Наполеон Бонапарт, как известно, родился на Корсике 15 августа 1769 года, и он долгое время был простым офицером-артиллеристом, чужаком во Франции, нелюдимым и ограниченным в средствах. В самом деле, 800 франков офицерского жалованья плюс 200 франков пенсии как бывшему воспитаннику Парижской военной школы, — все это не слишком способствовало росту самосознания и укреплению уверенности в себе. Соответственно, и одет он был очень плохо, что резко отличало его от многих его более знатных товарищей по полку.

Несмотря на это, Наполеону, конечно же, хотелось общаться с женщинами, и он пытался делать это. Впрочем, без особого успеха, ибо он был еще и застенчив, а его неважный французский не позволял ему выразить то, что творилось в его объятой внутренним пламенем душе.

Короче говоря, к двадцати пяти годам Наполеон женщин не знал, и весь его опыт в этой области ограничивался воспоминаниями о матери, бабушке, тетушке Гертруде да о старой кормилице Камилле Иллари. По сути, первыми французскими женщинами в его жизни были мадам Грегуар дю Коломбье и ее дочь Шарлотта, с которыми молодой лейтенант познакомился, когда проходил службу в Валансе.

Мадам Грегуар дю Коломбье, дама лет под пятьдесят, сумела по достоинству оценить застенчивого корсиканца и стала регулярно приглашать его к себе в гости. Она относилась к нему по-матерински, а он… тут же увлекся ее дочерью, ибо потребность в любви уже до краев переполняла его сердце. Как принято говорить, это было «первое нежное чувство юноши к женщине, еще робкое и боязливое в своих проявлениях».

Дочь звали Шарлоттой-Пьереттой-Анной Грегуар дю Коломбье, и она была старше Наполеона (она родилась 28 ноября 1761 года). У нее были большие темные глаза, густые черные волосы, нежная кожа и чуть полноватые губы, придававшие ее облику миловидность, но все это не позволяло назвать ее очень красивой.

Позднее, уже в ссылке на острове Святой Елены, Наполеон вспоминал:

«Мы назначали друг другу маленькие свидания, особенно мне памятно одно, летом, на рассвете. И кто может поверить, что все наше счастье состояло в том, что мы вместе ели черешни!»

События эти происходили в 1786 году, когда Наполеону было всего шестнадцать, а Шарлотте — двадцать пять. Шансов у будущего императора тогда не было никаких. И точно: «его» Шарлотта в 1792 году вышла замуж за капитана Гаремпеля де Брессьё.

Говорили, что этот самый де Брессьё «отбил» у Наполеона мадемуазель дю Коломбье. Но это не так. Они поженились, когда корсиканца уже не было в Валансе. Да и не стал бы Наполеон в противном случае назначать в 1808 году мадам де Брессьё придворной дамой при своей матери, а месье де Брессьё он не стал бы даровать в 1810 году титул имперского барона.

После Шарлотты Грегуар дю Коломбье Наполеон, как принято считать, «имел виды» на очаровательную Луизу-Аделаиду Старо де Сен-Жермен, ставшую потом женой будущего министра Наполеона и графиней де Монталиве.

Ничего у него не получилось и еще с парой-тройкой девушек.

А потом был Париж, этот огромный город со всеми его соблазнами, где ароматами прекрасных женщин было пропитано все, даже сам воздух бульваров и площадей.

Гертруда Кирхейзен в своей блестящей книге о Наполеоне пишет:

«Женщина для Наполеона была совершенно областью неведомого. В маленьком гарнизоне, где все знали друг друга, ни один офицер не позволил бы себе никакой вольности из боязни не быть больше принятым в обществе. Но здесь, в Париже! В первый раз змей-искуситель стал нашептывать Наполеону соблазнительные слова. Неотразимые чары неведомого, желание знать, наконец, увлекают Наполеона после спектакля в итальянском театре к Пале-Руаялю, служившему в те времена излюбленным местом сборища для женщин легкого поведения».

А потом, обогащенный кое-каким опытом, молодой Наполеон вернулся на родину. Как утверждает Гертруда Кирхейзен, «женщина не смогла приобрести над ним власти. Разнузданность и разврат не захватили его и даже не внушили ему к себе интереса».

Короче говоря, Наполеон, по сути, остался прежним замкнутым провинциалом, и в июне 1788 года он уже вновь находился во Франции — в Оксонне. Но и там у него не было особых побед на любовном фронте. И только в 1794 году женские лица вновь появились в его жизни…

Теперь позади у него уже был Тулон, и он из простого лейтенанта артиллерии сделался овеянным славой республиканским бригадным генералом. И теперь 25-летнего генерала Бонапарта заставило вернуться к брачным проектам одно обстоятельство. Этим обстоятельством стал его старший брат Жозеф, которому посчастливилось жениться 24 сентября 1794 года на богатой девушке из Марселя. Ее звали Мари-Жюли Клари, и родилась она 26 декабря 1771 года в семье богатого торговца шелком Франсуа Клари и его жены Франсуазы Сомис.

А вот выбор Наполеона пал на младшую сестру Жюли — на Бернардину-Эжени-Дезире Клари, появившуюся на свет в Марселе 8 ноября 1777 года.

Наполеон познакомился с ней во все том же 1794 году, когда его мать с семьей искала убежища в Марселе. Для Дезире[1] молодой корсиканец стал идеалом. Она восхищалась его храбростью, которую он проявил под Тулоном и о которой говорили повсюду. Для нее он был и защитником, и покровителем большой семьи, взиравшей на него, как на божество. И, естественно, прошло совсем немного времени, и юная Дезире одарила Наполеона той нежной любовью, которая в избытке счастья обычно не находит возможности быть выраженной словами.

В своем первом письме ему она написала:

«Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Никогда я не смогу сказать тебе всего, что я чувствую. Разлука и даль никогда не изменят тех чувств, которые ты внушил мне. Одним словом, вся моя жизнь отныне принадлежит тебе».

Короче говоря, любовь поразила ее, словно удар молнии. И она писала ему:

«О мой друг, заботься о себе ради Эжени, которая не сможет жить без тебя. Исполняй так же хорошо клятву, данную тобою мне, как я исполняю клятву, данную мною тебе».

Мысль жениться на Дезире созрела в голове Наполеона лишь тогда, когда он в 1795 году уже находился в Париже. А предложение формально было сделано 21 апреля, то есть в тот день, когда генерал Бонапарт проездом оказался на несколько дней в Марселе. И именно с этого момента, как принято считать, он не переставал строить самые заманчивые планы на будущее, связанные с этой девушкой.

Конечно же, Жозеф и его жена принимали в этом самое непосредственное участие. Что касается семейства Клари, то с их стороны препятствий не было. Отец, как утверждают, заявивший, что «с него достаточно одного Бонапарта», умер 20 января 1794 года, и теперь судьба Дезире зависела практически только от нее самой. Бонапарты же вообще были счастливы: у Дезире было прекрасное приданое, 150 000 франков, а это было целое состояние для такого бедного офицера, как Наполеон. То есть, по сути, ни денег, ни положения, ни должности у него не было, в Париже он оказался в большой немилости, очень сильно нуждался, а посему всеми силами «уцепился» за этот брак.

Таким образом, не без помощи Жозефа Бонапарта роман Наполеона с Дезире начал развиваться. В частности, при его посредстве влюбленные обмениваются письмами, да Жозеф и сам время от времени сообщал младшему брату известия об его избраннице. Никакой страсти, кстати, в переписке с братом Наполеон не высказывал: его занимало исключительно обеспеченное будущее и возможность жить вместе с любимым братом.

Тем не менее Гертруда Кирхейзен утверждает:

«И все-таки Наполеон любил Дезире. Если бы мы могли заглянуть в те письма, которые он писал ей тогда, то, может быть, мы нашли бы в них прототип его любовных писем к Жозефине, без пылкой страсти последних, но все же полных глубокого чувства. К сожалению, они не сохранились».

Вот так всегда: когда нужно было бы что-то привести в качестве доказательства, выясняется, что именно это и не сохранилось. Так на чем же тогда основываются подобные утверждения? Не на таких же строках, которые мы можем найти в одном из писем Наполеона к Жозефу, в котором первый просил второго поговорить с братом Дезире:

«Сообщи мне результаты — тогда все будет ясно».

А вот еще один образчик «любви» Наполеона, и он тоже взят из его письма к Жозефу:

«Надо или завершать это дело, или все порвать. Я жду с нетерпением ответа».

Как видим, Дезире описывала свои чувства совершенно иначе:

«Напиши мне, как можно скорее, не для того, чтобы подтвердить мне твои чувства, — ведь наши сердца слишком тесно связаны друг с другом для того, чтобы что-нибудь могло их когда-либо разъединить, — нет, но для того, чтобы уведомить меня о своем здоровье…»

Удивительно, но этот почти ребенок уже умел находить слова, которые могут исходить только от любящей женщины. И она была готова скрасить Наполеону всю его жизнь. А он был уверен в ней, а посему и не торопился с оформлением всех формальностей, связанных со свадьбой. И, скорее всего, виной тут был тот самый Париж с его бесчисленными красавицами, которых Наполеон начал иногда встречать в том обществе, в которое корсиканца потихоньку начали подпускать. Кто была Дезире по сравнению с ними? Обыкновенной провинциалкой…

* * *

Короче говоря, прошло какое-то время, и Наполеон забыл свою малышку Клари, да так основательно, что сделал предложение подруге своей матери, уже овдовевшей в то время мадам Пермон. У нее, кстати, было двое детей, и ее дочь стала впоследствии женой генерала Жюно и герцогиней д’Абрантес.

Потом он пытал счастья у Марии-Луизы де Ля Бушардери, ставшей впоследствии мадам Лебо де Леспарда де Мезоннав. У той самой, что стала возлюбленной Мари-Жозефа Шенье (младшего брата знаменитого поэта) и во время владычества Конвента, членом которого тот был, вела в Пале-Эгалите (Пале-Руаяле) весьма разнузданную жизнь.

Как видим, Наполеона вдруг начали привлекать женщины тридцати, тридцати пяти и даже сорока лет, эдакие светские львицы, опытные в искусстве влюблять в себя.

* * *

Что же касается Дезире Клари, то она страдала. И когда Наполеон женился, она писала ему скорбные письма, больше похожие на жалобы:

«Вы сделали меня несчастной на всю жизнь, а я еще имею слабость все прощать вам. Вы, значит, женаты! И отныне бедной Эжени не будет позволено любить вас, думать о вас <…> Единственное, что остается мне в утешение, это знать, что вы уверены в моем постоянстве; помимо этого, я не желаю ничего, кроме смерти».

Или вот еще такой отрывок из ее письма:

«Вы — женаты! Я не могу свыкнуться с этой мыслью, она убивает меня, я не могу ее пережить. Я покажу вам, что я более верна клятвам и, несмотря на то, что вы порвали соединявшие нас узы, я никогда не дам слово другому, никогда не вступлю в брак <…> Я желаю вам всяческого благополучия и счастья в вашей женитьбе; я желаю, чтобы женщина, которую вы избрали, сделала вас таким же счастливым, каким предполагала сделать я и каким вы заслуживаете быть…»

Бедная девочка! Она не перестала любить своего неверного друга и страшно страдала от того, что ее покинули. Но ее слезы уже не могли помочь.

Впрочем, ее жалобы тяжело ложились на душу Наполеона. Он испытывал угрызения совести каждый раз, когда вспоминал об этом, и сознавал, что ему нужно как-то поправить дело. Для этого он попытался найти для покинутой Дезире хорошую партию. И его выбор пал на генерала Леонара Дюфо, а 12 ноября 1797 года он написал своему брату Жозефу в Рим, где тот был французским послом и где также находились Жюли и Дезире:

«Тебе передаст это письмо генерал Дюфо. Он будет говорить тебе о своих намерениях жениться на твоей свояченице. Я считаю этот брак очень выгодным для нее, потому что Дюфо — отличнейший офицер».

Говорят, что Дезире была склонна дать свое согласие на этот вариант, но, к несчастью, генерал Дюфо был убит 28 декабря 1797 года в Риме прямо перед зданием французского посольства, которое пыталась штурмовать рассвирепевшая чернь.

После этого Наполеон назначил «в женихи» для Дезире своих адъютантов Мармона и Жюно, но оба они были отвергнуты. Однако три года спустя она, по-видимому, превозмогла себя и 17 августа 1798 года сделалась женой генерала Жана-Батиста Бернадотта.

* * *

Этот выбор не очень нравился Наполеону. Дело в том, что Бернадотт был ярым якобинцем и слыл врагом генерала Бонапарта, весьма далекого от идеалов Революции. Тем не менее Наполеон послал Дезире пожелания счастья, и уже через год она обратилась к нему с просьбой быть крестным отцом ее первенца. Для нее это был своеобразный реванш. У нее родился сын… Сын! А Наполеону не суждено было иметь наследника от Жозефины. Вот и вся логика этого типично женского поступка. Что же касается ребенка, появившегося на свет 4 июля 1799 года, то он получил героическое имя Оскар.

А чувствовавший себя виноватым перед ней Наполеон пошел еще дальше: придя к власти, он сделал Бернадотта маршалом, купил ему имение за 400 000 франков и наградил их обоих титулами князя и княгини де Понтекорво с рентой в 300 000 франков.

Кстати сказать, Бернадотт отплатил за все это Наполеону «по полной программе»: он вступил против императора в заговор, под конец даже открыто воевал против него, удивительным образом став наследником шведского престола.

Дезире с большим трудом согласилась ехать с мужем в Стокгольм. А в 1818 году Бернадотт стал королем Швеции и Норвегии Карлом XIV Юханом. Соответственно, королевой стала и Дезире. Но даже на троне она не забыла того времени своей юности, когда любила генерала Бонапарта.

* * *

Бернардина-Эжени-Дезире Клари, королева и бывшая невеста Наполеона, умерла в возрасте 83 лет в Стокгольме. Произошло это 17 декабря 1860 года. Ее муж, Жан-Батист Бернадотт (он же король Карл XIV Юхан), скончался 8 марта 1844 года, и его на троне сменил их сын, ставший королем Оскаром I. Следует отметить, что представитель династии Бернадоттов (король Карл XVI Густав, родившийся в 1946 году) правит в Швеции и по сей день.

А еще в жизни нашего героя промелькнуло кратковременное увлечение некоей Викториной де Шатене, с которой он познакомился в Шатийоне, в гостях у родителей своего адъютанта Мармона (будущего маршала). Ну, а потом наступило время главной женщины в жизни Наполеона — время Мари-Роз-Жозефы Таше де ля Пажери. Для тех, кому это имя не знакомо, сразу же скажем, что эта женщина более известна как Жозефина де Богарне или просто как Жозефина.

Она была дочерью обедневшего аристократа Жозефа-Гаспара Таше де ля Пажери, служившего в королевском военно-морском флоте. Соответственно, матерью Жозефины была Роз-Клер де Верже де Саннуа.

Эжен де Богарне, сын Жозефины от первого брака, в своих «Мемуарах» пишет:

«Моя мать, Жозефина Таше де ля Пажери, родилась на Мартинике. Ее семья и семья моего отца с давних времен были связаны узами дружбы, а мой дед, командир королевской эскадры, одно время был губернатором Антильских островов».

Жозефина родилась 23 июня 1763 года.

Она хоть и была невысокого роста, но считалась самой красивой из своих сестер. Она обладала грацией и своеобразием креолки, а также живым и непосредственным характером. На Мартинике ее не связывали никакие правила поведения, и она росла, как дикая газель, носясь по роскошному острову и любуясь его дивной природой. Как следствие, она не получила практически никакого образования, хотя и провела четыре года в монастырской школе в Форт-Руаяле. Там она научилась некоторым азам «дамской науки» — пению, танцам, чтению, письму и игре на гитаре, но даже в этих не самых замысловатых областях она не проявила каких-либо заметных способностей.

* * *

На том же сказочном острове, что так любила Жозефина, жили и воспитывали своих детей и представители другой аристократической семьи, и один из ее отпрысков был предназначен сыграть ключевую роль в жизни нашей креолки. Понятно, что речь в данном случае идет о семействе де Богарне.

В 1778 году маркизу Франсуа де ля Ферте-Богарне, жившему во Франции, пришла в голову счастливая мысль женить младшего из своих двух сыновей, импульсивного Александра. Семья де Богарне давно дружила с семьей Таше де ля Пажери, а у последних было три дочери, одна другой краше. Это дало повод для начала деловой переписки.

Жозеф-Гаспар писал об одной из дочерей:

«Ей, правда, скоро будет только пятнадцать, но она красива, хорошо сложена».

Франсуа отвечал:

«Мне бы очень хотелось, чтобы ей было на несколько лет поменьше. Тогда бы она, без сомнения, получила предпочтение. Моему сыну всего семнадцать с половиной, и он находит, что пятнадцатилетняя девушка слишком близка к нему по возрасту».

Жозеф-Гаспар вдохновенно расхваливал свой «товар»:

«Но у нее формы на зависть…»

Франсуа отвечал:

«Хорошо, чего тут долго рассуждать. На какую укажете, ту и присылайте. Мне лично все равно».

Так Жозефина стала невестой. Одна ее сестра — Катрин-Дезире — к тому времени уже умерла от туберкулеза, а другая — Мария-Франсуаза — наотрез отказалась уезжать от матери. Жозефина же оказалась гораздо дальновиднее своей младшей сестры: она издалека и очень верно почувствовала возможность роскошной жизни во Франции, тут же вызвалась заполнить образовавшуюся «брешь» и принялась паковать свои небогатые пожитки.

Это была ловкая операция и отличное приобретение для семьи, которая все еще продолжала ютиться в сахарных амбарах и ждать, когда появится какой-нибудь «добрый дядя» и перестроит им разрушенное ураганом поместье.

Отец Жозефины, несомненно, сильно обрадовавшийся предстоящей увеселительной поездке с полной оплатой всех расходов, пообещал приехать во Францию со своей дочерью в апреле или в крайнем случае в мае 1779 года. Однако и 24 июня он еще оставался на Мартинике.

* * *

В конечном итоге им удалось высадиться в Бресте лишь 12 октября 1779 года.

Маркиз Франсуа де ля Ферте-Богарне с сыном встретили их и проводили до Парижа. В дороге их сопровождала деятельная мадам де Реноден.

Молодой жених был на три года старше Жозефины. В некоторых источниках утверждается, что в свое время, когда они были маленькими детьми, они виделись на Мартинике, но тогда Жозефина якобы была еще слишком мала, чтобы мальчик обратил на нее хоть какое-то внимание. Подобное представляется вполне вероятным: Александр уехал во Францию в 1767 году, когда Жозефине было лишь четыре года.

Сейчас Жозефина была уже постарше. Историк Виллиан Слон утверждает, что она не отличалась «ни красотой, ни образованием, но была уже весьма зрела для своих лет. Тем не менее благодаря живому уму и характеризующей креолку изящной гибкости движений она была до чрезвычайности привлекательна». Однако теперь внешность новоявленной невесты несколько разочаровала Александра, но зато его приятно удивил ее мягкий характер. По словам Франсуазы Важнер, «по мере того, как молодые люди приближались к Парижу, благоприятное впечатление усиливалось».

Сам Александр де Богарне успел стать блестящим во всех отношениях молодым человеком. Значительную часть своего отрочества он прожил в доме герцога де Ларошфуко. По словам Бернара Шевалье, «для юного виконта Луи-Александр де Ларошфуко стал поводырем, моделью, нравственным ориентиром». В его доме он впитал в себя либеральные идеи, которые помогли ему занять высокое положение в обществе, а впоследствии стоили ему жизни.

* * *

В Париже Жозефина поселилась в доме де Богарне на улице Тевено, что буквально в двух шагах от знаменитой улицы Сен-Дени.

10 декабря 1779 года был составлен брачный договор. Его заверил нотариус, подтвердив, что жених гарантирует доход в 40 000 ливров (наследство, оставленное бабушкой), а невеста — в 20 000 ливров (подарок тетушки), к которым следовало еще приплюсовать 15 000 ливров в счет недвижимости на Мартинике и ренту в 5000 ливров, которая должна была возрасти до 100 000 ливров после смерти ее отца. Ко всему этому добавлялся дом в Нуаси-ле-Гран под Парижем, подаренный мадам де Реноден.

Пара обвенчалась 13 декабря 1779 года в Нуаси-ле-Гран в присутствии аббата де Таше, одного из многочисленных родственников господина де ля Пажери. Невесте было 16 лет, жениху — 19 лет. Жозефина, только что покинувшая жалкую плантацию, была на вершине счастья.

Однако разочарование не заставило себя ждать. Абсолютно неприспособленная к жизни в аристократической среде и не имевшая в своем распоряжении никаких средств, кроме молодости, свежести и природного умения одеваться, Жозефина быстро надоела своему супругу, и он, пренебрегая маленькой креолкой, вскоре потянулся в общество более утонченных дам.

Бесконечные сцены со слезами сводили с ума Александра де Богарне, но не меняли характера его поведения.

Прошло еще какое-то время, и 3 сентября 1781 года в семействе де Богарне произошло событие, которое на некоторое время оторвало Александра от привычного вихря удовольствий. У его жены в этот день появился первенец, мальчик, будущий вице-король Италии. Его назвали Эжен-Роз.

После этого, побыв с женой совсем немного времени, Александр вновь надолго исчез из ее поля зрения. Однако не следует думать, что он лишь развлекался. В сентябре 1782 года, например, он отбыл на войну, которая началась с Англией, этим извечным противником Франции.

А 10 апреля 1783 года Жозефина родила второго ребенка, на этот раз девочку, Гортензию-Эжени-Сесилию, будущую королеву Голландии, будущую супругу брата Наполеона и будущую мать императора Наполеона III.

Рождение второго ребенка несколько остудило Александра де Богарне, вернувшегося с войны в сентябре 1783 года, и Жозефине даже показалось, что их отношения наладились.

Надо сказать, что он был весьма странный человек, этот ее Александр. Хотя он и был обласкан вниманием королевской четы, ему, воспитанному в лучших традициях эпохи Просвещения и критически относившемуся к правящему во Франции режиму, претило времяпрепровождение в коридорах Лувра и Версаля. Со своей стороны Жозефина, напротив, всей душой истинной провинциалки стремилась к блеску и мишуре королевского двора. Поведение же мужа, лишавшего ее удовольствий светской жизни, не вызывало у нее ничего, кроме раздражения и протеста.

Александр, в свою очередь, был убежден в том, что не может привести свою молодую супругу в королевский дворец. Зато он ввел ее в парижский бомонд. Время от времени они появлялись в модных салонах, и ее, островитянку, ослеплял этот головокружительный вихрь столичной жизни, жизни, полной самых приятных удовольствий и развлечений. Но она сильно страдала из-за того, что муж продолжал считать ее деревенщиной. И она изо всех сил старалась наверстать упущенное: стала много читать, подолгу беседовала с обратившими на нее внимание поэтами, писателями и учеными, как губка, впитывая недостающие знания.

К сожалению, ничто уже не могло поправить их пошатнувшийся брак.

* * *

Довольно скоро Жозефина убедилась, что тяготит любвеобильного (на стороне) супруга и все сильнее раздражает его. Она предприняла через своих новых друзей из высшего света попытки вернуть мужа, но Александр холодно их отверг. У него тогда уже были совсем другие интересы и планы на будущее.

В марте 1785 года супруги развелись, и главный судья Парижа вынес решение, заставлявшее виконта Александра де Богарне выплачивать ежегодно по 6000 луидоров на содержание детей и бывшей жены, не имевшей никакого дохода.

Таким образом, Александр стал открыто жить с одной из своих любовниц, а Жозефина получила средства на содержание и временную опеку над обоими детьми.

Несчастная и подавленная всем, что произошло, она провела год в монастыре Пантемон, предназначенном как раз для женщин, жизнь которых пошла кувырком. В монастыре она всего за несколько месяцев выучилась всему тому, чего желал ей муж, когда она приехала к нему 16-летней невестой. Освоив манеры и обычаи аристократического общества, она пришла в себя и нашла, что ей негоже вечно принадлежать к числу женщин, которые сидят и горюют о прошлом.

Первое потрясение от расстроившегося брака улетучилось, и Жозефина вовсю стала наслаждаться свободой и значительными средствами, которые определил ей суд. При этом (и в этом ей надо отдать должное) она оставалась преданной своим детям и настолько доброжелательной ко всем ее окружавшим, что скоро приобрела еще больше хороших и полезных друзей.

Почти три года Жозефина наслаждалась свободой, с головой окунувшись в заманчивый мир модных парижских лавок и светских салонов. О муже (с ним продолжал активно общаться лишь маленький Эжен) Жозефина знала лишь то, что он получил чин майора.

А потом, в июле 1788 года, ей пришлось вернуться в родной дом на Мартинике, чтобы ухаживать за больными родителями: отцу в то время было 53 года, матери — на год меньше. С собой Жозефина взяла лишь пятилетнюю Гортензию, а вот семилетний Эжен был оставлен Фанни де Богарне (урожденной Марии-Анне-Франсуазе Мушар), тетке Жозефины, жившей в Париже.

На Мартинике Жозефине казалось, что ей так и суждено будет теперь коротать свой век вдали от полюбившейся ей Франции. Но революция 1789 года изменила ее судьбу и судьбы ее детей. Беспорядки охватили и далекий остров в Вест-Индии, дворянам стало небезопасно там оставаться, и в конце 1790 года, после смерти отца (Жозеф-Гаспар Таше де ля Пажери умер 7 ноября 1790 года), Жозефина с дочерью вновь приехала в Париж.

* * *

Между тем в 1789 году Александр де Богарне был избран депутатом Генеральных штатов, этого высшего сословно-представительского органа, созывавшегося обычно по инициативе королевской власти в критические моменты для оказания помощи правительству. До этого они не собирались аж с 1614 года. А уже 17 июня 1789 года депутаты от Третьего сословия, то есть от податного населения (буржуа, купцов, ремесленников и т. д.), объявили себя Национальным собранием, то есть нижней палатой Парламента. Несмотря на свое дворянское происхождение, Александр де Богарне поддержал депутатов от Третьего сословия. Он вошел в состав Национального собрания и занял пост его секретаря. Там он ратовал за отмену привилегий, за допуск всех граждан к государственным должностям и за равенство всех перед судом.

9 июля Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием, ставшим высшим представительным и законодательным органом революционной Франции.

Когда 21 июня 1791 года в Париже стало известно о бегстве короля, Александр де Богарне своим благоразумием удержал депутатов от принятия опрометчивых репрессивных мер.

Как видим, когда Жозефина возвратилась в Париж в 1790 году, революция была в самом разгаре, а ее заблудший муж Александр был уже достаточно известным человеком.

Хаотическое состояние дел в стране помогло бывшим мужу и жене в какой-то степени уладить личные разногласия и стать почти друзьями в своих взаимоотношениях.

Историк Виллиан Слоон пишет:

«Жозефина со своими детьми вернулась во Францию, надо полагать, по просьбе мужа, так как немедленно приехала к нему в поместье, где они и жили „как брат и сестра“ до тех пор, пока гражданина Богарне не назначили главнокомандующим Рейнской армии».

В это время Франсуа де Богарне, брат Александра, был вынужден эмигрировать. Это позволило ему прожить почти 90 лет и спокойно умереть естественной смертью. К сожалению, сам Александр не последовал его примеру. Когда же царствующие дворы Европы объявили Французской республике войну, он поспешно отправился на фронт.

Сначала он сражался в рядах Северной армии, отличился в нескольких сражениях против пруссаков и австрийцев и был произведен в бригадные генералы. 8 марта 1793 года он уже был дивизионным генералом, а 23 мая того же года — главнокомандующим Рейнской армии.

Не прошло и месяца, как ему предложили пост военного министра, но Александр де Богарне отказался, а после принятия якобинским Конвентом закона о запрещении дворянам служить в армии немедленно подал в отставку.

* * *

Во время якобинского террора Александру де Богарне было приказано уехать в провинцию, и он поселился в своем поместье Ля Ферте-Богарне. Но прожить там тихо и спокойно ему не удалось. Вскоре его доставили в Париж. Поводом послужил донос на его действия на посту главнокомандующего. Генерала обвинили в том, что своими действиями, а вернее их отсутствием, он способствовал сдаче Майнца неприятелю, что было равносильно измене.

Далее все было банально просто: его бросили в тюрьму, потом вызвали в трибунал, скорый суд приговорил его к смерти, и на следующий день приговор привели в исполнение.

Так, 23 июля 1794 года Александра де Богарне не стало.

* * *

Смерть на гильотине означала, что смертельная опасность нависла и над всеми родными и близкими генерала. И она не заставила себя долго ждать, тем более что реакция Жозефины на арест бывшего мужа оказалась типичной для женщин ее типа. Вместо того чтобы не высовываться и не навлекать на себя неприятности, она перевернула все вверх дном и поставила всех на ноги ради того, чтобы попытаться вызволить экс-супруга. В результате какой-то «доброжелатель» отправил в Комитет Общественного Спасения анонимку, в которой предостерегал власти, призывал «опасаться бывшей виконтессы де Богарне, у которой полно знакомств в кабинетах самых важных министров».

Неминуемым результатом стало то, что в том же 1794 году Жозефина тоже оказалась за решеткой: ее отправили на улицу Вожирар, где находилась ужасная тюрьма Ле-Карм, находившаяся в здании бывшего Кармелитского монастыря. И она, несомненно, тоже сложила бы свою голову на гильотине, если бы не подоспел переворот 9-го термидора (27 июля 1794 года), сваливший вождей якобинцев Робеспьера и Сен-Жюста.

Рональд Делдерфилд рассказывает:

«Страшась своей собственной неминуемой гибели, группа негодяев арестовала Робеспьера и его окружение и гильотинировала их всех менее чем за двадцать четыре часа. Эта группа абсолютно не собиралась прекращать террор. Ее члены пошли на такой шаг ради спасения своих собственных шкур. Однако теперь парижане с лихвой получили кровопускание. Его уже давно можно было бы остановить, если бы жертвы не выказывали на плахе такого мужества, а вопили бы и рыдали, как это делала Жозефина в Ле-Карме. А термидорианцы вдруг с недоумением обнаружили, что огромное большинство сограждан принимают их за спасителей и освободителей от тирании.

Они сделали то, чего в сложившихся обстоятельствах могли от них ждать. Они приняли полученную в кредит благодарность, приукрасили свой фасад, сформировали Директорию и арестовали прежних своих сообщников <…> Тюрьмы быстро опустели, и среди первых узников, освещенных лучами солнца, оказалась Жозефина».

* * *

6 августа 1794 года в коридоре возле камеры Жозефины раздался громкий крик надсмотрщика:

— Вдова Богарне, вы — свободны!

От счастья Жозефина потеряла сознание…

Придя в себя, она тут же отправилась на поиски своих детей, скрывавшихся в это время у надежных друзей, имена которых не дошли до нас. Выяснилось, что после гибели отца и заключения в тюрьму матери, согласно определению правительства о том, что дети дворян были обязаны изучать какое-нибудь ремесло, Эжен был отдан в подмастерья к столяру, а его сестра Гортензия стала обучаться у портнихи в парижской модной лавке.

Надо было как-то и на что-то жить, и Жозефина недолго думала, как ей поступить. В тюрьме она перенесла страшные испытания, научившие ее очень многому, а посему она немедленно начала подыскивать себе покровителя. Для начала она возобновила свои прежние связи. Однако денег по-прежнему не было, зато были малолетние дети на руках, и их надо было кормить…

К этому времени Жозефина уже не была той испуганной провинциалкой, какой она предстала перед своим бывшим мужем пятнадцать лет назад. Перспектива смерти чудесным образом отпала, и теперь ей хотелось расслабиться, вновь надевать красивые наряды, ходить на приемы, сплетничать и поскорее забыть свое отвратительное прошлое.

Десмонд Сьюард в своей книге «Семья Наполеона» пишет:

«Креолка по происхождению, она превратилась в истинную парижанку, с присущей ей тонкостью, шиком и фривольностью, которых требует светская жизнь. Новая эпоха как нельзя лучше подходила для этой искательницы приключений. То было время, когда благодаря любовникам можно было добиться богатства и положения в обществе. Если дама была недурна собой и готова продаваться, так перед ней тотчас открывались самые блестящие перспективы».

Понимая, что теперь ей предстоит беспокойная жизнь куртизанки, Жозефина сняла недорогую квартирку, где открыла салон и принимала в нем богатых клиентов: банкиров, крупных дельцов, политиков, стоявших у власти. Но денег, полученных за продажную любовь, все равно не хватало — ее новая профессия требовала больших затрат. Тогда Жозефина принялась обхаживать более крупную дичь, одного из руководителей термидорианцев «кабана» Поля Барраса, ставшего к этому времени одним из самых могущественных людей во Франции.

* * *

Новый вождь республики с сочувствием отнесся к молодой вдове, пострадавшей от якобинского террора. По-видимому, она увлекла его, и, вероятно, он был для нее больше, чем просто покровитель. Во всяком случае, он поместил Жозефину и ее детей в роскошный дом и принялся исполнять все ее прихоти. Жозефина, не отличавшаяся строгостью поведения, была окружена золотой молодежью, кутилами и прожигателями жизни, добивавшимися ее благосклонности. В салоне ее всегда было весело и шумно и легко забывались все заботы и кровавые дни террора. Немного поблекшая красавица, которой уже было тогда тридцать два года, она умела все же искусно скрывать следы времени на своей наружности. Она была грациозна, мила, кокетлива и умела прекрасно одеваться.

Целых девять месяцев Жозефина пребывала на вершине блаженства.

Но потом Поль Баррас стал тяготиться своей любовницей, лишавшей его прежней беззаботности и свободы, и все чаще подумывал, кому бы ее половчее спихнуть, но пока не находил вокруг достойных кандидатов.

* * *

Историк Рональд Делдерфилд описывает Жозефину де Богарне следующим образом:

«Она была, скорее, статной, нежели красивой, грациозной, нежели пленительной. Обладала хорошей фигурой, приятным голосом, правильными чертами лица и на редкость плохими зубами. Настолько плохими, что она научилась смеяться, не показывая их. Она знала все, что необходимо знать, чтобы в самом выгодном свете демонстрировать свои привлекательные стороны. Бог наделил ее изысканным вкусом, никогда не позволявшим ей надевать вещи, которые ей не шли».

У Десмонда Сьюарда читаем:

«В ее тридцать два года Жозефину трудно было назвать даже хорошенькой: с неправильными чертами и отвратительными зубами (ей даже пришлось приучиться улыбаться, не показывая их), она была далеко не красавицей. И тем не менее она обладала особой притягательностью <…> и знала, как извлекать наибольшую выгоду из своих достоинств, к числу которых относились роскошные шелковистые волосы каштанового цвета и темно-голубые глаза с удивительно длинными ресницами <…> Вообще в ней было нечто экзотическое, во Франции восемнадцатого столетия она была наиболее близка к тому, что принято именовать южной красоткой. Одевалась она безукоризненно, умело и с шиком носила драгоценности и постоянно окружала себя цветами, морем цветов. Более того, эта аристократическая гражданка была до мозга костей аморальна и с таким опытом в постельных утехах, который и не снился молодому генералу Буонапарте».

Хотя Жозефина и была по уши в долгах, тем не менее она всячески «пускала пыль в глаза», стараясь создать в глазах окружающих эффект полного благополучия и богатства. На некоторых ей удавалось произвести впечатление, но большинство понимало, что она — всего лишь содержанка Поля Барраса с двумя малолетними детьми на руках. А вот последнему, как мы уже знаем, она изрядно поднадоела, и он принялся искать для нее достойную партию.

Подходящим кандидатом оказался Наполеон Бонапарт, в услугах которого нуждался Баррас, и он счел, что чары Жозефины лучше всего помогут ему в подчинении молодого талантливого генерала, назначенного в 1795 году командующим Внутренней армией.

С другой стороны, Жозефина де Богарне принадлежала одновременно к обществу старого и нового режимов. Брак с ней мог создать Наполеону тот прочный фундамент в обществе, которого ему так недоставало. Он мог заставить французов забыть про его собственное скромное корсиканское происхождение.

Итак, в октябре 1795 года случай свел виконтессу де Богарне с Бонапартом, и имя этого «случая» — Поль Баррас. Именно он познакомил Наполеона с Жозефиной, та произвела на него впечатление, и стоило ей немного поощрить малоопытного в подобных делах генерала, как в его сердце запылала страсть. То, что репутация Жозефины была далеко не безупречна, для него не имело значения.

Что же касается Барраса, то ему был очень выгоден роман Наполеона с Жозефиной, и он всячески поддерживал генерала в стремлении сойтись с ней поближе.

Как только Жозефине начали поступать подарки от Наполеона, она поняла, что этот весьма перспективный человек, можно сказать, уже у ее ног. Но она доверительно заметила Баррасу, что этот коротышка мало что для нее значит, ведь происходит он из «заурядной семейки» и не имеет ни гроша за душой.

— Я подумала, что поступлю мудро, — сказала она, — если не стану рассказывать ему о моем кошмарно затруднительном положении, ведь генерал наивно полагает, будто я не испытываю недостатка в средствах. Умоляю вас, только не говорите ему, что это не так, а иначе вы все испортите.

Поль Баррас лишь одобрительно кивал и многозначительно улыбался…

Как мы понимаем, грациозная креолка сразу поразила воображение 26-летнего генерала Бонапарта, и он принялся испепелять ее горящим взглядом. Храбрый на поле битвы, Наполеон, однако, был весьма робок в отношениях с женщинами, вниманием которых он не был избалован. Несколько дней ему потребовалось на то, чтобы решиться первый раз заговорить с Жозефиной. Она же, будучи женщиной опытной, ободрила его, с восторгом отозвавшись о его военных подвигах. По признанию самого Наполеона, эти похвалы буквально опьянили его. После этого он не мог говорить ни с кем другим и не отходил от нее ни на шаг. Совершенно очевидно, что это была любовь с первого взгляда.

Жозефина овладела Наполеоном всецело и вскоре уже стала казаться ему идеалом женщины. Ее же смущало лишь одно: ей было уже, как говорится, «за тридцать». Конечно же, она умела искусно скрывать это, но терять время было нельзя. После казни мужа Жозефина осталась одна с двумя детьми на руках, и влюбленный генерал Бонапарт виделся ей весьма перспективной партией. Неважно, что он был маловат ростом, а его мундир был изношен до неприличия. Жозефина с первого дня знакомства смогла разглядеть в нем человека, для которого не существует ничего невозможного. Короче говоря, ей нужен был мужчина, на которого можно было опереться, и Наполеон был именно таким мужчиной.

Самого же Наполеона влекла к Жозефине только любовь, безумная любовь впечатлительного южанина, закомплексованного и истосковавшегося по женскому вниманию. Он, как мы знаем, находился в состоянии поиска и испытывал душевные страдания из-за отсутствия любимого человека, кровь его кипела, желания захлестывали разум, а посему прошлое Жозефины его не волновало, и союз с виконтессой де Богарне представлялся ему вершиной счастья.

А 9 марта 1796 года, спустя всего пять месяцев после их первой встречи, Наполеон и Жозефина сочетались гражданским браком.

Понятно, что для Жозефины это был «брак по расчету», но это не хорошо и не плохо. Ведь важен не сам факт расчета, а то, что удастся из всего этого создать. Кстати, многие люди бывают вполне довольны таким браком, а многие — несчастливы. Так что все зависит от конкретного человека.

А вот Наполеон, естественно, женился по большой любви. Но не только, ведь кроме любви (или влюбленности) существует еще очень много причин для вступления в брак. Но, поскольку любовь заслоняет собой все, на первом этапе эти причины даже не осознаются. Например, в случае с Наполеоном явно имел место так называемый «корсиканский фактор», ибо на Корсике семья — это традиционно был показатель успешности и социальной реализованности. Мужчина без семьи там считался пустым местом, неудачником, горем луковым…

Накануне у нотариуса Рагидо был составлен брачный договор. В нем жених не заявил никакого имущества, кроме шпаги и мундира, но каким-то одному ему известным образом гарантировал жене на случай своей смерти пожизненную пенсию в 1500 франков ежемесячно. В этом документе имелся и еще ряд неточностей (о них более подробно будет рассказано ниже), на которые нотариус, скажем так, «не обратил внимания».

Следует отметить также, что на поспешно организованной регистрации брака помимо самих Бонапарта и Жозефины присутствовало всего пять человек. Из адъютантов Бонапарт взял с собой первого попавшегося под руку Лемаруа, который оказался настолько юным, что не имел официального права быть свидетелем. Но могло ли это юридическое несоответствие остановить человека, чье имя позднее стал носить Гражданский Кодекс?

В парижских салонах потом еще долго посмеивались над этим поспешным браком корсиканца с любовницей Барраса, которая к тому же была старше его и имела двоих детей. А вот генерал Гош, также в свое время пользовавшийся вниманием Жозефины, отозвался об этом браке по-солдатски резко:

— Совершенно естественно взять шлюху в любовницы, но это не значит, что ее следует делать законной женой.

Всего лишь один день, 10 марта 1796 года, Наполеон и Жозефина смогли позволить себе провести в счет медового месяца, а уже 11 марта Наполеон отбыл к новому месту своего назначения (за неделю до этого он был утвержден Директорией главнокомандующим армии, стоявшей на юге страны, на самой границе с Италией).

А потом была война и блестящие победы Наполеона при Монтенотте и при Лоди. После очередного победоносного сражения при Миллезимо Наполеон отправил своего адъютанта Жюно в Париж для представления Директории неприятельских трофеев, добытых в результате этих побед. Этой официальной миссии Жюно, однако, сопутствовало и личное поручение главнокомандующего, связанное с Жозефиной.

Многими историками отмечается тот факт, что страстное корсиканское сердце Наполеона, впервые полюбившее истинной любовью, невыносимо страдало в то время в разлуке с Жозефиной. Он слал ей в Париж письмо за письмом и практически в каждом умолял приехать к нему в Италию, чтобы разделить с ним славу и счастье.

Например, 3 апреля 1796 года он писал:

Посылая Жюно в Париж, Наполеон в очередной раз написал Жозефине. Вот это письмо от 24 апреля 1796 года:

Приезд Жюно в Париж стал своего рода праздником, днем патриотических восторгов, пушечной пальбы и колокольных звонов, возвещавших ликующему городу торжество Победы.

После торжественной передачи знамен Жюно тут же произвели в полковники, а потом в Люксембургском дворце был дан пышный бал. Жозефина была царицей этого бала. Стоявшая вокруг дворца огромная толпа парижан скандировала: «Да здравствует генерал Бонапарт! Да здравствует гражданка Бонапарт!»

Однако самое трудное в миссии Жюно было впереди. Как убедить Жозефину отправиться к мужу? В Париже ей жилось привольно, о ее победоносном муже все только и говорили, а суровость походной жизни и тяготы войны — все это ее лишь отпугивало. Как следствие, она всячески откладывала отъезд, используя для этого различные предлоги. То она сказывалась больной, то вдруг объявила о том, что беременна…

Но Наполеон был неумолим, проявляя в своей настойчивости все больше нетерпения.

Вот, например, его письмо от 17 июля 1796 года:

Но время шло, и в практически ежедневных посланиях Наполеона Жозефине среди множества прекрасных слов любви и нежности все чаще и чаще начало проскальзывать раздражение:

В конечном итоге Жозефине не осталось ничего, как уступить просьбам и мольбам Наполеона. Отметим, что в этом решении ее еще более укрепила взбучка, которую ей устроил всесильный в то время Баррас, к которому накануне в полном отчаянии прибежал военный министр Карно и объявил, что если Жозефина тотчас не отправится в Италию, то генерал Бонапарт грозится бросить Итальянскую армию и возвратиться в Париж.

В результате после обеда с Баррасом в Люксембургском дворце Жозефина все же села в экипаж, чтобы отправиться наконец к своему мужу. Она выехала из Парижа в сопровождении целой группы людей, которая включала Жюно и брата Наполеона, Жозефа Бонапарта.

Ехала Жозефина с большой неохотой и вся в слезах. Конечно же, ей совершенно не хотелось покидать ее милый и веселый Париж. Но среди ее спутников тут же нашелся тот, кто сумел развеять ее печальное настроение. Этим человеком оказался молодой гусарский офицер Ипполит Шарль — адъютант генерала Леклерка. Как-то незаметно он сначала оказался в одной карете с Жозефиной, а вскоре полностью завладел ее вниманием.

Этот все более и более явный флирт Жозефины с красавцем гусаром происходил на глазах Жюно и всех остальных. И вообще с самого первого вечера эта поездка стала походить на свадебное путешествие Жозефины и ее нового приятеля. По сути, не обращая внимания на окружающих, на каждой стоянке они спешили в приготовленную для них комнату и предавались удовольствиям.

Таким вот образом Жозефина прибыла в Милан. Но Наполеона в Милане не оказалось: все-таки шли военные действия, и они задержали его в Вероне.

Из Милана Жозефина, разлученная со своим любовником, переехала сначала в Брешию, а затем в Верону…

Наконец, они встретились, и Наполеон был счастлив. А вскоре Жозефина объявила, что возвращается в Париж. И там ее приезд стал триумфом. Толпы народа с восторгом приветствовали «спутницу жизни великого героя, чьи подвиги были достойны победителей античных времен». Повсюду стреляли из пушек, трубили в трубы, дети кидали в воздух цветы, поэты читали стихи. Креолка принимала все эти почести, но сама думала совершенно о другом: она торопилась найти своего дорогого Ипполита Шарля.

Он, кстати, тоже в это время уже вернулся в Париж.

А затем генерал Бонапарт, окончательно сокрушив австрийцев, подписал с ними мир в Кампо-Формио и 5 декабря 1797 года тоже вернулся в Париж.

В Париже он тут же поехал на улицу Шантрен, специально переименованную в улицу Победы, чтобы обнять свою жену. Но дом, понятное дело, оказался пустым. Пробежав по комнатам, Наполеон встретил слугу и спросил:

— А где же мадам?

Когда он узнал, что Жозефины вообще нет в Париже, глаза ревнивого корсиканца налились кровью. В тот день он написал своему брату Жозефу:

Лишь 2 января 1798 года Жозефина прибыла в Париж, такая красивая, такая волнующая и кокетливая, и она, как всегда, нашла тысячу оправданий своему отсутствию, а Наполеон, как всегда, сам не заметил, как оказался у ее ног и все ей простил. Правильно говорят, что страсть сильнее ревности. А любовь — она как горячка. Она делает глупыми даже самых умных людей, а слабыми — даже самых сильных.

Естественно, уже в начале 1798 года Наполеон узнал от своего брата Жозефа и от других родственников о «проделках» Жозефины, а также о том, что она практически ежедневно встречалась с Ипполитом Шарлем в одном из домов предместья Сент-Оноре. Разъяренный Наполеон высказал жене все, что он о ней думает, для полноты эффекта разбил цветочный горшок и ушел, хлопнув дверью. Но Жозефина явилась к нему ночью, осыпала его ласками, и он, как всегда, не мог перед ней устоять.

А в мае 1798 года Наполеон опять вынужден был надолго уехать из Парижа.

Дело в том, что Директория приняла решение об экспедиции в Египет, и возглавил ее, конечно же, Наполеон Бонапарт, самый непобедимый из французских генералов.

Жозефина проводила мужа до Тулона, и их расставание было удивительно трогательным. Предвидя опасности, предстоявшие французам в заморских странах, они вполне могли думать, что расстаются навечно. Эскадра вышла в море 19 мая.

Забегая вперед, скажем, что Наполеон вернется из Египта лишь 16 октября 1799 года, то есть через семнадцать месяцев. Это очень длительный срок, а Ипполит Шарль все это время оставался с Жозефиной в Париже, и уже в апреле 1799 года он обосновался в только что купленном Жозефиной дворце в Мальмезоне.

Основные вехи Египетской экспедиции Наполеона таковы: капитуляция Мальты, взятие Александрии, победа у Пирамид, уничтожение французского флота при Абукире, захват Яффы, неудачная осада крепости Сен-Жан-д’Акр…

Наступил июнь 1799 года, и тут произошло одно весьма примечательное событие (о нем так или иначе пишут все биографы Наполеона), которое наложило отпечаток на отношения Наполеона и Жюно и круто повернуло всю дальнейшую судьбу последнего. Впрочем, не о Жюно сейчас идет речь, а произошло следующее: у фонтанов Мессудии, под Аль-Аришем, Жюно, шедший, как обычно, рядом с главнокомандующим, сказал ему что-то такое, от чего лицо Наполеона страшно побледнело. Впоследствии выяснилось, что Жюно рассказал Наполеону о том, что его любимая Жозефина ему неверна.

Большинство авторов, описывающих этот очень серьезный по своим последствиям разговор, основываются на воспоминаниях бывшего в то время личным секретарем Бонапарта Луи-Антуана Бурьенна, а тот свидетельствует:

«Под Аль-Аришем я увидел Бонапарта, прохаживающегося одного с Жюно, как это довольно часто с ним случалось. Я был неподалеку и, не знаю почему, наблюдал за ним во время этого разговора. Лицо генерала, всегда очень бледное, сделалось между тем еще белее обыкновенного. В чертах его появилось нечто судорожное, во взоре — нечто дикое, и он несколько раз ударил себя по голове. Поговорив еще с четверть часа, он оставил Жюно и подошел ко мне. Я никогда еще не видел его столь недовольным, столь озабоченным».

Собственно, Наполеон знал о парижских «проделках» Жозефины и раньше, но Жюно постарался больше всех. С одной стороны, именно он по дороге из Парижа в Италию был свидетелем флирта Жозефины с Ипполитом Шарлем, с другой стороны, уже в Египте он получил письмо из Франции, в котором родственники рассказывали ему о поведении ветреной генеральши. Жюно был другом и первым адъютантом Наполеона, и на этот раз он просто не счел нужным молчать. Более того, он показал это письмо Бонапарту. Тот был потрясен.

А потом он принялся осыпать страшной бранью имя, бывшее еще вчера ему таким дорогим. Он кричал:

— Женщины!.. Жозефина!.. А я так далеко от нее!.. Она, она могла меня обмануть!.. Она!.. Ну, берегитесь! Я уничтожу весь этот выводок молокососов и франтов… А с ней я разведусь! Да, разведусь!.. Устрою публичный, скандальный развод!

После этого он обрушился на Бурьенна:

— Если бы ты был привязан ко мне, то уведомил бы меня обо всем, что я только что узнал от Жюно! А вот он — истинный друг!

Бурьенн начал осторожно успокаивать генерала. Возможно, он сказал ему, что подозрения Жюно слишком преувеличены, а потом, чтобы сменить тему, заговорил о славе главнокомандующего.

Но в ответ Наполеон лишь насупил брови.

— О, моя слава! — воскликнул он. — Не знаю, что бы я отдал сейчас за то, чтобы все, что я услышал от Жюно, оказалось неправдой… Как же я люблю эту женщину…

Чуть позже Наполеон взял себя в руки и ни с кем уже не говорил больше на эту тему. Жюно, впрочем, его откровения дорого обошлись. Простодушный, желавший сделать все как лучше, он не учел того, что рассказать другу о неверности его жены — отнюдь не самый удачный способ укрепления дружеской привязанности. Подобная «доброжелательность» опасна еще и потому, что она наносит удар по гордыне, задевает чувство собственной значимости и вызывает обиду и желание нанести ответный удар. Особенно у корсиканца.

Петь дифирамбы подруге друга — это вопрос склонности. Но петь дифирамбы его жене — это уже вопрос необходимости, больше того, личной безопасности. Бедный Жюно и предположить не мог, что в дружбе, как и во многом другом, нужна не откровенность, а дипломатия.

И, кстати, Бурьенн по этому поводу потом написал так:

Впрочем, все, что связано с судьбой Жюно, это было потом, и это тема для совсем другой книги. А пока же ярость Наполеона в отношении Жозефины резко сменилась горьким безразличием.

По сути, он на нее страшно обиделся. Если бы Жюно был профессиональным психологом, он бы объяснил Наполеону, что окончание «ся» в этом слове обозначает действие, направленное на самого себя (например: «оделся» — одел себя, «причесался» — причесал себя), то есть обиделся — это значит обидел сам себя. То есть это не Жозефина обидела его, а он сам себя обидел! Сам расценил ее поступок как задевающий его достоинство и решил обидеться. И это не значит, что обижаться нельзя. Можно! Но хуже от этого будет только самому себе, и тут гораздо конструктивнее просто решить, что ты больше не будешь сам себя обижать, потому что пользы от этого — никакой.

Но Жюно, всегда находившийся рядом, не был психологом, и он посоветовал своему начальнику и другу постараться все забыть, как-то развлечься, тем более что в Каире не было недостатка в красивых женщинах. И в конце концов будущий император (не без содействия Жюно) близко сошелся с некоей Маргаритой-Полиной Фурес.

Эта женщина родилась 15 марта 1778 года в Арьеже. Она была дочерью часовщика Анри-Жака Беллиля и Маргариты Барандон. В некоторых источниках утверждается, что она была «незаконной дочерью одной кухарки по имени Беллиль», а отец ее якобы был неизвестен. Это неправда. Но вот фактом является то, что Полина вынуждена была уже с ранних лет зарабатывать средства к существованию. Она поступила в обучение к одной модистке в соседний город Каркассон. Девушкой она была веселой и жила исключительно днем сегодняшним. И вот в доме своей хозяйки она познакомилась с лейтенантом 22-го конно-егерского полка Жаном-Ноэлем Фуресом, который, не задумываясь, женился на ней. А когда французская армия отправилась на завоевание Египта, молодые не захотели расставаться друг с другом, несмотря на строгие порядки, введенные главнокомандующим. В результате Полина переоделась в егерскую униформу и пробралась на один из кораблей.

Так красавица Полина, блондинка с темно-синими глазами, оказалась в Александрии и вскоре стала всеобщей любимицей. В Каире, где находилась главная квартира армии, прекрасная лейтенантша (все называли ее Беллилот) также играла заметную роль, и вскоре она привлекла внимание Наполеона.

Следует отметить, что генерал Бонапарт не любил арабских женщин из-за их мясистости, столь ценимой восточными людьми, и захотел познакомиться с Беллилот. И дело это было поручено, конечно же, его первому адъютанту полковнику Жюно. А тот организовал все предельно просто, но надежно. Буквально на следующий день Беллилот получила приглашение на обед к генералу Дюпюи, военному коменданту Каира. За столом Жюно «случайно» оказался соседом Полины, а ее мужа, опять же «случайно», не оказалось среди приглашенных. В конце обеда Жюно галантно предложил ей чашечку кофе. А потом его рука почему-то вдруг задрожала, и прежде чем он сумел предупредить несчастье, на белом платье Беллилот уже красовалось большое коричневое пятно от пролитого напитка. Дама пребывала в замешательстве, офицеры суетились, желая помочь в решении проблемы… А Жюно, рассыпаясь в извинениях, предложил Полине пойти в комнату этажом выше.

— Там, мадам, вы найдете кувшин с водой, чтобы замыть пятно, и сможете просушить свое прекрасное платье.

Совершенно очевидно, что ничего не подозревавшая женщина нашла наверху не только обещанный кувшин с водой, но и… генерала Бонапарта.

На «приведение платья в порядок» они потратили ровно два часа, и все это время участники обеда пытались вести непринужденную беседу. И никого, казалось, не удивил тот факт, что самый меткий во французской армии стрелок из пистолета, легко попадавший в карточного туза с расстояния в двадцать шагов, вдруг утратил твердость руки…

На следующий день лейтенант Фурес был отправлен со «срочной» депешей в Париж, а двадцатилетняя Беллилот на некоторое время стала настоящей Царицей Востока, оторвав Наполеона от великих мыслей и прогнав своими поцелуями его ревность, которая, как известно, кому-то льстит, кого-то унижает, а кого-то просто обязывает изменить.

* * *

Фредерик Массон пишет:

«Как только у Бонапарта раскрываются глаза, как только иллюзия его рассеивается, он начинает подумывать о разводе. Он считает разорванной связь, соединявшую его с женой. Если бы он продолжал ничего не знать, то, несомненно, он остался бы верен ей в Египте <…> но теперь зачем сдерживать себя?»

И 29-летний Наполеон позволил себе совершенно увлечься белокурой Беллилот. Ее свежесть и живость характера пришлись ему как нельзя больше по вкусу.

И тут Наполеон совершил типичную ошибку. Он не сообразил, что только любовь может свернуть горы, а заодно и изменить другого человека. Но это любовь без осуждения и без избыточных претензий. А такую любовь мало кто способен подарить. Всем хочется получить желанный результат побыстрее. И всем кажется, что для этого нужно лишь двинуть любимого посильнее, и он сразу же исправится и станет таким, как нужно. И Наполеон решил двинуть. Он встал на ошибочный путь осуждения. Более того — мести. И тут ничего не поделаешь, ибо мстительность характерна для корсиканцев.

Но во всей этой истории, несомненно, одно лицо было совершенно лишним, а именно — муж. Его послали с депешами во Францию, и при этом начальник Генерального штаба Бертье сказал ему:

— Мой дорогой Фурес, вы счастливее нас всех. Вы снова увидите Францию. Главнокомандующий облекает вас полным доверием и поручает вам передать Директории тайные депеши. Вы отбываете через час. Прощайте! Я хотел бы быть на вашем месте.

Лейтенант пытался протестовать:

— Но мне нужно предупредить мою жену, чтобы она тоже приготовилась к отъезду…

— Ваша жена! — перебил его Бертье. — Ваша жена! Да вы сошли с ума! Прежде всего, ей будет плохо на борту плохо снабженного продовольствием корабля. Плюс она подвергнется опасностям. И, наконец, это вам не позволено. Друг мой, я понимаю, что вы будете страдать, расставшись со своей женой, но важное задание, порученное вам, превыше всего…

Фурес был очень горд собой, но в море он попал в плен к англичанам.

А тем временем его жена сделалась настоящей султаншей. Часто ее можно было видеть гарцующей в генеральской форме и в треуголке на прекрасном арабском скакуне. Она держала себя совершенно открыто, как настоящая фаворитка. Да, по сути, она ею и была. Она роскошно одевалась, угощала у себя обедами генералов, с придворными почестями принимала находившихся при армии француженок…

«Вот наша генеральша», — говорили про нее солдаты, а особые остряки называли ее Клеопатрой.

И вот на всю эту беззаботную любовную идиллию вдруг свалился, как снег на голову… лейтенант Жан-Ноэль Фурес. А дело в том, что англичане, прекрасно осведомленные о том, что происходило во французской армии, отпустили плененного Фуреса, взяв с него слово, что он не будет брать в руки оружия, пока длится война. В результате лейтенант, которого генерал Мармон тщетно пытался удержать в Александрии, приехал в Каир. Он все узнал, был совершенно взбешен и решил заставить свою супругу жестоко поплатиться за все вольности, которые она себе позволила. Между супругами произошла сцена объяснения, и Полина тут же потребовала развода, который и был объявлен в присутствии военного комиссара армии.

Кстати, когда впоследствии во Франции Жан-Ноэль Фурес захотел вторично вступить в брак, он встретил затруднения: ему заявили, что его развод в Египте был совершен не по форме и поэтому не может считаться действительным. А вот его жене, когда она вторично выходила замуж, не было выставлено никаких препятствий.

* * *

Этот не лишенный пикантности роман Наполеона длился несколько месяцев. Находясь в отъезде, генерал Бонапарт писал Полине самые нежные письма. А потом обстоятельства оторвали влюбленного от его Беллилот. Наполеон бросил остатки своей армии и отправился на судне «Мюирон» во Францию. Полину он с собой не взял, а командование египетской армией передал генералу Клеберу. И, как утверждают некоторые историки, этот последний распространил свои полномочия и на фаворитку главнокомандующего. Гертруда Кирхейзен об этом пишет так:

«Хотя по этому поводу не известно ничего с точностью, однако установлен тот факт, что он долгое время не хотел выдать пропускного свидетельства Полине, которую он, по желанию Бонапарта, должен был отправить во Францию, когда на море установится более или менее тихая погода. Для ее обратного путешествия Наполеон оставил 1000 луидоров».

В конечном итоге генерал Клебер все же отправил Полину к генералу Мену, коменданту Розетты, с рекомендательным письмом следующего содержания:

«Это письмо передаст вам, дорогой генерал, гражданка Фурес. Она желает переехать во Францию, соединиться с героем-любовником, которого она потеряла из виду. Рассчитывая на вашу любезность, она надеется, что вы дадите ей возможность совершить это путешествие как можно скорее и в подходящей компании. Обо всем этом она сумеет попросить вас лучше, чем я».

Генерал Мену ответил ему так:

«Дорогой генерал, красотка приехала, но я ее не видел. Я окажу ей, и не видя ее, все услуги, которые будут в моей власти, лишь бы только не вышло каких-нибудь осложнений с ее мужем. Я давно уже знаю и на собственном опыте убедился, что ни к чему хорошему не приводит, когда вмешиваешься в подобные дела. Будьте уверены, что об этом деле заговорят во Франции. Человек, о котором идет речь, имеет много врагов, и в Законодательном корпусе найдется кто-нибудь, чтобы произнести об этом любовном похождении, по крайней мере, двухчасовую речь. Вы, конечно, представляете себе, что могут сказать об этом! Нам, маленьким людям, здорово достанется, если мы как-нибудь впутаемся в эту драку».

Как бы то ни было, мадам Фурес все же удалось сесть вместе с Жюно и несколькими учеными, участниками экспедиции, на нейтральный корабль «Америка» (весь французский флот в то время уже был уничтожен англичанами). Однако, несмотря на нейтральный флаг, «Америка» была захвачена адмиралом Нельсоном, и Полина попала в плен. Затем она была освобождена и, наконец, доставлена во Францию.

* * *

А тем временем генерал Клебер пал в Египте от руки наемного убийцы, а в Париже готовились очень важные события. Это было как раз накануне 18 брюмера, когда генералу Бонапарту суждено было сделаться первым человеком во Франции. И понятно, что ему некогда было теперь заниматься любовными делами.

В результате, вернувшись, вместо любовника, изнывающего в нетерпеливом ожидании, Полина нашла в Париже лишь дом, устроенный для нее со всей роскошью, и много-много денег.

Наполеон позаботился и о муже для нее. Это был Пьер-Анри де Раншу, отставной пехотный офицер с бурным прошлым. Они с Полиной поженились в Бельвилле в 1800 году, а на следующий год Наполеон, ставший уже Первым консулом, назначил Раншу вице-консулом в Сантандере, а позднее, в 1810 году, — консулом в Швеции. С чисто царской щедростью он оказывал супружеской чете и денежную поддержку. Например, в 1811 году Полина получила 60 000 франков.

Что же касается Швеции, то она не поехала туда вместе с мужем, а предпочла остаться в Париже. Она все надеялась на восстановление отношений с Наполеоном, но тот, несмотря на все просьбы с ее стороны, всегда уклонялся даже от простой встречи с ней. Она посещала все балы, все театральные представления, где надеялась поймать хотя бы его взгляд. Но все тщетно. Впрочем, один раз, когда он уже был императором, ей все же удалось поговорить с ним на маскараде у министра иностранных дел Шампаньи. Она узнала его под маской, и они обменялись парой слов. «Мне невозможно изобразить то состояние блаженного упоения, в котором находилась мадам де Раншу на другой день после этой встречи», — написал потом в своих «Мемуарах» один из свидетелей этой встречи.

Но Полина, став графиней де Раншу (во всяком случае, она так титуловала сама себя), не слишком горевала о потере возлюбленного. Она вела блестящую светскую жизнь. Гертруда Кирхейзен отмечает:

«Молодая, хорошенькая, жизнерадостная, необыкновенно падкая до всякого рода наслаждений, расточительная и не знающая цены деньгам, она удовлетворяла каждую свою прихоть, не отказывала себе ни в одном удовольствии. Знатные русские вивёры[2] граф Нарышкин, граф Чернышёв и колоссально богатый Демидов были постоянными посетителями ее салона. Генерал Полен, адъютант Бертрана, и брат государственного казначея Пейрюсса делились также между собой любовью Беллилот. После них ее любовниками были итальянский барон Реверони Сен-Сир, корсиканец Лепиди…»

Была она и большой любительницей искусств, покупала ценные картины и рисовала сама, причем весьма недурно. Она пела, играла на лютне и на арфе — словом, обладала самыми разнообразными талантами. Она также писала романы. Один, под названием «Лорд Уэнтворт» (Lord Wentworth), даже был опубликован в 1813 году…

* * *

Принято считать, что Полина хорошо жила в 1814 и 1815 годах, но к 1816 году началась нужда, а потом — почти нищета. И тогда она уехала в Бразилию с неким Жаном-Батистом Белларом, отставным гвардейским капитаном.

Утверждается также, что этот Беллар, называвший себя полковником, был ее любовником уже пятнадцать лет и что Полина имела дочь примерно двадцати лет, которую выдавала за мадемуазель де Лоншан. Как говорится, не факт. Скорее всего, целью ее путешествия было одно — поправить свои дела. Она набрала с собой множество всевозможных дешевых товаров, поменяла их в Бразилии на палисандр и возвратилась обратно с запасом ценного дерева. Потом она продала его, купила мебель, возвратилась в Бразилию, чтобы продать ее, и так ездила взад и вперед до 1837 года, когда окончательно обосновалась в Париже. Потом она написала и издала еще один роман.

Скорее всего, в эти годы ей было не до Наполеона. Впрочем, герцогиня д’Абрантес (ее муж Жюно покончил с собой в 1813 году, и она тоже зарабатывала себе на жизнь писательским трудом), пытаясь придать этому роману более сентиментальный конец, утверждала, что Беллилот никогда не могла забыть императора. А когда он находился на острове Святой Елены, она якобы даже пыталась организовать экспедицию для его освобождения.

Лора д’Абрантес пишет:

«Она реализовала часть своего состояния и объехала множество портов в поисках оказии для поездки на остров Святой Елены, чтобы попытаться освободить того, кто всегда оставался ей дорог <…> Она потратила много времени на подготовку своего замысла, а когда все было готово, она узнала о смерти Наполеона».

Все это полная ерунда, и Полина сама энергично возражала против этой версии, хотя не исключено, что делала она это из страха получить неприятности с полицией, которая зорко следила за ней как за прежней приятельницей свергнутого Бонапарта.

* * *

Мадам де Раншу пережила Наполеона почти на полвека: она умерла 18 марта 1869 года. А перед смертью она сожгла все письма, которые писал ей генерал. Наверное, она хотела уничтожить все, что касалось этой недолгой любви, которая одна только и придает ей ныне определенный интерес в глазах Истории.

Как уже говорилось, Наполеона не было во Франции семнадцать месяцев. Такого срока вполне достаточно, чтобы успокоиться и оставить даже мысли о разводе. Когда 16 октября 1799 года генерал вернулся из Египта в Париж, то сразу же помчался на улицу Победы, чтобы увидеть свою Жозефину. Он не сомневался, что его ждут и дом сияет праздничными огнями.

Наполеон выскочил из кареты, вбежал в дом и оцепенел в изумлении: вестибюль не был освещен. Он в возмущении начал открывать одну дверь за другой: комнаты были пусты и холодны. Совершенно взбешенный, он поднялся по лестнице и увидел растерянного слугу:

— Где моя жена?

— Она уехала встречать вас…

— Ложь! Она у любовника! Упакуй ее вещи и выставь их на лестницу — пусть забирает…

В тот вечер Наполеон в очередной раз «твердо решил» развестись.

Дорожная карета Жозефины доставила ее в Париж только на следующий вечер. Смущенная консьержка остановила Жозефину у дверей.

— Генерал запретил вас пускать, — пробормотала она.

Жозефина плакала и колотила ногами в дверь. Потом, прижавшись к дверной щели, она молила, просила прощения, напоминала мужу об их любви, об упоительных ночах сладострастия, о нежных ласках, беспрерывно тихо стонала, уверенная, что ее муж не может не прислушиваться к звукам у входной двери.

Через час добрая служанка, которая тоже рыдала на лестнице, с другой стороны двери, решила позвать Эжена и Гортензию, чтобы они попробовали смягчить Наполеона, и они, заливаясь слезами, принялись умолять:

— Не покидайте нашу мать! Она не переживет этого, и мы, кого эшафот в детстве лишил отца, сразу лишимся и матери, и второго отца, посланного нам Провидением!

Послушаем теперь рассказ самого Наполеона:

«Я не мог спокойно глядеть на плачущих; слезы двух злополучных детей взволновали меня, и я сказал себе: разве они должны страдать за провинности их матери? Что я мог поделать с собой? Каждый мужчина имеет какую-нибудь слабость».

После этого он открыл дверь. Бледный, с горящими глазами, он раскрыл объятия Жозефине и увлек ее в спальню…

И Жозефина была прощена. В очередной раз прощена. Но, как говорится, осадочек остался…

Как известно, в мае 1805 года Наполеон был коронован в Милане, а потом, уже находясь в ссылке на острове Святой Елены, он написал, что именно в это время он обратил внимание на знаменитую итальянскую певицу Джузеппину Грассини. Затем в своих воспоминаниях он даже привел следующие слова, которые ему якобы сказала Джузеппина: «Когда я была в расцвете моей красоты и моего таланта и вся Италия лежала у моих ног, когда я героически отклоняла все домогательства ради одного-единственного взгляда ваших глаз, я не могла добиться этого взгляда. А теперь вы останавливаете свой взгляд на мне, когда я не стою вашего внимания, когда я уже недостойна вас».

Наполеону так хотелось, чтобы все и на самом деле обстояло именно так. Но, к сожалению, все это — выдумка. Или заблуждение императора, кому как больше нравится. На самом деле их отношения начались не в 1805 году, а гораздо раньше — в 1800 году, еще до сражения при Маренго.

А в первый раз он увидел ее еще раньше — в 1797 году. Тогда генерал Бонапарт, победитель в сражении при Лоди, торжественно вступил в Милан. Как римский триумфатор, он прошел победным маршем через Ломбардию, смотревшую на него как на избавителя от австрийского ига.

Миланцы спешили посмотреть на молодого человека, который в течение двух месяцев сумел стать в один ряд с величайшими полководцами истории. А он остановился в замке Момбелло, что недалеко от Милана, обосновавшись там в обществе своей жены Жозефины и всего своего штаба, и любимым его занятием стало посещение миланского театра «La Scala», в котором он внимал божественному пению дивной Грассини.

Камердинер Наполеона Констан тогда написал в своем дневнике:

«Мадам Грассини была женщиной наивысшего таланта, и она обладала самым удивительным голосом, который когда-либо можно было услышать в театре. Она и мадам Барилли делили между собой пристрастия публики».

Джузеппина Грассини, помимо очаровательного личика, имела еще и роскошнейшие, даже по итальянским меркам, формы, и перед ее красотой и талантом преклонялась вся Италия. По сути, наряду с генералом Бонапартом она была самой популярной личностью в Милане. Но Наполеон тогда не видел и не замечал никого, кроме своей очаровательной Жозефины. В Джузеппине же он видел лишь театральную красоту и слышал только ее великолепный голос. Но она-то хотела быть не артисткой, а женщиной.

Гертруда Кирхейзен констатирует:

«Ей было двадцать четыре года, она была высока и стройна, с черными волосами и огневыми глазами, настоящий тип красавицы итальянки. Густые черные брови резко выделялись на ее смуглом, матовом лице. Ее взгляд горел любовью и страстью, ее движения были одновременно изящны и величественны. И всего этого не замечал генерал Бонапарт! Он видел только Жозефину с ее пленительной, неподражаемой грацией креолки».

А вот к 1800 году любовь Наполеона к Жозефине, как мы уже знаем, получила значительную трещину, и мадам Фурес в Египте уже дала ему вкусить от древа познания добра и зла.

Фредерик Массон отмечает:

«С мадам Фурес он наслаждался цветом юности, ни с чем не сравнимой свежестью восемнадцати лет, и сравнение это постоянно было у него на уме. Ему понравилось разнообразие, и он уже не хотел и не мог быть верным мужем».

В 1800 году Наполеон во второй раз вступил в Милан, увенчанный лаврами, и только тогда впервые он заметил красоту певицы. Но в то время Джузеппина Грассини была уже далеко не той, что раньше. Она приближалась к критическому для всех южанок тридцатилетнему возрасту.

Послушаем Фредерика Массона:

«Она уже несколько толста и тяжеловата; крупное лицо с резко выраженными чертами, с черными как уголь бровями, с густыми черными волосами, еще более пополнело. Красота, несомненно, еще осталась, но та, которая встречается в Италии на каждом шагу».

Ее полное имя было Джузеппина-Мария-Камилла Грассини, и родилась она 18 апреля 1773 года в Варезе.

Происходила она из средней ломбардской семьи (ее мать играла на скрипке) и сама дебютировала на сцене в шестнадцать лет. А в семнадцать уже пела в миланском театре «La Scala».

В 1800 году она выступила в «La Scala» перед генералом Бонапартом, победителем при Маренго, и так исполнила «Марсельезу», что все французы, находившиеся в зале, едва не сошли с ума.

По сути, к 1800 году Наполеон Бонапарт был настолько знаменит, что любая актриса, стоило ему приказать, тотчас же бросилась бы в его объятия. Вот и Джузеппина Грассини только и ждала момента, чтобы продемонстрировать новоявленному герою всю силу своего южного темперамента. К тому же она была певица, а Наполеон пришел в такое восхищение от ее пения, что на это раз не удержался и позвал ее к себе. Джузеппина не заставила себя долго упрашивать…

Так она стала его любовницей! Наконец-то он отдал ей должное и как женщине тоже.

На следующее утро она завтракала в комнате Первого консула вместе с ним и с преданным генералом Бертье. И Наполеон объявил, что решил взять с собой возлюбленную в Париж. Но, чтобы не дать Жозефине повод для ревнивых подозрений, Луи-Антуан Бурьенн поместил в официальный бюллетень информацию о том, что генерал Бонапарт приглашает в Париж целую группу знаменитых певцов и певиц из Италии.

Так Джузеппина оказалась во французской столице, и там по случаю праздника 14 июля она пела с тенором Бьянки дуэт на итальянском языке. И никому и в голову не приходило, что певица, которая пела гимн на освобождение Италии, была любовницей Первого консула.

Потом она пела на вечерах в Мальмезоне, которые устраивались каждые десять дней, а также на празднестве, устроенном генералом Бертье в Военном министерстве в 1801 году, в день годовщины победы под Маренго. И все это время она была любовницей Наполеона, но следует признать, что она совершенно иначе представляла себе роль возлюбленной главы государства. Она мечтала о могуществе, как это было, например, у маркизы де Помпадур. Она видела себя в толпе льстецов, стремящихся извлечь выгоду из ее влияния на Наполеона, всячески заискивающих перед ней, чтобы она соблаговолила передать их просьбы и прошения своему высокопоставленному возлюбленному. Но ничего этого не было. На самом деле ей приходилось втихомолку наслаждаться своим счастьем в маленьком домике, снятом для нее Наполеоном. И хотя ее возлюбленный и осыпал ее всевозможными щедротами (он, например, назначил ей ренту в 15 000 франков ежемесячно), однако как-то афишировать их связь ей было категорически запрещено.

Все это было не по вкусу знавшей себе цену итальянке. Минутные тайные посещения Первого консула и его всегда торопливая любовь не удовлетворяли ее горячего сердца. Понятно, что ему некогда было тратить много времени на какие-то там любовные прелюдии…

В результате Джузеппина вскоре утешилась с другим. Это был знаменитый молодой скрипач и композитор Пьер Род. Он был очень талантлив и умел гораздо лучше Первого консула «играть на струнах нежной страсти». И в один прекрасный день она сбежала вместе с ним в Германию. Потом — в Англию и Голландию, и повсюду на них сыпались артистические лавры.

Наполеон, конечно же, сразу узнал об этом и сначала резко порвал с ней. Пьер Род тогда натерпелся страху, однако ни он, ни она нисколько не пострадали. Более того, когда Джузеппина со своим возлюбленным снова вернулась во Францию, она была встречена с распростертыми объятиями.

В 1806 году она стала первой певицей Его Императорского Величества. Ей была положена годовая ставка в 36 000 франков, плюс 15 000 франков годовой премии, плюс 15 000 франков пенсии по выходе в отставку. И это все, не считая богатых подарков, которыми Наполеон осыпал Джузеппину. Пьер Род также не был забыт: он давал в Париже концерты, на которых император за свою ложу платил по 1200 франков. По данным Фредерика Массона, с 1807 по 1814 год «Грассини получала от одного только императора 70 000 франков в год — больше, чем она получала с публики». А в 1809 году она вместе с другими артистами сопровождала Наполеона в Германии и получила за эту поездку 10 000 франков вознаграждения…

В обществе, как и на сцене, Джузеппина Грассини имела огромный успех. Все салоны были для нее открыты, хотя манеры ее все еще оставались довольно вульгарными.

Писательница и мемуаристка Маргарита-Луиза Ансело оставила нам такой портрет Джузеппины Грассини:

«Всюду принятая, всюду встречаемая с полным радушием, обладая живой, искренней и оригинальной натурой, мадемуазель Грассини говорила на чем-то вроде жаргона из смеси итальянского и французского языков, свойственного только ей одной, который позволял ей говорить все, что угодно, делать самые смешные замечания и рискованные признания; и если кто-нибудь находил нечто шокирующее и неприличное в ее разговоре, она относила свои тактические ошибки к незнанию языка».

Таким вот образом певица восхищала парижан вплоть до первого отречения Наполеона. Затем она уехала в артистическое турне и снова вернулась во Францию только уже после окончательного падения императора. Вернулась для того, чтобы стать любовницей лорда Веллингтона, победителя в сражении при Ватерлоо. Так одно из самых прекрасных завоеваний Наполеона перешло в руки одного из главных врагов Франции. Только великий Веллингтон далеко не был так щедр, как в свое время Наполеон. Он, конечно, оплачивал ее счета, но делал это «со скрипом». Это и понятно, ведь у него не было под рукой бездонной императорской казны.

Всезнающий Луи-Антуан Бурьенн в связи с этим не без иронии пишет:

«Говорят, что в 1814 году герцог Веллингтон искал милостей у мадам Грассини. Наверняка это он делал для того, чтобы иметь хоть какое-то сходство с генералом Бонапартом».

* * *

Относительно оценки Грассини как артистки мнения расходятся. Одни считают ее лучшей певицей своего времени. Например, Фредерик Массон пишет о ней так:

«Ничто не может сравниться с чистотой и выразительностью ее голоса, и ее талант — в полном расцвете. Она не принадлежит к числу хороших знатоков музыки, мало думала о принципах искусства, но она — само искусство. Ее голос, контральто, способный волновать, как ничей другой, одинаково сильный и чистый на всех нотах, сам по себе — гармония».

А вот мнение, выраженное в «Универсальной биографии» Франсуа-Жозефа Фетиса:

«Ее голоса, мощного контральто с выразительным акцентом, хватало на самые высокие звуки, и ее вокал имел легкость, что является весьма редким качеством для звонких голосов».

Наконец, Луи-Мари Кишера в своей книге об оперном певце Адольфе Нурри высказывается об уже пожилой Джузеппине Грассини так:

«Голос у нее был уверенный, идеально точный, с прекрасным тембром, с удивительной гибкостью, мягкостью и силой <…> Она закончила пение смелой и весьма виртуозной трелью, в которой прозвучали все ноты хроматической гаммы».

Другие же видят в ней только красивую, но модную посредственность. В частности, музыкальный критик Поль Скудо отмечает:

«Ее слишком быстрое продвижение, связанное с ее шармом и красотой <…> очень скоро принесло ей признание среди модных дилетантов».

Но тем не менее все сходятся в оценках необычайной подвижности ее голоса, который она могла из контральто превратить в чистое и мягкое сопрано.

* * *

Джузеппина Грассини сошла со сцены в 1815 году, то есть в сорок два года. Она была достаточно умна, чтобы закончить свою блестящую карьеру добровольно, не дожидаясь проблем с голосом. Она проживала частично в Париже, частично в Милане, до конца дней сохранив остатки той красоты, которая очаровала когда-то Наполеона.

О своих отношениях с Наполеоном и герцогом Веллингтоном она говорила без всякого стеснения. Она вообще никогда не испытывала чувства неловкости, выбирая себе любовников, среди которых можно отметить маркиза Лондондерри и графа Маунт-Эджкамба.

Однажды в 1838 году в одном парижском обществе, где присутствовала Джузеппина Грассини, речь зашла о Наполеоне и Людовике XVIII. И был поднят шутливый вопрос о том, что сказали бы друг другу оба монарха, если бы они встретились на Елисейских Полях. Каждый делал свое предположение. Вдруг Грассини заявила с ребяческой наивностью:

— Я уверена, что Наполеон сказал бы Людовику XVIII: почему ты не продолжал платить пенсии моей милой Грассини?

Удивительно, но, несмотря на свою расточительность, она не впала в нужду. Ее артистической натуре не чужда была буржуазная бережливость, и она сумела накопить значительное состояние. Джузеппина умерла в Милане 3 января 1850 года, оставив своим наследникам более полумиллиона лир.

В начале XIX века на сцене «Comédie Française» взошла звезда первой величины, и она возбудила внимание Наполеона, который питал особое пристрастие к трагедии и посещал ее чаще, чем оперу или комедию.

Ее звали Маргарита-Жозефина Веймер, и родилась она 24 февраля 1787 года в Байё. Росла она в бедности и нужде, так как была дочерью мелкого антрепренера Жоржа Веймера, который со своей бродячей труппой влачил весьма скудное существование, представляя собой одновременно директора театра, дирижера оркестра и режиссера-постановщика.

Мать будущей любовницы Наполеона, Мари Вертёй, тоже была актрисой. В молодости она считалась звездой труппы Веймера, а теперь потеряла голос, и надо было думать о ее замене. И Жорж Веймер сразу подумал о своей дочери, обещавшей вырасти большой красавицей. Таким вот образом уже в пять лет Маргарита-Жозефина начала появляться на подмостках и приносить отцу деньги.

А вот ее первый настоящий дебют состоялся, когда ей было уже двенадцать, в Амьене, где Веймер устроился со своим театром. Она выступила в пьесе «Поль и Виржини» в главной роли и имела феноменальный успех. Потом было еще много удачных выступлений, а вслед за этим знаменитая трагическая актриса Софи Рокур из «Comédie Française» выбрала ее себе в качестве ученицы и забрала в Париж. Дело было в 1801 году.

Лучшей преподавательницы по сценическому искусству четырнадцатилетняя девушка не могла бы себе найти, но Софи Рокур отнюдь не была для нее примером нравственности. Она вела очень вольный образ жизни, и даже ходили слухи, что прославленная актриса имела больше склонности к своему полу, чем к мужскому.

Как бы то ни было, Маргарита-Жозефина Веймер, называвшаяся теперь своим сценическим псевдонимом Жорж (по имени своего отца), 29 ноября 1802 года выступила в дебютном спектакле в лучшем театре Франции. Она сыграла роль Клитемнестры в трагедии Расина «Ифигения». И опять был успех, но это уже был успех совсем другого уровня.

В рецензии в «Mercure de France» тогда написали:

«Ее красота, ее высокая благородная фигура, дивной посадки голова и прекрасное, правильное и вместе с тем приятное лицо — все это одержало над парижанами бурную победу».

Позднее критика стала менее снисходительна к ней, и ее поклонники и поклонники другой звезды, Катрин-Жозефины Дюшенуа, разделились на два враждующих лагеря. Однако факт остается фактом — 4 августа 1803 года новоявленная «мадемуазель Жорж» получила постоянный ангажемент в «Comédie Française» с жалованьем в 4000 франков в год.

А буквально через несколько дней после своего первого выступления она отпраздновала свой другой дебют, во дворце Сен-Клу, в тайных покоях Первого консула Наполеона Бонапарта.

Гертруда Кирхейзен по этому поводу пишет:

«Несмотря на юный возраст Жозефины-Маргариты, у Наполеона был не один только предшественник в лице его брата Люсьена, а еще и богатый польский князь Сапега. Ей хочется уверить нас, что она упала вполне целомудренной в объятия Цезаря. Однако она пришла в Сен-Клу одетая, как королевская любовница. Ее гардероб не уступал по богатству и элегантности гардеробу любой шикарной парижанки. Рубашки из тончайшего батиста с дорогими вышивками и настоящими валансьеннскими кружевами, юбки из индийского тюля, легкие и благоухающие, как весенний зефир, ночные сорочки из мягкого шелка или из такой тонкой и прозрачной материи, что их можно было продеть сквозь кольцо, английские кружевные шали, стоившие тысячи франков, красные и белые индийские кашемиры, великолепные меха, драгоценнейшие туалеты — все эти предметы роскоши были достойны действительно царственной красоты юной Жорж. И все это оплачивал „бескорыстный“ князь Сапега. Он предоставил ей и ее матери, которая позднее тоже приехала в Париж, обставленную со всей роскошью квартиру на улице Сент-Оноре, держал для нее лошадей и экипажи, и за все эти благодеяния он выговорил себе лишь право… иметь второй ключ от этой квартиры. Так, по крайней мере, наивно рассказывает защитник ее добродетели Александр Дюма, а также и сама мадемуазель Жорж».

Короче говоря, мадемуазель Жорж впервые приехала в Сен-Клу в сопровождении камердинера Констана в декабре 1802 года, и Наполеон тогда якобы разыграл сцену ревности, разорвав покрывало, подарок тридцатилетнего князя Франтишека Сапеги, на мелкие куски.

Она рассказала ему историю своей жизни, и он терпеливо выслушал ее рассказ. Называть ее Жозефиной, по понятным соображениям, он не мог, а имя Маргарита ему не нравилось, и тогда Наполеон попросил у нее позволения называть ее Жоржиной. Она, разумеется, согласилась. Равно как и пообещала никогда больше не надевать, приходя к нему, вещей, полученных от других поклонников…

Жоржина была совершенно во вкусе Наполеона. Правда, в первый ее приход он вдруг заявил:

— Ты осталась в чулках, но у тебя безобразные ноги.

Говорят, что не было человека, более чувствительного к красоте ног и рук, чем Наполеон. Его Жоржина была прекрасна, но вот ноги (особенно пальцы ног) она действительно изуродовала башмаками, подметая каждое утро перед домом своего отца. Зато она обладала живым умом и кротким характером, выказывала Наполеону полнейшую преданность, шла навстречу всем его желаниям, никогда не скучала сама и не докучала Первому консулу.

Камердинер Констан потом рассказывал, что он не раз слышал, как Наполеон смеялся от души в то время, как Жоржина бывала у него. Он смеялся над пикантными анекдотами и театральными сплетнями, которые она передавала ему порой в самых откровенных подробностях.

Фредерик Массон пишет о Наполеоне и его Жоржине:

«Он был большим поклонником ее красоты, но ему очень нравился и ее бойкий живой ум. Она рассказывала ему закулисную хронику и все то, что происходило в фойе Французского Театра, где тогда можно было услышать немало интересного».

Она умела играть на самой слабой его струне — на любопытстве — и, может быть, этим самым привязала его к себе на более длительный срок, чем сделала бы это при помощи одной лишь красоты. В обществе Жоржины Наполеон всегда был весел, как ребенок.

Александр Дюма отзывался о ней так, сравнивая ее с другой известной актрисой «Comédie Française»:

«Жорж — хорошая тетка, она хоть и напускает на себя величественность и держится, как императрица, но позволяет любые шутки и смеется от всего сердца, тогда как мадемуазель Марс лишь принужденно улыбается…»

Одним словом, Наполеон чувствовал себя великолепно в ее обществе и спускался со своего пьедестала, чтобы какое-то время побыть просто человеком. В одном из писем к своей приятельнице Марселине Деборд-Вальмор актриса потом так рассказала о своем последнем свидании с Наполеоном перед его отъездом в Булонский лагерь:

«За мной приехали около восьми часов вечера. Я прибыла в Сен-Клу, и на этот раз меня провели в комнату, смежную со спальней. Я видела эту комнату впервые. Это была библиотека. Консул не заставил себя долго ждать.

— Я позвал тебя раньше обыкновенного, милая Жоржина, — сказал он. — Я хотел еще раз видеть тебя перед отъездом.

— Боже мой, вы уезжаете?

— Да, завтра, в пять часов утра, в Булонь. До сих пор никто еще не знает об этом.

Мы сели оба на лежавший на полу ковер.

— Ну, и что же, тебе не грустно от этого? — спросил он.

— Конечно, мне очень грустно.

— Нет, неправда. Тебе нисколько не жалко, что я уезжаю. — С этими словами он положил мне свою руку на грудь и прибавил полусердито-полушутя: — Это сердечко ничего не чувствует ко мне.

Это было для меня очень мучительно, и я дорого дала бы, если бы могла пролить хоть несколько слез. Но я не могла заплакать.

Мы сидели близко около топившегося камина. Я пристально смотрела на огонь и на раскаленную каминную решетку. Так просидела я несколько минут неподвижно, точно мумия. Стало ли больно моим глазам от огня, или я расчувствовалась, если это вам лучше нравится, но только две крупные слезы скатились мне на грудь. С неописуемой нежностью Первый консул выпил поцелуями эти слезы с моей груди. Ах, я лучше не умею выражаться, но это было именно так! И я была до такой степени действительно растрогана этим доказательством любви, что пролила искренние слезы и даже всхлипнула.

Что мне сказать вам? Он прямо опьянел от счастья и радости. Если бы в эту минуту я попросила у него Тюильри, то он не отказал бы мне в моей просьбе. Он смеялся, он играл со мной и бегал по комнате, а я должна была его ловить. Чтобы я не смогла поймать его, он забрался на лестницу, которая служила для того, чтобы доставать книги с верхних полок. Так как эта лестница была на колесиках, то я стала возить его по всей комнате. И он смеялся и кричал: „Ты ушибешься! Перестань, или я рассержусь!“»

После этого Наполеон передал своей Жоржине пакет с 40 000 франков. Он не хотел, чтобы она оставалась без денег во время его отсутствия…

Сама она утверждает, что он звал ее к себе два раза в неделю и что они часто оставались вместе до рассвета. Но всезнающий камердинер Констан отрицает это и утверждает, что мадемуазель Жорж никогда не оставалась у Наполеона больше, чем два-три часа. Фредерик Массон считает, что Наполеон «вызывал ее к себе довольно часто», Стендаль же вообще насчитал не больше шестнадцати подобных визитов.

Впрочем, точно известно, что посещения Жоржины продолжились и после возвращения Наполеона в Париж. В Тюильри он принимал ее в том помещении, которое раньше занимал его секретарь Бурьенн.

По словам Фредерика Массона, «после переезда в Париж он продолжал видеться с ней у себя в антресолях, но никогда не бывал у нее; ему ни разу не пришлось поэтому встретиться с Костер де Сен-Виктором или с другими ее любовниками. Это длилось два года, по свидетельству Жорж, которая утверждает, что все это время она была ему верна: этого от нее и не требовали».

* * *

Понятно, что Жозефина очень скоро узнала об этом романе своего мужа. Естественно, она начала устраивать Наполеону сцены.

— Она волнуется больше, чем следует, — говорил на это Наполеон. — Она постоянно боится, чтобы я не влюбился серьезно. Она не знает, очевидно, что любовь создана не для меня. Что такое любовь? Страсть, которая заставляет забывать всю Вселенную, чтобы видеть только любимый предмет. Я же, несомненно, не создан для таких крайностей. Какое же значение могут иметь для нее развлечения, не имеющие ничего общего с чувством любви?

Тем не менее он стал аккуратнее, однако Жозефина все равно ревновала, несмотря на все предосторожности.

Однажды она находилась в Тюильри с мадам Клер де Ремюза. Было уже примерно час ночи, и во дворце все давно спали. Однако Жозефина вдруг вскочила на ноги и сказала:

— Я не могу дольше выносить этого. Я уверена, что Жорж здесь, наверху. Но я помешаю им. Пойдемте со мной!

И обе женщины начали подниматься наверх по потайной лестнице, ведшей к покоям Первого консула. Жозефина шла впереди, а мадам де Ремюза — чуть сзади и несла в руках зажженную свечу. Вдруг послышался шум. Мадам де Ремюза так испугалась, что бросилась бежать, оставив Жозефину одну на темной лестнице…

Короче, в тот раз Жозефине так и не удалось «накрыть» любовников. Зато в другой раз ей в этом помог случай. Наполеон был очень занят напряженной работой, а ночь он проводил с Жоржиной. Среди ночи ему вдруг сделалось дурно (видимо, это был эпилептический припадок), и девушка, впервые оказавшаяся в подобной ситуации, растерялась. Не зная, что ей делать, она начала звать на помощь, и на ее крик сбежался весь дворец. Естественно, Жозефина тоже была разбужена этим шумом…

Когда же Наполеон пришел в себя, он был немало удивлен, увидев рядом Жозефину и полураздетую перепуганную Жоржину. Он тогда страшно рассердился на последнюю, и актриса была поспешно удалена восвояси.

Сам же Наполеон, как уже говорилось, никогда не посещал Жоржину на дому. По-видимому, он и в самом деле не хотел подвергать себя опасности встречи с другими ее любовниками. Но главное — он заботился о том, чтобы его любовные похождения не провоцировали лишних разговоров. Поэтому-то его внимание к актрисе не имело официальных доказательств. В частности, она не пользовалась ни большими привилегиями в театре, не получала особых вознаграждений, когда играла при дворе в Сен-Клу. Известно, например, что однажды она осмелилась попросить у Наполеона его портрет, но он в ответ протянул ей наполеондор[3] и сказал:

— Вот возьми. Говорят, я тут очень на себя похож.

И все-таки Жоржина была не внакладе. Наполеон не был скуп. Но подарки, которые он делал ей, носили исключительно частный характер. «Никогда, — рассказывала она сама, — император не передавал мне деньги через посторонние руки. Он всегда давал мне их лично». Только единственный раз, 16 августа 1807 года, ее имя было официально упомянуто в связи с подарком в 10 000 франков. Но за три года до этого она уже прекратила свои визиты в Тюильри…

В самом деле, когда Наполеон стал императором французов, его увлечение Жоржиной утратило свой яркий колорит. Он уже был совсем другим, когда встречался с ней. По словам Гертруды Кирхейзен, «его непринужденность уступила место сдержанной церемонности. Он был император и невольно давал почувствовать возлюбленной свое величие».

И она все прекрасно поняла. Рассказывают, что, когда Александр Дюма спросил ее однажды, почему Наполеон покинул ее, она ответила ему так:

— Он ушел от меня, чтобы стать императором!

* * *

Забегая вперед, отметим, что 11 мая 1808 года мадемуазель Жорж тайно покинула Париж в обществе Луи-Антуана Дюпора, танцора из «Оперá», который, боясь быть арестованным у заставы, переоделся женщиной. Этим она явно нарушила имевшийся у нее контракт, а посему подвергала себя крупной неустойке и лишилась всех прав в качестве члена «Comédie Française». По сути, она исчезла, оставив в Париже только воспоминания о своей любви к Наполеону да свои долги. Впрочем, существует версия, согласно которой она поехала в Россию по заданию Талейрана с тайной миссией покорить русского царя Александра I.

На наш взгляд, более вероятной выглядит такое объяснение: в Россию она ехала к своему любовнику, который, как считается, обещал жениться на ней. Это был граф Александр Христофорович Бенкендорф, брат первой русской женщины-дипломата княгини Д. Х. Ливен, приехавший в Париж в свите посла графа П. А. Толстого. Теперь граф Бенкендорф уехал обратно, и к нему-то и собралась мадемуазель Жорж. Ну, а Луи-Антуан Дюпор бежал в Россию потому, что вошел в конфронтацию с директором балетной труппы парижской «Оперá» Пьером Гарделем.

Со стороны же А. Х. Бенкендорфа это на самом деле была целая интрига, главной задачей которой было отбить Александра I у его в высшей степени кокетливой фаворитки Марии Нарышкиной. Предполагалось толкнуть царя на связь с французской актрисой — связь мимолетную, от которой его без труда можно было бы вернуть потом к императрице Елизавете Алексеевне. По словам Гертруды Кирхейзен, «мимолетная связь с бывшей возлюбленной Наполеона казалась обществу менее опасной».

Наверняка мадемуазель Жорж ничего не знала обо всех этих тайных планах, и в письмах к матери она распространялась о прелестях своего «доброго Бенкендорфа». И она действительно была представлена Александру I, который принял ее очень любезно, подарил ей драгоценную бриллиантовую застежку и один раз пригласил в Петергоф, но другого приглашения после этого не последовало.

Согласно одной из легенд, незадолго до войны 1812 года мадемуазель Жорж попросила у Александра I разрешения вернуться в Париж. Вслед за этим якобы последовал такой диалог:

— Мадам, я начну войну против Наполеона, чтобы удержать вас.

— Но мое место не здесь, оно во Франции.

— Тогда располагайтесь в арьергарде моей армии, и я вас туда провожу.

— В таком случае я лучше подожду, пока французы сами не придут в Москву. В этом случае ждать придется не так долго…

Когда уже в 1812 году известия о несчастьях наполеоновской армии дошли до Санкт-Петербурга и когда, чтобы отпраздновать победу, все дома были украшены флагами и иллюминацией, ничто не могло заставить мадемуазель Жорж украсить так же и свой дом на Невском проспекте. Об этом ее упорстве донесли Александру I, но он якобы ответил:

— Оставьте ее в покое… В чем тут преступление?… Она добрая француженка.

А кончилось все тем, что ей дали наконец разрешение уехать.

В июне 1813 года она уже была в Вестфалии, и ее принял брат Наполеона Жером Бонапарт. А потом она дала пятьдесят представлений в Дрездене, и это длилось с 22 июня по 10 августа.

Там же, в Дрездене, она вновь увиделась с Наполеоном, который не просто простил ее бегство с парижской сцены, но и вернул ей прежнее положение придворной актрисы. Одного Жорж не удалось достичь — это вновь занять прежнее место в сердце императора. В этом смысле ее время прошло безвозвратно.

Гертруда Кирхейзен пишет:

«Однако она навсегда сохранила о нем верное воспоминание. Она любила его, когда он был консулом, и взирала на него с трепетным обожанием, когда он сделался императором. И когда несчастье разразилось над его головой, она, подобно многим другим, столько обязанным Наполеону, не перешла на сторону Бурбонов, а оставалась верна своему императору и его родне, несмотря на то что ее положение чрезвычайно страдало от этого. Во время Ста дней она оказала прежнему возлюбленному последнюю услугу политического характера. Она сообщила ему, что должна передать ему бумаги, которые осветят многое из деятельности бывшего министра полиции Фуше».

Тогда Наполеон послал к ней своего человека, и когда тот вернулся с документами, император спросил:

— Она не говорила тебе, что дела у нее плохи?

— Нет, сир, она говорила только, что желала бы лично передать эти бумаги Вашему Величеству.

— Я знаю, что это такое, — сказал Наполеон. — Коленкур говорил мне. Он сказал также, что она в стесненных обстоятельствах. Выдай ей 20 000 франков из моей личной шкатулки.

Как известно, Ватерлоо стало последним актом наполеоновской драмы. Но 28-летняя мадемуазель Жорж не бросилась, как многие другие, к ногам нового властелина. Она осталась бонапартисткой, и ее положение в «Comédie Française» вскоре стало невозможным. Она вызвалась даже сопровождать Наполеона на остров Святой Елены, но ей в этом было отказано. Тогда она отправилась играть в Бельгию, где свела знакомство с неким Шарлем-Анри Арелем, ставшим ее любовником. В начале 1821 года они возвратились в Париж.

Мадемуазель Жорж и Арель находились у себя в квартире, когда Жюль Жанен, снимавший мансарду в том же доме, спустился к ним и сообщил о смерти Наполеона. Мадемуазель Жорж побледнела и упала в обморок. Три дня потом она не покидала своей комнаты. Она перечитывала письма Наполеона, рассматривала подаренные им портреты, с нежностью перебирала полученные от него подарки…

Когда мадемуазель Жорж вышла из комнаты, в глазах ее светилась печаль, и выражение это никогда больше не сходило с ее лица. И за все сорок шесть лет, что ей еще суждено было прожить, Жоржина не могла произнести имени императора без слез…

Шарль-Анри Арель умер в 1846 году, а она последовала за ним в могилу 12 января 1867 года, будучи уже почти 80-летней старухой. Детей у них не было. Племянник великого императора (Наполеон III был сыном Луи Бонапарта и Гортензии де Богарне) вспомнил о прежней возлюбленной своего дяди и в память его оказал ей последние почести: он заплатил за погребение Жоржины на кладбище Пер-Лашез.

Подводя итог жизни мадемуазель Жорж, Гертруда Кирхейзен делает следующий вывод:

«Позабытая и в нужде, умерла „милая и добрая“ Жоржина Наполеона. Ее верное сердце до самой гробовой доски не переставало биться для него. В последние годы ее жизни, кто не был с ней знаком, отворачивался от бедной старой женщины, которая сделалась до того непомерно толста, что возбуждала отвращение <…> Но ее друзья знали, какая душа живет в этом отталкивающем теле. Без сомнения, она — одна из самых симпатичных женщин, встречавшихся Наполеону на его жизненном пути».

Не менее интересно и мнение Фредерика Массона:

«Даже в последние свои дни, совсем старая, совершенно не похожая уже ни лицом, ни вообще внешностью на прежнюю триумфаторшу, она говорила о Наполеоне с дрожанием в голосе, с искренним волнением, которое передавалось слушавшим ее молодым людям — теперь почти старикам — с такой силой, что они не могут забыть об этом до сих пор. Но она вызывала перед ними не образ любовника, а образ Императора».

Многие историки отмечают, что Жозефина вела с Наполеоном жизнь, полную тревог и волнений. Почему? Да потому, что с некоторых пор она постоянно терзалась ревностью и страхом, что более молодая и плодовитая соперница может вытеснить ее и занять место около мужа, которого она с каждым месяцем любила все больше и больше. И, надо сказать, ей было чего бояться, ведь Наполеону сопутствовала просто сказочная удача, и его гений давал достаточно оснований для того, чтобы его жене могла завидовать любая женщина.

Живя так, Жозефина явно чувствовала бы себя более спокойной за свое будущее, если бы у нее был ребенок. Конечно, Наполеон усыновил Эжена, ее сына от первого брака, но этот факт не представлялся ей стопроцентной гарантией.

У Жозефа и Люсьена, братьев Наполеона, до сих пор рождались лишь девочки, и тогда Жозефина обратилась к своей дочери Гортензии, как к возможной спасительнице. Ее выдали замуж за Луи Бонапарта, и она быстро оправдала возлагавшиеся на нее надежды, в первый же год замужества родив сына. Но и этому ребенку не суждено было стать избавителем Жозефины от всех ее страхов. Безусловно, нужен был свой ребенок, настоящий наследник, и от этого было никуда не деться.

Фредерик Массон констатирует:

«Уже во время первой Итальянской кампании она пустила в ход с Бонапартом игру в беременность; но тогда это был предлог, чтобы не ехать к нему; она видела, как он поймался на эту удочку; она поняла, что инстинкт отцовства силен в нем. По мере того как поднималась его звезда, она начинала понимать, что материнство должно быть для нее не предлогом, но целью. Трон, по ступеням которого он неуклонно поднимался, подразумевал обеспеченное наследование».

Жозефина не могла не понимать, что вокруг ребенка сплелось все — и честолюбивые замыслы одних, и тревоги других. В самом деле, каждый из братьев Наполеона, поднимавшегося все выше и выше, мечтал быть продолжателем его дела, а его сестры (особенно Каролина) уже открыто ставили вопрос, не могут ли и их мужья тоже рассматриваться в качестве наследников. Наконец, и все французы, пережившие за последнее время столько государственных переворотов, жаждали стабильности, измеряемой не сроком жизни одного, пусть даже самого выдающегося, человека, а обеспечивающей покой на долгое-долгое время.

Имей Наполеон детей, проблем не было бы. Ребенок (желательно мальчик) положил бы конец инстинктивным пожеланиям одних и бесцеремонным домогательствам других. Но детей у Наполеона не было. И возникал естественный вопрос: кто в этом виноват? Он сам или Жозефина?

Жозефина чувствовала, что именно здесь она может быть очень уязвима, и пускалась на всевозможные ухищрения. Она разъезжала по водолечебным курортам, известным своим свойством исцелять женщин от бесплодия: Экс-ле-Бэн, Пломбьер и др. Она покорно следовала всем медицинским предписаниям, советовалась со всякими прорицателями-шарлатанами, совершала какие-то безумные паломничества…

Все было бесполезно.

Фредерик Массон отмечает:

«Каждый раз, когда у нее зарождались иллюзии или надежды, она предавалась великой радости, которой делилась с Наполеоном, а он, в свою очередь, — с близкими ему людьми. Потом, когда иллюзия оказывалась рассеяна, Наполеон раздраженно бросал ей резкие и грубые слова».

Однажды он приказал устроить охоту в парке Мальмезон. Жозефина, плача, подошла к нему:

— Можете себе представить? Все животные забеременели.

В ответ он громко сказал:

— Здесь плодовито все, за исключением хозяйки.

Как видим, он открыто взваливал всю вину на нее, но в глубине души у него уже давно зародилось сомнение, которое Жозефина старалась поддерживать и усиливать. А не он ли сам виноват в том, что у них нет детей? В самом деле, ведь у Жозефины уже было двое детей от первого брака, и она то и дело ссылалась на них как на доказательство того, что не в ней тут причина. Делалось это настолько навязчиво, что однажды сестра Наполеона Элиза не выдержала и возмутилась:

— Но, сестра моя, помилуйте, тогда вы были моложе, чем теперь!

На мнительного Наполеона слова Жозефины действовали магически. Он даже и не пытался защищаться. Один раз он, перефразируя мадам де Помпадур, даже сказал своему брату Жозефу:

— У меня нет детей, и все утверждают, что я не способен их иметь. Жозефина, как бы она ни желала этого, теперь, в ее возрасте, пожалуй, тоже уже не сможет их иметь. Значит, после меня — потоп!

Сомнения, которые Жозефина внушила Наполеону, заставили его в 1799 году отбросить мысль о разводе, но при случае они могли рассеяться, и Жозефина, по словам Фредерика Массона, «находилась в полной зависимости от этого случая».

Помимо ребенка, чем еще она могла привязать Наполеона к себе, чтобы он ни в коем случае не вздумал разорвать их отношения? Она участвовала во всех официальных церемониях и мероприятиях. Ее везде встречали как повелительницу, для Франции и для всей Европы она была первой дамой Республики. При таких условиях разрыв с ней не мог не вызвать осуждения со стороны общественного мнения. А еще Наполеона могли удержать привычка, расположение, которое он чувствовал к ней, боязнь причинить ей боль. Да и он сам страдал бы не меньше ее. Но остановит ли его это? Как говорится, не факт. Например, когда ему надо было одержать очередную победу, разве он считал людей, которыми при этом жертвовал?

Нет! Ребенок был, пожалуй, единственной прочной связью.

И все же Жозефина предприняла еще одну попытку. Это была коронация.

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

«Коронация! Быть помазанной на царство папой, участвовать в триумфе нового Карла Великого, осуществить — ей, безвестной креолке, — заветную мечту всех королев Франции, получить <…> корону — этого достаточно, чтобы удовлетворить не только честолюбие, но любую манию величия. А после того как она будет миропомазана и коронована, разве ее можно будет отвергнуть? Это — наикрепчайшая связь, какую только может заключить с нею Наполеон».

Но Жозефине и этого казалось мало. Ведь она была в браке только гражданском, и он не был освящен Церковью. Она знала, что придется преодолеть большие препятствия, чтобы добиться церковного брака. Но не менее хорошо она знала и то, что Церковь обычно бывает очень сговорчива, когда имеет дело с сильными мира сего.

Когда во Францию для коронации Наполеона из Ватикана прибыл папа Пий VII, Жозефина встретилась с ним и посвятила его в свои намерения. Она призналась, что не была венчана в церкви, и папа, поздравив свою дочь за ее намерение подчиниться Святому закону, пообещал ей потребовать от Наполеона, чтобы обряд венчания был исполнен.

Наполеон вынужден был подчиниться, ведь Пий VII с его характером был вполне способен отложить коронацию, если бы последовал отказ от венчания. Первоначально назначенная коронация была перенесена почти на две недели, а 30 ноября 1804 года в часовне дворца Тюильри кардинал Феш, дядя Наполеона, дал супругам брачное благословение.

Свидетелей при этом не было. Князь фон Меттерних даже утверждал потом, что Наполеон и Жозефина так и не были повенчаны по церковному обряду и что папу просто обманули. «Он хотел выразить по поводу этого публично свое негодование, — говорил Меттерних, — и лишь нежелание навлечь на себя всеобщее порицание, если народ узнает, что он короновал императрицу, не будучи точно осведомлен, какие узы связывают ее с Наполеоном, и этим самым, так сказать, одобрил простое сожительство, остановило его от этого поступка».

Подавляющее большинство историков, однако, считают, что брак Наполеона с Жозефиной получил благословение Церкви. Сам кардинал Феш, пользовавшийся благоволением Пия VII, скорее всего, не решился бы на обман. А 6 января 1810 года, находясь перед наместником Парижской епархии, он лично заявил, что венчание было им совершено 30 ноября, в четыре часа пополудни.

А коронация имела место 2 декабря 1804 года в соборе Парижской Богоматери, и после этого, как пишет Гертруда Кирхейзен, «Жозефина с достоинством взошла на этот трон и в течение пяти лет украшала его, как настоящая прирожденная принцесса. Властители Европы склонялись перед ней и искали ее поддержки и заступничества перед человеком, раздававшим короны и отнимавшим их по своему усмотрению».

Итак, 2 декабря 1804 года Жозефина стала императрицей французов. После этого, да еще и после заключения церковного брака вполне можно было бы почувствовать твердую почву под ногами. В самом деле, стал бы Наполеон короновать ее, если бы у него было серьезное намерение развестись с ней ради получения законного наследника?

Скорее всего, именно так и рассуждала тогда Жозефина. К тому же Наполеон не мог не испытывать чувства благодарности к той, что всегда была его счастливой путеводной звездой. О том, что это было именно так, нам рассказывает граф Пьер-Луи Рёдерер, которому Наполеон признался:

— Если я делаю ее императрицей, то делаю это из чувства справедливости. Я прежде всего справедливый человек. Ведь если бы меня бросили в тюрьму вместо того, чтобы посадить на трон, Жозефина принуждена была бы разделить со мной мою участь. Поэтому справедливость требует, чтобы она разделила со мной мое величие.

Наполеон был очень суеверным человеком, и, если верить словам Жозефины, он был убежден, что она приносит ему счастье. А еще он прекрасно понимал, что Жозефина была для него единственной женщиной, к которой, как пишет Фредерик Массон, «он был действительно привязан и к которой неизменно возвращался, несмотря на то что его увлечения и отдаляли его иногда от нее. Вместо прежней страстной любви он теперь питал к ней нежную привязанность, и это его чувство оставалось неизменным».

И все же, и все же… Приходится констатировать, что своим поведением Жозефина нередко доводила Наполеона до припадков ярости, и тогда он, будучи эмоциональным корсиканцем, легко забывал о сдержанности. Он не без оснований ревновал ее, да и ее ревность с некоторых пор, как мы понимаем, стала небезосновательной…

Жозефина еще не успела стать императрицей, а у Наполеона появилась еще одна женщина. Звали ее Элизабет Ле Мишо д’Арсон де Водэ, и родилась она в Безансоне 27 октября 1773 года. В начале февраля 1790 года она вышла замуж за кавалерийского капитана Барберо де Водэ, и граф Луи де Нарбонн, в то время полковник и командир национальной гвардии провинции Франш-Конте, лично поставил подпись под их брачным договором.

Как видим, достаточно молодая женщина (а в 1804 году ей было 30 лет) была хорошего происхождения: она была дочерью замечательного военного, генерал-лейтенанта Мари-Элеонора Ле Мишо д’Арсона, который при осаде Гибралтара изобрел непотопляемые батареи, выработал план Голландской кампании 1793 года и стал одним из первых сенаторов при Консульстве.

Мужем ее тоже стал человек не самый простой: Франсуа-Ксавье Барберо де Веллексон, сеньор де Водэ, принадлежал к старинной эльзасской фамилии. К тому же она сама, как отмечает Фредерик Массон, «обладала очень красивой наружностью, блестящим умом, была большой интриганкой, прелестно пела и еще лучше писала». Зато ее муж особым умом не отличался, да плюс еще был игроком, который быстро проиграл 200 000 франков состояния своей жены и после этого уехал за границу. По совету отца Элизабет оформила развод с мужем, и произошло это в 1793‑м или в 1794 году.

Во времена Директории мадам де Водэ уже жила в Париже, где на нее тут же обратили внимание влиятельные люди.

Сразу же после провозглашения Империи мадам де Водэ была назначена придворной дамой Жозефины, и сделано это было по настоятельной рекомендации генерала Лекутеля де Кантелё, сенатора и старинного друга генерала Ле Мишо д’Арсона. Так она была включена в придворный штат, где имелось множество протеже такого же или более низкого сорта, выдвинутых менее значительными покровителями. В любом случае со стороны императрицы в этом не было ничего преднамеренного. Тем не менее, по мнению историка Андре Кастело, она стала «любимой приближенной Жозефины».

Элизабет де Водэ была назначена придворной дамой в начале июля 1804 года, и так как Жозефина поехала на воды в Экс-ля-Шапелль, чтобы лечиться там от бесплодия, она сопровождала ее туда.

Когда Наполеон приехал к Жозефине в Экс, мадам де Водэ участвовала во всех празднествах и всеми силами старалась развлекать повелителя. Там-то она и была «замечена» императором.

У Андре Кастело читаем:

«Когда точно она упала в его объятия? Это неизвестно».

Зато точно известно, что дама в этот момент испытывала серьезные материальные затруднения.

Андре Гавоти, автор книги «Неизвестные дамы при дворе Наполеона», пишет:

«Мы ничего не беремся утверждать, но нам кажется, что в данном случае, как и впоследствии с другими дамами, Жозефина сама приготовила себе супружеские невзгоды, слишком уж подчеркивая перед мужем достоинства новой подруги».

По-настоящему этот роман императора закрутился в сентябре — октябре 1804 года. Рассказывают, что однажды вечером Наполеон, соблазненный обаянием Элизабет, послал к ней месье де Ремюза с просьбой сесть четвертой за вист с Жозефиной, герцогом д’Аренбергом и с ним самим.

Мадам де Водэ начала отнекиваться:

— Тут есть одна трудность — я никогда не играла в вист.

Камергер передал этот ответ Наполеону, а тот, в свою очередь, заявил:

— Это — неважно.

«Это был приказ, и я подчинилась», — написала потом мадам де Водэ в своих «Воспоминаниях».

12 сентября Жозефина отбыла вместе с Элизабет в Кёльн, а уже 13-го там же находился и император. По словам Андре Кастело, «весь маленький двор начал замечать интерес, проявляемый Наполеоном к Элизабет, только Жозефина ничего не видела».

Потом был Бонн, потом — Кобленц, а 19 сентября Жозефина и мадам де Водэ сели на яхту князя фон Нассау и поплыли вверх по Рейну к Майнцу, но дул встречный ветер, и суденышко почти не продвигалось вперед. К тому же разразилась гроза.

Ближе к концу следующего дня Наполеон добрался до Майнца и был очень рассержен из-за опоздания Жозефины, что помешало ему вступить в город, власти которого лишились возможности встретить своего повелителя фанфарами и приветственными речами.

Тем не менее прием супругам был оказан великолепный, и все старались ублажать нового императора французов. Двор был поглощен постоянными презентациями, что доставляло Жозефине множество проблем.

Мадам де Водэ потом вспоминала:

«В десять часов утра мы одевались к завтраку, в полдень меняли туалеты, чтобы присутствовать на чьем-нибудь представлении императору. Часто эти представления происходили в разное время, и наш туалет должен был всякий раз соответствовать рангу представляемой особы, так что иногда приходилось менять его трижды за утро, четвертый раз к обеду и пятый перед балом».

А потом Наполеон и его супруга возвратились в Сен-Клу, но по разным дорогам: Наполеон ехал через Трир и Люксембург, а Жозефина — более прямым путем: через Саверн, Нанси и Шалон.

Почему они ехали порознь? Да потому, что Жозефине уже нашептали об измене Наполеона. Она была мрачной и теперь держала Элизабет на расстоянии (та ехала в другой карете).

7 октября Жозефина приехала в Париж. 12-го туда же прибыл и Наполеон.

И тут же мадам де Водэ возобновила свое «общение» с ним, и император наскоро, чтобы не сказать наспех, принял ее в Сен-Клу, на маленькой антресоли, находившейся над его рабочим кабинетом и парадными покоями. Потом еще раз и еще раз…

И вот 25 октября 1804 года Жозефина увидела из окна, что мадам де Водэ без видимой причины вдруг покинула свои апартаменты. Она заподозрила неладное и подозвала к себе мадам де Ремюза:

— Сейчас я пойду и проверю, верны ли мои подозрения. А вы останьтесь здесь и, если спросят, где я, скажите, что меня позвали к императору.

Перепуганная мадам де Ремюза пыталась успокоить Жозефину и отсоветовать ей действовать таким неуклюжим образом. Однако Жозефина не желала ничего слушать и выскочила в малый коридор. Отсутствовала она примерно полчаса. Вернулась она через дверь, противоположную той, через которую выбежала. Бледная и дрожащая, она выглядела сильно взволнованной и, чтобы не выдать своего состояния, склонилась над вышивкой. А потом, не выдержав, позвала мадам де Ремюза и увлекла ее к себе в спальню, где со слезами в голосе принялась рассказывать:

— Все погибло… То, о чем я догадывалась, полностью подтвердилось. Я пошла в кабинет к императору, и его там не оказалось. Тогда я поднялась по потайной лестнице в маленькую комнату… Дверь была закрыта, но через замочную скважину я расслышала голоса Бонапарта и мадам де Водэ. Я громко постучала, сказав, что это я. Представляю, в какое смятение я их привела… Они долго не открывали, а когда все-таки открыли, вид обоих и полный беспорядок в комнате не оставили у меня никаких сомнений. Я знаю, я должна была сдержаться, но не смогла… И я разразилась упреками. Мадам де Водэ расплакалась. Бонапарт пришел в такую ярость, что я едва успела убежать, иначе бы он дал волю рукам. Видит Бог, я до сих пор дрожу… Ведь он мог дойти до любой крайности. Он, конечно, скоро придет, и я жду ужасной сцены…

Мадам де Ремюза разволновалась не меньше, чем ее госпожа.

— Не повторяйте своей ошибки, — попыталась советовать она, — император не простит вам, если вы расскажете все это кому бы то ни было. Позвольте мне покинуть вас, государыня. Пусть он застанет вас одну, а вы постарайтесь смягчить его и поправить свою прискорбную неосторожность.

Мадам де Ремюза выбежала в салон, где нашла мадам де Водэ. Та была бледна и постоянно бросала тревожные взгляды на мадам де Ремюза. Знает ли та, что произошло? Вдруг из покоев императрицы раздался «громкий шум». Мадам де Водэ тут же вскочила, потребовала лошадей и умчалась в Париж. Через какое-то время Жозефина приказала позвать к себе мадам де Ремюза. Несчастная была вся в слезах и рассказала, что произошла ужасная сцена: взбешенный Наполеон оскорбил жену и дошел даже до того, что поломал кое-какую мебель.

— Готовьтесь покинуть Сен-Клу, — якобы сказал он. — Я устал от ревнивого шпионажа, решил стряхнуть с себя ярмо и прислушаться к советам политиков, которые всегда требовали, чтобы я женился на женщине, способной принести мне детей…

Что же касается мадам де Водэ, то Фредерик Массон утверждает:

«Она решила, что может потягаться с императрицей, у которой проснулась ревность, решила, что может делать столько же долгов, сколько делала Жозефина, обставить свой дом с роскошью, подобающей фаворитке».

Следует отметить, что мадам де Водэ имела семейное имение в Отёйе. Это был хорошенький маленький замок, где она жила по-княжески, собирала пестрое общество и устраивала празднества. И вот вскоре после описанной выше сцены она представила Наполеону список своих долгов, которые тут же были уплачены. Потом она сделала аналогичный ход еще раз — с тем же успехом. Но вот когда она в третий раз обратилась с подобной просьбой, Наполеон ей решительно отказал.

— Я не так богат и не так прост, — сказал он гофмаршалу Дюроку, — чтобы платить так дорого за то, что можно получить гораздо дешевле. Поблагодарите мадам де Водэ за ее доброту ко мне и больше не говорите мне о ней.

Что тогда было! Она написала ему патетическое письмо, в котором объявила, что отравится, если ее долги не будут уплачены в двадцать четыре часа. Дежурный адъютант помчался в Отёй, но нашел ее там готовой ко всему, но только не к самоубийству. И ей тут же было предложено подать в отставку.

В результате мадам де Водэ потеряла свою придворную должность 29 октября 1804 года.

А кончила мадам де Водэ очень плохо. Поняв, что шансов у нее больше нет никаких, она, будучи уже немного не в своем уме, предлагала графу де Полиньяку убить Наполеона. Потом она, впав в глубокую нищету, почти слепая, с парализованной рукой, носилась со своими «Воспоминаниями», пытаясь пристроить их у какого-нибудь издателя и заработать денег. При Луи-Филиппе ей, как дочери бывшего королевского генерала, удалось получить небольшую пенсию. Но к семидесяти пяти годам она уже была практически полностью парализована. В некоторых источниках утверждается, что она умерла в 1833 году, но это не так. На самом деле 21 января 1833 года умер ее бывший муж Франсуа-Ксавье Барберо де Веллексон де Водэ. Она же дожила аж до 1863 года. Точнее, просуществовала. В приюте для самых бедных…

Подводя итог ее очень долгой жизни, в которой Элизабет де Водэ умудрилась своими собственными руками загубить все свои шансы, Фредерик Массон написал так:

«Она была, по крайней мере, почти сумасшедшая и очень нуждалась. У других не было и этих оправданий».

Получается, что Наполеон уже давно сделал выводы и тоже начал изменять изменявшей ему Жозефине. То есть совершенно прав был Андре Гавоти, когда говорил, что она «сама приготовила себе супружеские невзгоды».

Да, у Наполеона были любовницы, и по меньшей мере две из них после «общения» с ним родили мальчиков, которые официально считаются его сыновьями.

Первой из любовниц, подаривших Наполеону долгожданного сына, стала Луиза-Катрин-Элеонора Денюэль де ля Плэнь, лектриса его сестры Каролины.

Как известно, в начале 1806 года Наполеон торжественно возвратился в Париж после блестящей победы при Аустерлице, и вот тут-то он и пал жертвой прелестей красавицы Элеоноры.

Вот лишь некоторые ее описания, приводимые различными авторами: «большеглазая красавица», «необыкновенно красивая барышня», «прелестная брюнетка», «имела весьма аппетитные формы и умела этим пользоваться» и т. д.

Она родилась 3 сентября 1787 года и была дочерью Франсуазы-Шарлотты Купри и Доминика Денюэль де ля Плэнь, парижанина, занимавшего несколько должностей при короле, но все потерявшего после революции. Как видим, Элеонора была девушкой из вполне приличной семьи, и это дало ей возможность быть принятой в знаменитый аристократический пансион мадам Кампан, в котором учились многие знаменитые молодые дамы той эпохи. Там, кстати сказать, она и познакомилась с сестрами Наполеона и стала близкой подругой Каролины.

Элеонора была стройной брюнеткой с огромными черными глазами, живой и очень кокетливой. Гертруда Кирхейзен рассказывает:

«Ни ее воспитание в родительском доме, ни короткое время ее брака с Ревелем не могли иметь благотворного влияния на выработку ее нравственного мировоззрения. И поэтому, когда император, который, как известно, не любил тратить много времени на прелюдии к своим любовным приключениям, передал ей через Каролину свои предложения, она пришла в восторг от возможности попасть в тайные апартаменты дворца Тюильри и отправилась туда без малейшего колебания».

Сказанное нуждается в небольшом пояснении. Жан-Франсуа Ревель был авантюристом, с которым Элеонора познакомилась в театре. Она была с матерью, и в ложе позади нее сел на свободном стуле молодой изящный офицер, который заинтересовал красавицу больше, чем представление на сцене. В антракте молодой человек представился капитаном 15-го драгунского полка Ревелем. Мать была в восторге от успеха дочери и пригласила его после театра к себе в гости, чтобы поужинать вместе. Завершилось все свадьбой, которая была отпразднована 15 января 1805 года.

К сожалению, Ревель оказался человеком без чести и совести. В действительности он не был капитаном, а служил обыкновенным сержантом, отвечая за поставки для армии. После двух месяцев брачной жизни он был арестован за растрату и подделку накладных, и его приговорили к двум годам тюремного заключения. Кроме того, оказалось, что он уже был женат и имел двоих детей.

* * *

Посещения Элеонорой покоев Наполеона продолжались всю позднюю зиму и раннюю весну 1806 года. Молодая женщина умела искусно придавать своему гибкому стану самые призывные позы, а ее огромные глаза вели такую игру, какой не смог бы противостоять и самый пресыщенный женским вниманием человек. А Наполеон таковым не был, и поэтому результат не заставил себя долго ждать. Очень скоро эти любовные встречи дали то, на что очень рассчитывала Каролина и весь клан Бонапартов, мечтавший развести Наполеона с ненавистной им «чужачкой» Жозефиной.

По этому поводу Гертруда Кирхейзен пишет так:

«Непримиримая вражда семьи Бонапарт ко всем Богарне, начавшаяся со времени женитьбы Наполеона, побуждала особенно сестер императора к интригам, которые делали им мало чести. Элиза, Полина и Каролина всегда были готовы покровительствовать любовным затеям их брата и сами сводили его с молодыми податливыми женщинами из их свиты. Они надеялись таким способом скорее и вернее отстранить его от „старухи“ и склонить его на развод».

К огромной радости клана Бонапартов, Элеонора забеременела и 13 декабря 1806 года в два часа утра родила мальчика, которому было дано имя Леон. Любопытно, что в свидетельстве о его рождении указано, что ребенок был рожден двадцатилетней Элеонорой Денюэль от «неизвестного отца».

Этот весьма любопытный документ выглядит следующим образом:

«Понедельник, 15 декабря 1806 года.

Метрическое свидетельство, выданное Леону, мужского пола, родившемуся 13-го числа сего месяца, в 2 часа утра, на улице Победы, № 29, сыну девицы Элеоноры Денюэль, 20 лет от роду, и неизвестного отца. Свидетелями при этом были Жак-Рене-Мари Эме, казначей Почетного Легиона, имеющий жительство на улице Сен-Жорж, № 24, и Гийом Андраль, врач инвалидного дома, живущий там же. По просьбе Пьера Марше, акушера, имеющего жительство на улице Фоссе-Сен-Жермен-л’Оксерруа, № 29, эти два вышеозначенных свидетеля вместе с ним и со мной, Луи Пикаром, адъюнктом городского головы, составили настоящее метрическое свидетельство и по прочтении подписались.

Подписано: Марше, Эме, Андраль и Пикар».

Наполеон в это время находился в Польше, в городе Пултуске. Маршал Лефевр имел честь доложить императору о рождении ребенка, и, преисполненный радостью, тот воскликнул:

— Наконец-то у меня есть сын!

Поначалу ему в голову пришла безумная идея усыновить незаконнорожденного ребенка и сделать его своим официальным наследником, но очень скоро он понял несостоятельность этого плана. Но зато теперь его решение расстаться с оказавшейся неспособной произвести потомство Жозефиной укрепилось окончательно.

* * *

Однако существует еще одна версия отцовства маленького Леона, которую приводит падкий на подобного рода истории Ги Бретон. Дело в том, что клан Бонапартов, фактически «подставивший» Элеонору Денюэль под Наполеона, был крайне озабочен отсутствием потомства у императора и постоянно обсуждал эту проблему на семейных советах.

Обратимся теперь к Ги Бретону:

«После продолжительных споров, в ходе которых каждый член семейства высказывался по поводу способности императора иметь детей, Мюрат тайно от всех принял довольно-таки неожиданное решение. Видя, что дело это грозило затянуться надолго, он надумал стать любовником молодой лектрисы из свиты жены и лично наградить ее ребенком, сотворить которого Наполеон, видимо, был не в состоянии.

Вечером того же дня, ничего не сказав Каролине, которая это решение вряд ли одобрила бы, он отправился к Элеоноре, без церемоний повалил ее на кровать и со всем пылом южанина старательно изнасиловал…

На следующий день Мюрат снова явился к Элеоноре внести свой посильный вклад в начатое императором дело, а вскоре это уже вошло у него в привычку».

Как бы то ни было, если не плод совместных усилий, то уж точно плод совместных чаяний наконец-то родился к всеобщему удовлетворению. Символично, однако, что его имя — Леон — составляет ровно половину от славного имени Наполеон.

* * *

Маленький Леон был отдан на попечение мадам Луар, бывшей кормилицы Ашилля, сына Каролины и маршала Мюрата. Наполеон выделил сыну пенсию в 30 000 франков, а его матери — в 22 000 франков. Но о самой Элеоноре он больше не хотел слышать ни слова.

Наполеон ограничился тем, что подарил ей дом. Этот дом находился на улице Победы, прежней улице Шантрен, той самой, где впервые вспыхнуло пламя его любви к Жозефине. Удивительно, но он отдавал особое предпочтение именно этой улице для того, чтобы селить там своих возлюбленных (позднее здесь же жила и графиня Мария Валевская).

Когда в 1807 году Элеонора самовольно явилась в Фонтенбло, он отказался ее принять, заявив, что встречается только с теми, с кем считает нужным. Несчастная женщины выполнила свою функцию и не была больше нужна. Больше Элеонора и Наполеон не виделись.

Иначе обстояло дело с сыном Леоном, на которого не распространилась императорская холодность в отношении его матери. Наполеон часто просил приводить его в Тюильри, любил играть с ним, делал ему дорогие подарки. Казалось, что император не может нарадоваться ребенку, развеявшему сомнения относительно его способности к деторождению. Опекуном сына Наполеон назначил барона де Мовьера, тестя своего личного секретаря Меневаля.

Что же касается отвергнутой императором Элеоноры Денюэль де ля Плэнь, то она развелась с первым мужем, в 1808 году вышла замуж за пехотного офицера Пьера-Филиппа Ожье и уехала с ним в Испанию. Этот ее муж пропал без вести в России в 1812 году, и она обосновалась в Мангейме. Там, в Германии, она нашла себе третьего мужа — баварского графа Карла-Августа фон Люксбурга, с которым они официально оформили свои отношения 23 мая 1814 года.

Теперь Элеонора стала вполне обеспеченной женщиной, и тут же ее первый муж Ревель появился, откуда ни возьмись, прикинувшись обманутой и брошенной жертвой смещенного с трона тирана, и начал шантажировать бывшую жену. Он утверждал, что Наполеон в свое время специально бросил его в тюрьму, чтобы овладеть его женой, и даже подал на нее в суд, но его подмоченная репутация сыграла с ним дурную шутку, и нелепый иск был отвергнут. Двадцать шесть лет супруги фон Люксбург жили в Германии, а затем переехали в Париж, куда Карл-Август был назначен баденским посланником.

Граф фон Люксбург дожил до 1849 года, а Элеонора — до 30 января 1868 года. Она умерла в Париже в возрасте восьмидесяти одного года и была похоронена на кладбище Пер-Лашез.

А после Элеоноры Денюэль де ля Плэнь была польская графиня Мария Валевская, с которой Наполеон познакомился в первый день только что наступившего 1807 года.

Мария Валевская, урожденная графиня Лончиньская, родилась 7 декабря 1789 года (в некоторых источниках — 1786 года) в Кернози, что неподалеку от Ловича.

Мария была дочерью Мацея Лончиньского, и происходила она из знатного, старинного, но обедневшего дворянского рода. Отец ее умер, когда она была еще совсем маленькой. В результате пани Эва Лончиньская (урожденная Заборозская) осталась с семью детьми на руках. Мария была четвертым ребенком в этой многодетной семье. Старше ее были братья Бенедикт-Юзеф, Иероним и Теодор, младше — сестры Гонората, Антонина и Уршуля-Тереза.

Воспитывалась Мария овдовевшей матерью в разоренном поместье отца, в ветхом особняке, полном летучих мышей. И что удивительно, такое воспитание не только не усыпило в ней великодушных порывов, напротив, они развились сверх всякой меры. Мария росла на редкость страстной натурой, ее впечатлительная душа очень нуждались в упорядоченной системе идей, и она получила их. Дело в том, что семья Лончиньских относилась к числу патриотически настроенных кругов польского общества (старший брат Марии сражался за свободу своей страны под знаменами Костюшко), поэтому с юных лет, когда девочки интересуются только куклами да нарядами, ее уже волновала судьба Польши.

Уже здесь следует отметить, что в ту пору Польша уже много лет как прекратила свое существование. На карте Европы не было такой страны, а то, что раньше ею было, теперь поделили между собой Австрия, Пруссия и Россия. В результате многие польские патриоты предпочли эмиграцию и, как старший брат Марии, предложили свои услуги французской революции. Оставшиеся же вынуждены были подчиниться воле победителей.

Об истории Польши можно было бы рассказывать еще очень долго, но не это является главной целью данной книги. Главное для нас заключается в том, что уже в самом юном возрасте Мария имела возможность слышать разговоры о тяжелой судьбе отчизны и необходимости бороться за ее независимость. По определению историка Фредерика Массона, «ее сердце знало лишь две страсти: религию и родину. Любовь, которую питала она к Богу, уступала по силе лишь любви к отчизне. Это были единственные побудительные начала в ее жизни».

Привлекательная внешность довольно рано обеспечила Марии восторженных поклонников. В частности, известный писатель Фредерик Скарбек, который мальчиком часто бывал с матерью у соседей в Кернози, говорит в своих воспоминаниях, что в его памяти навсегда остались «редкая красота» и «невыразимая прелесть очарования» пятнадцатилетней Марии Лончиньской.

Франсуаза Трембицкая в «Мемуарах польки» пишет:

Другая мемуаристка, знаменитая Анна Потоцкая (урожденная Тышкевич), внучатая племянница польского короля Станислава-Августа Понятовского, личность определенно злоязычная и недоброжелательная по отношению к Марии, в столь же лестных словах рисует ее беглый портрет:

«Она была так восхитительна, что напоминала собой головку Грёза[4]. Ее глаза, рот и зубы были прелестны, ее улыбка была так пленительна, взгляд так кроток, а вся она была так обворожительна, что никто и не замечал неправильности черт ее лица».

Как следствие, очень скоро появился претендент на руку молодой красавицы. Это был граф Анастазий Валевский — богатейший помещик, владелец большого замка в Валевицах, близ Варшавы, но при этом угрюмый почти 70-летний старик, уже успевший два раза овдоветь. По свидетельству Франсуазы Трембицкой, для Марии он «годился в дедушки». Во всяком случае, старший из его внуков был на девять лет старше Марии!

Но зато граф Валевский был сказочно богат. И мать Марии, сознавая, что речь идет о выборе между жизнью в бедности и жизнью в богатстве, начала умолять дочь быть практичной. Та принялась активно возражать, и ответом на это стала звонкая пощечина. У Марии началась нервная горячка, и она пролежала в бреду почти четыре месяца. Не успела она вполне оправиться, как ее уже отдали на заклание старому вдовцу.

* * *

В результате в 1805 году, то есть в шестнадцать лет, Мария стала графиней Валевской, и именно под этой фамилией ей суждено будет войти в историю.

Винсент Кронин констатирует:

«Мать настояла на том, чтобы она приняла предложение и спасла семью от разорения, и девушка пожертвовала своими мечтами о настоящей любви — а она уже была мечтательницей — и вышла замуж за человека на сорок девять лет старше себя».

Все долги семьи были тут же уплачены, родовое поместье восстановлено, а младший из братьев отправлен учиться во Францию. Пани Лончиньская довольно потирала руки, хваля себя в душе за то, что она так ловко провернула столь деликатное и выгодное дело.

Граф Валевский был воспитанным человеком, в этом ему следует отдать должное, и он не повел себя, как завоеватель. Он условился со своей новой тещей, что та сама даст ему знать, как только ее дочь полностью поправится и согласится с благосклонностью принять своего супруга.

Так называемый медовый месяц Мария провела с графом Валевским в Италии. Старый граф был любезен с Марией, удовлетворял любые ее прихоти, и она вроде бы нашла его человеком вполне «добрым и приятным». Там, в Италии, она даже согласилась уступить старику мужу и выполнить (возможно, один-единственный раз) свой супружеский долг.

А по возвращении в Польшу Мария подарила мужу болезненного мальчика — сына Антония. После этого супруги Валевские перебрались в Варшаву и обосновались там, но это мало что изменило в жизни Марии, и она продолжила жить, подчиняясь приказаниям мужа, в полной безвестности.

* * *

Героическое и необыкновенное вошло в жизнь Марии Валевской в образе французского императора Наполеона, с которым она познакомилась в первый день только что наступившего 1807 года.

В ту пору, как мы уже знаем, Польши как государства не существовало, но теперь ситуация в расчлененной на три части стране коренным образом изменилась. Вот уже два года наполеоновские армии сокрушали европейские коалиции, состоявшие из стран, разделивших Польшу, поэтому прибытие Наполеона на свою территорию польские патриоты встретили с необычайным энтузиазмом. Для них он был если не богом, то полубогом. По словам биографа Наполеона Гертруды Кирхейзен, «он один казался им избранником Провидения, способным восстановить в прежней славе и могуществе древнее польское государство. Его маршалы и генералы в глазах поляков были величайшими воинами всех времен и народов. С их помощью император французов мог освободить поляков от тягчайшего рабства».

Поляков опьянили надежды на то, что несправедливость, постигшая Польшу, рассеется, как дым, станет темным, но прочно забытым эпизодом их истории. Восторг ожиданий был настолько силен, что повсюду вывешивались польские национальные флаги, свято сохранявшиеся все эти годы в сундуках, поляки надевали свои национальные костюмы и униформы польской армии, радостно обнимались, пели еще недавно запрещенные песни и бешено отплясывали польку. Все считали, что Наполеон воскресит Польшу с такой же легкостью, с какой победил ее врагов.

Действительно, после блестящих побед при Аустерлице (против русских и австрийцев), при Йене и Ауэрштадте (против пруссаков) Наполеон стал властелином Европы. В конце 1806 года боевые действия были перенесены на территорию Польши, и Мария Валевская, решив непременно увидеть будущего освободителя своей страны, тайно приехала на утопающую в снегу почтовую станцию в маленьком городке Блонь, где на пути из Пултуска в Варшаву должен был непременно остановиться Наполеон, чтобы поменять лошадей.

* * *

Итак, все началось 1 января 1807 года. Император действительно остановился в Блони буквально на несколько минут, но целая толпа поляков, несмотря на мороз, уже ждала его там. Шумная, охваченная энтузиазмом, она бросилась навстречу его карете, как только та показалась из-за поворота.

Многочисленные биографы Наполеона описывают первую встречу императора и Марии Валевской следующим образом. Карета остановилась; обергофмаршал Мишель Дюрок выскочил из нее и стал прокладывать себе путь к зданию почты, чтобы поторопить смотрителя со сменой лошадей. В тот момент он вдруг услышал отчаянные крики и увидел умоляюще протянутые к нему руки. Это были две просто, но достаточно элегантно одетые дамы, с трудом пробивавшиеся сквозь толпу простолюдинов, приветствовавших кортеж императора.

Более красивая из двоих — блондинка с голубыми глазами, излучающими простодушие и нежность, — обратилась к Дюроку по-французски:

— Ах, месье, умоляю вас, помогите! Дайте мне хоть одним глазком увидеть императора! Обещаю отнять у вас не более минуты…

У девушки был такой певучий голосок, такой очаровательный акцент, такая тонкая, прямо-таки хрупкая фигурка, такие ясные и такие жалостливые глаза, что любимый адъютант Наполеона не устоял.

Он посмотрел на красавицу польку. Уж он-то знал толк в женщинах! С первого взгляда он подметил, что лицо ее, почти детское, очень наивное и кроткое, горит огнем святого восторга. Ее нежная кожа — розовая, словно свежая чайная роза, то ли от мороза, то ли от смущения; сама она невысока ростом, но дивно сложена; одета очень просто, но со вкусом, выдававшим явно дворянское происхождение. Минуты Дюроку было достаточно, чтобы сделать вывод — она понравится императору.

— Следуйте за мной, — сказал он с улыбкой.

Взяв молодую женщину под руку, он подвел ее к окну императорской кареты и осторожно постучал.

— Простите, сир, что осмеливаюсь беспокоить вас, но я хотел бы представить вам одну отчаянную девчонку. Вы только посмотрите на нее, она не побоялась пробиться сквозь огромную толпу, и все ради того, чтобы увидеть вас.

Наполеон взглянул на красавицу, и она ему понравилась (в этом смысле верный Дюрок никогда не ошибался). Впрочем, понравилась — это не то слово, он был так очарован ей, что снял треуголку и, выглянув в окно, сказал ей несколько любезных слов. Молодая полька, зарумянившись, взволнованно схватила руку императора и поцеловала ее.

— Мы счастливы, тысячу раз счастливы видеть вас на нашей земле! — воскликнула она. — Как бы мы все тут ни старались, ничто не сможет выразить с достаточной силой наше восхищение вами и ту радость, которую мы испытываем, видя вас здесь. Наша родина ждала вас, чтобы воспрянуть!

В своих воспоминаниях, которые так никогда и не были опубликованы, но стали известны благодаря усилиям ее правнука Антуана-Филиппа д’Орнано, опубликовавшего несколько книг, основанных на дневниках своей прабабки, Мария рассказывала о своих эмоциях так:

«Я находилась тогда в каком-то безумном трансе, когда, словно ощутив какой-то взрыв внутри, выражала ему охватившие меня чувства. Не знаю, право, как это мне, такой застенчивой по природе, удалось это сделать. Часто вспоминая об этом, я не могу всего объяснить, определить, какая же неведомая сила подтолкнула меня, заставила произнести эти слова».

Тронутый подобными словами, император решил, что такой случай нельзя упускать, и протянул незнакомке букет, составленный из цветов, которыми уже была завалена почти вся его карета (по мере приближения к Варшаве их становилось все больше и больше).

— Сохраните эти цветы как залог моих добрых намерений, — улыбаясь, сказал он прекрасной незнакомке. — Мы увидимся, я надеюсь, в Варшаве…

Тем временем Дюрок снова занял свое место около императора, и карета, запряженная новыми лошадьми, тронулась. Толпа провожала ее восторженными криками. Император, откинув шторку окна, помахал треуголкой так взволновавшей его молодой женщине. При этом он сказал Дюроку:

— Какой очаровательный ребенок — изысканной красоты…

Как мы понимаем, это была Мария Валевская, но Наполеон тогда не знал имени той, кому еще предстоит сыграть в его жизни такую значительную и такую неожиданную роль.

Императорская карета давным-давно исчезла из вида, а Мария все стояла на дороге взволнованная, восхищенная, зачарованная…

* * *

В Варшаве Наполеону предстояла встреча с польскими аристократами.

Наполеон влетел в зал, где должна была состояться встреча, как на плац, быстро, уверенно и… довольно равнодушно. Но в залитом огнями помещении, где в тот день блистали первые красавицы и лучшие драгоценности Польши, казалось, все стремилось показать императору французов, какая нация хиреет здесь в неволе. И Наполеону понравились то ли громкие титулы и обожествление его персоны, то ли глаза всех этих женщин, в которых связанный с ним восторг пробивался сквозь известную всеми миру, но такую непонятную для французов славянскую грусть… В любом случае его жесткий взгляд вдруг оттаял, выражение его лица изменилось, и на нем появилась улыбка. Рассматривая местных красавиц, смиренно склонившихся в поклоне, он не смог удержаться от восклицания:

— О, какое множество прекрасных женщин в Варшаве!

Оптимисты тут же сделали вывод — это может быть судьбоносно для польской нации.

* * *

Удивительно, но в Варшаве Наполеон вспомнил про юную польку, так поразившую его на почтовой станции в Блони. Встреча та длилась не больше минуты, но образ прекрасной розовощекой девушки запал императору в душу.

— Найдите мне эту молодую женщину, — приказал он Дюроку. — Любыми средствами. Я хочу ее видеть!

После этого, вспомнив, что императрица Жозефина изъявила желание приехать к нему в Варшаву, он написал ей письмо:

«Дорогой друг, я прошу тебя вернуться в Париж. Сезон ужасный, дороги отвратительные, а ехать так далеко, что я не могу допустить, чтобы ты решилась на путешествие в Варшаву, где меня пока удерживают мои дела. Ты будешь добираться сюда месяц, заболеешь по дороге. Твоя поездка была бы безумством. Я не меньше, чем ты, расстроен нашей разлукой и хотел бы проводить с тобой долгие ночи. Но приходится покоряться обстоятельствам».

Жозефина настаивала, и чуть позже Наполеон написал ей еще более категоричное письмо:

«Невозможно позволить женщине подобное путешествие: дороги отвратительны, к тому же они ненадежны. Возвращайся в Париж, будь там радостна и всем довольна; возможно, я скоро приеду. Мне смешны твои слова о том, что ты выходила замуж, чтобы быть рядом со своим мужем. А я-то думал, что женщина создана для мужчины, а мужчина — для родины и славы: извини меня за мое невежество; чего только не узнаешь от прекрасных дам. Прощай, друг мой. Поверь, что мне непросто запрещать тебе приехать; говори себе: это доказательство того, как я дорога ему».

Как видим, Наполеону были присущи не только решительность и отвага на поле боя, но и предусмотрительность в повседневной жизни.

* * *

Для исполнительного Мишеля Дюрока, поверенного в сердечных делах императора, невыполнимых задач не существовало. Собственно, за это его и ценили. Рассуждал он так: девушка говорила по-французски, то есть явно была не простой крестьянкой. Если так, то справки о ней следует наводить в высших кругах варшавского общества. А остальное уже было, как говорится, делом техники…

В тот же вечер Наполеону было доложено, что Мария Валевская, урожденная Лончиньская, вот уже три года находится замужем за графом Валевским. Он ровно вчетверо старше Марии, однако граф принадлежит к весьма знатному роду и достаточно богат. У нее есть от него сын. Наполеона эта информация вполне устроила. Он с довольным видом потер руки и отправил Дюрока к военному министру временного польского правительства князю Понятовскому.

— Скажите ему, — приказал он Дюроку, — что я заинтересовался этой дамой и желаю с ней встретиться. И, конечно же, как можно скорее.

Обергофмаршал передал это распоряжение князю, в голове которого мгновенно выстроился план, как можно использовать эту зарождающуюся благосклонность Наполеона в политических целях.

— Передайте его величеству, — сказал он, — что если он изволит разрешить мне устроить бал завтра вечером, то непременно увидит там эту молодую женщину.

Дюрок отправился с этим приятным сообщением к своему императору, а князь Понятовский собрал членов правительства и информировал их о своем плане. Замысел Понятовского был встречен с восторгом и быстро оброс всевозможными деталями и уточнениями.

Всем показалась весьма перспективной идея о том, что уважение Наполеона к их патриотизму и энтузиазму дополняется его чувствительностью к редкостной красоте полек. Родившийся план руководителей польского Сопротивления был весьма оригинален: положить в постель Наполеона польку, которая совершит «патриотический адюльтер».

* * *

Обсудив с членами правительства все детали, князь Понятовский лично встретился с Марией Валевской и пригласил ее на бал. Она покраснела и смущенно ответила ему, что не понимает, отчего к ней вдруг обращено такое внимание. И тогда князь объяснил ей, что Наполеон хочет вновь увидеть прелестную незнакомку, замеченную им на почтовой станции Блонь. Князь Понятовский заявил, что ему известно, что это была графиня Валевская, что это открылось благодаря словоохотливости сопровождавшей ее подруги Эльжуни.

— Я знаю, мадам, — важно сказал Понятовский, — что это именно вы встретили императора в Блони. Интерес, который проявил к вам всемогущий повелитель Европы, дает нашей стране неожиданный шанс. Мы устраиваем бал в честь императора, и вы должны на него непременно приехать.

Мария попыталась отказаться, но вслед за Понятовским явилась целая делегация знатных вельмож, и эти бравые шляхтичи, воодушевленные горячей любовью к родине, принялись убедительно настаивать, чтобы молодая женщина, подчиняясь желанию императора Наполеона, явилась на бал. При этом каждый из них рассыпался в комплиментах и тонких намеках.

В то время как растерянная Мария сопротивлялась им из последних сил, вошел ее муж, не подозревавший о том, что произошло в Блони. В настойчивости вельмож он увидел не что иное, как почтение со стороны равных к занимаемому им положению, а также одобрение со стороны общества за выбор третьей жены, сделанный вне их привычного круга. Узнав, что Мария из ложной гордости или скромности отказывается ехать на бал, где будут присутствовать все «сливки общества», он тоже принялся уговаривать Марию. Вельможи в этой забавной ситуации едва сдерживали свои улыбки.

— Император будет восхищен, увидев столь прелестную польку!

Тем временем граф Валевский заявил, что робость его молодой жены смешна и происходит просто от непривычки к высшему обществу. Он уже не просил, он приказывал. И тогда Марии пришлось уступить.

* * *

И вот наступил решающий день. Бал уже был в полном разгаре, танцы сменялись один другим, шампанское лилось рекой, но все равно все пребывали в какой-то неловкости, не позволявшей полностью расслабиться. Все ждали появления Наполеона. Когда наконец было торжественно произнесено магическое слово «император», на лицах поляков отразилось величайшее напряжение. Двери распахнулись, и Великий Корсиканец предстал перед польской аристократией. Орлиным взором он окинул блестящее собрание, а затем начал положенный по протоколу обход присутствующих.

Не одно женское сердце билось в тот момент сильнее от воодушевления и восхищения перед человеком, от воли которого зависело, сделать или нет счастливым польский народ. Графиня Анна Потоцкая, говоря о своих переживаниях, рассказывает нам то, что чувствовали вместе с ней многие из ее соотечественниц, когда увидели Наполеона в первый раз. В своих «Мемуарах» она пишет:

«Мною овладело какое-то оцепенение, немое изумление, как от присутствия какого-то необыкновенного чуда. Мне казалось, что вокруг него сиял ореол. Недопустимо, думала я, когда несколько пришла в себя, чтобы такое полное могущества существо могло умереть, такой всеобъемлющий гений — исчезнуть без следа!.. И мысленно я даровала ему двойное бессмертие. Возможно, — я ничуть не хочу защищаться, — что в том впечатлении, которое он произвел на меня, немалую роль играли моя молодость и живость воображения, но, как бы то ни было, я рассказываю совершенно откровенно то, что тогда испытала».

И то, что испытывала графиня Потоцкая, наверняка испытывали все без исключения польские дамы.

* * *

Увидев Марию, Наполеон остановился и пристально посмотрел на нее. Да, это была та самая очаровательная блондинка, с которой он разговаривал на почтовой станции в Блони и относительно которой ему недавно докладывал верный Дюрок. Она была миниатюрна и изящна, ее лицо одновременно было смущенным и светилось счастьем, и это придавало ей какой-то необыкновенно одухотворенный вид. На ней было простое белое платье и никаких украшений, кроме диадемы из цветов в белокурых волосах. Среди блестящих, разряженных дам она казалась воплощением невинности и скромности.

Наполеон сразу отметил то, что простой туалет молодой графини лишь еще больше украшал ее и в то же время открывал взору все ее прелести. Вопреки моде, она была почти не нарумянена, и это придавало ее красоте некий оттенок беззащитности. Одним словом, внешний вид ее был из той категории, что не ослепляет взора, но взывает к чувствам.

Наполеон жестом подозвал к себе князя Понятовского, с недавних пор ставшего наполеоновским генералом. Император шепнул ему несколько слов, и тот сразу же подошел к Марии.

— Император ожидал вас с нетерпением, — важно заявил князь. — Он счастлив вновь увидеть вас. Он твердил ваше имя, пытаясь запомнить его. Ему показали вашего мужа, но он лишь пожал плечами и сказал: «Бедняжка!» А еще он велел передать вам приглашение на танец.

— Вы прекрасно знаете, князь, что я не танцую, и у меня нет никакого желания менять свои привычки, — заявила в ответ Мария.

— Как же так! — возмутился глава польского временного правительства. — Император уже несколько раз осведомлялся о вас, говорил, что ему очень хочется посмотреть, как вы танцуете.

— Может быть. Но пока я воздержусь.

— Прошу прощения, но слова Наполеона — это… это… это приказ. И вы не можете уклониться от того, что он сказал!

— Приказ? — удивилась Мария. — Приказ танцевать? В это невозможно поверить… Нет и еще раз нет! Я не флюгер на крыше, который поворачивается туда, куда подует ветер…

— Это что, бунт? — начал нервничать князь Понятовский.

— Да, я всегда бунтую против несправедливости и безрассудных требований.

— Но ради бога! — воскликнул наполеоновский парламентер. — Вы только поднимите глаза и взгляните, чье поручение я выполняю. Он за нами наблюдает. Графиня, одумайтесь, я заклинаю вас!

— Вы компрометируете меня, князь, настаивая с таким жаром. Прошу оставить меня, на нас и так уже обращены все взоры.

И Юзеф Понятовский удалился, так ничего и не добившись. Ему оставалось одно: найти Дюрока и рассказать ему все, пусть уж тот сам докладывает о его фиаско императору.

* * *

Между тем танцы продолжались. Наполеон проходил по салонам, рассыпая вокруг себя любезные фразы, но мысли его были заняты совсем другим, и эти его любезности попадали не по адресу. В частности, у одной молоденькой девушки он спросил, сколько у нее детей; одну старую деву — не ревнует ли ее муж за красоту; одну чудовищно тучную даму — любит ли она танцевать. Он говорил, как бы не думая, не слушая имен, которые ему называли; и взгляд, и внимание его целиком были направлены к той, которая одна только и существовала для него в этот момент.

Но долго так продолжаться не могло. И вот раздосадованный император пересек зал, расталкивая на своем пути гостей, и очутился перед Марией. Она опустила глаза. Сердце ее так колотилось от страха, что готово было выскочить из груди: еще бы, она дерзнула отказать самому Наполеону. Он уставился на нее и вдруг выпалил:

— Почему вы не захотели танцевать со мной? Не на такой прием я рассчитывал…

Мария молчала и не поднимала глаз. Какие-то мгновения он все так же внимательно смотрел на нее, потом протянул к ней руку. Вся дрожа, словно загипнотизированная, она начала танцевать с ним.

Посмотрим теперь, как Мария сама рассказывает об этой сцене:

«В полном замешательстве, я даже не поклонилась ему. Я была так бледна, что он, показав пальцем на мое лицо и на мое белое платье, резко сказал: „Белое не идет к белому“. После этого он оставил строгий тон и спросил меня, чего я стесняюсь.

— Вы так воодушевленно говорили первого января, в чем же дело теперь? Я уверен, что вы что-то хотите мне сказать.

Его слова меня успокоили, и я высказала то, что хотела: что я и мои соотечественники стремимся к восстановлению Польши в прежних границах и надеемся, что, сокрушив своих врагов, он наденет польскую корону.

— Легко сказать, — проворчал он, — но если вы будете вести себя, как подобает, я подумаю над этим проектом всерьез.

И прибавил, понизив голос:

— Это не такой счет, который оплачивают по выполнении сделки, — платить надо вперед».

Естественно, все это свидетельство самой Марии Валевской. Никто другой этих слов не слышал и не мог слышать. Однако все вокруг увидели, что молодая графиня вдруг вся вспыхнула, а ее щеки стали пунцовыми. Положение ее становилось просто отчаянным. Теперь она в еще большей степени стала объектом пристального внимания всех собравшихся. Дамы, естественно, о чем-то зашептались, прикрывшись веерами.

Когда танец кончился, Наполеон проводил Марию Валевскую на место, поклонился и, многозначительно взглянув, произнес:

— Надеюсь, это не последний наш танец.

Молодая женщина ничего не ответила, а Наполеон развернулся на каблуках и вышел. Через несколько минут он покинул бал.

Каждый из писавших когда-либо о Марии Валевской описывает эту сцену по-своему. Фредерик Массон, в частности, пишет так:

«Он приближается к ней; соседки толкают ее локтями, чтобы она встала; и, поднявшись, страшно бледная, с опущенными глазами, она слышит: „Белое не идет к белому, сударыня“. Говорит он очень громко и прибавляет почти шепотом: „Я имел право ждать иного приема после…“ Она ничего не отвечает. Он смотрит на нее с минуту и идет дальше. Через несколько минут он уходит с бала».

Гертруда Кирхейзен обходится без прямой речи:

«На этом балу Наполеон мало говорил с Марией Валевской, хотя и танцевал с ней одну кадриль. По своему обыкновению, он спросил ее имя, фамилию, кто ее муж и так далее и, наконец, сделал замечание по поводу платья. Он нашел, что белый тюль недостаточно выгодно выделяется на белом атласе. Мария отвечала на все вопросы с неподражаемой грацией и природной застенчивостью, что бесконечно восхищало императора <…> Пока он говорил с министрами и сановниками о политике и делах, его мысли неотступно витали около нее. Он видел только ее, он слышал только ее кроткий нежный голос, произносивший с милым чужестранным акцентом французские слова, и ее робкий, мелодичный смех».

Фраза о белом на белом достаточно странна. Общество, следившее за каждым словом императора, разбилось на группы: все торопились рассказать, что говорил Наполеон той или иной даме, но особенно всех интересовало, что он сказал графине Валевской. Никто не мог понять, что означала эта его громко сказанная фраза. Вероятно, в ней крылся какой-то особый смысл. Или император просто хотел отметить, что белое на белом недостаточно эффектно смотрится. А что это была за фраза, сказанная потом так тихо, что даже наиболее близко стоявшие услышали лишь что-то о каком-то приеме? А может быть, об ожидании приема? Или иного приема? Но после чего? Все терялись в догадках…

* * *

На другой день после бала камердинер Наполеона был удивлен необычайным возбуждением своего господина. Император вставал, ходил, садился, снова вставал, мешая ему закончить туалет. Сразу же после завтрака он поручил Дюроку отправить кого-либо из поляков с визитом к мадам Валевской, выразить ей свое почтение, передать его пожелание видеть ее у себя, а также записку. В ней Наполеон писал:

«Я никого не видел, кроме вас, любовался лишь вами и никого не хочу, кроме вас. Поскорее дайте мне ответ, способный утолить сжигающую меня страсть».

Проснувшись, Мария увидела на постели запечатанный конверт. На вопрос хозяйки горничная рассказала, что его принес посланник от императора французов.

Как только горничная вышла, Мария разорвала конверт и увидела лист бумаги, испещренный неразборчивыми буквами. Кое-как разобрав текст (к почерку Наполеона еще нужно было привыкнуть), молодая женщина чуть не расплакалась. Столь прямолинейное заявление оттолкнуло и испугало ее. Из всей записки она увидела только одну фразу: «никого не хочу, кроме вас», и ее словно хлыстом обожгло. Она не привыкла к подобного рода любовным откровениям и почувствовала себя оскорбленной…

Эти ее сумбурные размышления вдруг прервал осторожный, но весьма настойчивый стук.

— Посланник ждет, — сообщила ей горничная, просовывая голову между створок двери.

— Ответа не будет, — бросила задетая до глубины души Мария.

«Интересно, за кого он меня принимает?» — подумала она. Горничная вошла в комнату и заявила, что послание принес сам Юзеф Понятовский. Мария еще больше возмутилась. Вот уже и глава правительства заделался сводником…

Анджей Зайончковский так описывает чувства молодой женщины:

«Теперь, когда из области красивых фраз император предложил прекрасной графине перейти в область вполне конкретных действий, она, по вполне понятным причинам, просто-напросто испугалась. Без сомнения, она не испытывала никакой нежности к своему престарелому супругу, но и по отношению к императору французов юная красавица ощущала лишь платонический восторг».

— И тем не менее ответа не будет, — повторила она и послала горничную передать это.

Через минуту князь Понятовский, подойдя к ее двери, лично потребовал от нее объяснений. Отметим, что любой на его месте поступил бы так же. Но все было напрасно. Мария отказывалась танцевать на балу, а теперь не желала отвечать императору.

Князь просил, умолял, грозил и, рискуя довести дело до скандала, стоял целых полчаса перед закрытой дверью. Наконец, он удалился, совершенно взбешенный.

* * *

Узнав об этом, Наполеон был сильно удивлен: с тех пор как он стал Первым консулом, а потом императором, никогда еще не случалось, чтобы женщина противилась его воле, если он удостаивал ее своим вниманием. По словам автора замечательной книги о Наполеоне Эмиля Людвига, он был «ошарашен: это было что-то новое. Правда, десять лет назад бригадный генерал Бонапарт однажды уже получил отказ. Но Наполеон — никогда. Разве все женщины, будь то княгини или простые актрисы, любые красотки не спешили к Наполеону с обворожительной улыбкой, стоило ему только остановить взгляд?». Но эта маленькая полька была так же не похожа на всех женщин, которых он знал до сих пор, как несходны между собой небо и земля.

Император был уязвлен, но отказ Валевской лишь распалил его чувства. И, схватив лист бумаги, он написал ей новое послание:

«Неужели я имел несчастье не понравиться вам, мадам? У меня были между тем основания надеяться на обратное. Но, может быть, я был не прав? Мое влечение к вам разгорается с каждым часом, ваше же ко мне — гаснет. Вы разрушили мой покой! Прошу вас, подарите же несколько мгновений радости и счастья бедному сердцу, готовому боготворить вас! Неужели же так трудно дать ответ? За вами их уже целых два».

Вот как оценивает это Гертруда Кирхейзен:

«Он, который никогда с тех пор, как стал императором, не писал женщинам сентиментальных писем, пишет теперь графине Валевской слова, которые если и не содержат в себе выражений безграничной нежности, как в любовных письмах Жозефине, то, во всяком случае, делают честь Наполеону, всесильному императору».

Да, сентиментальность не была типична для Наполеона. И слова о влечении, которое разгорается с каждым часом, а также о разрушенном покое и бедном сердце, готовом кого-то боготворить, — это были слова явно не из его повседневного лексикона.

Но и это послание осталось без ответа, хотя и было прочитано.

По свидетельству камердинера Констана, Наполеон «несколько раз писал мадам В…, но она не ответила ему. Это сопротивление еще больше распалило его любовь, так как он не привык к подобному».

Писал Наполеон и своей жене Жозефине. Вот, например, одно из его посланий:

«Наша разлука должна продлиться еще несколько недель. Наберись терпения. Мне донесли, что ты все время плачешь: фи! Как это некрасиво!

Твое письмо огорчило меня. Будь достойна меня и наберись мужества. Старайся выглядеть в Париже соответствующим образом, а главное, будь всем довольна.

Я чувствую себя хорошо и очень люблю тебя; но, если ты будешь все время плакать, я сочту, что ты безвольная трусиха: мне не нравятся жалкие люди; императрица должна иметь сердце».

Призывая Жозефину быть всем довольной и мужественной, не привыкший сдаваться Наполеон вновь и вновь бросался на штурм, посылая Марии Валевской все более и более пылкие слова:

«Бывают в жизни такие моменты, и сейчас я как раз переживаю один из них, когда слишком высокое положение давит человека. Это я теперь с горечью чувствую на себе. Как утешить любящее сердце, которое так страстно желает припасть к вашим ногам, но удерживаемое высшими соображениями, парализующими самые заветные желания? О, если бы вы только захотели! Вы, только вы одна можете устранить разделяющие нас препятствия. Мой друг Дюрок сделает так, что вам это будет совсем нетрудно. Придите! Придите! Все ваши желания будут исполнены. Стоит вам только сжалиться над моим бедным сердцем, и ваша родина станет для меня еще дороже».

По словам Эмиля Людвига, судя по этим строкам, можно понять, как потрясающе одинок был этот могущественный человек! За этим письмом «проступает в трагической маске судьба человека, который хочет подчиняться только ее законам и жертвует этой героической мономании свое человеческое счастье. Вот он бродит по роскошному замку, сцепив руки за спиной, уже несколько недель предаваясь неопределенной тоске, все время в одиночестве, месяцами не зная близости с женщиной и теперь вдруг ощутив любовное томление. Он грубо разгоняет своих секретарей, не принимает генералов, отсылает депутации, велит расседлать лошадь, останавливает весь механизм власти, созданный им вокруг себя: замок, армия, Париж, Европа подождут! Он, самый закрепощенный из смертных, больше не хочет подчиняться природе вещей. Мужчина в тридцать семь лет, уже не влюбленный без памяти в свою жену, которой сильно за сорок, и которому всю душу перевернуло юное существо, дважды отвергнутый, вынужден придумывать соблазны из подвластных ему других сфер, вынужден манить ее свободой ее родины, чтобы после десяти лет молчавшего чувства впервые сложить к ногам молодой женщины свою тягу к покою!»

Как видим, тут император пошел на хитрость и нанес удар по самому уязвимому месту. Он пообещал нечто большее, чем любовь. Он намекнул, что ответ Марии может повлиять на его заинтересованность в освобождении Польши.

Содержание этого последнего письма повергло Марию в сильнейшее смятение, и она вновь и вновь перечитывала его, пока края бумаги не превратились в бахрому.

Реакция же введенных (не без помощи Дюрока) в курс дела членов польского временного правительства оказалась именно такой, какой и ожидал император французов: в лице неуступчивой Марии они окончательно и бесповоротно увидели средство добиться восстановления своего государства. Заметим, что тут все совпало и само собой сложилось во вполне стройную конструкцию: польские патриоты, узнав об интересе Наполеона к Марии Валевской, решили использовать ее, а Наполеон, только намекнув на то, что ее родина при определенных обстоятельствах может стать для него еще дороже, только утвердил польских патриотов в правильности выбранной судьбоносной для нации тактики. Интересно, а смог бы кто-нибудь противостоять такой «гремучей смеси» взаимопереплетенных интересов?..

* * *

После этого князь Понятовский вновь встретился с Марией и сказал:

— Графиня, на последнем заседании кабинета было решено обратиться к вам с официальным призывом. Кто-то, пользующийся нашим доверием, непременно должен находиться подле Его Императорского Величества… Этот кто-то — человек, чье присутствие доставит ему удовольствие. Прошу поверить мне, графиня: основательное изучение обстоятельств убедило нас, что полномочным представителем, который нам так нужен, должна быть женщина.

— К сожалению, я не располагаю данными для такой высокой миссии, — ответила Мария. — Вы просто требуете от меня, чтобы я пошла к мужчине?

— К императору, графиня!

— Но и к мужчине тоже!

— Хорошо, мадам, пусть — к мужчине, но вы должны пойти к этому мужчине! Это не мы, это вся Польша требует этого от вас! Я взываю к вашему патриотизму!

— Но вы забыли, — возразила молодая графиня, — что я замужем…

— А не звучит ли это несколько странно в ваших устах? — резко оборвал ее князь Понятовский. — Я знаю все о вашей молодости и о причинах вашего неравного брака! Допустим, что ваша красота и обаяние до такой степени очаровали императора, что он хотел бы, чтобы вы стали его… скажем так… подругой… Разве это так страшно? У императора есть все, что может пожелать сердце женщины: власть, слава, неограниченные возможности. Он еще достаточно молод и может сделать много для женщины, которую любит. Неужели вы так счастливы сейчас, что подобные вещи для вас ничего не значат? Почему вы молчите?

Мария находилась в полном замешательстве. На глазах у нее выступили слезы.

— Я не поеду к нему! — сказала она решительно.

Юзеф Понятовский принял строгий вид:

— Я повторяю: само Провидение определило, что вы послужите восстановлению нашей страны.

Но, сказавшись больной, Мария все равно отказалась от встречи с Наполеоном.

* * *

Однако ее не оставили в покое. Один из старейших и наиболее уважаемых членов правительства заявился к ней после князя Понятовского, пристально посмотрел на нее и строгим тоном сказал:

— Необходимо всем поступиться, сударыня, перед лицом обстоятельств, имеющих такое огромное, такое важное значение для всей нации. Мы надеемся поэтому, что ваше недомогание пройдет ко времени имеющего состояться обеда, от которого вы не можете отказаться, если не хотите прослыть плохой полькой.

После него к уговорам приступил сам граф Валевский. Каковы были при этом истинные чувства этого престарелого аристократа, нам не узнать никогда…

Более получаса муж убеждал Марию, от имени двадцати миллионов поляков умоляя ее посетить Наполеона. У нее голова уже шла кругом, и она не смогла отказаться. Она потребовала, чтобы муж объяснил ей, не просят ли ее стать любовницей императора. В ответ он заявил, что ничего подобного никто не имеет в виду; от нее лишь хотят, чтобы она посетила Наполеона и смогла лично и, что весьма желательно, убедительно ходатайствовать о восстановлении независимости Польши. Но если возникнет необходимость стать его любовницей, чтобы помочь делу своей страны, она должна быть готова пойти и на эту жертву.

По словам Анджея Зайончковского, «ей предложили стать его любовницей. К этому она была совершенно не готова, да и элементарные правила приличия удерживали молодую графиню».

Мариан Брандыс так поясняет происходившее:

«Где бы император ни появлялся, его встречают восторженные толпы патриотов. „Да здравствует Наполеон Великий! Да здравствует Спаситель Отчизны!“ Освобожденная от прусской неволи Польша обожает своего освободителя и старается удовлетворить все его желания. Император требует сорокатысячное войско, значит, он будет иметь это войско, даже если разоренной стране придется выпустить все свои внутренности. Император жалуется на плохое снабжение армии, и самые почтенные варшавские нотабли бредут ночами по грязи от одной мельницы к другой, лишь бы польская мука вовремя попала на французские провиантские склады. Все для великого императора! Да здравствует великий император! Только он может разбить захватчиков и возродить стертое с географических карт Королевство Польское. Именно в этой атмосфере всеобщего обожания Освободитель изъявляет новое желание: ему угодно, чтобы молодая замужняя дама стала его любовницей. С точки зрения императора, в этом желании нет ничего особенного. Оно вполне укладывается в рамки нравов эпохи».

* * *

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

«Таким образом, семья, отечество, религия — все предписывает уступить <…> Все приведено в действие, чтобы ускорить падение молодой восемнадцатилетней женщины, простодушной, наивной, не имеющей ни мужа, которому могла бы довериться, ни родителей, которые заступились бы за нее, ни друзей, желающих ее спасти. Все — в заговоре против нее».

Это был даже не шантаж, а эмоциональный террор, и Марии казалось, что все это происходит с ней в страшном сне…

* * *

И все же именно слова о родине перевесили чашу весов и решили судьбу Марии. Расчет был точным: как и все, Мария надеялась, что Великий Корсиканец станет спасителем ее отчизны и освободит Польшу от неволи. Как и все ее соотечественники, она жила этой верой и в глубине души готова была на жертву. И она принесет ее ради многострадальной польской земли, станет польской Данаей, на которую прольет свой золотой дождь французский Зевс…

Когда стало известно, что Мария приняла приглашение на обед, волна энтузиазма захлестнула польских патриотов. Для них это согласие означало, что Мария сделала первый шаг к императорской постели…

* * *

Под пристальным наблюдением графа Валевского Мария была наряжена, как на свадьбу. Против ее воли она была отправлена на обед в честь императора и, садясь в карету, утешала себя тем, что раз она не любит Наполеона, ей нечего и бояться его.

С таким настроением ее привезли во дворец, где должен был состояться обед. Бедная молодая женщина сразу растерялась от назойливого внимания приглашенных. Все крутились около нее, громко расхваливая ее красоту, и этот постыдный спектакль окончательно расстроил Марию.

В это время вошел император. Мария побледнела и опустила глаза.

На этот раз его настроение было гораздо более подходящим, чтобы быть вполне любезным с окружающими. Наполеон, оживленный и веселый, стал обходить зал, по своему обычаю наделяя дам комплиментами скорее военного, чем человека высшего света.

Быстро обойдя присутствующих, он подошел к Марии и участливо спросил:

— Вы ведь были нездоровы, мадам, а теперь как вы себя чувствуете?

Эта простая фраза, своей нарочитой банальностью отводившая подозрения, показалась ей, именно в силу этого, в высшей степени деликатной. Подобное обращение Наполеона успокоило молодую графиню. У нее проснулась надежда, что, может быть, она все же сохранит свою честь.

* * *

За столом она была посажена рядом с Дюроком, почти напротив императора, который, как только все уселись, начал отрывисто, по своему обыкновению, расспрашивать одного из гостей об истории Польши.

Дюрок же спросил у нее:

— Мадам, а что вы сделали с тем букетом, который вам подарил император в Блони?

— Я сохранила его, как дорогой мне сувенир, для своего сына, — ответила Мария.

Услышав такой ответ, Наполеон вздохнул с облегчением и почувствовал себя счастливейшим мужчиной на свете.

— Ах, мадам! Позвольте вам предложить кое-что более достойное вас, — вновь сказал поверенный в тайные мысли Наполеона.

В этих словах Мария почувствовала намек, который возмутил ее, и она быстро, во всеуслышание, ответила Дюроку, краснея от стыда и гнева:

— Я люблю только цветы.

Дюрок на мгновенье растерялся.

— Хорошо, — наконец проговорил он, — мы соберем лавры на вашей родной земле и преподнесем их вам…

* * *

Ну и вот — последний аккорд! Граф Валевский куда-то «испарился» до окончания обеда. Кофе принесли в салон. Наполеон ласково смотрел на Марию. Потом он приблизился к ней и тихо сказал:

— Нет, у кого такие ласковые, такие кроткие глаза, у кого такой добрый вид, тот даст себя уговорить. Вы не можете меня больше мучить, или же вы — самая отъявленная кокетка и самая жестокая и бессердечная из женщин.

Сказав ей это, он вышел. И что теперь ей было делать? Можно возвращаться домой? Нет, конечно! К ней подсел Дюрок и зашептал:

— Как, однако, вы, мадам, жестоки! Вы отвергаете просьбу того, кто ни в чем никогда не знал отказа. Теперь его яркая слава потускнела от печали. Только вы можете заставить сиять ее с прежней силой. Ах, какую безграничную радость вы можете ему доставить!

Сил сопротивляться у Марии больше не было. Она поняла, что рано или поздно все равно будет побеждена. Слишком многое стояло на кону в этой игре. Она закрыла лицо руками и тихо сказала:

— Вы требуете от меня согласия? Значит, вы не представляете себе истинной его цены. Впрочем, прекратим все это… Делайте со мной все, что хотите…

* * *

И вот в половине одиннадцатого вечера у подъезда дома, где жила графиня Валевская, остановилась карета. Это был вездесущий Дюрок.

На Марию быстро надели шляпу с большой вуалью, покрыли плечи плащом и повели, совершенно невменяемую, словно помешанную, к карете. Там ее подтолкнули и заставили сесть. Дюрок поднял подножку и уселся рядом с ней. Потом они долго ехали, не говоря друг другу ни слова, пока карета не остановилась около потайной двери дворца Наполеона. Ее вывели из кареты и повели, поддерживая под руки, к двери, которую кто-то открыл изнутри.

Колени Марии так дрожали, что она не могла идти сама. В результате Дюрок вынужден был почти на руках внести ее по ступеням потайной лестницы. Миновав несколько пустых залов, она столкнулась с НИМ. Дюрок предусмотрительно испарился, как будто его и не было рядом. Час жертвоприношения пробил…

Очутившись с глазу на глаз с Наполеоном, Мария почувствовала такой приступ страха, какого еще не испытывала за всю свою жизнь. Она задрожала всем телом и не решалась даже взглянуть на него.

Наполеон ожидал столь желанную для него женщину в состоянии величайшего возбуждения. Вот что впоследствии писал об этом его верный камердинер Констан:

«Император в ожидании прохаживался большими шагами и выказывал признаки волнения и нетерпения, поминутно спрашивая у меня, который час».

Но даже и теперь, когда она пришла, он не мог считать дело выигранным окончательно. Не надо было быть большим психологом, чтобы понять, что с гостьей творится что-то неладное, а ее душевное состояние ужасно. Наполеон взглянул на нее своим привыкшим повелевать глубоким и проницательным взглядом, а потом максимально возможным нежным голосом поприветствовал ее. В ответ она разрыдалась, будто горькими слезами можно было отсрочить тот шаг, который она решилась совершить.

Почему она плачет? — недоумевал император. Ведь она пришла на это ночное свидание добровольно. Уж не утонченное ли это кокетство? А быть может, комедия, чтобы распалить его еще больше? Но нет, нет, этого не может быть. Она — сама чистота, она не должна уметь столь искусно притворяться.

Наполеон ничего не понимал. В первый раз он находился в подобном положении. Обуревавшие его чувства Фредерик Массон описывает следующим образом:

«Кто она, эта женщина, которая хотя и заставила себя просить, не особенно, впрочем, долго (он не знает, какие средства пущены были в ход), но пришла все же ночью на свидание, а теперь задыхается от рыданий и бьется о дверь? Кто она — развратница и кокетка или наивная простушка? Что это — комедия, которую с ним играют, чтобы заставить его подороже заплатить за то, чего он желает? Но нет, он слышит в криках искренние ноты, видит непроизвольные движения, которые не могут быть заученными, особенно в восемнадцать лет».

Когда они наконец-то оказались в личных покоях Наполеона и она села перед ним в кресло, он уже с трудом сдерживал себя. Но, несмотря на это, император решил дать своей гостье время успокоиться. Как мог он в подобный момент быть грубым? Какое чувство мог он испытывать к этой плачущей молодой женщине, кроме чувства сострадания? Право слово, перед ним было существо совершенно особенное. Графиня Валевская была совершенно не похожа на Элеонору Денюэль и других женщин, которых он знал раньше.

Он встал перед ней на колени и начал покрывать страстными поцелуями ее руки. Это оказалось чересчур трудным испытанием для Марии: она почувствовала, что вся кровь застыла в жилах, в глазах у нее помутилось, но она все же нашла в себе силы вырваться и побежать к дверям. Наполеон перехватил это ее движение и снова усадил в кресло.

Любой другой мужчина, лучше знающий женщин, сумел бы на его месте придумать тысячи уловок, чтобы сгладить тягостное впечатление от всего того, что случилось, и помочь даме обрести равновесие. Но Наполеон был не таков, и в этом была его не вина, а, скорее, беда. Все эти Денюэли, Жоржины и Грассини, податливые и на все готовые, приучили его к простоте и конкретности в отношениях, а тут нужно было проявить нежность, а вот на нее-то Наполеон как раз и не был способен. Как часто он сам себя ловил на том, что даже нежные слова у него говорятся голосом, в котором против его воли прорывается привычный ему повелительный тон. Как часто, избегая слов и образов, способных задеть человека и причинить ему боль, он начинал допрашивать его и подавлять непреодолимой логикой своих вопросов, вырывая обрывки ответов, на которых он тут же базировал свои новые вопросы.

Мария продолжала рыдать, и Наполеон понял, что там, где льются слезы, его логика неуместна. Но как же утешить гостью?

— Я так ждал вашего прихода, мадам, — сказал он.

Банальнее слов невозможно было придумать, но и они дались Наполеону с трудом. Он никак не мог определить, кто же был перед ним. Обыкновенная плутовка? Кокетка? А может быть, просто порядочная и очень застенчивая женщина? Но тут нужно было четко понимать разницу между почтительностью к императору и банальной робостью. Первая заслуживала похвалы, вторая же — просто смешна. Нужно было быстро принимать решение, ибо от него зависела тактика его дальнейшего поведения. В сражениях это давалось ему легко, но тут все обстояло иначе.

— Когда же я буду иметь счастье убедить вас в моем расположении к вам? — с трудом выдавил из себя он.

Никакого ответа.

Человек, привыкший легко покорять сердца доступных женщин, никак не верил, что ему можно противиться.

— Наша встреча — это свидетельство моего к вам расположения, — продолжил он. — И если вы правильно его поймете, у вас не будет оснований опасаться…

Никакого ответа. Одни рыдания, которые уже начали немного раздражать императора.

— Вы, возможно, думаете, что подобное уединение вдвоем предосудительно и ставит в неловкое положение тех, кто на него решился…

Рыдания стихли, но ответа так и не последовало.

— А я, напротив, не вижу в этом ничего предосудительного и горячо мечтал оказаться с вами наедине…

Мария продолжала оставаться в явном смущении, но попробовала ответить:

— Это верно, сир, я немного смущена…

«Ничего себе, немного, — подумал Наполеон. — Да она устроила тут целый потоп!»

Некоторое время они сидели молча. При этом Наполеон неотрывно смотрел на нее и не выпускал ее руку из своих горячих рук. Неожиданно для самого себя он с пониманием отнесся к ее страхам и вдруг стал нежным. Он заговорил о ее любимой Польше и о своих планах вернуть ей независимость. Потом, чтобы хоть как-то разговорить ее, он спросил о графе Валевском:

— Скажите, мадам, почему вы вышли замуж за такого старика?

Мария уже не плакала, но и ответить что-либо адекватное не могла.

— По своей ли воле вы отдались тому, чье имя носите? — стал настаивать Наполеон, понимая, что эта тема имеет шансы получить продолжение. — Не из любви ли к его богатству и знатности?

— Нет, что вы, сир…

— Так кто же заставил вас соединить свою юность, свою едва расцветшую красоту с тем, кого вы бы ни за что не выбрали по собственному побуждению?

— Моя мать и старший брат хотели этого брака…

— Но такая жизнь должна быть жесточайшей мукой! — воскликнул император.

Ища подходящие слова, она попыталась найти убежище в религии:

— Узы, заключенные на земле, можно расторгнуть только на небесах…

И тут он не сдержался и начал смеяться, а она в ответ на эту неуклюжую жестокость снова заплакала, причем еще сильнее, чем раньше. И они, эти слезы, вновь растрогали императора, окончательно лишив его решимости.

И тогда слова сами полились из него. Он стал говорить, что ничего от нее не требует, что хочет, чтобы она просто побыла с ним немного, вот и все. Понимая, что бесчеловечно обольщать эту почти девочку в этот вечер, он стал утверждать, что очень хочет понять ее, что ее душа для него — неведомый плод. Он говорил, что женщина, желающая остаться верной своему нелюбимому мужу, для него — тайна, которую он хочет непременно раскрыть…

Мало-помалу Мария вновь перестала плакать и даже немного разговорилась. И время полетело незаметно в излияниях и уверениях с обеих сторон. Юная графиня еще и еще раз старалась уверить императора, что пришла к нему только потому, что питает полную веру в его обещание вернуть полякам прежнюю свободу.

Наполеон снова встал перед ней на колени и поцеловал ей руки…

На ее счастье, вдруг появился Дюрок. Наполеону предстояло работать всю ночь, и он сам приказал своему обергофмаршалу выполнить роль напоминающего сигнала. Дюрок осторожно постучал в дверь, и это был знак того, что свидание окончено. На сей раз Даная была спасена.

— Как, уже? — удивился Наполеон.

Потом, обратившись к Марии, он сказал:

— Ну что ж, моя сладкая трепетная голубка, осушите свои слезы, идите домой и отдохните. Не бойтесь больше орла, он не применит к вам никакой силы. Придет время, и вы сами полюбите его. А если вы в конце концов его полюбите, он будет для вас всем, понимаете, всем…

При прощании он помог ей завязать плащ, проводил до двери, но там, положив руку на щеколду и грозя не открыть, заставил ее пообещать, что это посещение не будет последним и завтра она придет снова.

* * *

Со следующего дня Наполеон продолжил свои ухаживания, о чем нам известно по его письмам Марии, которые воспроизводятся ниже. Опасаясь, что она не поймет его неразборчивый почерк, он продиктовал эти строчки секретарю и в конце под ними поставил свою подпись:

«Мне очень хочется увидеть вас, Мария, сегодня вечером, в восемь. За вами приедет карета <…> Надеюсь, сегодня вечером я смогу вам сказать, как вы меня вдохновляете, а также о тех досадных помехах, с которыми я столкнулся…

Тысяча поцелуев в губки моей Марии».

Она ответила ему, что приехать не сможет. Ответила мягко, без излишней категоричности, явно не желая обидеть. На другой день от него пришло еще одно письмо:

«Человек, который передаст вам это письмо, сообщит вам о моих чувствах, которые я испытываю к вам, Мария, и привезет мне от вас новые известия <…> Ваше письмецо просто очаровательно, и я с радостью целую ручку, его написавшую, смотревшие на него глазки, которые я безумно люблю, боготворю сердце, которое его продиктовало».

А вот еще одно письмо, несомненно, датированное той же неделей, в котором император уже не сомневается, что их встреча состоится:

«Я наверняка увижу вас сегодня вечером, чтобы тысячу, тысячу раз вам повторить — я люблю вас. Ответит ли ваше сердечко на мою любовь? Целую нежно ваши глазки, хотя они, конечно, такие злюки!»

В этом письме фразу «Я люблю вас» Наполеон почему-то написал по-итальянски. Пока Мария думала над тайным смыслом этого, посыльный доставил ей от императора большой пакет. Заинтригованная, Мария развернула его, тщательно прикрыв двери. Из пакета она вынула футляр, обтянутый красным сафьяном, и запечатанное письмо. В футляре лежал великолепный алмазный букет, поразивший графиню своим блеском. В письме, приложенном к подарку, она прочитала:

«Мария, моя нежная Мария, моя первая мысль — это мысль о вас. Мое первое желание — снова увидеть вас. И вы снова придете ко мне, не правда ли? Если нет, то орел сам прилетит к вам! Я увижу вас на обеде. Возьмите, умоляю, с собой этот букет: пусть он соединит нас таинственными нитями в окружающей нас толпе и будет залогом нашего тайного согласия. Под взглядами присутствующих мы сможем понимать друг друга. Если я положу руку на сердце, это будет значить для вас, что оно всецело занято вами, и в виде ответа прижмите к себе этот букет. О, любите меня, моя очаровательная Мария, и пусть рука ваша никогда не отрывается от этого букета!»

Согласимся, что это письмо весьма нехарактерно для любившего точность и краткость императора. Видно, что в эти слова он вложил всю любовь и страсть, которые он испытывал к молодой графине. Гертруда Кирхейзен по этому поводу не может не выразить свое восхищение:

«Двадцатилетний влюбленный юноша не мог бы написать иначе своей возлюбленной. Войны и битвы не заставили закаленного солдата забыть вечно новый язык любви».

В результате Мария согласилась прийти к императору на обед, но подаренного ей чудесного украшения не надела.

Увидев, что подаренного им украшения нет, император побледнел, а потом подозвал к себе Дюрока и что-то прошептал ему на ухо. Через минуту тот подошел к графине и начал упрекать ее за то, что на ней нет алмазного букета; но она ответила, что никогда не согласится принять подобного подарка, и пусть это будет известно раз и навсегда! А еще она сказала, что только одно могло бы дать удовлетворение ее чувствам обожания и преданности — это надежда на лучшее будущее для ее страны.

— Разве император, — ответил на это Дюрок, — не дал вам этой надежды?

* * *

Весь вечер Мария избегала взгляда Наполеона и не обмолвилась с ним ни единым словом. Когда обед закончился и гости разъехались по домам, ее попросили остаться, а затем проводили в личные покои императора. Когда он появился, его лицо было мрачным, а манеры грубыми.

— Я уж и не надеялся увидеть вас вновь, — сказал он. — Почему вы отказались от моих бриллиантов? Почему вы избегали смотреть на меня за обедом? Ваша холодность обидна, и я не намерен ее больше терпеть.

Она молчала. А он продолжал говорить:

— Вот вам — полька! Вы только укрепляете меня во мнении в отношении вашей нации…

Глубоко взволнованная и страшно смущенная этими словами, она робко спросила:

— О, сир, ради бога, скажите мне, что вы думаете о поляках?

И тогда он сказал, что считает поляков увлекающимися и легкомысленными.

— У вас, Мария, — заявил он, все больше и больше распаляясь, — все делается под влиянием какой-то фантазии, а не строгой системы. Поляков мгновенно охватывает бурный восторг. Их пылкий энтузиазм шумен и порывист, но они не умеют управлять им, не способны сделать так, чтобы он никогда не кончался. Не ваш ли я рисую портрет? Прекрасная полька! Она с риском для жизни протискивается сквозь толпу, чтобы увидеть меня, я позволяю моему сердцу растаять под напором ее страстных искренних слов, и вдруг она исчезает! Сколько же я вас искал, но так и не смог найти, и когда вы, наконец, предстали передо мной, я чувствую в вас лед, в то время как сам я весь пылаю огнем.

После этого он перешел в атаку:

— Послушайте, Мария, знайте же, что ничто на свете не может остановить меня или обескуражить. Слово «нельзя» меня только заводит, и я иду напролом! Я привык видеть, как все с готовностью уступают моим желаниям, а ваше сопротивление меня порабощает, жажда обольщения ударила мне в голову, взволновала мое сердце!

Увидев, что глаза Марии наполняются слезами, он усилил натиск, и постепенно гнев — подлинный или показной — затуманил ему голову:

— Я хочу… Внимательно слушайте меня. Я хочу силой заставить вас любить меня. Мария, это я извлек из забытья название вашей родины. Польская нация существует, как и прежде, только благодаря мне. Я для вас уже сделал много, но могу сделать еще больше!

Потом он вынул из жилетного кармана часы и посмотрел на них.

— Видите, я держу в руках часы? Точно так же, как я разобью их сейчас вдребезги у вас на глазах, я разнесу Польшу, если вы откажете мне. Не забывайте, я все могу разбить. Так же, как эти часы, погибнет Польша, а вместе с ней и все ваши надежды, если вы доведете меня до крайности…

С этими словами он швырнул часы на пол и с яростью раздавил их каблуком.

«Глаза его метали молнии, — писала потом Мария Валевская, — мне казалось, что я вижу страшный сон и тщетно пытаюсь пробудиться. Я хотела встать, но его ужасный взгляд приковал меня к месту, я закрыла глаза и съежилась в углу дивана, на котором сидела. В ушах моих отдавался стук его каблуков, крошащих вдребезги злополучные часы. Вдруг я почувствовала, что поднимаюсь в воздух. „Ну, сейчас я проснусь“, — подумала я с облегчением. Но какая-то сила сжала меня так, что я задохнулась».

После этого Мария, не сдержав наплыва чувств, в полуобмороке рухнула на диван.

* * *

Некоторые историки утверждают, что Наполеон овладел Марией в то время, когда та была в обмороке. В частности, Андре Кастело пишет:

«Когда она пришла в себя, то поняла, что обезумевший Наполеон, воспользовавшись ее состоянием, овладел ею».

Ему вторит Фредерик Массон:

«Когда к ней возвращается сознание, она уже не принадлежит себе».

Так ли это было на самом деле? К сожалению, во всей этой странной истории приводит в отчаяние именно то, что ничего нельзя утверждать наверняка.

Как бы то ни было, историк Ален Деко оправдывает Наполеона, ссылаясь на его «недостаточное умение вести себя с женщинами». Он уверен, что Наполеон «имел полное право считать поведение Марии Валевской проявлением кокетства, типичного для славянской женщины, которая бывает то огненной, то холодной».

Доказать, что Наполеон поступил с Марией именно так, как утверждается, невозможно. Никто тогда никаких медицинских экспертиз не делал и даже не думал об этом. Скорее всего, поначалу Мария и сама не очень поняла, что с ней произошло…

Знала ли она, что все этим закончится? Скорее всего, да. Догадалась ли она о том, что все же случилось? Тоже, скорее всего, да, ибо на следующий день она написала мужу:

«Считайте меня отныне умершей, и да сжалится Господь над моей душой…»

Так начался один из самых знаменитых романов не только в истории Франции и Польши, но и в истории всей Европы…

* * *

По мнению Андре Кастело, «Мария никогда не упрекала Наполеона за проявленное к ней насилие, и все ее последующее поведение говорило о том, что она на него за это не обиделась». Более того, она на самом деле увлеклась им. Пока не полюбила, пока нет, но сильно увлеклась, ведь не надо забывать, что Наполеон стал первым настоящим мужчиной в ее жизни (не считать же, право, таковым ее мужа, старого графа Валевского). И этот первый мужчина полюбил ее, о чем свидетельствует это письмо, которое он ей написал, судя по всему, уже на следующий день:

«Мадам,

Мне так хочется узнать от вас, здоровы ли вы и как вы провели эту ночь. Всю ночь вы не покидали своего обычного места в моих мыслях. Я навсегда сохраню самые теплые воспоминания об этой божественной ночи <…> Мне просто необходимо сказать вам, как вы мне дороги; если вы в этом сомневаетесь, то тем самым сильно огорчите меня. Вы так много мне обещали, не могли бы вы в счет ваших обещаний сделать что-нибудь уже сегодня? Мария, знайте же, я вас люблю, и вы мне очень польстили тем, что разделили со мной эти чувства. Надеюсь, вы сохраните верность мне? Тысячи раз целую ваши ручки, а один раз в грудь, туда, где бьется ваше сердце, спокойствие которого я немного нарушил. Видите, в него тоже вселился дух возмездия. Прощайте, друг мой, мне будет так приятно увидеть вас сегодня вечером!»

В этот же день Мария написала мужу и сообщила о своем решении порвать с ним. Старый граф, осознав, в каком он оказался положении, удалился в свое имение в Валевицах, где под присмотром тетушек жил их с Марией сын Антоний. Однако в Варшаве никто не осуждал молодую графиню. О морали нужно забывать, когда речь идет о любви королей и императоров.

* * *

Прошло совсем немного времени, и Мария начала писать Наполеону нежные письма, о чем можно судить вот по этому его ответу:

«Мадам,

Ваше письмо, как и вы сами, само совершенство, и оно меня осчастливило <…> Как мне хотелось поговорить с вами вчера, я чувствовал, как что-то помимо моей воли тянет меня туда, где вы, и порой мне приходилось останавливаться на полдороге <…> Милая, хорошая, прекрасная, чудесная Мария <…> Очень хочется увидеть вас сегодня вечером, всего на несколько мгновений, чтобы из ваших уст услышать то, что вы мне написали и так хорошо мне растолковали <…> Друг мой, разве сердце ваше не трепещет от того горя, которое вы мне причиняете? Я не уверен, но мне показалось вчера, что в ваших глазах столько сладостной грусти! Я покрываю их своими поцелуями, чтобы усилить грусть, и падаю к вашим ножкам».

Через несколько дней он написал ей еще несколько строк, в которых слышится отзвук биения его влюбленного сердца:

«Вы были так хороши, так прекрасны вчера вечером, что, когда я лежал ночью в постели, долго не мог уснуть, мне казалось, что я все еще вижу вас перед собой. Никакие сумерки, никакая тьма вас не скроют, ведь вы настоящий ангел <…> Моя сладостная любовь, волшебный поцелуй в ваши прекрасные губки…»

Так когда-то он писал Жозефине… Но теперь он любил Марию и, стараясь доказать ей, что не забыл про свои обещания, объяснял:

— Я заставил Пруссию оставить ту часть вашей страны, которую она узурпировала, со временем образуется остальное. Сейчас нельзя сделать всего, да и момент неподходящий. Нужно набраться терпения. Политика — это веревка, которая может лопнуть, если ее слишком сильно натянуть. В ожидании этого момента формируются ваши политики. Вон сколько их у вас! Вашей стране не занимать достойных патриотов. Да и опытных рук у вас хватает, я с этим согласен. Из всех пор ваших храбрецов проступают честь и отвага. Но этого мало. Нужно еще большее единодушие.

* * *

Фредерик Массон констатирует:

«Отныне — это связь, если можно так назвать ее обыкновение каждый вечер являться во дворец, с пассивной покорностью принимать ласки, за которые она ждет награды; если она и отдалась или, вернее, позволила взять себя, то не за такие пустяки, как назначение временного правительства, создание эмбриона армии и присоединение нескольких рот легкой кавалерии к охране французского императора. Плата, которая одна только могла бы удовлетворить ее, оправдать в собственных глазах, это восстановление Польши как нации и государства. Не умея притворяться, казаться любящей, когда сердце не испытывает ничего, не умея симулировать страсть, которой не знала ее целомудренная душа, она не имеет никаких данных, чтобы подчинить себе любовника и руководить им, и не способна же скрыть от него, каков единственный стимул, которому она повинуется. Каждый вечер она сводит разговор на то, чем постоянно занята ее мысль; он утешает ее, обнадеживает, даже обещает, но все — в счет будущего, будущего, мучительную пытку которого она предвидит».

Хотя Мария Валевская и изменила мужу, и это стало так же хорошо известно, как и любое другое скандальное событие той эпохи, ее репутация пострадала сравнительно мало. Другие неверные жены заводили любовников главным образом для увеличения собственного благосостояния или ради чувственных радостей. Что же касается поведения Марии, то оно в значительной мере было самоотверженным и романтичным. Она изменила супругу только с одним мужчиной, и думала она при этом только о благополучии своей страны.

Великий знаток человеческих душ Андре Моруа утверждает:

«Поведи себя Наполеон как освободитель Польши, и народ был бы с ним. Прекрасная графиня Мария Валевская принесла себя в жертву (без особого отвращения) и отдалась ему из патриотизма, чтобы он освободил Польшу».

За исключением мужа, которого она вынуждена была оставить, все наперебой ухаживали за ней, но не как за фавориткой, а как за жертвой, потому что для всех было очевидно, как она должна была страдать и насколько она заслуживала уважения, почтения и сожаления. Даже родные сестры ее мужа взяли ее под свое покровительство. По словам Фредерика Массона, «если бы она захотела, то могла бы занимать в Варшаве первое место, и, будь она иной, она была бы там царицей. Тогда она имела бы врагов, теперь же, так как она держится в тени, ее не боятся, ей меньше курят фимиам, но зато относятся с большим сочувствием».

Одна лишь злоязычная Анна Потоцкая оказалась иного мнения. Она писала:

«Мы были все очень огорчены, что женщина нашего общества проявила столько легкомыслия и защищалась так же слабо, как крепость Ульм[5]».

Читая подобные «откровения», невольно соглашаешься с Жаном-Батистом Массильоном, говорившим, что «язык завистника пачкает все, до чего бы он ни прикасался».

Да, Мария Валевская уступила Наполеону не по любви, а потому, что согласилась с железной логикой политиков и патриотов. Можно сказать, что ее совратила дипломатия. И поначалу она думала только об интересах Польши и была уверена в том, что император французов сделает ее родину независимой. Ее любовь к Наполеону лично пришла позднее…

Как писала великолепная Жорж Санд, даже самая чистая совесть иногда «сбивается на ложные, извилистые тропы», а «женщина с впечатлительной душой, вступившая на суровый, немыслимо трудный путь долга», не может «не входить ежечасно в сделку с требованиями этого долга». Это выглядит невероятно, но в последующие дни привязанность Марии к Наполеону все возрастала и возрастала. Она уже больше не думала ни о муже, ни о своем, как она еще совсем недавно считала, позоре. Она жила в ожидании новых визитов к императору. Так уж получилось, что к восемнадцати годам она познала лишь любовь своего старика-мужа, а 37-летний Наполеон был полон сил, хотя и не слишком хорошо был развит физически.

Теперь Мария расположилась в его дворце, как официальная любовница. Их с Наполеоном свидания становились все более долгими и бурными. Они уже не пытались обманывать себя относительно истинной природы владевшего ими чувства и не страшились самых пламенных порывов.

Совместных вечеров у них было много. При этом Наполеону недостаточно было видеть молодую графиню с глазу на глаз; он требовал, чтобы она бывала с ним и на всех званых обедах, на всех празднествах, на которых он должен был присутствовать.

— Это тебя удивляет? — спросил ее однажды Наполеон.

В ответ она рассмеялась.

— Пойми, — нежно сказал ей император, — мне досталась честь повелевать народами. Как бы тебе объяснить… Я был простым желудем, а стал дубом. Я властвую, я у всех на виду, за мною наблюдают. И мне завидуют. Это положение заставляет меня иногда играть роль не совсем естественную для меня, но я обязан ее выполнять. Но если для всех я представляю собой могучий дуб, то с тобой мне нравится быть простым желудем. Но разве я могу под взглядами целой толпы вдруг взять и сказать тебе: «Мария, я люблю тебя»? Не могу. Но мне всегда, когда я тебя вижу, хочется сделать именно это…

Эти слова так растрогали Марию, что она готова была разрыдаться от счастья.

Время шло, и молодая графиня постепенно влюблялась в того, кому была предназначена. Каждый вечер она приезжала к нему и покорно отдавалась его ласкам. Это продолжалось в течение нескольких недель. В Варшаве, как мы уже говорили, это никого не смутило. Законная же супруга Наполеона, Жозефина, в это время пребывала в Париже. Когда-то такая пылкая, их взаимная любовь почти погасла.

Конечно же, она очень скоро узнала о новом романе мужа и написала, что собирается приехать к нему. Он ответил, что не желает даже думать об этом: якобы здешний климат ей не подходит. И это действительно было так.

Сейчас Наполеон был уже не тем робким молодым офицером, который когда-то вошел в салон развеселой вдовы Жозефины де Богарне. С тех пор его вниманием пользовались многие женщины. Да и сама Жозефина была далеко не ангелом. Но сейчас Наполеон был по-настоящему влюблен в Марию Валевскую.

Но увы! Разлуки — такая же часть реальности, как очарование первой встречи. Прошло совсем немного времени, и 30 января 1807 года Наполеон объявил, что покидает Варшаву. Конечно, он не стал объяснять ей, что получил известие о том, что Турция и Персия объявили войну России, а тем временем русская армия, получив подкрепления, вознамерилась вытеснить французов из их зимних квартир, двинулась вперед и принудила корпус его маршала Бернадотта к отступлению. В этом не было необходимости, ибо Мария все равно ничего не поняла бы. Да и что было объяснять женщине, которая вновь разразилась рыданиями, начав твердить, что он уезжает, так ничего и не сделав для ее Польши, что она была игрушкой в его руках и без всякой пользы для своей страны принесла ему в жертву свою честь.

— Что будет со всеми нами, Боже Великий! — заплакала Мария.

— Да ничего страшного, дорогая, — попытался успокоить ее Наполеон. — Тебя будет здесь опекать мой верный Дюрок. Он будет блюсти твои интересы. Ты можешь обращаться к нему в любом случае, когда тебе понадобится, и он исполнит любое твое желание, если, конечно, ты не потребуешь невозможного.

Потрясенная до глубины души, Мария стала повторять, что у нее всегда было и есть лишь одно желание: чтобы он вернул ей родину.

— Сир, — всхлипывала она, — только тогда я буду спокойна и свободна от заслуженного презрения. Этой минуты я буду ждать, живя затворницей и веря в ваши обещания.

На следующий день, 31 января 1807 года, Наполеон присоединился к своей армии, а графиня Валевская отправилась в Вену (так решил сам император), где французский посол принял ее на свое попечение.

Вскоре она получила от Наполеона письмо:

Или вот еще одно — ответ на предложение Марии приехать к нему (она в это время, как он того и хотел, уже вернулась в Варшаву):

Конечно же, это была неправда. Ревность Наполеона общеизвестна, но в случае с Марией Валевской она не имела под собой никаких оснований. Впрочем, у таких людей, как Наполеон, ревности и не нужны основания, ведь она у них обычно складывается лишь из эгоизма, самолюбия и раздраженного тщеславия.

Жозефина в то время жила в своем любимом Мальмезоне, загородном имении, покупку которого Наполеон утвердил в декабре 1799 года, практически сразу после совершенного им государственного переворота 18–19 брюмера.

За прошедшие с тех пор годы Жозефина полностью перестроила как сам дворец, так и его окрестности (работы вели лучшие архитекторы и декораторы той эпохи Шарль Персье и Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен). Как отмечает биограф Жозефины Гектор Флейшман, «все было переделано, модернизировано и украшено. Это стоило несколько миллионов».

Как ни странно, Наполеон быстро привык к Мальмезону. Можно даже сказать, что он к нему привязался. Это и понятно: в отличие от Парижа, жизнь там была очень веселой и непринужденной. В залах замка и в садах нередко бегали взапуски, играли в жмурки, танцевали в кругу, взявшись за руки… Короче говоря, маленький загородный дворец стал символом веселья, радости жизни, ожидания будущего, которое всем рисовалось восхитительным и которое на самом деле таковым и должно быть, когда ты молод и самонадеян.

Однако в конце 1802 года статус Мальмезона изменился, так как Наполеон организовал себе новую летнюю резиденцию в Сен-Клу. Таким образом, Жозефина осталась практически единственной хозяйкой Мальмезонского имения.

О том, как стал выглядеть Мальмезон, с восторгом рассказывает в своих «Мемуарах» Мария-Аделаида Ленорман, знаменитая гадалка, прославившаяся тем, что предсказала Жозефине корону, Наполеону — падение, а Бурбонам — реставрацию. Она пишет:

«Сады Мальмезона при жизни Жозефины походили на Эдем; чего-либо более чудесного невозможно было и представить. В теплицах были собраны все шедевры природы. Жозефина любила заниматься ботаникой. Каждый день она ходила осматривать свои экзотические растения, которые она в шутку называла членами своей большой семьи. Она постоянно получала самые красивые, самые редкие растения, а также ценные виды кустарников. Богини Флора и Помона, галантно споря друг с другом, способствовали украшению загородного дворца Жозефины. Богиня цветов опустошала ради нее свою корзину, а ее сестра, богиня древесных плодов, — свои сады. Этрусские вазы и статуи работы самых великих мастеров окружали этот новый Элизиум[6] <…> Жозефина считала своим долгом поддерживать искусства и артистов, обожала беседовать с самыми знаменитыми земледельцами Европы».

В начале 1807 года, когда Наполеон находился в Польше, императрица Жозефина с нетерпением ожидала разрешения приехать к нему в Варшаву. Догадывалась ли она о том, что происходило в этот момент в его сердце? Скорее всего, ей было все известно. «Как обычно, — любил смеяться над ней Наполеон, — маленькая креольская головка рассержена и удручена». Сейчас «маленькая креольская головка» на самом деле тревожилась и не находила себе покоя. Ее письма наглядно свидетельствуют об этом. Желая ее успокоить, Наполеон писал:

Интересно, что это письмо было написано Наполеоном 10 мая 1807 года, когда он уже вовсю предавался любовным утехам с графиней Валевской. Достаточно своеобразное «успокоение»! Впрочем, оно целиком и полностью в стиле Наполеона. Лицемер! А ведь Жозефина уже давно была не девочка, и этим «розовым бутоном» он как бы делал ей полупризнание, давал скрытый намек на свою юную подругу, которая так прекрасно украшала его пребывание на холодной и заснеженной чужбине.

А вот 1 февраля 1807 года он написал Жозефине следующее:

Что касается приезда в Варшаву, то он всячески отговаривал ее от путешествия, ссылаясь на скверные дороги, на суровое время года и на тысячи других причин, которые могли бы принести ей неприятностей. Впрочем, его уже и не было в Варшаве.

2 февраля 1807 года он писал Жозефине из Вилленберга:

8 февраля 1807 года имела место кровопролитная битва при Эйлау — эта ужаснейшая резня, в которой около 50 000 человек нашли себе смерть, не принесшая, однако, решительных результатов.

А уже 9 февраля Наполеон написал Жозефине:

Удивительно, что в такой момент он вспомнил о Жозефине. Не каждый мужчина в такой ситуации смог бы сделать то же самое, и это было бы вполне простительно. Но Наполеон был неутомим. Только накануне он целый день просидел в седле, вполне мог погибнуть, написал десятки приказов и отдал сотни распоряжений. Но его ум был всеобъемлющ. Он не только охватывал все в целом, но и входил в мельчайшие подробности, и, как говорят, в течение четырнадцати лет его мысль работала за восемьдесят миллионов человек. Да, по-французски он писал совершенно безграмотно, но зато выражаемая им мысль отличалась меткостью, ясностью, точностью, краткостью и простотою изложения. «Была великая битва, со мной все в порядке, я люблю тебя». Гениально! В этом коротком письме изложена вся суть того, что он хотел сообщить своей жене, и тут совершенно не важно, действительно ли он любил ее или писал так из каких-то иных соображений. Главное, этот истребитель людей и государств никогда ни о чем не забывал, а идея, зародившаяся в его уме, никогда не терялась среди хаоса самых разнообразных писем и депеш, которые ежедневно заваливали его стол.

И как с этим вяжется вышеприведенное письмо, где говорилось про «розовый бутон»? Достоверность этого циничного письма оспаривать невозможно, так как оно приводится в официальных собраниях, неоднократно проверенных историками. И остается только вздохнуть: как же нелегко быть биографом такого человека, как Наполеон!

После сражения при Эйлау Наполеон перенес свою штаб-квартиру в восточно-прусский город Остероде. Посреди всех своих проблем, среди масс убитых и раненых, среди безграничных страданий и мучений он думал о любви, о своей Марии, о ее красоте. Однако Остероде, разрушенный войной, мало подходил для встречи с возлюбленной.

Удивительно, но 11 марта 1807 года Наполеон написал Жозефине:

Через три дня ей ушло следующее письмо:

Скажите, пожалуйста, можно ли любить двух женщин одновременно? На первый взгляд это невозможно. Но для Наполеона невозможного не существовало. Во всяком случае, мы прекрасно видим, что это ему благополучно удавалось. Не все в его жизни укладывается в общепринятые стандарты. А может быть, у него было два сердца? Нет, все-таки быть объективным биографом такого человека, как Наполеон, просто нереально!

Император был очень счастлив, когда 1 апреля 1807 года смог расположиться со штаб-квартирой в прекрасном замке Финкенштейн в Западной Пруссии. В этом замке Наполеон поселился в так называемых королевских комнатах, где когда-то жил сам Фридрих Великий.

По словам биографа Марии Валевской Мариана Брандыса, с приездом Наполеона «маленький городок преобразился в столицу могущественной империи. Финкенштейн на десять недель стал диспозиционным центром власти для половины Европы. Ежедневно отсюда высылали десятки курьеров с письмами к королям и императорам. Наполеон, играя в „очко“ со своими маршалами, решал судьбы народов. В прежней бальной зале принимали экзотические посольства из Турции и Персии, а по вечерам смотрели представления, устраиваемые корифеями французского театра. В комнатах, прилегающих к императорским апартаментам, ожидали аудиенции высокие сановники из Парижа и союзных столиц. В передних гудела разноязычная толпа политических актеров рангом поменьше. В Финкенштейне определяли границы новой Европы, добивались должностей в еще не существующих государствах, заключали конъюнктурные союзы и плели сложные интриги, искали протекции и взаимно чернили друг друга».

В этом замке, устроенном со всеми удобствами, в короткие свободные часы император действительно любил греться у многочисленных печей и каминов, ведь он, как известно, был очень чувствителен к холоду. Но, как бы ни приятно было размышлять, сидя у пылающего в камине огня и наслаждаясь его теплом, даже при своей такой насыщенной жизни, долго выдержать одиночество Наполеон не мог. Слишком сильно он тосковал по своей польской возлюбленной. И вскоре он уже отправил гонца к своей Марии.

Получив разрешение приехать, она тут же собралась и помчалась к нему. По дороге ее настигло его очередное послание:

Отметим, что практически в тот же день Наполеон написал своей жене:

Изложение этих событий мемуаристкой Анной Потоцкой весьма своеобразно:

«Неприятель удалился, чтобы сконцентрировать свои силы, а император, вполне уверенный в своей победе, ничуть этим не тревожился и, по-видимому, ждал, когда тот на него нападет.

Погода была по-прежнему очень суровая, и Наполеон, не зная, как провести время, послал за графиней Валевской. Брат красавицы, неожиданно превратившийся из лейтенанта в полковника, поспешил привезти ее с соблюдением строгой тайны в главную квартиру, но разве возможно скрыть что-либо там, где столько праздных людей, которые хотят все знать, чтобы потом иметь возможность все разболтать? И почти тотчас же стало известно, что ночью приехала карета с тщательно опущенными шторами, а об остальном уже нетрудно было догадаться».

Об остальном нетрудно догадаться… Тезис весьма сомнительный, ибо догадки у всех разные. Они зависят от времени, места и множества разных других обстоятельств. Большая часть людей, кстати сказать, вообще не имеет своего мнения, а значит — может «догадываться» лишь о том, что диктует мнение общественное, которое, как известно, подобно маятнику, совершающему колебания от одной крайности к другой.

Очевидцы тех событий, естественно, не могли не обсуждать метаморфозы, случившейся с Наполеоном.

— Император, похоже, и в самом деле увлекся этой полькой, — говорили одни.

— Даже самым великим из великих иногда угодно бывает внушать окружающим мнение, будто они не так уж и суровы, как предполагают, — вторили им другие.

— Хотя в действительности…

— В действительности император никогда по-настоящему не любил ни одну женщину, даже собственную жену.

— Однако трудно поверить в его холодность, ведь польская графиня красива, как ангел.

— Но она замужем.

— И что с того? Граф Валевский намного старше ее, и этот брак, говорят, с самого начала был чудовищным мезальянсом.

— И все же не стоит льстить себя надеждой обнаружить хоть какую-нибудь слабость в нашем императоре. Все, что он делает, делается слишком обдуманно, чтобы можно было заподозрить тут хоть самую малость любви.

— Никто и не говорит о любви. Возможно, это просто кратковременное увлечение, интрижка. Об этом шепчутся решительно все.

— Да, но никто этому не верит. Все думают, что император, стремясь рассеять скуку, просто пытается развлечься. Не он ли говорил, что любовь — это глупость, совершаемая вдвоем…

За ехидными словами пани Потоцкой и ей подобных скрываются три недели, которые Наполеон и Мария Валевская пробыли вместе. То, какими были эти три недели, дало право Анджею Зайончковскому утверждать, что «здесь, в Финкенштейне, страсть императора и покорность Марии превратились в настоящую взаимную любовь. Из наложницы императора графиня Валевская превратилась в его польскую супругу».

Биограф Валевской Мариан Брандыс с этим полностью согласен:

«Совместное пребывание в Финкенштейне придало новый тон отношениям Валевской с императором. Это уже не были тайные, торопливые свидания в королевском замке в Варшаве, прерываемые бурными взрывами Наполеона и орошаемые слезами Марии. В мазурской штаб-квартире, в тиши двух смежных комнат, в отдалении от остального мира, бурный варшавский роман приобретает черты супружеской респектабельности».

Однако при этом все делалось с соблюдением величайших предосторожностей. Рядом со своей спальней, посреди которой возвышалась огромная кровать с малиновым шелковым на белой подкладке пологом, Наполеон устроил для Марии комнату с примыкающей к ней уборной, откуда она не выходила в течение целого дня. Если ей хотелось подышать воздухом, то она шла прогуляться под покровом ночи.

Ни слуги в Финкенштейне, ни обитатели деревни, ни кто-либо из свиты императора никогда не встречали графиню Валевскую лицом к лицу.

Мариан Брандыс пишет:

«Поездка в Финкенштейн была со стороны Марии актом большой смелости. Она же знала, чем рискует. В Варшаве вся история еще укладывалась в рамки приличий. Был муж, были кузины и подруги, были те или иные ширмы. Там все еще можно было повернуть вспять, от всего еще можно было отречься. Скандалезные любовные похождения случались с самыми высокопоставленными светскими дамами. После них прибегали к карантину, уезжая на два-три месяца в деревню, и все быстро забывалось. Но здесь возврата уже не было. Это означало разрыв с мужем, отказ от сына, прощание со всей прошлой жизнью».

Графиня Валевская как будто выпросила у Наполеона, что никто не узнает о ее пребывании в Финкенштейне. Император делал что мог, лишь бы исполнить ее желание. Спальня любовников и примыкающая к ней комната фаворитки были отделены от остального замка глухой стеной.

А вот завтракали, обедали и ужинали влюбленные всегда вместе. Это было то преимущество, которое Мария Валевская имела даже перед Жозефиной. За столом им прислуживал только камердинер Констан, который не находил достаточно похвал для обаятельной молодой графини. Позднее он вспоминал:

«Император приказал приготовить помещение рядом с его покоями. Мадам В… поселилась там и уже не покидала замка Финкенштейн, тем более что в Варшаве ее старый муж, оскорбленный в своем достоинстве и в своих чувствах, не хотел более принимать под свой кров женщину, которая его оставила. Мадам В… жила в Финкенштейне все три недели пребывания там императора. Все это время она проявляла к Его Величеству самую возвышенную и бескорыстную привязанность. Император со своей стороны как будто понимал эту ангельскую женщину; ее поведение, полное доброты и самоотверженности, оставило во мне неизгладимое воспоминание. Обедали они всегда вместе; я обслуживал их один и был свидетелем их бесед — живых и возбужденных со стороны императора, и нежных и меланхоличных со стороны мадам В… В отсутствие Наполеона мадам В… проводила время в одиночестве, читая или же наблюдая из-за занавесок комнаты императора за парадами и военными учениями, проводимыми во дворе замка. Такой же, как поведение, была и ее жизнь, всегда размеренная и всегда одинаковая».

Однако, несмотря на все старания Наполеона, сохранить тайну было явно нелегко. В главной квартире на каждом шагу встречались поляки. Все они знали Валевскую лично. Кроме того, в Финкенштейне нес свою службу посвященный во все Бенедикт-Юзеф Лончиньский, который охотно встречался с варшавскими друзьями. Чтобы укрыться от людского любопытства, Марии приходилось прибегать к самым строгим ограничениям. Все три недели она ни разу не переступила порог своей добровольной тюрьмы. К окнам подходила только тогда, когда были опущены жалюзи.

Единственными лицами, которые видели ее, кроме императора, были обслуживающий ее камердинер Констан и наполеоновский телохранитель-мамелюк Рустан.

Приехав в Финкенштейн, Мария очутилась в весьма необычной ситуации. Завеса тайны полностью оградила ее от внешнего мира и обрекла на нахождение один на один с человеком гениальным, властным, необычайно впечатляющим и… в полном расцвете мужских сил. Последнее, кстати, подтверждают слова самого Наполеона, который именно в этот период писал старшему брату Жозефу:

Марии был 21 год, и она, по сути, еще не знала настоящей любви. Потому что если и имели место девические предсвадебные романы, то хрупкие воспоминания о них наверняка были стерты годами супружества с семидесятилетним графом Валевским. Ее биограф Мариан Брандыс по этому поводу пишет:

«В Варшаве Марию оберегал от любви к Наполеону шок, который она пережила в ту минуту, когда обожаемый освободитель превратился вдруг в настойчивого домогателя. Но в условиях Финкенштейна, в одиночестве и монотонности супружеского симбиоза, столь отличного от того, что имело место в Валевицах, она не могла долго оставаться пассивной к стихийному чувству любовника и вынуждена была, в конце концов, на это чувство ответить. Тот факт, что любовник был одновременно человеком, от которого зависело будущее ее родины, перестал мешать любви, он стал интегральным элементом. Это, вероятно, еще не была большая настоящая любовь, о которой мечтала до свадьбы юная Мария Лончиньская и которую пани Валевская познает только на склоне жизни, но измерять любовь вообще очень трудно».

В любом случае известно, что Мария подарила Наполеону на память о пребывании в Финкенштейне кольцо с надписью: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».

Для Наполеона финкенштейнская идиллия также должна была стать необычайным событием. То, что в Варшаве императору могло казаться только мимолетной страстью, здесь приобрело черты прочной близости и стало, как пишет Фредерик Массон, «чисто сердечными отношениями».

И пусть некоторые историки (Жозеф Тюркан, Армандо Руссо и др.) называют отношения Наполеона и Марии Валевской «связью». На самом деле почти все серьезные биографы Наполеона особо подчеркивают, что роман с Марией Валевской в его жизни был совершенно исключительным явлением.

Например, Франсуаза Трембицкая в своих «Мемуарах польки» называет графиню Валевскую «одной из немногих, к кому Наполеон демонстрировал привязанность». Она же пишет о том, что «мадам Валевская ему бесконечно нравилась». А вот биограф императора Винсент Кронин утверждает, что Мария Валевская была «самой чувствительной, верной и страстной из любовниц Наполеона». Он же дает бурному развитию их отношений следующее объяснение:

«Наполеон любил Марию не только как мужчина среднего возраста любит молодую девушку, но еще и как освободитель любит храброго патриота <…> Похоже, Наполеон видел в двадцатилетней девушке, грезившей о независимости Польши, самого себя в молодые корсиканские годы».

В самом деле, как-то незаметно польская фаворитка очаровала Наполеона и привязала к себе, причем не только внешностью, но и — может быть, даже более того — своими внутренними качествами. И в финкенштейнском уединении, за трехнедельное пребывание один на один, император мог лишь еще лучше оценить эти ее достоинства.

Камердинер Констан утверждает:

«Ее характер очень нравился императору и с каждым днем очаровывал его все больше и больше».

Гертруда Кирхейзен развивает эту же мысль:

«Наполеон был очень счастлив этой любовью. Скромность Марии, ее кротость и сердечная доброта день ото дня приобретали над ним все больше власти. Она была той женщиной, о которой он мечтал всю жизнь, той тихой, идиллической подругой, единственным желанием которой было скрасить, насколько возможно, его интимную жизнь».

Те часы, когда Наполеон не был занят, они без устали разговаривали или предавались любви. В эти минуты она наслаждалась своей властью над величайшим человеком Европы. В остальное время она скучала. Внешне ее существование в Финкенштейне выглядело тихим и монотонным, совсем как то, которое она вела некогда в поместье своего старого мужа. Но она не чувствовала себя одинокой. Время без него текло медленно, а сама она была похожа на затворницу, всегда готовую по первому зову предстать перед своим повелителем. Она находилась в полной зависимости от него, без общества, без удовольствий, без малейшего кокетства; но эта жизнь нравилась ей гораздо больше, чем блестящая, шумная светская жизнь, которую она вела в Варшаве.

Был счастлив этой любовью и Наполеон. Не часто в своей жизни он переживал такие замечательные дни, как в Финкенштейне. Впервые в жизни рядом с ним была женщина нежная, любящая, покорная, искренняя и чистосердечная. Жозефина, которую он любил, вечно отравляла ему жизнь своими изменами и безумным мотовством, его сестры, особенно Каролина, жена маршала Мюрата, постоянно интриговали и безжалостно эксплуатировали его. Его Мария была совсем другой.

Для него она представляла собой именно тот тип женщины, который он в свое время думал найти в Жозефине: женщины мягкой, внимательной, робкой, не имеющей ни желаний, ни, по-видимому, даже воли; женщины, принадлежавшей ему целиком, жившей исключительно для него. Великий император, покоривший всю Европу, всегда мечтал иметь рядом с собой женщину, смысл существования которой сводился бы только к нему. Он хотел быть самим смыслом ее жизни, ее дыханием, ее судьбой. Его Мария была именно такой: она ничего от него не просила, ни на чем не настаивала, она просто находилась рядом с ним, и сам этот факт уже был для нее величайшей радостью.

Биограф Наполеона Эмиль Людвиг по этому поводу пишет:

«Что она для него? Вторая живая душа на свете, которой ничего от него не надо: мать была первой. Он еще не знал женщины, которая не ждала бы, чтобы на нее посыпались, как из рога изобилия, все земные сокровища: бриллианты, замки, короны, деньги. А эта ничего от него не хочет, а сама дает все: только она, графиня Валевская, была той тихой и любящей спутницей жизни, к которой временами тянулась бурная душа Наполеона».

Впрочем, нет, она просила у него одной милости, но милости в такой степени не личной (речь идет о Польше), что замыслить ее могла лишь душа необыкновенно возвышенная, да и сам этот замысел означал, что человека, к которому адресовалась подобная просьба, приравнивают почти к Богу.

В глубине души Наполеон понимал, что он не Бог, но такое отношение ему очень льстило. Связей походных, сугубо эротических, у него было много, но за каждую приходилось платить. К Марии он относился снисходительно. Поначалу ему даже думалось, что встречи с ней просто приятно заполняют те маленькие трещинки свободного времени, которые у него иногда появлялись. Однако ее скромность, кротость и сердечная доброта незаметно для него самого с каждым днем покоряли его все больше и больше. Молодая, красивая, умная, она все больше подчиняла его, ведь с ней, и только с ней, он мог найти покой после трудов по управлению Европой. Ко всему прочему, она была настоящая дама из старинного аристократического рода, что для человека, вознесенного наверх революцией, было немаловажно. И он все больше к ней привязывался. На самом деле она была той женщиной, о которой он мечтал всю свою жизнь.

Она же довольствовалась тем, что просто была в его жизни, что он хоть иногда уделяет ей внимание. Она просто любила его. И он тоже полюбил ее, ибо не полюбить такую женщину было невозможно. Именно из Финкенштейна Наполеон писал своему брату Люсьену:

Однако даже в подобной обстановке Наполеон не забывал о Жозефине. В частности, 2 мая 1807 года он писал ей:

Через пять дней он писал:

«Хочу, чтобы ты никогда не сомневалась в моей любви». Как добрый буржуа, изменяющий жене, Наполеон поддерживал в Жозефине надежду и старался отвлечь ее подозрения, а для этого становился нежным. Как видим, он ничего не имел против путешествий жены, но только не в ту сторону, где находился он сам.

Как же все изменилось! В 1796 году, сразу после свадьбы, Наполеон умолял Жозефину приехать к нему в Италию, но она отказывалась; теперь же уже она писала мужу письмо за письмом, прося разрешения приехать. Раньше он рассматривал их брак как глобальное и очень значимое событие, в котором на карту поставлено все, а она видела в нем лишь легкое приключение. Теперь же все стало наоборот, и теперь уже он, познавший сладость разделенной любви, придумывал всевозможные поводы, чтобы приезд жены не нарушил его счастья. По меткому определению Эмиля Людвига, «теперь пришел его черед обманывать женщину, долгие годы обманывавшую его».

Что же касается Жозефины, то умом она, возможно, и понимала, что любовь прошла и ничто не может вернуть Наполеона назад, но сердцу, как говорится, не прикажешь. В воспоминаниях она вновь и вновь возвращалась к пикам ушедшей любви, желая испытать их вновь и вновь. То есть, как сказал бы сейчас любой психолог, она находилась в зависимости от своих воспоминаний, а это — типичная наркомания. Хотя следует признать, что внешне это очень похоже на любовь.

Артур Леви, анализируя переписку императора с императрицей, утверждает:

«Он прекрасно сознает, какое горе причиняет женщине, к которой он вследствие некогда отвергнутой ею любви чувствует только дружбу. Однако ему все-таки хочется видеть ее счастливой».

В конце мая 1807 года ситуация резко изменилась: в Финкенштейн пришла депеша из Голландии — умер маленький Наполеон-Шарль, сын падчерицы Наполеона Гортензии де Богарне и брата Наполеона Луи Бонапарта. Несчастный прожил всего четыре с половиной года: он умер от дифтерии в ночь с 4 на 5 мая 1807 года.

Для Наполеона это было не просто неприятное событие, а настоящая трагедия. Однако, как пишет Фредерик Массон, «если бы он без конца предавался горю, он не был бы самим собой. Он изменил бы тому философскому взгляду на жизнь, к которому приучило его непрерывное жестокое зрелище войны, где смерть — постоянная спутница, где только живые входят в наличный состав и принимаются в расчет».

О том, что собой представляла жизнь Наполеона в это время, весьма красноречиво пишет Эмиль Людвиг:

Как видим, энергии этого человека можно только удивляться!

Кстати говоря, с возрастом (а Наполеону в тот момент было уже «под сорок») количество мест, куда могут уходить наши жизненные силы, резко увеличивается. В результате свободных ресурсов у организма остается все меньше, особенно если хронически не высыпаться и иметь голову, постоянно занятую какими-то важными мыслями. Соответственно, возможностей для «пламенной страсти» остается совсем немного. Для Наполеона Финкенштейн, по сути, стал той самой отдушиной, позволившей ему хоть как-то вырываться из привычного круга парижских проблем и обязанностей (а он, поверьте, был чудовищным), и именно это позволило ему освободить некий ресурс жизненных сил, который он и направил на прекрасную польку. Чтобы было понятно, это очень похоже на курортный роман, когда быстро завязываются страстные отношения, которые моментально гаснут после возвращения в обычную жизнь, где нет никаких свободных ресурсов.

Уже в начале июня 1807 года Наполеон написал Жозефине:

Сколько их было, подобных советов! «Будь всем довольна», «будь мужественна», «будь мила и счастлива»…

Финкенштейнская идиллия окончательно завершилась, когда Наполеон снова уехал, но до настоящей войны с Россией было еще очень далеко. Сейчас он думал о создании союза с императором Александром I, и это не позволяло ему даже заикаться о полноценном возрождении Польши.

А потом было знаменитое сражение при Фридланде — великая победа, одержанная в годовщину еще более великой победы при Маренго. В этом сражении 14 июня 1807 года Наполеон в буквальном смысле «завоевал русский союз», ибо уже 9 июля в Тильзите был подписан мир между Францией и Россией. После этого Наполеон вернулся в Париж, так и не выполнив обещания, данного графине Валевской. Правда, по условиям Тильзитского мира было создано марионеточное Великое герцогство Варшавское, но оно было образовано только на польских землях, отторгнутых у Пруссии, к тому же под властью саксонского короля. Князь Понятовский был произведен Наполеоном в дивизионные генералы, назначен военным министром герцогства и стал «некоронованным королем Польши», но все равно это было совсем не то, о чем мечтали польские патриоты.

И все же признаем, что Наполеон кое-что сделал для Польши. Из территорий, отнятых у прусского короля, он создал небольшое государство, названное им Великим герцогством Варшавским. Географически оно имело своеобразную форму: нечто вроде треугольника, вклиненного между Пруссией и Австрией, упиравшегося вершиной в Неман и занимавшего площадь в тысячу восемьсот квадратных миль. Делилось оно на шесть департаментов, и в нем было два с половиной миллиона жителей — почти сплошь поляков.

Польская армия первоначально должна была состоять из 30 000 человек; она была организована генералом Яном-Хенриком Домбровским и наполеоновским маршалом Даву. Так как герцогство было недостаточно богато, чтобы содержать эту армию, Наполеон принял на себя часть расходов по ее содержанию и отправил воевать в Испанию, где поляки отличилась при осаде Сарагосы и в сражении при Сомо-Сьерре.

Немаловажно отметить, что польские крестьяне были освобождены от крепостной зависимости, но реформа эта существовала, так сказать, только в теории: наделить крестьян землей никто не решился, а потому они остались в прежнем положении, а те из них, которые захотели воспользоваться своей свободой, становились бродягами или нищими.

По словам историков Эрнеста Лависса и Альфреда Рамбо, «Великое герцогство представляло собою искусственное и, очевидно, временное государственное образование; одна современная эпиграмма так резюмировала его характер: „Герцогство Варшавское, монета прусская, армия польская, король саксонский, кодекс французский“».

Одним словом, Наполеон уехал, так и не осуществив всего того, ради чего Мария отдалась ему. В отчаянии она отказалась ехать за ним в Париж, заявив, что намерена удалиться в глухую деревню и ждать там, в трауре и молитвах, исполнения обещаний, которых не сдержал ее любимый.

Гертруда Кирхейзен по этому поводу недоумевает:

Многие биографы Марии Валевской считают, что в то время она «уже давно была его возлюбленной не из политических соображений, а из личного чувства, и мысль об отечестве уже имела мало общего с любовью к Наполеону». Весьма спорное мнение! Вернее, не совсем правильно сформулированное. Ну, действительно, как поверить в то, что мысль об отечестве стала вдруг малозначительной для молодой женщины, которая совсем недавно «проливала слезы над участью Польши». Скорее всего, правильнее было бы сказать, что она полюбила так сильно, что мысль об отечестве не оттолкнула ее от человека, явно обманувшего надежды поляков.

Как бы то ни было, если графиня Валевская действительно почувствовала себя оскорбленной, то это длилось недолго. Тем более что Наполеон (и это для него совсем не характерно, так как он уже давно ни у кого ничего не просил) начал умолять ее:

— Я знаю, ты можешь жить без меня. Я знаю, что сердце твое не принадлежит мне. Ты не любишь меня, Мария! Я это знаю, потому что ты искренняя и безыскусная. У тебя такое чистое, такое благородное сердце. Именно этим ты меня пленила, как ни одна из женщин. Но ты хорошая, ты добрая; твое сердце так благородно и так непорочно! Неужели ты захочешь лишить меня нескольких мгновений блаженства, которые я испытываю постоянно, когда нахожусь рядом с тобой? Ах, Мария, только ты можешь дать их мне! Для меня существуешь только ты, и меня все считают теперь самым счастливым человеком на свете…

Император говорил это так искренне, с такой горькой и печальной улыбкой, что Марию охватило странное чувство жалости к этому владыке мира, и она пообещала ему приехать в Париж.

Она прибыла туда в конце января 1808 года в сопровождении своего брата и служанки. Эту дату приводит нам родовой биограф Валевской — ее правнук граф д’Орнано. Кстати сказать, он же утверждает и то, что она пробыла в Париже до 1 апреля 1808 года, то есть до отъезда Наполеона в Испанию. Однако, по словам Мариана Брандыса, «существуют трудноопровержимые польские свидетельства, которые противоречат этому». Валевская не могла приехать во французскую столицу в последних числах января 1808 года, так как еще 29 января ее видели на балу в Варшаве. Точно так же не могла она и быть в Париже до 1 апреля…

Как бы то ни было, в Париже Наполеон устроил Валевскую в доме № 48 на улице Победы. Все заботы о ней он поручил своему самому преданному и самому надежному Дюроку. Тот оплачивал ее счета помимо той суммы, которую император определил ей в качестве ежемесячного пансиона.

Этот период времени Фредерик Массон описывает так:

В Париже Мария вела скромный и уединенный образ жизни, никогда не пользовалась ложей, оставленной за ней в Опере. Если она и выходила из дому, то обычно поздно вечером, и лишь для того, чтобы отправиться к императору в тайные апартаменты дворца Тюильри.

Гертруда Кирхейзен пишет:

Добавим к вышесказанному, что Мария влюбилась не в Наполеона-императора, а в Наполеона-мужчину, а посему она вовсе не стремилась увлечь его к новым победам. Победный путь славы пугал ее. Напротив, она хотела бы отвратить от него Наполеона, видеть его менее великолепным, менее царственным, но более близким к предмету своей любви. Короче говоря, в сердце Марии не было места ни для каких устремлений, кроме любви. Она жила в уединении и никогда ничего для себя не требовала.

В первые месяцы 1808 года Наполеон был не похож сам на себя. Его можно было увидеть «в простонародной шляпе и огромном шарфе». Он возил Марию в карете по улицам столицы; как мальчишка, тайно встречался с ней в маленьких кафе, часами гулял в сумерках по тихим аллеям городских парков. Его можно было заметить в ночных поездках в весьма подозрительные, с точки зрения охраны, гостиницы в предместьях, где император со своей любимой вряд ли проводил все время в страстных политических дискуссиях о судьбах Польши и всей Европы.

Но и эта идиллия была недолгой: началась война с Австрией, и Наполеон снова отправился в поход.

Победоносная битва при Ваграме, имевшая место 5–6 июля 1809 года, решила исход кампании. Лишь только смолк грохот пушек и французы заняли Вену, князь Юзеф Понятовский, командовавший польской армией, получил от Наполеона орден Почетного легиона и почетную саблю. Великое герцогство Варшавское еще немного расширило свои границы за счет «австрийской» части бывшего Польского королевства, но о возможности восстановления полностью независимой Польши в прежних границах французский император даже не упомянул.

В его голове теперь была только одна мысль: Мария. Теперь у него вновь появилось время для любви, и он поспешил призвать свою возлюбленную к себе. Собственно, их переписка не прекращалась даже в дни самых решающих сражений. На этот же раз он написал ей:

И она вновь по первому зову примчалась к нему. По всей видимости, она прибыла в австрийскую столицу в последних числах июля, спустя три недели после громкой победы при Ваграме. Во всяком случае, находившийся в то время в Вене участник этого сражения Томаш Лубеньский писал жене 31 июля 1809 года:

«Позавчера в театре зашел в ложу супругов де Витт, застал там жену Анастазия Валевского, которая рассказала мне о Варшаве».

Примечательным в этом свидетельстве является то, что жена господина де Витта Юзефа Любомирская по первому браку была Валевской, то есть, в определенной степени, родственницей (бывшей женой брата) Марии, и она опекала ее во время пребывания в Австрии.

Наполеон поселил Марию в Мейдлинге, в отдельном очень элегантном доме, расположенном недалеко от летней резиденции австрийских императоров, то есть от Шёнбруннского дворца в предместье Вены, который был превращен в штаб-квартиру французской армии. По определению Гертруды Кирхейзен, это было «тайное, очаровательное гнездышко», перед воротами которого со времени ее приезда каждый вечер дежурил закрытый экипаж с кучером для того, чтобы отвезти графиню в Шёнбрунн к императору. И каждый вечер в этом экипаже с опущенными шторками, скрытая вуалью, приезжала она во дворец, где ее любимый ожидал ее…

По утверждению биографа Валевской Мариана Брандыса, в Шёнбрунне «наступил апогей любовной идиллии». Здесь, в Шёнбрунне, по утверждению камердинера Констана, «мадам В… забеременела» и призналась Наполеону, что скоро станет матерью его ребенка.

По желанию императора это было официально подтверждено первым императорским медиком Корвисаром. По словам Мариана Брандыса, «это самое что ни есть женское достижение Марии станет одновременно ее первым политическим свершением, которое повлечет за собой ощутимые последствия общеевропейского значения. Но они не принесут проку ни самой Марии, ни ее родине».

Долгое время Наполеон, не имея своих детей, не мог успокоить себя иллюзией бессмертия через потомство, теперь же его счастью не было границ. Теперь он окружил Марию еще большими заботами и попечениями, всеми, какие только может изобрести истинная любовь. Теперь он любил ее еще больше, еще горячее, чем прежде.

Андре Моруа по этому поводу совершенно справедливо замечает:

«Прекрасная графиня забеременела, и это доказало, что Наполеон может иметь детей, а значит, породить наследника. В дальнейшем это привело его к разводу».

Ему вторит Мариан Брандыс:

«Беременность Валевской стала для Наполеона, независимо от сентиментальных соображений, событием государственного значения. Впервые он почувствовал полную уверенность, что может стать основателем династии, вопреки утверждениям императрицы Жозефины, которая возлагала на него вину за ее бездетность».

Для Наполеона эта новость действительно стала революционным событием. Значит, он все-таки может дать жизнь другому человеку! Выходит, его неспособность к деторождению, как он искренне полагал, не является платой за его гениальность. Дорогая Мария, его польская супруга, это ему доказала. Прочь все сомнения! Теперь он сделает все, чтобы иметь наследника, правда, для этого потребуется развестись с Жозефиной.

«Всю свою жизнь, — повторял он, — я приносил в жертву своей судьбе свое спокойствие, свои интересы, свое счастье! Теперь с этим покончено!»

В связи с вышесказанным может возникнуть логичный вопрос: а как же ребенок от Элеоноры Денюэль? Тут важно отметить следующее: случай с простушкой Элеонорой не мог сыграть в жизни Наполеона роль решающего фактора. Дело в том, что сам факт его отцовства здесь не был очевидным, ибо, как говорят, одновременно с императором лектриса Каролины активно «общалась» и с ее мужем, темпераментным гасконцем Мюратом. Во всяком случае, многие историки уверены, что Леон никак не мог быть сыном Наполеона. Фредерик Массон, в частности, называет его происхождение «загадочным».

Еще более резок в суждениях Ги Бретон. Рассказывая о том, что семья Наполеона надеялась при помощи ребенка Элеоноры покончить с Жозефиной, он пишет:

«После долгой дискуссии, где каждый высказывал свое мнение о способности Наполеона иметь детей, Мюрат, никому не говоря, сделал свои выводы. Он решил стать любовником молодой особы, чтобы помочь ей произвести ребенка, завершив дело, в котором Наполеон потерпел неудачу. В тот же вечер, ничего не сказав Каролине, он отправился к Элеоноре и со всем пылом южного темперамента, бросив ее на постель, добросовестно изнасиловал. Молодая лектриса не возражала и даже была польщена тем, что ее популярность в семье Бонапартов возрастает. На следующий день Мюрат снова явился к Элеоноре для содействия делам империи, и вскоре это вошло в обычай».

В отличие от Элеоноры, в случае с графиней Валевской даже тень сомнения не омрачала отцовской гордости Наполеона. Здесь свой «героический экзамен» он сдал на «отлично» и теперь имел полное право развестись с Жозефиной, не способной дать Франции столь необходимого наследника престола.

Интересно, а что думала обо всем этом сама Жозефина? Как мы могли заметить, поначалу она не очень-то и ценила любовь молодого генерала Бонапарта. Своими похождениями, например с тем же Ипполитом Шарлем, сразу же после свадьбы она быстро низвергла страсть Наполеона на уровень дружбы и навязчивой привычки, создав тем самым предпосылки и для его собственных измен. Она первая изменила ему и этим изменила его. К несчастью для самой Жозефины, и это не литературный каламбур, а правда жизни, и потом ее обманутый муж словно мстил ей, а она с каждым днем любила его все больше и больше…

В самом деле, по мере того как росли могущество и слава Наполеона, Жозефина, некогда такая уверенная в своих чарах, все сильнее влюблялась и, как следствие, начала безумно ревновать. Будучи женщиной умной, она понимала, что рано или поздно наступит день, когда им придется расстаться. И ее пугала не мысль оставить дворец Тюильри, хотя она не раз плакала и по этому поводу, а то, что она лишится возможности находиться рядом с этим великим человеком. Это может показаться удивительным, но то, что ее муж был императором, теперь не имело для нее первостепенного значения.

В тот самый момент, когда ее муж, находившийся так далеко от Парижа, созревал до окончательного решения, она догадывалась о грозящей ей катастрофе и, давая волю слезам, признавалась своей подруге Лоре д’Абрантес, жене ставшего генералом и герцогом Жюно:

— Ах, если бы вы знали, как я страдаю всякий раз, когда кто-то приносит ко мне своего ребенка! Боже мой! Я ведь никогда никому не завидовала, а теперь, когда вижу красивых детей, словно ножом кто-то проводит по моему сердцу… Горе мне! Из-за бесплодия мне придется покинуть постель того, кто дал мне императорскую корону. Тем не менее, Господь тому свидетель, я его люблю больше жизни…

Жозефина, конечно, знала, какой властью она обладала над Наполеоном, но она знала и другое, о чем он сам часто ей говорил: «У политики нет сердца». И как только она увидела его снова в Фонтенбло, она по одному его виду догадалась — ее час пробил. Впрочем, не догадаться было сложно: по приказу Наполеона был замурован проход между их апартаментами. А еще он вызвал к себе архиканцлера Камбасереса и объявил:

— Я намерен жениться на «брюхе».

Убедившись, что проблема с наследником связана не с ним, Наполеон был счастлив и горд, и он действительно принял решение развестись с Жозефиной.

Как мы помним, бракосочетание Наполеона и Жозефины имело место 9 марта 1796 года. Рассказывая об этом, мы уже отметили, что в брачном договоре имелся ряд неточностей, на которые «не обратил внимания» нотариус. Прежде всего, слишком уж велика была разница в возрасте между женихом и невестой, причем намного старше был не жених, а как раз наоборот. Чтобы не вызывать ненужных разговоров, Наполеон прибавил себе полтора года, заявив, что он родился не 15 августа 1769 года, а 5 января 1768 года, Жозефина же, родившаяся 23 июня 1763 года, сделала себя моложе на четыре года. Таким образом, Наполеон указал в брачном договоре, что ему 28 лет, а Жозефина — что ей неполных 29 лет. Внешние приличия были соблюдены. Знала бы тогда Жозефина, чем эта невинная ложь обернется для нее через тринадцать с небольшим лет…

Развод действительно любивших друг друга Наполеона и Жозефины (по-своему, конечно, но любивших) был предопределен. Слишком уж много аргументов «против» было у этого брака. Повторим их еще раз. Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну этой, как они ее называли, «самозванке». Во-вторых, как окончательно стало ясно, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник. В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Австрией.

В результате человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» — любовь и жалость. Многие до сих пор считают, что это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, что оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

И все же Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, 30 ноября 1809 года в конце обеда он объявил Жозефине, что намерен ее покинуть.

— Милая моя Жозефина, — мрачно сказал он, — ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе одной я обязан всеми минутами счастья, которые были в моей жизни. Но теперь моя судьба побеждает мою волю. К сожалению, перед лицом выгод для Франции я вынужден заглушить голос своего сердца.

Императрица не захотела его слушать:

— Замолчи, я это знала, и я понимаю тебя…

Рыдания помешали ей продолжить.

Когда венценосный муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника — это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был законный ребенок, — это не просто слова. Для неспособной иметь детей жены — это приговор. Приговор окончательный и обжалованию не подлежащий.

Говоря о чувствах Жозефины, Рональд Делдерфилд пишет:

«Несмотря на многие месяцы подавляемых предчувствий, это явилось для нее страшным ударом.

И Жозефина, вскрикнув, без чувств упала на ковер…»

Камердинер Наполеона Констан описывает эту сцену так:

«Император попросил помочь перенести императрицу в ее апартаменты. „У нее, — объяснил он, — сильное нервное потрясение, и ее состояние требует, чтобы о ней немедленно позаботились“. Господин де Боссе с помощью императора поднял императрицу на руки; и император, взяв лампу с каминной доски, освещал путь господину де Боссе вдоль коридора, из которого небольшая лестница вела вниз, в апартаменты императрицы. Эта лестница была столь узкой, что человек с такой ношей не смог бы спуститься, не рискуя упасть; и господин де Боссе призвал на помощь хранителя архивов, который обязан был всегда находиться у дверей императорского кабинета, которые выходили на эту лестницу. Хранителю архивов передали лампу, в которой уже не было необходимости, так как во дворце повсюду только что зажгли лампы. Его Величество прошел мимо хранителя архивов, который все еще держал лампу, и, взяв ноги Ее Величества, вдвоем с господином де Боссе благополучно донес находившуюся в состоянии обморока императрицу вниз по лестнице до ее спальной комнаты».

Потом, когда Жозефину уже окружили горничные, Наполеон сказал:

— Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод — суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней. Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более, я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…

Судьба Жозефины была окончательно решена в декабре 1809 года на семейном совете. Наполеон тогда в очередной раз сказал:

— Один Бог знает, как тяжело мне было принять это решение. Но никакая жертва не может быть слишком велика для меня, если я уверен, что это необходимо для блага Франции.

О благе Франции говорила и рыдающая Жозефина. Отчаянию двух любящих сердец не было предела, но им обоим предстояло смириться с неизбежностью…

Если быть до конца честным, то следует признать, что именно Жозефина сделала Наполеона тем, кем он стал. С другой стороны, будучи замужем за Наполеоном, она шаг за шагом создала себе некий гипотетический мир, мир блистательный и благополучный. Развод теперь отнимал у нее эту иллюзию собственной исключительности. Но многое терял с разводом и сам Наполеон. В связи с этим историк Андре Кастело пишет:

16 декабря 1809 года, в девять часов вечера, Жозефина предстала перед семьей Наполеона в полном составе, перед плачущими Гортензией и Эженом, перед архиканцлером Камбасересом, перед государственным министром Реньо де Сен-Жан д’Анжели и подписала акт развода.

Перед этим она сказала:

— Я обязана заявить, что, поскольку я больше не могу надеяться родить детей и тем самым удовлетворить политические потребности императора и интересы Франции, я счастлива, что могу предоставить ему самые убедительные доказательства своей привязанности и преданности, которые когда-либо предоставлялись на этой земле… Я всем обязана его доброте: его рука короновала меня… Я останусь лучшим другом императора…

Затем она удалилась.

Во время этой ужасной церемонии император не произнес ни слова, не сделал ни одного жеста. Он стоял неподвижно, словно статуя. Почти безумным взглядом он уставился в одну точку и пребывал в подавленном настроении весь день.

Наполеон как-то сказал: «Легче создавать законы, чем следовать им». В связи с этим и в связи с разводом Наполеона и Жозефины нельзя не отметить один удивительный момент. Дело в том, что официально развод был введен во Франции революционным декретом от 20 сентября 1792 года. По мнению «строителей новой жизни», право на развод было одной из составляющих частей общей свободы человека. После этого гигантская волна разводов буквально захлестнула страну. Через десять лет, работая над своим вошедшим в историю Гражданским Кодексом, Наполеон решил ввести в принцип права развода ряд ограничений. После принятия Кодекса Наполеона простой ссылки на несовместимость характеров уже стало недостаточно (подобный довод император посчитал вульгарным). Необходимым стало доказательство факта измены одного из супругов. Были введены и возрастные ограничения, затрудняющие разводы: в частности, разрешались разводы лишь после двух, а запрещались — после двадцати совместно прожитых лет. Кроме того, самим же Наполеоном в Кодекс была внесена статья, категорически запрещавшая оставлять женщину 45 лет и старше по одному лишь требованию мужа.

Формально на момент развода Жозефине было 46 лет, и Наполеон, согласно своему же собственному закону, не имел права инициировать развод с ней. Но вот тут-то ему и пригодился их старый брачный договор, в котором возраст Жозефины был уменьшен на четыре года. Согласно этому договору Жозефине было лишь 42 года, а значит, развод с ней был возможен.

Все это лишний раз подтверждает мысль французского историка Абеля-Франсуа Вильмена, который говорил, что «в судьбе не бывает случайностей, а человек скорее сам создает свою судьбу, чем покорно встречает ее».

Дворцовый этикет не знал жалости, и Жозефине пришлось полной ложкой черпать из котла унижений. Все, ее волшебная сказка закончилась. Клан Бонапартов ликовал, а клан де Богарне даже и не пытался сдерживать слезы.

А 17 декабря 1809 года началось скорбное перемещение Жозефины из дворца Тюильри в загородный Мальмезонский дворец. Через несколько дней она получила от Наполеона короткое письмо, в котором говорилось:

После этого Наполеон начал активно заниматься вопросом нового брачного альянса, который в большей степени отвечал бы интересам Франции.

Некоторые историки утверждают, что Наполеон после развода с Жозефиной чуть было не предложил корону Марии Валевской. Во всяком случае, Мариан Брандыс написал, что польская графиня «действительно могла считаться с такой возможностью, тем более что для этого существовали некоторые реальные предпосылки». Но на самом деле подобный поворот был исключен, ибо новый брак императора зависел не от чувств, а от политических соображений. И если у Марии и были какие-то иллюзии на этот счет, то они очень скоро развеялись.

Официальный брак Валевской с Наполеоном был невозможен, а политические интересы потребовали, чтобы последний, дав отставку любимой Жозефине, женился на Марии-Луизе — высокой и дородной дочери императора Австрии.

Мария-Луиза Австрийская родилась в Вене 12 декабря 1791 года, когда Наполеону уже было 22 года. Она была дочерью эрцгерцога Франца из династии Габсбургов (он с 1804 года станет императором Австрии) и эрцгерцогини Марии-Терезии (дочери короля Неаполя Фердинанда).

Для Марии-Терезии это были первые из предстоявших ей тринадцати родов, и в то время этой второй жене 23-летнего Франца, за несколько месяцев до этого оставшегося вдовцом (его первая жена, Елизавета-Вильгельмина Вюртембергская, умерла в 1790 году при родах), исполнилось лишь девятнадцать. Всем было ясно, что его новой жене предназначалась роль породистой плодовитой самки.

Мария-Луиза появилась на свет в шикарных покоях королевского дворца Хофбург, и всю продолжительную зиму вокруг молодой мамы хлопотали фрейлины и служанки (повторения печальной истории предыдущей супруги допустить было никак нельзя).

О раннем детстве Марии-Луизы ее биограф Лука Гольдони пишет так:

«Малышка всех умиляет: она и не думает двигаться с того места, куда ее поставили, обнаруживая ту самую покорность, которая сделает чересчур легким ее воспитание. „Первый долг девочки — послушание. Если ослушаешься, тебя посадят в тюрьму“ — так рассуждает ее мать <…> И ни намека на будущих Бенджаменов Споков, выявивших комплекс вины у родительниц конца XX века и сделавших наглыми и одновременно неуверенными в себе их детей».

Отец и мать уделяли дочери, а потом и ее многочисленным братьям и сестрам совсем мало времени (он был вечно занят государственными делами, а она — своими переходящими из одной в другую беременностями). С самых ранних лет детей доверили заботам опытных фрейлин, а венценосные родители появлялись лишь в строго установленные часы и ровно настолько, чтобы дети совсем не забыли, кто их отец и мать.

По отзывам современников, Мария-Луиза была настоящим ангелом кротости. Вот, например, одно из сохранившихся писем, которые она написала отцу:

«Прошу вас, дорогой папа, не оставляйте меня вашей милостью и уверяю вас, что всю мою жизнь я буду любить и уважать вас. Ваша послушнейшая и покорнейшая дочь».

К подобного рода посланиям отцу она всегда прикладывала то свои вышивки, то акварели.

Отношения же Марии-Луизы с матерью, как ни странно, были весьма сдержанными, что не говорило о существовании подлинной близости.

Мария-Луиза была очень образованной девочкой: она быстро научилась говорить по-французски и по-итальянски, разбиралась в истории и географии, умела играть на фортепьяно и обладала отменными манерами. Это может показаться удивительным, но ее любимым развлечением была игра «в Наполеона». По словам Луки Гольдони, «Мария-Луиза и ее брат Франц-Карл назвали Бонапартом деревянную куклу; давая выход всем своим страхам, тревогам и злости, которые вызывал у них этот враг-француз, они пинали ее, обзывали обидными словами и даже поджигали».

* * *

Вообще следует отметить, что юная Мария-Луиза называла Наполеона исключительно «проклятым корсиканцем». Особенно ненависть к нему обострилась после того, как Наполеон разгромил русских и австрийцев при Аустерлице, а затем, в ноябре 1805 года, вступил в Вену. Марии-Луизе в то время было четырнадцать, и ей вместе со всем Габсбургским семейством пришлось бежать в Краков. Могла ли она тогда относиться к завоевателю иначе, как к проходимцу и варвару? Конечно же, нет. Она и младшему брату своему рассказывала, что он «бросает священников в огонь», «топчет святыни», «бьет по щекам своих министров» и «стреляет даже в собственных офицеров».

А потом был 1809 год, очередной разгром австрийской армии при Ваграме, и Вена вновь оказалась в руках Наполеона. К тому времени мать Марии-Луизы умерла во время тринадцатых родов, а отец в третий раз предстал перед алтарем. На этот раз с эрцгерцогиней Марией-Людовикой, которая была всего на четыре года старше Марии-Луизы. И вновь Габсбургам пришлось отправиться в изгнание — теперь в Будапешт. Неудивительно, что в адрес Наполеона при австрийском дворе слышались одни лишь проклятия.

Лука Гольдони констатирует:

«Вот то душевное состояние, в котором находится Мария-Луиза, когда на горизонте начинает вырисовываться ее кандидатура для заключения политического брака. С затаенным страхом и плохими предчувствиями следит она за слухами о близком разводе ненавистной личности с Жозефиной, которая не только не подарила ему наследника, но к тому же, пока муж был на войне, сама вела бесчисленные сражения — в спальне».

Мария-Луиза тогда написала одной из своих подруг:

«Мне передали, будто Наполеон сказал, что я должна заменить Жозефину. Но они ошибаются: он слишком боится получить отказ. Кроме того, он слишком стремится причинить нам новые страдания, чтобы сделать подобное предложение. И потом, папа слишком добр, и он не станет принуждать меня».

Примерно в то же время она написала графине фон Коллоредо:

«Я предоставляю людям болтать, ни минуты не заботясь об этом. Я жалею только ту несчастную принцессу, на которую падет его выбор, потому что я, конечно же, не стану жертвой политики».

Очень скоро мы увидим, что она ошибалась. А пока лишь отметим, что Мария-Луиза к 1810 году стала типичной Габсбургской принцессой: рост под метр семьдесят, великолепный бюст, светлые волосы, большие голубые глаза навыкат, ямочки на щеках…

В письме своей супруге князь фон Меттерних характеризовал Марию-Луизу так:

«Она, скорее, некрасива, нежели хороша собой, но обладает на редкость ладной фигурой. Если накрашена и правильно одета, может произвести впечатление».

А вот компетентное мнение историка Десмонда Сьюарда:

«И все-таки Мария-Луиза была более интересной и приметной женщиной, чем о ней принято думать. Судя по всему, она обладала незамысловатым, добродушным и приятным характером, была не слишком умна, но и не глупа, а еще до неловкости застенчива. Она на удивление хорошо писала маслом как портреты, так и пейзажи, много читала, включая большие отрывки из Шатобриана, и была талантливой музыкантшей — пела, играла на рояле и арфе, причем довольно недурно, и любила не только Моцарта, но и, как вся остальная семья, питала страсть к Бетховену. Позже, в Парме, ее подданные прониклись к ней такой преданностью, какая нечасто выпадает на долю правителей. Однако история в целом оказалась жестокой к этой несчастной жертве династических интриг. Мария-Луиза получила едва ли не монастырское воспитание под недремлющим оком суровых гувернанток. Ей никогда не позволялось оставаться наедине ни с одним мужчиной, за исключением отца, и для того, чтобы в ее присутствии не прозвучало ни одного намека на тайны секса, ей разрешалось иметь четвероногих питомцев только женского пола. Она ни разу не побывала в театре. Ее единственными украшениями были коралловое ожерелье и несколько жемчужин. Единственно дозволенные ей забавы заключались в собачке, попугае, цветах и венских взбитых сливках».

* * *

Новый брак Наполеона заключался при следующих обстоятельствах. После развода с Жозефиной император удалил свою первую супругу в Мальмезон, а завершив эту «операцию», он тут же занялся выбором новой невесты, которая должна была уберечь Францию от возможной реставрации Бурбонов путем производства на свет прямого наследника императорского престола.

Принято говорить, что любовь и разум — две вещи несовместные. Ну, если и совместные, то сочетается это достаточно туго. Поступками человека обычно руководят или разум, или чувства. Понятно, что любовь — это чувство, а пламенная любовь — это чувство в квадрате. Так что разум у влюбленного человека практически никогда не бывает востребован, и именно так все обстояло у Наполеона, когда он женился на Жозефине. Но теперь все коренным образом поменялось, и Наполеон действовал, повинуясь исключительно разумным соображениям.

29 января 1810 года было собрано специальное совещание высших сановников империи по этому вопросу. Многие, в том числе архиканцлер Камбасерес и министр полиции Фуше, выступили за союз с Россией, но министр иностранных дел Талейран предпочитал австрийский брак. Первые высказались за великую княжну Анну Павловну, сестру императора Александра I, Талейран же — за Марию-Луизу Австрийскую.

Других вариантов, по сути, и не было. На свете, кроме Франции, было лишь три великих державы: Англия, Россия и Австрия. Но с Англией постоянно шла война не на жизнь, а на смерть. Оставались только Россия и Австрия. Россия, бесспорно, была сильнее Австрии, в очередной раз разбитой Наполеоном. Но в России тянули с ответом. По официальной версии, Анна Павловна была еще слишком молода, ей было всего 16 лет. Конечно же, это была лишь отговорка. В России ненависть к Наполеону росла с каждым годом, по мере того как усиливались строгости Континентальной блокады. Как бы то ни было, в Санкт-Петербурге попросили отсрочить решение вопроса о браке Анны Павловны с Наполеоном, и последний, сильно раздраженный уклончивостью русского двора, дал понять, что склоняется в пользу «австрийского варианта».

Относительно поведения Наполеона в тот момент историк Десмонд Сьюард пишет:

«Наполеон был ослеплен своей наивной верой, что подобный альянс, которому Господь пошлет сына и наследника, наконец-то даст ему пропуск в крошечный заколдованный круг монархов „старого режима“ и что великие сеньоры дореволюционной Франции примут его как законного правителя. Он был далеко неискренен, заявляя с напускной прямотой: „В конце концов, я женюсь на утробе“. Он убедил себя, что Австрия теперь заинтересована в сохранении его режима, что бы ни случилось, а Россия, возможно, присоединится к альянсу трех императоров. Этот выдающийся политический реалист позволил, чтобы его здравые суждения затмило, грубо говоря, примитивное продвижение по иерархической лестнице».

Князю фон Меттерниху, тогдашнему австрийскому послу в Париже, был передан запрос: согласен ли австрийский император отдать Наполеону в жены свою дочь Марию-Луизу? Из Вены тут же ответили, что Австрия на это согласна.

Новость эта поразила австрийцев.

У Гертруды Кирхейзен по этому поводу читаем:

«Если бы земля потряслась в самых своих основах, это поразило бы их меньше. Никто не хотел верить в немыслимое, в чудовищное. Сочетать браком дочь императора с заклятым врагом, с авантюристом! Даже та, которая была центром этих слухов, Мария-Луиза, была далека от мысли считать их серьезными и основательными. Она — и вдруг станет женой Бонапарта, корсиканца, антихриста, пугала ее детства? И ей придется провести всю жизнь рядом с человеком, который причинил столько горя и страдания ее дорогому отцу, ее милой стране <…> Подобный союз никогда и ни за что не мог состояться. Одно упоминание имени Наполеона повергало Марию-Луизу в дрожь».

Лука Гольдони не без иронии констатирует:

«Образ потерпевшего поражение отца, разыгрывающего карту дочери, не должен так уж нас возмущать. Мы живем во времена, когда уже отшумела романтическая буря, превозносившая чувственный мир и сделавшая любовь бесспорным главным действующим лицом литературы. А тогда династические браки наряду с войнами и альянсами составляли необходимое условие для пополнения содержимого сундуков, для славы и процветания рода, долженствующего пережить все и вся. Сердечный трепет, в той же мере, что и рецидив инфлюэнцы, считался неприятной неожиданностью».

Много лет спустя Мария-Луиза напишет об этом:

«Чего же вы хотите? Мы, принцессы, были воспитаны не так, как другие женщины. Мы не знали равенства в семье и равенства в чувствах. Нас всегда готовили к событиям, прерывающим все отношения и связи, переносящим нас далеко от родителей и создающим для нас новые, иной раз прямо противоположные интересы».

Как видим, написано вполне спокойно и рассудительно, но это не должно вводить в заблуждение: тогда, в начале 1810 года, Мария-Луиза была не просто взволнована, она была ошеломлена. Но это ровным счетом ничего не меняло, ибо Мария-Луиза была хорошей дочерью. Она любила отца больше всего на свете, и его воля была для нее священна.

Гертруда Кирхейзен отмечает:

«Это была для нее воля отца и одновременно воля императора. Она никогда не посмела бы оказать ему серьезного сопротивления, хотя, конечно, в первый момент перспектива стать женой ненавистного человека привела ее в ужас. С нее было достаточно, что ее отец желает этого брака, и все другие интересы должны были отступить на задний план. Поэтому на вопрос императора Франца она ответила, что покорится, если он считает, что обязан принести своей политике подобную неслыханную жертву».

Она так и заявила князю фон Меттерниху:

— Скажите моему отцу, что там, где речь идет о благе страны, решение принадлежит только ему. Попросите его, чтобы он выполнял свои обязанности главы государства и не заботился о том, чтобы согласовать их с моими личными интересами.

* * *

А тем временем события разворачивались с калейдоскопической быстротой. 7 февраля 1810 года Наполеон сообщил Александру I о том, что идея о «русском» браке им окончательно отброшена, и тут же был подготовлен «австрийский» брачный договор. Над текстом много не работали: взяли из архива и просто переписали брачный договор, составленный при женитьбе предшественника Наполеона на французском престоле, короля Людовика XVI, на другой австрийской эрцгерцогине, Марии-Антуанетте, которая приходилась тетушкой нынешней невесте Наполеона. Этот брачный договор был отправлен на ратификацию австрийскому императору. Франц быстро его ратифицировал, и сообщение об этом пришло в Париж 21 февраля.

Одновременно с этим Наполеон послал Марии-Луизе письмо:

«Блестящие качества, что отличают вас от всех остальных, исполнили нас желанием служить вам и почитать вас, и мы, соответственно, обратились к вашему отцу-императору, умоляя его вверить нам счастье вашего императорского высочества».

Письмо заканчивалось так:

«Мы уповаем на Господа, что да всегда хранит он вас, моя кузина, под своей благостной и заслуженной вами опекой».

А в конце стояла подпись:

«Ваш добрый кузен Наполеон».

22 февраля маршал Бертье, начальник Генерального штаба Наполеона, выехал в Вену с весьма прелюбопытной миссией: изображать жениха, то есть самого императора французов, во время торжественного обряда бракосочетания, который должен был произойти в Вене.

Как видим, «добрый кузен Наполеон» счел излишним самому обеспокоиться поездкой в Вену хотя бы для такого исключительного случая, как собственная свадьба. Но с этим в Вене примирились. А что еще им оставалось делать?..

Маршал Бертье прибыл в столицу Австрии в начале марта 1810 года и официально попросил руки Марии-Луизы от имени Наполеона.

Помимо Бертье, в Вену приехал генерал Лористон с письмом Наполеона к Марии-Луизе, в котором было сказано:

«Можем ли мы льстить себя надеждой, что вы решитесь на этот союз не только из чувства долга и дочерней покорности? Если вы, ваше императорское высочество, имеете к нам лишь малейшую искру склонности, то мы будем старательно лелеять это чувство и поставим себе высшей задачей быть вам всегда и во всем приятным для того, чтобы однажды иметь счастье заслужить всю вашу любовь. Это составляет наше единственное стремление, и мы просим ваше императорское высочество быть к нам благосклонной».

А еще приехал граф де Монтескьё, который привез подарки: портрет Наполеона, окруженный шестнадцатью крупными бриллиантами стоимостью в 600 000 франков, ожерелье, стоившее 900 000 франков, и пару сережек стоимостью в 400 000 франков…

Что же касается Луи-Александра Бертье, то ему было 57 лет, и это был далеко не последний человек в Великой армии Наполеона. Сын ученого-географа, с малых лет привыкший работать над картами, до сближения с Наполеоном он служил штабным офицером в войнах двух революций — американской и французской. К моменту взятия Бастилии ему было 36 лет, и он уже проявил большие способности в качестве составителя штабных документов. Всегда до крайности пунктуальный, он обладал феноменальной памятью и в любой момент мог назвать численность и указать дислокацию практически любой воинской части. К моменту прихода Наполеона к власти он дослужился до звания генерал-майора. Наполеон сделал Бертье начальником своего Генерального штаба и потом ни разу не пожалел об этом.

На официальный запрос Бертье император Франц ответил, что согласен отдать Наполеону свою дочь. Мария-Луиза тоже выразила свое согласие, и 11 марта в Вене, в присутствии всей австрийской императорской фамилии, всего двора, всего дипломатического корпуса, сановников и генералитета, была проведена брачная церемония.

На следующий день Бертье отправился во Францию, а через 24 часа вслед за ним выехала из Вены и будущая императрица Мария-Луиза.

Надо сказать, что до этого она никогда не видела Наполеона. Сказать, что она волновалась, — это ничего не сказать. Девушка была в панике. При этом при проезде через вассальные страны (например, через Баварию) ей всюду давали почувствовать, что она — супруга истинного повелителя Европы.

* * *

Считается, что брак Наполеона и Марии-Луизы был первым большим успехом тайной политики князя Клемента фон Меттерниха. К тому времени он уже стал министром иностранных дел, и именно он настоятельно советовал императору Францу пожертвовать дочерью, чтобы обеспечить Австрии мирную передышку, «дающую возможность заново набраться сил».

Историк Энно Эдвард Крейе по этому поводу пишет:

«Для Меттерниха выгоды от такого брака были столь очевидны, что он, несомненно, сделал все возможное для его осуществления. То, что Бонапарт вначале уже сделал выбор в пользу Анны Павловны, заставило Меттерниха действовать решительно: он должен был воспрепятствовать сделке <…> Точно так же, как страна приносит свою свободу в жертву внешней политике, кайзер должен был пожертвовать своей дочерью. С помощью жены, графини Элеоноры, которая во время войны оставалась в Париже, Меттерних развернул кампанию закулисных интриг и обычных дипломатических переговоров, которые в конце концов увенчались успехом. Когда 7 февраля 1810 года Наполеон объявил свой выбор в пользу Марии-Луизы, преемник Меттерниха в Париже, князь Шварценберг, поспешил оформить соглашение об этом, не ожидая согласия Франца. Дело было слишком важным, чтобы позволить отцу невесты помешать ему. И для того, чтобы убедиться в его благополучном завершении, Меттерних сам сопровождал княгиню в Париж на встречу с супругом.

Хотя брак стал, несомненно, личной удачей Меттерниха, его значение состояло больше в том, что он предотвратил, чем в том, что он принес. Брак предотвратил франко-русский династический союз и поддержал французской мощью неустойчивый австрийский трон, помог укрепить власть Франца над землями, которые война поставила на грань распада. Тогда и в дальнейшем Меттерних считал, что австрийский кайзер столь же нуждался в престижном доверии Наполеона, сколь Наполеон нуждался в древней родословной Габсбургов».

Итак, жребий Марии-Луизы был брошен. Император Франц 13 марта 1810 года написал Наполеону, формально уже своему зятю:

«Если и огромна та жертва, которую я приношу, расставаясь с дочерью, если в этот момент мое сердце и обливается кровью при мысли о разлуке с любимым ребенком, то меня может утешить только полное убеждение в том, что она будет счастлива».

Позднее император Франц признавался, что, согласившись на этот брак, он «пожертвовал тем, что было всего дороже его сердцу, для того чтобы предотвратить непоправимое несчастье и приобрести залог лучшей будущности». Он действительно получил немалые выгоды от этого брака. Наполеон, опиравшийся до этого в своей политике на свой союз с Александром, начал постепенно отдаляться от России и сближаться с Австрией.

На Европу это событие, естественно, произвело неизгладимое впечатление, и оно обсуждалось на все лады. Одни говорили, что теперь наступит конец войнам и Европа обретет долгожданное равновесие. Другие утверждали, что очень скоро Наполеон начнет воевать с той из держав, где ему не дали невесты…

Наполеон встретил Марию-Луизу 27 марта 1810 года недалеко от Парижа, возле Компьеня. И только тут супруги в первый раз в жизни увидели друг друга.

По правде говоря, их первое свидание должно было происходить согласно официальному церемониалу, но Наполеон не мог побороть свое нетерпение и нарушил правила, им же самим предписанные. В сопровождении одного маршала Мюрата, под проливным дождем, он тайно выехал из Компьеня, стал у дверей небольшой сельской церкви и, увидев Марию-Луизу, бросился к ее карете.

Увиденное поразило его до глубины души. Вместо ожидавшейся им «матки», способной дать ему только наследника, он вдруг обнаружил в карете по-детски наивную молодую женщину, показавшуюся ему восхитительной, и он… немедленно влюбился.

2 апреля 1810 года во дворце Тюильри было отпраздновано бракосочетание Наполеона и Марии-Луизы Австрийской, а уже 4 мая Мария Валевская родила императору сына, которого назвали Александром.

Много лет спустя Александр Валевский напишет:

«Рождению моему сопутствовали громы и молнии, что было сочтено предсказанием, что жизнь моя будет бурной и необычной. При крещении меня держали, по старому семейному поверью, двое нищих, чтобы я был счастлив в жизни».

Через несколько месяцев Мария, проведя курс лечения на водах, вместе с новорожденным приехала в Париж, чтобы снова оказаться возле своего возлюбленного.

По свидетельству камердинера Констана, Наполеон поручил купить для Марии Валевской «красивый особняк на улице д’Антэн», той самой улице, где четырнадцать лет назад имело место его бракосочетание с Жозефиной. Там она «жила счастливо» и «выходила из дома лишь для того, чтобы прибыть в Тюильри в свои маленькие апартаменты. Когда это счастье не было ей позволено, она не ходила развеяться в театр или на прогулку. Она оставалась у себя, общаясь лишь с ограниченным кругом людей; при этом она каждый день писала императору».

Император, в свою очередь, каждое утро посылал к Марии за распоряжениями. Придворному доктору Корвисару было поручено заботиться о ней и о маленьком Александре. На незаменимого гофмаршала Дюрока была возложена обязанность снабжать графиню материальными средствами и заботиться обо всем, о чем она только пожелает.

Всегда, когда у Наполеона появлялась возможность вырваться, он приезжал на короткое время к Марии или приглашал ее вместе с сыном к себе.

В обществе никто, кроме поляков, и не подозревал об этих отношениях; графиня Валевская почти не показывалась на людях и принимала у себя лишь ограниченный круг своих соотечественников. Она держала себя в высшей степени корректно, сдержанно, ведя весьма скромный образ жизни. Как отмечает Фредерик Массон, «она самым тщательным образом старалась скрывать то, чем другие женщины были бы чрезвычайно горды».

И все же… Любая женщина на месте графини Валевской в подобных обстоятельствах поспешила бы задать вопрос — почему? Почему не она? Ведь она подарила императору столь долгожданного сына! И Мария однажды, набравшись храбрости, задала этот вопрос Наполеону, ведь она имела на это полное право.

— Я не принадлежу сам себе, — печально ответил ей Наполеон, — и мне нужен не просто сын, а сын от особы королевского рода. Одному Богу известно, как трудно мне было сделать этот шаг. Но я тебе уже говорил, что нет такой жертвы, которую я не принес бы ради блага Франции…

— Сир, вы прожили на свете больше, чем я, — заплакала Мария. — Вы обладаете огромным опытом, а стремления ваши благородны и великодушны, но как же быть с вашими уверениями, что вы любите меня?

— Ну вот, — всплеснул руками Наполеон, — опять слезы. Поверь, если бы я мог позволить себе руководствоваться только личными чувствами, то иной жены, кроме тебя, мне было бы не надо. Но мне постоянно приходится считаться с задачами политики, а она безжалостна. Перестань плакать, Мария. Не поддавайся мрачной меланхолии. Заботься лучше о своем здоровье, ведь оно мне так дорого.

Мария прошептала сквозь слезы:

— Значит, у меня никогда не будет права назвать вас «мой муж»…

— Пойми, — с горькой усмешкой перебил ее Наполеон, — у Габсбургов всегда рождалось много детей, так что плодовитость тут, можно сказать, гарантирована. Это именно такое «брюхо», которое мне нужно.

— Но ведь она некрасива, — настаивала Мария. — Говорят, что губы у нее толстые, а лицо все покрыто оспинами…

— Да уж, красавицей ее никак не назовешь. Но все же она свежа и молода.

Наполеон подошел к Марии, обнял и долго смотрел в ее заплаканные глаза. Потом он указал на колечко на своей руке, когда-то подаренное ею. На внутренней стороне колечка было выгравировано: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».

— Эти же слова говорю тебе я, милая Мария. Помни о них…

О судьбе малыша Александра он предложил ей вообще не беспокоиться.

— Это дитя моей победы над австрийцами при Ваграме, — заверил ее он. — И в один прекрасный день он станет польским королем!

Конечно, когда Мария ушла, он снял ее колечко и спрятал его в карман (не хватало еще, чтобы его увидела Мария-Луиза), но в подкрепление своих слов назначил матери своего ребенка ежемесячную пенсию в 10 000 франков и назначил опекуном Александра влиятельного архиканцлера Камбасереса. Затем Мария и Александр были представлены Марии-Луизе, даже не подозревавшей, что это были любовница и внебрачный сын Наполеона. Молодая австриячка равнодушно приветствовала их.

Совершенно иначе повела себя Жозефина. Бывшие соперницы в борьбе за одного и того же мужчину часто сходятся друг с другом, когда появляется кто-то третий и более счастливый. Этот феномен достаточно хорошо известен, но в данном случае нас больше интересуют не чувства брошенной Наполеоном Жозефины, а ее поступки. Поступок же ее был таков: Жозефина, жившая теперь в Мальмезонском дворце под Парижем, высказала желание познакомиться с Марией и увидеть ее сына Александра. Мария согласилась, и их встреча состоялась.

Позднее мадемуазель д’Аврийон, первая придворная дама Жозефины, вспоминала:

«К мадам Валевской императрица относилась с большим благорасположением. Она не раз хвалила ее исключительные достоинства, признавая, что эта добрая женщина никогда не была причиной ее огорчений. Она делала ей подарки и одаряла ребенка, который весьма напоминал чертами императора».

Все бы хорошо, но теперь все попытки Марии к продолжению романтических встреч с императором стали пресекаться. Чрезвычайно обиженная, она тихо уехала в Варшаву, и Наполеон был ей за это признателен.

В Варшаве она получила от него письмо:

Она ответила ему, не скрывая опасений за будущее. Он постарался ее успокоить:

Как мы уже сказали, Александр, сын Марии и Наполеона, родился 4 мая 1810 года, а за два месяца до этого она вдруг получила письмо от графа Валевского. Тот писал:

Когда невозможно больше функционировать как мужчина, никто и ничто не отнимает возможности им быть. Как видим, старый граф был готов принять у себя сына своей жены и Наполеона. Это ли не свидетельство его благородства? Как утверждал потом биограф графини Валевской граф д’Орнано, «это было запоздалое свидетельство невинности Марии после заговора против нее, когда она была принесена в жертву интересам страны».

Мариан Брандыс по этому поводу высказывает несколько иное мнение:

«Факт существования этого письма (в той или иной версии) признан всеми историками, интересующимися Марией Валевской и Александром Валевским. Поступок старого камергера обычно объясняется не его врожденным благородством, а давлением со стороны императора. Наполеон по двум причинам мог желать, чтобы рождение произошло в Валевицах. Во-первых, питая к Марии любовь, он хотел, чтобы ее ребенок пользовался привилегиями законнорожденного; во‑вторых, будучи в это время уже целиком захваченным приготовлениями к женитьбе на эрцгерцогине Марии-Луизе, он предпочитал, чтобы эпилог внебрачной связи разыгрался подальше от Парижа».

Таким образом, Александр Валевский родился не в Варшаве и не в Кернози, как утверждают некоторые, а в Валевицах. В соседнем с Валевицами селе Белява в местную метрическую книгу была внесена следующая запись:

Следует добавить, что при крещении ребенка присутствовал французский резидент в Великом герцогстве Варшавском барон Шарль-Франсуа Серра, что наглядно свидетельствует о действительно имевшем место «давлении со стороны императора».

После рождения сына Мария вновь вернулась к графу Валевскому, и они зажили прежней жизнью в его замке близ Варшавы. Говоря о прежней жизни, мы здесь, конечно же, подразумеваем не какую-то великую любовь (ее никогда и не было), а лишь мирное сосуществование с соблюдением внешних приличий, но без малейших эмоций и проявлений привязанности. Так бывает, когда все внутри уже давно перегорело и ничего уже не ждешь от будущего.

Только поздней осенью 1810 года Мария решилась покинуть родину и перебраться в Париж.

Наполеон, как бы желая вознаградить мать своего сына за принесенное ей разочарование, устроил ее в Париже по-императорски. Это подчеркивают все мемуаристы и биографы. По его приказу Дюрок снял для нее чудесный особняк на улице Монморанси. Говорят, что Наполеон лично позаботился о соответствующей обстановке в этом доме. Не забыл он и о других нуждах графини: к ее услугам были ложи во всех театрах, а доктору Корвисару была поручена забота о ее здоровье и здоровье ребенка. А еще император платил ей ежемесячно пенсион в 10 000 франков.

Мариан Брандыс по этому поводу пишет:

«Станислав Васылевский в очерке о Валевской выражает опасение, хватало ли пенсиона, выплачиваемого Наполеоном, на оплату ее парижских расходов. Но опасение это явно неоправданно. Пенсион фаворитки в переводе на нынешнюю валюту составлял почти двести тысяч новых франков в год, а по тем масштабам сумма эта была лишь вчетверо меньшей той, которую принесла Наполеону в приданое эрцгерцогиня Мария-Луиза».

Несмотря на великолепные материальные условия и различные привилегии, жизнь Марии Валевской в Париже не была ни особенно разнообразной, ни веселой. Встречалась она практически с одними поляками. Фредерик Скарбек, ее давний товарищ по детским играм, был частым гостем в парижском доме графини Валевской в 1811–1813 годах. Впоследствии он написал:

«В это время она имела большой вес, могла бы в гордыне своей вознестись над сородичами или с помощью интриг играть определенную политическую роль, но подобное стремление не было согласно ни с ее скромностью, ни с добротой ее сердца. Она делала добро, кому только могла, никому не чиня зла, посему и была повсюду почитаема и любима».

В этом мнении Скарбек не одинок. Почти все польские и французские мемуаристы, встречавшиеся в то время в Париже с Валевской, превозносят достоинства ее характера и образ ее жизни, подчеркивая популярность и уважение, которыми она пользовалась не только среди соотечественников, но и в самых высоких светских кругах Франции.

Действительно, она стойко переносила горечь поражения. По словам Мариана Брандыса, «она уже знала, что не станет исторической фигурой, ниспосланной Провидением, которая спасает родину, а с ролью официальной фаворитки императора ей трудно было смириться. Тем более что с момента вторичного брака Наполеона роман, собственно, кончился. У императора, увлеченного молодой женой, нетерпеливо ожидающего наследника трона, оставалось мало времени для любовницы».

Камердинер Констан лишь время от времени появлялся в доме на улице Монморанси. Он забирал Марию с сыном в Тюильри и проводил потайным ходом в личные апартаменты императора, но с течением времени встречи эти становились все реже и реже, все короче и короче, а их содержательная часть вообще стала ограничиваться исключительно обменом информацией о здоровье и воспитании маленького Александра.

Зима 1810/11 года выдалась холодной. Ветер резкими порывами гнул верхушки деревьев, кружился вихрем вокруг дома и жалобно стонал в каминных трубах. Почти забытая всеми, Мария постепенно превращалась в отшельницу, всегда в сером одеянии, замурованную в своих воспоминаниях.

А потом наступила весна, и она узнала, что Мария-Луиза родила Наполеону законного наследника.

Долгожданное событие свершилось 20 марта 1811 года! Мария-Луиза родила Наполеону сына!!! Его назвали Наполеоном-Франсуа-Жозефом.

Роды не были простыми, и происходили они при следующих весьма странных, если не сказать таинственных, обстоятельствах.

19 марта Мария-Луиза почувствовала первые схватки. Срочно вызванный придворный хирург Дюбуа, осмотрев роженицу, заявил, что дела обстоят очень серьезно.

Всю ночь во дворце не спали. На рассвете к императору явился доктор Дюбуа, измученный и бледный как мел.

— Ну, что там?

В ответ доктор пробормотал что-то невразумительное.

Сбитый с толку Наполеон решил, что Мария-Луиза скончалась. Вскочив с кресла, он крикнул:

— И ладно! Умерла, так похороним!

Дюбуа удалось, наконец, объяснить, что еще ничего не произошло, но если и дальше так пойдет, то придется использовать щипцы.

Наполеон, сожалея о случайно вырвавшихся словах, распорядился:

— Спасите мать! Если она останется жива, у нас еще будут другие дети!

О том, что произошло дальше, подробно рассказано в книге, названной «Мемуары, посвященные жизни знаменитого человека» и изданной в Париже в 1819 году:

В книге барона де Тири «Римский король» версия о том, что ребенок поначалу родился мертвым, подтверждается следующим абзацем:

Как бы то ни было, родился такой необходимый мальчик! И 20 марта 1811 года всем было объявлено, что Мария-Луиза родила Наполеону сына, которого под сотню пушечных залпов тут же провозгласили Римским королем и наследником всей наполеоновской империи.

А что в это время делала Жозефина? После того как ее бывший супруг женился на Марии-Луизе Австрийской, ей было запрещено находиться не только в Париже, но и в ближайших его окрестностях. Для ее негласной ссылки Наполеон нашел новое место — мрачный Наваррский замок в ста с лишним километрах от Парижа. 11 марта 1810 года он преобразовал это скромное имение в герцогство и жаловал Жозефине титул герцогини Наваррской.

Безутешная Жозефина выехала в свои новые владения. В сопровождении выделенных ей Наполеоном трех придворных она прибыла в Эрвё, центр департамента Эр. И перед ее глазами предстало новое жилище, апофеоз безвкусицы, построенный в конце XVII века. Вот здесь ей и предстояло «царствовать». Никакого отопления в замке предусмотрено не было, повсюду в комнатах гуляли сквозняки, а сырость, похоже, сохранялась еще со времен Средневековья. Ей, уроженке солнечной Мартиники, теперь предстояло жить на этом Северном полюсе. Закутавшись в два одеяла и полная отчаянья, она легла спать.

Вечером 20 марта 1811 года к ней в Наварру прибыл облаченный в парадную форму главный почтмейстер из Эрвё и привез важную для всех французов весть: новая жена Наполеона Мария-Луиза родила мальчика, наследника императора, Римского короля!

Вскоре Наполеон великодушно позволил своей бывшей жене возвратиться в Мальмезон, и надо было видеть, с каким наслаждением вернулась она к своим коллекциям минералов, драгоценных изделий, книг в дорогих переплетах и картин старых мастеров: Леонардо да Винчи, Веронезе, Рембрандта…

В Мальмезоне Жозефина постаралась хоть как-то утешиться. Когда любовь проходит, женщина обычно выпадает из своего состояния эйфории и весь мир начинает казаться ей пресным, скучным и пустым. Помня о тех прекрасных ощущениях, которые имели место в состоянии влюбленности, она стремится испытать их вновь и вновь, и если не получается, ей порой даже не хочется жить. И голову заполняют страхи о том, что новой любви не найти, и женщина «зависает» на воспоминаниях о прежних прекрасных ощущениях. Отсюда, как утверждают психологи, возникает зависимость от любимого, который уже не хочет и не может дать того, что требуется…

Правильно сказал кто-то из мудрецов: «Единственный способ навсегда запомнить что-то прекрасное — это лишиться его навсегда».

В Мальмезоне Жозефина стала вести бурную светскую жизнь с бесконечными приемами, обедами, прогулками по парку с обязательным осмотром ее гордости — оранжереи и теплиц. Но так былую любовь не вернешь, так можно лишь на время забыться. Однако и это оказалось практически невозможным, ибо в Мальмезоне относительная свобода Жозефины ограничивалась тем, что подозрительный Наполеон хотел знать о ней все, до мельчайших подробностей, и его тайные агенты постоянно доносили ему о каждом ее шаге, о каждом госте, о всех разговорах в ее гостиной. Иногда он сам, как бы возвращаясь с охоты, неожиданно сваливался ей как снег на голову, так сказать, для «личной инспекции».

А еще страдающую Жозефину одолевало чисто женское любопытство: ей ну очень хотелось посмотреть на эту новую жену Наполеона. Ей казалось, что достаточно будет бросить хоть один взгляд на Марию-Луизу, как она тут же, благодаря своей тонкой женской интуиции, поймет, что та собой представляет и способна ли она сделать ее бывшего мужа счастливым. Но Наполеон без лишних церемоний охладил ее пыл:

— Она считает тебя старухой и старается о тебе вообще не вспоминать. Но если она увидит твою грацию, то сразу лишится покоя и потребует сослать тебя куда подальше.

А затем наступил трагический для Франции 1812 год…

В начале 1812 года все только и говорили о приближении войны с Россией. В то время Мария с сыном гостила у княгини Яблоновской в ее французском замке Бретиньи. Там все были очень обрадованы последним новостям. Княгиня Яблоновская получала из Варшавы письмо за письмом: ей сообщали, что император решительно обязался восстановить Польшу во всей ее целостности. Жившие во Франции поляки поспешили написать своим управляющим, приказывая им предоставлять замки к услугам французов и обращаться с ними, как с господами. В своем поклонении Наполеону они доходили почти до безумия: по вечерам распевали национальные песни, жгли фейерверки, танцевали мазурку. На руке у каждого был шарф национальных польских цветов.

Однажды к княгине Яблоновской заявился с визитом Тадеуш Костюшко[9]. Увидев всеобщий энтузиазм и патриотическое неистовство, он подошел к хозяйке дома и, не говоря ни слова, развязал шарф, а затем прижал его к сердцу.

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

Вот этот акт, где каждое слово заслуживает внимания, так как среди многочисленных наполеоновских декретов о пожаловании титулов и имений нет ни одного, включающего подобные статьи. По словам Фредерика Массона, «этот единственный в своем роде акт находится в прямом противоречии с принципами, служившими основой имперского дворянства, и напоминает некоторым своими положениями распоряжения Людовика XIV».

Дарованный сыну Наполеона майорат состоял, как видно из ведомости, приложенной к декрету, из 69 ферм или земельных участков, сдаваемых в наем различным лицам за 169 516 франков 60 сантимов. Имения эти император оставил себе при вступлении Мюрата на Неаполитанский престол; это были остатки земель, дарованных герцогам Отрантскому (министру полиции Фуше), Гаэтскому (министру финансов Годену) и Тарентскому (маршалу Макдональду), а также графу Рейнье, бывшему военному министру Неаполитанского королевства.

Непосредственно перед началом войны с Россией Мария приехала в Варшаву, чтобы быть на месте в момент долгожданного возрождения своего отечества. Официально было объявлено, что она отправилась домой для «устройства разных семейных дел», но, по словам Фредерика Массона, «настоящей причиной ее путешествия была надежда, что ее вызовут в главную квартиру». Но ее туда не пригласили. Она ошиблась в расчете: даже вдали от Марии-Луизы Наполеон не хотел тревожить ее и себя возможными осложнениями.

В августе 1812 года, когда Наполеон готовился к битве под Москвой, в Польше был официально расторгнут брак Марии с графом Анастазием Валевским. Приговор варшавского консисторского суда[10] от 24-го числа в качестве обоснования расторжения брака приводил «отсутствие непринужденного согласия со стороны Валевской и насилие, учиненное над ее чувствами». Бригадный генерал Бенедикт-Юзеф Лончиньский, старший брат Марии, который выступал в качестве главного свидетеля на бракоразводном процессе, признался, что вместе с матерью вынудил сестру вступить в этот брак. В своих показаниях он с трогательной откровенностью отразил отчаяние Марии в ту минуту, когда вел ее под венец:

— Она ужасно плакала, была столь ослаблена рыданиями, что я еле довел ее до алтаря, мне казалось, что она коченеет в моих руках.

Старик Валевский также внес свой вклад, признав, что «питал подозрения к своей жене, которая якобы супружеской верности не блюла».

О благополучном разрешении процесса позаботился и французский посланник в Варшаве Доминик де Прадт. Ему было строжайше предписано оказывать графине Валевской всевозможнейший почет, который обычно оказывался только принцессам или официальным фавориткам. Скорее всего, так оно и было: император «поручил» Марию де Прадту, и знаки внимания, оказываемые ей этим дипломатом, заставили бурлить весь варшавский свет. Это довольно подробно описывает Анна Потоцкая:

«Графиня Валевская под предлогом семейных дел летом приехала в Варшаву. Так как она никогда не занималась своими делами, да притом ее маленькое поместье было сдано в аренду, то нетрудно было догадаться, что ее приездом руководила исключительно надежда быть вызванной в главную квартиру, но со времени своей женитьбы Наполеон избегал всякого повода к упреку в легкомысленном поведении.

В продолжение тех нескольких дней, которые красавица провела в Варшаве, де Прадт считал своим долгом обращаться с ней, как со второй императрицей, и оказывал ей предпочтение перед всеми дамами. Во время парадных обедов ей первой подавали кушанья, она занимала почетное место, ей оказывались всевозможные знаки внимания. Это оскорбляло знатных вдов и производило дурное впечатление на мужей других дам, а молодые женщины, мало заботившиеся о сохранении этикета, открыто смеялись над экстазом, с которым архиепископ не сводил своего лорнета с белых полных рук графини <…>

Назойливое поведение де Прадта послужило причиной того, что красавица внезапно покинула Варшаву.

По-видимому, окружающая обстановка ее сильно стесняла, и она предпочла запереться в своем скромном убежище и здесь ожидать конца событий».

Гертруда Кирхейзен весьма точно расставляет все точки над «i» и объясняет настроение графини Валевской следующим образом:

«Это отнюдь не понравилось Марии и глубоко возмутило ее чуткую и тактичную натуру. И поэтому она уехала из Варшавы».

Некоторые историки придерживаются мнения, что Мария оставалась в Валевицах до самого трагического конца похода Великой армии в Россию. Существует даже легенда, будто побежденный император французов при отступлении сделал крюк, чтобы специально остановиться в Валевицах, и провел ночь со своей возлюбленной.

Анна Потоцкая в своих «Мемуарах» опровергает эту версию. Она пишет:

«Привожу здесь довольно любопытный, но малоизвестный рассказ. Проезжая мимо городка Лович, Наполеону вздумалось свернуть с дороги и заехать к графине Валевской, которая, как я уже упоминала, жила уединенно в своем замке. Коленкур, которому император сообщил свое намерение, энергично восстал против этой причуды влюбленного, смело указав на неприличие подобного поступка и упирая главным образом на то впечатление, которое произведет подобная ветреность на императрицу. И прибавил, что никто и никогда не простит императору, покинувшему свою армию в минуту поражения, его легкомысленного поведения.

Император несколько минут дулся, но, будучи слишком справедливым, чтобы сердиться на того, кто только что доказал ему еще раз свою преданность и благоразумие, выразил Коленкуру свою любовь и уважение, что делало честь им обоим. Полковник Вонсович, сидевший в этом же экипаже и бывший свидетелем той сцепки, рассказывал мне ее потом самым пикантным образом».

Графине вторит Гертруда Кирхейзен:

«Во время бегства из России Наполеон вспомнил о своей возлюбленной, которая жила в своем поместье воспоминаниями о счастливых днях любви к императору. Когда он проезжал через деревню Лович, в воеводстве Рава, он хотел даже сделать крюк, чтобы навестить Марию. И понадобилось все красноречие главного шталмейстера Коленкура для того, чтобы отговорить императора от рискованного плана, который мог вовлечь его в большую опасность, так как казаки разъезжали по всей стране».

На самом деле все это не так. Жить после официального развода с мужем в Валевицах Мария не могла, а сам генерал Коленкур в своих «Мемуарах», буквально поминутно описывающих его возвращение вместе с Наполеоном из России, не упоминает о Валевской ни разу. Но жизнь легендарных людей всегда обрастает всевозможными историями, и долго еще потом показывали в Валевицах «наполеоновскую» комнату, оклеенную старыми французскими обоями, которую Мария Валевская якобы приготовила для приема своего царственного любовника.

К разочарованию любителей красивых легенд, Мария жила в Варшаве. Там она, кстати, именно в это время познакомилась с одним человеком, которому суждено будет сыграть очень важную роль в ее жизни «после Наполеона». Этот человек был генералом Великой армии, изрубленным русскими казаками. Он находился буквально на грани жизни и смерти, и все думали, что он не выживет, но в Варшавском госпитале он вдруг пошел на поправку и… влюбился в Марию. Впрочем, это отдельная история, и мы расскажем о ней чуть позже.

А пока же, узнав о полном разгроме Наполеона в снегах России, Мария решила как можно скорее возвращаться в Париж. Она уложила вещи, забрала с собой обоих сыновей и горничную и поспешила следом за бросившим остатки своей армии Наполеоном.

Приехав в Париж, она получила приглашение в Мальмезон, где жила бывшая императрица — бывшая жена Наполеона. Мария приехала туда вместе с сыном Александром, которого скучавшая без активной деятельности Жозефина вновь засыпала игрушками и подарками.

В марте 1813 года Валевскую видели в Тюильри на балу. Она была одета, как свидетельствовали очевидцы, «по-польски» — в платье из малинового бархата. Это были последние относительно благополучные дни Империи. Падение Наполеона было уже давно предрешено…

Для того чтобы Наполеон помнил о ней, Марии не было особой нужды появляться при дворе. Доказательством этому может служить учреждение майората с рентой в 50 000 франков на имя молодого графа Валевского, в случае смерти которого мать его наследовала бы ему. Одновременно с этим император приказал купить для Александра за 137 000 франков особняк на улице Победы, тот самый дом № 48. В такой напряженный для себя момент он собственноручно написал генеральному казначею:

Мария обо всем этом ничего не знала, ибо, как пишет Фредерик Массон, «не было на свете другой такой бескорыстной души, как ее».

А что делала в это время Жозефина? Она жила в Мальмезоне. Дела Наполеона шли все хуже и хуже, и вот в начале апреля 1813 года он вдруг почувствовал, что его непреодолимо тянет к той, что столько лет была его «добрым ангелом».

И он приехал в Мальмезон, где Жозефина встретила его с трогательной радостью.

— Ты была права. Счастье изменило мне в тот день, когда мы расстались с тобой, — сказал Наполеон. — Видно, я не должен был этого делать.

— Зато у тебя теперь есть сын, — с грустной улыбкой заметила она.

— Да, но что станет с ним? Когда генерал Мале[11] распустил слух о моей смерти, никто о нем даже не подумал… Неизвестно, что ждет его в будущем… Похоже, ничего хорошего…

Жозефина никогда не видела Наполеона в таком подавленном настроении. Это опечалило ее.

— Если ты в самом деле считаешь, что я была твоим добрым гением, — сказала она, — тогда, может быть, мне все же стоит встретиться с императрицей Марией-Луизой и передать ей «тайну власти» над твоей судьбой. Я тебя уже просила об этом. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться…

Наполеон знал: она готова, как в свое время королева Марго, жить при дворе в качестве «гостьи», чтобы сблизиться с новой женой императора, давать ей советы и делиться своим опытом.

Тем не менее он отрицательно покачал головой:

— Мария-Луиза никогда на это не пойдет. Она очень ревнует меня к тебе.

— Ревнует? — переспросила со смехом Жозефина.

— Да. Она знает, как я любил тебя и до сих пор продолжаю любить.

— Ну, тогда позволь мне хотя бы один разок взглянуть на Римского короля и поцеловать его.

Заметив, что бывший муж колеблется, Жозефина призналась, что видела другого его сына, Александра Валевского.

— Мадам Валевская, которой, как и мне, ты причинил столько страданий, была у меня в Мальмезоне. Мы с ней подружились. Она привозила с собой малыша Александра, и мне доставило большое удовольствие ласкать его и задаривать игрушками.

Да, так оно и было. Сойдясь вместе, две женщины задушевно беседовали о добродетелях великого человека, с которым они были близки.

— Александр — прелестный мальчик, но я мечтаю увидеть Римского короля, ребенка, которому предстоит продолжить дело, начатое тобой, когда я еще была рядом…

Искренне тронутый, Наполеон наконец уступил ее просьбам. Они условились, что встреча будет как бы случайной. И тогда, даже если Марии-Луизе это станет известно, она не особенно рассердится.

Устроить встречу не составляло никакого труда. Маленький принц ежедневно со своей гувернанткой, мадам де Монтескьё (как ее все звали, мамой Кьё), выезжал на прогулку в Булонский лес. Достаточно было в назначенный день продлить маршрут до замка Багателль, где «совершенно случайно» им повстречается Жозефина.

Свидание было намечено на послезавтра. В тот день Наполеон верхом сопровождал сына. Ему хотелось самому представить сына Жозефине. Карета въехала в парк, мадам де Монтескьё высадила ребенка и передала императору. Во время предстоящего свидания не должно было быть никаких свидетелей. В гостиной замка Багателль, теребя носовой платочек, ждала Жозефина.

Дверь открылась внезапно — Наполеон был так же бледен, как и Жозефина.

— Я привел к тебе Римского короля, — сказал он и, склонившись к сыну, прошептал: — Подойди к этой даме и поцелуй ее. Она тебя очень любит.

Бывшая императрица раскрыла объятия навстречу маленькому принцу, который приближался к ней неуверенными шагами.

— Какой он красивый!

Когда мальчик наконец подошел к ее креслу, она обняла его, посадила к себе на колени и осыпала поцелуями. Ласковый, резвый ребенок стал забавляться драгоценностями Жозефины, дергать за серьги, а потом свернулся калачиком и заснул у нее на руках.

Со слезами на глазах Жозефины молча стала качать мальчика.

Воцарившуюся идиллию через какое-то время нарушил Наполеон. Он разбудил сына и сказал:

— Поцелуй последний раз мадам. Нам пора ехать. Мама Кьё ждет нас…

Потом он подошел к Жозефине и поцеловал эту когда-то так страстно любимую им женщину.

Потом дверь закрылась, и она осталась одна.

Это была их последняя встреча…

Когда в 1814 году войска антинаполеоновской коалиции уже приближались к Парижу, у Жозефины в Мальмезоне не было никакой охраны, если не считать шестнадцати инвалидов, готовых ради нее на все. Но что они могли сделать…

Путь к Парижу загораживали только маршалы Мармон и Мортье. После сражения при Фер-Шампенуазе, состоявшегося 25 марта 1814 года, они были отброшены, и стотысячная армия союзников вплотную подошла к французской столице, для защиты которой у французов оказалось в наличии лишь около 40 000 плохо подготовленных и плохо вооруженных солдат-новобранцев. Наполеон со своей главной армией в это время находился между Сен-Дизье и Бар-сюр-Об, почти в двухстах километрах к востоку от столицы.

Обороной Парижа от реки Марны до высот Бельвилля и Роменвилля руководил маршал Мармон. Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до реки Сены.

Противник с яростью начал атаковать, тесня французов все дальше и дальше на улицы города.

Оставаться в Мальмезоне становилось опасно, и утром 29 марта 1814 года Жозефина решилась-таки покинуть свой дом, с которым у нее было связано столько счастливых воспоминаний. Боже, как не хотелось ей оставлять этот дорогой ее сердцу «райский уголок» на растерзание ужасным бородатым казакам, о бесчинствах которых уже ходило столько слухов, но другого выбора у нее просто не оставалось.

Вывезти все ценное из Мальмезонского дворца она, конечно же, не могла, но все же исхитрилась прихватить бриллианты и украшения, которые были ловко зашиты в подкладку юбки. Вечером 30 марта она уже была в своем Наваррском «герцогстве». Там, в Нормандии, ей и сообщили о том, что Париж капитулировал.

Несчастный, многострадальный Париж! На требование сдать оружие его немногочисленные защитники сначала ответили отказом, но затем, когда формальный руководитель обороны Жозеф Бонапарт исчез из города, увезя с собой военного министра и всю свою свиту, войска маршала Мортье отошли на юг в сторону Эссона. После этого маршалу Мармону ничего не оставалось, как начать сдавать численно превосходящему противнику одну заставу за другой. В целом все сходились во мнении, что отречение Наполеона было бы единственным средством спасения для истощенной войнами страны.

В ночь с 31 марта на 1 апреля Мармон отправился в Фонтенбло повидаться с прибывшим туда Наполеоном и обговорить с ним последние события. Император прекрасно понимал свое положение: дела были плохи и ему необходимо было вступать в переговоры. В тот же день из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам, и они рассказали о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра I о его нежелании вступать в переговоры. Получалось, что национальная гордость и чувство благородного патриотизма, такие естественные для французов, уступили место ненависти, которую у всех теперь вызывал Наполеон. В самом деле, все хотели, наконец, окончания этой нелепой борьбы, начатой два года назад и сопровождавшейся бедствиями, которых еще не знала Франция. Спасение виделось лишь в свержении человека, амбиции которого привели к таким огромным проблемам.

Вскоре временное правительство, сформированное 1 апреля и возглавляемое Талейраном, подготовило декрет, провозглашавший отрешение Наполеона и всех членов его семьи от власти.

В сложившихся обстоятельствах маршал Мармон принял решение сохранять перемирие, чтобы дать политикам возможность урегулировать участь его страны. Так называемое общественное мнение считало Наполеона единственным препятствием в этом деле, и Мармон решил признать временное правительство.

4 апреля Наполеон уступил энергичным уговорам своих приближенных и, признавая невозможность дальнейшего продолжения борьбы, принял решение отказаться от короны в пользу своего трехлетнего сына. Для ведения переговоров с союзниками он назначил полномочными представителями маршалов Нея и Макдональда, а также генерала Коленкура. Эти трое вместе с примкнувшим к ним маршалом Мармоном приехали в Париж и имели беседу с императором Александром I, всеми силами отстаивая права сына Наполеона и идею регентства. Дискуссия была долгой и очень оживленной, однако русский император закончил ее, объявив, что он не может один решать такой важный вопрос и что ему необходимо посоветоваться со своими союзниками.

Когда в марте 1814 года союзные войска вошли в Париж, Мария Валевская с ужасом восприняла весть о том, что император пытался покончить с собой. Слава богу, принятый им яд оказался старым и практически потерял свою смертоносную силу. Наполеон будет жить, и это главное! Что же до всего остального, то об этом она решила просто не думать.

Однако через какое-то время Мария поняла, что она должна, просто обязана увидеть Наполеона. И она направилась в Фонтенбло, где недавний владыка почти всей Европы находился после того, как сенат объявил о лишении его престола и призвал на трон старшего из оставшихся в живых Бурбонов.

В Фонтенбло Наполеон был окружен верной гвардией, которая горела желанием отомстить за капитуляцию, но штаб его думал иначе. В ночь со 2 на 3 апреля генерал Коленкур прибыл с известием, что союзные монархи не вступят с Наполеоном в переговоры и требуют его безоговорочного отречения. Такое известие сначала изумило императора, и он захотел снова взяться за оружие, но все вокруг него было уже другим. Не было прежних героев, одни царедворцы павшей Империи…

И Наполеон решил написать своей рукой следующие строки:

Потом он вышел на двор замка Фонтенбло, где выстроились гренадеры его гвардии. Он трогательно поблагодарил их за верную службу и воскликнул:

— С вами я мог бы воевать еще два-три года. Но я предпочел, во избежание междоусобицы, пожертвовать своими личными правами и выгодами ради счастья и славы отечества. Продолжайте служить Франции! Я же охотно покончил бы с собой, но остаюсь в живых, чтобы возвестить потомству о подвигах моих воинов.

Сказав это, он прижал к груди императорского орла и поцеловал его. «Во всех рядах послышались вздохи», — рассказывал потом один из очевидцев. И прослезились даже самые суровые ветераны.

Приехав в Фонтенбло, Мария целую ночь прождала в передней, ожидая, не позовет ли бывший император ее к себе. Однако ей так и не удалось увидеться с ним: то ли он не захотел этой встречи, то ли ему не разрешили ее — истинных причин этого мы никогда не узнаем.

Похоже, в ту мрачную ночь его желание остаться наедине с самим собой объяснялось страшным возбуждением и напряжением. Он мысленно прощался с империей, со всем миром, со всем, что привязывало его к жизни. И он хотел освободиться от всех уз земного существования, не испытывая никакого желания вновь увидеть женщину, которая напомнила бы ему дни былого счастья. Погружаясь в бездну печали, он даже не захотел быть утешенным…

Когда Мария уехала, Наполеон, обессиленный только что перенесенными физическими страданиями, сказал своему верному камердинеру Констану:

— Бедная женщина! Она будет думать, что ее забыли. Скажите ей, если увидите, что я об этом бесконечно сожалею. Но что мне делать, когда у меня столько разных мыслей вот здесь!

И он сжал обеими руками свою тяжелую, словно налитую свинцом голову.

Раз Мария не смогла попрощаться с Наполеоном лично, она 15 апреля написала ему письмо и на следующий день получила ответ. Наполеон писал:

Увы, их встреча так и не состоялась.

Новость о том, что Наполеон отрекся от престола, парализованная страхом Жозефина узнала, находясь в Наварре, а через несколько дней адъютант российского императора нанес ей визит и сообщил об августейшем предложении вернуться назад в Мальмезон. Из этого опытная в подобного рода делах Жозефина сделала вывод, что врагов ее бывшего мужа можно не опасаться.

Особенно это относилось к русскому императору Александру, у которого бывшая на четырнадцать лет старше его Жозефина, брошенная ради более молодой и родовитой супруги, вызывала чувство рыцарского сопереживания (этому 36-летнему мужчине приятно было бы стать ее добрым другом и надежным защитником).

16 апреля 1814 года Жозефина снова находилась в своем любимом Мальмезоне, а император Александр собственной персоной стоял перед ней. Первыми его словами были следующие:

— Я сгорал от нетерпения увидеть вас, мадам! С тех пор как я нахожусь во Франции, эта мысль не оставляла меня ни на минуту.

Жозефина встретила российского императора в картинной галерее дворца у камина. Она была очень взволнована, но, следуя правилам этикета, заявила, что считает для себя огромной честью этот визит главы величайшей из держав мира и вождя «бессмертной коалиции, стяжавшего славу умиротворителя Вселенной».

— Я прибыл бы к вам раньше, — непринужденно пошутил Александр, — но меня задержала храбрость ваших солдат.

Жозефина рассмеялась.

— Ваше Величество, я хотела бы представить вам мою дочь и внуков.

Жозефине было уже за пятьдесят, и несчастья последних лет сделали ее настоящей бабушкой. Два ее внука, Наполеон-Луи, которому было девять лет, и Шарль-Луи-Наполеон, которому 20 апреля должно было исполниться шесть, обожали бабушку, разрешавшую им все, что запрещала мать. Она кормила мальчишек сладостями, бегала с ними по аллеям парка, старательно выполняла упражнения с игрушечными ружьями.

Ее дочери Гортензии совсем недавно исполнился 31 год. Она была весьма привлекательна, но ее жизнь с Луи Бонапартом, младшим братом Наполеона, сложилась несчастливо, и это наложило отпечаток на ее характер.

Император Александр поздоровался со старшим мальчиком Гортензии и погладил по головке младшего. Мог ли тогда кто-нибудь из присутствовавших предположить, что этот ребенок через 38 лет станет императором Франции Наполеоном III?

— Что бы вы хотели, чтобы я сделал для них? — спросил российский император у Гортензии.

— Благодарю, Ваше Величество, я очень тронута вашей заботой, но мне нечего пожелать для моих детей, — холодно ответила Гортензия.

Дочь Жозефины явно не желала показывать благожелательность по отношению к человеку, объявившему себя личным врагом Наполеона.

— Позвольте мне быть поверенным в их делах? — осторожно спросил император Александр, обращаясь уже к Жозефине.

После этого он вновь обратился к Гортензии:

— Я понимаю, мадам, что своим предложением я причиняю вам боль. Поверьте, в Париж я прибыл враждебно настроенным к семье Бонапартов, но здесь, в Мальмезоне, я нашел нежность и мягкость. И теперь я искренне хочу отплатить за это добром.

Гортензия очень понравилась императору Александру, и ему действительно хотелось сделать что-нибудь доброе для нее и ее детей.

— Сегодня я должен был быть в Париже с другими монархами, — продолжил он, — а я здесь, в Мальмезоне, и ничуть об этом не жалею.

После этого Александр предложил обеим дамам прогуляться по парку, но наблюдательная Жозефина, сославшись на недомогание, которого, конечно же, не было и в помине, предусмотрительно осталась дома.

С каждой минутой разговор российского императора и Гортензии становился все более и более откровенным. Она призналась ему во всех своих несчастьях с Луи Бонапартом: после смерти первенца она все время живет в ожидании еще какой-то беды, она так одинока…

— Но вы же еще так молоды и у вас столько друзей! — воскликнул российский император. — Вы несправедливы к Провидению!

— А что, Провидение говорит с русским акцентом? — кокетливо спросила его Гортензия.

Александр тоже начал откровенничать с ней, а когда она поинтересовалась, почему он расстался с императрицей, ответ не оставил никаких сомнений:

— Ради бога, не говорите больше о ней. У моей жены нет лучше друга, чем я, но соединиться вновь мы не сможем никогда.

После такого ответа на месте Гортензии ее мать пошла бы дальше. Ковать железо, пока горячо — это всегда было ее жизненным принципом. Но, в отличие от Жозефины, Гортензия была застенчивой и совсем не авантюристкой. Дальше аллей парка они не зашли…

При прощании с Александром в знак большой признательности Жозефина подарила ему великолепную камею, подарок от римского папы, преподнесенный ей в день коронования, а также великолепную чашу со своим миниатюрным портретом.

После этого визита, не оставшегося незамеченным, Мальмезон стал местом встреч людей со всей Европы. Прибыл король Пруссии и немецкие принцы. Прибыли великие князья Николай и Михаил, Бернадотт, ставший наследником шведского престола, некоторые из маршалов. Даже англичане, в частности лорд Беверли и два его сына, были замечены в этом паломничестве. Единственный, кто воздержался от визита, был император Австрии. Жозефина принимала всех с достоинством, ведь на какое-то время она снова стала первой дамой Франции. Брошенная за ненадобностью, она стала наслаждаться коротким бабьим летом популярности и в своей роли отверженной жены получала покровительство всех властвующих особ и высокопоставленных офицеров, которые прибывали в Париж как победители.

* * *

А тем временем, упиваясь своим великодушием, Александр добился того, что Гортензия получила титул герцогини де Сан-Лё (по названию имения, которым она владела в Сан-Лё-Таверни, находящемся в теперешнем департаменте Валь-д’Уаз около города Шантийи). Для ее брата он организовал прием у короля, вылившийся в верноподданнический маскарад. Правда, честный и порядочный Эжен, который надеялся получить трон, так ничего и не смог добиться от новой власти. Тогда он оставил Францию и уехал в Баварию. Оттуда он подался в Вену, где проходил Венский конгресс, определявший судьбу новой Европы. Там он предстал перед полномочными представителями государств-победителей. Напрасно! В результате ему пришлось ждать 1817 года, когда благодаря своему браку с Августой Баварской его новый тесть Максимилиан I, король Баварии, сделал его принцем Эйхштадтским и герцогом Лейхтенбергским.

Беда, как это обычно и бывает, подкралась незаметно. 10 мая 1814 года здоровье бывшей императрицы вдруг неожиданно испортилось. Произошло это как раз в тот момент, когда император Александр в очередной раз прибыл повидать Жозефину и отобедал с ней в Мальмезоне. Пересиливая страдания, она осталась в салоне для беседы. После обеда все стали бегать взапуски на прекрасном газоне, находившемся перед замком. Жозефина тоже попыталась принять участие в игре, но силы вдруг изменили ей, и она была вынуждена присесть. Изменение ее состояния не осталось незамеченным. Ей задали массу заинтересованных вопросов, на которые она старалась отвечать с улыбкой. Она уверяла, что немного отдыха пойдет ей на пользу, и все гости поспешно удалились, думая, что действительно назавтра она будет чувствовать себя лучше.

На следующий день, желая успокоить окружавших, она решила совершить свою обычную прогулку, но тут ей стало совсем худо, и ее проводили в знаменитую красную комнату в состоянии, которое сильно встревожило всех. День явно не удался. У Жозефины случилось несколько обмороков подряд. Ночью ей стало еще хуже. Нечто, похожее на бред, охватило ее. Сильно возбужденная, она много говорила, несмотря на то что вызванный врач активно запрещал ей напрягаться.

Несмотря ни на что, 14 мая Жозефина и ее дочь решились дать прием императору Александру в Сан-Лё. Там снова были прогулки в парке и долгие разговоры, а затем Жозефину, одетую в воздушное платье от Леруа, вновь охватило недомогание. Не помогли ни отдых на диване, ни настойка из флердоранжа.

На следующий день она возвратилась в Мальмезон, где ее личный врач, доктор Оро, диагностировал простой насморк. При этом он дал ей рвотное лекарство и прочистил желудок.

В последующие дни Жозефина стала жертвой новых недомоганий, вызывавших у окружающих все большие волнения. 24 мая, поднявшись, она испытала жгучую боль в горле. Доктор Оро заставил ее остаться в постели, так как после прочищения желудка малейшее переохлаждение могло быть опасным.

На следующий день, 25 мая, ее вновь навестил император Александр и нашел, что она сильно изменилась. Он предложил ей прислать своего личного врача, но больная отклонила это предложение из боязни обидеть господина Оро, к которому она испытывала чувства доверия и признательности. А тем временем у нее появились признаки горячки. Взволнованный Эжен написал своей жене в Баварию:

«Врач говорит, что это всего лишь простой катар, но мне кажется, что она совсем плоха».

Вечером 25 мая состояние Жозефины потребовало срочного присутствия врача. В отсутствие доктора Оро, уехавшего в Париж, обратились к местному доктору Лямурё из Рюэйя, который, приехав, ужаснулся состоянию императрицы. Он предложил поставить ей на спину пиявки, но остерегся делать это в отсутствии личного врача Жозефины. На поиски последнего отправились в Париж. Приехав в замок, доктор Оро сделал выговор своему коллеге из Рюэйя, заявив:

— Эх, месье, в подобном случае не надо было ждать меня: два потерянных часа могут оказаться смертельны.

Это утверждение со стороны врача, совсем недавно констатировавшего простой насморк, удивило многих. Бедный доктор Лямурё ничего не мог понять и дрожал как осиновый лист, ведь после подобной тирады, если бы Жозефина внезапно умерла в тот же вечер 25 мая, вся ответственность за это легла бы на него!

Герцогиня Лора д’Абрантес, вдова покончившего с собой годом раньше генерала Жюно, навестила Жозефину 26 мая и предложила познакомить ее с лордом Катхартом, послом Англии в России, сопровождавшим императора Александра.

— Хорошо, — весело сказала Жозефина, — приходите к завтраку послезавтра, 28-го числа, и мы проведем весь день вместе.

По результатам этого визита Лора, всегда замечавшая малейшие детали поведения окружавших ее людей, спокойно уехала, мало беспокоясь о состоянии здоровья подруги.

На следующий день, 27 мая, наступил новый приступ. Жозефину на этот раз осмотрел сэр Джеймс Уили, личный хирург русского императора. После осмотра он объявил Гортензии:

— Ее Величеству очень плохо, было бы правильно наложить ей нарывные пластыри.

Вечером того же дня прибыл посыльный с сообщением о визите русского императора на следующий день. Утром 28 мая, в 10 часов утра, герцогиня д’Абрантес, как и договаривались, прибыла в Мальмезон в сопровождении лорда Катхарта. Она была принята господином де Бомоном, камергером Жозефины, который сообщил, что императрица лежит в постели, что у нее горячка и что ее сын Эжен также болен. Озабоченно качая головой, де Бомон все время повторял:

— Ожидается визит русского императора, но так как болезнь наступила очень быстро, не было времени его предупредить…

Герцогиня д’Абрантес и лорд Катхарт отправились назад в Париж, так и не повидав в тот день Жозефину.

В ночь с 28 на 29 мая Жозефина впала в пятичасовой летаргический сон. Перепуганная Гортензия обратилась к докторам Бурдуа, Лямурё и Лассерру. Эти специалисты, посовещавшись друг с другом, диагностировали так называемую инфекционную эскинансию (так раньше называли ангину).

Обессиленная Жозефина не произносила больше ни одного членораздельного слова. Впрочем, находясь в благородном намерении послужить легенде императрицы, ее придворная дама Жоржетта Дюкрест приписала ей предсмертные слова, которые она, возможно, никогда и не произносила. По версии придворной дамы Жоржетты Дюкрест, Жозефина сказала угасающим голосом:

— По крайней мере, когда я умру, обо мне будут сожалеть… Я всегда желала счастья Франции… Я сделала все, что было в моих силах, чтобы этому способствовать, и я могу с уверенностью сказать вам, кто присутствует при моих последних часах, что первая жена Наполеона не проронила ни слезинки…

* * *

29 мая, в воскресенье, император Александр еще раз прибыл в Мальмезоне, но Жозефину не сочли необходимым проинформировать об этом. Ее безнадежное состояние вынудило Гортензию вызвать к умирающей матери аббата Бертрана, наставника своих детей. Аббат прибыл и начал заниматься полагающимися в подобных случаях процедурами. Потрясенная горем Гортензия не выдержала и потеряла сознание. Когда она пришла в себя, ее брат Эжен взял ее за руки и объявил, заливаясь слезами, что их мать умерла в половине двенадцатого…

Было 29 мая 1814 года. А 24 июня Жозефине должен был исполниться 51 год; и это именно тот возраст, в котором умрет Наполеон семь лет спустя. Странно, но этим двум своим избранникам, двум островитянам, некоренным французам, надевшим на голову корону Франции, Судьба выделила равное количество лет на этом свете. И умерли они в одном месяце — мае. Наполеон — через семь лет после нее, ровно на столько он был ее младше.

Доктор Беклар, специалист по анатомическим работам, с помощью фармацевта Каде-Гассикура и доктора Оро осуществил вскрытие покойной. Трахея-артерия бывшей императрицы была неузнаваемой. Врачи констатировали: «Мембрана ярко-красная и разрывается от прикосновения. Легкие, прилегающие к плевре, и бронхи кажутся серьезно пораженными».

На следующий день газета «Le Journal des débats» написала:

«Мать принца Эжена умерла сегодня в полдень в своем Мальмезонском замке после болезни, которая сначала была объявлена катаральной горячкой, но затем приняла такой злокачественный характер, что больная скончалась в течение трех дней. Она получила отпущение грехов со всей печалью и смирением. Грустным утешением ей стало то, что умерла она на руках своих детей, с которыми она была давно разлучена…»

Со дня смерти Жозефины и до 2 июня, когда должны были состояться ее похороны, более 20 000 человек в последний раз пришли попрощаться с бывшей императрицей. И это если не говорить еще о сотнях любопытных, которые воспользовались случаем, чтобы заявиться в Мальмезон. После посещения торжественного ложа они спрашивали, где находится большая оранжерея, и шли, смеясь, посмотреть на диковинных животных.

Тело Жозефины было помещено в маленьком салоне, находившемся перед комнатой, где она умерла, и было окружено многочисленными свечами. Богато украшенный алтарь, окруженный креслами, был установлен справа от входной двери. Весь салон был задрапирован черной тканью. Два слуги из соседней деревни, кюре из Рюэйя и четыре дворцовых лакея охраняли тело Жозефины, лицо которой было покрыто батистовым платком.

2 июня в полдень состоялись похороны, проходившие в маленькой церквушке Сен-Пьер и Сен-Поль деревни Рюэй Мальмезонского прихода. В похоронах принимали участие многие родственники Жозефины, в частности, Великий герцог Баденский (муж Стефании де Богарне, племянницы императрицы), маркиз де Богарне и граф Таше де ля Пажери, ее племянник. Кортеж вышел из ворот Мальмезона и последовал по дороге на Рюэй. Генерал-адъютант Остен-Сакен, представитель русского царя, и представитель короля Пруссии шли во главе процессии вместе с многочисленными французскими принцами, маршалами, генералами и офицерами. Двадцать молодых девушек в белых одеждах пели траурные песни, а охрану составляли русские гусары и гвардейцы.

Генерал Остен-Сакен по поручению императора Александра объявил родственникам Жозефины, собравшимся в Мальмезоне, что, будучи очень опечаленным случившимся, Его Величество принял решение посвятить тридцать шесть часов, которые он еще должен был оставаться в Париже, заботам о принце Эжене и его сестре. Можно было насчитать более 4000 жителей соседних деревень, пришедших отдать последний долг памяти бывшей жене Наполеона. Архиепископ Тура Барраль в сопровождении епископов Эврё и Версаля отслужил мессу и произнес трогательную траурную речь. Тело Жозефины, помещенное в свинцовый гроб, вложенный в деревянный ящик, было затем захоронено на церковном кладбище.

Впоследствии Лора д’Абрантес рассказывала:

«После этой смерти всех охватил страх. В жизни этой женщины постоянно присутствовал человек, ниспосланный Небом и царствовавший над всем миром. В день, когда его могущество угасло, душа этой женщины угасла вслед за этим! В этом заключается глубокая тайна, которую можно понимать умом, но никогда не суждено раскрыть».

Что же касается Наполеона, то он, как утверждают, узнав о смерти Жозефины, печально сказал:

— Ну вот, теперь она по-настоящему счастлива…

А что в это время происходило с несчастной Марией-Луизой? В конце марта 1814 года в Париже царила паника, а 28-го числа был созван Регентский совет, на котором было принято решение о том, что супруга Наполеона и его сын должны срочно покинуть столицу, дабы не попасть в руки приближающегося противника. На следующий день это решение было выполнено, и императрица с сыном выехали в направлении Блуа, а 31 марта Париж пал.

Как известно, в начале мая 1814 года Наполеон был отправлен в ссылку на средиземноморский остров Эльба. После этого Марию-Луизу убедили в том, что лучше всего для нее и ребенка будет вернуться в родную Вену. А 21 мая она вместе с сыном уже въезжала в Шёнбрунн под приветственные крики огромной толпы. Жители австрийской столицы встречали дочь своего императора так, словно она возвращалась в фамильный дворец после четырех лет полной тягот и лишений неволи.

— Да здравствует Мария-Луиза! Да здравствует Австрия! Долой проклятого корсиканца! — неистовствовала толпа.

Мария-Луиза прекрасно понимала, что ее возвращение на родину означает окончательную победу коалиции над Наполеоном. В дурном расположении духа она тут же удалилась к себе в покои и, в изнеможении упав на кровать, расплакалась.

На другой день она написала Наполеону длинное письмо, в конце которого говорилось:

К сожалению, не все женщины могут быть сильными духом, и, несмотря на свою определенную привязанность к Наполеону, Мария-Луиза вскоре предала его. Мало-помалу, уступая настойчивым уговорам придворных, она стала появляться в свете, танцевать на балах, и вскоре уже стало казаться, что она и не вспоминает больше о своем несчастном супруге, изнывающем от тоски на острове Эльба.

Ее поведение шокировало находившихся в Вене подданных Франции. Поняв это, Мария-Луиза решила написать Наполеону. Вот ее письмо:

Сразу же после этого она выехала из Вены… в Савойю, на воды. А потом ее видели в курортном Шамони, где она провела неделю, резвясь на горных лугах и любуясь покрытыми снегом горными вершинами.

Историк Рональд Делдерфилд по этому поводу пишет:

«Победители к тому времени договорились между собой, как следует поступить с императрицей и наследником.

Во-первых, они единогласно решили, что нельзя допустить их соединения с павшим императором. Затем им представлялось необходимым для мира в Европе, чтобы молодого Наполеона содержали отдельно от матери, полностью изолировав от любого француза, который сохранил неуместную, как им казалось, лояльность к его отцу <…>

Победители сообщили Марии-Луизе, что она могла бы, если того пожелает, последовать рекомендации своего врача и поехать на воды в Савойю, конечно, при условии, что мальчик останется в Вене.

Она с радостью уехала туда, а бежавшие бонапартисты решили про себя, что она просто делает вид, что довольна таким исходом, и что водный курорт находится не так далеко от нового гнезда орла на Эльбе».

В это время рядом с Марией-Луизой все чаще и чаще стали замечать одного офицера. Его звали Адам фон Нейпперг.

Этот человек родился 8 апреля 1775 года в Вене. Он происходил из древнего вюртембергского аристократического рода и был сыном графа Леопольда-Йозефа фон Нейпперга. Это был боевой офицер. Он воевал в Нидерландах, потом сражался против французов. В 1794 году он был тяжело ранен, потеряв палец на правой руке и правый глаз. В 1806 году он был произведен в полковники, в 1809 году был генерал-адъютантом в армии эрцгерцога Фердинанда, в 1813 году сражался при Лейпциге, затем в Италии, в 1814 году — во Франции. С 31 мая 1814 года он был шефом 3-го гусарского полка.

Барон де Меневаль так описывает его в своих «Мемуарах»:

«Это был человек немногим более сорока лет, среднего роста, привлекательной наружности. Гусарский мундир, который он обычно носил, в сочетании со светлыми вьющимися волосами придавал ему моложавый вид. Широкая черная повязка, скрывавшая пустую глазницу, нисколько его не портила. И единственный глаз смотрел с живостью и необыкновенной проницательностью. Хорошие манеры, учтивость, вкрадчивый голос и разнообразные таланты располагали к нему людей».

А вот мнение Рональда Делдерфилда:

«У него была серьезная и полная достоинства, но отнюдь не впечатляющая внешность. Одетый в форму австрийского гусара с черной повязкой, закрывающей ему правый глаз, офицер выглядел несколько старше своих тридцати девяти лет, хотя ей сказали, что ему именно столько. С самого начала он относился к ней с подчеркнутой любезностью и уважением».

На самом деле этот человек с манерами опытного обольстителя, не сводивший с Марии-Луизы пламенного взгляда своего единственного глаза, имел приказ шпионить за ней с целью пресечения даже малейших попыток контактов с Наполеоном. Полученные Адамом фон Нейппергом секретные инструкции были сформулированы вполне определенно:

«Переписка и все другие виды сообщения с островом Эльбой подлежат самому строгому контролю».

Мария-Луиза быстро поняла, что Нейпперг — платный шпион Австрии, а посему поначалу отнеслась к нему не очень ласково. Однако прошло немного времени, и ее отношение к нему стало постепенно меняться. Нейпперг оказался отличным музыкантом, а главное, он обладал, во всяком случае, как ей показалось, огромными познаниями и очень привлекательной формой их подачи. Одним словом, как пишет Рональд Делдерфилд, «человек этот отлично разбирался в характерах людей, и в лице Нейпперга Габсбурги получили главный козырь».

Очень скоро остроумному и галантному Нейппергу (у Наполеона эти качества отсутствовали напрочь) удалось полностью завоевать доверие Марии-Луизы. Он ухаживал за ней, а она принимала эти ухаживания с каждым днем все более и более благосклонно. При этом Мария-Луиза не могла не заметить, что за ней ведется наблюдение, и когда с письмом от Наполеона к ней приехал брат Марии Валевской, полковник Теодор Лончиньский, она приложила все усилия, чтобы Нейпперг об этом не узнал. Она тайно написала Наполеону следующий ответ:

А тем временем Нейпперг получил приказ изымать все письма Марии-Луизы, но у него в голове уже созрел другой, более хитроумный и надежный план, как не пустить Марию-Луизу на Эльбу. Он был уверен в своей неотразимости, он умело пользовался своими природными данными и достиг в отношениях с женщинами выдающихся результатов. В самом деле, ему позавидовал бы сам Дон Жуан…

Короче говоря, Адам фон Нейпперг стал делать все, чтобы снискать расположение Марии-Луизы, но это не мешало ему продолжать шпионить за ней. 29 августа 1814 года австрийский император получил от него следующее донесение:

«Ее Светлость перестала упоминать в разговорах остров Эльба и его обитателя и в данный момент не выказывает ни малейшего желания туда поехать».

На самом деле все обстояло несколько иначе — Мария-Луиза обманывала Нейпперга. Она регулярно получала от Наполеона письма, отправляла ему ответы и вроде бы даже готовилась к поездке на остров. Но вот ее встреча с Теодором Лончиньским не осталась незамеченной. Нейпперг тут же сигнализировал об этом в Вену:

«Три дня назад один польский офицер, возвращаясь с острова Эльба, сделал остановку на почтовой станции между Женевой и местом нашего пребывания. Он передал записку от Наполеона императрице Марии-Луизе. Я напал на след этого человека, но узнать о цели его приезда мне не удалось».

У Рональда Делдерфилда читаем:

«В первый период своего пребывания на курорте бывшая императрица вроде бы почти решила, что она должна соглашаться с желаниями своего сосланного мужа.

Это стало сигналом для Нейпперга. Он стал лихорадочно объяснять своей подопечной, насколько опасно было бы ехать к Наполеону и что это обязательно обрушило бы на нее гнев ее отца и его могущественных друзей и союзников. Он последовательно не ослаблял давления, намекая, объясняя, аргументируя, умоляя, и каждую ночь отправлял депеши, докладывая встревоженным государственным деятелям, собравшимся в Вене, о развитии ситуации.

Его сообщения тщательно изучались. Как бы ни были заняты делом перекройки Европы, императоры и короли в Вене все же выкраивали час-другой, чтобы прикинуть, что может случиться, если Наполеон сможет заручиться симпатиями всего мира в связи с насильственной разлукой его с женой и сыном. Поэтому было существенно важно представить дело так, что инициатива разрыва исходит от Марии-Луизы, и показать всем, что именно она, жена и мать, преднамеренно присоединилась к врагам своего супруга. Если же заставить ее уехать из Савойи и перебраться в какое-то более отдаленное от Эльбы место, появится повод обвинить победителей в бесчеловечном отношении к поверженному врагу».

Как видим, дело начинало принимать весьма крутой оборот, но тут вдруг ситуация резко изменилась, и виноват в этом оказался сам Наполеон. Его последнее письмо смутило Марию-Луизу. Мучимый неутоленным желанием, он вдруг потребовал, чтобы жена срочно приехала к нему. В противном случае он угрожал «увезти ее силой».

Подобная угроза ужаснула Марию-Луизу. Мысль о том, что ее похитят как какую-нибудь танцовщицу из Венской оперы, привела ее в ярость. Экс-императрица вдруг с поразительной ясностью поняла, что ее поездка на Эльбу — это чистой воды авантюра, которая могла поставить крест на ее безмятежной жизни, которую ей гарантировал отец. Она больше не сомневалась и, подумав еще пару дней, написала отцу в Вену:

Нейпперг мог торжествовать победу. Теперь он не только твердо знал, что доставит Марию-Луизу в Вену, но и был практически уверен в том, что она станет его любовницей.

Так и случилось: через несколько дней Мария-Луиза выехала в Австрию, а еще через некоторое время они стали любовниками.

Когда тайный агент довел до сведения австрийского императора, каким образом Адам фон Нейпперг удержал Марию-Луизу на континенте, Франц без малейшего стеснения воскликнул:

— Слава богу! Я не ошибся в выборе кавалера!

4 октября 1814 года Мария-Луиза в состоянии полного изнеможения прибыла в Шёнбрунн. Она поцеловала сына, а затем поднялась к себе в комнату, чтобы лечь в постель.

Надо сказать, Нейпперг отлично сумел воспользоваться сложившимися обстоятельствами.

Макс Биллар по этому поводу пишет:

«Теперь даже тень воспоминаний не омрачала настоящего, и ничто не напоминало Марии-Луизе императора. Она любила Нейпперга и не старалась больше скрывать свою странную привязанность к этому человеку, „целиком завладевшему не только ее умом и сердцем, но и всем ее существом“. Она ездила со своим камергером верхом или в коляске. Случалось, они останавливались на какой-нибудь ферме и пили там молоко, заедая его хлебом домашней выпечки. Или же, сидя в рощице под деревьями, наслаждались красотой окрестных пейзажей. Любовные игры на лоне природы, прямо на траве, в укромных, живописных уголках — все это было восхитительно и очень поэтично <…> Мария-Луиза была весела и остроумна, и это свидетельствовало о том, что она счастлива».

К чести Марии Валевской следует отметить: когда свергнутого Наполеона сослали на средиземноморский остров Эльба и многие его бывшие друзья и сподвижники отвернулись от него, она вместе с четырехлетним Александром тайно навестила его там. Кстати сказать, местные жители приняли женщину с ребенком, приехавших к Наполеону, за его жену Марию-Луизу с Римским королем, решившуюся, наконец, разделить с ним его изгнание. Как же Наполеону хотелось, чтобы это действительно было так! Но, увы, все его переговоры с Марией-Луизой завершились провалом.

Впрочем, и визит Марии Валевской был для изгнанника огромной радостью.

Графиня в это время жила во Флоренции. Там она нашла корабль, идущий в Неаполь, и решила воспользоваться этим, чтобы нанести визит бывшему императору в его новом миниатюрном государстве. Сначала на Эльбу был отправлен ее брат, полковник Теодор Лончиньский. Его задачей было увидеться с высокопоставленным изгнанником и получить от него формальное согласие на приезд. Несколько дней спустя Теодор вернулся во Флоренцию с письмом от Наполеона. Оно было датировано 9 августа 1814 года, и в нем говорилось следующее:

Историк Андре Кастело утверждает, что Теодор Лончиньский якобы привез с Эльбы два письма Наполеона. Второе предназначалось для таинственной «герцогини де Колорно», пребывавшей в то время на курорте в Экс-ле-Бэне. Под этим именем скрывалась экс-императрица Мария-Луиза, которая инкогнито поехала на французские воды в обществе неотступного ныне генерала графа Адама фон Нейпперга, исполняющего при ней обязанности стража и опекуна по велению ее отца, австрийского императора. Кастело сообщает, что Наполеон воспользовался встречей с польским офицером, чтобы поручить ему деликатную, хотя и не совсем тактичную для данного случая, миссию. Он послал через него жене — неизвестно, которую уже по счету, — просьбу приехать на Эльбу. Таким образом, полковник Лончиньский стал двойным «любовным посланником».

«Герцогиня де Колорно» получила письмо и успела на него ответить еще до отъезда Марии из Флоренции. Экс-императрица в своем ответе заверяла мужа, что всем сердцем жаждет соединиться с ним как можно скорее, но этому препятствуют непреодолимые преграды. Она писала неправду. В действительности она вообще не собиралась ехать на Эльбу. День ото дня она все больше чувствовала себя австриячкой и все больше поддавалась мужским чарам красавца фон Нейпперга.

Теодор Лончиньский угадал истинное настроение Марии-Луизы и с чистой совестью стал склонять свою сестру поспешить с визитом. Вскоре после его возвращения во Флоренцию маленькая экспедиция погрузилась на нанятый корабль и поплыла к Эльбе.

Мария знала, скорее — угадывала, как прочно Наполеон привязан к Марии-Луизе, и вовсе не собиралась отбивать у императрицы ее мужа. Она стойко переносила свою суровую долю и лишь иногда плакала тайком, утешая себя банальностями типа того, что все, что ни делается, — к лучшему. Когда же для ее любимого настали дни испытаний, она снова решилась появиться на сцене, предлагая Наполеону уже не свою любовь, но поддержку и утешение, которые мог бы дать побежденному императору ее приезд на Эльбу. В Фонтенбло он заставил ее прождать напрасно, и она, утомившись ожиданием, вынуждена была покинуть дворец, сочтя себя совсем забытой. Понятно, что она выбрала тогда не самое подходящее время. А посему свою любовь она унесла нетронутой, как неприкосновенное сокровище. В ее сердце, несмотря ни на что, продолжала жить тайная надежда. Она была женщина и… все еще любила. Она не могла не думать, что возможность снова овладеть сердцем Наполеона, как в былые дни, теперь снова становилась реальной. В качестве могущественного и победоносного императора он ускользал от нее. Над ним довлели обязанности, налагаемые властью, величие престола, уважение перед династией и тому подобные обстоятельства, но теперь, свергнутый с ослепительной высоты, он казался ей доступнее.

Конечно, она не радовалась его поражению, но она не могла не думать, что соображения высшей политики уже не существовали на этом жалком острове, где она собиралась присоединиться к нему.

В Фонтенбло Наполеон еще был великим императором, и гвардия оберегала его жизнь, на Эльбе же он был просто человеком. Сложивший оружие, оскорбленный и униженный, отправленный в изгнание, где ему предстояло вести монотонную и тихую жизнь, покорившись печальной участи развенчанного монарха, он становился для нее еще более пленительным, еще более достойным любви, чем в то время, когда он блистал в Тюильри и делал смотры преданным войскам.

Европа, политика, прежнее величие — теперь не было всех этих препятствий, и Мария мечтала о счастье мирной и спокойной жизни вдвоем, в каком-нибудь маленьком и уютном домике на Эльбе. Их сын играл бы рядом, и не было бы никакого внешнего шума, никакого бряцания оружия. Ничто не нарушало бы спокойствия уединенной жизни, предписанной победителями тому, перед которым все они некогда дрожали. Это было бы блаженное, дивное, завидное существование. Но покорится ли этому спокойствию вечно мятущаяся натура Наполеона? Захочет ли он довольствоваться таким счастьем?

Поздним вечером 1 сентября 1814 года на горизонте показалось судно. В этот день Наполеон, расположившись на холме, с раннего утра смотрел в подзорную трубу на море.

— Это они! — воскликнул он.

Черная точка на горизонте медленно увеличивалась, и вскоре уже можно было различить бриг, который на всех парусах держал курс прямо на Эльбу.

Наполеон, не отрывая глаз от подзорной трубы, старался разглядеть на палубе женский силуэт. Одна ли Мария Валевская пустилась в путь или взяла с собой маленького Александра?

Сгорая от нетерпения, император вглядывался в даль. Внезапно он повернулся к капитану Бернотти.

— Поезжайте в Порто-Феррайо, — приказал он. — Возьмите карету и все необходимое. К ночи вам надо быть в Сан-Джованни, чтобы встретить корабль.

Офицер тотчас же отбыл.

Наполеон опасался, как бы Мария-Луиза не проведала о визите на Эльбу Марии Валевской. Поэтому он позаботился о том, чтобы все состоялось в тайне. Положение осложнялось еще и тем обстоятельством, что на Эльбе находилась в это время мать изгнанника, почтенная мадам Летиция.

Чтобы скрыть визит Валевской от жены и матери, бывший император договорился с братом графини, что бриг бросит якорь близ Сан-Джованни, в пустынном месте, подальше от взоров любопытных. Местом встречи был выбран самый отдаленный и труднодоступный уголок острова — обитель Мадонна-дель-Монте, расположенная на высокой горе над селением Марчиана-Альта.

Кстати, обстановку секретности, царившую на острове во время визита Марии Валевской, особо отмечает Андре Понс де л’Эро. Этот человек, которого в 1809 году отправили на Эльбу руководить местными шахтами и который пять лет спустя имел возможность наблюдать за Наполеоном, пишет в своих «Воспоминаниях» следующее:

«После того как прибыла графиня Валевская, император больше никого не принимал, даже Мадам Мать. Его изоляция была полной».

В девять часов вечера Бернотти и гофмаршал Анри Бертран, притаившись в оливковой роще в тридцати метрах от песчаного берега, ждали дальнейших приказаний экс-императора.

А Наполеон в это время готовился к встрече с Марией в Мадонне-дель-Монте. Неожиданно его известили, что высадка может задержаться, так как жители острова, заметив незнакомое судно, стоящее на якоре близ Сан-Джованни, решили, что это императрица приехала, наконец, к своему супругу, и толпой высыпали на берег.

— Немедленно разогнать! — взревел Наполеон.

В половине десятого ему доложили, что зеваки сидят по домам.

— Ну, хорошо! — Наполеон вздохнул с облегчением. — Подавайте сигнал! Я сейчас спущусь на берег!

Еще не смолк сигнал, как с борта брига была спущена лодка; она бесшумно заскользила по воде и благополучно причалила к берегу. Из лодки, пряча лицо под вуалью, вышла Мария, за ней ее сестра Антонина (также под вуалью), а следом за ними их брат Теодор с маленьким Александром на руках.

Навстречу путешественникам устремился Бертран и помог им сесть в карету, впереди которой, освещая дорогу, ехали всадники с факелами.

На половине дороги карета вдруг остановилась. До путешественников донесся возглас: «Император!», и вскоре они увидели трех всадников с факелами. Это Наполеон с офицерами личной охраны выехал верхом встречать Валевскую и сына.

Соскочив с лошади, он подошел к карете.

Конечно, Наполеон был тронут отношением к нему графини Валевской. Он поблагодарил ее за то, что она отважилась присоединиться к нему на этом острове. Однако он тут же заявил, что хотел бы жить на Эльбе независимым принцем, занимаясь политикой ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы охранять права Римского короля.

Совсем не это втайне надеялась услышать от него Мария. Заметив это, Наполеон заговорил с ней нежнее и мягче. Он сказал, как сильно любит ее и был бы счастлив продолжать любить, но если трон, высокое положение и разные заботы не препятствуют теперь этой любви, то его достоинство требует не давать никакого повода для порицаний. За ним следят, все его действия известны. Присутствие с ним женщины на острове Эльба станет немедленно известно при венском дворе, а там сумеют воспользоваться этой его неверностью жене, чтобы расторгнуть союз, вызванный политическими соображениями. Он добавил, что любит императрицу, что она мила, добра и не замедлит приехать к нему.

Эта надежда на скорое свидание с женой и ребенком, доверие, с которым говорил о них Наполеон, поразили молодую женщину. Она молчала, затаив в глубине сердца, так неосторожно открытого, всю силу своей горячей любви и преданности.

Вот как сама Валевская описывает их встречу:

«В ответ на приветствие Теодора он по-военному отдал честь, поцеловал мне руку и, получив позволение моей сестры, галантно отогнул перчатку и прикоснулся губами к ее запястью. Потом поблагодарил за то, что она взяла на себя труд сопровождать меня, и сделал ей комплимент, сказав, что она похожа на „красавицу сестру“. Проделав все это, он взял у Теодора маленького Александра, обнял его, посадил перед собой на седло, и так они следовали за нашей каретой, а когда из-за плохой дороги мы продолжали путь верхом, — за нашими лошадьми. Антонина, впервые видевшая императора, заметила, что, если бы не военная форма, она приняла бы его за состоятельного буржуа. Но позже ее мнение переменилось. Знаки уважения, которые ему оказывали, строгое соблюдение этикета — все это свидетельствовало о том, что перед ней настоящий монарх».

За селением Марчиана-Альта вся компания действительно вылезла из кареты и принялась взбираться по крутой тропинке, ведущей в пустынную обитель Мадонна-дель-Монте. Маленького Александра несли на руках поочередно Наполеон и один из офицеров гвардии. К цели следования добрались в час ночи.

После ужина, сервированного на открытом воздухе, под каштанами, Мария с сестрой и ребенком удалились во внутренние покои почивать, а с ними — вся свита. Теодор отправился в городок, а император лег в палатке, разбитой в саду (его маленький домик, откуда были выселены монахи, не мог вместить всех).

Говорят, что ночью была сильная гроза, и, разбуженный громыханием, Наполеон потихоньку вышел из палатки, перешагнул через телохранителя-мамелюка Али, который лежал прямо на земле, притворяясь спящим, и бесшумно проник в дом. «Наверное, он знал, что его прекрасная полька боится грозы, и хотел ее успокоить», — пишет историк Андре Кастело.

В девять часов утра Наполеон предложил Марии совершить прогулку в горы. Взявшись за руки, бывшие возлюбленные бродили по козьим тропам, пили воду из источника и долго о чем-то беседовали.

Тем временем в Порто-Феррайо, главном портовом городе Эльбы, происходила радостная манифестация в честь… императрицы Марии-Луизы. Все были уверены, что именно она прибыла на таинственном корабле, чтобы разделить с мужем изгнание. Кого же еще мог приветствовать с непокрытой головой гофмаршал Бертран? Да и моряки, доставившие незнакомцев, рассказывали повсюду, что самая красивая из пассажирок, мать мальчика, несколько раз говорила о нем как о «сыне императора». Конечно же, это Мария-Луиза, а мальчик — Римский король. Расшифровать, кто остальные пассажиры, также было нетрудно. Высокого мужчину в мундире сочли императорским пасынком, вице-королем Эженом де Богарне, а женщину — придворной дамой императрицы. Наполеон узнал об этом от своего врача Фуро де Борегара, который примчался галопом в горную обитель, чтобы засвидетельствовать почтение высоким гостям.

Наполеон, показывая на сына, обратился к доктору с вопросом:

— Скажите, доктор, как вы его находите?

— Я нахожу, сир, что Римский король заметно подрос.

В приливе нежности Наполеон погладил золотистые кудри Александра. Его сыновья были очень похожи друг на друга, и не было ничего удивительного, что доктор Фуро их перепутал.

После завтрака были танцы на открытом воздухе. Антонина спела Наполеону старинную польскую песню. Вечером пришел барон де Ля Пейрюс, бывший казначей Великой армии, надзиравший за работами по благоустройству острова.

Мария прислушалась к их разговору с Наполеоном и потом записала в дневнике:

«В то время как господин де Ля Пейрюс показывал императору бумаги, испещренные цифрами, господа офицеры посвящали меня в свои планы, как нам разместиться на Эльбе. И я подумала, что глубоко заблуждаюсь. Император, как видно, примирился со своей участью. Он, кажется, намерен превратить остров в неприступную крепость и, как средневековые феодалы, довольствоваться плодами своей земли. А может, он собирается завоевать весь Тосканский архипелаг? Ведь надо же ему чем-то занять своих солдат и крестьян».

Вечером, после ужина, Мария встретилась с Ля Пейрюсом.

— Наконец-то Его Величество обрел покой, — смеясь, сказала она. — Я счастлива, что он живет в таком волшебном богатом краю.

При этих словах барон явно смутился, и Мария спросила его:

— Может, я ошибаюсь?

Он опустил голову. Тогда заинтригованная графиня, взяв его за руку, продолжала:

— Я должна все знать. Мне кажется, что все тут играют какую-то комедию. Скажите, император смирился со своей участью или нет? Счастлив он или чет? Богат или беден?

— Ответить на все ваши вопросы я не в состоянии, — сказал Ля Пейрюс. — Разве что на последний… Кстати, он меня очень удивляет. Может, вы в курсе дела? Несмотря на мои неоднократные напоминания, Его Величество сразу не востребовал деньги сверх тех двух миллионов, которые полагаются ему ежегодно по договору между Францией и союзниками.

— Этого я не знала.

— И это еще не все, мадам.

— Что же еще?

— Почти все деньги истрачены на жалованье военным. Мне и так приходится изворачиваться, чтобы содержать свиту и обеспечивать императора всем необходимым. Мы могли бы еще как-нибудь продержаться, пока остров не начнет приносить доход, но император слишком щедр…

Опечаленная, Мария ушла к себе, а на следующий день она предстала перед Наполеоном.

— Вот, — тихо сказала она, кладя на стол сверток.

— Это что? — спросил Наполеон.

— Это драгоценности, которые я не ношу.

Она развернула сверток и вынула чудесное жемчужное колье — подарок Наполеона по случаю рождения Александра.

— Все понятно, — пробормотал император. — Ох уж этот Пейрюс! Я с ним еще поквитаюсь!

Потом, взяв руки графини и поцеловав их, он продолжил:

— Мария, вы рисковали оскорбить меня вашим подарком. Не возражайте! Оставьте ваши драгоценности себе. Я не настолько беден, чтобы принимать подаяния. Если бы мне нужны были деньги, я обратился бы к королеве-матери или к моим должникам. Кое-что за ними еще есть. Напротив, это я должен возместить вам дорожные расходы и оказать помощь в получении доходов с майората Александра. Деньги уже приготовлены, и, если пожелаете, вы можете уехать сегодня вечером… Конечно, если будете хорошо себя чувствовать и не устанете за день.

Наполеон действительно подарил Марии 60 000 франков, поскольку назначенная ей пенсия больше не признавалась и не выплачивалась, однако она в своих «Мемуарах» признается, что при этих его словах чуть не лишилась чувств. После такой постановки вопроса ее мечта о совместной жизни с Наполеоном мгновенно развеялась.

Что можно сказать об этом факте? Дала жемчужное колье, приняла его обратно вместе с шестьюдесятью тысячами франков… Сложность и коварство проблемы в том и состоит, что эгоизм и самопожертвование как-то так хитро переплетены, так умеют притворяться друг другом, что и не отличишь, где одно, а где другое.

Нежелательное эхо, которое вызвало таинственное посещение, на самом деле очень встревожило бывшего императора; и он решил прервать визит Валевской, пока обо всем не узнала ревнивая (так он считал) Мария-Луиза. Вечером он сообщил графине свое непреклонное решение: на следующий день им надо расстаться. Глубоко оскорбленная, Мария подчинилась этому решению без единого слова. Сочувствующий Марии французский историк, который на основании рассказа очевидцев описал ее пребывание на Эльбе, замечает в этом месте, что дело приняло бы иной оборот, знай Наполеон, что произойдет месяц спустя. Это намек на то, что произошло с «герцогиней де Колорно» на обратном пути из Экс-ле-Бэна в Вену[12].

Мария подчинилась, но постаралась сделать все возможное, чтобы последние часы, проведенные с Наполеоном, имели хотя бы видимость семейного счастья. Она привела к изгнаннику маленького Александра, и тот играл с ним. Ребенок, очевидно, как и его мать, обожал императора и был с ним удивительно ласков. Растроганный Наполеон посадил мальчика на колени и стал расспрашивать:

— Скажи, ты любишь играть с друзьями? А трудиться? А учиться читать и писать? Но ездить верхом ты наверняка любишь, правда?

Потом он вдруг замолчал, но вскоре продолжил с лукавой улыбкой на устах:

— Мой мизинчик подсказывает мне, что ты никогда не называешь меня по имени в своих молитвах.

— Да, — отвечал Александр. — Я говорю не «Наполеон», а «папа-император».

Ответ восхитил Наполеона, и, повернувшись к графине, он сказал:

— Мальчик, несомненно, будет иметь успех в свете. Он очень остроумен.

Потом ссыльный император спросил малыша, кем тот хочет стать, когда вырастет. Мальчик ответил, что хотел бы стать воином, как Наполеон. Еще он добавил, что любит Наполеона.

— Почему ты любишь его? — заинтересованно спросил его отец.

Мальчик ответил:

— Потому что он мой папа, и мама сказала, что я должен любить его.

Весь день прошел в идиллической атмосфере. Наполеон был весел и беззаботен, ласкал маленького Александра, нежно беседовал с Марией, показывал им обоим видную вдали Корсику, рассказывал о своем детстве.

Вспоминая спустя много лет этот чудесный день, Александр Валевский писал:

«Удивительно, я был маленьким ребенком и все же отлично помню домик, в котором мы жили, помню Наполеона и все, что он мне говорил, припоминаю его палатку и даже сопровождающих его генералов».

Подали обед, и император пожелал, чтобы сын сидел за столом рядом с ним. Поначалу Александр вел себя как благовоспитанный ребенок, но его хватило ненадолго, и мать вынуждена была делать ему замечания.

Тогда император сказал:

— Ты, я вижу, не боишься розог? Ну, так я научу тебя их бояться. Меня высекли только один раз, но я запомнил это на всю жизнь.

И он рассказал следующую историю:

— Моя бабушка к старости сгорбилась и ходила, опираясь на клюку. И хотя она была с нами очень добра и часто угощала нас конфетами, нам с сестрой она напоминала Бабу-ягу, и мы с Полиной за ее спиной передразнивали ее. Как на беду, она заметила это и пожаловалась нашей маме, упрекнув ее в том, что она плохо нас воспитала и не научила уважать старших. Мама нас очень любила, но была строгой. По ее лицу я понял, что мне несдобровать. Полина свое получила тут же, потому что юбчонку задрать проще, чем расстегнуть и спустить штанишки. Вечером мама попыталась поймать меня, но тщетно. И я посчитал, что на том дело и кончится. Но когда на другое утро я подошел поцеловать ее, она меня оттолкнула. Я уже совсем забыл о неприятном происшествии, как вдруг услышал днем мамин голос: «Наполеон, ты приглашен к обеду к твоему наставнику, пойди, переоденься». Обрадованный предстоявшим обедом в кругу офицеров, я поднялся к себе и быстро разделся. Оказывается, мама караулила меня, как кошка мышку, и, неожиданно войдя в комнату, захлопнула дверь. Я понял, что попал в ловушку, но поделать ничего уже было нельзя, и мне пришлось-таки вытерпеть порку…

Все рассмеялись, а Наполеон обратился к Александру:

— Ну, что ты на это скажешь?

— Но я ведь никогда не смеюсь над моей мамой, — ответил мальчик, и его детское личико приняло виновато-растерянное выражение.

— Отлично сказано, — оценил выступление сына Наполеон и нежно поцеловал его.

Вечером 3 сентября 1814 года Мария Валевская с сестрой и сыном покинула обитель Мадонна-дель-Монте. Посланный вперед Теодор Лончиньский уже находился на маленькой пристани, где стоял на якоре корабль, который должен был отвезти их с острова. Наполеон проводил Марию до самой Марчианы-Альты. Там состоялось прощание, во время которого экс-император передал Марии конверт, Антонине — ларец, а сыну Александру — большую коробку с игрушками.

Всего, как пишет в своих «Воспоминаниях» бывший с Наполеоном на Эльбе Андре Понс де л’Эро, «мадам Валевская и ее сын провели рядом с императором около пятидесяти часов».

Многие мемуаристы обращают внимание на мрачную обстановку, в которой происходило расставание Наполеона и Марии Валевской. На острове царил невыносимый зной, небо было затянуто черными низкими тучами, с моря доносился гул приближающегося шторма. Волны были так высоки, что сесть на корабль оказалось невозможно. Сопровождавший Валевских капитан Бернотти отослал корабль к пристани Порто-Лоньоне на другом конце острова. В результате Марии со свитой пришлось на лошадях проделать почти тридцатикилометровый путь между двумя пристанями. Это было утомительное и весьма опасное путешествие, ибо ехали в темноте по скользкой горной дороге, под проливным дождем, под непрестанный свист ветра и раскаты грома.

К утру измученная процессия добралась наконец до Порто-Лоньоне. Море было по-прежнему бурное, и полковник Павел Ежмановский, командующий гарнизоном местной крепости, пытался отговорить Валевских от опасного плаванья. Но Мария не хотела и слышать об этом, ссылаясь на приказ Наполеона. Согласно ее воле, сразу же, как только четыре пассажира поднялись на борт, корабль отошел от берега.

Уже на корабле Мария записала в своем дневнике:

«Я долго колебалась, понимая, что поступаю дурно, подвергая сестру и сына такой опасности. Самой мне не было страшно. Ибо вернуться значило опять увидеть императора, который так меня оскорбил! Даже мысль об этом была для меня невыносима. Как унизительны принятые им меры предосторожности! Едва заслышав о моем приезде, перебраться из Порто-Феррайо в другое место, до ночи не выпускать нас с корабля. А чего стоит тайная высадка на берег! И все для того, чтобы о моем пребывании на острове не узнала императрица. Мне очень хотелось сказать ему, что ее это нисколько не интересует, что она плохая жена и плохая мать. В противном случае она давно была бы здесь. Я пишу то, что думаю».

Как видим, Мария говорит о нанесенном ей оскорблении. По-видимому, она уже научилась себя уважать, любить и защищать. И все это делать сама. Известно ведь, что то, как мы относимся к поступкам других людей, напрямую связано с нашей самооценкой. Из приведенной выше записи хорошо видно, что Мария изменилась и не готова была, как раньше, прощать все и бежать куда-то по первому зову…

К счастью, морское путешествие прошло благополучно.

Во Францию Бурбонов фаворитке Наполеона незачем было возвращаться, в Польше ситуация еще была неясной, поэтому Мария с сыном отправилась в Неаполь. Приятное времяпрепровождение там было омрачено только один раз, в начале февраля 1815 года. Александр Валевский вспоминает об этом так:

«Во время нашего пребывания в Италии мать получила известие о смерти своего мужа. Ее скорбь я хорошо помню. Так же помню Неаполь, Везувий и море. Вижу все это, как сквозь дымку, четче вспоминаются король Мюрат и неаполитанская королева Каролина, которая задаривала меня игрушками».

Через некоторое время, а именно в конце февраля 1815 года, Наполеон бежал с острова Эльба и в сопровождении четырехсот человек старой гвардии, двухсот пехотинцев и сотни конных егерей 1 марта высадился во Франции в заливе Жуан, недалеко от города Канны.

Через три дня он приказал напечатать прокламацию, обращенную к французскому народу, в которой говорилось:

В своем обращении к армии Наполеон заявил:

Народ и солдаты поспешили на эти призывы и с восторгом встретили знаменитого изгнанника.

10 марта он был в Лионе, а 20-го — уже в Фонтенбло под Парижем, откуда ровно одиннадцать месяцев назад он отправлялся в изгнание на Эльбу. В ту же ночь король Людовик XVIII бежал из столицы и отправился за бельгийскую границу. Так начались трагические события, которые войдут в историю под названием «Сто дней».

Вступив в Париж, Наполеон сделал смотр верным себе войскам и объявил:

— Солдаты! Я возвратился во Францию, потому что надеялся на любовь народа и на воспоминания старых солдат. Я не обманулся в ожидании. Солдаты! Благодарю вас. Слава всего, что теперь совершилось, принадлежит народу и вам! Трон Бурбонов был незаконен; только императорский трон может обеспечить права народа, и особенно самое важное из благ — нашу славу!

Солдаты встретили речь своего кумира восторженным криком: «Да здравствует император!»

12 июня Наполеон оставил Париж и вместе со стотысячной армией отправился к бельгийской границе. Кампания открылась сражением при Флерюсе. Потом, 16 июня, имело место сражение при Линьи, в котором прусские войска фельдмаршала Блюхера, атакованные отдельно от союзников, понесли значительные потери. А через два дня случилась катастрофа на полях под Ватерлоо. Почти выигранная битва была проиграна, все было потеряно в один момент, и даже лучшие батальоны, находившиеся возле императора, были опрокинуты. Многие потом пытались объяснить произошедшее изменой маршала Груши, однако все это — неправда. Груши следовал приказу самого Наполеона, а тот в этот решающий день не проявил свойственных ему качеств и совершил ряд ошибок, которые в течение нескольких часов изменили не только участь этого знаменитого сражения, но и судьбу всей Европы.

20 июня Наполеон уже был в Париже, где им была издана следующая прокламация:

Через десять дней после поражения Наполеона при Ватерлоо, 28 июня 1815 года, Валевская с сыном приехала в Мальмезон, чтобы в последний раз увидеться с окончательно павшим императором. Наполеон принял их.

Александр Валевский описал эту встречу в своих воспоминаниях так:

«Мы прибыли к вечеру в Мальмезон. Настроение было грустное, похоронное. Подробности этого визита очень смутно сохранились в памяти. Правда, у меня перед глазами фигура императора, я вижу черты его лица, вспоминаю, что он меня обнимал, и, кажется даже, слеза покатилась у него по лицу… Но что из того? Я не помню ни слов, которые он мне сказал, ни одной другой подробности».

Мария долго плакала в объятиях Наполеона. Ей было так жалко его, так жалко… Он пообещал снова вызвать ее к себе, если позволит ход событий.

«Но ход событий, — пишет Андре Кастело, — обяжет императора творить свою легенду, остаться в памяти своих потомков в роли мученика, а не доживать по-обывательски с одной из фавориток, будь ею даже сладостная Мария».

Встреча эта стала заключительным аккордом любви этих двух неординарных людей, последней главой их в высшей степени исторического романа.

После этого Наполеон оставил Мальмезон и поехал в Рошфор, намереваясь отплыть в Америку.

Генерал Николя Бекер, на которого временное правительство возложило обязанность надзирать за бывшим государем, получил приказание сопровождать его до Рошфора и оставить только тогда, когда он сядет на корабль и отправится в путь. Почтенный генерал сказал Наполеону:

— Мне дали трудное поручение, но я сделаю все, что смогу, чтобы исполнить его к вашему удовольствию.

Наполеон прибыл в Рошфор 3 июля. Однако ни в какую Америку он не уехал, так как победители в лице британского капитана Мэйтланда объявили ему, что получен приказ отправить его в Англию. Получив такой ответ, Наполеон созвал всех товарищей своего несчастья и спросил у них совета, что делать. Вокруг порта стояли британские корабли, сквозь которые невозможно было прорваться; сзади находилась страна, ставшая негостеприимной для Наполеона и всех его приверженцев с тех пор, как в нее вновь вступили союзники и Бурбоны. В таком отчаянном положении император решил, что лучше всего будет довериться великодушию английского народа.

Прибыв на корабль Мэйтланда, Наполеон сказал капитану:

— Я прибыл на ваш корабль, ища покровительства английских законов.

26 июля Наполеон был в Плимут. Там его посетил лорд Кейт, но посещение это, холодное и немногословное, продолжалось весьма недолго. В последних числах июля лорд снова явился к Наполеону и разрешил его недоумение самым жестоким образом: он привез с собой приказ, который назначал бывшему императору местопребывание на острове Святой Елены. По словам историка Поля-Мари-Лорана де л’Ардеша, «то был приговор к ссылке, который, по свойству климата острова Святой Елены, переходил в приговор к смерти».

Когда Наполеон услышал из уст адмирала это решение английского кабинета, он не смог скрыть своего негодования.

— Я гость Англии, — закричал он, — а не ее пленник! Я добровольно искал покровительства ее законов, но со мной нарушают священнейшие права гостеприимства! Я никогда добровольно не соглашусь перенести оскорбления, которые мне наносят: только насилие может меня к тому принудить.

Как известно, это ни к чему не привело. Много лет беззастенчиво топтавший Европу человек, любивший говорить, что «самый надежный рычаг всякого могущества — это военная сила», не мог рассчитывать на гостеприимство в стране, всегда бывшей его главным противником. Насилие, которое много лет представляло собой наполеоновский стиль общения с другими народами, на этот раз было совершено над ним самим, и бывшему императору пришлось смириться с унизительными условиями ссылки на затерянном на юге Атлантического океана острове Святой Елены. С этой минуты Наполеон окончательно исчез из биографии Марии Валевской, и его место занял другой мужчина.

Ну, а последней женщиной Наполеона (уже на острове Святой Елены) была Альбина де Монтолон, жена генерала Шарля-Тристана де Монтолона. Во всяком случае, так с той или иной степенью уверенности утверждают многие историки.

Например, Жак-Оливье Будон пишет, что Альбину де Монтолон «молва сделала любовницей Наполеона», а Вальтер Брюйер-Остеллс убежден, что «связь Альбины де Монтолон с Наполеоном стала причиной конфликта с ее глубоко влюбленным мужем». Что же касается Рене Мори, то он даже создал целую книгу, которая называется «Альбина: последняя любовь Наполеона».

Впрочем, пошла вся эта версия от Франсуа де Канде-Монтолона, внука Альбины, написавшего книгу «Тайный журнал Альбины де Монтолон, любовницы Наполеона на острове Святой Елены». Этот текст впервые появился в 1901 году, и с тех пор он многократно переиздавался, а представляет он собой якобы случайно найденные в семейных архивах записки этой весьма неординарной женщины.

Франсуа де Канде-Монтолон в этой своей книге однозначно утверждает:

«Трудно сомневаться в том, что между ними существовала связь, что Альбина была последней любовницей Наполеона и что маленькая Жозефина стала плодом их любви».

Не отстают от французов и русскоязычные авторы. В частности, А. А. Меняйлов пишет, что Альбину де Монтолон «на острове все считали любовницей Наполеона», а Е. Б. Черняк отмечает, что у генерала де Монтолона были к Наполеону «свои счеты», и «претензии графа к императору никак не убавились на Святой Елене, где Альбина де Монтолон, вероятно, сделалась любовницей Наполеона».

А вот, например, С. А. Тепляков уже без всяких «вероятно» уверяет:

«После того как Альбина де Монтолон стала любовницей императора, у графа появились к нему и личные счеты».

Обо всех этих «личных счетах» мы еще поговорим, а пока же попробуем разобраться, кто такие эти самые генерал де Монтолон и его жена Альбина.

Шарль-Тристан де Монтолон родился 21 июля 1783 года в Париже. Его отцом был полковник Матьё де Монтолон, а матерью — Анжелика-Эме де Ростэн, дочь графа де Ростэна.

После смерти отца отчимом Шарля-Тристана де Монтолона стал Шарль-Луи де Семонвилль, друг графа д’Артуа (будущего короля Карла X). Этот человек был известным интриганом, умевшим приспособиться к любым обстоятельствам, и при Наполеоне он стал сенатором и графом Империи. Кстати, именно он выдал сестру Шарля-Тристана, успевшую стать вдовой генерала Жубера, за будущего наполеоновского маршала Макдональда.

Ко всему прочему, Шарль-Тристан оказался еще и лицейским товарищем Жерома Бонапарта, младшего брата Наполеона.

В результате молодой человек сделал весьма быструю и очень успешную военную карьеру. В шестнадцать лет он уже был адъютантом генерала Шампионнэ, в 1806 году получил орден Почетного легиона, в 1807 году стал командиром эскадрона. Потом он некоторое время служил адъютантом у маршала Бертье и дослужился до чина полковника. А вслед за этим, в 1809 году, Наполеон направил его своим послом в Вюрцбург.

Альбина де Монтолон была на десять лет младше Наполеона, и Ги Бретон уверен, что она была любовницей Наполеона. Он пишет:

«На острове Святой Елены Наполеон, сохранивший юношескую пылкость, в свободные от тяжких раздумий часы наставлял рога товарищу по заключению, храброму генералу де Монтолону. Однако генерал не страдал от этого вероломства. Уже давно он принял решение закрыть глаза на проказы своей супруги. Прекрасная Альбина де Вассаль и вправду обладала столь бурным темпераментом, что, как удачно сострил граф де Берг, „ревность одного мужчины была недостаточной, чтобы дать представление о всех ее шалостях“. Прежде чем Альбина женила на себе Монтолона, она уже дважды побывала замужем, и оба раза браки расторгались из-за адюльтера».

Это действительно так. Альбина, дочь Жана-Андре Вассаля и Анны де Больё, родилась в Париже 19 декабря 1779 года. Ее отец умер в 1795 году, а мать — в 1812 году. А 19 февраля 1797 года она вышла замуж за некоего Луи Биньона. Но очень скоро этот брак был расторгнут, и 18 августа 1800 года Альбина вновь вышла замуж за швейцарского финансиста барона Даниэля Роже. От этого брака у Альбины в 1803 году родился сын.

Бен Вейдер отмечает, что «оба первых брака завершились разводом из-за того, что ни месье Биньон, ни месье Роже не смогли вытерпеть ее многочисленных любовников». Андре Кастело пишет, что «она вела довольно фривольную жизнь» и «всегда была кокеткой». А всезнающий в этом смысле Ги Бретон уточняет, что Альбина «отдавалась любому, кто хотел ее взять».

Наконец, в 1808 году она повстречалась с Шарлем-Тристаном де Монтолоном. Это, как утверждается, была любовь с первого взгляда. Соответственно, Альбина бросила своего второго мужа, и они стали жить с Монтолоном, в результате чего 3 октября 1810 года на свет появился ребенок, которого назвали Наполеоном-Шарлем-Тристаном.

26 мая 1812 года Альбина официально развелась с бароном Роже (по его требованию), а уже 2 июля того же года она тайно вышла замуж за полковника де Монтолона. Почему тайно? Да потому что Наполеон был против этого. Более того, узнав об этом, император рассердился и отозвал Монтолона из Вюрцбурга, написав, что считает подобный союз несовместимым с ответственным постом, который он ему доверил.

После этого Монтолон уехал в провинцию и стал тихо жить со своей женой, находясь в крайне стесненных материальных условиях. После неудачной кампании 1812 года, в которой Наполеон потерял многих своих офицеров, он приказал Монтолону отправляться в Мец в качестве начальника штаба 2-й дивизии 3-го кавалерийского корпуса. Но Монтолон так и не добрался до нового места службы, сославшись на ранение в ногу, не позволявшее ему долго находиться в седле. Где он его получил, неизвестно, но факт остается фактом: в 1814 году Монтолон занимался формированием временных батальонов в департаменте Луара, а затем отправился во Франш-Конте на соединение с войсками маршала Ожеро. Но, по сути, повоевать ему опять не довелось, а уже после отречения Наполеона он вдруг получил от Людовика XVIII чин генерал-майора (бригадного генерала).

Очень негативно относящийся к Монтолону канадский наполеоновед Бен Вейдер отмечает, что тот был «всегда в поисках денег», что он «присваивал жалованье своих офицеров и солдат и ждал приговора королевского военного суда, когда Наполеон возвратился с Эльбы».

В период Ста дней (5 июня 1815 года) Шарль-Тристан де Монтолон самым неожиданным образом получил от Наполеона подтверждение генеральского звания, а затем сам вызвался сопровождать разбитого при Ватерлоо экс-императора в ссылку на остров Святой Елены.

Что это было, сказать трудно. Другие офицеры Наполеона добывали себе генеральские эполеты годами кровопролитных сражений, а тут вдруг такое благорасположение…

Кстати, тот же генерал Гаспар Гурго, получивший ранения при Аустерлице и под Смоленском, первым вошедший в Московский Кремль и спасший жизнь Наполеону под Бриенном, буквально ненавидел Монтолона и не раз говорил, что он, боевой генерал, никогда не стал бы подчиняться такому «командиру».

На острове Святой Елены Монтолон проживал в одном доме с Наполеоном и занимался всеми вопросами, связанными со снабжением продовольствием. При этом бывший император, знавший супругу Монтолона как интриганку, вначале относился к ней с опасением. А порой он был с ней и откровенно груб. Например, однажды он сказал ей:

— У вас сегодня плохая прическа. И это ваше платье — оно безобразно.

Генерал Гурго потом записал в своем дневнике, что «мадам де Монтолон покраснела до корней волос».

Он же отмечал, что белокурая Альбина «строит глазки императору, показывает ножку, носит узкие в талии платья», и все это для того, чтобы понравиться, но ей это не удается, ибо «стоит ей снять шейный платок, как всем видна ее морщинистая кожа». Альбину Гурго презрительно называл Монтолоншей, но уже очень скоро и ему пришлось признать, что Наполеон «повелся» и начал принимать ее у себя до раннего утра.

15 декабря 1816 года генерал Гурго сделал у себя в дневнике запись о том, что вечером Монтолон спрашивал, где его жена. А когда ему доложили, что она уже некоторое время находится наедине с Наполеоном, он якобы ответил: «Ах так! Ну что же, очень хорошо, мне и не нужно было срочно ее видеть».

Генерал Гурго был так возмущен происходившим, что однажды заявил Наполеону:

— Я и не предполагал, что у Вашего Величества такой дурной вкус.

На что бывший император в свойственной ему манере ответил:

— Здесь, если нет иного общества, сгодится и общество самки попугая! Даже если я и пересплю с ней, что в этом плохого?

В тот же день, кстати, Гурго захотел вызвать Монтолона на дуэль, но Наполеон в резкой форме запретил ему это делать.

Альбина же тем временем своего, видимо, все-таки добилась. Во всяком случае, ей удалось «растопить лед». К тому же женщин на острове действительно было не так много, а та же мадам Бертран неделями не выходила из своих комнат. Монтолонша же, напротив, активно демонстрировала свое женское начало. Она музицировала, пела, много рассказывала окружающим о своем сыне Шарле-Фредерике, оставленном в Рошфоре у одной из подруг ее матери. В результате после отъезда графа де Лас-Каза ей удалось занять место секретаря, и она с пером в руке воцарилась в личных покоях Наполеона.

Дальнейшее Ги Бретон описывает так:

«Само собой разумеется, события быстро приняли довольно забавный оборот. В перерыве между диктовкой очередных глав своих „Мемуаров“ Наполеон однажды вечером набросился на Альбину, и она была удостоена великой чести прямо на ковре. Впоследствии подобные галантные интермедии вошли в привычку, и преисполненная гордости мадам де Монтолон сделала все, чтобы находящиеся на острове французы были в курсе ее отношений с бывшим императором».

Естественно, это все лишь слова, причем слова не самого серьезного на свете историка. И, конечно же, некоторые исследователи отрицают плотский характер отношений между Наполеоном и Альбиной де Монтолон. Например, Андре Кастело пишет так:

«Ублажала ли она Наполеона? Никаких доказательств на сей счет не имеется, а историку всегда следует оставаться в своих суждениях благоразумным».

Но, как уже говорилось, для многих эта связь была очевидной. В частности, Бен Вейдер утверждает, что Монтолон сам «подталкивал свою жену в объятия Наполеона». Он же отмечает, что с 1819 года Монтолон «участвовал в ночных встречах своей жены с ее молодым любовником Бэзилом Джексоном».

В конце 1815 года Альбине исполнилось 36 лет, но она сохранила всегда отличавшее ее очарование.

Бен Вейдер характеризует ее так:

«У нее красивые голубые глаза, прекрасные волосы и фигура, не оставляющая мужчин равнодушными. Привычная к салонам и светской жизни, она остроумна, умеет нравиться и соблазнять, что, впрочем, и было ее главным призванием. У нее был большой музыкальный талант, она прекрасно пела и играла, фортепиано — ее любимый инструмент. Можно также предположить, что приобретенный в молодости богатый опыт сделал ее очень сведущей в любовных играх.

Такова была женщина, подарившая Наполеону последний раз в его жизни очарование и утешение женского присутствия».

А теперь предоставим слово Ги Бретону:

«Насчет природы взаимоотношений Наполеона и Альбины у нас не может быть ни малейших сомнений, а недавний выход в свет дневниковых записей гофмаршала Бертрана устранил последние колебания на этот счет. Слова честного генерала действительно окончательно проясняют эту историю. Наполеон, и это более не подлежит никакому обсуждению, позволил себе увлечься искусной игрой женщины, уже давно привыкшей соблазнять мужчин и восхитительно умевшей извлекать выгоду из своих прелестей, пусть даже слегка увядших. Испытывал ли император к ней нежные чувства? Маловероятно. Самое большее, он „привык“ к ней, а подобные „привычки“, особенно в такой изоляции, в какой жил он, становятся со временем только сильнее. Однако, потакая слабостям тела, он не забывал, что здесь, в изгнании, вдали от мира, в котором он жил, создается сейчас его портрет для последующих поколений. И от того, каким будет этот портрет, зависело будущее династии. Можно предположить, что император даже сердился на мадам де Монтолон из-за всей этой истории, в которую она его вовлекла. Этим и объясняется потребность „сохранить лицо“, заставить замолчать злые языки, предупредить злословие, рискуя иногда показаться грубым, быть подчеркнуто резким в выражениях, — и все для того, чтобы принудить соперников умолкнуть и отвести от себя подозрения».

18 июня 1816 года Альбина произвела на свет девочку. Ее назвали Наполеоной, и бывший император стал ее крестным отцом.

Естественно, тут же стали говорить, что она родилась от связи с Наполеоном. Почему естественно? Да потому, что сама мадам де Монтолон ничего не сделала, чтобы остановить пересуды. Напротив, когда ее посещали, чтобы полюбоваться очаровательной малюткой, она никогда не упускала случая с улыбкой произнести:

— Она похожа на Его Величество, не так ли? Посмотрите, абсолютно его подбородок и его рука…

На самом деле простой расчет показывает, что зачата эта девочка была где-то в сентябре 1815 года, а тогда ни о каком участии Наполеона не могло быть и речи.

Скептически настроенный Андре Кастело так и пишет:

«Была ли она дочерью императора? Некоторые из ее правнуков, которым, вероятно, лестно считать себя потомками Наполеона I, отвечают на этот вопрос утвердительно. Но все же никаких доказательств они привести не могут».

Да доказательств не может и быть, ибо Наполеон прибыл на остров Святой Елены только 15 октября 1815 года, а до этого каких-то отношений с Альбиной у него не наблюдалось.

26 января 1818 года у Альбины родилась еще одна девочка, ее назвали Жозефиной, и о ней тоже говорили, что она — плод страсти бывшего императора.

А вот это уже совсем другое дело. Тут зачатие могло произойти где-то в апреле 1817 года, а это и был как раз период расцвета ее связи с Наполеоном, так раздражавшей генерала Гурго и других обитателей Лонгвуда.

Бен Вейдер в связи с этим пишет:

«Получается, что этот ребенок был зачат в конце апреля 1817 года, в месяц, когда отравитель сделал перерыв и здоровье Наполеона восстановилось.

Очень мало яда в марте, полное отсутствие яда в апреле и в первой половине мая! Это очевидно. Очевидно также, что 16 мая снова получена большая доза мышьяка.

Что же это за день, 16 мая 1817 года? Просто настал момент, когда Альбина могла удостовериться, что она снова беременна. Какой вывод можно из этого сделать? Идет ли речь о простом совпадении или, в полном согласии с мужем, Альбина решила иметь сына от Наполеона?»

Но родилась девочка, и сразу же после рождения Жозефины супруга генерала Бертрана не смогла удержаться от ядовитой реплики:

— Посмотрим, на кого похожа эта малышка!

Мы уже упомянули имя молодого британского лейтенанта Бэзила Джексона. Кто же это был такой?

Он родился в 1795 году, а это значит, что на острове Святой Елены ему едва исполнилось двадцать лет. Он прибыл на остров в то же время, что и генерал Хадсон Лоу. Джексон был офицером инженерных войск, и в его обязанности входило следить за состоянием лонгвудских построек. Но на самом деле это был верный шпион Хадсона Лоу, и он выполнял задание по надзору за генералом Гурго. Бен Вейдер, например, считает, что именно поэтому он и «соблазнил графиню де Монтолон, стал ее любовником, а когда в июле 1819 года она покинула остров, последовал за ней в Брюссель».

Согласимся, что логика довольно странная. Зачем следовать за Альбиной в июле 1819 года, если генерал Гурго, за которым следовало наблюдать, покинул остров Святой Елены 13 января 1818 года? Зачем ехать с ней в Брюссель, если генерал Гурго до 1821 года находился в Англии?

Бен Вейдер тем не менее продолжает свои «логические построения»: якобы Хадсон Лоу, движимый желанием знать все, что происходит в Лонгвуде, поручил лейтенанту Бэзилу Джексону, «не лишенному артистических способностей и завзятому обольстителю, завязать дружбу с французами», и тому «не составило труда соблазнить Альбину де Монтолон, которая на пороге своего сорокалетия еще сохранила чувственные порывы молодости».

На самом деле Бэзил Джексон начал ухаживать за Альбиной де Монтолон с конца января 1819 года. В середине февраля Наполеону уже рассказывал об этом генерал Бертран, который сам узнал все от представителя России на острове графа Александра Антоновича де Бальмена. Тот рассказывал:

«Она упала в его объятия и теперь, кажется, без памяти в него влюблена. Она, конечно, нимфоманка и умеет заставить себя желать. Говорят также, что она очень вредит вам, выдавая секреты Лонгвуда. Как все влюбленные, она не может и представить себе, что любовник ее предает, и рассказывает ему все, что знает. А Джексон каждый день проводит два часа с Хадсоном Лоу и передает ему все ее откровения».

Наполеон тотчас же вызвал к себе Альбину и спросил, правда ли, что Бэзил Джексон — ее любовник.

— О нет! — воскликнула она. — Это превосходный молодой человек, очень вежливый, услужливый и очень простой.

В книге Бена Вейдера «Тайна смерти Наполеона» читаем:

Томас Рид подтвердит все вышесказанное мадам Бертран в день похорон Наполеона и добавит по поводу Монтолонов, что эта супружеская пара была «самой хитрой и искушенной на земле». А Моншеню просто скажет, что Монтолон всегда информировал его о том, что происходило в Лонгвуде, и что его супруга была «опасной змеей».

В своих «Воспоминаниях о Святой Елене» Бэзил Джексон напишет о своей связи с Альбиной и о двурушничестве графа де Монтолона: «Когда я жил, можно сказать, под одной крышей с Монтолонами, наши очень тесные (деловые) отношения позволяли им очень свободно говорить о Наполеоне. По их мнению, он был человеком подозрительным, недоверчивым, несведущим во многих вопросах, робким по натуре, всегда готовым расставлять ловушки. Он не переносил никаких возражений или помех своим желаниям, был чувствителен к лести, вульгарен в выражениях, ему недоставало достоинства. У него не было друзей, потому что он никого не любил и очень часто ранил самолюбие других. Со слугами он был слишком фамильярен, часто капризен и жесток».

Майор Горрегер расскажет нам потом о бешенстве, которое овладело Хадсоном Лоу, когда он узнал о «доносительстве» Бальмена: «Я уничтожу его, в каком бы уголке мира он ни укрылся».

Как бы то ни было, в июле 1819 года мадам де Монтолон из-за болезни была вынуждена покинуть остров Святой Елены и возвратиться во Францию. Наполеон был бесконечно огорчен ее отъездом, но при этом именно он настоял на ее отправлении в Европу.

Шарль-Тристан де Монтолон был обеспокоен отъездом своей супруги. Она уезжала одна, с тремя детьми, служанкой и кормилицей, и не было никакой уверенности в том, что ее доставят в нужное место.

По словам Бена Вейдера, «мадам де Монтолон убедила императора оставить ее мужа при себе».

Накануне отъезда Наполеон заговорил с Монтолоном о том, что тот не должен отпускать свою жену одну.

— Сир, — ответил ему генерал, — моя жена не хочет добавлять к сожалениям, которые она испытывает, оставляя Ваше Величество, еще и сожаления о том, что она лишает Ваше Величество тех услуг, которые я могу оказать вам здесь. Она приняла свое решение, я принял свое. Я остаюсь с Вашим Величеством.

2 июля 1819 года Альбина взошла на палубу британского корабля и отправилась в Европу. Прощаясь, Наполеон сказал ей:

— В Европе вы легко найдете себе мужа…

— Сир, — ответила ему мадам де Монтолон, — женщина легко находит себе любовника, но не мужа.

Исторический факт: Бэзил Джексон уехал вместе с ней. И факт этот удивителен, ведь офицеру, находившемуся на службе и жалованье, разрешили последовать за своей любовницей. Для этого явно нужны были весьма веские причины. Но вот какие? Об этом можно только догадываться…

После отъезда Альбины Шарль-Тристан де Монтолон писал ей письма, которые передавались незапечатанными маркизу де Моншеню, комиссару французского правительства при ссыльном Наполеоне. Потом капитан Гор делал с них копии, которые и отправлялись в Европу. Монтолону это было прекрасно известно.

Бен Вейдер, зацикленный на виновности Монтолона, отмечает три фрагмента из его писем.

А что же Мария-Луиза? Когда Наполеон неожиданно для всех высадился во Франции и двинулся на Париж, то уже из Лиона написал ей, но она сделала с этим письмом то же самое, что делала с его письмами с Эльбы: она передала его своему отцу, а последний — представителям союзников. Никакого ответа не последовало.

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

«Это молчание в ответ как на его официальные письма, так и на те, которыми он официозно снабдил при их отъезде австрийских дипломатов, аккредитованных при Бурбонах, доказало Наполеону, что политические причины продолжают парализовать стремления его жены, и он решает прибегнуть к тайным путям, чтобы войти с нею в сношения. Он отправляет в Вену самых искусных агентов, способных проникнуть непосредственно к Талейрану и к императрице: Флао и Монтрона. Только Монтрону удается пробраться сквозь линии войск. Но когда дело дошло до передачи порученного ему письма Марии-Луизе, то Меневаль, бывший секретарь кабинета императора, с 1813 года — тайный секретарь императрицы, последовавший за нею в Австрию, воспротивился этому. Он знает, как обстоит дело с Нейппергом; сжечь письмо, написанное императором жене — значит оказать императору услугу. Меневаль не решается все же написать прямо всю правду, он понимает, какой удар нанесет этим своему повелителю».

В самом деле, отношения Марии-Луизы и Адама-Альберта фон Нейпперга продолжали бурно развиваться. Европейские принцы, привыкшие представлять Наполеона чудовищем, смотрели на все это и аплодировали. При этом она надежно «окопалась» в Вене и даже слышать не хотела о Наполеоне.

Это выглядит удивительно, но во время Ста дней, а потом еще в течение шести лет агонии на острове Святой Елены из уст Наполеона ни разу не вырвалось ни единого слова порицания в адрес Марии-Луизы. Он неизменно говорил о ней только с любовью, нежностью и жалостью.

Фредерик Массон констатирует:

«Воспоминания о ней, разукрашенные яркими цветами юности и свежести, постоянно приходят ему на ум. Она — сама искренность, сама честность».

В своем завещании 5 апреля 1821 года Наполеон написал:

Наполеон, как уже говорилось, умер 5 мая 1821 года, так и не увидев свою Марию-Луизу. Она же в 1816 году приняла управление герцогствами Парма, Пьяченца и Гуасталла, отданными ей вместе с титулом Ее Императорского Величества.

Адам-Альберг фон Нейпперг, с которым Мария-Луиза после смерти Наполеона вступила в морганатический брак, был назначен австрийским императором главнокомандующим войсками и министром иностранных дел герцогства Пармского, переданного Марии-Луизе. Он умер 22 февраля 1829 года в Парме в возрасте 53 лет.

Свой брак с Марией-Луизой они скрывали от императора Франца.

Дэвид Стэктон пишет:

«К несчастью, он оставил завещание, в котором объявил, что является мужем Марии-Луизы и отцом двух <…> их общих детей, о существовании которых Мария-Луиза не осмеливалась сказать отцу <…> Дальше скрывать этот брак было уже невозможно. Соответственно, возник вопрос о том, сколько лет детям. Мария-Луиза попалась и, содрогаясь от страха, была вынуждена признаться отцу, что и Альбертина, и Вильгельм родились до смерти Наполеона»[13].

Сама Мария-Луиза умерла 17 декабря 1847 года в возрасте 56 лет.

Однако до этого, 17 февраля 1834 года, она успела еще раз выйти замуж — за Шарля-Рене де Бомбеля, очередного секретаря, подосланного ей князем фон Меттернихом. Лука Гольдони, характеризуя этот брак, не может скрыть иронии:

«Ханжа, холодный, тщеславный человек. По сравнению с предыдущими мужьями он обаятелен, как вареная рыба. Но Мария-Луиза все равно выходит за него, более того, сама просит его руки, ибо отныне она берет то, что дают.

Герцогиня определяет его как приятного собеседника и „подлинного святого“. В действительности же она использует Бомбеля как ширму. Наверняка Мария-Луиза скучает с ним, как и он с ней».

На самом деле не стоит упрекать Марию-Луизу за этот «странный» брак. Все-таки она была, по сути, несчастной женщиной, которая, как выражается все тот же Лука Гольдони, «вечно лавировала между обязанностями и желаниями, почти никогда не решая собственной головой». Она вечно была вынуждена терпеть — то в интересах государства, то ради приличий… И вот, почти в самом конце жизни, Мария-Луиза вдруг решила, что, наконец, может распоряжаться своей жизнью сама. Но одного решения в таких делах недостаточно, надо еще уметь это делать. Мария-Луиза, похоже, не умела, вот и выбрала себе какого-то Бомбеля. А с другой стороны, что ей еще оставалось?

Что же касается ребенка Наполеона и Марии-Луизы, то он жил на положении заключенного в Вене. Этот красивый мальчик, как пишет Рональд Делдерфилд, «оставался надеждой всех бонапартистов мира, и поэтому его сторожили так же тщательно, как охраняют отчаянного преступника». Его заставили практически забыть родной язык и говорить только по-немецки. С точки зрения австрийского императора, главное заключалось в том, чтобы ребенок не пытался подражать своему отцу. А еще лучше — чтобы он вообще забыл о нем.

Собственно, соответствующим образом его и воспитывали. Когда он спрашивал преподавателей о том, кто правит во Франции, ему отвечали:

— Король.

— Но там раньше правил император. Кто это был? — не унимался мальчик.

— Ваш отец.

— Мой отец был преступником?..

Дэвид Стэктон пишет:

И ребенок начал вести себя, как законченный бонапартист, приводя окружающих в отчаяние. Например, однажды он написал матери:

У Наполеона-Франсуа-Жозефа-Шарля Бонапарта был весьма скверный характер. Он умел очаровать родственников, но с воспитателями был настоящим тираном: устраивал истерики и угрожал всех заковать в кандалы, когда вырастет. К тому же у него имелись серьезные проблемы со здоровьем.

В целом история жизни сына Наполеона и Марии-Луизы — это история болезни и пустых надежд. Князь фон Меттерних публично называл его комедиантом. Дед, император Франц, отзывался о его политических взглядах, как о «неизвестно где подхваченном извращении».

Рональд Делдерфилд констатирует:

«Дедушка Франц и его приспешники не прекращали своих усилий и в конце концов пошатнули сопротивляемость мальчика. А для матери он будто вовсе и не существовал, так мало она уделяла ему внимания. Она наслаждалась жизнью с Нейппергом и вообще не встречалась со своим сыном до того времени, когда в возрасте двадцати одного года он не оказался на смертном одре».

Наполеон-Франсуа-Жозеф-Шарль Бонапарт, звавшийся в Вене просто Францем, стал австрийским офицером, поселился в казармах и перенял все тогдашние привычки сослуживцев. Одной из них было курение, с помощью которого Франц, что удивительно, пытался лечить прогрессирующую болезнь легких и гортани. В 1831 году он уже был очень серьезно болен. В 1832 году он начал умирать, и умирал так долго и мучительно, что Мария-Луиза успела приехать из Пармы и еще застать его живым.

Отметим, что сын Наполеона и Марии-Луизы утратил наследственные права на Парму и титул принца Пармского, но зато он в 1818 году был вознагражден титулом герцога Рейхштадтского.

Живя при дворе деда, юноша, несмотря ни на что, помнил о своем отце, был его горячим поклонником и тяготился шёнбруннскими порядками. Он умер 22 июля 1832 года от туберкулеза в возрасте всего 21 года. Незадолго до смерти он сказал:

— Если бы Жозефина была моей матерью, мой отец не был бы похоронен на Святой Елене, а я не прозябал бы в Вене. А моя мать добрая, но слабая; не такой жены заслуживал мой отец…

А что же Мария Валевская? Способность ожить — это великая женская способность. Без нее те обиды, удары и потери, которыми полна жизнь любой женщины, были бы неисцелимы. И Мария Валевская явно обладала этой способностью, так как она не стала, как говорят психологи, «застревать» в своей обиде на Наполеона, не стала хранить в душе осколок их рухнувших отношений. После второй Реставрации и ссылки Наполеона она, как отмечает Рональд Делдерфилд, сохранила достоинство, «не кинулась к своему бювару и не начала строчить мемуары», однако сочла себя вполне свободной от обязательств по отношению к бывшему императору. А 7 сентября 1816 года в Брюсселе она вышла замуж за бывшего генерала наполеоновской гвардии, а ныне эмигранта Филиппа-Антуана д’Орнано.

Этот человек, родившийся 17 января 1784 года в Аяччо на Корсике, приходился родственником Наполеону (мать Филиппа-Антуана была двоюродной сестрой его отца Карло Буонапарте)[14].

Военную службу он начал в 15-летнем возрасте в драгунском полку. Потом сражался в Италии, участвовал в экспедиции генерала Леклерка на остров Сан-Доминго. По возвращении в 1803 году был зачислен в Генеральный штаб армии, после чего Наполеон назначил его своим старшим адъютантом. После провозглашения Империи он был переведен в штаб военного министра маршала Бертье, участвовал во многих кампаниях Великой армии, отличился в сражениях при Аустерлице, Йене и Любеке. В 1807 году он уже был полковником 25-го драгунского полка, через год — графом Империи. Отличившись в Испании в сражении при Фуэнтес-де-Оньоро, он в 1811 году прямо на поле боя был произведен в бригадные генералы. В это время ему было всего 27 лет!

Во время похода в Россию он уже был дивизионным генералом, а во время Бородинского сражения после ранения генерала Латур-Мобура принял командование его кавалерийским корпусом.

В сражении под Красным генерал был окружен русскими казаками, изрублен ими и упал с лошади. В суматохе боя все решили, что он погиб. Лишь на следующий день капитан Делаберж, адъютант генерала, случайно обнаружил его под толстым слоем снега. И граф д’Орнано был еще жив! Чтобы доставить тяжелораненого домой, нужна была повозка, но ее рядом не оказалось. Тогда товарищи потащили генерала по снегу на плечах. Совершенно случайно мимо проезжал Наполеон. Увидев, что один из лучших его кавалерийских генералов нуждается в помощи, император, не задумываясь, предложил ему свою карету. При этом он не смог сдержать слез и сказал:

— Я не желаю, чтобы мой лучший генерал остался в снегах этой чертовой страны! Я желаю, чтобы его доставили во Францию и обращались с ним со всеми почестями, которых он достоин!

Таким образом, Наполеон спас жизнь своему родственнику и… будущему мужу своей любимой женщины.

Как уже понял догадливый читатель, это был именно тот человек, с которым Мария случайно познакомилась, ожидая Наполеона в Варшаве. Находясь в местном госпитале, он вдруг стал выказывать явные признаки жизни и давать понять, что умирать он еще явно не намерен. Напротив, он быстро пошел на поправку и влюбился в молодую польскую графиню, так мило ухаживавшую за ним и так живо интересовавшуюся судьбой его коронованного родственника. Поначалу Марию привлекла в этом искалеченном генерале возможность получения информации о Наполеоне, потом ей стало жалко его, и она стала приходить к нему еще и еще раз. Постепенно они стали добрыми друзьями…

В ходе кампании 1813 года оправившийся от ранения генерал д’Орнано замещал убитого маршала Бессьера на посту командующего кавалерией императорской гвардии, сражался при Дрездене, Кульме, Лейпциге и Ханау. Через год он уже был командующим всеми войсками императорской гвардии, находившимися в Париже, а после первого отречения Наполеона в Фонтенбло — возглавлял эскорт гвардейцев, сопровождавших Наполеона в Сен-Тропе, откуда он отбыл на остров Эльба. При Бурбонах в ноябре 1814 года д’Орнано получил звание полковника королевских драгун.

Попытки генерала д’Орнано добиться руки Марии начались сразу же после известия о кончине старого графа Валевского, умершего в Валевицах 18 января 1815 года.

В то время д’Орнано, верный принципу «военный служит родине, а не правительству», после отречения императора остался в армии и командовал королевским корпусом драгун в Туре. Переписка между Туром и Неаполем, где находилась Мария, велась очень оживленная. Генерал настаивал, чтобы Мария встретилась с ним в Париже, а в одном из писем даже сделал ей официальное предложение.

В связи с этим семейный биограф приводит содержание письма военного министра от 11 февраля 1815 года, разрешающего «генерал-лейтенанту графу д’Орнано месячный отпуск в Париж для женитьбы».

Валевская вернулась с Эльбы, полностью сознавая, что связь ее с Наполеоном окончательно оборвана; и все же она еще не могла решиться принять предложение д’Орнано. Уступая его страстным мольбам, она, правда, приехала на три дня в Париж, но расстались они, так и не приняв какого-либо решения.

А потом начался период так называемых Ста дней, во время которого генерал д’Орнано оказался одним из первых, кто вернулся под знамена возрожденной Империи и по приказу своего венценосного родственника стал формировать новые отряды на юге Франции. К сожалению, нелепый случай помешал ему довести их до поля решающего сражения: накануне выдвижения на театр военных действий генерал был тяжело ранен на дуэли.

Причина для поединка была довольно необычной. Дело в том, что императорским приказом командующим южной группой войск назначался «старший из имеющихся генералов». Военный министр сначала выписал назначение для генерала д’Орнано, но потом изменил решение, сочтя дивизионного генерала Жана-Пьера Боне, который был на шестнадцать лет старше, более подходящим для этой должности. Граф д’Орнано не смог стерпеть подобного и предложил решить проблему в поединке. Поскольку оба генерала очень хорошо стреляли, результат дуэли оказался катастрофическим: за несколько дней до сражения при Ватерлоо два командира столь высокого ранга покалечили друг друга так, что стали абсолютно непригодными для участия в военных действиях.

Мария Валевская позже писала:

«Два часа я умоляла его, чтобы он отказался от этой дуэли, оскорбительной моим принципам, да и его принципам противной. И что он мне на это ответил? Что этот господин заслужил себе урок, что их стычка произошла при свидетелях, что если известие о ссоре и ее последствиях дойдет до начальства, то оно все равно заставит вытащить шпагу. А совесть? А мои мольбы? Была хорошая возможность проявить ко мне уважение и доказать любовь. Он не сделал этого. Помешала гордость».

После дуэли Мария заботливо ухаживала за раненым в грудь графом. В последний раз она навестила его 28 июня, перед самой поездкой в Париж на последнее свидание с Наполеоном. Организм ее оказался настолько ослаблен двухнедельным бдением возле раненого, что он не выдержал, и из Парижа она вернулась совершенно больная.

После выздоровления она уехала в Голландию, где пробыла до конца октября 1815 года. Вернувшись в Париж, она не возобновила контактов с графом д’Орнано, более того — она даже пряталась от него. А уже успевший выздороветь генерал никак не мог понять этой неожиданной перемены в поведении любимой женщины и неоднократно пытался проникнуть в ее особняк на улице Победы, но каждый раз натыкался на запертую дверь. Биографы Валевской, опираясь на ее «Записки», объясняют ее столь странное поведение следующим образом: Мария уже тогда была неравнодушна к своему поклоннику, покорившему ее своей искренностью и преданностью. Еще в Варшаве, будучи совсем больным, он поразил ее своим мужеством и веселостью. Конечно же, он не мог не знать о ее отношениях с Наполеоном, но ни разу не задал ей ни одного вопроса на эту щекотливую тему. И эта его деликатность также не могла не привлечь к себе внимания. Однако предложения графа Мария принимать пока не захотела, чтобы не портить ему карьеру. Эти ее опасения имели под собой все основания.

Впрочем, горячий корсиканец д’Орнано сам сделал все, чтобы испортить себе карьеру. Когда начался показательный процесс над бывшим наполеоновским маршалом Мишелем Неем, он публично заявил:

— Будь у меня сто верных человек, я бы отбил Нея!

Об этих его неосторожных словах тут же узнала бурбоновская полиция, и генерал был арестован. Мария, когда ей сообщили о происшедшем, была в отчаянии и принялась лихорадочно ходатайствовать о его освобождении. В марте 1816 года генерал-бонапартист был выпущен из тюрьмы и выслан в Англию. После краткого пребывания в Лондоне он перебрался в Бельгию, где решил поселиться на длительное время и приготовить кров для будущей семьи. О дне свадьбы они с Марией договорились письменно.

Летом 1816 года Мария, распродав все свое имущество, выехала с сыном в Бельгию, чтобы начать там новую жизнь. Свадьба, отложенная первоначально из-за смерти отца жениха, состоялась только 7 сентября в Брюсселе.

Сразу же после окончания церемонии молодые уехали в свадебное путешествие в Спа и Шофонтен. Вернувшись, они поселились на прекрасной вилле, окруженной садом, в пригороде Льежа.

Семейный биограф утверждает, что Мария, полюбив графа д’Орнано и согласившись стать его женой, решила рассказать ему о себе все, включая «самые интимные подробности своей жизни». Прежде всего это касалось таких щекотливых моментов, как причины ее брака с Валевским и роман с Наполеоном. Мариан Брандыс высказывает по этому поводу следующее мнение:

«Тридцатилетняя женщина — после событий бурной молодости, которые постоянно противоречили ее естественным склонностям и системе моральных понятий, — встречает наконец человека, любимого и любящего, подходящего ей по возрасту и общественному положению, способного обеспечить ей спокойный, устойчивый уклад и нормальную семейную жизнь, словом, предоставляющего все то, чего ей до сих пор недоставало и по чему она постоянно тосковала. В вершинный момент супружеской идиллии эта самая женщина исповедуется и реабилитируется перед любимым мужем; она стремится уверить его (и сама глубоко в это верит), что он — ее первая настоящая любовь, что все, что было до этого, разыгрывалось вне сферы чувств. И разве могла подобная позиция кающейся женщины не отразиться на описываемых событиях?»

По мнению Мариана Брандыса, подобная исповедь «исключала объективный подход к прошлому» и не могла не способствовать «ее мифологизации».

Брак Марии, как говорят, очень огорчил пленника острова Святой Елены. Император, по свидетельствам очевидцев, «всегда сохранял чрезвычайно нежные чувства к мадам Валевской, и не в его характере было позволять тем, кого он любил, любить что-нибудь, кроме него». Расстроившее его известие это он получил лишь 18 января 1817 года. Немного подумав, он все же одобрил брак Марии, хотя в тот момент и в тех обстоятельствах от его мнения уже давно ничего не зависело.

Но Мария недолго наслаждалась счастьем брака.

В конце 1816 года она сообщила мужу, что ожидает ребенка. Шесть с лишним лет назад, в мае 1810 года, она произвела на свет сына без особых осложнений и полагала, что и сейчас все будет так же. Она не обратила внимания на некоторые особенности, которые с самого начала отличали эту беременность, объясняя их тем, что просто стала старше. Между тем беременность протекала тяжело: Мария быстро утомлялась, ее мучил токсикоз. Наконец, она решила съездить на родину, чтобы посоветоваться со знаменитым варшавским гинекологом, доктором Чекерским, который помогал ей при родах Александра. Генерал пытался отговорить жену от далекой и утомительной поездки, но она настояла на своем и в первых днях января 1817 года уехала из Льежа.

24 января она писала мужу:

Доктор Чекерский после тщательного исследования пациентки установил у нее полное истощение организма и застарелую болезнь почек, которая под влиянием беременности угрожающе обострилась. Врач заявил будущей матери, что ей ни в коем случае нельзя будет самой кормить ребенка, так как она может поплатиться за это жизнью. С таким диагнозом Мария вернулась в Бельгию.

Между тем токсикоз все не прекращался и продолжался до того самого момента, когда у нее начались схватки. Наконец, 9 июня 1817 года она родила сына, которого назвали Рудольфом. Мальчик получился большой и хорошо развитый, но его рождение оказалось роковым для матери. Произведя на свет третьего сына, Мария совсем слегла.

Мучаясь от боли (вероятнее всего, это была почечно-каменная болезнь) и чувствуя приближение конца, она настояла на том, чтобы муж добился у военных властей разрешения вернуться в Париж. Она хотела умереть во Франции, ставшей дня нее второй родиной.

В начале ноября 1817 года мужу удалось перевезти жену в Париж. После утомительного путешествия с долгими остановками на каждой станции больную уложили на удобную постель в ее парижском особняке, который ей некогда подарил любимый человек — император Франции. Во французском армейском архиве сохранился лаконичный рапорт генерала от 30 ноября 1817 года, посланный военному министру:

«Генерал граф д’Орнано имеет честь уведомить Ваше Превосходительство, что он вернулся во Францию и проживает с семьей на улице Победы, 48».

Мария уже больше не вставала с постели. Она умерла 11 декабря того же года в возрасте всего 28 лет. Говорят, что последним словом, слетевшим с ее уст, было «Наполеон».

Отметим, что, будучи совсем слабой, она все же успела продиктовать секретарю свои воспоминания. Своей цели она, видимо, достигла, оправдавшись в них перед сыновьями. Один из них, Александр, сын Наполеона, позднее написал:

«Воистину, моя мать была одной из лучших женщин, какие вообще были на свете. Я могу заявить это без всякой предвзятости».

Погребение состоялось на парижском кладбище Пер-Лашез. Год спустя, согласно последней воле покойной, останки ее были перевезены в Польшу и захоронены в подземелье костела в Кернози неподалеку от Ловича, там, где когда-то родилась Мария Лончиньская, в замужестве Валевская, «польская супруга» императора Франции Наполеона Бонапарта.

Наполеон пережил ее лишь на несколько лет. Считается, что Мария Валевская была единственным серьезным увлечением императора, не считая, конечно, его всепоглощающей и мучительной любви к Жозефине…

Смерть жены сломила Филиппа-Антуана д’Орнано. «Она мертва… Она ушла, ушла навсегда… Я больше никогда ее не увижу…» — то и дело бормотал он. Мужественный на поле боя, сейчас он совсем «сломался», забросил все дела и никого не принимал, ощущая себя на дне глубокой безвылазной ямы. Очевидно, что смерть Марии, так тяжело пережитая, послужила для графа толчком к тотальной депрессии.

На самом деле пережить потерю любимого человека — это одно из тяжелейших жизненных испытаний. Говорят, что время лечит. Ничего подобного, оно лишь слегка рубцует раны. И все-таки жизнь берет свое, рано или поздно депрессия отступает, и оставшийся в живых наконец свыкается с фактом утраты.

К службе почерневший от горя генерал д’Орнано смог вернуться только через 10 лет: в мае 1828 года он стал генералом-инспектором 2-го и 3-го военных округов. В 1829 году его назначили президентом дисциплинарного суда знаменитого Сен-Сирского военного училища.

После Июльской революции 1830 года он занял пост командующего 4-м военным округом в Туре, через два года — руководил подавлением роялистского восстания в Вандее и стал пэром Франции.

Новый взлет карьеры графа д’Орнано пришелся на период правления Наполеона III, который благоволил к своему родственнику. В 1852 году он был назначен сенатором и Великим канцлером Почетного легиона, через год — губернатором Дома Инвалидов, а 2 апреля 1861 года, в день перенесения останков умершего на острове Святой Елены Наполеона в Париж, произведен в маршалы Франции.

С головой уйдя в военные дела, граф не забывал о сыне Рудольфе. Это был ребенок Марии, последний ее подарок ему, и он поклялся сделать все возможное, чтобы их сыну было хорошо. Да, он будет жить, дышать и работать ради него одного, готовый отдать за него даже душу.

И он один воспитывал мальчика, а тот воспитывал его, не давая сердцу отца ожесточиться. Многие знают, сколько требуется самозабвенной любви, чтобы одному вырастить ребенка. Эта любовь сродни самоотверженности отшельника. Только так можно поднять сына, который никогда не будет знать свою мать.

Что касается Александра Валевского, то в момент смерти матери ему было семь лет. Опеку над ним взял его дядя Теодор Лончиньский. Он увез племянника в Польшу, а особняк на улице Победы продал, употребив вырученные деньги на выкуп валевицких земель.

Граф д’Орнано отписал пасынку 100 000 ливров.

Его сын Рудольф оправдал все его надежды. Он издал несколько книг, но литература не была для него главным средством существования. Он стал высоким чиновником государственной администрации, префектом департамента Йонна, депутатом, а в последние годы жизни исполнял обязанности камергера и первого церемониймейстера при дворе Наполеона III. Кроме того, он был крупным землевладельцем и владельцем двух родовых замков: Браншуар и Орм. В 1845 году он женился на Алине-Элизабет де Вуайе де Полми д’Аржансон, 19-летней аристократке, чей род триста лет поставлял Франции государственных деятелей и крупных чиновников, внучке знаменитого политического деятеля Марка-Рене де Вуайе де Полми маркиза д’Аржансона и графини Софи де Розан-Клейнрооп.

Марк-Рене де Вуайе де Полми д’Аржансон, умерший за три года до свадьбы внучки, во время Революции служил в армии, был адъютантом генерала Лафайетта. В 1796 году он женился и удалился в свой родовой замок в Пуату, где стал заниматься сельским хозяйством. В годы правления Наполеона он занимал пост префекта в Антверпене, после Реставрации стал депутатом от департамента Верхний Рейн. После нескольких лет бурной политической деятельности в 1834 году он вышел в отставку.

Его жена, графиня Софи де Розан-Клейнрооп, кстати сказать, была вдовой Шарля-Луи-Виктора де Брольи, сына знаменитого маршала Виктора-Франсуа де Брольи, генерала, казненного в годы якобинского террора.

Такое родство не могло не радовать Филиппа-Антуана д’Орнано.

Считается, что мужчины, трагически потерявшие своих жен, являются отличными кандидатами на успешный новый брак. Психологи утверждают, что новый брак нисколько не умаляет, не обесчещивает предыдущую любовь, но для графа д’Орнано об этом не могло быть и речи. Любой даже намек на влюбленность после смерти Марии он воспринимал как предательство. Он так и умер холостяком. Произошло это в Париже, 13 октября 1863 года.

Рудольф д’Орнано умер практически в тот же день, но двумя годами позже, 14 октября 1865 года, прожив всего лишь 48 лет и оставив жене четверых детей: трех дочерей и сына, Альфонса-Антуана, унаследовавшего от отца титул графа д’Орнано.

Судьба первого сына Марии Валевской так, по всей видимости, и останется тайной. Антоний жил в Польше, но подробности его биографии и место проживания неизвестны. Говорят, что он был женат на некоей Констанции Гротовской и умер двадцати с чем-то лет. Похоже, что неизвестность эта была связана с полным отсутствием у молодого человека каких-либо жизненных амбиций.

А вот сын Марии и Наполеона Александр был самолюбивым человеком в самом лучшем понимании этого слова. Обладая наполеоновскими генами, он всегда и во всем стремился быть самым лучшим. Такого рода настрой позволил ему прожить жизнь успешно и достойно.

После смерти матери он был привезен дядей Теодором Лончиньским в Кернозю. Потом он учился в Варшаве, но там за ним после того, как Александр отклонил предложение Великого князя Константина стать его личным адъютантом, плотно наблюдала русская полиция, и в 1827 году ему пришлось нелегально перебраться во Францию и получить французское подданство.

В декабре 1830 года министр иностранных дел Франции граф Орас де Себастьяни поручил Александру секретную миссию в Польше, и сын Наполеона оказался в рядах своих соотечественников во время Польского восстания 1830–1831 годов. В частности, 13 февраля 1831 года он в чине капитана и качестве адъютанта командующего принял участие в знаменитом сражении при Грохуве (под Варшавой), в котором противостояли русская армия под командованием генерал-фельдмаршала Дибича и польское войско под командованием князя Радзивилла. Поляки в тот день занимали хорошо укрепленную позицию, которую Дибич попытался взять фронтальной атакой. Главное сражение развернулось за Ольховую рощу, которой русские овладели лишь после четвертой атаки, когда в бой их повел сам генерал-фельдмаршал. Русские потеряли около 10 000 человек, поляки — 12 000 человек, но после него русские войска не рискнули штурмовать польскую столицу и отступили.

За это сражение Александр Валевский получил военный крест, а затем был послан польским правительством для переговоров в Лондон. После разгрома Польского восстания он вновь вернулся в Париж, где благодаря господствовавшему тогда культу Наполеона встретил весьма милостивый прием и был зачислен во французскую армию в чине капитана.

После прохождения службы в Алжире в 1841 году Александр вышел в отставку, обратившись к политической и писательской деятельности. В эту эпоху своей жизни он написал ряд брошюр («Слово по Алжирскому вопросу», «Английский альянс» и другие), а также одну пятиактную комедию. Одновременно с этим он начал выполнять различные дипломатические поручения влиятельных членов правительства Гизо и Тьера. Став другом Тьера, он был назначен послом Франции во Флоренции.

Февральская революция 1848 года застала Александра Валевского в Буэнос-Айресе, откуда он немедленно поспешил в Париж и после 10 декабря примкнул к Луи-Наполеону, будущему императору Наполеону III. Тот назначил его посланником республики сначала в Копенгагене, затем снова во Флоренции, потом в Неаполе и, наконец, в Лондоне.

Приехав в июне 1851 года в Лондон, Александр повел дела настолько гибко, что способствовал сближению двух непримиримых стран-соперниц. Именно он организовал визит Наполеона III в Англию и королевы Виктории во Францию.

В мае 1855 года Александр заменил Эдуарда Друэн де Люиса в управлении Министерством иностранных дел, и вследствие этого на его долю выпала роль председателя на Парижском конгрессе 1856 года, где был положен конец Крымской войне. За эту свою деятельность он получил высшую награду Франции — орден Почетного легиона.

Дэвид Стэктон отмечает, что Александр Валевский был человеком надежным, благородным и «на удивление совестливым». По его словам, «он несколько раз подавал прошение об отставке, когда не одобрял политику императора, но Наполеон III каждый раз отказывался ее принять».

Сделавшись в 1855 году сенатором, он через десять лет отказался от сенаторства и был выбран в Законодательный корпус, президентом коего он стал в 1866 году. Будучи государственным министром, ответственным за культуру, в 1868 году он был избран в Академию изящных искусств. Согласимся, что это была великолепная карьера, заслуживающая всяческого уважения!

К сожалению, здоровье стало все чаще подводить графа Валевского. В середине 1868 года он отправился на лечение в Германию. На обратном пути его сразил сердечный приступ, и он скончался в Страсбурском госпитале.

Умер Александр Валевский в Страсбуре 27 сентября 1868 года, но до этого успел дважды жениться.

В декабре 1831 года он женился на 23-летней англичанке Кэтрин-Кэролайн Монтэгю, дочери лорда Сэндвича. От этого брака у них родилась дочь, которую назвали Луизой-Марией, но она долго не прожила. Через полтора года на свет появился сын Жорж-Эдуард-Огюст, но, к несчастью, и он умер через год после этого. Также при последних родах в 1834 году умерла и его мать.

Через двенадцать лет, в июне 1846 года, Александр Валевский вновь вступил в брак: на этот раз также с 23-летней Марией-Анной ди Риччи, дочерью графа Занобио ди Риччи[15] и родственницей по материнской линии рода Понятовских[16]. Она была на тринадцать лет моложе его.

Графиня ди Риччи была женщиной очень красивой и не менее скандальной. Известно, например, что она была фавориткой Наполеона III, родственника Александра Валевского. Весь двор знал об этой связи императора, императрица была в курсе малейших деталей этого романа, а граф Валевский на все закрывал глаза, потому что не хотел расстаться с портфелем министра иностранных дел.

Мария-Анна ди Риччи-Валевская умерла в ноябре 1912 года. От брака с Александром Валевским у них родилось шестеро детей, из которых трое умерли в младенчестве.

А еще Александр Валевский имел внебрачного сына Александра-Антуана Валевского, родившегося в Марли-ле-Руа 3 ноября 1844 года от великолепной актрисы Рашель Феликс, которую современники называли «самой изумительной особой, какую можно было увидеть на сценических подмостках». Этот внук Марии Валевской и Наполеона умер в Турине 20 августа 1898 года.

ЛеонНет-нет, мы не забыли и о красавице Луизе-Катрин-Элеоноре Денюэль де ля Плэнь и ее сыне, родившемся от Наполеона.

Достигнув совершеннолетия, молодой граф Леон стал вести распутную и расточительную жизнь. Внешне он был очень похож на отца, но при этом рос патологическим бездельником и, как выражается Дэвид Стэктон, «одержимым игроком». Как следствие, через десять лет от его состояния не осталось ни франка.

В 1832 году граф Леон «отличился» тем, что дрался на дуэли в Венсеннском лесу с адъютантом герцога Веллингтона Гессом и убил его. В 1834 году он был назначен командиром батальона национальной гвардии Сен-Дени, но вскоре его изгнали с этого места «за небрежное отношение к служебным обязанностям».

Леон считал, что, будучи сыном великого человека, он имеет полное право на выдающуюся роль в обществе. Выросший в блеске и роскоши, избалованный и захваленный с детства, он стал окончательно испорченным эгоистичным человеком. Деньги не имели для него цены, пока он мог позволить себе разбрасывать их налево и направо. Однажды в одну ночь он проиграл 45 000 франков, а в другой раз — 16 000 франков. Никаких, даже очень значительных, сумм ему не хватало на его расточительную и полную приключений жизнь, которая протекала по большей части за кулисами театров и в будуарах не самых целомудренных дам. Наконец, в 1838 году он попал за долги в тюрьму, где ему пришлось пробыть два года.

Выйдя из тюрьмы, граф Леон не стал благоразумнее. Он поселился на улице дю Май у некоей мадам Лезьё и ее мужа, но этот «тройственный союз» оказался недолгим. Спасаясь от преследований полиции, Леон уехал в Англию. В Лондоне он заявился к принцу Шарлю-Луи-Наполеону, внуку Жозефины де Богарне и будущему императору Наполеону III, и принялся вытягивать из кузена деньги. Дело чуть было не завершилось дуэлью, которая уже была назначена в Уимблдоне: секунданты Шарля-Луи-Наполеона принесли две шпаги, а секунданты Леона — два пистолета. К счастью, нелепого кровопролития не допустила полиция.

Выдворенный обратно во Францию, он начал судебную тяжбу против своей матери, графини фон Люксбург, выиграв у нее 2 июля 1846 года пенсию в 4000 франков. А еще у него хорошо получались ехидные и злобные мемуары, которые стали приносить большие деньги, которые, впрочем, тут же проматывались в азартных играх.

После того как к власти пришел Наполеон III, граф Леон неоднократно пользовался своим высочайшим родством, чтобы добиваться субсидий на оплату своих долгов. Без всякого стеснения он получил от человека, которого двенадцать лет назад хотел убить на дуэли, 6000 франков пенсии и 225 000 франков капитала. Поведение графа Леона было столь глупым, что можно было заподозрить в ущербности его психику. Известно, например, что он называл сам себя не только наследником императора Наполеона, но и директором некоего Общества Мира.

После падения Второй империи граф Леон снова стал жить в Англии. Там в 1854 году он сошелся с некоей портнихой Франсуазой-Фанни Жонэ, которая была на двадцать пять лет моложе его и родила ему четверых детей. После рождения третьего ребенка, в 1862 году, они официально поженились, но это не принесло им счастья.

Когда в 1868 году умерла его мать, Леон даже не соизволил приехать на ее похороны, однако в 1875 году его снова можно было увидеть во Франции. Жил он в Тулузе, Бордо, а затем в Туре — в крайней бедности, не имея средств даже на самые элементарные вещи.

У него не было ничего, но из всех испытаний, выпавших на его долю, самым ужасным была невозможность купить табаку… Однажды Леон обратился к торговке, достав из кармана нож.

— Не желаете ли сделать обмен? — спросил он умоляющим голосом.

— Какой еще обмен?

— Я дам вам этот нож за горсть табаку…

Женщина согласилась на обмен. Могла ли она предположить, что стоявший перед ней бедняк, будучи совсем маленьким, играл в Тюильри на коленях Великого Наполеона и перед ним лебезили придворные? Могла ли она заподозрить, что он едва не был провозглашен преемником императора и едва не наследовал короны Франции и Италии?

А вот жена «преемника» бралась за любую работу, и только это позволяло детям не умирать с голода. Вскоре «граф» опустился до того, что начал побираться на улицах. Он умер в Понтуазе 14 апреля 1881 года в возрасте 75 лет. Его жены Франсуазы-Фанни не стало в 1899 году.

Абрантес Лора. Записки герцогини д’Абрантес. Тома 1–16. Москва, 1835–1839.

Брандыс Мариан. Мария Валевская. Москва, 1993.

Бретон Ги. Наполеон и женщины. Истории любви в истории Франции. Том 7. Москва, 1996.

Бретон Ги. Наполеон и Мария-Луиза. Истории любви в истории Франции. Том 8. Москва, 1996.

Вейдер Бен. Тайна смерти Наполеона. Москва, 2002.

Вигель Ф. Ф. Воспоминания. Москва, 1865.

Гольдони Лука. Мессалина. Мария-Луиза. Москва, 1995.

Деко Ален. Тайна смерти Наполеона // Вокруг света. № 11 (2626). 1992.

Делдерфилд Рональд. Жены и любовницы Наполеона. Москва, 2001.

Делдерфилд Рональд. Братья и сестры Наполеона. Москва, 2001.

Зайончковский Анджей. Польская любовь императора // Империя истории. № 4. 2006.

Кастело Андре. Жозефина: императрица, королева, герцогиня. СПб., 2012.

Кастело Андре. Наполеон. Москва, 2004.

Кирхейзен Гертруда. Женщины вокруг Наполеона. Москва, 1997.

Кирхейзен Фридрих. Наполеон Первый: его жизнь и его время. Москва, 1997.

Леви Артур. Душевные качества Наполеона. Повседневная жизнь Наполеона Бонапарта. Москва, 2006.

Людвиг Эмиль. Наполеон. Москва, 1998.

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. Москва, 1972.

Массон Фредерик. Наполеон и женщины. Киев, 1990.

Наполеон. Годы величия (1800–1814). В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана. Москва, 2001.

Нечаев С. Ю. Сыновья Наполеона // Вокруг света. № 3 (2834). 2010.

Нечаев С. Ю. Наполеон и его женщины. Москва, 2010.

Нечаев С. Ю. Антинаполеон. Москва, 2010.

Слоон Виллиан. Новое жизнеописание Наполеона. Тома 1–2. Москва, 1997.

Стендаль. Жизнь Наполеона. Москва, 1988.

Стэктон Дэвид. Бонапарты: от императора до наших дней. Москва, 2011.

Сьюард Десмонд. Семья Наполеона. Москва, 1995.

Флейшман Гектор. Жозефина. Москва, 2003.

В доме ее все звали Дезире, но в своих письмах к Наполеону она подписывалась именем Эжени, ибо она хотела носить для него имя, которого не произносили бы другие уста.

Вивёр (франц. viveur, от vivre — «жить») — человек, ведущий веселую жизнь, весельчак, кутила, прожигатель жизни.

Наполеондор (Napoléon d’or — «золотой Наполеон») — золотая монета 900-й пробы в 20 франков, общий вес — 6,4516 г при содержании чистого золота в 5,801 г. Выпускалась во Франции с 1803 по 1914 г. На одной ее стороне был выбит профиль Наполеона.

Грёз, Жан-Батист (1725–1805) — французский художник.

Ульм — город на реке Дунай, примерно в 140 километрах к северо-западу от Мюнхена. В кампании 1805 года Наполеону удалось заманить сюда австрийскую армию генерала Макка и принудить его сдаться.

Элизиум — в древнегреческой мифологии так называется часть подземного царства, обитель душ блаженных героев.

Гмина — так в Польше называлась низовая сельская административно-территориальная единица, объединявшая ряд общин.

Повят — средняя административно-территориальная единица Польши.

Последние годы жизни он проживет в Швейцарии, где и умрет 15 октября 1817 года.

Консисторский, или церковный, суд рассматривал семейные дела, дела о побеге женщины из дома, о внебрачных детях и т. п.

Клод-Франсуа Мале — французский генерал, предпринявший попытку восстания в Париже с целью провозглашения республики. Был расстрелян 30 октября 1812 года.

27 сентября 1814 года, во время ночлега в гостинице «Золотое солнце» в Рижи, бывшая императрица, в чьей любви и верности Наполеон был так уверен, стала любовницей генерала фон Нейпперга.

Альбертина родилась 1 мая 1817 года в Луго. Она умерла 26 декабря 1867 года в возрасте 50 лет. Вильгельм, родившийся 8 августа 1819 года в Парме, в 1861 году получил титул князя де Монтенуово. Он умер 7 апреля 1895 года в возрасте 73 лет.

Мать Филиппа-Антуана д’Орнано звали Изабелла-Мария Буонапарте (1749–1816), а отца — Людовико-Антонио Орнано (1744–1816).

В некоторых источниках утверждается, что ее отцом был граф ди Бенливольо, но это не так — он была его вдовой.

Мария-Анна ди Риччи была внучатой племянницей последнего короля Польши. Ее дедушкой был Станислав Понятовский, племянник короля.