

— Пожалуй.

— Ну и вот!.. И целовались, да?

— Что ты! Только проводили толпой всех девчонок, и у подъезда Лена пожала мне руку.

— А другим жала?

— Не заметил.

— Ну вот! А ты говоришь — ничего не было.

— Да не было и нет! — воскликнул я.

— Эп, одно ее существование что-то да значит, — тихо и предостерегающе проговорила Валя.

— И что теперь, убить ее?

— Я ее сама убью!.. Липучки несчастные! Чуть глянешь на них, и все, прилипли!

— Да никто ко мне не лип!

— Не заступайся, Эп, я их знаю. — Она шумно вздохнула и опять подобрала ноги, отвернувшись к окну. — И что будешь делать? Скоро шесть.

— Я уже ответил, что не смогу прийти.

— Почему?

— Потому что уроки с тобой.

— А если бы не было, пошел бы?

— Наверно.

— Считай, что уроков нет! — сказала Валя и поднялась.

— Ва-ля! — протянул я с улыбкой.

— Ступай-ступай, Эп! А то невежливо получается: тебя девочка приглашает, а ты отказываешься! Получается, что я тебе мешаю со своим английским.

— Это не честно! — крикнул я.

— А утаивать честно? — спросила она тихо, но так, что лучше бы она тоже крикнула.

— Я не утаивал, — бессильно сказал я.

— Ну да! Спасибо, что я записку случайно нашла.

 — Случайно в золе находят или в мусорном ящике, разорванное на сто клочков! А тут целехонькое лежит на столе. Я нарочно положил на виду.

Валя умолкла, удовлетворившись, кажется, объяснением, потом, пристально глядя на меня, стала медленно рвать записку — раз, два, три, следя, не блеснет ли в моих глазах паника или тень скорби. Да, эта бумажка волновала меня, и когда я писал Лене ответ, сердце мое сжималось от жалости, что я не могу принять вполне ее внимания, что не встретил ее до Валиной эры, когда я был готов полюбить всякого, кто полюбит меня, но теперь было поздно. Лена опоздала на какие-то три-четыре дня, а эти три-четыре дня стоили мне многих лет той прежней, пустынной жизни, где было десятки дней рождений, десятки вечеров и где никто ни разу не приветил меня… Что-то, видно, проскользнуло в моем взгляде, потому что Валя вдруг устыдилась своей инквизиторской выходки, спрятала клочки в карман и, опустившись в кресло, потупилась.

— Эп, я, наверно, дура, — прошептала она, глянув на меня снизу, и я увидел слезы в ее глазах и, сам ощутив внезапное жжение под веками, присел перед нею на корточки, придерживаясь за ее колени. — Конечно, дура, — уверенней добавила она, — но я хочу, чтобы ты был только моим!.. А ты хочешь, чтобы я была только твоей?

— Хочу, — еле слышно ответил я.

— Ну и вот. Поэтому не сердись.

— Я не сержусь.

— Да? — Валя несмело улыбнулась и вытерла пальцами глаза. — А скажи это по-английски.

— Не знаю.

— Ты учил сегодня?

— Учил.

— Then tell something in English!

— I want to kiss you.

— You kissed me already![29]

— It is not enough.

— It is!

 — I can kiss you all the time![30]

Я с тихой настойчивостью потянул ее к себе. Валя опустила на мое плечо руку и опять спросила:

— А ты, правда, не целовался с Леной?

— Правда.

— Что правда?

— Не целовался. Ну, как же я мог?… И почему ты так легко говоришь это слово?

— Какое?

— Целоваться.

— А как же его говорить?

— Не знаю, но я боюсь его.

— Ты-то боишься?.. А кто начал, а?

— Я, но…

— Вот именно — ты!

— Но я не говорил. Я написал, — напомнил я, и Валя посерьезнела, вглядываясь в меня с новым вниманием. — И потом не говорил… И даже сейчас сказал по-английски!

— Ну, ну! А я, значит, легко болтаю! Я, значит, легкомысленная болтушка, так Эп? — Я замотал головой. — Нет так! Ты именно так и думаешь!.. Хорошо же, тогда я и тебя сделаю легкомысленным! — заявила она и бросила вторую руку на мое плечо. — Скажи «я хочу», по-русски!

— Я хочу…

— …поцеловать тебя! По-русски!

— …поцеловать тебя! — без промедления повторил я.

— Ну вот, теперь и ты болтун! И мы равны!.. Теперь можно. Ох, Эп! — легко вздохнула Валя и стрельнула взглядом через мое плечо.

— А Пушкин-то подглядывает!

— Он не осудит! Он сам это любил.

Валя осторожно подалась ко мне, и я коснулся губами ее холодных губ. И комната вспыхнула от солнечного света. Мы вскочили, как застигнутые врасплох шалуны… Это кончилась гроза, и от освобожденного солнца с вороватым сожалением отползали последние обрывки туч.

— Эп, смотри-ка! — воскликнула Валя, показывая вниз.

В церковном дворе красная машина вздымала раздвижную лестницу к дьявольской простыне, которая, подсыхая, начала оживать на кресте. Пожарники выручали бога.

Валя охотно согласилась заполнить анкету и даже ладони потерла, ну, мол, сейчас я тебя насквозь разгляжу, хотя я и так был перед нею как стеклышко. Она села в кресло за журнальный столик, я — на диван. Мне был приятен этот миг, приятно было сознавать, что вот я, Аскольд Алексеевич Эпов, до сих пор живший сам в себе, открываюсь для других. Так, наверно, радуется проклевывающийся из скорлупы цыпленок.

С вопросами я столько навозился, что все ответы у меня продумались автоматически, и я без задержки выдавал их. Если мой ответ совпадал с Валиной мыслью, она удовлетворенно кивала, если нет, вскидывала брови.

— Твой любимый классический поэт?

— Пушкин.

— Так… А современный?

— Пушкин.

— Современный! — подчеркнула Валя.

— Пиши, пиши — Пушкин!

— Ты что, Эп, современных не читаешь?

— Не почитаю.

— Значит, не дорос еще.

— От Пушкина-то дорастать? До кого? — возмутился я.

— Ладно-ладно, оставайся со своим Пушкиным, — сдалась Валя. — Твои любимые предметы?

— Математика и физика.

— Так… Нелюбимые?

— Один русский.

— Ой ли? — усомнилась Валя. — А английский?

— М-м…

— Не бойся, не обижусь.

— Я не боюсь. Просто мне стало интереснее. Нет, правда! Кстати, переведи одну фразу!.. Сейчас… М-м, ага!.. Here's a health to thee Mary.

— Твое здоровье, Мэри.

— Правильно! А знаешь, откуда это?.. Эпиграф к стихам Пушкина:

У меня даже мысль появилась выбрать из Пушкина все на английском языке, так, для интереса, хотя кто-то, наверно, давно уже выбрал и защитил диссертацию.

— Эп, я же говорила, что в тебе спит англичанин и что я разбужу его! Кажется, разбудила.

— А знаешь, Валя, он, по-моему, не спал, а дремал. Еще до тебя я Вовке Желтышеву придумал кличку Елоу[31]. Все подхватили, но, конечно, на русский лад — Еловый!

Валя рассмеялась, но тут же нахмурилась.

— Ага, значит, ты сам дремал, сам проснулся, а я тут ни при чем? — спросила она.

— Ну, что ты!.. Без тебя я бы, может, так и умер в полудреме! — признался я, и Валя просияла. — Ты, ты разбудила, и не только англичанина, — добавил я многозначительно. — Кстати, я и тебе прозвище нашел: Буллфинч! [32]

— Буллфинч?.. Верно! Ох, Эп, ты не поддразнивай меня английскими кличками, а то доподдразниваешь!

— А что?

— А то, что и тебе есть английская кличка!

— Какая?

— Жуткая! Не скажу.

— Нет уж говори, раз заикнулась!

— Не скажу!

— Скажешь! — пригрозил я, прыжком оказался у кресла, втиснулся рядом с Валей, обнял ее за плечи и стал потряхивать. — Скажешь!.. Скажешь!..

Сквозь смех она взмолилась:

— Скажу, скажу!.. А не обидишься?

 — Клянусь!

— Ну, в общем, есть такое слово эйп, — Валя помедлила и зажмурилась. — Не могу!.. Ну, ладно, раз настаиваешь. Эйп означает — человекообразная обезьяна. Вот.

— Ну и что? — удивился я, вставая и прохаживаясь. — Все правильно. Я и есть человекообразная обезьяна! Посмотри на мои руки, ноги, морду — вылитый шимпанзе! Так что смело зови меня Эйпом! Я тебя Буллфинч, а ты меня Эйп!

— Да ну тебя! — отмахнулась Валя. — И чтобы я больше не слышала Эйпа, понял?.. А Буллфинч — пожалуйста. За Буллфинча спасибо, это хорошо. Мы с английским языком очень рады, что ты и вне уроков помнишь нас!

Действительно, я прямо спятил с этим английским. Ложусь с ним и встаю, ем и пью, кричу и пою, спорю по-нерусски с Мёбиусом и даже в туалете не зря теряю время. О том, что я все хватаю на лету, Валя сказала тот раз нарочно, для родительского успокоения, она и сама еще не знала, как я потяну лямку, но скажи она это теперь, была бы права, во мне вдруг пробились какие-то неведомые родники, просветленно-жгучие, и били-били без устали, освежая и обновляя меня. Казалось бы, ну что можно успеть за считанные дни, а вот успел!..

Анкетный свиток развивался дальше.

— О, приготовься, Эп! — оживилась Валя и впилась в меня лукавым взглядом. — Есть ли у тебя подруга?

Я хмыкнул и спросил:

— А ты как думаешь?

— Эп, не юли!

— Кажется, есть.

— Так и писать, кажется?

— Не знаю.

Валя испытующе посмотрела на меня, печально-осуждающе качнула головой и написала — есть, без кажется. Слабый я человек — во мне что-то дрогнуло, и к векам мгновенно подступил влажный жар.

— Куришь? Нет, — продолжала Валя, сама же отвечая. — Пьешь? Нет.

— Да.

— Что да?

— Пью.

— Как пьешь?

— Как нальют: полстакана — полстакана, рюмку — рюмку. По праздникам, конечно.

— Ну и пьяница — насмешил! — развеселилась Валя. — По праздникам и я пью. Это не считается.

— А мы решили считать.

— Тогда у вас все алкоголиками будут.

— Вот и проверим.

— Ох, и влетит вам!.. Ну ладно, поехали дальше… Хочешь ли покинуть школу?

Сейчас острота этого вопроса притупилась, а последние дни все больше убеждали меня в том, что десятилетку оканчивать надо, иначе можно вывихнуть свою жизнь, но тут я решил проверить Валю и твердо ответил:

— Хочу.

— Эп, да ты что! — Валя бросила ручку и выпрямилась.

— Что?

— Да как что?.. Хочешь остаться со свечным огарком, как говорила Римма Михайловна?

— У нее же мрачный взгляд.

— Но и точный!.. Я поняла, что точный! А в точности всегда, наверно, есть доля мрачности.

— Хм! — буркнул я.

— Вот и будешь в своей церкви это… — она замялась, не зная, что делают в церкви.

— Кадилом махать? — подсказал я.

— Вот именно!.. Нет, Эп, ты это брось!

— А тебе ни разу не хотелось бежать из школы?

— Наоборот! Мне всегда хотелось бежать в школу, и только в школу, чтобы, кроме уроков, ни о чем не заботиться, а уроки для меня делать — это семечки щелкать! — Валя уже отвлеклась от моих дел и подключила свои переживания. — Правда, Эп! Та, будущая самостоятельность меня пугает!.. А вдруг это будет очень трудно? Вдруг я не справлюсь?

— Не пугайся, у тебя не будет самостоятельности, — сказал я, чувствуя, что готовлюсь к сальто-мортале.

— Почему это?

— Выйдешь замуж — и все! — крутанул я.

— А замуж, это что, не самостоятельность?

— Нет.

— Ух ты, какой философ!

— А что, вон Евгений Онегин был философом в осьмнадцать лет, — напомнил я, возвращаясь в свой диапазон. — Мне вот-вот шестнадцать, пора начинать философствовать.

— Как, Эп, тебе разве шестнадцать? — удивилась Валя.

— Да, — печально подтвердил я. — С пятьдесят седьмого.

— А я с пятьдесят восьмого, и мне в июле будет только пятнадцать, — радостно сообщила Валя.

— Дитя!.. А что было в пятьдесят восьмом?

Валя задумалась.

 Конечно, сам по себе год рождения человека ничего не значит для его жизни. Например, отец мой родился в год смерти Репина, а мама в год смерти Горького, но папа не стал художником, а мама не стала писателем. А я вот появился на свет вечером 3 октября 1957 года, а 4 октября у нас запустили первый искусственный спутник земли — как бы в честь меня. Это ли не намек на мое будущее? И я, полюбив физику с математикой, действительно, рванулся туда. Пусть это смешно и даже глупо стыковать случайные вещи, ведь в том же октябре родились еще тысячи самых разных людей, в том числе и ненавидящих физику с математикой, но уж очень хотелось увязать свою судьбу с мировыми событиями.

— Не помню. А зачем?

— Да так.

— Ой, темнишь, Эп! — Валя погрозила мне пальцем. — Или это и называется философствовать?.. А знаешь, мне иногда кажется по твоим глазам, голосу, мыслям, что ты взрослый и только прикидываешься мальчишкой. Правда, правда!

— А это плохо?

— Наоборот! Приятно иметь другом мальчишку и взрослого в одном лице. Как-то надежнее, — прошептала Валя. — Стой, а почему ты не в девятом?

— Должен быть, но однажды проболел… Как подумаю, что остался бы всего год, так аж зубы ломит!

— Ничего, Эп, два года тоже пустяк! Выдюжишь! Я тебе не дам скучать! — загадочно щурясь и подбадривающе кивая, сказала Валя. — Так я пишу нет?

— Если очень сильно попросишь.

— Ух, ты, хитрый! Для него же и еще просить! — легонько возмутилась она, но подошла ко мне, прижала мою голову к своему животу и, гладя ее, словно котенка, ласково заприговаривала: — Эпчик, миленький, хорошенький, пригоженький, не бросай школу, а то дурачком станешь, попом, бякой, и никто тебя любить не будет! — Я млел, улыбаясь и закрыв глаза, значит, вот какая тут нужна шоколадка! — Хватит?

— Еще!

— Ишь, разнежился! Хватит, Эп!

Дальше особых разногласий не возникло, лишь когда я признал женский и мужской полы равными. Валя заметила, что женщины, наверное, хуже, а когда на вопрос: «кто у нас глава семьи», ответил, что наша семья безголовая или двуголовая и что так и надо, Валя уверенно заявила, что это ошибка и что во главе семьи должен стоять мужчина, и даже пристукнула кулаком. На этом совместный труд наш закончился. Валя пожала мне руку, сказала, что по анкетным данным я парень хоть куда, а безанкетный — еще лучше, и вдруг спохватилась:

— Уроки-то, Эп! Я же еще уроки не сделала!

— А где же ты была до пяти? — спросил я.

— На свидании, — отшутилась она.

— А почему днем?

— Потому что вечером с тобой. — Она вскинула руки мне на плечи, ткнулась лбом в грудь, но, почувствовав, что я собираюсь обнять ее, живо отстранилась: — Все, все, Эп!.. Уж нельзя просто так прислониться!

— Нельзя.

— Проводишь?

— Через полчаса.

— Нет, Эп, сейчас. А то не успею.

— Уроки, уроки! — вздохнул я. — Они отравляют даже вот такие редкие минуты!.. Валя, а давай сегодня забудем про уроки, а? Сегодня было так хорошо?

— Не могу, Эп. Когда вечер, а уроки не сделаны, меня прямо сверлит всю! Хуже чем голод.

— Ну, десять минут!

— Эп!

— Ну, хоть пять!

Валя покачала головой.

Я оделся и хмуро приоткрыл дверь, нарочно лишая себя прощального поцелуя и этим думая наказать Валю, но она прижала дверь ногой и молча, чуть исподлобья, осуждающе-выжидающе уставилась на меня. Я не выдержал и поцеловал ее в щеку.

Как правило, мы описывали две-три восьмерки вокруг цирка и церкви до того, как я посажу Валю в трамвай, но тут машины все расквасили, и мы пошли по асфальту, уже просушенному ветерком. Низкое солнце ушло за облака. Было прохладно. Я накинул на Валины плечи свой плащ, оказавшийся ей почти до пяток, и взялся за пустой, как у инвалида, рукав.

Застекленные двери железнодорожных касс, сверкая, беспрерывно мотались, и люди, как пчелы у летка, так неугомонно сновали туда-сюда, что даже странным казалось, что они не взлетают, как пчелы. Валя кивнула на кассы.

— Эп, давай купим билеты куда-нибудь далеко-далеко, и без числа. Когда захотим, тогда и уедем.

— Вдвоем?

— Вдвоем.

— Давай.

Я запустил руку в карман плаща, нащупал сквозь тонкую материю Валину руку и сжал ее.

— Эп, — шепнула она, — я тебе завтра что-то скажу.

— Что?

— Что-то… Очень важное!

Я вздрогнул.

— Скажи сейчас.

— Сейчас этого еще нет.

— Чего этого?

— Ну, того, что я хочу сказать.

— А откуда ты знаешь, что это завтра будет?

— Да уж знаю.

— А раз знаешь, можешь сказать сейчас.

— Нет, Эп, пока не сделаю, не скажу!

— Хм!… Э-э, а завтра мы можем не встретиться, — огорченно протянул я. — Завтра моя комиссия будет весь день обрабатывать анкеты. Я же председатель.

— Значит, послезавтра, в субботу.

— Послезавтра форум.

— Ну, тогда в воскресенье.

— Нет, Валь, это очень долго!

— Не долго, Эп. Было дольше.

— Тогда вот что, — вздрогнув, сказал я, осененный внезапной мыслью. — Завтра в двадцать один ноль-ноль я выйду в эфир. Лови меня. Я тебе тоже что-то скажу, ладно?

— Ладно, — тревожно согласилась она.

— Сверим часы.

У перекрестка Валя свернула к трамвайной остановке. Я послушно брел рядом, не желая больше ни продлять свидания, ни даже о чем-либо говорить. Таинственное обещание Вали и мое сумасшедшее обещание окутали меня вдруг каким-то усыпительным теплом. Мысленно я уже перенесся туда, в завтрашний день, пытаясь угадать ее слова и повторяя свои, и поэтому расстался с Валей легко, почти радостно, словно это расставание приближало миг неведомых открытий…

Валиных шпаргалок я не носил в школу, чтобы не выказывать своего неожиданного старания, стихи зубрил про себя, а бумажки, на которых то и дело писал новые слова, комкал и выбрасывал, так что никто в классе не догадывался, что я на всю катушку занимаюсь английским. Не знал и Авга. Эту неделю он не заходил к нам. Утрами встречались на улице, а после уроков я задерживался со своей анкетной комиссией.

Отец с мамой укатили куда-то раным-рано. Я завтракал один, в десятый раз прокручивая на маге сцены в продовольственном магазине, и как-то забыл про время и про то, что надо поторапливаться. Смотрю, Шулин на пороге.

— Эп, ты жив?.. Я думал, помер! Кричу-кричу, свищу-свищу— хоть бы хны! Мы же опаздываем! — посыпал он, прокрадываясь ко мне в кухню, но вдруг замолк и настороженно остановился, прислушиваясь. — Что это?

— Где?

— Да вот звучит.

— Английский, — спокойно сказал я.

— Но-о? И правда. Откуда?

— Мои записи.

— Твои?

— Yes, — важно ответил я, и тут взыграло во мне озорство. — What can I do for you, sir?.. What's the price of this?.. It's indicated on the price ticket. Thank you very much!.. A half of a kilo of chocolate with nut filling, please!.. Pay to the cashier, sir! There you are, madam![33] — выдал я без запинки свежевыученный текст, жестикулируя, как продавец за прилавком.

У Шулина отвисла челюсть.

— Э-эп! — только и выдавил он.

— Do you understand me?

— No, I don't, — автоматически ответил он.

— It's a great pity, — продолжил я строго, хотя смех и восторг уже разбирали меня.

— С ума сойти! — прошептал Авга.

— Это еще не все! Пошли-ка!

Я затащил ошеломленного Шулина к себе в комнату, показал ему шпаргалки, веером торчавшие там и сям, пояснил, как ими пользоваться, потом завел в гостиную, в туалет и наконец в кухню, где над раковиной были прикноплены стихи Томаса Мура «Those evenig bells», написанные четким Валиным почерком. Это доконало Авгу. Он сел на стул и, подняв брови так, что они исчезли под низким чубчиком, спросил:

— А я?

Ему, наверно, почудилось, что я на полных парусах уношусь в какой-то новый мир, умный и блистательный, а он, как дурак, остается в старом замшелом мире.

— Что, и ты хочешь?

— Конечно!

— Хм!.. Вообще-то я думал о тебе, но потом закрутился. А раз так, давай!.. Для затравки выучим «Вечерний звон». Помнишь мотив? — И я, задрав голову, сведя брови и нежно дирижируя, тихо запел: — Those evenig bells!..

— Бэм-м, бэм-м! — пробухал Авга.

— Those evening be-ells!..

— Бэм-м, бэм-м!..

— Ол райт! И на экзамене выдадим дуэт!

Шулин просиял.

— А этих леденцов не дашь?

— Каких?

— Бумажек со словами?

— Дам.

Я принес ему с полсотни уже выученных слов и высыпал в плотно, как для воды, стиснутые ладони. Шевеля толстыми губами, Шулин прочел про себя несколько фраз и усмехнулся:

— Леденцы!.. Сам додумался?

— Валя.

— Ах, эта птичка?

— Ты брось птичкать, — нахмурившись заметил я, — Я же тебе говорил, что она сестра Светланы Петровны. И знаешь, как жарит по-английски?.. Вот и помогает двоечнику.

— Коню понятно, айлавью![35] — сказал Авга, аккуратно пряча бумажки. — Везет же людям! Даже когда двойка, — везет!.. А тут хоть бы маленький айлавьюнчик блеснул!

— Блеснет! — утешил я. — Скажи вот лучше, что такое «сын свинью».

— Как, что такое?

— Ну, как это перевести на русский?

— Сын свинью-то?.. А что переводить, когда уже переведено. Сын, значит, зарезал свинью.

— Это понятно, но в том-то и фокус, что фраза и по-русски имеет смысл, и по-английски. По-русски, сын свинью зарезал или подложил кому-то — черт его знает, а по-английски фразу надо разделить на три части: сынс ви нью, что значит — поскольку мы знали… Видишь, какая кирилломефодика!

 — Тоже Валя изобрела?

— Тоже.

— Да-а! — уважительно протянул Авга.

— Так что вот, брат, мы трудимся, а не просто тебе айлавьюнчик! — уколол я Шулина.

— Молчу, как рыба об лед!.. О, вспомнил, где я видел Валю — у нас в школе, на мартовском вечере! Охотничий глаз!.. Она все с Толик-Явой танцевала!

— С Толик-Явой? — переспросил я.

— Ну.

— Интересно… Ну, ладно, анкеты заполнил?

— Заполнил.

— Гони.

Видя, что на первый урок так и не успеть, мы пошли не торопясь, подгадывая к звонку с урока. Против крыльца, у заборчика пришкольного сада, стояла блестящая «Ява», с никелированной цепочкой, продетой сквозь переднее колесо и вилку и схваченной маленьким замочком, — мотоцикл того самого Толик-Явы, с которым Валя танцевала на мартовском вечере. Эти Авгины слова царапнули меня, но я забыл про них, а при виде мотоцикла мне опять стало неприятно. Ну, Шулин лучше бы промолчал!.. Я сделал вид, что не заметил мотоцикла, но Авга, охотничий глаз, сказал:

— Вот он, конь.

— Чей?

— Толик-Явы.

— А-а, да, машина!

Васька Забровский встретил меня почти кулаками, крича, что я спятил и режу его без ножа. Тут же не дав мне войти в класс, он крикнул остальных членов комиссии и повел нас в пионерскую комнату, говоря, что все договорено, — нас освободили от занятий, чтобы мы живо обработали анкеты. Вручив нам ключ, комсорг велел запереться и не открывать ни черту, ни дьяволу, какими бы голосами они ни говорили.

И мы засели.

Хотя большинство вопросов требовало краткого ответа, но вопросов-то было тридцать и анкет тридцать, так что и к обеду мы расправились только с половиной. Наказав подопечным перекусить в школьном буфете, я помчался домой — вдруг Валя все же позвонит и скажет свое «что-то», ожиданием которого, несмотря на деловые помехи, была переполнена моя голова.

В дверях нашей квартиры я столкнулся с матерью и отцом. Они уходили. Чисто побритый, с аккуратно подровненной бородой, с каким-то избытком бодрости отец воскликнул, обдавая меня сытым запахом свежих щей:

— Оська, как ты кстати!

— Валя звонила? — встрепенулся я.

— Валя — нет, но сегодня пятница, и будут звонить Три-Ко. Меня не найдут, я буду мотаться до вечера, а ты отвечай, что да, у нас и, как всегда, в восемь!

— Но я, пап…

— Поздравь, Ося, отца! — перебила со сдержанным восторгом мама. — Обвинение снято.

— Да, пап?

— Да.

— Опять ожил наш бородач! — сказала мама.

— Вот здорово! — крикнул я. — Все, значит?

— Все, опять покой и порядок! — заявил отец, и я вдруг аж подпрыгнул при мысли, что пик родительского покоя и порядка совпал, наконец-то, с пиком моего счастья, как тому и надо быть. — Вот, брат, какая кирилломефодика! — Хлопнув меня по плечу, отец спохватился, что мы слишком расшумелись на лестничной площадке, и деловито спросил: —Дядя Гриша внизу?

— Не заметил, пап.

— Ну, ладно, Оська! Так в восемь, у нас!

И они пошли, так занятые своей долгожданной радостью, что не поняли моей, и мне не захотелось говорить им, что я сейчас тоже уйду и тоже не вернусь допоздна.

Три-Ко — это отцовская компания друзей-преферансистов, которые каждую первую и третью пятницу собирались у нас расписывать пулю. Все они были дядями Колями, а себя называли просто Ко, отсюда и Три-Ко: Ко-хоккеист, Ко-пузатый, и Ко-Ко. Первый, бросая карту, бил обязательно рукой по столу, как клюшкой об лед, у второго было отменное брюшко, а третий и с отчеством в Ко попал. Эти солидные люди и большие начальники, то молча, то смеясь, то споря и крича, просиживали до одиннадцати, выпивали бутылку водки и расходились счастливыми. Если отец оставался в выигрыше, он, проводив гостей, заглядывал ко мне и подмигивал. Я шел в его комнату и конфисковывал неожиданную прибыль.

Забавные дядьки, пусть звонят, отвечу, конечно, если успею. Но ждал я только Валиного звонка.

Разговор с родителями снял с меня какое-то напряжение, и явился аппетит. Уселся я как порядочный едок, правда, в пол-оборота к двери, чтобы легче было вскочить, если звякнет, но после первых же ложек супа есть вдруг расхотелось, и со стаканом чая я подошел к телефону. Я смотрел в его десятиглазый диск, как в лицо какого-то спящего волшебника, умоляя его проснуться. Я представлял: вот Валя стучится к соседям, вот поднимает трубку, вот набирает номер, и вот сейчас уходит назад последняя цифра… Но телефон молчал. Я понял, что ждать не надо, а надо притвориться, что ничего и не должно быть. Я убрел на кухню и, пустив воду тонкой струей, начал медленно мыть посуду, глядя в окно, за которым тяжелобрюхо курсировали голуби между церковной крышей и нашей. Я думал об отце, о Вале, о школе, даже о попах — не припрятан ли у них где-нибудь телевизор и не служит ли ему крест антенной…

Телефон заработал вдруг, и голос Мёбиуса ответил:

— Дома никого нет!

— Как нет! — заорал я и бросился в коридор, сообразив, что мать с отцом, уходя, переключили тумблер, а я, балбес, сгоряча забыл про него. — Да-да, слушаю!

— Эп, ты?

— Я!

— Спятил? Форум горит! Анкет куча! Комиссия наизнанку выворачивается, а председателю — хоть бы хны! Жрет и робота врать учит! Ну, Эп!..

Я нервно рассмеялся.

— Выхожу, Забор!.. Ну, стало быть, надо! Очень!.. Не школой единой жив человек!.. Да успеем, не кипятись!.. Что-то ты, Заборчик, стал расшатываться!.. Ладно, выхожу.

Я вдруг устал и, опустив трубку, некоторое время держался за телефон. Тревога исподтишка начала заводить во мне свою холодную пружину… А может быть, Валя еще не сделала того, о чем хотела сказать?. Даже наверняка не сделала! Если встречи не предвидится, зачем торопиться? А вот к моменту моего выхода в эфир все уже будет решено! Чуть успокоенный, я домыл посуду, оделся и вспомнил о дядьках Три-Ко. Чем им тут помочь?.. Хоть стоп — есть идея! Я живо подключил к магу «out» микрофон и, стирая запись «дома никого нет», трижды продиктовал «у нас в восемь, как всегда». Вот теперь, начальнички, звоните!

Мы измотались с нашими анкетами, а Васька, с лихорадочно горящими глазами, забыв об еде и доме, все торопил и торопил нас, не отпуская даже напиться, а раздобыл где-то графин с водой. Мы ехидно требовали, чтобы для повышения производительности труда он притащил сюда и унитаз. Время от времени в пионерскую заглядывала Нина Юрьевна, готовившая к завтрашнему дню доклад по данным родительских анкет… Лишь в девятом часу, когда школа давно опустела, а я сидел как на иголках, мы завершили свой труд. Но и здесь Забор посмел предложить мне задержаться еще на часок, чтобы подбить кое-какие бабки. Ни о каких бабках не могло быть и речи! Я опаздывал! Крикнув, что хватит, что и так конец света, я цапнул берет с курткой и — деру!

Дома кипела жизнь: мама, что-то намурлыкивая себе под нос, готовила закуску, а в отцовском кабинете уже стучала «клюшка» Ко-хоккеиста и слышалось базарное оживление.

— Мам, Валя не звонила? — спросил я.

— Валя — нет, но какой-то голосок был.

— Женский?

— Девчачий.

— Может, Валин все же?

— Нет, Валин я уже не путаю. Она и не даст спутать, сразу: «Здрасте, Римма Михайловна! Как живы-здоровы?» Огонек, девчонка!.. А тут деловито и серьезно.

— Лена, похоже, — сказал я.

— У тебя и Лена есть? — подковырнула мама.

— У меня их много!

Мама рассмеялась, поцеловала меня в щеку, чего давно не случалось, и хлопотливо вспомнила:

— Да-а, от имени компании Три-Ко тебе объявлена благодарность за рационализацию и изобретательство и обещано материальное поощрение!

Сообразив, что это за Мёбиуса, я польщенно усмехнулся, налил кипятку, вдруг охваченный ознобом, хотя на улице было тепло и даже душно — весь день парило, и торопливо заперся у себя. До выхода в эфир оставалось десять минут. Все настроив, я запустил маме на кухню ее любимую увертюру к «Севильскому цирюльнику» и, сжимая микрофон, начал горячим шепотом отсчитывать секунды, как космонавт перед стартом, и даже вдавился в кресло, точно ожидая перегрузок:

— Пять, четыре, три, два, один — пуск! — Щелкнул тумблер, и я, не узнавая своего голоса, заговорил: — I'm Meubius! I'm Meubius! I'm Meubius!.. Bullfinch, I love you!.. Bullfinch, I love you!.. Bullfinch, I love you![36]Выждав полминуты, я повторил эти слова, о которых Валя озорно мечтала еще в первый момент нашего полузнакомства, и еще через полминуты — снова, рассчитав, что если Валины часики и согрешат, то хоть последнюю цепочку она перехватит.

Обессиленно, словно часть моего тела распалась на атомы и утекла вместе со звуками в эфир, я застыл в кресле, уставясь в преданные глаза Мёбиуса… Ну, Мёб, подмигни мне, вскинь руку и соедини меня голос в голос, шепот в шепот с той, с которой я уже космически соединился — сигналы наши, посланные друг к другу одновременно, встретились где-то на полпути и кружатся там сейчас, как голуби двух хозяев, замысливших что-то одно!..

Я, видно, грезил какие-то доли минуты, потому что тут же раздался стук в дверь и мамин голос:

— Аскольд, ты чего-то попросил?

— Нет, мам.

— А мне послышалось… Ужинать будешь?

— Попозже.

— А чай?

— Тоже потом.

 Мне хотелось покоя и святости. Ужин, чай, галдеж преферансистов, прошибавший аж две стенки, бесконечная увертюра к «Севильскому цирюльнику» — все это было давно, пять минут назад, а сейчас в мире случилось чудо, где-то тут, в низком поднебесье, заплескались, играя, слова нашей любви, обращенные волшебной силой в неведомую плоть. Я не сомневался, что только о любви должна была сказать мне Валя!..

Я просидел в кресле, ожидая звонка, минут пятнадцать, потом не выдержал одиночества. Мне до жути понадобилось оказаться возле Валиного дома. Нет, не зайти — этого слишком много! — а хотя бы уловить ее какие-то биотоки.

Выскочив в коридор, я накинул плащ.

Мама, на редкость оживленно сияющая, появилась из кухни с чаем для игроков.

— Уходишь?

— На полчасика. Мам, а нельзя ли материальное поощрение получить сейчас?

— Сколько?

— Рубль.

— Возьми в сумке.

У парка я вышел из трамвая. По пути, через квартал, был оживленный магазинчик. Я зарулил в отдел сластей, наметил шоколадку за семьдесят копеек — на случай, если все же встречу Валю! — и встал в очередь за большой пожилой женщиной, которая, подслеповато щурясь, низко разглядывала витрину.

— Молодой человек, сколько стоят вот эти конфеты? — обратилась она ко мне, тюкая пухлым пальцем по стеклу против нужного ей сорта.

Это была Амалия Викторовна.

Я обомлел.

Не потому обомлел, что она узнает меня и заговорит со мной по-английски при всем честном народе, нет, узнать меня после каких-то двух уроков она никак не могла, а потому, что я вдруг почувствовал, сейчас сам отколю номер. И отколол. Глянув на этикетку, я сказал:

— Three-sixty.

— Do you know English? — ни капельки не удивившись, а лишь полнее повернувшись ко мне, спросила она.

— A little.

— And why are sure that I understand it?

— Because you are our new teacher.

— So you are from the school number ten?

— Yes.

— It's wonderful. Do you live nearby?

— No, I live far from here — by the church.

— It's where the new circus is being built now?

— Just there.

— Remarkable place. Oh! — тише сказала Амалия Викторовна, заметив, что на нас обращают внимание. — Tell me, please, once more the price.

— Three-sixty.

— Thanks! And you, what do you want to buy?

— A bar of chocolate.

— For yourself?

— For… any case.[37] 

Амалия Викторовна мягко улыбнулась. Подошла наша очередь. Мы купили что надо и вместе вышли, балакая уже по-русски о чистом воздухе, тишине и уюте этого околопаркового местечка. Не знаю, на какую отметку наговорил по-английски, но чуял нутром, что протяни я еще чуть-чуть нашу встречу, и учительница сделает второй заход, который окажется для меня роковым, потому что мои моральные силы иссякли начисто. Спастись можно было только бегством. Видя, что Амалия Викторовна, спускаясь с крыльца, забирает влево, в сторону Валиного дома, я прытко извинился, сказал, что тороплюсь, и ринулся вправо, опять к трамвайной остановке. Но метров через тридцать, осторожно оглянувшись, пересек улицу и по скрытой кустарником парковой стороне повернул обратно.

Шел я, поигрывая шоколадкой и бочонком 81, и восторгался — вот уж Валя всплеснет руками, узнав как лихо я выступил перед Амалией Викторовной!.. Нет, жизнь моя летела нынче на какой-то суперсчастливой волне!

Еще бы саму Валю увидеть!

План мой был такой: пройдусь перед домом сперва по дороге, потом по ближнему тротуару, а потом постою на крыльце. Ведь ничего подозрительного не будет в том, что чужой юноша стоит на чужом крыльце, ждет кого-то, есть же тут молодежь! Потом, поприслушивавшись, шмыгну внутрь и спущу в Валин почтовый ящик шоколадку. Если и это удастся, то рассчитаю, где окна Снегиревых, и похожу еще немного под окнами.

Дома были типовые: деревянные, одноподъездные, двухэтажные, с шиферными крышами, и покрашены в один цвет, охровый, и у всех были густые, разделенные подъездом пополам садики, которые придавали домам щекастость, а крыльцо с куцым козырьком походило на нос — ну, не дома, а ряд добродушных великаньих голов. Чтобы найти Валин, нужно было или считать дома, или приглядываться к номерам, но я определил его чутьем.

Я бочком разнял гряду яблонек, выбрался на дорогу и остолбенел: впереди слева, у самого бордюра, стояла «Ява», хищно блестя подвесками, бензобаком и выхлопными трубами. Блеск этот пронзил меня как молния!.. Понятно, что в городе сотни «Яв», и не обязательно этой «Яве» принадлежать Толику, но еще понятнее, что совпадение это не случайно.

Чувствуя, что начинаю трястись мелкой дрожью, я продавился сквозь яблоньки назад и замер. На моей стороне прохожих не было, на той были, но их разговорчики и покашливания казались мне всего лишь маскировочными шумами, прячущими суть. И я ловил ее, ловил напряженно и боязливо.

И вдруг поймал два слова:

— Ну, Толик!..

Голос этот ослепил меня. Я прижался лбом к железобетонному фонарному столбу и, кажется, простонал. Боже мой!.. Все!.. Неужели так просто? Ужас!.. Где же ты была раньше, моя головушка?.. И с яростью накопившегося заряда из памяти моей вырвался зигзаг фактов, которые сразу все прояснили. Вот заснеженная Валя в школьном коридоре, а у подъезда Толик-Ява на фыркающем мотоцикле… Вот она, радостная, открывает мне дверь и тут же вянет — ждала другого… Вот она испугалась мотоциклетного треска, когда мы гуляли с ней за городом… Не позволяла провожать себя домой, чтобы случайно не столкнуться с тем!.. Не знакомила со своими друзьями, чтобы не разоблачиться!.. А прошлая суббота с кучей дел? Никаких дел не было, раскатывала с мил-дружком!.. Мало тебе, простофиля?.. А эти отточенные поцелуи, откуда они, с неба свалились? Вчера, наконец, сама призналась, что была на свидании!.. А слова Шулина? И этого мало?.. Тогда иди, несчастный, и смотри!

Я поднял голову.

Так же шли прохожие, так же дремал мотоцикл и так же шептались, наверно, Валя с Толик-Явой. Но крыльцо загораживал садик. И мне до боли захотелось увидеть их, этих голубков, чтобы уж не осталось ни атома сомнений. Крадучись, я двинулся вперед, незримый за яблонями. Беги отсюда, человекообразная обезьяна, говорил я себе, а сам шел, все выпрямляя и выпрямляя взгляд, пока не открылось крыльцо и двое в тени козырька. Было уже довольно сумрачно, но я бы и ночью разглядел их, как на блюдце, до того обострились мои глаза. Собственно, я видел лишь его. С двумя шлемами, один на голове, второй на локте, как корзина, он стоял спиной ко мне, уперев раскинутые руки в стену, и что-то говорил-говорил, пританцовывая, как цирковая лошадь. А Валя была за ним, как в ловушке, только голова ее на миг высверкивала то из-за одного его плеча, то из-за другого. Они или ездили куда-то или собирались ехать. Если ездили, значит, Валя, слава богу, не слышала моего эфира, а если собираются, то может быть, слышала. И уж не вместе ли они сидели у приемника, хихикая и обнимаясь под мое объяснение?..

Меня бросило в жар.

Толик-Ява вдруг быстро наклонился к Вале, над его плечами мелькнули ее руки, готовые сомкнуться на его шее, как она всегда делала, целуясь… Я отвернулся, зажал уши и побежал…

Заплакал я на бегу.

Спохватившись, что навстречу идут люди и тревожно уступают мне дорогу, я свернул в какой-то пустынный переулок, потом еще куда-то, уткнулся в старый тополь лицом и зарыдал… Слезы лились долго. Я не подозревал, что в моем худом теле столько слез. Выплакавшись, я обессиленно сел на землю и прижался к тополю.

Ну, раз все, то все! И надо сделать так, чтобы ни капельки Валиного во мне не осталось, ни капельки!.. Ушвырнуть английский, бросить школу и уйти в попы, которых она боится! Немедленно подружиться с Леной — эта не подведет, а целоваться я теперь умею и умею очень сильно просить! Или посвататься к Нэлке Ведьмановой, она делала какие-то такие намеки, два года похожу в женихах, а потом удочерю Анютку и — гуд бай, Валентина Петровна! А то подумаешь, цаца незаменимая нашлась, трясогузка! Ну, и трясись за спиной Толик-Явы!.. Все это и многое другое я молол с восторгом, а самому становилось грустнее и грустнее. Я с ужасом чувствовал, как жаль мне прощаться с Валей!.. Интересно все же, что она хотела мне сказать сегодня? Что обманывала меня? Тогда почему было не сказать вчера?.. Еще не сделала! Чего не сделала? Не обвенчалась с Толик-Явой, с этим японцем?.. Дура!.. И нечего было подкатываться с поцелуями!.. Нижняя губа моя опять задрожала, я поднялся, нащупал в кармане плаща шоколадку, сгреб ее, шмякнул о тополь и пошел туда, где было светло и дзинькали трамваи.

Я хотел уехать на вокзал и потеряться там в людской сутолоке, но вспомнил, что Валя мечтала купить два бессрочных билета на поезд, и укатил в другую сторону. Через центр к мосту. На всем его километровом разлете не было ни души — одни машины, машины и машины, в которых заскафандренно мелькали бледные лица, словно мост этот был не земным и словно атмосфера тут была отравленной, и лишь я, выродок, мог дышать ею. Я опасливо глянул через чугунные перила. Внизу бездонно простиралась кромешная тьма, которая вдруг потянула, потянула меня в себя, будто вакуум. Я злорадно показал ей трижды кукиш, и только потом бездна расколдовалась и стала рекой: я услышал бурление воды у быков и увидел ее темную гладь в рябинках маслянистых бликов. Река тоже была пустынной — ни лодчонки, ни катера. Хоть бы льдина, как в тот день… Льдины плыли редкие, но крупные. Над ними кружили вороны, обследуя каждую, где замечался малейший налет мусора. Они садились на них, копались там, затем, всполошившись, как пассажиры, проморгавшие свою остановку, с карканьем срывались и летели обратно к мосту, который служил вроде бы вороньей заставой. Не зря это были именно вороны, и не зря они каркали — накаркали, гады!.. Что ж, будем считать, что я пришел сюда проститься с нашей прогулкой. Очищаться, так уж с истока!.. Пустой трамвайчик помчал меня назад.

У родной церквушки я сошел и медленно побрел к темному церковному забору… Рассадник религиозного тумана!.. Если религия это вера в какого-то старикашку, сидящего якобы на облаках, то это, конечно, чушь на постном масле, а если — что-то другое, то я этого пока не понимал… С крыши Дома культуры било несколько прожекторов. Прожектора освещали строящийся цирк, улицы озарялись фонарями, но так складывался этот световой калейдоскоп, что церковь не задевал ни один луч. И она, кажется, была по-старушечьи рада этому невниманию и тихо темнела в тенётах тополей, только крест, как из омута, торчал оттуда и ухватывал свою долю света. Но в церковной покорности таилось что-то и угрожающее, вот так древние воины подкрадываются к своим врагам — сами под водой, а дышат через камышинки…

А куда спрятаться мне и через что дышать?… Вот здесь, у забора, было наше первое свидание. Проклинаю его!.. А вон там и тут мы гуляли, выписывая восьмерки. Сколько их было выписано, этих восьмерок любви!.. Я двинулся к цирку и стал кружить: цирк-церковь, цирк-церковь. Кружил долго, разматывая все, что мы намотали, и даже больше — что могли бы намотать. Я как будто сдирал бинты с болящих ран! Рвал с мохом!..

Домой явился уже в двенадцатом, усталый, тяжелый и грязный. Скинув туфли, я автоматически сунул руку в плащ, чтобы переложить бедный талисманчик в брюки, но не нашел его. И вдруг холодно отметил, что выбросил его, наверно, вместе с шоколадкой. Значит, все, детство мое оборвалось!.. Повесив плащ, я вошел в свою комнату, включил свет и потерянно осмотрелся. С вещами ничего не случилось: по-прежнему стоял глупый Мёбиус, по-прежнему лежал возле него еще неотсоединенный микрофон, которому я только что доверялся, и по-прежнему торчали всюду шпаргалки, даже в рамке с Пушкиным, свидетелем наших поцелуев. Все кончено, Александр Сергеевич! Прощай, любезная калмычка! Fare thee well, and if for ever, still for ever, fare thee well!..[38] Я аккуратно перевернул его, и на меня в упор уставился хмурый Эйнштейн, словно вопрошая, ну, что, мол, прав я в своей хмурости?.. Да, старик, ты прав!.. И мне вспомнились его слова о том, что стыдно должно быть тому, кто, пользуясь чудесами науки, воплощенными в обыкновенном радиоприемнике, ценит их так же мало, как корова те чудеса ботаники, которые она жует. Да, корова не ценит чудес ботаники — и тут, старик, ты прав!.. И пусть, пусть она подавится ими!..

Я старательно собрал все бумажки у себя, потом в кухне, потом прошел в гостиную. Мама читала при настольной лампе. Преферансисты продолжали резаться в карты и над чем-то хохотали. Мерзко пахло сигаретным дымом.

— Поздновато, — заметила мама, глянув на ходики.

— Да так, мам, вышло.

— А ты что, уже выучил? — спросила она, заметив, что я срываю бумажки.

— Выучил.

— Все?

— Все.

— Ловко… А тебе Валя дважды звонила.

Я замер в дверях.

— И что?

— Первый раз ничего, просто спросила, где ты. Я думала, ты с ней, — сказала мама, пытаясь разглядеть меня в сумраке, — а второй раз просила передать, что слышала тебя и что отвечает тем же. Я ничего не поняла, а ты?

— Я понял, — хрипло сказал я.

Не спеша уйдя в туалет и запершись, я общипал зеркальце, похожее на ромашку, точно последний раз гадая, любит или не любит, скомкал все бумажки и бросил их в унитаз. Когда шумно хлынула вода и белые лепестки замелькали в пене, не желая уноситься, у меня задергалось горло, и я, вцепившись зубами в рукав, зарыдал пуще прежнего.

Эта ночь была тяжелой.

Едва найдя сил раздеться, я бухнулся на диван вниз лицом и, кое-как укрывшись одеялом, замер.

Я убеждал себя, что Валя гадкая и непутевая, но сердце горело и жгло. Поняв, что его, как аккумулятор, сразу не отключить, я решил посадить его и давай перебирать по косточкам всю нашу дружбу, выискивая новые обманы и притворства и даже нарочно кое-что искажая.

Зашла мама, тихонько окликнула меня, пощупала холодный лоб, поправила одеяло и некоторое время постояла надо мной, что-то неладное ей все-таки, видно, почуялось. Преферансисты, кончив игру, с гвалтом вывалились в коридор. Ко-хоккеист потребовал меня, чтобы подарить американскую шариковую ручку. Мама сказала, что я сплю. Дяденьки зашикали друг на друга, но тут же разгалделись опять, вспомнив, что Ко-Ко на мизере при бомбе схватил пять взяток. Ко-Ко отварчивался, называя всех паразитами, гадами и сволочами. Ко-пузатый попросил скамеечку, чтобы обуться, иначе он не доставал до ботинок, остальные велели не поважать, мол, пусть тренируется… Мне было муторно их веселье, хотелось крикнуть, что не надо мне ни американских авторучек, ни другого материального поощрения, лишь бы они утихли да убрались поскорей! Но они не спешили, и я понял, что все Ко вредные, злые и нахальные. Ко-хоккеист всегда давит кнопку звонка до тех пор, пока не отворят… Ко-Ко, войдя, сразу просит чего-нибудь испить, точно целый день ел одну селедку… Ко-пузатый жутко смеется, животом сотрясая стол и так выпучивая жирные глаза, что и они кажутся животиками каких-то маленьких существ… А родителям это нравилось, они все еще были на пике своей радости, не чувствуя, что моя синусоида круто ухнула вниз, под черту! Отец похохатывал, ликуя, что избежал тюрьмы. Когда трещали цокольные панели, он страдал, не брился, а у меня трещит грудная клетка — он веселится! Для него какая-то гостиница дороже сына! За сына не посадят!.. Мама, а ты-то, со своей бесцеремонностью, почему не заткнешь им глотки, этим Ко, трико-подштанникам? Или и ты в умилении от их хамства?.. Ну, так пропади все пропадом! От приступа нестерпимой ненависти в мозгу моем что-то судорожно-коротко замкнулось, и я куда-то провалился, повиснув между бредом и явью…

И началась карусель!

Словно кто-то разрезал, как кинопленку, последние десять дней моей жизни на часовые куски, перепутал их, добавил своих, склеил, как попало, окунул в фантастические чернила и с издевкой прокрутил передо мной… Вот пожарники добираются до безбожной простыни на церкви, сдирают ее и ахают, потому что под простыней не крест, а я, Аскольд Эпов!.. Вот мы у Шулина в подполье заполняем с Валей анкету, к нам врывается Толик-Ява на своем драндулете, Валя прыгает к нему, и они под хохот Ко-пузатого носятся по цирковой стенке… А вот я что-то долблю огромным ломом, долблю-долблю что есть сил, появляется отец и кричит, что я негодяй, я разбиваю его цокольную панель!..

Очнулся я в седьмом часу.

Какие-то секунды я не понимал, что со мной случилось, потом все воскресло. Я испуганно вскочил и выглянул в коридор. Дверь в гостиную заперта, в кухне тишина. Суббота, мать с отцом спят. Прекрасно! Я не хотел их видеть сейчас, ни в коем случае! Во мне ядрено сидела вчерашняя обида и мстительно гнала меня вон из родного дома.

Через пять минут я уже плелся в сторону Гусиного Лога, зябко подняв воротничок куртки и зажав под мышкой папку с неизвестно какими учебниками. Сердце мое было пустым и холодным, как выеденная консервная банка, и даже, кажется, гремело, а голова лихорадочно вырабатывала программу жизни. Никаких попов, естественно! И никаких бросаний школ! И Лена подождет! А будет так: кончаю школу, кончаю институт, параллельно научная работа, связанная с космосом, потом полет к Марсу в качестве инженера-радиотехника, потом… Потом жизнь подскажет. Вот так примерно. Извини, Шулин, что я вдруг перемахнул тебя в расчетах, но кирилломефодика в том, что земля сейчас мала для меня!

У поворота на Авга-стрит торчала колонка. Я сполоснул рожу, напился и потопал вниз, от утра в ночь, в страну Плутонию. Я знал, что мне делать через годы, но не знал, что делать сегодня и завтра, через которые, к сожалению, нельзя было перешагнуть сразу в то возвышенно-белоснежное время. А вот Авга знал, у него был более детальный план.

Малоросло-широкоплечий Шулин в одних трусах делал зарядку у крыльца, когда я возник в калитке. Он как присел с поднятыми руками, так и остался сидеть, точно сдаваясь. Я подошел к нему и бодро сказал:

— Good morning!

— Good morning, — выпрямляясь и не спуская с меня настороженных глаз, ответил Шулин. — Ты чего?

— Как чего? В школу.

— А-а, — протянул он. — Заходи.

На плитке булькал чайник. На столе стояла кружка, на которой аппетитным мостом лежал кусок черного хлеба, намазанный маслом. У меня скрипнули зубы — я не ел почти сутки. Авга перехватил мой голодный взгляд, снял чайник, поставил на плитку сковородку, нарезал туда сала, воровато принес откуда-то из горницы четыре яйца и разбил их в зашкворчавшее сало. Впервые в жизни я так алчно, глотая слюну, наблюдал за кухонными операциями, мысленно уже до блеска вылизывая языком тарелку после еды.

Два яйца, да еще с салом, от которого меня дома вырвало бы, я уничтожил одним духом. Авга отделил еще одно от своей порции. Я проглотил и это и принялся за чай.

— Ты где ночевал? — шепотом спросил Шулин.

— Дома.

— Не ври.

— Дома.

— Интересно девки пляшут.

Больше мы не обронили ни слова, лишь когда вышли на улицу, Авга опять спросил:

— Где же ты все-таки ночевал?

— Честное слово, дома.

— Чего же тогда?

И я рассказал ему все про Валино предательство.

Шулин не стал ни сочувственно вздыхать, ни успокаивать, а просто заключил:

— Вот тебе и сын свинью! — И наваристо матюгнулся — был у него такой запасной клапан, который хоть редко, но срабатывал. Потом он достал шпаргалки, повертел их и зло швырнул в канаву, промытую недавним ливнем.

Авга, мой Авга!..

Приближалась церковь, и я с болезненной тревогой стал еще издали посматривать на наш балкон, словно не час назад, а очень давно покинул отчий кров, проскитался где-то и теперь не знаю, живы ли родители. Я вроде и глаз не уводил, но мать с отцом появились на балконе как-то вдруг. Улыбаются и машут нам. Забеспокоилась, что меня нет, а надо беспокоиться тогда, когда я есть. Я шевельнул им рукой и отвернулся.

Новая волна горечи захлестнула меня, я внезапно понял, что не считаю своих родителей самыми толковыми, как говорил Забровский. Год назад я бы, может, не усомнился в этом, но сейчас мне стало в них многого не хватать, и главное — какого-то сверхпонимания. Я собирался бросить школу — они не заподозрили, меня чуть не убили в несостоявшейся драке — они не догадались, у меня катастрофа с Валей — им хоть бы хны!.. Прав тут Васька, не знают они нас. Сплю, ем, значит, все в порядке, свой! Не зря же Зефиха ошиблась!.. Конечно, откуда им знать, если я молчу, но слова-то поймет и первый встречный, а родители должны чувствовать так. Их ум и сердце должны быть настроены на волну моего ума и сердца! Ясновидцами и волшебниками должны быть родители!.. Это почти фантастика, но что поделаешь, если я этого хотел!..

В сквере, где недавно было заснеженно и пусто и где сейчас сквозила зелень и густо шли люди, я вспомнил тех двух девчонок, спаянных транзистором, и опять ко мне мучительным эхом вернулась Валя. Нет, это не затмение, как говорила Нэлка Ведьманова, тут дело не в секундах, а в вечности… И из любви, как из глубины, нельзя, видно, сразу вынырнуть, не пострадав от кессоновой болезни. И вот я болел. Мое взвинченное воображение вдруг сочинило какие-то странные русско-английские стихи, и я не заметил, как произнес их:

— Да, упорхнула птичка, — со вздохом заметил Шулин. — Но у тебя же Лена осталась.

— Посмотрим, Авга, еще не вечер.

На всех улицах и перекрестках мне мерещились блестящие «Явы» с легкими девичьими фигурками в красных брюках на задних сидениях, и мое сердчишко то и дело вздрагивало. И даже подходя к школе, я думал, стоит у садика мотоцикл или нет, и от души желал, чтобы он не стоял, а лежал где-нибудь в кювете, с погнутыми колесами, сломанным рулем и помятым бензобаком, чтобы сам Толик-Ява сидел рядом испуганный, грязный и без шлема, но чтобы Вали при этом не было, пусть она в это время целуется с кем-то третьим… Мотоцикла у крыльца не было.

Еще до звонка выяснилось, что, воспользовавшись форумом, никто ничего не выучил, и все вдруг насели на комсорга, чтобы он, ярый общественник и умный человек, защитил нас, иначе классу придется туго. Васька возмущался, кричал, что все мы спятили, но когда начался урок и вошла Клавдия Гавриловна, историчка, которую мы не уважали за ее безжалостность, Забор встал и серьезно заявил, что класс не готов потому-то и потому-то, и, чтобы не вспыхнула гражданская война и зря не пролилась братская кровь, он предлагает перенести опрос на вторник и ручается, что во вторник история у нас будет только отскакивать от зубов. Подумав, Клавдия Гавриловна спросила, а нет ли добровольцев. Добровольцев не нашлось. Поняв нашу сплоченность, она сказала, что ладно, идет на компромисс, но уж во вторник!.. Класс вольно вздохнул и сразу возлюбил Клавдию Гавриловну.

На перемене Садовкина отвела меня в сторону и с решительным прищуром спросила:

— Эп, ты знаешь такое рыцарское правило: не обижать дам?

— Читал.

— А почему же Лену обидел?

— Лену? Чем?

— Не пришел на соревнование.

— А-а, не мог.

— Не мог! — передразнила Наташа. — На час оторваться от своих магнитофонов не мог!

Я вдруг почувствовал, что тот мой поцелуй дал вроде бы Садовкиной какую-то власть надо мной, и я вспылил:

— А ты, сердобольная дама, знаешь такое правило: не совать нос в чужие дела?

— Знаю!

— Ну и все!

— Но ты мне не чужой! И Лена не чужая! — не сдавалась Наташка. — Или не так?

— Ну, до некоторой степени.

— Вот и я лишь до некоторой степени сую свой нос. Я же не лезу к вам в души, а так, со стороны. И вижу, что вы могли бы хорошо подружиться, — тише и мягче добавила она. — Кстати, Лена не сердится на тебя. Это я сержусь.

Усмехнувшись, я миролюбиво спросил:

— Они хоть выиграли?

— Выиграли.

— Ну, слава богу. А знаешь, почему выиграли? Потому что я пожелал успеха! — сказал я. — А в следующий раз обязательно исполню рыцарский долг, явлюсь и буду болеть сам. Так и передай. Ну, и привет, конечно! Скажи… скажи, что я ее тоже помню… Да, и Рите привет!

— Рите? Ой, Эп, смотри! — И Садовкина погрозила пальцем.

— Смотрю, смотрю!

Из урока в урок Забор продолжал огораживать нас от неприятностей, и все шло как по маслу.

Амалия Викторовна, выслушав комсорга, кивнула и сказала, что если бы это заявление он изложил на английском языке, то ей не нужны были бы никакие опросы, а так что ж — пожалуйста. И она стала рассказывать нам про Англию, где сама прожила несколько лет, про Шекспира, Байрона и Льюиса Кэрролла. С нетерпеливо-мягким и новым для нас произношением, она как бы вязала свою речь из русско-английских фраз, убаюкивающе шевеля при этом пальцами, как в настоящей вязке. Под конец урока Амалия Викторовна поинтересовалась, не из нашего ли класса ученик вчера беседовал с ней по-английски в магазине. Все так уверенно закричали не-ет, что меня возмутила эта низкопробная солидарность. Я поднялся и сказал, что да, из нашего, это я, Аскольд Эпов. Класс пораженно повернулся ко мне и замер. Узнав меня, Амалия Викторовна улыбнулась и укоризненно оглядела остальных: вот, мол, видите. Я нахмурился, потому что этой укоризной она как бы сделала меня выскочкой. Открыв журнал и чуть помедлив, очевидно, просматривая мои жуткие отметки, Амалия Викторовна объявила тем не менее, что ставит мне пять за внеклассную работу над английским.

Народ ахнул.

На переменах меня и без того дергали, выпытывая анкетные результаты, а тут прямо осадили — что это да что это за внеклассная работа? Я вкратце растолковал, и все удивленно-уважительно смолкли.

Пятерка взбудоражила меня опять, ведь, как ни крути, а Валя спасла меня. Неожиданно я впервые трезво подумал: а зачем я был ей нужен? Зачем она занималась мною так рьяно, что даже влюбила в себя, чтобы я лучше усваивал?.. Да мне бы легче остаться двоечником, чем покупать пятерки по такой цене!.. Если она решила проверить свои учительские способности, проверяй их на Толик-Яве, там, кстати, есть где развернуться! Если хотела помочь Светлане Петровне, надо было тянуть худших, а я еще держался, и пусть на соломинке, но выплыл бы и сам! Корысть?.. Какая к черту корысть! Я ей ничем не платил, кроме как втюрился безбожно!.. Зачем же? Хоть Валя и подлая, но умная девчонка, значит, было же это самое зачем!.. Я не находил. Я дважды бегал на четвертый этаж, к девятиклассникам, чтобы вблизи и четко разглядеть Толик-Яву, как будто он одним своим видом рассеял бы мои недоумения, но его нигде не было… И вот эта неразгаданность томила меня и щадяще мешала поставить горький крест на мою любовь.

Форум приближался.

Его назначили было на семь часов, но многие заопасались, как бы родители, привыкшие к вольности субботних вечеров, не загуляли и не сорвали затеи. Довод был несерьезный, но житейски мудрый, и форум перенесли на два часа дня. Выбрали для него кабинет физики, самый просторный кабинет.

Мы заранее заняли ряд у окна, сев по трое на один стул. Зеф, Шулин и я оккупировали последний стол. Эти битюги так стиснули меня своими плечами, что мне пришлось полулечь. Покручивая клеммы на расклепанных сверху болтиках, торчавших из столешницы, я наблюдал. Родители входили неуверенно с опаской, в точности как и мы, когда являемся к ним на работу. У отца сегодня был выходной, но до форума он собирался съездить на один из заводов, где хандрит какая-то пустотная установка. Он обещал заскочить и за мамой, но пока их не было. А родители все скапливались молча и сосредоточенно, словно заговорщики перед решительным выступлением.

Никто из наших не встречал своих родичей, кроме дежурных в вестибюле и у кабинета: или стеснялись возможных нежностей, или принципиально, как я, лишь тыкали друг друга локтями: вон, мол, твои, да кое-кто, не выдержав, вскидывал руку, а то и коротко окликал «мам» и «пап». Да и сами родители не очень рвались к контакту, понимая, что собрание — это всегда маленькая битва, перед которой особо не любезничают. Они размещались на двух остальных рядах и тоже тесновато. На их стороне были Яблочков, Попов, Менделеев, Эйнштейн, такой же, как у меня, только крупнее, на их стороне были все физические формулы и законы, а на нашей лишь окна да мир за окнами.

В два дали звонок для второй смены, тут же появились завуч Анна Михайловна и Нина Юрьевна. Они сели на стулья против нашего ряда, как бы собираясь поддерживать именно нас. Дежурный остался у дверей, чтобы без лишнего шума устраивать опаздывающих. Мои где-то задержались. Забровский вышел с тетрадкой к столу и, обозрев поле битвы, начал:

— Товарищи!.. Совместное собрание родителей и учеников — не новость, но вы сами знаете, как часто они бывают скучными и малополезными, потому что вертимся мы вокруг ерунды и чуть ли не поем «В лесу родилась елочка». Для восьмого класса — это нелепость! Нам уже по пятнадцать лет!.. И вот мы решили поговорить крупнее. И провели анкету. Конечно, анкета не скальпель; но и не молоток неандертальца. И кое-что нам удалось вскрыть, а именно, узнать, какие мы есть! Не какими должны быть, это известно и нам и вам, а какие есть! Это важнее, потому что это жизнь!.. Ну да, Нина Юрьевна, у вас что-нибудь будет?

— Два слова. — Она встала и напряженнее обычного — прямо вот-вот расплачется! — сказала — Ребята получили очень интересные и серьезные данные, поэтому давайте будем очень внимательными и активными… Пожалуйста, Забровский!

Родители подвигались для удобства, Васька открыл тетрадку, и тут чей-то голос заметил:

— А председателя-то!

— Председателя? — переспросил Забор.

— Дак положено!

— Это можно, раз положено, — согласился Васька. — Председателем буду я. Нет возражений?

— Не-ет! — отозвался класс.

— И секретаря, — добавил тот же голос, и в третьем ряду, под Менделеевым, я засек маленького дядьку, заклиненного между двумя женщинами, одна из которых его одернула, мол, не суйся, люди без тебя знают.

— Можно и секретаря, — Васька скользнул невозмутимым взглядом по нашим головам. — Секретарем будет Садовкина, у нее хороший почерк. Одобряете?

— Одобряем! — крикнули мы.

— Наташа, пиши там… Еще кого положено? Если президиум, то ему негде сесть. Будем считать, что все вы в президиуме! — Родителям понравилась находчивость и проворность комсорга. Ваську вообще не смущала масса, даже взрослая, я, например, и перед ребячьей робею, а он нет, скорее, один на один он стесненнее себя чувствует, как елец в тазу, а в массе — как в реке. — Итак, в классе нас тридцать: шестнадцать девчонок и четырнадцать парней. К счастью, никто за это время не болел, — и заполнены все тридцать анкет. Анкеты анонимные, то есть без подписей, так что где Петя и где Катя не поймешь.

— Простите! — привстал крупный и плотный, с курчавой головой отец Мишки Зефа, работавший каким-то средним начальником в какой-то средней жилищно-коммунальной конторе. — Значит, вы не скрываете авторов, а просто не знаете их?

— Совершенно верно.

— И выходит, что анкету, например, моего сына здесь не найти? — уточнил Зеф-старший.

— Нет.

— Странно. А с кого же спрашивать?

— Что спрашивать? — не понял Васька.

— Ну, вот вы сейчас огласите итоги, и вдруг обнаружится какой-то непорядок. Так с кого спрашивать?

— С себя! — подсказали с места.

— Нет, я серьезно!

— Спрашивают с подчиненных, — заметил грубоватый женский голос, — а дети не подчиненные!

— А кто, начальники? — нахмурился Зеф-старший.

— При чем тут иерархия?

— А при том, что без иерархии получится иерархия похуже! Они сядут нам вот сюда, — Зеф-старший похлопал себя по упитанной шее, на которую действительно можно было сесть, — и удила в зубы вставят!

— Вставят! — подхватил тот мужичок.

Народ загудел. Мишка, пристукивая меня кулаком по плечу, цедил сквозь зубы еле слышно: «Да сядь, сядь, не позорься!» Васька призвал к тишине, а поднявшаяся Нина Юрьевна сказала, что этот вопрос сложный и о нем можно поговорить на отдельном родительском собрании, а с анонимными анкетами уже не переиграть: как ребята решили, так и сделали.

— Зря! — вздохнул Зеф-старший.

— Зря-зря! — поддакнул и субъект под Менделеевым, за что получил от жены новый тычок под ребра.

Осторожно вошла Авгина тетя Катя и бочком-бочком прокралась в задние ряды. Дяди Вани не было— успел, видно, клюкнуть, и тетя Катя не взяла его, хотя он, может быть, с педагогическим пылом тоже рвался на форум. Шулин повеселел, мол, и за меня переживают. А мои безбожно опаздывали. Ну, и пусть! Раз их не волнует моя судьба — не надо!

Забор кашлянул и стал читать: сначала вопрос, потом— разные варианты ответов на него. В анкете вопросы стояли вперемешку, без особой продуманности, а при анализе мы их выстроили по нарастанию сложности, чтобы аудитория не расслаблялась. Я мрачновато-пристально следил за правым флангом и видел то, что и предполагал: вопросы, в которых выражалось наше отношение к друзьям, учителям, литературе, искусству, музыке — все эти вопросы никого не трогали, потому что не угрожали прямо ни завтрашнему дню, ни здоровью. Великие покойники смотрели на нас со стены с большим умом и пониманием, чем живые родители — им лишь бы председателя и секретаря, а там хоть трава не расти… Первый шелест порхнул по рядам тогда, когда Васька объявил, что школу хотят бросить после восьмого класса четыре человека. А когда комсорг оповестил, что способными себя считают шестеро, а в институт метят девятнадцать и лишь пятеро работать, родители беспокойно заворошились и зашушукались, вскидывая головы и выискивая своих птенцов, словно тут же надеясь понять, кто способный и кто куда целит. Ага, значит, паленым потянуло! Погодите, еще не то будет!

Забор помедлил и сказал, не глядя в тетрадку.

— Курят десять человек.

— О-о! — испугались женщины.

— Пьют двадцать пять.

— А-а! — в единодушном возмущении задохнулись оба ряда, а наш тревожно оживился.

Нетерпеливо помахивая рукой, поднялся Зеф-старший и обратился к Анне Михайловне и Нине Юрьевне:

— Нет, дорогие товарищи учителя, это несерьезно! Вы зачем нас собрали? Чтобы поиздеваться или чтобы по-деловому обсудили положение в классе? Если по-деловому, давайте, вы открыто — мы открыто, а издеваться — увольте. А выходит самое настоящее издевательство! Видите, что вытворяют дети: разбегаются, курят, пьют! Это же пожар! Но странный, скажу я вам, пожар: горит, а тушить некого! Кого тушить? В кого огнетушитель направить? В белый свет, как в копеечку?.. Нет, так дело не пойдет! Это бесполезное мероприятие! — И он оглядел нас. Мишка демонстративно повалился грудью на стол и зажал голову руками, а я выпрямился. — Хороши деточки, родителям кукиш в кармане показывают! Спрятались! Замаскировались! Аноним придумали! Нам и на службе анонимок хватает, чтобы еще тут разгадывать ваши ребусы!.. И ты, комсорг, прошляпил, клюнул на удочку каких-то разгильдяев. Это ведь разгильдяй аноним изобрел, не иначе, это ему выгодно, чтобы все шито-крыто было, ни спроса, ни ответа! Вот вам и отсутствие иерархии! — мстительно заключил Зеф-старший и сел.

Так, значит, я разгильдяй? Прекрасно! Кто еще как выразится? Где там знаток собраний?.. И только я вспомнил про него, как он, отвоевав у соседок свое тщедушное тело, встал, решив, видно, что стоящего на виду у всех жена не посмеет его одергивать, и он может наговориться всласть.

— Товарищ прав насчет анархии! — круто взял родитель.

— Иерархии, — поправили его.

— Да, да! Анархию тут никак нельзя допускать! И насчет удилов прав товарищ — вставят, если проморгать! А все, думаете, из-за чего? — со всезнающем прищуром обратился он к собранию, пропеллером скрутив шею. — Из-за трусости! Они же зайцы! Пакостливы, как кошки, а трусливы, как зайцы!

Забор прервал оратора:

— Простите, как ваша фамилия? Товарища Зефа мы знаем, а вот вас… А то у нас избран секретарь, и ей положено записывать все выступления.

— Записывайте, я не боюсь! Я правду говорю, на правде вырос! — затараторил мужичок. — И не постесняюсь…

— Фамилия ваша! — потребовал Васька.

— Моя? Вон мой сын сидит. Встань, Иван! — Из середины нашего ряда медленно, как росток подсолнуха при специальной киносъемке, поднялся Ваня Печкин, держа голову перпендикулярно телу. — Вот как моя фамилия! Печкин. И у нас в семье без хитростей, напрямки! Я и сыну велел подписать анкету. Подпиши, говорю, и чтобы никаких этих… секретов, потому как школа, а не шапка какая-то! И он подписал!

— Нету подписанных анкет! — громко сказал я.

— Как нету? — удивился Печкин-старший.

— Ни одной.

— Иван, ты подписал?

— Нет, — прогундосил тот.

— А почему?

— Потому что, как все.

— Ах, как все? Слышите? — взвинтился любитель правды. — Значит, и куришь, как все?

— Нет.

— И пьешь?

— Нет, — тоньше, готовый всхлипнуть, ответил Ваня Печкин, мотая еле видимой со спины головой.

— Не ври!

Я прошептал:

— Вот зануда!

— Этот-то? Да-а, — согласился Шулин. — Чище моего дядьки!

— Он же ни черта не понимает! Туп, как пим! Что бы ему такое ляпнуть?

— Только масла подольешь.

— И подолью! Пусть он живьем сгорит!.. Я им всем подолью, раз они сидят, рот разинули!

Злость моя накалялась. Почему ни Забор, ни Нина Юрьевна, ни Анна Михайловна, ни остальные пятьдесят человек не перебьют этого умника, который заграбастал форум в свои лапы и с треском кособочит его? Выскочил, Наполеон, пуп земли! Дмитрий Иванович, воззвал я к Менделееву, ты хоть трахни его по башке каким-нибудь элементом потяжелее из своей таблицы! Или ты старик Эйнштейн, сделай, ради бога, так, чтобы он убрался отсюда со скоростью света!.. Точно вняв моим мольбам, Нина Юрьевна придержала, наконец, ретивого скакуна, заметив:

— Товарищ Печкин, не горячитесь!

— Это же мой сын, единственный, опора и, можно сказать, гордость наша с матерью! И как мне не горячиться, когда его нам портят на глазах! Золото был парнишка, послушный, дружеский, нет вот, сбили с толку! Сегодня подучили нарушить отцовский наказ, а завтра подучат отцу голову оторвать! И оторвет! Прав товарищ — вставят удила!

Нина Юрьевна опять встряла:

— Напрасно вы паникуете. Вы и товарищ Зеф. Не так уж все гибельно и плохо, как вам кажется.

— Куда уж лучше!.. Ну, ладно, со своим-то я дома разберусь, а вот другие-то, другие-то? — И он с горестным вздохом обозрел нас, как братскую могилу. — Где тут смелые и броские ребята?.. Кто прямо скажет, что хочет бросить школу, а?

Застучав карандашом, поднялась Анна Михайловна и членораздельно-строго проговорила:

— А вот этого и не нужно, товарищ Печкин. Садись, Ваня… Вы можете и высказываться, и спорить, и даже кричать. И мы с Ниной Юрьевной тоже, наверное, вот-вот закричим, потому что многое понимается неверно. Но есть одна черта, которую запрещено переступать, это тайна анкеты! Ребята в сумме своей открыли нам души, и нельзя провоцировать их на отдельные признания. Это нечестно! Они сами доверятся, когда можно.

— Доверятся они!

— Если мы, конечно, достойны их доверия, — уточнила Анна Михайловна.

— Ну, раз так, то молчу, — сказал недовольно Печкин и сел с таким видом, как будто самой правде-матке сунули в рот кляп, и она теперь беспомощна. — А все ж таки народец трусоват! — добавил он глубокомысленно и важно.

Во мне что-то повернулось и жаром ударило в голову, как тогда, когда я папкой Мишке Зефу, и, чувствуя, что недопустимо оставлять Печкина победителем, я выкрикнул:

— Анна Михайловна, можно мне?

— Что, Эпов?

— Я хочу довериться товарищу Печкину!

Завуч переглянулась с Ниной Юрьевной, но я уже вышагнул позади Мишки из-за стола и повернулся к Печкину лицом.

— Вы хотели узнать, кто бросает школу. Так вот я!

Печкин ворохнулся, точно собираясь снова встать, но усидел и несколько растерянно переспросил:

— Бросаешь, значит?

— Бросаю.

— Насмелился, значит, признаться? Это хорошо! А ты знаешь постановление?

— Какое?

— Министров, об обязательном среднем образовании?

— Нам читали.

— Ага. И как же ты?

— А что я? Это постановление для нормальных. Если вы нормальный, то пожалуйста, обязательно образовывайтесь. А вот я, Аскольд Эпов, ненормальный! Не лезет в меня наука, хоть лопни! Я разгильдяй, как правильно выразился уважаемый товарищ Зеф! И вдобавок я дурак, понимаете? Оболтус! — вдохновенно жестикулируя, восклицал я, бочком, шаг за шагом продвигаясь к учительскому столу, словно, не надеясь на свои силы, инстинктивно искал там поддержку. — Вот вы очень умный, товарищ Печкин, а я круглый дурак! — И руками я изобразил сферу. — За меня зацепиться негде, до чего я круглый!

Печкин смутился.

— Это ты, парень, брось! — опешенно сказал он. — Дураков сейчас нет. Не то время.

— Есть! Как есть болезни и смерть, так есть и дураки. И если вам нужен пример дурака, то вот он, — и я простодушно указал на Ваню Печкина, — ваш сын!

Случилась немая гоголевская сцена, лишь покороче. Народ мигом ожил и заходил ходуном от возмущения. Я видел только одни блестящие гневом глаза. Забор схватил меня за руку, за другую поймала Нина Юрьевна, и оба что-то начали выговаривать мне и куда-то тянуть. Печкин-старший взвился, чуть не столкнув со стула свою жену, и проверещал:

— Нахал!.. Вон его!

Но я, никому и ничему не внемля, ослепленный своим обличительным порывом, и со стиснутыми руками, как революционер на митинге, продолжал речь!

— Вы гордитесь им, а знаете ли, что он самый тупой, самый затурканный и одинокий в классе? И то, что он плюнул на ваш наказ и не поставил подписи под анкетой, это первая его жертва классу. И молодец! Значит, еще не пропащий! А вы его за это будете сегодня ремнем пороть! Вот и все ваше понимание! Вам лишь бы стул был хорош да стол!.. Вам вообще можно подменить детей, и вы не заметите!

Печкин кричал:

— Хулиган! Шпана! Кто его отец?

И тут запоздало вошли мать с отцом. Меня сразу отпустили, и я обрадованно бросил:

— Вот мой отец и моя мать! Кто там спрашивал? Говорите с ними, а я кончил!

И без памяти вылетел из гудящего кабинета.

«Сплотились, называется!.. Узнали друг друга! Черта лысого!.. Космос! Бездна! Тупость!» — мелькало у меня в голове, когда я сбегал по лестнице.

Тетя Поля была на месте. Она, что-то посасывая, пила чай из большой зеленой кружки. Я досадно поморщился, что и тут сейчас придется говорить, объяснять, втолковывать и уже собрался было в одном пиджаке выскочить наружу, но она узнала меня и молча распахнула раздевалку. И чуть погодя, когда я растворился среди стоек, донесся швыркающий голос:

— Опять что-нибудь?

— Да-а, — скривился я.

— Вот неймется людям!.. Сделай меня бог снова девчонкой да посади за парту, я бы не знаю какой была! Шелковой! По струнке бы ходила, получала один пятерки и молилась бы на всех! А вы?… И что ж ты натворил?

— Обозвал.

— Опять? Да ты что, сбесился, что ли? — поразилась тетя Поля. — И опять учителя?

— Нет, пацана.

— Ну, это нестрашно! И как же ты его?

— Дураком.

— Нестрашно! — повторила она. — Мало ли вы друг дружку на бегу обзываете! Это учителя нельзя! А друг дружку можете крестить как душеньке угодно!

— Я его не на бегу.

Я вдруг поймал себя на том, что медлю и не свою куртку ищу, а чужие перебираю, да и с тетей Полей разговорился, чтобы помедлить. Во мне еще кипело нутро и мысленно я еще закатывал форуму такие монологи, какие Садовкина не посмела бы записать, но тылы сознания уже натягивали вожжи — тпру, мол, погоди-ка. Может быть, вдогонку мне пошлют кого-нибудь, чтобы вернуть меня? Ведь я, действительно, ничего страшного не сделал! Я лишь проучил Печкина, потому что не вечно же тупоумным и бесчувственным ходить с по-хозяйски гордо задранной головой! По-моему, Анна Михайловна с Ниной Юрьевной и сами бы не прочь хватить Печкина по мозгам такой же дубинкой, но им дубиной нельзя, они педагоги, им веером можно, от которого Печкин только зевнет, а вот пусть-ка он теперь прочухается!.. И Забор одобрит меня, он жаждал встряски, наверное, не такой, но уж какая получилась. Замысли я что-то заранее, я бы все рассчитал, как по формулам, но вышло — тяп-ляп… Да и класс должен понять — вон он как напрягся, когда родители взревели, — словно двадцать восемь пружин!..

Послов не было. Я бы все равно, конечно, не вернулся, хотя мне и хотелось, но послы как-то бы взбодрили меня. Накинув куртку, я выскользнул в вестибюль, глянул на лестницу и прислушался, не сбегает ли кто. Но было тихо, только тетя Поля звякала чайником в своем закутке. Что ж!.. Я запахнулся плотнее и — на улицу. Почему-то решив, что за порогом так же метельно и холодно, как и в тот мой уход, я даже растерялся, когда окунулся в свежесть, теплынь и солнце.

У подъезда стоял отцовский уазик. Дядя Гриша, щерясь, яростно протирал тряпкой руки, только что откопавшись, видно, в моторе. Увидев меня, он крикнул:

— Здорово, Аскольд! Как оно?

— Вы куда сейчас?

— В гараж, если доеду. Расчихался. Дважды глох, поэтому опоздали. Пора на ремонтик. А что?

— Домой, если попутно.

— Говорильня кончилась?

— Нет, но я уже.

— Ну, садись!

Первый раз я убредал из школы на своих двоих, сейчас вот уезжаю, а если случится и третий кризис, то, наверно, улечу — куплю фанеры, построю аэроплан и улечу!

Кивнув направо, дядя Гриша спросил:

— Крюк давать будем?

— Зачем?

— А за той-то Красной Шапочкой!

— А-а, нет. Красную Шапочку волк съел.

Напомнил, услужливый дядя Гриша! И хотя форум заглушил мою сердечную боль, она все-таки живо отозвалась. Я вспомнил, как мы похитили Валю, как она сидела вот тут, на моем месте, опытно наклоняясь на поворотах — поднаторела с Толик-Явой, и стал хмуро следить за мотоциклами — сейчас у этих голубков самое прогулочно-розовое время….

У железнодорожных касс я выскочил и поспешил домой, надеясь, что если гонцов за мной не отправили, то хоть позвонят. Пусть дают нагоняй, пусть делают клизму, но скажут, что я там нужен. Мне ведь нужно быть кому-то нужным!.. В квартире было прибрано и пустынно. Раздевшись, я перещелкнул тумблер на «in», прошел к себе, и, повалившись в кресло, нащупал в подлокотнике холодные кнопки, но пускать магнитофон не стал. Сейчас бы тихо-тихо какого-нибудь Моцарта! И тотчас услышал, что у Ведьмановых играет пианино, именно так — тихо-тихо и заунывно. Наши с Нэлкой настроения оказались, видно, параллельными… Мне вдруг захотелось чаю, горячего, крепкого и густо с сахаром. Я обрадовался, что еще могу чего-то остро желать, сбегал на кухню, включил печку и вернулся с ощущением, что надо пошевелиться и что-то поделать. Я глянул на Мёбиуса и впервые уловил в нем уродское сочетание улыбки с однорукостью. Ему плакать надо, а он, бедняга, улыбается — мужественный робот, как роботам и положено. Ладно, Мёб, прицеплю я тебе вторую руку, пусть она хоть так висит, для красоты.

И тут на подоконнике я увидел гусиный строй сосновых шишек. Вчера в жажде истребления я забыл про них, а то бы уничтожил, а сейчас вздрогнул от радости, осторожно, словно едва оперившегося птенчика, взял одну и посадил в проволочно-кудрявую шевелюру Мёба, а потом огляделся — не осталось ли где и шпаргалок. Но шпаргалок не осталось.

Брякнул телефон. Ага, вот оно, начинается! Нажав роботу нос, я ответил:

— Да.

— Эп? — Как молния сверкнул этот голос, и я онемел. — Эп!.. Алло! Ты слышишь меня? — Я медленно опустил трубку, но быстро сорвал ее, когда телефон зазвонил опять. — Алло! Эп!.. Ты почему молчишь? — Как мне хотелось слушать и слушать ее, но я снова, почти через силу, положил трубку и снова поднял. — Эп! Ты же там! Я слышу твое дыхание!.. Что случилось? — все с большим волнением спрашивала Валя. — Почему ты молчишь?

Я, наконец, выдавил:

— Мне нечего сказать.

Валя звонила еще дважды, Мёб добросовестно отвечал, что это квартира Эповых, а я стоял рядом, снова подавленный, парализованный и убитый. Не помню, как я оказался в кресле и сколько времени так просидел, но двери вдруг распахнулись, и появилась Валя. Стрельнув взглядом в кухню и гостиную, она вошла ко мне, прикрыла за собой дверь, прижалась к ней спиной, как тогда у них, при первой встрече, и прошептала, широко открыв полные тревоги глаза:

— Эп, что случилось?

— Ничего, — ответил я, охваченный какой-то мертвящей радостью, — Я вчера был у вашего дома.

— Когда?

— Вечером.

— И что? — насторожилась Валя.

— И все видел.

— Что все?

— И мотоцикл, и Толик-Яву, и тебя.

— Так, — сказала она потупившись.

— И еще я видел, как ты целовала его, — с трудом проговорил я.

— Врешь! — крикнула она и испуганно закусила пальцы, косясь по сторонам.

— Дома никого, — успокоил я.

— Врешь, Эп! — тише повторила она. — Ты не мог видеть, как я его поцеловала, потому что я не целовала его. — Валя шагнула к дивану и уперлась коленками в его валик.

— Или он тебя.

— И он меня не целовал! Он хотел только!.. Эп, — она чуть присела и издали заглянула в мои глаза, — признайся честно, что ты ведь не видел самого поцелуя.

В запальчивости я внушил себе, что видел все подробности, но тут вспомнил, что, действительно, самого-то поцелуя я не видел, и, почувствовав, что начинаю краснеть, опустил голову.

— Вот то-то! — Валя выпрямилась и даже чуть притопнула ногой. — А если ты был до конца…

— Не хватало мне быть до конца!

— И жаль! Ты бы видел, как я его треснула! С него даже шлем слетел и скатился в лужу!

Какое-то щемящее облегчение стало заполнять меня, но я, нарочно не поддаваясь ему, сказал:

— Это уже детали. Главное, существует сам Толик-Ява… Надеюсь, он-то не мираж?

— Вот с этого и надо было начинать, — проговорила Валя и, отвернувшись от меня, полусела на диванный валик. — Толик-Ява не мираж. Он был. И мы дружили. Почти три месяца. До вчерашнего дня. И я бы не скрыла от тебя, если бы ты спросил. Я все думала: вот-вот спросишь, вот-вот спросишь, а ты?.. Как будто нашел меня на необитаемом острове, одну-одинешеньку! А я жила среди людей! И я не кривая, не горбатая и не однорукая, как вон Мёбиус! За мной мальчишки табуном бегают и дерутся из-за меня!.. Толик-Яве и песку в бак насыпали, и колеса протыкали, и лупили. И он лупил. Знаешь, как они дерутся! — воскликнула она восторженно-боязливо, полуповернувшись ко мне. — И я за тебя опасалась. Пронюхают, узнают — и все! Ты же драться не умеешь!

— Кто тебе сказал? — нахмурился я.

— Чувствую!

Я хотел возразить, что, мол, за тебя бы сумел, но промолчал.

— Вот видишь, не умеешь!.. Да ты и сам вчера доказал. Я бы на твоем месте ему все глаза выцарапала! То есть не глаза, а так надавала бы, что!.. А ты сбежал!

Да, это был колючий упрек. Правда, я сбежал не потому, что испугался драки, нет — мне просто мысль эта не пришла в голову, а если бы пришла, то не знаю, кинулся бы я или нет. Зеф, мерзавец, сорвал мне ту стычку — я бы сейчас был уже опытным! Хотя дерутся, по-моему, не ради победы, а ради драки, чтобы поддержать собственное я. Сколько я видел потасовок, все они кончались ничьей, начистят противники друг другу физиономии и разойдутся, довольные, как два победителя.

Видя мои раздумья, Валя сказала:

— Ничего, Эп, все еще впереди.

— Что все?

— Все. — Она пересела на диван, рядом с валиком, одернула свою черную мини-юбочку и сцепила руки под коленями. — Нет у меня больше Толик-Явы, нет никого. Один ты… Вот это я и хотела тебе вчера сказать, что я теперь только твоя. Да, видишь, не успела. Говорю сейчас. Решай теперь сам.

И оба мы грустно уставились в пол, в одну, кажется, точку, так что мой взгляд, как бы отражаясь, переходил в Валин.

Я понял, что случилось чудо, что меня, как замороженную лягушку, погрузили в теплую воду, и вот я оттаиваю, медленно и верно, уже чувствуя, что буду жить, но еще не пытаясь шевелиться, чтобы случайно не хрупнули переохлажденные клетки. Валя, точно уловив мое состояние, не спешила тормошить меня, а продолжала отогревать тихим голосом.

— Я специально купила Свете и Николаю билеты в кино на восемь часов, чтобы остаться одной. И они ушли. А я села у приемника и стала ждать. И услышала. Правда, шум был и треск какой-то, но услышала. И сразу хотела позвонить, но тут он забибикал под окном. Мы договорились встретиться вечером. Ну, я ему и выложила, что, мол, все! Он, конечно, понял, что у меня кто-то появился, выпытывал, обещал выследить. Бoюcь я. У него дружков полно.

Словно очнувшись, я сказал:

— У меня тоже. Авга Шулин вон свистнет — и весь Гусиный Лог будет тут как тут!

— Правда?

— Конечно.

— Ой, да ну вас! Еще до резни дойдет!

— Все будет тихо! Хлопцы из Гусиного Лога не любят шуметь! — плел я святую ложь, чтобы только успокоить Валю, но, кажется, еще больше растревожил, а сам уже прикидывал возможные варианты действительной драки.

Мы сейчас были с Валей как бабушка с дедушкой, обсуждающие какие-то хозяйственные вопросы. Валя вдруг насторожилась, заводила головой, принюхиваясь, и сказала:

— Эп, утюгом пахнет!

— А-а! — воскликнул я, бросаясь со всех ног в кухню.

На левой, самой маленькой конфорке, куда я недавно ставил блестящий никелированный чайник, угрожающе-молча восседало мрачное фиолетово-пятнистое пугало. Я схватил его тряпкой и сунул под холодную струю. Чайник затрещал и с шипением пустил к потолку клубы пара и чада. Валя открыла форточку и полотенцем давай выгонять чад, как мух. Я выключил печку и замахал маминым передником, но сообразил, что проще открыть дверь на лестницу и все мигом вытянет.

Распахнув дверь, я обомлел: по лестнице, только что миновав четвертый этаж, во главе с Шулиным, Забровским и Зефом, поднималась целая ватага наших ребят, человек десять. Я выскочил на площадку, и закричал:

— Ура-а, послы!

— Вот он! — обернувшись, сказал Авга. — Я говорил, что дома! Раз Мёб отвечает, что «квартира Эповых, минуточку», значит, кто-то дома! А кому быть, если мать с отцом в школе!

— А вы звонили? — удивился я.

— Дважды, — сказал Васька.

— А-а! — протянул я, сообразив, что их звонки были сразу после Валиных, но я не брал трубку. — Не слышал!..

— Ну вот, он не слышал, а нам пришлось тащиться! Скорей давай пить. Пи-ить — умираем! — простонал Забор, но приободрился, увидев так с полотенцем и выходящую из кухни Валю. — О, да ты не один!.. Салют! А где хлеб-соль? Полотенце есть, а хлеб-соль где?

— А хлеб у вас, — ответила Валя.

Действительно, у всех в кулаках было по рваному куску хлеба, все жевали и дружно икали. Я представил им Валю, невольно оказавшуюся как в фокусе вогнутого зеркала. Она несколько раз стесненно кивнула, а Шулина радостно ухватила за рукав. Авга ухмыльнулся, видно, поняв, что раз она здесь, то что-то изменилось. Зеф, приблизившись к Вале почти вплотную и заглянув ей в самые зрачки, внушительно проговорил:

— Миша!.. Цыган! Хочешь, докажу? Пожалуйста! Ты не сестра Аскольда Эпова и не соседка. Твоя фамилия Снегирева! И ты учишься в седьмой школе! Все правильно?

— Все!

— Я тебе понравился?

— Да.

Мишка закрыл глаза и повалился. Его поймали, поставили и смеясь хлынули за Валей в кухню пить, отфукиваясь от космического запаха перекаленно-горелого железа. Я задержал Ваську в коридоре и удивленно спросил:

— Почему вы такие веселые?

— Это на нервной почве!

— А почему вы здесь?.. Как форум?.. Где остальные?.. Ничего не понимаю…

— Остальные внизу. Весь класс.

— Как? И вы?..

— Что мы?.. А-а, нет! Это ты кустарь-бунтовщик, а мы профессиональные дипломаты. Мы чуть выждали, и, когда родители взъярились до предела, учителя сами попросили нас погулять с полчасика… Пусть одни поговорят.

— Значит, вы возвращаетесь? — спросил я.

— Не вы, а мы! — поправил Васька, припадая жадно к воде, которую подал ему Шулин и держа меня в пеленге своего безжалостного взгляда. — А-а, спасибо!.. И ты идешь! Заварил кашу — расхлебывай! Бунт теряет смысл, если ни к чему не ведет, а повисает в воздухе! Бунт, как хороший призыв, должен оканчиваться восклицательным знаком, а не многоточием. Каждому комсомольцу — по шишке! Восклицательный знак! И вот наше возвращение будет этим восклицательным знаком!

В дверь сунулась голова Вани Печкина и с напускной угрюмостью спросила:

— А дуракам дают пить?

— Заходи, заходи, — сказал я.

— Все мы тут дураки, — заметил Шулин.

— Это верно, что все мы дураки, — согласился Забор и хлопнул меня по плечу. — Так что давай собирайся!

— Я готов.

— Ну, пошли. Эй, орлы, айда!

— Я сейчас догоню вас, — сказал я.

Васька описал взглядом полукруг, на миг задержавшись на Вале, и стремительно вышел. За ним — остальные.

— Эп, а заниматься? — встревоженно спросила Валя.

— Будем. Только… Ты можешь не уходить? Можешь подождать меня здесь?.. Мы быстро. Делай пока уроки. Вон учебники, и в папке вот, Авга принес. Мне надо, чтобы это время ты была у нас. И у меня новость есть, приятная, — загадочно добавил я, имея в виду встречу с Амалией Викторовной, о которой мне хотелось рассказать Вале не на ходу и не просто так, а толком и, может быть, по-английски, словно сдавая ей экзамен.

Валя молча закивала.

— Ну, и хорошо… Буллфинч. Гуд бай! — прошептал я, пятясь и перешагивая порог.

— Бай-бай! — тихо ответила она. Весь марш я спускался задом, не сводя глаз с полуоткрытых дверей, в которых замерла Валя, обметая кончиком косы свои губы, потом повернулся и обвалом ринулся вниз.

Апрель 1972 г. — октябрь 1973 г. г. Братск.

— Нет, два дня.

— Так что я вынуждена поставить тебе двойку.

Спасибо (здесь и все дальнейшие сноски — перевод с английского).

Нет дома.

Дома.

— Это же смешно иметь двойку по английскому.

— Спасибо!

— Не за что!

— Добрый день, друзья! Простите, что опоздала, но, вы знаете, лучше поздно, чем никогда, как говорят русские и англичане.

У нас еще десять минут, и я думаю, что этого достаточно для нашего начала!.. Меня звать Амалия Викторовна.

— Отлично!

— Дай мне сумку.

— О, возьми! Спасибо Ты молодец!.. Церковь ужасная штука.

— Нет, церковь не страшная штука.

— Зато твое «р» страшное.

— Не имеет значения!

— Сколько времени по вашим часам?

— Я хотела бы узнать, сколько времени.

— Ты понимаешь меня?

— Да!

— Тогда хорошо!

— Сейчас ты видишь мой дом.

— Где?.. Вот этот, с кассами внизу?

— Да!

— О, вот и мой ученик!

— Не привет, а добрый день!

— Да!

— Революция?

— Немножко.

Зимой, когда белы поля,

Пою я песню для тебя.

Весной, лишь лес проснулся весь, Я объясню вам эту песнь.

— Тогда скажи мне что-нибудь по-английски.

— Я хочу поцеловать тебя!

— Ты уже поцеловал.

— Мало.

— Хватит.

— Я могу целовать тебя все время!

Желтый.

Снегирь.

— Что вам угодно, сэр?.. Сколько это стоит?.. Цена указала на этикетке. Большое спасибо!.. Полкило шоколадных конфет с ореховой начинкой, пожалуйста!.. Платите в кассу, сэр. Получите, мадам!

— Ты понимаешь меня?

— Нет.

— Очень жаль.

Весной, лишь лес проснется весь,

Я объясню вам эту песнь.

I love you — я люблю тебя.

— Я Мёбиус!.. Я Мёбиус!. Я Мёбиус!.. Снегирь, я люблю тебя!.. Снегирь, я люблю тебя!.. Снегирь, я люблю тебя!..

— Три шестьдесят.

— Ты знаешь английский?

— Немного.

— А почему уверен, что я у тебя понимаю его?

— Потому что вы наша учительница.

— Так ты из школы номер десять?

— Да.

— Чудесно. А живешь поблизости?

— Нет, я живу далеко — у церкви.

— Это где сейчас строят новый цирк?

— Именно там.

— Замечательное место. О!.. Скажи мне, пожалуйста, еще раз цену.

— Три шестьдесят.

— Спасибо. А ты что хочешь купить?

— Плитку шоколада.

— Для себя?

— М-м на всякий случай.

Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай! (Байрон) (Строки эти Пушкин поставил эпиграфом к восьмой главе романа «Евгений Онегин»).

— Я тебя люблю!

— Поди прочь!