Машина — падает во тьме.

Сальто и снова сальто, один сокрушительный хруст за другим. Стекло разлетается фонтаном, затем вновь оседает вакуум безмолвия. Машина замерла кверху брюхом, у подножия насыпи под мостом, привалившись к расщепленной стайке тополей. Прочертив тропу в снегу, оставив за собою взбитый перегной и мокрую палую листву.

В зимний стерильный воздух — вонь бензина и антифриза.

Закрепили тросы на кошках, сползли, перебирая ногами по стене, и мигалки пожарных и «скорых» омывали всю сцену красным и синим, и тени метались туда-сюда. В снегу — мириады созвездий. Стекло блистает огнями.

Добравшись наконец до подножия насыпи, спасатели совсем запыхались.

А в груде смятого железа — погнутая приборная доска, покореженный руль, стекло и — посреди всего — бывший человек. Седые волосы влажно облепили череп, свалялись в густой красной слякоти.

— Сэр? Вы меня слышите?

Губы его шевелились, жизнь уходила туда, куда уходят все жизни.

— Сэр!

Но не вытекло ни слова — лишь клокотание.

Двери скользят вбок, стеклянные панели расступаются, словно по велению волшебника, вскипает воздух Западной Африки, жар толкает ее назад в аэропорт. Она ладонью прикрывает глаза, медлит, мимо прет толпа.

Сетка за тротуаром сдерживает всякий сброд. Сброд и сородичей. Таксистов и заждавшихся дядюшек. Все кричат, очумело машут, светят рукописными табличками «ТАКСИ ДЛЯ ВАС» и «НА ОСТРОВ ЛАГОС». Она ищет на табличках свое имя. Давит джетлаг, ее мутит, икры сводит после самолета, ее гоняли по бурлящим стадным очередям, таможенники рылись в ее ручной клади, искали припрятанные сокровища и разочарованно швырялись перерытыми шмотками, духота аэропорта мешается с доменным жаром снаружи, но, невзирая на это — или, может, поэтому, — она, как ни странно, ликует. Невозмутимо взволнована .

Выступает пот — роса на стыке двух погодных фронтов. Ручейками течет по ключицам, обвисшие волосы влажнеют, влажные мокнут, жидкость собирается бисеринами на лбу. Где-то — ее имя. Им размахивают над толпой за сетчатой оградой. Она уже шагает, но за спиной курлычут:

— Мэм?

Она оборачивается — перед ней вооруженный офицер в накрахмаленном зеленом кителе. В полусферах панорамного зеркала черных очков она видит свое лицо.

— Мэм, будьте любезны. Пройдемте.

Он так это произносит — почти спрашивает. Почти, но не вполне.

— Мэм. Пройдемте со мной.

Она прижимает к себе сумку; другого багажа нет.

— Зачем?

— Полиция аэропорта, мэм. Инспектор хочет с вами побеседовать.

Отец мальчика негромко говорил на речном диалекте — правду он всегда говорил на этом языке.

— Вот о чем должны себя спросить мать и отец. Если ребенку так лучше, они готовы? Готовы за него умереть?

Вздыхают мангровые леса. Влажное дыхание, тихий плеск. Отец стоял в приливной грязи, тащил пляшущие ртутью сети, а мальчик замер на берегу с острогой наготове.

— Не забывай, — сказал отец, ради пущего эффекта переходя на английский — легко, будто сеть на острогу сменил. — Рыбу убивают быстро. Так добрее.

— Лора? Ты дома? Я… с отцом беда. Пожалуйста, возьми трубку.

Слышно, как она глотает слезы.

Лора сплюнула в раковину, метнулась к телефону.

— Мам?

Когда договорили, вылетела в коридор. Куртку натягивала, уже тыча в кнопку лифта.

Ночь кристаллизовалась снегом. Лора перешла пустую улицу, почти бегом спустилась с холма.

Бунгало ее детства — штукатурка на штукатурке, и все прикноплено на крутой улице. Полицейская машина стоит перед домом — новенький «кадиллак-эскалейд» Уоррена забаррикадировал подъезд. Неважно — Лоре парковать нечего.

В детстве ее брат Уоррен считал, что стеклышки, вмурованные в штукатурку, — на самом деле рубины; предлагал Лоре половину выручки, если она их выковыряет.

— По-моему, рубины красные, — сказала она.

— Не привередничай, — ответил он. — Они всякие бывают, как леденцы. Потому и дорогие такие.

В общем, Лора полдня выколупывала из стен зеленое стекло. Раскровянила пальцы, а потом они с Уорреном гордо заявились в лавку на углу, где мистер Ли за эти стекляшки дал им по леденцу на палочке — при условии, что они бросят добычу самоцветов из родительской штукатурки. Лора сочла, что инвестиции неплохо окупились; Уоррен не особо обрадовался. Всю дорогу до дома раздраженно бурчал, а Лора размахивала пустым пластмассовым ведерком и перекатывала леденец во рту. Спустя несколько недель нашла у Уоррена в комнате его леденец, по-прежнему в обертке. Когда Лоре выдали деньги на карманные расходы, брат попытался втюхать ей этот леденец за четвертак.

В родительской гостиной, обшитой деревом, — полицейский. Пистолет в кобуре, тусклые глаза. На подушках крючком связанные наволочки — они тут сто лет уже. Вязаное покрывало на спинке дивана (и наволочки, и покрывало — маминых рук дело). А над диваном на деревянных панелях — громоздкие картинные рамы (дело рук отца — и рамы, и панели). Картины маслом из торгового центра — дождливый Париж, солнечный Маттерхорн. Марсианские пейзажи тоже хорошо смотрелись бы, — родители в жизни не бывали ни в Париже, ни в Альпах. Отец теперь и не побывает.

Лору мать едва заметила — плыла не двигаясь, еще чуть-чуть — и улетит. Рядом Уоррен — мясистое лицо от злости перекошено, руки крепко обхватили живот. Уоррен очень грузный — а Лора ужасно худа. Семейные фотографии всегда смахивали на рекламу клиники нарушений питания.

Между тем жена Уоррена Эстелл пыталась — в основном безуспешно — загнать дочерей-близняшек в столовую, подальше от взрослых разговоров. Кривляки, похожи как две капли воды, вечные хиханьки и внезапные веские заявления. «Собаки не танцуют, но могут научиться». «Папа дурак!» «Сьюзи говорила, у нее собака танцует». Детсадовские байки и малолетние алогизмы. Эстелл одними губами сказала Лоре «привет» и исчезла за дверью.

«Зачем они привезли детей?»

Тусклоглазый полицейский встал, протянул Лоре руку. Вместо рукопожатия — визитка.

— Сержант Бризбуа. Я из Спецуправления транспорта.

На визитке: «Сержант Мэттью Бризбуа, СУТ». Хотелось обвести опечатку, дописать «Ь». Но нет, не опечатка. Кое-что похуже.

— Я занимаюсь ДТП. Буду курировать расследование. Мне очень жаль, что с вашим отцом так вышло.

«Ничего тебе не жаль. Если б не ДТП, ты б остался без работы».

— Благодарю вас.

— Блин, ты представляешь? — Уоррен развернулся к сестре, глаза воспаленные. — Батя с горы сиганул.

— Уоррен, — сказала мать. — Окороти язык, пожалуйста.

— Судя по всему, ваш отец попал на черный лед, — сказал полицейский. — Его не видно. Промахнулся мимо моста на улице Огден, к западу от 50-й. Там промзона, ехал он быстро. Очень быстро. — «Как будто убегал», — хотел прибавить Бризбуа, но воздержался, спросил о другом: — Куда он ехал в такой час?

— На работу, — сказала мама. — Он был сторожем на сортировочной.

— Он учителем был, — сказал Уоррен.

— На пенсии, — ответила мама. — Мы оба учителя. Генри по труду, я по домоводству. Генри… Он дома задыхался. Пошел ночным сторожем подрабатывать.

— А форма у него была?

Она кивнула.

— Я спросил, потому что формы на нем не было. На нем был… — Бризбуа глянул в блокнот, — свитер. Брюки. Мокасины. При аварии мокасины слетели. Он хранил форму на работе?

— Наверное, — сказала мама — голос как из другой вселенной. — Я просто не понимаю, что он делал на Огден. Он всегда через тропу Черноногих ездил.

Бризбуа записал.

— Ваш муж в машине пристегивался? Обычно?

— О да. Он в этом смысле был очень аккуратный.

Лорина мать мяла салфетку, будто четки перебирала.

— Миссис Кёртис, ваш муж несколько недель назад звонил в полицию — говорил, кто-то через дорогу следит за домом.

— А, это. Оказалось, ерунда. Генри допоздна не ложился — померещилось, что кто-то слоняется под фонарем. Приехала полиция, но… У вас наверняка есть рапорт.

Полицейский кивнул:

— Рапорт есть. Я просто хочу удостовериться, что…

Лорин брат склонился к нему, ощетинился:

— Вы почему спрашиваете? Это что за хренотень?

— Пытаюсь разобраться, что случилось и почему.

— Почему? Я знаю почему. Потому что в этом блядском городе никогда, блядь, улицы не чистят после этих, блядь, снегопадов. Вот почему. Ждут, когда этот блядский чинук все за них сделает. Уроды. Снег трамбуется, мы тут месяцами по колдобинам скачем. Ну правильно — зачем платить снегоуборщикам, если можно тепленького ветерка подождать, — он прилетит с гор, и все само растает. А ничего, блядь, не тает! — Голос от горя срывался. — Вы вообще в курсе, сколько я за недвижимость налогов плачу? А?

— Окороти язык, Уоррен!

— Сэр, я понимаю, что вы расстроены. Но мне нужно…

— Хуеву тучу денег! И что взамен? Батя… Его этот город прикончил. Я плачу налоги, их поднимают каждый год, как по часам прямо. И что? Хотите арестовать кого-нибудь? Блядского мэра своего арестуйте.

Когда Лора наконец заговорила, голос ее был так тих, что полицейский чуть не прослушал:

— А сказали, какой свитер?

Бризбуа перевел взгляд на нее:

— Что?

— Свитер — они сказали, какой свитер? Зеленый? Зеленый кардиган?

— Э-э… — Он полистал блокнот. — Нет, кажется, синий. С узором.

— Каким узором?

— Точно не скажу. На фотографиях будет видно, а сам свитер судмедэксперты заберут. Почему вы спрашиваете?

— Я… просто так. Это не очень важно. Уже.

За окном неслышно зашептал фён — потек с далеких горных склонов, пополз вдоль подножий. На улице Огден растают отпечатки покрышек в слежавшемся снегу — сначала слякоть, затем топкая водица. Следы ДТП постепенно исчезнут — кроме одной четкой резиновой полосы на асфальте, долгого юза, другой след, что ведет к ограждению у моста. Этот останется надолго.

К приезду Бризбуа группа реконструкции уже сворачивалась. Установили разметку для аэросъемки; в свете прожекторов дыхание светилось зимними радугами.

Бризбуа начал с констеблей из группы:

— Колин. Грег.

Констебль постарше, Колин, поднял голову, улыбнулся:

— Сержант Бризбуа. Как мило, что вы нас навестили.

Никогда не называли его Мэттью. Больше толком никаких поклонов его чину.

Бризбуа приехал по вызову.

— Пейджер в куртке. Куртка в гардеробе.

— В каком гардеробе?

— У меня было свидание с искусством. Пришлось в машине переодеваться. Надеюсь, тебе легче.

Хорошо бы на этом и закончить. Хрен там.

— Ты что, не мог из кинотеатра сбежать? Показал бы жетон, вернули бы деньги.

— Не с таким искусством.

Грег, констебль помоложе, засмеялся:

— Только не говори, что в стрип-баре козлом скакал, пока мы тут морозимся.

— И не с таким.

Сержант Мэттью Бризбуа ходил на «Лебединое озеро» — ежегодная постановка городской балетной труппы, и билет его жены лежал на соседнем сиденье. Бризбуа вздохнул:

— Ладно, покончим с этим. Я был на балете. Мы с женой купили абонемент. Жена купила. На двоих. В общем, билеты были, не хотелось профукать.

— На балете? Типа «Петрушка»?

— Нет, не «Петрушка».

— Петрушка? — переспросил Грег. — У меня девка одна была — с ней как-то вышла такая петрушка…

— Ха, — сказал Колин, — а какая петрушка у меня как-то раз вышла с женой… — Он глянул на стаканчик в руке Бризбуа — над стаканчиком вился пар. — Но за кофейком к «Тиму» успел забежать. Мы следователи, мы такие вещи подмечаем.

— Нам, я так понимаю, тоже принес? — спросил Грег.

— Нес. По дороге уронил. — Бризбуа глотнул кофе — громко и с расчетливым удовольствием. — Ну, — сказал он, — что тут у нас?

— «Понтиак-олдсмобиль». Съехал с горки, потом с дороги, вон там. На лед, похоже, угодил. На мост не вырулил, вылетел на насыпь. Кувырнулся раза два, может, три.

— «Олдсмобиль»? — переспросил Бризбуа. — Это ж гора железа. Их даже не выпускают больше. Сколько уже — лет десять минимум. Итак… Мужчина. Пожилой. Чей-то дедуля. Да?

Колин кивнул:

— Умер на месте. До сих пор там. Непонятно, как его выковыривать.

— Пристегнут?

— Не-а.

— Номера проверили?

— Ага. На машину ничего. Даже за превышение скорости.

— А на водителя? — спросил Бризбуа. — Через ПБД прогнали? — То есть через центральную полицейскую базу данных. Любое столкновение с полицией — задержанный, свидетель, фигурант в любом рапорте, от домашней ссоры до жалоб на шум, — и имя водителя мигом всплывет.

— Почти ничего. Пару недель назад подал заяву — кто-то у дома ошивался среди ночи. Оказалось, кустик.

Типичная стариковская жалоба. «Ребятки, а ну брысь с моего газона!»

Сеялся снег, призрачные хлопья таяли от прикосновения. В беззвучной пульсации полицейской мигалки Бризбуа со старшим констеблем отошли туда, где машина спорхнула с дороги. Следы покрышек — с асфальта в утрамбованный снег, затем в пустоту.

На мосту выставили пожарную машину, свет фар утыкался в перевернутый автомобиль, пьяно привалившийся к тополям под насыпью. Вот здесь он ткнулся в землю носом, перевернулся, покатился кувырком. Это вам не боевик, где с эдаким киношным шиком машины взмывают с замаскированных пандусов, нередко загодя лишившись моторов. В жизни у машин тяжеленные капоты, и, слетев с дороги, они падают — камнем. «Олдсмобиль», говорите? Все равно что на танке с обрыва скакнуть.

На месте приземления — влажный черный синяк на снегу, разметанный осколочный мусор.

— Дай спрошу, — сказал Бризбуа. — Отсюда, где автомобиль ушел с насыпи, дотуда, где он упал, от старта до посадки, так сказать. Больше, чем длина автомобиля, так?

— Ага.

Оба понимали, что это значит: все четыре колеса не соприкасались с землей. Машина воспарила.

Бризбуа посмотрел туда, где изгибалась дорога:

— Там пристойную скорость не наберешь. Торможение было?

— Не здесь — здесь она уже полетела. Но там подальше кое-что — ты бы глянул. Странное что-то.

Они зашагали к патрульной машине — она подмигивала, перегородив дорогу на вершине холма.

— Как прибыли, сразу увидели, — сказал Колин.

А на асфальте, уже помеченный нумерованными маркерами, — второй след покрышек.

Бризбуа присел на корточки, провел по нему лучом фонарика:

— Ничего себе юз.

Колин кивнул:

— Возьмем счетчик, вычислим коэффициент сцепления, рассчитаем скорость. Но навскидку скажу, что тут ехали быстро и тормозили жестко.

Бризбуа оглянулся на мост:

— Так. И что? Водитель тот же?

— Может быть. Но следы не складываются.

И впрямь. Следы с насыпи, мимо ограждения, — под одним углом, следы выше по холму — под другим.

— А если он затормозил на полпути, ему бы тем более скорости не хватило взлететь.

Бризбуа провел лучом по следу:

— Этот кто-то здесь остановился.

За юзом — легкая грязевая пороша. Снегоочистительный эффект тормозящей покрышки — она плюется гравием и грязью вперед. А вот когда машина сначала резко тормозит, а потом катит дальше по собственному мусору…

— Отпечатки покрышек есть?

— Есть. И неплохие. Грег уже зафиксировал, снимки тоже получишь. Четкие, хоть и бледные. Но вот тут начинается странное. Там дальше, — Колин двинул лучом по асфальту, — видишь?

Следы резко сворачивали влево.

— Водитель развернулся.

— Это ж как ему баранку выкручивать пришлось, — сказал Колин.

— То есть что, — сказал Бризбуа. — Второй водитель несется с холма, видит, как первая машина слетает с насыпи, дает по тормозам, резко разворачивается. Вторая машина преследовала первую? Или развернулась, чтобы помощь позвать?

— Может быть.

— Кто сообщил?

— Со склада, вон там. — Колин указал за холм, к далекой цепочке складов в лужах света под снегопадом. — Дальнобойщики поздно разгружались.

— Видели?

— Слышали. Их там опрашивают. Хотя вряд ли выйдет толк. Темно было, а они далеко.

Бризбуа поглядел на след юза, на след второй машины. Первый водитель: заснул, или выпил, или, может, сердце прихватило, уходит с дороги, мимо ограждения, ныряет с насыпи. Второй водитель: видит это, бьет по тормозам, останавливается, разворачивается… и уезжает. Почему? Запаниковал? Может, этот второй тоже был пьян. Или за рулем без прав, не хотел в полицию звонить. Или тут что-то другое происходит?

Прибыл эвакуатор. Бризбуа расслышал, как он бибикает, пятясь. Когда пожарники достанут тело, эвакуатор перевезет покореженную машину в отдел реконструкции, а там проверят, в порядке ли тормоза, начнут сокращать список версий, вычеркивать варианты.

Он допил кофе.

— Ну, народ, заканчивайте. Померьте следы, рассчитайте скорость — ни в чем себе не отказывайте. Поеду родственников оповещу. Адрес есть?

Грег ухмыльнулся:

— Был. По дороге уронил.

— Ну, значит, сам гляну, — устало улыбнулся Бризбуа. И затем, уже уходя: — А внизу грязевые следы проверили? У моста, где машина с дороги ушла?

— Ну да.

— И?

— Все чуднее и чуднее.

Вентилятор взбалтывал сырость в воздухе, по коже разбегались мурашки. Волосы, еще мокрые после краткой вылазки наружу, завивались нечаянными кудряшками и липли к коже.

Паспорт ее — у инспектора.

Инспектор Рибаду («Зовите Дэвидом, пожалуйста», — сказал он, указав на стул) листал пустые страницы, будто сказку читал. Может, что и прочел.

Над столом на стене — государственный девиз: «Единство, вера, мир и прогресс».

— И всех трех у нас недостача, — пошутил он, перехватив ее взгляд.

— Четырех, — пробормотала она. Ничего не могла с собой поделать: видишь несообразность — исправь. Четыре ведь, а не три.

Он оглянулся, уставился на девиз, будто впервые видит.

— О нет, мэм. Недостача только трех. Это Нигерия. Веры у нас тут полным-полно.

Он обнаружил в паспорте искомый штемпель и приложенные к нему страницы на скрепке.

— Приглашение из нигерийского консульства. Очень хорошо, отлично. Простая формальность, разумеется, мы всегда рады гостям. Я часто говорю: зачем приглашать? В Нигерии так принято — если гость придет хоть среди ночи, ты обязан его впустить.

Он улыбнулся. Проступили желваки.

Она сидела напротив, сжимая сумку и кипу медицинских документов.

— У меня есть обратный билет и все прививки. — Она толкнула бумаги по столу. После уколов левая рука до сих пор болела.

Инспектор засмеялся — точнее, тихонько хмыкнул:

— Это пусть ваша страна побеспокоится, когда вернетесь. — Встал, обошел стол, приблизился — она было решила, что все. Не угадала. Он глядел на ее сумку. — Извиняйте. Позволите?

Она сглотнула.

— Конечно.

Он вынимал предмет за предметом, выкладывал на стол. Когда добрался до бортового журнала «Вёрджин», у нее перехватило горло. Повезло — этот номер он уже видел. Глянул мельком.

— Блестящая статья о французских винодельнях, м-да?

Отложил журнал на стол, к мятым тряпкам и несессеру.

Оглядел эту выставку.

— И все?

— Я на два дня. Улетаю в воскресенье. В письме все есть. — Она уже объясняла в консульстве: выиграла билет куда угодно, всю жизнь мечтала об Африке. Заполнила все бумаги, уплатила все пошлины, получила приглашение, таможенно-иммиграционная служба проставила все печати.

Инспектор Рибаду улыбнулся:

— Туристка, м-да?

Она кивнула.

— Заповедник Янкари, наверное? Буйволы и бабуины? Может, улыбнется удача — увидите льва, очень редко. Это Западная Африка, мэм. У нас тут не как везде, сафари с крупным зверем нет. Но немножко львов осталось, м-да. И гиены. Смешно сказать, мэм. Туристы переживают из-за львов, а в этом мире надо бояться гиен. Они охотятся стаями, гиены. А львы прайдами. Мне нравится, — сказал он. — Прайд — все равно что братство. А у гиен какое братство? Обращали внимание?

— Не обращала.

— Горячие источники Викки. Тоже в Янкари. Очень красиво. Наверное, поедете в Викки?

— Надеюсь.

— А не выйдет. Янкари — очень удаленно. Времени мало, слишком далеко. Странно, мэм, что вы приехали, а не знаете. Столько времени у вас — повезет, если выберетесь из Лагоса.

«Повезет, если выберетесь из Лагоса». Это что, угроза? Она сунула руку в карман юбки. Под рукой пачка найр — в крайнем случае спасет, но на взятку, пожалуй, не хватит. В подкладку вшит кармашек, в кармашке тщательно сложенная купюра — сто американских долларов. Международная валюта. «Коррупция в аэропорту Мурталы Мухаммеда в Лагосе взята под контроль. Ни при каких обстоятельствах не предлагайте взятки сотрудникам аэропорта». Об этом ей твердили все турагенты, но инспектор разве не взятку вымогает? Откуп. Она вытащила купюру, спрятала в ладони.

— Жалость какая, — сказал инспектор. — Виза на месяц, а вы всего на два дня. Мужа нет?

— Мужа нет.

— Тогда… кто вас содержит? У вас есть отец, м-да?

— Я сама себя содержу.

— Понимаю. Кем работаете, мэм?

— Я литературный редактор. Работаю с текстами. Грамматика. Проверка фактов. Указатели. В таком духе.

— Понимаю. Журналистка? Пишете очередную статью о Разбитом Сердце Африки?

— Я не по работе. Я туристка.

— Но вы в журнале работаете? — Он взял журнал из самолета. — Может, притворяетесь туристкой, чтобы въехать без журналистских документов? Визу не оформлять.

— Нет! — сказала она. Слишком поспешно. — Нет, не в журнале.

Он заметил эту ее резкость, но вспышку паники с бортовым журналом не связал. Отложил рассеянно.

— В газете?

— Книги главным образом. Биографии. Это все… вообще ничто.

— Как же ничто, если что-то? Вы, по-моему, скромничаете, мэм. У всех свои истории, м-да? Свои секреты. Иногда маленькая деталь — а самая важная. — Он снова оглядел ее пожитки на столе — тампоны и футболки, носки клубками. — Нет фотоаппарата, — сказал он.

— Что?

— Нет фотоаппарата. Турист без фотоаппарата. Как такое вижу, сразу… тревожусь.

— Мобильник, — сказала она. — Я снимаю на мобильник.

— Столько ехали до Африки, чтобы снимать телефоном?

— Я думала… думала купить фотоаппарат, когда до гостиницы доберусь.

Он снова глянул в иммиграционную анкету.

— А, ну да. «Амбассадор», в Икедже. Очень близко. Из аэропорта видно. Шикарные апартаменты. Наверняка есть магазины, купите фотоаппарат, сможете… — он задумался, подыскивая слово, — обессмертить свое пребывание в Лагосе. — Улыбка его смягчилась, он принялся складывать ее вещи в сумку, и первым журнал — плоско, на самое дно.

Не заметил.

Не взрывчатку, не наркотики, не деньги в нычке. Гораздо взрывоопаснее. А он не заметил.

Пока он застегивал молнию, она украдкой сунула сто долларов в кармашек юбки.

— Прошу вас, мэм. Приятно провести время.

— Спасибо. Обязательно. — Она подхватила свой багаж, медицинские справки запихала в карман сумки, заторопилась.

— Мэм?

— Да?

— И последнее. Скажите, вы слыхали о нашей нигерийской беде? О четыре-девятнадцать?

Так говорил отец, уходя. Так сказал отец Лоры, когда они виделись в последний раз. «Тебя я люблю».

Почему он так сказал?

«Тебя я люблю». Сколько лет она не слышала такой конструкции.

Миссис Кёртис протянула сержанту Бризбуа очередную чашку чая. Сказала:

— Трудно вам, наверное, каждый день с такими вещами сталкиваться. Простите.

Лорина мать извиняется перед полицейским за смерть своего мужа.

«Жену подозреваем?»

«Жену всегда подозреваем».

Близнецы пытались просочиться назад из столовой. Уоррен вернулся из кухни с сырными шариками. Он кипел, к чему вообще был склонен. А Лора? Лора раз за разом проигрывала в голове на веки вечные последние слова отца: «Тебя я люблю».

Бризбуа спросил, принимал ли Лорин отец лекарства, в ответ услышал: нет, даже ибупрофен не пил. Теперь сержанта интересовали явные нестыковки в отцовском маршруте.

— Миссис Кёртис, — Хелен, можно так? — в подобных ситуациях мы обычно подробно расписываем последние сутки. — На кофейном столике лежала карта города. — Ваш муж работал на восточной сортировочной, на тропе Черноногих, правильно?

Мать кивнула.

— Но происшествие случилось на Огден. Насколько я понимаю, он ехал не в ту сторону. Почему? Что-то забыл, развернулся, поехал домой? Как думаете?

— Может быть. Не знаю.

Вмешался Уоррен:

— Вам не кажется, что ей вполне достаточно на сегодня?

— Разумеется, — сказал сержант Бризбуа. Допил чай, встал и, уже застегивая куртку, спросил как бы мимоходом: — Хелен, у вашего мужа не было причин опасаться за свою жизнь, вы не знаете?

Уоррен фыркнул:

— У бати? Ерунда какая.

Мать глянула на полицейского, удивленно склонила голову:

— Почему вы спрашиваете?

— Нипочему. Но… Он ехал с такой скоростью — слишком гнал. Судмедэксперт проведет вскрытие — в подобных делах всегда проводят. Проверят кровь на алкоголь, посмотрят, нет ли рубцов на сердце, кровоизлияния в мозг. Может, ваш муж просто-напросто уснул за рулем. Вы сказали, у него в последнее время по ночам были проблемы. Бессонница?

Мать кивнула.

— Среди ночи молоко в микроволновке грел, я часто слышала. Иначе не мог заснуть. — Перевела взгляд на кресло Генри и снова уплыла в свой мир между мирами.

— Может, в том и дело, — сказал Бризбуа, натягивая фуражку. — Усталость водителя. Просто, понимаете… есть такая вещь, называется «грязевые следы». Они остаются внутри отпечатков покрышек. Когда автомобиль едет с большой скоростью, а потом его поворачивает против импульса движения, даже если не применялись тормоза, возникает напряжение. Это видно: машина едет в одну сторону, колеса повернуты в другую. В следах покрышек там, где машина ушла с дороги, мы обнаружили очень четкие грязевые следы. Если человек засыпает за рулем, а потом вдруг просыпается и выворачивает руль, такие следы останутся. Но тогда ваш муж пытался бы свернуть обратно, на дорогу; следы уводили бы его к мосту. А тут наоборот. От моста, к насыпи.

Бризбуа запустил в них этими данными, как глубинной бомбой, и теперь внимательно наблюдал за реакцией. Мать, похоже, совсем запуталась. Сын жевал сырные шарики и хмурился. Дочь и не вздрогнула — кажется, почти не дышала.

— Ну, значит, батя растерялся, — раздраженно сказал Уоррен. Облизал пальцы, заляпанные оранжевым. — Свернул не туда. Вы к чему клоните?

— Мы нашли второй отпечаток покрышек. Позади, выше по дороге, на спуске с холма. Кончается задолго до моста.

Уоррен склонился ближе:

— Вы считаете, его кто-то согнал с дороги?

— Вполне возможно.

— Я так и знал! Быть такого не могло, чтоб батя так мчался! Он всегда трясся над правилами. И травмы такие, это же… — И он умолк.

Лора повернулась к брату:

— Ты видел папу? Видел…

— Кто-то же должен был. И уж явно, блин, не мама. — Он сверкнул глазами. — А тебя где носило? Мне аж из Спрингбэнка переться пришлось. А тебе, черт бы тебя побрал, всего-то по холму пешком спуститься.

Она работала допоздна и включила голосовую почту — отец завел привычку, когда не спалось, звонить среди ночи. У нее сроки поджимали, она не подходила к телефону, а сообщения он не оставил. Щелчки одни. Лишь чистя зубы, она нажала «Прослушать» и услышала голос — не отцовский, а мамин: «Лора, возьми трубку… пожалуйста».

Лорин отец — лежит в болезненной зелени флуоресцентных ламп.

— Ты ездил? — спросила она. — Видел папу?

Уоррен не ответил, не желал смотреть на нее, глаз не отводил от полицейского, не моргал, ни дюйма земли не сдавал печали, предпочел, как обычно, злость.

И в этот миг испарились прошедшие годы — улетели, как перышки в битве подушками, и вот он перед ней, ее старший брат. Совсем большой брат. Уоррен Кёртис — меряет взглядом злых девчонок, заставляет их извиняться перед его младшей сестрой. Уоррен — сматывается на кровавый ужастик в кино, тащит с собой Лору, сжимает ей локоть, в ключевые моменты шепчет: «Не смотри, ну-ка, отвернись!»

Лора попыталась поймать его взгляд. Одними губами сложить «спасибо», как его жена сложила «привет», но он не желал смотреть, не мог.

«Если посмотрит — заплачет, — подумала она. — А этого нельзя. Он так не может. Стоит начать — и конца не будет».

— То есть вот в чем дело? — спросил Уоррен полицейского. — Какие-то уёбки поехали кататься, для забавы согнали старика с холма. Найдите их, не то я сам их найду.

— Окороти язык, — попеняла мать, вновь вернувшись к общей беседе.

Уоррен и ухом не повел.

— Черт возьми, сержант. Я смотрел «Место преступления».[2] Вы что, не можете проверить эти покрышки по базе данных какой-нибудь, найти этих мудаков?

— Следы покрышек — не отпечатки пальцев, — сказал Бризбуа. — Они постоянно меняются. Это же резина, она мягкая. Через неделю, даже завтра следы были бы другие. Покрышка напоролась на камень, кусок резины отлетел, появилась трещина — все, след поменялся. При этом да, мы можем найти следы, соответствующие некой покрышке. Но центрального каталога покрышек не бывает. Нельзя найти автомобиль только по следам.

Лора повернулась к панорамному окну, увидела отражение гостиной. Брат, мать. Полицейский, Лора. А отца больше нет.

Язык. Скрывает и обнажает равно.

«Тебя я люблю». Почему он так сказал?

Дымка над зеленой водою. Дети — ждут. Когда мужчины закончат, позовут малышню. Те сползут со своими ведерками, соберут рыбешку, которую пропустили старшие. Позовут уже скоро; мужчины бродят в приливной волне, согнувшись в три погибели, тянут сети.

Лагуна изливалась в мангровые ручьи, ручьи — в канал, канал — в залив. А залив куда? Кто его знает. В море, в небо? В то, что между ними?

— Мы живем в мокром неводе, попались накрепко, как сомы и креветки. — Так на диалекте Дельты выражался отец мальчика — по своему обыкновению, повсюду находя закономерности.

Небо налилось предвкушением дождя.

С травянистого взгорка над лагуной мальчик глядел, как в грязно-зеленых водах внизу снуют мужчины. За его спиной на тропинке гуськом выстроились другие дети.

— Нам еще не пора, — сказал им мальчик — он был назначен вожаком. — Подождем возле пушки.

Лора вышла на холод. Сержант Бризбуа пытался поймать ее взгляд, говорил негромко, и каждый слог превращался в пар.

— Вы как? Справитесь?

Она оглянулась на многоэтажки, закладками торчавшие среди деревьев. «Справлюсь ли я?» А мы справимся? Это еще вопрос.

Лора хотела остаться, но мать отказалась. Брат предложил забрать маму к себе в пригород, чтоб не сидела одна, но и на это она сказала «нет».

— Хочу сегодня побыть здесь, — сказала она, и голос ее был совсем тих — скорее загадала, чем прошептала.

«Хочу сегодня остаться здесь — вдруг он позвонит».

Когда они уходили, она сидела в кухне за столом, ждала мужа, который не вернется, сколько ни жди.

— Справлюсь, — сказала Лора. — Справимся.

— Тяжело, — сказал Бризбуа. — Потерять близкого.

Она повернулась, посмотрела ему в глаза:

— Знаете, что еще тяжелее? Потерять бывшего близкого. Того, с кем давным-давно не близок. — («Все, что умерло с нами, все, что не было сказано».) — Он был хороший отец.

Полицейский кивнул:

— Не сомневаюсь. Я за несколько лет потерял обоих родителей. Тяжко. Подвезти вас куда-нибудь?

— Мне вверх по холму, дойду пешком. — Она указала на две многоэтажки. — Второй дом, слева. Третье окно в верхнем углу. Это я.

— Вас кто-то ждет. — Это был скорее вопрос.

— Лампочка. — И затем, со смешком, который издох, не успела она его вытолкнуть: — Даже кошки нет.

— Если хотите, забирайте моего кота, — сказал он. Слишком поспешно. — Правда, забирайте. Это ужас, а не кот. Мы с ним враги заклятые, а не хозяин с животным. Если хотите кота, прямо сегодня и завезу.

Она снова попыталась рассмеяться:

— Нет уж, спасибо. Вероятнее всего, он не выживет.

Бризбуа глянул на нее. «Это она почему так сказала?»

— Ну, — сказал он, — если передумаете, у вас есть моя визитка. И если что-нибудь вспомнится, что угодно. Про отца. Про что угодно. Позвоните мне.

«Не позвоню».

— Позвоню.

Она зашагала по холму, обернулась.

— Когда мы с ним виделись в последний раз, — сказала она, — он был… расстроен.

Бризбуа шагнул ближе.

— Расстроен?

— Печален.

— Печален? Или расстроен?

— И то и это.

Она попрощалась и зашагала дальше, легкими заглатывая холод. Снег — сыплется, заполняет световые конусы под фонарями, такой мелкий, что под ногами будто песок.

Лора жила в торговом центре. Это она так шутила. Не шутила. Лифты выплевывали жильцов прямо в ТЦ «Северный». Да, кто-то промахнулся по кнопке на клавиатуре — одну букву не угадали, читать полагается «Скверный». Всякий раз, проходя мимо указателей, Лора сдерживала порыв исправить букву маркером. Торговый центр с жилой пристройкой или жилой дом с торговой. Архитектурная зебра — черное на белом или белое на черном? Жилое на нежилом или наоборот?

Вроде бы замечательно, если ровно под тобой торговый центр. Там все необходимое: «Сейфуэй» на одном конце, «Сирз» на другом, спортзал «Всемирное здоровье», книжный «Коулз», шоколадная лавочка «Лора Секорд» (в честь нее назвали Лору, говорил папа), парикмахерский салон «Магикатс», ресторанный дворик, аптека. В доме есть бассейн, поликлиника, а еще контора автострахования и регистрационное бюро, на случай если Лоре понадобится зарегистрировать автомобиль, хоть ей и не надо. Она на онлайновом аукционе продала свое парковочное место — это покрыло ежемесячные взносы во «Всемирном здоровье», где она с предсказуемостью метронома через день ходила по беговым дорожкам и ездила на неподвижных велосипедах.

Работала она в Сети, всей дороги в офис — четыре шага от кухоньки до ниши с письменным столом, и, когда погода портилась, что с ней случалось нередко, выходить наружу Лоре не требовалось. Вообще. Дни ускользали, даже когда погода была хороша. Как-то раз прошлой весной она сообразила, что не была на улице три недели, и в электронной налоговой декларации в графе «Занятость» написала: «Отшельница». Какой-то безликий бухгалтер вернул декларацию, даже не хихикнув.

Девять этажей, две башни, без балкона. Она вошла в квартиру и кинула ключи в аквариум — рыба давно покинула свое обиталище. Поддержание жизни в созданиях земных Лоре не давалось. Папоротники у нее разве что не кашляли и не хрипели, а покупая рыбку (трепетного крохотного петушка), она словно очередную жертву выбирала, как Перст Смерти какой. Одно время подумывала завести кошку, но это ведь негуманно — посадить тварь под замок, да еще так высоко. Ну и ладно. У Лоры такой анамнез, что кошка, наверное, по дороге из зоомагазина заболела бы какой-нибудь кошачьей лейкемией и сдохла на выходе из лифта.

Лора ткнулась лбом в окно гостиной, легким туманом подышала на стекло, поглядела, как туман постепенно рассеивается. В доме напротив застряли Скалистые горы — темные вершины на ночном небе. «Видишь, я тоже падаю». Ее отец на коньках, падает. Снова и снова.

Она потому и выбрала эту квартиру, что балкона нет, легко избежать тревожных соблазнов головокружения. Пока искала, видела просторное жилье, две спальни, дом высоко над рекой. Но перегнулась через балконные перила и подумала, сколько протянет, прежде чем перелезет и шагнет. Сколько протянет, не задавая себе вопроса «какая разница?». И сколько пройдет времени, прежде чем ее исчезновение заметят? Друзья и коллеги, уж какие за ней числятся, мелкой россыпью разбросаны по стране; они просто решат, что она оффлайн. Но, уже задавая себе вопрос, Лора знала ответ: «Папа. Он заметит, что меня нет». Он первым забьет тревогу. Если ее тело унесет река, он организует поисковую партию. Найдет ее Уоррен, но на поиски всех поведет отец.

А если б она не упала? Если бы уплыла… прочь?

Окна у Лоры глядели не на горы, а на центр — на муравейник из стали и песчаника, на бумажный силуэт горизонта, на город, что извечно стирал и переписывал сам себя. Холодный город, дышит па`ром. Город гендиректоров и инвестиций, офисов нефтяных компаний, прячущихся за стеклянными завесами.

Она умела набросать график колебаний цен на нефть, просто глядя из окна спальни на вращение подъемных кранов. Когда баррель падал ниже некой магической отметки, краны замедлялись. Потом застывали. А когда цена повышалась, краны просыпались снова, принимались крутиться. Быстрее и быстрее.

Сердце Нового Запада. Вот как называли этот город. Если смотреть отсюда, он и впрямь бился сердцем, как в кино рапидом — дорожное движение пульсировало в аортах проспектов.

Внизу по соседству, в переулке среди других переулков, к себе домой, на второй этаж двухэтажки прибыл Мэттью Бризбуа. Отряхнул снег с сапог, повесил фуражку на колышек, куртку на вешалку, снял зажим с галстука, включил телевизор (звук заранее выключен), чтоб не было одиноко. Застыл. Оглядел комнату. Что увидел? Стены — пустые. Кухонный стол, он же обеденный, он же письменный, он же сортировочный, для почты, ноутбук открыт, гора бумаг, рядом коробка хлопьев «Самое оно». На полке аккуратно выстроились фотографии в рамочках. Камин никогда не включали, в углу с прошлого лета стоят коробки.

Он ведь следователь — как трактовать эту картину? Одинокий мужчина, за сорок, разведен, судя по всему, и озабочен употреблением клетчатки. Принюхайся — почуешь одеколон и «Уиндекс». Но котом и не пахнет.

Он и сам не понял, зачем соврал Лоре. Может, втирался в доверие; понимал же, что эта авария — не просто пожилой человек на льду. Но это задним числом. Если б Лора согласилась, он бы заехал в приют, выбрал кота, был бы у него предлог подобраться ближе. Но она не попросила, а он не поехал.

Он поглядел на две многоэтажки на гребне холма. «Второй дом, слева. Третье окно в верхнем углу. Это я». Завтра позвонит в страховую, узнает, кто бенефициарий у недавно почившего Генри Кёртиса. Они скажут; всегда говорят. Наизнанку вывернутся, лишь бы не платить.

Он долго стоял и глядел на горящее угловое окно. Глядел, пока не погасло.

Сырые леса толпились на обочине. Промокшая тяжелая листва хлопала по крышам, когда машины выгрызали себе место в потоке. Цистерна не справлялась с собственным весом, сопротивлялась инерции; водитель и механик чувствовали, как топливо толкает их вперед, ехали будто по стиральной доске — крошится асфальт, стекла опущены, улыбки до ушей.

Джо цеплялся за баранку, точно за спасательный круг в открытом море. Орал во всю глотку, перекрикивал рев мотора.

— Мечтать не вредно! — вопил он. — Вперед!

Что их остановит? Да ничто.

Разве что… Он сбавил скорость.

— Впереди КПП.

— Полиция?

— Солдаты.

«Тебя я люблю». Вот что Лора помнила: повозки выворачивают из-за угла, кучера в трепещущих шелковых рубашках орут во все горло, взлетают стетсоны, всадники в галопе, комья грязи из-под копыт, пронзительные крики комментатора теряются в этом гвалте.

А потом… одна лошадь спотыкается, разлетаются повозки, задрав колеса, и люди взмывают в воздух, и друг на друга валятся лошади. Лорин отец закрывает ей глаза ладонью.

Несчастный случай — видела? Или привиделось?

Воспоминания о луна-парке. Карусельный мир световой круговерти и гелиевых шаров, бежавших в ночное небо. Лора в ковбойской шляпе с пластмассовым свистком на ремешке, ее отец в ковбойском прикиде с ног до головы, что в данном случае подразумевает слишком тесный жилет, слишком большую шляпу, новые ковбойские сапоги и никакого свистка. Бродить по луна-парку — все равно что по пинболу в замедленной съемке. Звонили колокольцы, рикошетило. Вращались колеса обозрения, вертелись центрифуги. Звякали силомеры, в будке угадывали, сколько ты весишь. Мороженые бананы и чизкейк во фритюре. Проулки под фонарями, грохот молочных канистр. «Брось мяч, получи приз! Каждому по силам!»

Уоррен где-то пропадал с друзьями, мать не любила толпы — развлекать Лору выпадало отцу.

Только она была мала для взрослых аттракционов, а он великоват для малышовых, так что вечерами напролет она каталась на «Танцах у божьей коровки» или «Экспрессе пяденицы» (американских горках с одним-единственным кругом и одной-единственной кочкой), а отец махал, когда она проезжала мимо.

Пока стояли за мини-пончиками — влажными, теплыми, с корицей, кульминация каждой поездки в луна-парк «Табун», — Лора пошла вперед, вдоль очереди, а отец остался. Она вдумчиво изучила меню на доске, после продолжительных размышлений выбрала «Большой пакет», побежала обратно, и тут ей что-то попалось под ноги. Двадцать долларов.

Примчалась к отцу, задыхаясь:

— Гляди!

Восторг ее, впрочем, оказался краток.

— Миленькая, — сказал он, — это не наше, нельзя это брать.

И они пошли вдоль очереди и всех спрашивали, не терял ли кто двадцатку. Один за другим все отвечали «нет», а потом они наткнулись на толпу ухмыльчивых подростков.

— Ага, — сказал один. — Моя.

Уходя, Лора слышала, как подростки смеялись.

— Это не их, — сказала она, совсем надувшись.

— Возможно, — сказал отец. — Но точно не наша.

И она потерялась где-то в бреши между «возможно» и «точно» — остаток вечера псу под хвост. Шагая с отцом по луна-парку, разобиженная рука в его руке, мимо киосков «орел или решка» и призов за «дартс», Лора про себя вела учет всему, что могла бы купить на утраченную двадцатку:

По сторонам уплывали возможности, а Лора все выглядывала ухмыльчивых парней, выхвативших двадцатку у отца. Так и не увидела, да оно и к лучшему. Что бы она сделала? Выследила их, как Нэнси Дрю? С упреком наставила палец на вожака?

Но Лора, кажется, так и не простила отца. В глубине души — не простила, а это самое главное.

В небе, вдали — артерия молнии.

Грозы без дождя.

Ветра без воды.

Она проснулась, а когда села, с нее посыпалась пыль, и голос, что странствовал вместе с нею, вновь встрепенулся, вновь прошептал: «Вставай. Иди дальше. Не останавливайся».

На улице Огден остались три следа, надо разбираться: след перевернутого автомобиля под насыпью; след автомобиля, который снесло с дороги, по утрамбованному снегу — явно того же «олдсмобиля», который внизу, однако это еще нужно подтвердить; и след машины, которая дала по тормозам и остановилась, развернулась, уехала вверх по холму, и покрышки прокатились по собственному мусорному кильватеру. Эта машина направлялась к ограждению, но затормозила.

Сержант Бризбуа сидел за столом над фотографиями с места происшествия и разглядывал заляпанный свитер жертвы — «А они сказали, какой свитер?» — и тут на стол легла папка.

— Совпали, — сказала констебль, молодая балаболка из отдела реконструкции.

— Которые?

— Все.

— Все?

Она кивнула:

— Все следы — одной машины, «олдсмобиля» жертвы.

Бризбуа выпрямился.

— Но след же не сплошной. Тот, что выше, и тот, что ниже, — тот, что ушел на насыпь, — они же под разными углами.

— И тем не менее покрышки одни. Одна машина, одна четверка колес.

И с тихим этим откровением она его покинула. Жертву не сталкивали с дороги и не преследовали. Во всяком случае, не извне.

Бризбуа припомнил, как один полицейский — Колин, кажется, — сказал, на месте исследуя траекторию: «Мимо ограждения на пару дюймов промахнулся».

— Неудачно вышло, — сказал Бризбуа.

— Неудачно вышло, — сказал констебль, — или удачно целились.

Лорин отец надел тот же свитер, что и всегда, с геометрическими оленями, уже несколько пообтрепавшимися, будто страдают от какой-то лесной чесотки. У отца этот свитер много лет — Лора еще с детства помнила.

Тогда они с отцом виделись в последний раз, только Лора этого не знала.

— А где зеленый кардиган? — спросила она. — Я же тебе кардиган на Рождество подарила.

— А, кардиган? У меня.

— Ты его не носишь.

— Я ношу. Я просто… — Он надевал оленей, отправляясь к Лоре, потому что помнил, как ей нравился этот свитер в детстве, как она сочиняла оленям имена, хотя все они на одно лицо. — Я думал, тебе этот нравится.

— Мне нравится, но он ведь поношенный уже.

И — вот это было ужасно. Он стянул свитер.

— Пап, да ладно тебе.

— Нормально. — И стоял перед ней в одной рубашке, а свитер комом в руке. — Ну, что у нас на обед?

Они застряли посреди ТЦ «Северный». Лора спустилась на лифте, встретила отца перед шоколадной лавкой «Лора Секорд».

— В ее честь, — засмеялась она. — Помнишь?

— Что? — Он, видимо, думал о другом.

— Лора Секорд. Героиня на коробке.[3] Ты говорил, меня назвали в ее честь. И что ты, когда ухаживал, добился мамы коробкой «Ассорти Лоры Секорд».

— Хм-м? Нет. Не в честь Секорд. В честь двоюродной бабки Иды, по матери. Лора Ида. Не в честь шоколада — это просто байка.

— Да, пап, я понимаю. Я же просто… Ну, ты что предпочитаешь? Китайскую? Греческую?

Они пришли в ресторанный дворик.

— Итальянскую? — спросила она. — Или тайскую? Может, мексиканскую?

— Я даже не знаю. А ты что посоветуешь?

— Греки у меня были вчера, — сказала она. — И Эдо меня как-то не возбуждает. Что у нас есть? «Тако Белл», «Вок Манчу», «Сеульский экспресс». Может, туда? Там корейская.

— Она же острая. Я острое не очень.

— Я знаю, но там ничего. Даже кимчи мягкое.

И они нашли столик, пообедали овощным рагу и мягким кимчи. Вот только разговор их был странен и нескладен. Отец отвлекался, потом внезапно сосредоточивался, хотя и не всегда на теме беседы.

— С тобой все будет нормально, — сказал он ни с того ни с сего. — Мать за тебя переживает, но с тобой все будет нормально.

— Мама переживает? Почему переживает?

— Считает, что ты мало в люди выходишь.

Лора рассмеялась:

— У матерей работа такая. Переживать.

— А я не переживаю, — сказал он. — В тебе сила течет, Лора. Вот у Уоррена этого никогда не было. Гибкости такой. У тебя она от матери — уж явно не от меня.

«Папа напрашивается на комплимент».

— Да ладно тебе, — сказала она. — В тебе сила о-го-го.

— Нет, — сказал он. — Во мне нету. Думал, есть, а нету. Вот ты — другое дело. Я всю жизнь тобой горжусь.

Когда она отправилась в университет, отец помог ей переехать, и они мчались по прерии в прокатном фургоне — Лора, заткнувшая уши музыкой из наушников, и отец, устремившийся к горизонту. Закаты на просторах. Посреди всего мерцает город.

— Винни, — сказал отец, когда они туда подобрались. — Это его так называют.

Первый год она жила в общежитии, и отец приехал в гости на Благодарение.

— Мать передает привет и тыквенный пирог, — сказал он. — Покупной, но тем не менее.

Мама подменяла преподавателя, ей было не до поездок, не говоря о стряпне. А отец приехал, и День благодарения они провели вместе. Он переночевал на диване в общей гостиной и назавтра отправился назад, по прерии, к другому горизонту.

Лора пыталась обороть эссе по философии, увязать абсолютистский морализм Иммануила Канта с чувствительной прозой поздних романтиков, с одной стороны, и платоновским мифом о пещере — с другой. Не эссе, а катавасия. Но когда отец уехал, она кое-что нашла: в открытой тетради, куда она выписала древний императив, с силой подчеркнутый для пущей важности, чтоб не забыть, — «Да восторжествует правосудие, хотя бы и рухнули небеса!»[4] — отец внизу дописал помельче: «Да восторжествуют небеса, хотя бы и рухнуло правосудие».

Ее озадачила эта инверсия — небеса вместо правосудия, любовь вместо возмездия, прощение вместо расправы. Отец играл словами? Он никогда не играл словами. «Да восторжествуют небеса, хотя бы и рухнуло правосудие». В ее воспоминаниях — один из редких моментов, когда отец ударялся в философию — если это, конечно, она, — и память осталась на все эти годы именно потому, что момент был необычен. Как будто в его, как Лора говорила, «папашиной манере» приоткрылась дверь в глубины.

Эссе она так и не дописала; поставили оценку «недоделано», с Лориной точки зрения — вердикт беспощаднее «неуда». По сей день воспоминание давит. «Недоделано».

По воскресеньям Лора звонила из общаги домой — порой напускала на себя бодрость, порой грустно хлюпала носом. Пространно беседовала с мамой о мелочах университетской жизни, о неприятных преподавателях и о тех, что ничего, о количестве домашних заданий, ежедневных провалах, маленьких победах. А с отцом все банально: любезности, Лорины уверения, что дела у нее хороши, что она вовсю трудится, усердно учится. Лорина мать выслушивала подробности, однако прощался с Лорой всегда отец.

— Поговори с отцом.

Напоследок он говорил: «Я люблю тебя». Так, объяснял он, «последнее слово перед сном будет — „люблю“».

Она дразнилась:

— Не «люблю». «Тебя».

— Меня?

— Тебя. Последнее слово — «тебя». Если хочешь закончить на «люблю», перефразируй.

И это стало их дежурной шуткой. Когда она звонила, отец напоследок говорил ей:

— Тебя я люблю.

Их общая шуточка все ее Годы в Отъезде, и Лора не слышала ее очень-очень давно. Где-то по ходу дела забылось. Но в тот день в ресторанном дворике, когда они попрощались и она уже уходила, он ее окликнул:

— Лора?

— Что, пап?

— Тебя я люблю.

Почему он так сказал?

Был один мальчик в университете. Не мальчик. Аспирант, преподавал у нее вводный курс английского. И ребенок был. Не ребенок. Тень, пятнышко на ультразвуке, а затем негодование.

— Я не могу быть отцом. Не могу. Не готов. Никогда не буду готов.

Да и неважно: Лора не смогла выносить ребенка, вся история давно списана в сноски к ее жизни. Никому не рассказывала. Даже отцу.

После университета пошла в «Арлекин» корректором на женские романы. Потом детективы в мягких обложках, потом комфортный мир внештатной литературной редактуры. Мемуары, биографии, справочники. Ее работа — следить за связностью, грамматикой, орфографией, пунктуацией, для каждой книги составлять таблицы стилей, предпочтительного написания и словоупотребления. Не возбуждает ни капли, но на жилье хватает (едва), хотя и не обходится без проблем — главным образом упрямых авторов.

Один особо трудный автор то и дело упорно заканчивал предложения… ничем. Ни точки, ни вопросительного знака, ни восклицательного, ни даже многоточия. Лора старательно вычитала текст, все поправила, добавила тут точку с запятой, там точку, а когда автор все прочел, на нее обрушился шквал гневных электронных писем. «Да как вы посмели!» — так обычно начинались эти письма. Лора пыталась ему объяснить, что всякому предложению необходим конец, однако автор не желал с этим мириться и отбивался с пылом, достойным лучшего применения. «Не все заканчивается! Разуйте глаза!» — писал он (с восклицательными знаками, что характерно). После весьма раздраженной переписки стало ясно, что проще смириться издателю. А потом рецензенты (неотвратимо) сетовали на дурную корректуру. «Полно опечаток», — писали они.

Все ли заканчивается?

Стихи порой завершаются ничем, пренебрежение правилами пунктуации — среди поэтической братии отчасти даже хороший тон. Но проза? Биография? Биография ее отца, до самого финала бессобытийная, — чем завершилась она? Воздетыми бровями восклицательного знака? Загогулиной вопроса без ответа? Окончательным итогом точки или запинками многоточия, ускользающего в пустоту страницы…

Еще Лора составляла указатели, а сейчас жонглировала несколькими биографиями — все известные фигуры, все женщины: спортсменка, солдат (посмертная) и певица, звезда кантри. Выделяла фамилии и имена собственные, вела счет Ключевым Событиям и Наградам, Присужденным. Для серии «Жизнь прожить». Указатели — хитрое дело. Что тут важно? Разумеется, фамилии. И города. Местоположения, конкретные (Нью-Йорк), но не обобщающие (кухня). Группировать ли первые работы объекта рассмотрения в рекламе и маркетинге? Или с подзаголовком «Работы, ранние»? Нужен ли отдельный пункт «Реклама»? Или можно обойтись ловким «см. „Маркетинг“»? (Ответ: нельзя.)

Не самое веселое занятие — индексировать чужие жизни.

— Что-то мне кажется, — как-то раз со вздохом сказала она отцу по телефону, — что самые важные аспекты жизни — ровно те, что в указателях не указываются.

В них не бывало пункта «воспоминания», или «сожаления», или даже «любовь», строчными. Сплошные «Образование (профессиональное)» или «Награды (см. тж. «Лучший дебютный женский альбом „Р-энд-Б и кантри“, соло»)». Указатели не проникали в суть. В них не было места надежде или страху. Или снам, возвратившимся. Улыбкам, припомненным. Гневу. Красоте. Даже задержавшимся образам, промелькам того, что запечатлелось. Двери. Окну. Отражению в стекле. Запаху дождя. Никогда ничего такого. Лишь список имен собственных и известных фамилий. И почему только одна жизнь? А где паутина чужих жизней, формирующих нас? Как быть с их указателями, с их мгновениями?

— По-моему, — сказал отец, — тебе надо поменьше пить эспрессо и чуток передохнуть.

Она рассмеялась, согласилась, на лифте спустилась к бассейну, поплавала. Плавала, пока глаза не зачесались.

А теперь опять сидит за столом, опять индексирует чужие жизни.

— Тебя я люблю.

Почему он так сказал?

В начале типичной рецептурной биографии бабушка и дедушка объекта прибывают из Англии/Ирландии/Германии/Советского Союза; затем описываются их скромные истоки — они лавочники/фермеры/шахтеры, которые «и вообразить не могли» (и так поступают все предки — живут себе и не воображают), что однажды их внук/дочь/сын вырастут и станут всемирно известными/общепризнанными/скандальными спортсменами/певцами/политиками/торговцами смертью.

В биографиях звезд все это, естественно, еще самодовольнее и начинается обычно с ключевой публичной сцены. «Я сидела в зале, со сцены прозвучало имя [главной соперницы] получившей премию за лучший женский дебютный альбом Р-энд-Б и кантри, соло; я глотала слезы и думала о том, что, если взаправду хочу вырасти как личность, мне придется с нуля создавать себя как певицу/женщину/торговку смертью». Но затем и они переходили к линейной хронологии. «Сначала произошло то, потом это».

Однако память человеческая — саламандра; шныряет туда-сюда, невозможным слаломщиком мечется по стенам и потолкам. Цветовая рябь, в один миг появляется и исчезает, оранжевая голова, за ней текучее синее тельце. Приснилось? Скорее воспоминание, чем сон.

Из человеческой памяти не рождается линейных историй. Воспоминания сминаются. Теснятся, свертываются. Не хронологически выстраиваются, а толпятся тематически. Предательство. Амбиции. Сожаление. Смятение.

Для начала, едва получив рукопись, Лора составляла временную шкалу — выудить противоречия, выстроить события как полагается. Но события, происходившие после гибели отца, ее редакторским талантам не поддавались. Тасовались, путались. Перекрещивались. Сливались: красное и синее составляло новые оттенки, странную мешанину.

Как Лора ни старалась, они не выстраивались линейно. Не дьявол в деталях — дьявол и есть детали. Организовать панихиду. Позвонить родственникам. Написать некролог. А от мамы толку чуть — совсем окаменела.

Где-то по ходу дела отец обратился в пепел.

Что до некролога…

— Ты же у нас журналистка, — сказал Уоррен, упорствующий в своих ошибках. (Сколько ни объясняй, кем она работает, он не желал понимать.)

— Я не пишу, я редактирую.

— Да неважно. Некролог напиши, ага?

Странный это жанр, некрологи. Жизнь суммирована и заряжена словом. Что выкинуть? Что оставить? Полное имя усопшего — само собой, за ним семафорными сигналами аббревиатуры — образование. Диплом. Награды. Преподавательский сертификат (промышленный дизайн), Атабаскский университет. Перечислить детей, упомянуть вдову/вдовца (если имеется). Адрес и время проведения панихиды. Пожертвования вместо цветов. Цветы вместо гостей. Цитата из кого-нибудь помудрее и посентиментальнее. «Всему свое время, и время всякой вещи…»[5] Некрологи не пишутся — они конструируются.

— Это что вообще значит? — Некролог, который сестра поместила в газете, Уоррена немало озадачил. — Да восторжествуют небеса, хотя бы и рухнуло правосудие?

— Папа так сказал — написал, очень давно.

Может, и не писал вовсе; может, это она сочинила. Но все равно послание. От отца.

Результаты вскрытия сержант Бризбуа доставил лично, из уважения сунув фуражку под мышку. Сам прочел, едва они поступили из судмедэкспертизы. Причина смерти: «Травма от удара тупым предметом». («Да что вы говорите».) О том, что на Огден наследил только «олдсмобиль», как и о том, что расследование углубляется, он не помянул.

— Алкоголя в крови не было, — сказал Бризбуа родным погибшего. — Никаких наркотиков, никаких признаков сердечного приступа. С сердцем у него все было в порядке.

А Лора услышала: «У него было доброе сердце». Услышала: «Он был хороший человек».

Когда умерла Лорина бабушка, по миру не пробежало и ряби: она не скончалась — испарилась. А со смертью отца все перемешалось, все криком кричало, требуя внимания, как Уорреновы близняшки. Лора занималась похоронами, Уоррен — деньгами, звонил в страховую, не желал ждать, одного за другим оскорблял менеджеров, поскольку платежи и процедуры представлялись ему «неприемлемыми».

Тут-то они и заподозрили неладное.

«Дополнительное покрытие по страховке ваш отец оформил совсем недавно. Оно не применимо».

Так сказали в страховой Лориному брату. («Мелкий шрифт читай, болван».) Как выяснилось, за неделю до аварии отец увеличил выплаты по страхованию жизни, премия — в два с лишним раза больше. Но увеличения премии требовалось ждать полгода.

Мать переехала к Уоррену в Спрингбэнк, наконец смирившись с тем, что отец а) не позвонит и не скажет, что все это ужасная галиматья, и б) никогда не вернется домой. (Даже на кремации она ждала, что он в любую минуту появится; лишь после панихиды, уже на поминках, за треугольными сэндвичами с яичным салатом она поняла, что овдовела.) Дом Уоррена стоял в тупике среди других тупиков, и мать, с собой захватившая самый минимум для одной ночевки, целыми днями ходила во фланелевой ночной рубашке. Лора забирала мамину почту, перетягивала резинкой, складывала у себя дома возле аквариума.

— Почта может и подождать, — говорила она маме.

Но почта ждать не могла.

Страхование жизни. Яичный салат. Последние уведомления. Вместо цветов. Границы событий размывались, события сливались, происходили одновременно — но независимо. А потом банкомат в торговом центре проглотил мамину кредитку, и все переменилось.

Уоррен повез мать к Лоре — хоть фланелевую ночнушку снимет. Высадил возле ТЦ «Северный», а мать зашла в банк снять денег — хотела повести Лору обедать. Совместный счет с мужем — мать ввела ПИН-код, но банкомат отказался выдать ей денег или хотя бы вернуть карту. Взял карту в заложники, только и сказал: «ОБРАТИТЕСЬ К КАССИРУ».

Но Лорина мать предпочла бежать. Боковым входом, мимо аптеки и турагентства, в вестибюль Лориного дома, в отчаянии вдавила кнопку звонка.

— Лора, это мама. Пожалуйста, спустись.

Они вместе вернулись в банк и позвали менеджера.

— Это какая-то ошибка, — сказала Лора, прибегнув к изъявительному, но отчетливо понимая, что сослагательное было бы уместнее.

Банковский клерк был пухл и молод — розовая кожа, умытая «Клерасилом», и слишком тугой узел галстука под набрякшей шеей. Он предъявил им банковскую выписку. Баланс — ($ 189 809,51).

— А что означают круглые скобки? — спросила Лора, хотя от подозрения уже подташнивало.

— Чего?

— Скобки, — сказала она. — Вокруг суммы. Объясните.

Клерк заморгал.

— Это значит, что баланс негативный. Вы что, не получали уведомления? — Повернулся к Лориной матери. — О неуплате? По жилищной ссуде?

— По какой ссуде?

— Жилищной. Это вроде ипотеки.

— Мы не должны по ипотеке, — сказала ее мать. — Мы все выплатили много лет назад.

— Вот именно, — сказал клерк. — И поэтому ваш муж смог получить ссуду. Точнее, кредитную линию, под недвижимость.

И бумаги им показал.

— Ваш муж, — сказал он, толкнув бумаги по столу.

«Ваш муж». Можно подумать, это что-то объясняло.

Лора пихнула бумаги к нему.

— Моя мать ничего не подписывала. Это мошенничество.

— Вашей матери и не надо было ничего подписывать. Дом на имя вашего отца.

— Но почему дом на имя…

Однако мать тронула ее за локоть, прервала.

— Мы купили дом, когда я еще в педагогическом училась, — сказала она. — В то время собственность часто бывала на имя мужа. Ничего особенного.

— Но это ведь и твой дом, — сказала Лора.

— Ну, вообще-то, — сказал банковский менеджер, — это наш дом. Неуплата по ссуде. — И затем: — Вам, наверное, понадобится адвокат.

Но у Лоры была идея получше.

— Я звоню брату, — сказала она — пригрозила, будто ей снова семь лет. — Вам, — сказала она, — не поздоровится.

И уселась за стол, возмущенно глядя на менеджера, прижав мобильный к уху. Но дни, когда брат ее защищал, давно прошли; Уоррен и рта не дал ей раскрыть. У него самого в страховой творилось черт знает что.

— Они замораживают батину выплату «до окончания расследования». Ты представляешь?

Лора отвернулась, зашептала:

— Уоррен, мы в банке. Приезжай срочно.

— Батя оформил дополнительное покрытие еще на пол-лимона всего за неделю до аварии. А теперь эти уроды не желают платить! Хорошо хоть за дом все выплачено.

Лора все пыталась вставить хоть словечко. Мать тем временем спросила менеджера:

— А наши сбережения?

В понедельник полицейские забрали компьютер Лориных родителей.

После банка мать позвонила сержанту Бризбуа — думала, он за них, и зря думала. Он ни за кого; его работа — превращать вопросительные знаки в точки, рассеивать противоречия, выманивать тайные смыслы из, казалось бы, невинного и якобы незначительного. И когда ему позвонила миссис Кёртис, в отчаянии рассказала, что кто-то украл у них все сбережения, сержант Бризбуа выполнял обязательства не перед ней, но перед повествованием в целом.

С одобрения миссис Кёртис банк передал полиции всю мужнину финансовую отчетность, а также список транзакций за последние полгода. На текущем счете почти без движения. А вот на сберегательном… Выдача за выдачей, порой сотни долларов, порой тысячи — деньги утекают, — а в финале бумажная лавина по ссуде под недвижимость. Следствие разрасталось — в нем уже возникли финансовые преступления, страховые мошенничества и, возможно, вымогательство.

«Так я остаюсь? На связи с семьей?»

«Как договорились. Позвони Ллойду в госпрокуратуру, поспрашивай. Возьми стандартный ордер на дом и судебный приказ на жесткий диск».

«Вдова же сотрудничает».

«Все равно ордера получи. Видали мы, как эти сладкие старушки пугаются — и прощай сотрудничество. Производишь обыск с согласия, а потом вдруг они на дыбы, бодайся с ними, и раз — у тебя подозреваемый от всего открещивается, арест отменяется из-за формальности, и все дело идет по перевалу».

«Понял. Прямо сейчас в прокуратуру и позвоню».

«Ну и нормально. Держи меня в курсе».

И таким образом, по указанию старшего инспектора, в понедельник, в 9:34 сержант Мэттью Бризбуа прибыл в дом Кёртисов в сопровождении участкового и двух ребят из техотдела.

Вскоре явился Уоррен — когда прибежала Лора, он уже разошелся.

«Как это он умудряется домчаться из пригорода быстрее, чем я по холму спущусь?»

— Ты не обязана отдавать им компьютер, — говорил Уоррен матери. — Это херня какая-то. — Он набил рот вяленой говядиной — словно кус табака жевал.

«Кто завтракает вяленой говядиной?» Бывали дни, когда Лора вообще забывала поесть, но у Уоррена таких проблем не водилось. Он вечно что-нибудь жевал.

Спецы из техотдела вынули жесткий диск, сунули в защитный кейс; Бризбуа сидел подле миссис Кёртис; та, прихлебывая чай, тихонько заговорила.

— Мэттью, — сказала она, и голос ее дрогнул, — это нам поможет выяснить, что случилось? Узнать, кто украл у нас деньги?

— Мы на это и надеемся, Хелен.

Она бы и сама компьютер отдала, даже без судебного приказа.

Пришла Лора, после бассейна еще пахла хлоркой. На Бризбуа не взглянула, спросила мать:

— Что они тут ищут?

— Детское порно и учебники для террористов, — фыркнул Уоррен. — Шоры, блядь, нацепили. Думают, батя был криминальный авторитет. А тот, кто столкнул его с дороги, бегает на свободе и хихикает.

«Жену подозреваем?»

«Жену всегда подозреваем».

«Но это она сделала?»

«Нет».

«А сын? Или дочь?»

Тусклоглазый полицейский поглядел на Лору, женщину из башенного окна.

«Сын? Нет. Дочь? Она какая-то… непонятно отстраненная».

— Ваш отец пересылал много денег за границу. Не знаете, зачем?

— Он никуда не ездил, — сказала Лора. — Откуда у него знакомые за границей?

— Мы собирались путешествовать. — Это мать ринулась защищать Генри. — На край света и обратно, твой отец всегда так говорил. За дом уплачено, у нас пенсии, сбережения кое-какие, пенсионные вклады. Хотели поездить, мир посмотреть. До деталей, конечно, не добрались… — Ее голос сошел на нет.

Лора поглядела, как полицейский записывает все это в блокнот.

— Как ваш кот? — спросила она.

— Какой кот?

Лорин отец — читает сказку на ночь. Уоррен книжки перерос, выкрутился и сбежал, у отца под мышкой примостилась одна Лора, он переворачивал страницы — неторопливо, со вкусом.

— «Рапунцель, Рапунцель, спусти златые косы!» — пропел он — так, по его представлениям, разговаривали принцы.

Лора посмотрела на отца:

— А почему она к нему сама не спустилась?

Отец посмотрел на Лору.

— Девушка, — сказала она. — Почему она не привязала волосы наверху к чему-нибудь и не слезла?

— Знаешь, — сказал он, — я об этом никогда и не думал. Пожалуй, ты права. Могла бы слезть, а на земле волосы отрезать.

— Они же опять отрастают?

— Еще как, — сказал отец.

— Так чего ж она тогда?

Он нахмурился, размышляя:

— Не знаю. Может, упасть боялась.

— Если б хорошо привязала, узел бы выдержал, даже если страшно. — И Лора скрестила руки на груди. — Тупость какая.

— Ну, это же не всамделишная история. Это сказка.

«Но даже сказкам нужен смысл», — подумала она.

Потом, в начальной школе, Лора сама напишет рассказ — о Рапунцель после побега, как та носится на воле стриженая.

Иногда Лора об этом вспоминала. О другой себе — интересно, что с ней сталось? Все происходит так постепенно. Мы сдаем дюйм за дюймом. Сдаемся, и в один прекрасный день чистим зубы, а на нас смотрит не Рапунцель, замышляющая побег, а отшельница.

Уоррен книжки перерос, выкрутился и сбежал, у отца под мышкой примостилась одна Лора.

— Погодите. — Это Лорина мать задержала Бризбуа, когда полицейские смотали остатки кабелей.

— Что такое?

— Одна вещь. Может, ерунда, но я вспомнила. Генри говорил, ему пришло письмо… из Африки. По ошибке, как бы не туда позвонили, только по электронной почте. Однажды упомянул, больше ни разу.

«Не зря говорят, что мы кудесники». Это алхимия, никакая не наука. Сотрудник техотдела это понимал — улавливал чистым инстинктом. Не только протокол им управлял — равно магия, опыт пополам с наитием. Он нащупывал тропу в глубины памяти.

Память — тюремная камера, но у полицейского имелся к ней волшебный ключ, и теперь оттуда призраками всплыли десятки файлов, стертых с жесткого диска. Письмо за письмом. Послеобразы. Цепочки следов в эфире.

Он сетями уловил тени, выволок на поверхность — и теперь улыбался.

Снаружи — чинук режет небо надвое, ясная синева широкой дугой отпихивает темные тучи. Внутри — Лорин отец сидит на скамейке в торговом центре, смотрит в пол, задумчиво хмурится.

Лора только что переехала в квартиру над ТЦ «Северный» и еще закупала все необходимое — то есть все, от электрического чайника до унитазного ершика. Папа пришел помочь. В данном случае помощь означала «денежные вливания с последующим продолжительным ожиданием».

— Побудешь тут минутку? — спросила она его перед «Сирзом». — Мне нужно еще пару мелочей прикупить.

Поскольку «минутка» — понятие растяжимое, Лора с кучей пакетов вышла из «Сирза» добрых полчаса спустя. Отец сидел на скамейке и глядел в пол.

— Окаменелости, — сказал он. — Гляди.

Она хлопнулась на скамейку, сдула волосы со лба.

— Прости, что так долго.

— Вон, гляди — видишь? Между плитками — окаменелости. — Он заозирался. — Только здесь. Больше нет нигде.

Окаменелости? Она не сразу сообразила, о чем это он. Не настоящие окаменелости, само собой. Копии, вмонтированные в пол вокруг скамейки. Декоративные окаменелости.

Отец встал, улыбнулся.

— Я сначала подумал, это нефтяные штучки. Город нефти и все такое. А потом увидел еще. — Он был в восторге — ну, насколько умел в нем бывать. — Пошли покажу.

Он потащил ее к соседним скамейкам.

— Вот, видишь? — Показал завитушки в полу. — Ветер.

И впрямь. Полуабстрактные облака, распускаются, как дыхание на сказочных иллюстрациях.

— И еще, — сказал он и помчался дальше, а она не поспевала, ее тормозили пакеты. Отец — из тех, кто всегда предлагает понести чужие сумки; если сейчас не предложил — значит взаправду околдован. — Гляди! — И он указал на пол, где концентрическими кругами расходился волнистый узор, точно камешек бросили в пруд. — Волны, — пояснил он не без гордости.

— Ну да, — сказала она. — Раньше не замечала.

Глаза у него горели.

— Я сам не сразу понял, но окаменелости — это земля. Потом воздух и вода. Стихии. — Он снова посмурнел. — А огня нет. Я тут все обошел.

— Пап, — сказала она, — тяжело уже с пакетами.

— Ой, прости. Давай я. — Они почти добрались до ресторанного дворика. — Ты что будешь? — спросил он. — Угощаю.

— Да что-то есть не хочется, — сказала она. — Хотя, видимо, надо. Китайскую? Или греческую.

— Нормально. Я, пожалуй, итальянскую, — сказал он.

Он жевал что-то из «Сбарро», она что-то из «Опа!», они болтали про ее новую квартиру и какой оттуда вид на город. Взгляд отца уплыл к стеклянному потолку — и внезапно вспыхнула улыбка.

— Нашел, — сказал он. Он смотрел вниз, вот в чем проблема.

Она подняла голову, тоже увидела. Золотые лучи вокруг светового люка, прямо над двориком. Не огонь — солнце. Кто-то очень постарался вписать четыре стихии в интерьер торгового центра. Намеком на нечто большее.

— Только снега нет, — засмеялась Лора. — А я думала, это пятая стихия. По крайней мере, у нас тут.

Он поразмыслил.

— Снег. Вода плюс воздух, минус солнце, чтобы получился холодный. — И затем, сияя, — они ведь отыскали свои сокровища: — Мы всё нашли.

Она хотела сказать: «Не мы, а ты». Но улыбнулась, ответила:

— Это точно.

Юнец в шелковой рубашке прихлебывает пряный чай и просматривает почту в интернет-кафе. Мы в Фестак-тауне, в Лагосе, на материке. Деревня в городе. Лабиринт улиц, и все переплетены, проезды выводят в переулки, переулки — в тупики. В Фестак-тауне вечно блуждаешь кругами.

В кафе — ряды мониторов. Сгорбленные плечи, сигареты. Дребезжит вентилятор на потолке. За окном — автомобильные гудки, взревывающие моторы, полетевшие глушители.

Юнец в шелковой рубашке нашел Лориного отца на сетевом форуме школьных учителей на пенсии и выслеживал в киберпространстве неделями. У юнца были и другие планы — глина, из которой он лепил сейчас будущие замыслы, предприниматель из Таллахасси, пастор из графства Уиклоу, — однако сосредоточился он на учителе-пенсионере, унылом, судя по всему, субъекте: оставляет комментарии на столярных сайтах и форумах, комментирует комментарии к своим комментариям, публикует фотографии внуков, советует, как выбрать шило и как лучше паять швы.

— Я какой-то трубочист, — говаривал Генри.

— Если я тебя поцелую, мне выпадет удача? — отвечала Хелен.

— Мне — выпадет, — говорил он. — Тебе — не уверен.

«Я какой-то трубочист».

Поначалу Генри посмеивался, но месяцы шли, и веселье поугасло.

— Чищу трубы. Поставляю кучерские кнуты. Делаю великолепные корсеты из китового уса. Доставляю молоко к вашим дверям. Я врач, хожу по домам.

Он был учителем труда (ныне на пенсии), то есть большую часть жизни развивал навыки, на которые больше не было спроса.

— Сейчас вообще труд-то преподают? — спрашивал он жену. — В обычных школах, неспециализированных? — Мастерство, которое он оттачивал и пытался передать другим, ныне считалось «ремеслом», а не первоосновным знанием.

— Кончай ныть, — говорила Хелен. Генри все принимал слишком близко к сердцу. — Труд — умирающее искусство? Ты на домоводство посмотри. Было время, когда образованная домохозяйка собой гордилась. А теперь что? Хлеб, торты, шитье — это же просто хобби.

— Вот, значит, до чего мы докатились? Хобби?

— Моя бабушка сама сучила пряжу и плела кружева. Я даже не знаю, как подступиться. И что-то я не замечала, милый, чтоб ты строил водяные колеса и ветряки.

Но в этом-то все и дело. Генри Кёртис умел с завязанными глазами разобрать карбюратор, собрать, смазать и мигом отрегулировать на режим холостого хода. Но карбюраторов больше не выпускали; они никому не нужны. У его жены прекрасный почерк, но и почерк больше никому не нужен. Паяльники и благотворительные распродажи продуктовых наборов. Карбюраторы и корочки пирогов.

— Мы таем, — говорил он.

— Глупости, — отвечала она.

— Мы исчезаем. День за днем растворяемся и сами не замечаем. Утром бреюсь и удивляюсь, что мое отражение еще не прозрачное.

За ним водилась привычка угрюмствовать — Лора пошла в него. Но на пенсии меланхолия обострилась. И как-то вечером, когда Исчезающий Человек рылся на кухне в поисках предметов, которые двадцать лет не сдвигались с места, не успел он закричать: «Хелен, а где…» — его жена отложила журнал и окликнула его сама.

— Генри, — сказала она. — Давай сбежим. В теплые края.

Появился план, и это взбодрило Генри. Он вышел в Сеть, ввел пару поисковых запросов и чуть не утонул в обилии возможностей. Решил обратиться к друзьям в «Фейсбуке». Те, в свою очередь, посоветовали «опросить сообщество», и он написал сообщение на форуме учителей-пенсионеров.

Юнец в шелковой рубашке обтер шею сложенным носовым платком. Лагос о себе забыть не дает, вот в чем беда. Чай и дребезжащий вентилятор слегка освежают, и все равно не спастись от вязкой уличной жары.

Блеклоглазый увалень через два терминала от него обратился к собранию:

— Как пишется «наследство»? Спеллчекер не знает.

— Ты так написал, что даже спеллчекер не узнаёт? Стыдобища!

По комнате прокатился хохоток, кто-то крикнул:

— Да он тут знак доллара две недели искал!

И опять смех. Уинстон вздохнул. Глотнул чаю. Лимонный, с имбирем. Радио в кафе напевало:

Гром и грохот машин снаружи. Пахнет суйя[7] и теплым пивом. Интернет-кафе в Фестак-тауне — что разносчиков и ларьков суйя. Юнцу из дому ехать долго, каждый день часами катался на маршрутке-данфо, а когда пробки скручивали улицы безнадежно тугим узлом — цеплялся за мототаксиста окада. Долгая поездка, изо дня в день. Необходимая тем не менее, потому что на улицах Фестак-тауна за каждой дверью лавочка со спутниковым Интернетом, а если там все занято, есть менее надежный НАЙТЕЛ.

НАЙТЕЛ — государственная компания, и кафе, к нему подключенные, обязаны вешать по стенам объявления «Вайо,[8] уходи!». Или еще точнее: «Запрещается сбор электронных адресов!», «Массовые рассылки запрещены». Но это простая формальность, Уинстон ни разу не видал, чтоб владельцы бродили по рядам и заглядывали спамерам через плечо, надеясь защитить от мошенничества какую-нибудь бабульку ойибо на другом конце света. Сунул владельцу пару найр — и броди по Интернету, сколько душе угодно.

Сегодня Уинстон сидел перед монитором в интернет-кафе «Киберохота». Интернет здесь подороже, зато к нему прилагается море минералки и чая (не за так, разумеется; в Лагосе ничего не бывает за так), окна на улицу, а на потолке вентиляторы, и все это создает хотя бы иллюзию ветерка. Уинстон достаточно попотел в шлакобетонных киберпечках, только бы пару кобо сэкономить, и умел ценить приток воздуха, пусть и удушливого, которым задувало снаружи от машин.

Свой независимый бизнес Уинстон начал с простой покупки программы для сбора электронных адресов. Прогонял случайные фамилии через поисковик, нажимал «Выделить все», скопированный текст сваливал в эту программулину, а та потом выцепляла адреса. Вырезать, вставить адреса в поле «скрытая копия» письма в любой веб-почте, добавить стандартный «форматный» текст — «Уважаемый сэр/Уважаемая мадам, я сын изгнанника, нигерийского дипломата…» — добавить еще один адрес, куда отвечать, — и готово дело. Наука, а не искусство. Уинстон это понимал. Чем больше писем разошлешь, тем больше шансов получить ответ. Работает грубая математика.

Трудолюбивый парнишка за один день рассылал сотни, а то и тысячи писем. Шлешь, пока твой почтовый адрес неотвратимо не закроют с пояснением: «ВНИМАНИЕ! Превышен лимит исходящих сообщений». Потом несколько дней ждешь, когда просочится ручеек ответов на тот адрес, который ты указал в письме. (Нельзя, чтоб они просто жали «Ответить», — первый-то адрес грохнется.) Те, кто отвечал, пусть хотя бы «вы ошиблись адресом», получали личное сообщение. Но все равно — тяжкая это рыбалка; клевать клевало, а улов редок.

Уинстон быстро сообразил, что массовые рассылки обеспечивают количество, но проигрывают в качестве. Очень обескураживает — десятками тысяч рассылаешь мольбы, а в ответ тишина или письма почтовых роботов. Как будто весь мир на тебя плевать хотел. То ли люди научились лучше соображать, то ли спам-фильтры — лучше работать. Поскольку глупость человеческая безбрежна, Уинстон подозревал, что проблема скорее в фильтрах, чем в скачкообразном росте критического мышления. Спам-фильтры — они как траулеры: волочат сети по морскому дну, топят лодки, путают лесы одиноким рыбакам, которые всего-то-навсего хотят худо-бедно прокормиться.

В дикого зверя не кидаешься песком. Кошку не ловишь, грохоча в барабан. Уинстон это понимал — и однако же вот они, красавцы: сидят горбятся, все в дыму, спамеры разбрасывают по киберпространству свои «форматы». Это у них называлось «ковровая бомбардировка». Поистине непродуктивная трата времени, считал Уинстон.

Он-то не такой. Сбор адресов и массовые бомбардировки он оставил и теперь с самого начала изучал свои жертвы, тщательно наводил прицел. И не прибегал к этой грубой, нарочитой безграмотности, к смехотворным ошибкам, которые телеграфировали: «Перед вами невежа с миллионами долларов, приходи и забирай». Подобные, как они назывались, «форматы» рассчитаны на глупую жадность, на людей, которые хихикали, замышляя, как бы эдак ограбить якобы легковерного нигерийца. Уинстон выискивал умную жадность или хотя бы вдумчивую. Предпочитал более… изящный подход. Да, удачное слово. Массовые рассылки «форматов» вслепую — это не для него. Он наносил удар хирургически, а не палил из пулемета во всех без разбору.

Себя Уинстон полагал исследователем человеческих душ — предан своему делу, вечно редактирует свои заходы, оттачивает поисковые инструменты. Он пользовался деловыми каталогами. Годовыми отчетами. Буклетами. Новостями. Даже этим старьем несусветным, онлайновыми «Желтыми страницами». Выбираешь мишень, тонко подстраиваешь «формат», делаешь ход. Поиск в «Фейсбуке», пара запросов вдогонку — и вот тебе довольно точный портрет: возраст, политические взгляды, религиозные предпочтения, нишевые интересы. С этим можно проскользнуть через границы доверия, спекулировать на ложной «общности». «Я, как и вы, пресвитерианец…» «Поскольку я тоже поклонник сэра Артура Конан Дойла…» «Как преданный читатель вашего блога о свадебных приколах…» «Уважаемый сэр! Должен признаться, ваша статья о певчих птицах Южной Каролины совершенно меня заворожила. Я и сам давно мечтаю увидеть золотоголового синего танагра на воле…»

Подготовки уйма, но едва заловил жертву, она уже не вырвется. А когда жертва на крючке — играй с ней, веди, преодолей начальное сопротивление, временами давай слабину, потом выбирай. Уинстон родился и вырос в городе, но понимал, что одну рыбу ловят в гигантские сети, другую — на наживку, а есть такая, которой требуется острога, мгновенный стремительный удар. Он, конечно, рыбачил не на лесу и крючок — на слово, орудовал не мечом, но мечтой. Эта игра — больше сказительство, чем кровавая охота. Временами Уинстон видел себя торговцем грезами, кинорежиссером, сценаристом, а его мугу становился персонажем пьесы, поставленной ради него одного.

Или ради нее.

Мугу женского пола были редки, но попадались. Выманили же у гонконгской вдовы миллионы? Роскошная афера, а в заголовки попала, лишь когда эти дубоголовые из Комиссии по экономическим и финансовым преступлениям все-таки выследили зачинщиков и — хватило же совести! — не приняли взятку, а отправили под суд. Даже деньги старухе вернули. Идиоты! Уинстон печалился — какое расточительство, столько работы псу под хвост, и все из-за доброхотов из КЭФП, не понимающих его бизнеса.

Охотник. Рыбак. Предприниматель. Нолливудский режиссер. У Уинстона много ролей, но он не преступник. Преступникам недостает искусности. Преступники лупят тебя по затылку и тырят бумажники, роются в сумочках. Преступники убивают — фармазоны соблазняют. Уинстон не забирал у мугу деньги; мугу всё отдавали сами, взор их туманился жадностью, их ослепляли доллары. А если они отдают сами, это не воровство.

Подчас Уинстона гнали с веб-чатов или сетевых форумов — на доске объявлений он видел постинг «Я здесь ооооооо» или «Фармазон, не входи!» и понимал, что на сайте уже кто-то окопался. Фиг знает — может, и коллега, сидящий через два терминала; так или иначе, правила требовали отступить, хотя порой у фармазонов случались онлайновые стычки за особо жирный куш. Это называлось «войны за мугу». Их Уинстон тоже сторонился. Это непродуктивно, это отвлекает от задачи: засечь, заловить, забить безмозглого мугу, выдоить досуха.

Иногда он находил в Сети резюме, с адресами и телефонами. Крайне полезно, когда наставала пора обрубать концы, угрожать жизни мугу, его семье и так далее. Подобные разговоры обычно заканчивались мольбами и лопотаньем: «Ах, вы меня убили! Ах, вы меня обманули!» Временами этот лепет перемежался угрозами судебного преследования — скорее раздражает, чем дает повод волноваться, — и вот тут домашний адрес — просто подарок с небес. Присобачиваешь «Гуглкарту» с фотографией дома мугу к записочке «Мы знаем, где ты живешь» — и, как правило, конец ахинее. Как бы то ни было, опасность судебного преследования минимальна — как от мухи отмахнуться. Все эти сердитые/печальные/возмущенные/недоуменные письма, забивающие почтовый ящик, — мелкая докука, не более того.

Реальная опасность — здесь, в Лагосе: внезапные налеты сотрудников КЭФП, желающих «обелить» репутацию Нигерии. Мешают работать трудягам 419-м, на потребу публике устраивают рейды и массовые задержания. Как-то раз и Уинстона замели — потому он теперь и кочевал по интернет-кафе, никогда не оставался на ночь и всегда подмечал, через какую дверь смываться, если что.

Начинал спамером, пользовался ночными скидками и засиживался в кафе допоздна, еще долго после того, как запирали дверь и переворачивали табличку словом «ЗАКРЫТО» наружу. Впрочем, толпу неотесанных собратьев всегда недолюбливал. Тихие смешки, отчаяние, прикинувшееся товариществом, сигаретная дымка, от которой ело глаза («Я что, один во всем Лагосе не курю?»), вечные тупые шуточки, утомительная одержимость женскими формами. Уинстон не спал до утра не для того, чтоб выслушивать поразительные истории о сексуальных победах, подлинных либо воображаемых; у него бизнес, а невнятные дискуссии о том, как бы поудачнее развести девчонку с острова Виктория на четыре-девятнадцать, чтобы в койку с тобой легла, — изнурительная потеря энергии. У Уинстона планы помасштабнее.

Он вам не просто вайо, ловчила, кидала, фокусник ярмарочный. Он настоящий фармазон, живет своим умом, выкручивает шансу руки. Так он утешал себя, когда казалось, что из рук все уплывает.

Временами он подумывал, что неплохо бы потусить со спамерами, обменяться советами, знаниями поделиться. В конце концов, он ведь у одного спамера и первые «форматы» купил — пространную жалобу вдовы генерала Абачи,[9] комически несуразную и бестолковую по композиции; впрочем, какое-никакое, а начало. После двух сотен попыток «формат» окупился: маленькая выплата от эдинбургского студента, будущего инженера, всего несколько тысяч фунтов, но хватило, чтоб удержаться на плаву.

Кажется, сто лет прошло. Уинстон помахал владельцу — еще чаю. Спамеры пили минералку и пиво, но Уинстон из другого теста. Лимонный чай, с имбирем.

Он подавил вздох, снова полистал — он составлял профили.

Город-миллионник, построен на болоте, на кочках, на островках, окутанных влажностью. Хуже места для метрополии не придумаешь, и однако вот вам Лагос. Город вопреки здравому смыслу. В мечтах Уинстон видел плавные города, где работа гладко шла по плану, не как в Лагосе — сплошной даш[10] и слоеный пирог уловок. Спамеры нетерпеливы — вот в чем их беда. И беда города — Лагос вечно торопится, вечно путается у себя под ногами. Поменьше бы суеты, побольше стратегического планирования. Столько сил каждый день тратишь на мельчайшие бытовые мелочи — постричься, счет оплатить. Каждую сделку хватаешь за горло и душишь, пока не обмякнет, каждую точку зрения обсуждаешь в бесконечных подробностях — голова кругом. Это высасывает энергию, рассеивает доходы. Эту бы энергию да в нужное русло. «Умей мы ходить в ногу, завоевали бы мир».

Но конечно, могущество Лагоса как раз в том, что в ногу он не ходит. Уинстон это понимал: вечный исток этого города — в его слабости.

«Мы падаем на землю каплями дождя. Отчего мне суждено было упасть здесь?»

Уинстон мечтал перевести 419, это величайшее нигерийское изобретение, на следующий уровень — в Европу, в Великобританию, в Нью-Йорк или Лондон. Не приступами и припадками, с бандами-синдикатами и экспатами-костоломами, нанятыми в Америке и Европе трясти прилипчивых мугу, — нет, лучше, масштабнее, хитроумнее. Корпорация, с менеджерами и исполнительными директорами, в рамках закона, а не за его пределами. 419, нарисованная на большом холсте.

Даже лучшие фармазоны Лагоса лишь скребли по поверхности, а в глубине-то какие богатства! И все же… вот вам Уинстон, затерялся в Лагосе, окопался в Фестак-тауне, капает нелепыми посланиями нелепым мугу, погружен — как обычно — в грезы о великом.

И они навеки останутся грезами. Вот в чем трагедия. Рейд на острове Виктория связал его по рукам и ногам. Замели, дали условно, сейчас на пробации. Паспорт временно недействителен, и Уинстон пропустил университетский выпускной сестры в Англии — пришлось изворачиваться перед родителями. А правда в том, что на нем Каинова печать, его больше не выпустят из Нигерии. Ни визы, ни надежды на побег. Условный срок в конце концов истечет, но сделанного не исправить. У Уинстона судимость, теперь за границу — разве что обычным нелегальным беженцем, а это на корню подрывает его планы построить из 419 международную корпорацию.

Может, найдется спонсор — не родственник, человек, который выступит поручителем. Может, Уинстону встретится красотка-ойибо, он очарует ее, и она за него выйдет? Уинстон не сдержал смешка.

В общем, так он и сидит в Фестак-тауне, печатает свои сказочки:

Лора вспомнила еще кое-что — отец сказал ей много лет назад.

Рождество, наверное, или День благодарения. Камин, тепло, отец, глядя мимо, произнес:

— Знаешь, чего я боюсь?

Дома на каникулах. Второй год в отъезде? Или третий. Подробности расплываются, но ощущение отчетливо. Мускатный орех в эгг-ноге. В камине хлопки сучков. А елки нет. Значит, Благодарение? За окном снег. Ранний снег в том году?

Мама на школьном собрании, Уоррен ушел, Лора и отец остались вдвоем, сказать толком нечего, приятно просто посиживать и прихлебывать.

После одной такой паузы он и спросил:

— Знаешь, чего я боюсь?

Она не знала.

— Вот как отец? Я боюсь, мы умрем и нам покажут все моменты, когда мы сердились на детей, все минуты, когда им нужна была наша любовь, а мы ее не дали, все мгновения, когда мы отвлекались или куксились, всю нашу злость, все раздражение.

— Пап, — сказала она, — ты никогда не злился. Ты, по-моему, даже голоса ни разу не повышал.

— Ну почему? Бывало, — сказал он. — Ты просто забыла. Когда я отмахивался от тебя или от Уоррена, а должен был спросить, как у вас прошел день. Не слушал твои истории. Я боюсь, когда время настанет, мне придется смотреть все это заново. Иначе нас в рай не пустят. — Он поглядел на нее. — Прости меня, Лора.

— Тебе не за что извиняться.

— Есть за что.

— Извиняться? За что?

— Просто — прости. За то, что я должен был, мог бы сделать, а не сделал.

Надо было ей тогда сказать: «Ты был хорошим отцом. Ты всегда старался». Могла бы сказать, а не сказала. Глядела, как эта минута уплывает в тишину, как тишина уплывает дымом.

Юнец в шелковой рубашке ухмыляется, цепляя к письму фотографию нолливудской старлетки с миндальными глазами и в драном платье (роль наследницы обнищавшего рода, мелодрама из жизни Лагоса). Знаменитая нигерийская кинозвезда сетует на судьбу далекому ойибо — ну еще бы тут не ухмыляться.

Но не успел он нажать «отправить», пришло письмецо от школьного учителя из Канады, ответ на предыдущее его воззвание.

Как легко ухмылка превращается в усмешку, а усмешка — не в хохот даже, глубже хохота. Уинстон откинулся на спинку стула, с хрустом размял шею, глотнул чаю, и Лагос, эта тяжеленная джутовая торба, стал вдруг легкой как перышко, в небытии растворились перепутанные ловушки повседневности. Слаще кока-колы, слаще чая.

Но не успел он поздравить себя с прекрасно рассказанной сказочкой, как на мониторе появилось лицо — не в , а на мониторе. Отражение в защитном экране — такие на мониторах во всех интернет-кафе. Лицо. Не Уинстона. Он и сообразить ничего не успел — отражение протянуло руку, коснулось его плеча. Полицейская облава? Рейд КЭФП? Уинстон обернулся в текучем кружении шелка, одним отрепетированным движением плавно закрыл окно на экране.

— Что такое, братуха? — спросил он.

Худой человек, глаза как болото, в лице пустота.

— Тебя ога зовет.

Ога — это не имя. Ога — это титул.

В сумеречных закоулках Лагоса ога — «босс», ога — «большой человек», ога — «силач». Редко попадается главарь банды или преступного синдиката, который не мыслит себя боссом Таким-то или ога Сяким. Престиж по доверенности, могущество по чисто словесной ассоциации.

Вот что значит «ога». От Уинстона не ускользнул его смысл. И теперь Уинстону не ускользнуть.

Глаза как болото, в лице пустота.

— Твой ога ждет.

Уинстон заморгал:

— У меня нет ога.

— Теперь есть.

Снились ей кони. Плач флейт, грохот барабанов. Накативший шквальный топот, лошадь и всадник летят галопом.

Ураза-байрам или Курбан-байрам. Может, отмечали конец Рамадана или жертвоприношение пророка Ибрахима, что зарезал барана вместо ребенка. Но во сне всадники явились на праздник во всем блеске. Верховые в алых тюрбанах, мечи обнажены, солнечный свет точит лезвия.

Лошади под стеганками, соколиные перья в плюмажах. Славьтесь, певцы и пехотинцы. Рыцари пушечного огня и переливчатых голосов. Его превосходительство эмир наблюдает, разомлел под вздохами павлиньих вееров; копейщики строятся, фыркают лошади. С громким криком бросаются в атаку, волна за волной, умопомрачительным галопом, лошадей осаживают в последний миг, в облаках пыли, под вопли толпы. Ложная атака, проверка выдержки. Эмир и глазом не моргнет; всадники не двинутся дальше. Нет — воздевают мечи, по-военному салютуют. Ритуальная клятва верности, но есть и подтекст: «Ты обуздал нас; ты нас не одолел».

Снились ей кони, и проснулась она под затихающий стук копыт.

Телефонный звонок — Лорина мать. В голосе дрожь.

— Лора, — сказала она, — они говорят, это самоубийство.

— Кто говорит?

— Страховщики. Ждут окончательного рапорта из полиции.

«О господи!»

Снились ей кони, проснулась в тишине. Поставила канистру на голову, пошла.

Как будто всю жизнь пешком, родилась из ходьбы и не вспомнит, когда было иначе.

Молодая женщина — девушка — с ног до головы в запыленном индиго, вся закутана, ото лба до щиколоток, видны только лицо, и ступни, и хной окрашенные руки; шла по иссохшим крошащимся землям, воду несла на голове, в канистре поверх сложенной тряпки.

Сушь. Тянется бесконечным узором колючих кустов и жесткой травы. Валуны разбросаны, точно сломанные зубы, солнце давит. От жары земля содрогалась — так подкова на наковальне вибрирует от удара.

Жар, жажда, песок.

Сезон засухи привел с северо-востока ветер харматан, и он прочесывал кустарники Сахеля, принося с собою вкус совсем безграничных песков, совершенно безбрежных пустынь. Когда налетал внезапный порыв, жаркий и сухой, как верблюжье дыхание, сама Сахара забивала глаза песком, сама Сахара першила в горле. Микрочастицы атакующей пустыни солевой коркой забивали слезные каналы.

Она туже затянула платок, поплескала водой в канистре. Как будто всю жизнь пешком.

По всей равнине жгли сухую траву, разводили костры, надеясь из укрытий выгнать крыс и прочее мелкое зверье. Зола кострищ, возможно, и землю удобрит, вылезут зеленые побеги, будет что пожевать скоту, когда прольется дождь — если он прольется и будет несилен, не смоет всю золу в поймы и солевые овраги. Когда-то она сама помогала устраивать эти поджоги, а теперь шагала по их следам, и серый пепел толстым слоем облеплял ей ноги.

Она наполнила канистру в последнем колодце, что попался на пути, но сколько ни полоскала, вода все равно отдавала бензином. Прошло два дня, канистра почти опустела.

Она обогнала собственный диалект, углубилась в края чужаков. Миновала заплаты невзошедших посевов, палочками торчавших из земли, прочла в них предзнаменование. Слишком много песка, просо здесь не растет, редкой травы едва хватает на пастьбу. С каждым шагом равнины шире.

Вдалеке ветхий человек в ветхой рубахе по колее вдоль дороги толкал шаткую тачку, доверху груженную тыквами, — так был занят своим грузом, что одинокую фигурку не заметил. Девушка в индиго обогнула горстку деревенских хижин; глиняные стены и соломенные крыши в полуденной летаргии наводили жуть. Пошла за отощавшей коровой, отыскала местный водопой — заболоченный прудик, где она снова наполнила канистру. Зашагала по саванне к следующей горстке крыш. Вечером в этих домах засияют очаги, по всей равнине зажгутся созвездия. Иногда она чуяла ямс, что горами пекся на углях, или кто-то помешивал похлебку из козьей головы, и тогда челюсти сводило от голода, и шепотом, жалобно сетовал живот.

Дни шли, и жалобы становились настойчивее, а с ними зазвучал и другой шепот — тот возражал, велел не останавливаться, шагать дальше.

Чтобы унять голод, девушка жевала орехи кола, тщательно дозировала сушеные финики и вигну, спрятанные в складках платья. А этот голос неотступно шептал ей: «Иди. Дальше. Не. Останавливайся».

Сказали, что самоубийство.

Тонкий как былинка страховой оценщик, уже не первый в череде розоволицых людей, прошедших сквозь их жизнь со дня отцовской смерти, сидел за столом в розоволицем своем кабинете, и его откровенно ничего не трогало.

Лора и ее мать сидели напротив, контуженные до немоты.

Розоволицый человек ложечкой добавил в «нескафе» ароматизированные сливки и, надув губы, глотнул из щербатой чашки. Один Лорин автор вечно приправлял свои мемуары такими деталями — «К ее блузке пристала пылинка», «На галстуке у него виднелось поблекшее пятнышко горчицы». Весь мир набит щербатыми чашками и слегка нахмуренными бровями, и Лора выделяла эти куски, спрашивала: «Думаете, такие вещи замечаешь?» Теперь-то она поняла. Замечаешь. Еще как замечаешь. Тонкий как былинка человек с лицом как хотдог пил «нескафе» из щербатой чашки, отмерял его кофейной ложечкой, помешивал и сообщал между тем, что отец Лоры, муж Хелен, покончил с жизнью не в минуту ужаса, пойдя юзом, — что само по себе страшно представить, — но в отчаянии.

Второй след покрышек.

Отцу не удалось довести дело до конца — не с первого раза. Дал по тормозам. Посидел в зимнем мраке, затем медленно повернул руль и поехал вверх по холму, попробовать еще раз.

Печаль стиснула ее в кулаке. Пальцами обхватила Лорино сердце, аж костяшки побелели, сжала до судороги. Лорин отец разворачивает машину. Лорин отец едет вверх по холму. Наверное, самая одинокая поездка в его жизни. Тогда она не знала, но все дальнейшее сведется к этому — отец разворачивает машину, а Лора хочет, чтобы виновные узнали, что натворили.

«Найдите этих уёбков, не то я сам их найду».

Это ее брат сказал Бризбуа в ту первую ночь, но с развитием сюжета станет ясно, что во фразе не то местоимение, не та глагольная форма. Надо было иначе: «Найдите этих уёбков, не то она их найдет».

За песчаной саванной — шоссе. Черный асфальт с щебнем, будто на карте нарисованный. Девушка в индиго свернула туда, зашагала к югу.

Сначала шла по асфальту, но жар обжигал ноги, пришлось идти с краю, по обочине, где помедленнее, где земля мягка, словно просеянная мука. Мимо катили вереницы грузовиков, окутывали ее пыльной вуалью харматана, то и дело она поправляла пустую канистру на голове. Полную канистру нести было легче.

Она ныряла в пыльное облако, затем выныривала.

В мареве колыхались воспоминания. Прошлое обернулось миражом, прогретая солнцем глина ее деревни блекла с каждым шагом, с каждым вздохом ветра. Жены и дядья, неспешный ход скота, шорох пшена в ступке — такие далекие, лишенные сущности и определенности ходьбы, когда одна нога бесконечно скользит поперед другой.

Родилась она в Сахеле, происходила из клана, в котором, по слухам, текла арабская кровь. Потерянное колено Израилево. Потомки римских солдат, заблудились в пустыне, приняты были нубийскими всадниками — дабы объяснить длинные руки-ноги и кожу цвета пыли, в ход шли библейские сказания и случайные встречи на торговом пути. Однако народ ее породили не искушения при луне и не племена изгнанников, но сама пыль: народу ее дана форма земель, которые он населял.

Кто она — и откуда пришла — вытравлено на коже, читается в тонкой геометрии лицевых шрамов — шрамов, что подчеркивали красоту и обозначали происхождение. Старшие жены прекрасно справились с задачей: линиям, которые они тщательно рисовали тончайшими лезвиями — а затем быстро втирали пепел, чтобы остановить кровь и обозначить шрам, — все ее детство завидовали другие девочки.

Красоту свою она носила, точно карту, и, с канистрой на голове приблизившись к очередному скопищу домишек на перекрестке, туже замотала платок. Не очень туго, чтобы не вызывать подозрений, но довольно-таки, чтобы сразу, понадеялась она, их отбросить.

Приземистые дома, больше известки, чем кирпича, бестолковый рынок при автостоянке толпится у дороги, и она, лавируя в лабиринте торговых ларьков, временами встречалась глазами с торговцами из Сахеля. Те застывали, озадаченно смотрели ей вслед, пытались расшифровать мелькнувшие шрамы, прочесть их историю, найти ей место на карте. Но клан ее невелик, клан ее убывает, он мало кому известен, много кем не замечен, и раскрыть его секреты так никому и не удалось.

Многослойное ее одеяние, индиго с алым узором, широкие расшитые рукава таквы, даже платок, обмотавший голову, — свободный узел, складки — все это карта, что приводит к ее тайне. Умей кто прочесть эту карту, нарисовал бы точный ее маршрут, от некоего вади, некоего хребта, некоей деревни, даже, может, от самого дома. Вот чего она боялась — что ее узнают, обозначат.

Она помнила детские уроки на школьном дворе, в раскидистой тени дерева — учитель крутил выгоревший глобус, континенты сливались в один и распадались, когда мир замедлялся. Сейчас она словно шагала по этому глобусу, вертела его ногами.

Учитель был из Мали; остановил глобус на Африке, насмешливо ткнул пальцем в нору под выступом слева:

— А вот и Нигерия, у Африки под мышкой.

Дядька ее, услыхав, взбеленился, назавтра ворвался в школу, потребовал извинений, и учитель, сочась внезапным почтением, уступил, вежливо отвечал на французском, элегантном и пугливом. Ее дядька заплатил немалые деньги, чтобы ее с братьями-сестрами приняли в приличный лицей, и эта малийская голь перекатная их там оскорблять не будет.

— Африка — не рука, — объяснял дядька по пути назад. Говорил на хауса, деловом языке, не на лицейском французском. — Ни в какие ворота! Этот твой учитель лучше бы на карты свои смотрел повнимательнее. На Африку. Африка — не рука, Африка — ружье, а Нигерия — там, где спусковой крючок. — И затем, для пущей важности перейдя на дедовский диалект: — И вообще, мы не нигерийцы, мы другие.

Что такое Нигерия?

Перекрестье мирового прицела. На любую настенную карту глянь и увидишь: Северная Америка слева, Азия справа, сверху Европа. Нарисуй прямые через центр, сверху вниз и справа налево — что на пересечении? Нигерия.

Что такое Нигерия?

Небрежно наброшенная сеть, слово на карте, придуманное британцами, чтоб замазать зияние щелей на стыках. Ярмарочный фокус, многие стали одним, ловкость рук, затасканная магия стариков, у которых в руках исчезают монетки.

— Нигерии нет. — Вот какой урок хотел преподать ей дядька. — Есть фула и хауса, игбо и тив, эфик и бери-бери, гбари и йоруба. Какая Нигерия? Это просто бадья, в которой все они плещутся.

Но она-то понимала.

Понимала, что если место назвать, оно возникнет. Называешь — человека, ребенка — и тем самым их присваиваешь. Пока не назовешь, оно не вполне настоящее. Значит, чтобы оставаться невидимкой, надо быть безымянной. Если нет имени, тебе не найдут места на карте, не загонят, не заловят. Главное — идти дальше, двигаться, шагать на юг, прочь из Сахеля.

Обветшалые деревеньки вдоль шоссе теперь попадались чаще — еще растрепаннее, еще гуще заполонены жизнью и торговлей. Солома и плавная глина сменились жестяными крышами и квадратными стенами.

Она искала рыночные колодцы, чтоб наполнить водой канистру, то и дело селянки гнали ее. Она научилась держаться поодаль, выжидать. В приливах и отливах толп случались просветы, и она шла за какой-нибудь старухой, быстро откручивала проржавевшую крышку, торопливо наполняла канистру и исчезала, пока никто не заметил. Несмотря на жажду, не пила, пока не отходила подальше от колодца, шагала как можно быстрее, и внезапная тяжесть воды утешала и болезненно давила. Лишь удалившись от толпы, она разрешала себе глотнуть из горла. От воды пыль во рту замешивалась в глинистую грязь, никуда не деться от привкуса бензина. И все равно сложнее всего было глотать, а не заглатывать. Не пить поспешно, чтобы не начались колики.

Если держаться большой дороги и городов покрупнее, не соваться в переулки и анклавы, где чужаков тотчас замечают, она, может, и останется невидимкой. Молодая женщина, девушка, босая, с помятой канистрой на голове: она почти не существовала, только сахельские торговцы озадаченно глядели ей вслед. Грабить ее толку мало — она давно избавилась от ценностей, от браслетов и серебряных монет, что когда-то роскошно звякали на одежде, от фамильных реликвий по материной линии — все отдано за еду. Ее семейная история рассеяна теперь по Сахелю — шелк цамия, завещанный тетками, блестящие серьги, блестящие бусы и прочие украшения, в конце концов даже сандалии — лишилась всего, осталось только несколько монет, мешочек орехов кола, немного вигны, последние ломтики сухого ямса да канистра.

Но были опасности и похлеще ограбления. Когда схлопывалось солнце и остывала земля, на стоянках и в деревнях на перекрестках просыпались аппетиты пострашнее. Водители грузовиков, блестя лбами, кучковались вокруг костров в нефтяных бочках, болтали на непонятных южных наречиях, пили контрабандный джин из стеклянных банок и на мир за пределами своего кружка взирали хищнически.

Тогда она вовсе уходила с дороги, в саванну, где, заламывая артритные ветви, высились слоноподобные баобабы. Кроны акаций укрывали ее зонтиками. Термитники, выше головы, под исполинским небесным куполом вырисовывались силуэтами земляных минаретов, и с приходом ночи подступал холод.

Гиены, что когда-то бродили по этим саваннам, исчезли, но их человечья родня по-прежнему охотилась, и даже будь у девушки спички, она, боясь привлечь внимание, не разводила бы костра. Разматывала длинные полосы замшево-мягкого, шелковистого сафьяна, который носила под одеждой, и методично обматывала себе ноги — как будто мумифицировалась. Расправляла широкие рукава таквы на груди, точно в похоронном объятии, манжеты закручивала едва ли не в узел. Запирала под одеждой телесное тепло, но за ночь оно просачивалось наружу, и она задремывала и просыпалась в дрожи полусна. Одна, но не вполне.

Ведь на долю Пророка, мир Ему, выпадали испытания потяжелее, края посуровее? Ведь Он бежал от городских ворот Медины под такими же звездами, в такой же пустынной темноте?

В конце концов она проваливалась в некое подобие сна и грезила — о лошадях, о фламинго. Скорее воспоминание, чем сон, — детское воспоминание. Фламинго она видела только в оазисе Була-Тура, в отдаленнейшем уголке крайних пределов широчайшей территории ее клана. Родные ее годами не ездили в Була-Тура — перестали, когда она едва научилась ходить. Не исключено, что это ее первое воспоминание и есть — кочевники фула, погонщики бери-бери, вяло текут верблюжьи караваны, взлетают фламинго. Память сливалась с воспоминаниями о других оазисах — манго и африканская мирра, финиковые пальмы и восковница, цветущая жакаранда, лепестки дымкой окутывают листву, бежит вода, прозрачная и прохладная, и набирать ее легко до смешного, и на вкус она как мята и молотые травы. Она проснулась, и на языке был вкус этой воды.

Ни свет ни заря она лежала неподвижно, глядела, как одна за другой, мигнув, гаснут звезды. Только ветер бодрствовал в этот час.

Она распутывала манжеты, садилась и медленно разматывала сафьян. Стряхивала пыль Сахеля с одежды, глотала воду, жевала ломтик сухого ямса. Как-то раз, когда она возвращалась к дороге, в пыли перед нею зарябила ящерица — вспышка лимонного и лаймового, желтизна на зелени, в один миг появилась и исчезла.

В рассветные часы, пока не очнулся остальной остервенелый мир, ей даровался наималейший шанс. На обочине она опасливо лавировала между гнездовьями шоферов, которых сторонилась накануне, — спящие тела, осевшие в кабинах или пьяно растянувшиеся на циновках. Если идти осторожно, если шагать тихонько, быть может, попадутся объедки: джоллоф, присохший к стенкам горшков, — собрать рисинки пальцами, жадно съесть, — или небрежно выброшенные шампуры с суйя, на которых еще болтаются мясные волокна.

А когда над землею вставало солнце, она поспешно бежала из этих храпящих придорожных становищ, вдоль шоссе направлялась к югу. Солнце — внезапный нестерпимый жар, распахнутая печная дверца, вскоре асфальт размягчался. Мимо с грохотом катили вереницы грузовиков, оставляя отпечатки шин на дорожной черноте.

В ее клане старшие жены хозяйничали, младшие заведовали ремеслами, мужчины занимались скотом — продажей его и покупкой. А дети, мальчики и девочки, за скотом следили — чтоб никто не потерялся, не забрел в зыбучие пески. Лишь с возрастом постепенно разделялись роли — девочки доили коров и собирали просо, мальчики сторожили землю и скот. Сторожили и — самое главное — ухаживали за лошадьми.

На ходу всплыло непрошеное воспоминание: сезон засухи, потом сильные дожди, а с ними орды мух цеце. Ее родные отгоняли стадо все дальше, на выгоны, где посуше, отчаянно убегали от мух и их сонной болезни; ушли за пределы пастбищ, за дальние заставы клана. Так далеко, что в тот год она не училась. А потом вернулась уже не в лицей, а в пыльную уличную школу. Мухи стоили дядьям состояния.

Воспоминания о той засухе. «Мелкая! — отчаянно кричит ей брат, когда тощий лонгхорн устремляется к густому кустарнику. — Бегом!» И она побежала, размахивая палкой, а вол убредал все дальше от стада. Она палкой заколотила его в бок, не дала убежать, мчалась так быстро, что рыбкой нырнула в колючие заросли. Помнит, как брат потом утирал ей слезы, вынимал колючки, говорил: «Ты такая храбрая, очень храбрая».

В их языке нет похвалы выше.

Клан ее не вечно пас коров и удирал от мух. «Мы торговали из засады», — обычно говорили они, и глаза их улыбались. Устраивали засады на арабских караванщиков и туарегских торговцев солью. «Вели переговоры обнаженными мечами». Ставили на колени халифаты и султанов, учили эмиров кланяться. Даже Семь Королевств Хауса им были не указ. Едва против клана выдвигались армии, он вновь растворялся в Сахеле.

По засушливым землям ее народа веками текли слава и богатство сахарских торговых путей — золото и серебро, соль и рабы. Ритмичные перекаты караванов, груженных кожей из Сокото и синей тканью из Кано, солью с озера Чад, снадобьями из Срединного пояса, пряностями и благовониями из Аравии, раковинами каури, рулонами шелка, исламскими свитками — все караваны платили дань, все раскошеливались.

«Мы — сахельские всадники», — напоминали ей дядья. Всадники, рожденные движением. И даже теперь, когда сахарская торговля зачахла, когда клан перебивается тем, что выращивает на песках, и счет своему состоянию ведет домашней скотиной, лошадьми он гордится по-прежнему. Лошади — изнеженные, ухоженные. Лошади — взлелеянные, убранные, как юные невесты. «Своих лошадей, — смеялись женщины, — мужчины любят больше, чем жен».

«Ну а то! — отвечали мужчины. — Лошади-то нас, поди, не пилят».

В ночь побега она выскользнула из дядькиного дома и спряталась в дальних стойлах. Свист хвостов и запах навоза успокаивал и волновал; при каждом движении, при каждом храпе внутри ее что-то шевелилось.

Прежде всадники, ныне скотоводы. Королевские одеяния цвета индиго поистерлись, поистрепались. Маленький народец почвой крошится под пятою. «Коли так суждено, мы исчезнем. — Эти слова выпевали они, поколение за поколением оглашали жалобой в полях. — Но мы уйдем, обнажив мечи».

Нет теперь в саванне отпечатков копыт — ни преследователей, ни защитников. Лишь одна нога скользит поперед другой, снова, снова и снова. Больше ничего.

Отчаяние подступает незаметно, вползает, грозит затопить целиком; от него подгибаются колени, спотыкаешься, сбиваешься с шага. Она вымоталась, ослабела. Так устала, что не всхлипнуть, даже не вздохнуть; она глядела, как приближается новая горстка жестяных крыш и рыночных прилавков; в душе пустота, в душе поражение.

В эти минуты она складывала руки вот так . Понукала себя идти дальше, пока отчаяние не сменялось некоей силой.

Она знала: если не останавливаться, она обгонит что угодно: обгонит грусть, и голод, и шепотки, и затаенный гнев, обгонит закон шариата, саму память обгонит. В такие минуты силу она черпала в Пророке, мир Ему, и в Господе. Они обратят взор в истоки сердца ее, увидят, что душа ее чиста, направят. И, быть может, она выживет, иншалла.

В эти минуты, минуты жажды и жара до мигрени, она складывала руки вот так, обнимала живот, будто лампу прикрывала ладонями на ветру. Чувствовала трепет в глубине нутра — шевеление, стремление, — и этот трепет тоже шептал ей: «Иди дальше, не останавливайся».

На кромке неба — вспышка зарницы, костяной треск.

Гром без дождя. Пробудил ее, напомнил о других грозах, яростнее нынешней. Воспоминания о молниях, что щелкали хлыстами, вновь и вновь стегали Сахель, точно галопирующий всадник в решающем заезде.

После одной такой грозы деревья по всей равнине полыхали факелами; воспоминание живо до нереальности — быть может, родилось из преданий, из баек, рассказанных и повторенных столько раз, что стали правдивее памяти.

Еще одна зарница сплетеньем вен прорезала небо. Ночи прохладнее, идти легче, но ее крепко удерживало табу. «Нельзя женщине в тягости странствовать после темна». Ну и ладно. На дорогах небезопасно. Она слышала, как патрули громко переговаривались на шоссе, видела взмахи фар. Искали не ее — просто искали. Но опасно, как ни крути.

В эту ночь кусты не горели — лишь до синяков избитое небо да луна за облаками. «Я, кажется, больше не могу». Это она прошептала своему чреву. Еле-еле села, размотала сафьян. С нее ливнем посыпалась пыль харматана.

«Иди дальше».

Только с третьей попытки удалось закинуть канистру на сложенную ткань на макушке, только с третьей попытки удалось сделать шаг. Она видела асфальтовый изгиб меж бугров, пошла туда — и услышала мельтешение какой-то напуганной мелюзги в кустах.

На шоссе — ни следа ночных патрулей или спящих водителей, так что объедков тоже не предвидится. Лишь асфальт, а к югу — цель ее странствия. Зариа.

Уже несколько дней она видела город, распластавшийся по равнине, шагала к его минаретам и мечетям, мучительно вращала землю, притягивала его к себе. Но город не приближался, навечно застыл в недоступности — иллюзией, рожденной из трепещущего жара и ходьбы, которая с каждым днем все медленнее и неувереннее. Все труднее вращать ногами земной шар. Солнце всползло на небеса, и Зариа вновь появилась, затем исчезла, скользнула за далекие холмы и деревца, потерялась на заднем плане, за терновником и акациями.

Дорога вытолкнула ее к армейскому блокпосту; дыхание перехватило, она придержала канистру. Еще рано, на шоссе тихо. Она зашагала мимо ограждения, наспех сооруженного солдатами, — доски, перетянутые конопляной веревкой, поверх залитых бетоном нефтяных бочек, — ступала неслышно, глаза долу. На обочине под лихим углом припарковался одинокий армейский грузовик, выкрашенный камуфляжной зеленью, — в джунглях Дельты было бы уместнее. На циновках в кузове спали солдаты.

Она бы проскользнула, если б не молодой солдатик, на корточках у маленького очага кипятивший себе утренний кофе. Ее внезапное появление солдатика напугало, он потянулся за винтовкой. Заорал на пиджин-инглише, который сходил за общий язык у чужаков, не говоривших на хауса или французском:

— Хой! Ты чо делать?

Она не остановилась. Услышала, как патрон со щелчком вошел в патронник. Рядовой, конечно, с таким-то ружьем. Не АК-47 — однозарядное, ее братья с такими охраняли стада.

Она уходила, и голос солдатика зазвенел пронзительно:

— Ты чо делать? Грузовик лазь!

Но она не останавливалась. Другие солдаты недовольно заворчали, а потом вдруг заревела другая машина, удар по тормозам — и выстрел. Она вздрогнула, чуть не уронила канистру. Вытянув руки, медленно повернулась — может, это всего лишь предупреждение.

Но про нее уже забыли. По дороге к блокпосту катила дизельная цистерна; заскрежетала передачами, дернулась, замерла у заграждения. Остальные солдаты проснулись и высыпали из кузова, не желая проспать свою долю. Не выстрел — двигатель чихнул. Вот пожалуйста — современная торговля из засады. Старший офицер подошел к шоферскому окну — в руках АК-47, самоуверенность в каждом шаге, — и она развернулась и заторопилась прочь.

Вскоре цистерна прогрохотала мимо, окутав ее облаком меловой пыли. Она снова невидимка.

Когда она входила в Зарию, движение стало плотнее — в город стекались побитые легковушки и хрипящие автобусы. На окраине она совершила опасливый набег на автостоянку, втиснутую под виадук. Разносчики с высоченными грудами товаров на головах расхаживали меж грузовиков и междугородных автобусов, распевали зазывно, пререкались с пассажирами.

Надо опасаться бывших альмаджири — уличных мальчишек, что звериными стаями ошивались по стоянкам и под эстакадами. Альмаджири — младшие дети из нищих семей, попрошайки и мародеры, нередко вырастали профессиональными ворами и вольными головорезами. Годам к тринадцати многие уже состояли в стихийных наемных армиях. К их услугам прибегали равно вымогатели и политики, склонные к фальсификациям. И едва под ложечкой начал разбухать страх, она заметила нескольких таких альмаджири — патрулируют периметр, небрежно закинув на плечо доски с гвоздями. Она улизнула, пока ее не заметили; уж лучше, давя в себе панику, толкаться в людских толпах. Уличная шпана ревниво охраняет территорию, а оживленная автостоянка явно прибрана к рукам и размечена, вплоть до конкретных парковок автобусов и такси.

Надо пробираться дальше в город.

Шоссе вело через Сабон-Гари, расползшийся «район чужаков», где обитали разношерстные пришлецы и неверные — христиане с юга, представители мелких языческих кланов, торговцы-йоруба и поденщики-тив.

Говорят, в Сабон-Гари практикуют черную магию; говорят, от страшных заклинаний джуджу человеком овладевает кровожадное безумие. В ларьках Сабон-Гари, возмутительно плюя на запреты шариата, подают просяное вино и джин из-под полы. На растяжках у дверей рекламируют пиво «Гульдер» и эль «Стар», сверху от руки написано: «ВЕСЕЛИТЕСЬ ВСЕ ДЛЯ ГОСТЕЙ!» и «ОСВЕЖИТЕСЬ ПРОХЛАДА ДЛЯ ГОСТЕЙ». Даже она умела разгадать эти шифры. В шариатских штатах алкоголь запрещен, но в анклавах Сабон-Гари против него не возражали. Таких чужачек, как она, еще поискать, но в Сабон-Гари ей не место, и она это понимала.

День клонился к вечеру, движение стопорилось, водители в бессильной ярости давили на гудки. Шоссе Королевы Елизаветы II огибало шариатский суд — сердце сжалось, когда она проходила мимо, еле сдержалась, чтоб не побежать.

Напротив суда — гомон и гам гостиничного бара. Вот закон шариата, а вот греховность Запада, игнорируют друг друга изо всех сил. Она пошла вдоль гостиничной ограды; из бара просочилась мешанина иностранных слов, размеченная внезапными взрывами хохота. Нигерийские бизнесмены с христианского юга или торговцы из Ганы; может, и парочка розоволицых батаури, которых прочие нигерийцы называли ойибо. Она слыхала, глупые и неразборчивые батаури швыряются деньгами, точно лепестками сухими. Найти бы какого батаури, бизнесмена, погрязшего в богохульстве и питии, — может, удастся поймать на жалость, выманить пару-тройку найр… Она подобралась ближе, но охранник заметил, устремился наперехват, заорал сердито, и она поспешно отступила.

Неподалеку от гостиницы, на небольшом рынке грузная женщина приглядывала за фруктовым прилавком. Богатая, судя по платку и браслетам. Нахмурилась, увидев девушку, но подпустила ближе. Та тихонько заговорила на хауса, голос пропыленный, ладони протянуты умоляюще.

— Фаранта зучия,[11] — прошептала она. — Фаранта зучия…

— Дон\'ме?[12] — спросила женщина.

— Дон\'ме? — сказала девушка. — Дон\'ме? — И в ответ обхватила ладонью живот, взглянула женщине в глаза.

Торговка фыркнула, но затем почти неуловимо указала подбородком на перезрелое манго на земле у ларька. Упавшее манго, от сладости распухшее, сплошь покрытое мушками. Торговка отвернулась, и девушка опустилась на колени, опасно балансируя канистрой, схватила эту сочную тяжесть.

Она съежилась под какой-то дверью, жадно съела манго, прямо с кожурой. На этой сладости она протянет еще несколько шагов; а она не упадет, пока в силах сделать следующий шаг.

День утекал. Под умирающим солнцем глина и бетон Зарии светились красной ржавью. Толпы возвращались по домам, пытаясь обогнать темноту, и она пошла за ними через железную дорогу, по балочному мосту над рекою Кубани цвета чая с молоком.

И вошла в Тудун-Вада, колониальный район, выстроенный британцами, — величественные поблекшие фасады. Конторы к вечеру пустели, зажигались лампы в забегаловках. «Здесь небезопасно». Нутром почуяла, принялась искать убежище. Нашла укрытие у воды, на заболоченном берегу — замусоренный пустырь, поделенный на кукурузные грядки. Прохлюпала по траве, сторонясь голосов и хоженых тропинок, нашла приют в сгоревшем остове такси-«пежо», свернулась калачиком — здесь она переждет очередную ночь.

Весь вечер мимо проплывал мужской хохот, голоса — а потом вдруг хохот приблизился. Голоса прямо возле «пежо». Пауза, потом вдруг грохот мочи по дверце. Девушка обхватила ладонями живот, чтоб его успокоить, словно трепет внутри ее выдавал; подождала, пока все пройдет. Голоса звучали реже, дальше; наконец остался лишь шепот ветра и чавканье козы неподалеку.

Она провалилась в сон, точно труп в колодец.

А когда пробудилась, ей предстала красота: плач муэдзина призывал верных с высот минарета.

Она подошла к воде, искупалась в укромной заводи. Перебрала палые кукурузные початки вдоль берега. Никак не сваришь, вымачивать некогда, но она все равно сунула несколько початков в складки одежды; пожует зерна, если придется, — может, тело обманется, решит, что его накормили.

Мягкий свет затопил эти мускусные берега, и она по тропинке пошла к мосту. Сонные улицы полны прихожан, мужчин в белых одеждах, в расшитых такиях.

Над крышами сухо сипел петух. Она вошла в Старый город — стены омыты утренним светом, солнце наделяет их текстурой и теплом. Эти стены простояли тысячу лет. Крошатся, это правда, и однако грозны. Латаные, чем-то подпертые, наверху пасутся козы, на бурых грязных вершинах в потрепанных палатках ютятся сквоттеры; стены Зарии — не бастионы, скорее курганы. И однако же стоят — свидетельством прошлого, обильного торговлей и войнами. Амина, королева Зарии, что возвела эти стены, когда-то правила империей, простиравшейся до самой реки Нигер. И куда бы ни шли ее войска, везде она строила города, возводила крепостные стены — крепости рибат, укрепления бирни.

«За этими стенами прятались от нас».

Из памяти всплыл теткин голос. Девушка в индиго не впервые оказалась здесь, под этими стенами, в этом городе. Южнее ее родные и не бывали — они тогда еще пробавлялись торговлей, а она была ребенком. «С караваном, наверное». От фламинго Була-Тура на севере до крошащихся глиняных стен, окружающих Старый город Зарии; с тех пор пределы странствий ее клана неуклонно сжимались.

Она закинула голову, взглянула на стену, потянулась, прижала к ней ладонь. Удивилась, до чего стена прохладна. Сверху рыхлая, но внутри прочна. Вспомнила, как въезжала в Старый город, раскачиваясь на верблюде, — наверное, все-таки на лошади. Первая дочь младшей жены — старшие жены ее баловали, она была общей внучкой. Помнила, как лязгали котлы и кастрюли, стукаясь о лошадиные бока, помнила рулоны ткани, певучий смех, крики теток. Они смеялись, въезжая в ворота. «За этими стенами прятались от нас. А мы приехали. Мы здесь».

Было время, ее народ вырвал контроль над солевой торговлей у хауса и фула, даже у королевства Сокото, в своих руках держал всю сахельскую торговлю до самого Тимбукту. «Султаны Сокото страшились пыли наших лошадей».

Конники в краю медлительных верблюдов. Сахельские львы. «Мы были налетчики. Мы были купцы — независимые, вольные. Вольных стены не остановят». Она шла по Старому городу, и слова звенели в ней эхом. Но она не хуже прочих знала, что львы северных саванн давно исчезли, живут только в народных песнях и далеких заказниках. Прошлое старело, ее сородичи уходили прочь, и наконец прошлое обернулось историей, далеким шепотом, точно голоса за стеною.

«Счет богатству мы ведем скотом. Но было время, когда оно измерялось золотом».

На пустыре дети гоняли футбольный мяч — развевались одежки, — а бабки выбивали ночную пыль из свалявшихся ковров. Матери и дочери вручную отжимали белье на задних дворах, муэдзин все звал на молитву.

Вслед за потоком мужчин в белом она пришла на широкий двор. Территория дворца эмира. Ворота эмира, эта плита почета, выложены керамической плиткой; ее она тоже помнила — причудливое сплетение узоров знакомо ей, как ночная греза. Нижний двор еще в тени, но солнечный луч уже нащупал мозаику по верхнему краю, и глина сияла, будто подсвеченная вышивка. Будто ножны, инкрустированные драгоценностями.

— Вперед! Шевелитесь!

У ворот за толпою надзирала стража эмира, заскорузлые люди в алых халатах и тюрбанах. Юноши, поспешая мимо, пихнули ее в спину; она придержала канистру, успокоила себя, утешилась собственной незначительностью. Толпы проталкивались к мечети, повсюду шныряли ласточки. Мечеть — прямо напротив дворца; минареты и купол уже блистали солнцем.

Она сюда пришла не случайно, не просто так увязалась за верующими. Держась подальше от дверей, не желая преступать границы, она остановилась в узком проулке, где шаги и тела поневоле замедлялись. Поставила канистру на землю, застыла, сложив руки, выставив ладони, шепотом напоминая прохожим о том, что подаяние — столп веры ничем не хуже молитвы.

— Закят,[13] — шептала она. — Фаранте зучия. Закят.

Мужчины в широких шароварах и жилетах-размахайках шагали мимо — ткань чопорно бела, парадные такии плотно натянуты на головы. Большинство не слышали ее мольбы — или же притворялись. Кто-то морщился, кто-то злился. Но несколько добрых душ залезли в глубокие карманы, на ходу сунули ей несколько кобо или смятую найру — осторожно, чтоб не коснуться ее руки.

Трубный глас. Суета в дальнем дворе. Сам эмир пробирался из дворца в мечеть — еженедельная прогулка по людному двору, черный тюрбан плывет над толпою. О появлении эмира возвестила пушка — одинокий гулкий залп. Свита, стражники в алых тюрбанах, распихивали людей у него с дороги, а эмир складывал руки, принимал пожелания доброго здравия и долголетия, терпеливо кивал торопливым повествованиям о личных делах неотложного свойства, благосклонно улыбался. На один миг безумия ей захотелось пробиться сквозь давку, кинуться эмиру в ноги, просить милости; но толпа чересчур плотна, а она слишком ослабела. Скопище верующих потекло со двора в мечеть, а она снова пристроила канистру на голове и зашагала дальше.

Где пятничные молитвы, там и пятничные уроки. На школьном дворе в Старом городе мальчишки в летних рубашках и шортах и девочки в длинных, безукоризненно чистых платьях собрались под ближайшим деревом — в руках таблички, все смеются, толкаются, — и учитель взирал на них поверх очков-полумесяцев и хмурился, молча призывая к тишине.

— Ина квана,[14] — сказал он.

— Ина квана, — хором откликнулись они.

Девочки-фула, закутанные в платки, как и все девочки, с малолетства, держались в отдалении, стеснялись пуще прочих; мальчики-хауса крикливы и кичливы. Один стоял перед классом, решительно царапая на доске пассаж из Писания. Остальные смеялись над его стараниями, а он робко улыбался, пока наконец не поднялся учитель и под новый взрыв хохота не погнал его на место. Проходя мимо, девушка в индиго услышала яростный скрежет мела.

— Видите? Вот так, — сказал учитель, а затем класс приступил к декламации — дети хором распевали слова, и с каждым шагом урок затихал.

Воспоминания о штудиях, школа, таблички. Деревянные доски, арабский язык, уроки во дворе. Всевозможные маламы, которые эти уроки вели, — одни добродушны, другие суровы, в памяти все уже расплываются. Урок геометрии, пересекающиеся прямые. Малам с деревянным компасом — рисует на доске идеальный круг, по линейке рассекает его четко, словно бритвой. Рука Господня поработала. Девушка в индиго помнила эту красоту, эту ясность.

Ей место на рынке; она рождена торговлей. Может, отыщется артритная торговка, которой пригодится подметальщица, подавальщица? Может, ей удастся подняться, следя за ларьками торговок побогаче, пока те заняты. Это лишь дуновение грезы — будто ветер ловишь ладонью, — и она это понимала. Нет денег на свой ларек, нет родни, связей с теми, кто заведует рынками, тоже нет — есть только отчаяние и искренность. А этого всегда мало.

— Чувствуете?

Она почувствовала.

— Тиснение. Первый сорт.

Лора пальцами легонько провела по шапке бланка.

Она сидела в конференц-зале 2Б, в отделе экономических преступлений, на северо-востоке города.

Здесь же был сержант Бризбуа, и Лорин брат, и мать, и двое детективов — один постарше, представился детективом Дэвидом Солом, и молодая женщина — ее звали детектив Роудз. Просто Роудз. Имени, видимо, нет. Детективы не носили форму, но как будто носили — оба в черных пиджаках и белых рубашках с жесткими воротниками.

В кувшине вода со льдом. Наливаешь в стакан — льдинки звякают. Широкий стол. Несколько толстых папок. В углу цветы — лепестки слишком розовы, листья слишком зелены, неуместны. У Лоры за спиной окно, но солнце до цветов не дотягивается. Искусственные, наверное, — потому и здоровые такие. Отец шутил, что Лора наверняка способна уморить даже искусственный цветок.

За спиной у детективов, напротив Лоры — фотография на стене: черно-белая, ветки на сером небе. Странный контрапункт пластмассовой зелени в углу.

Говорила молодая женщина.

— Против мошенничества такого рода, — сказала детектив Роудз, — у нас одна защита — образование.

Миниатюрная, с тонкими чертами, самоуверенная. На безымянном пальце нехилое такое обручальное кольцо — выбрано, несомненно, за долговечность. Детектив постарше — лицо как из камня вытесано, волосы едва не под ноль, обручального кольца нет. На месте кольца — бледная полоска. И у сержанта Бризбуа на пальце такое же бледное отсутствие. Дружат ли они, Бризбуа и это его постаревшее будущее? Сравнивают линии загара, сетуют за пивом на принятые решения, накопленные сожаления?

— Это просто образцы — наш отдел за прошедшие годы много такого собрал.

Детектив Сол протянул кипу бумаг Уоррену — тот углубился в них, будто надеялся разгадать шифр. Ключа не вычислил, что-то пробормотал, сунул бумаги матери; та едва глянула.

— Попадаются совсем любительские, — сказала детектив Роудз. — Прямо смехотворные. Но немало произведений, так сказать, искусства.

Перед Лорой кучей громоздились документы. Шапки — очень конкретные и на редкость невнятные: Соглашение об управлении фондами, выданное Центральным банком Нигерии; Подтверждение международного перевода; счета-фактуры на расходы.

— Что тут у нас? — сказала детектив Роудз, передавая Лоре очередную пачку бумаг. — Сертификат регистрации. Всякие налоговые квитанции. Заявка на обмен валюты, с подписью и печатью. Запрос на просроченный платеж в Фонд восстановления экономики Нигерии.

Так оно и шло.

Счета за банковские операции. Договоры из Комиссии по развитию дельты Нигера. Всевозможные «соглашения о намерениях», аффидевиты, судебные ордера, банковские анкеты. Все подписано, как полагается, все с надлежащими печатями. Весьма причудливые Сертификаты отдела по борьбе с отмыванием денежных средств — сплошь флаги и вычурные рамки — и равно причудливые Антитеррористические сертификаты («Согласно указу Национальной безопасности № 25 об антитеррористической деятельности, новая редакция, часть Б»). И на всех жирная печать «ОДОБРЕНО».

— Вот эта последняя бумага — якобы из Интерпола, — пояснила детектив Роудз. — У нас их тут несколько. Эта выпущена — как там написано? — в сотрудничестве с Международным валютным фондом, подтверждает, что деньги не принадлежат ни одной из известных террористических организаций.

— Интерпол? — переспросил Уоррен. — Вы же с ними связались?

— Нет.

— Почему?

— Потому что на свете не существует никаких Антитеррористических сертификатов.

Лорин взгляд снова откочевал к черно-белой фотографии на стене. Ветви зашевелились. Сначала легкое содрогание, совсем слабое, она чуть не пропустила. Потом качнулись, сдвинулись, и она обернулась в испуге, глянула в окно. За окном те же ветви. Не фотография на стене — отражение.

Она снова поглядела, как ветви шевелятся в стекле.

— Это что, зеркало? — спросила она — резче, чем хотела. — А за стеклом кто? За нами смотрят?

Разговор оборвался на полуслове. Детектив постарше обернулся, не сразу поняв, о чем это она.

— Там никого нет.

Лору это не успокоило.

— Это что — тайный допрос? За нами наблюдают?

— Мэм, — сказала Роудз, — за стеклом никого нет. Это окно в коридор. Мы не допрашиваем, мы беседуем . И даже не в этом дело. Честно говоря, сегодня мы собрались потому, что нас изводит ваш брат. Подает жалобы — дескать, мы мало работаем, не ловим тех, кто развел вашего отца. Ваш брат хотел увидеть «улики». Они перед вами.

— Блин, Лора, — прошептал Уоррен. — Угомонись.

— Это ты мне советуешь угомониться? Ты? Вот кто бы говорил.

— Лора, миленькая. — Это их мать. — Дай людям поработать. Никто не смотрит. Это просто окно.

— А похоже на зеркало.

Детективы всё передавали бумаги через стол. Бризбуа наблюдал за Лорой, смотрел, как в тревоге и напряжении каменеют ее губы; затем тихонько скользнул с кресла, обогнул стол, подошел к окну. Опустил жалюзи. И отражение исчезло. Зеркало превратилось в окошко. В окошке проступил коридор. Пустой.

И в самом деле: никто не смотрел. Не было никого за стеклом.

Когда-то на рынке Старого города завершался сахарский торговый путь, и даже сейчас в окрестностях на привязи бродили редкие верблюды, ноги врастопырку. Пряности и зерна всех цветов радуги, шишковатые коренья и лекарственные травы, горы арахиса и проса на плетеных подносах, под зонтиками, чтоб злое солнце не попортило товар. Вот где ей самое место.

По рынку ходили женщины, балансируя полными корзинами на головах, грубыми джутовыми мешками; женщины и их грузы чуть не лопались от достатка, от выгоды. Девушка завидовала богатству торговок, уверенной качке их бедер.

Проходы петляли, путались, лабиринт, казалось, извивался как живой. Щербатые улыбки, негромкие смешки. Она шла, а по сторонам разыгрывались междоусобицы — воздух между ларьками полнился оскорблениями торговок-конкуренток, в жаркой перебранке взлетали, мелькали руки. Споры — это забава. Быстро собиралась толпа, и никто не замечал, как девушка скользила мимо.

Седла фула, кожаные упряжи, отделанные серебром. Прилавки ломились от товаров. Просо и гвинейское сорго. Высоченные курганы ямса, пирамиды апельсинов с Бенуэ. Кассетные магнитофоны, музыка режет уши. Великолепные горы резиновых вьетнамок, стойки пластмассовых солнечных очков. Какое изобилие.

По шатким мосткам она переходила забитые мусором сточные канавы. Вдоль дороги выстроились забегаловки. Мясницкие прилавки, забрызганные кровью и усеянные мухами. Мальчишки, истекая по́том, вертят шампуры, жарят кузнечиков. Она миновала стойки килиши — мясо в корке красного перца вялится под солнцем, восхитительно даже на вид. Она продралась мимо продавцов фате с их супами, густыми от кускуса. Женщины помешивали в бурлящих котлах эфо элегуси — пар отдавал овощами и арбузными семечками, — а в очагах кипели семовита и перечная похлебка. От голода кружилась голова, все тело ныло мечтой о горстке амалы.

На площади за продуктовыми лавками акробаты балансировали на лезвиях мачете. Придерживая канистру, она протолкалась ближе. Там, где акробаты, кидают монетки, а где их кидают, там и теряют. Гуттаперчевые люди напрашивались на аплодисменты — юноши стояли, небрежно закинув ногу себе на плечи, будто шарфик, и так же небрежно глотали огонь, пускали огненные струи над головами зрителей. Грохот медных тарелок добавлял зрелищу азарта. Она отвела глаза, принялась разглядывать толпу.

А в толпе, под ногами в сандалиях — смятая купюра. Двадцатка найр, не меньше. Может, если притвориться, что споткнулась, уронить канистру, нагнуться за ней, протянуть руку…

Воровство или нищебродство? Она поглядела на свою правую руку, вообразила, что руки больше нет.

И тут поняла, что за ней наблюдают.

Оглянулась, совсем близко увидела одного из стражников эмира — алый тюрбан, на солнце пропеченное лицо. Посмотрел, как она смотрит на упавшие деньги, и двинулся к ней. Пыльное облако невидимости, в которое она так старательно куталась, вдруг улетело, точно песок под харматаном. Она отвернулась, хотела было протолкаться прочь, услышала, как стражник ее зовет, и снова обернулась, задыхаясь от ужаса. Но когда их взгляды встретились, в пожелтевших глазах его не было гнева. Он покосился на найру. Ногой подтолкнул к ней мятую бумажку и с густым замфарским акцентом произнес:

— Ты что-то уронила.

Вообще-то, это грубость — толкать предметы ногами, но сейчас, здесь, в толпе это что угодно, только не грубость. Он понимал, и она понимала. Он кивнул — мол, давай бери, и она нагнулась, почти опустилась на колени, схватила деньги, прошептала:

— На годе,[15] — и исчезла в толчее.

Она скорчилась в подворотне, из кармана вытащила остальные засаленные купюры, разгладила на ладони. Даже с монетками, собранными у мечети, сытно поесть не выйдет. Но хватит на яйцо и, может, мисочку фура да ноно, йогурта с пшеном и имбирем. Женщина в ларьке зачерпнула чуток, подождала, пока девушка доест, забрала миску. На вкус — как саванна после дождя. Йогурт для ребенка, пшено для ходьбы, имбирь для храбрости.

И когда она уже было решила, что выкрутится, останется, пожалуй, в Зарии, выпросит грязную работу где-нибудь в рыночном ларьке, неподалеку раздался голос. Мужской, и спрашивал он:

— Беде? Бери-бери?

Беззубый мужчина, закутанный по-сахельски, обращался к ней, широко ухмыляясь, пытаясь прочесть ее шрамы.

Шрамы рассказывают историю — всегда так. Мужчина подбородком указывал на ее узорчатую кожу.

— Дукава? Дакакари? Арегва?

Его догадки ложились все кучнее, все ближе к цели, и она обратилась в бегство.

— Адавара? Туарег? — закричал он вслед.

Голос растворился в уличном гаме, но потрясение эхом отдавалось в груди.

Красильни Зарии располагались за рынком, на окраине. Здесь рулоны ткани сутками вымачивали в густой жиже из пепла и индиго, и жижа бродила, синела почти до черноты. Здесь же были алые красильни для стражи эмира, и для узловатых узоров под названием «вдовий глаз», и для «звезды небесной».

В тот день варили королевские цвета — малиновый, что кровью тек по ткани, и бежевый, такой теплый, что будто мед на языке. Она оглядела свои драные одежды, некогда тоже густого цвета индиго, оглядела запястья, худые и бессребренные, и внутри снова поднялось отчаяние.

«Ты. Должна. Идти. Дальше».

Она наполнила канистру водой, ушла из города, сгибаясь под бременем ужаса. Она не бывала южнее Зарии. Теперь каждый шаг — будто вслепую с высокой стены.

Дорога вывела ее из города, а там раскинулись холмы, распахнулась саванна. Вдали вздымались плато; с каждым шагом Сахель оставался дальше.

Как будто всю жизнь пешком, родилась из ходьбы.

Лора Кёртис, без руля и ветрил в зале 2Б, рядом мать и брат. Детектив Сол открыл очередную папку, протянул через стол очередную бумажную кипу.

— А это, собственно, документы, которые получал ваш отец. Наш техотдел вынул их из кэша. Ваш отец стер их незадолго до аварии. Думал, что все вычистил, но… Вот. Он их подписывал, потом сканировал и отправлял обратно в Нигерию по электронной почте.

С той же въедливой сосредоточенностью Уоррен изучил и эти бумаги.

— Глядите, — сказал он. — Вот тут. Это от профессора Кассори из Лагосского университета, кафедра африканской духовной культуры. А это от Джозефа Суле, старшего менеджера кредитного отдела в Абудже. Сложно, что ли, их найти? Вот это бланк Центрального банка Нигерии, подписано начальником отдела международных переводов. Вы посмотрите!

— В Центральном банке Нигерии нет отдела международных переводов, — сказал Сол. — Центральный банк такими вещами не занимается. Центральный банк строит денежную политику. Он не разыскивает потерянные наследства и не берет комиссию за вывод денег из страны. Это все фальшивки, все до одной. А подписи подделаны.

Лора уловила эту разницу между «фальшивкой» и «подделкой». Фальшивка — ненастоящий предмет или документ. Подделка — нечто видоизмененное так, чтобы напоминало настоящее. Подпись — подделка. Пластмассовые цветы — фальшивка. Ее отец застрял не в фальшивом мире, но в поддельной реальности — ее видоизменили, чтоб напоминала нечто иное.

Уоррен этого нюанса не улавливал.

— Ну, не знаю, — сказал он. — Непохоже на подделки.

— Вообще-то, похоже. Часто фальшивые документы на вид сложнее и официальнее настоящих. Настоящему документу незачем потрясать вас своей подлинностью, а фальшивому это полезно. — Детектив Сол навис над столом. — Вряд ли многие люди, включая нигерийцев, когда-нибудь видели официальный документ из Центрального банка или знают, как выглядит бланк правления Нефтяной комиссии дельты Нигера. И существует ли оно на свете. Антитеррористический сертификат? Сертификат отдела ООН по борьбе с отмыванием денежных средств? Чистые выдумки.

— Выплаты и документы, — вставила детектив Роудз, — ограничены только фантазией мошенника.

Уоррен кисло воззрился на мать:

— И ты не знала? Не замечала ненароком, что батя, например, получает документы из Центрального банка Нигерии?

За нее ответила Роудз:

— Судя по банковским выпискам, ваш отец регулярно платил в «Почтовые ящики и не только». У них отделение в Саннисайде.

— Я туда заезжал, — сказал сержант Бризбуа. — От меня два шага. Открыть ящик без ордера я, конечно, не мог, но приемщица сказала, что можно и не открывать. В ящике пусто. — И Лориной матери: — Вы не знаете, случайно, что ваш муж мог сделать с оригиналами документов? Бумажными?

— Барбекю, — ответила она.

— Что?

— Барбекю. Развел костер за пару дней до… до несчастного случая. Я и внимания не обратила, но… он запалил костер, хотя весь двор был в снегу. Сказал, полезно иногда разжигать, чтоб жаровню паутиной не затянуло. — Она посмотрела на Лору, глаза на мокром месте. — Надо было мне сообразить, что дело неладно. Мы эту жаровню уж сколько лет не доставали.

— Но у нас тут и без оригиналов улик выше крыши, — сказал Уоррен. — Эти жулики с батей переписывались. Имена, адреса, телефоны, что угодно.

Детектив Роудз заговорила с ним медленно, будто с очень тупым ребенком:

— У них адреса на бесплатных почтовых серверах, письма они шлют массово — настолько массово, что в итоге адрес закрывают. Техотделу иногда удается с невероятным трудом вычислить конкретный IP, это да. Но письма-то шли через десяток разных стран. Мы только и можем сказать, что письма вашему отцу, вероятно, присылали из Лагоса.

— Я бате сам почту настраивал, — сказал Уоррен. — У него работал спам-фильтр.

— Эти люди умеют их обходить. Все время прочесывают Интернет — у них работа такая. Ищут объявления, сидят в чатах, читают онлайновые каталоги. Электронный адрес не так уж сложно угадать. Спам-фильтры большую часть перехватывают. Но не всё.

— Ладно, ладно, ясно, — сказал Уоррен. — В Интернете все анонимы, это мы знаем. Но вы сюда посмотрите. — Он протянул ей пачку распечатанных отцовских писем. — Тут ведь еще телефоны. Вы же можете отследить номера, выяснить, кто звонил.

— Телефоны есть, — сказала Роудз. — И ваш отец, несомненно, считал, что разговаривает с высокопоставленными банковскими сотрудниками и министрами. Но телефонные коды сообщают нам другое.

За нее продолжил Сол:

— Нигерия — это как Дикий Запад. Шансы найти человека по телефонному номеру близки к нулю. — Он толкнул по столу записи звонков. — Видите? Все номера начинаются с восьмидесяти. У них это код мобильных телефонов, в основном предоплаченных. Платишь поминутно, документов не спрашивают, кредитную историю не проверяют — вообще никаких бумаг. Номера и телефоны более или менее одноразовые. Позвонил и выбросил. Не отследишь.

— Хорошо, хорошо, — сказал Уоррен. — Телефоны одноразовые, но деньги-то нет. Папа выслал из страны больше двухсот штук. С ними-то как? Кто-то же должен был где-то расписаться? На свой счет перевести? Можно ведь найти счета, заморозить средства — даже часть вернуть, мало ли.

— Боюсь, не выйдет, — сказал Сол.

— Это почему?

— В таких аферах в основном используют переводные векселя или электронный перевод — «Вестерн юнион», «МаниГрэм». Средства пересылаются в одно отделение, снять можно в другом. В любой точке мира. Бумаг опять же не остается, никакой истории, номеров счетов нет, вообще никаких проверок. Почтовые переводы, электронные, сетевые — это как наличку пересылать.

— Все равно что непомеченные банкноты в конвертике отправить, — вклинилась Роудз.

— Нигерийская полиция должна застать мошенника прямо в банковском отделении, — объяснил Сол, — когда он забирает деньги с фальшивым паспортом, и даже тогда — дальше-то что? У нас с Нигерией нет соглашения об экстрадиции. А если бы и было, деньги забирают мелкие сошки. У нигерийской полиции и без того дел навалом — не хватало еще патрулировать местные «Вестерн юнионы», чтоб защищать иностранцев от них же самих. Четыре-девятнадцать так устроено, ничего не попишешь.

Лора подняла голову — как обычно, сделала стойку на новое слово.

— Четыре-девятнадцать?

— Так эти аферы называются. Это из нигерийского уголовного кодекса, статья о хищении или приобретении права на чужое имущество путем обмана. Короче, любое мошенничество. Вошло в язык. — У Лоры вновь проснулся интерес, и Сол оживился. — У нигерийцев то еще чувство юмора. Теперь «четыре-девятнадцать» означает любую хитрость или надувательство. Мальчик прячет от отца табель — говорят, что мальчик лечит отца по четыре-девятнадцать. Девочка крутит шашни на стороне — значит, кидает своего парня на четыре-девятнадцать. Они ловкость четыре-девятнадцатых в песнях эстрадных прославляют. А самые неприлично успешные мошенники — народные герои. Но тут важно не забывать: четыре-девятнадцать — это бизнес. Приносит стране сотни миллионов долларов в год. Больше Нигерии, древнее первородного греха. Ровесник страстей. Четыре-девятнадцать охотятся за мечтами. Средние потери в такой афере — где-то в районе двухсот пятидесяти тысяч долларов, нередко больше. Видимо, столько в среднем стоят грезы.

— Да они над нами смеются, — сказал Уоррен. — Прямо слышу, как эти уёбки ржут и транжирят батины деньги. Честное слово, если найду этих мудаков…

— Не советую, — ответил Сол. — Четыре-девятнадцать завязано на преступления посерьезнее. Наркотики, работорговля, банковские ограбления — список можете продолжить сами. Нигерийские героиновые синдикаты нередко причастны и к четыре-девятнадцать. Оно тоже прибыльно, только грязи поменьше.

— Вы, я вижу, много знаете про Нигерию, — сказал Уоррен.

— Много.

Лора посмотрела на детектива:

— Вы там бывали?

— Бывал.

— В Лагосе?

Он кивнул.

— Какой он?

— Как в будущее заглянуть.

— Так плохо?

Он кивнул.

— Давайте, — сказал он, — я вам кое-что покажу. — Нашел Западную Африку в «Гуглкартах». — Вот Нигерия. Через нее течет Нигер. Он впадает в Атлантический океан — вот Дельта. Она огромная, там один из крупнейших нефтяных промыслов в мире. И это одно из опаснейших мест на земле. Военные группировки и местные боевики воюют с нефтяными корпорациями. Слыхали, наверное, в новостях.

Ничего они не слыхали.

— Люди в масках, — продолжал Сол, — на моторках, крушат нефтепроводы и скважины, взрывают платформы. Боевики похищают иностранных рабочих, убивают — страшно смотреть, с какой легкостью. И не только рабочих. Любой иностранец — потенциальная добыча. Нефть, похищения и четыре-девятнадцать — три нигерийские индустрии, которые растут быстрее всего. И зачастую пересекаются. На этом топливе работает вся нигерийская экономика.

«Буквально», — подумала Лора.

— Лагос вот здесь. — Детектив пальцем провел по побережью. — Не в Дельте, но побережье то же. Имя городу дали португальцы. Означает «болото», «стоячая вода», что-то в этом духе. Весь этот отрезок побережья раньше назывался Невольничий берег. Уже тогда было опасно. Первые путешественники на картах предупреждения писали: «Многие вошли, немногие вышли». А сейчас, если поедешь, начнешь вопросы задавать, любопытствовать, скорее всего, окажешься в Лагосской лагуне, и лицо у тебя будет очень удивленное. Если кому взбрело в голову прокатиться в Нигерию, потери свои возместить, я только одно могу сказать: не стоит.

И Лора поняла, что означает пустой коридор за стеклом. Детективы не солгали. Никто не смотрел. А почему? Потому что не будет никакого расследования, продолжения не предвидится. Они уже положили папу под сукно. И теперь объясняют нам почему.

Она посмотрела на Сола:

— Денег не вернешь.

Тот кивнул.

Денег не вернешь. И отца тоже.

— И никого не арестуют?

— Направим, что есть, в королевскую конную, они зафиксируют. Вам честно сказать? Больше тут ничего не сделаешь.

Сержант Бризбуа наблюдал за Лориным лицом. Заговорил мягко.

— Никого, — сказал он, — не арестуют.

После ливней в Лагосе парит. В такие ночи к коже липнет даже шелк.

Кладбищенская улица четко прорезает континентальную часть Лагоса. К югу от автострады Бадагри, мимо Дворца Королей и мечети, резко сворачивает, рассекает переулки и вновь впадает в автостраду. Отрезая тем самым внушительный кус земли: на одном конце интернет-кафе Фестак-тауна, на другом — мосты Лагосской лагуны.

Все надгробия, какие еще стояли вдоль Кладбищенской, давно потерялись, попрятались за хаосом бензоколонок и пристройками к многоэтажкам. Но если знать, куда смотреть, — мимо детского сада Айоделе, где улица вдруг сворачивает, но до пересечения с Одофин — увидишь высокую стену и кованые ворота. Эту глыбу побеленного бетона с мавзолейными вратами легко принять за вход на то самое кладбище. Ан нет. Это ворота Международного делового экспортного клуба, хоть он и не обозначен как таковой. Да и вообще никак не обозначен.

Уинстон подождал, пока худой человек с глазами как болото позвонит, затем повернулся к камерам слежения.

Щелкнули кулачки — открыто. А внутри — сюрприз. Открытый двор, криво уставленный дорогими авто — усеяны каплями, отполированы до блеска, застыли в собственных отражениях. Даже в тисках сиплого страха Уинстон созерцал эту величественную автовыставку с неким даже почтением. «Ауди», «бенц», «кадиллак», «роллс»; названия марок на языке — точно сласти медовые.

Сюрприз за сюрпризом. За этим двором — другая дверь, тяжелее первой, а за ней — еще один двор. Высокие стены, ни одного окна. Брусчатка в подпалинах, тяжкая, спертая духота.

В дальней стене еще одна дверь, а за ней термитник, лабиринт смежных комнат — смежных, собственно говоря, зданий, где коридоры и повороты весьма нестройны. Худой, однако, сочился по ним с исключительной грацией. До конца коридора, поворот в следующий. В комнатах предметы искусства, африканского и не только, а в одной приемной Уинстона равнодушно, на грани презрения, томно прикрыв веки, смерили взглядом две женщины. Он им кивнул — ответа не последовало. Не моргнули даже.

Где-то — кашель. Они вошли в коридор, облицованный зеркалами, приблизились к последней двери — кашель громче. А затем — запах ментолового бальзама и что-то приторное, как перезрелые фрукты или кровь в гортани.

— Ога, сэр, я его привел.

Комната большая, освещена тускло. Большой стол. Человек, отвернувшись, кашляет в платок. При каждой судороге, каждом вздохе плечи каменеют под белой рубашкой. В конце концов голос — слабый. Сильный. Такой и сякой. Взмах руки, по-прежнему спиной к визитерам.

— Садись, садись. — И затем: — Тунде, — ибо так звали худого с глазами как болото, — принеси пацану чего-нибудь холодненького.

Тунде выскользнул из комнаты, а Уинстон сел. Стол — обширная плита полированного дерева, в полумраке блестит.

Хозяин наконец развернулся к Уинстону:

— Ел сегодня? — Лицо как кулак. Глаза красные.

Уинстон кивнул, выдавил улыбку:

— Да, сэр. Спасибо, что спросили.

— Имя мое — Иронси-Эгобия. Меня называют ога, но «мистера» вполне достаточно, будь добр. Я не ценитель любезностей и за формальностями не гоняюсь. Что-то ты напряженный. Будь добр, расслабься.

— Благодарю вас, сэр. — И Уинстон чуточку расслабил плечи.

— Я тебе представился. А ты мне нет.

— Адам, сэр.

— А, первый человек. Удачный выбор. Ты зачастил в мои кафе, Адам. Всегда даешь на чай — не слишком много, но и не очень скупо. На чай даешь… аккуратно. Никогда не шумишь, всегда вежливый. И не водишься со спамерами. Из чего я делаю вывод, что у тебя имеется образование.

— Да, сэр.

— Колледж?

— Университет.

— В Лагосе?

— Да, сэр. — Ложь. Не в Лагосе, но все-таки образование имеется.

— Ага. — Иронси-Эгобия скривил губы. — Родители, значит, гордятся?

— Надо думать…

Иронси-Эгобия откатился в кресле подальше, прикрыл рот платком, закашлял, выворачивая легкие наизнанку, и кашлял так сильно и так долго, что, когда вновь повернулся к Уинстону, весь был в испарине. На платке осталась кровь; Уинстон сделал вид, что не заметил.

Опять возник Тунде — и так же беззвучно; на подносе — стаканы лимонада и серебряная чаша с крупными ледышками. Чашу Тунде передал ога, а тот взял со стола пестик для льда — письма он им, что ли, открывал? Иронси-Эгобия потыкал в ледышку, уронил осколки в стакан Уинстона — а несколько секунд назад этими пальцами отирал выхарканную кровь.

«Нечего мяться. Пей».

— Спасибо, сэр, — сказал Уинстон, поднося стакан к губам. Допив, вытер рот. — Очень освежает.

— Вот у меня тут пестик, — сказал Иронси-Эгобия. — Нынче кубики замораживают в холодильнике — кому они нужны, эти пестики? Почему их еще выпускают? Чистая показуха, вроде туши и перьев. Теперь пестик для льда — просто символ статуса. И оружие. Как и перо. — Он улыбнулся, приглашая Уинстона улыбнуться вместе с ним.

Пестик в руке Иронси-Эгобии разросся, замаячил грозно.

— Я сам из дельты Нигера, — сказал Иронси-Эгобия. — Но вырос в Старом Калабаре, у иезуитов, среди игбо. Красивый город. Знаешь Калабар?

— Никогда не бывал на востоке, сэр. Но Калабар знаю. Если не ошибаюсь, бывшая португальская колония?

— Именно. Меня зовут — если по-настоящему — Михаил, как архангела. И даже это не мое имя. Мне его подарили братья в семинарии. Хочешь правду? Я и не помню, как меня по-настоящему зовут. — Он засмеялся — и смеялся, пока не закашлялся. Потом, ухмыляясь, с повлажневшими глазами, прибавил: — Смешно? Мальчик из христианской семинарии забыл свое христианское имя.

— Я… я даже не знаю. — Уинстон глянул на Тунде, но тот ни намеком не выдал, надо ли Уинстону посмеяться.

— Иронси-Эгобия — имя, которое я себе взял сам. Укрепить решимость, приманить удачу. Честолюбие вознаградить.

«Эгобия» — это на йоруба, языке, на котором Уинстон говорил с дедушкой и бабушкой. «Эго» — «деньги», «бия» — «приди». «Эгобия» — скорее заклинание, чем взаправдашнее имя. «Придите, деньги».

А «Иронси»?

— В честь генерала, — пояснил Иронси-Эгобия. — Крепкая кость. Сильный человек, вождь.

Это у нас генерал, пришедший к власти после январского переворота в 1966-м, — переворота, в результате которого премьер-министр Нигерии был убит, а премьеры штатов посажены за решетку. Спустя полгода случился новый переворот, генерала свергли, похитили, пытали и убили. Одни говорили, что его привязали к «лендроверу» и таскали, пока не умер. Другие — что он был казнен, как подобает военному, одним выстрелом в голову. Третьи — что он умер в разгуле беспорядочной стрельбы, превратившей его тело в кровавую кашу.[16]

До этого рывка к вершинам власти им восхищалась королева Елизавета, он командовал нигерийским экспедиционным корпусом в Конго. Уинстон видел фотографии генерала — точнее, королевы с генералом: ее величество путешествовала по Нигерии, до всех этих переворотов и перепереворотов, когда Нигерия еще входила в Британскую империю. Как раз в том году в Дельте нашли нефть. Может, отсюда и имя Иронси-Эгобии. Уинстон видел знаменитый снимок на комоде в родительской гостиной, в красивой гладкой рамке красного дерева, и лицо генерала Иронси прекрасно помнил.

— Имя течет, как пальмовое вино, согласись. Иронси-Эгобия.

Власть. Деньги. Магия.

— Это правда, — сказал Уинстон, слабея.

— Генерал Иронси был игбо. Слово «эгобия» — на йоруба. Их связывает дефис. Вот там я и живу, понимаешь? В дефисе. Там и обитаю. Я приехал в Лагос пацаном, хотел отыскать свою дорогу в этой комнате смеха. — Иронси-Эгобия улыбнулся. — Но выхода не нашел. Куда ни погляжу — мое лицо, мой голод. Тогда я стал искать молоток. И отыскал. Учился у председателя, у самого Убы.[17] Научился всему, чему он мог научить, и не только. Научился, как не попадаться. Я был знаком с Анини еще до того, как его поймали.[18] Я был на побегушках у Тафы, когда тот был генерал-инспектором полиции и еще не стал генерал-инспектором воров.[19] А когда Тафу взяли, я ушел в те воды, где помутнее. Пробовал когда-нибудь острогой забить рыбу в мутной воде? Очень трудно. Когда Эммануэль Нвуде развел бразильские банки на миллионы,[20] я об этом узнал первым. И когда вокруг Нвуде стали сжимать кольцо, я тоже узнал — раньше его. — Иронси-Эгобия вытянулся в кресле, заложил руки за голову, словно впервые задумавшись над вопросом: — Как мне это удалось? Я выжил, а другие споткнулись и упали — как? Как я, полукровка, полуигбо, полуиджо, сирота из мангровых болот, одержал победу в столь… неумолимом городе?

Надо ли отвечать на этот вопрос, Уинстон не понял.

— Безжалостная честность, вот как. На меня работают и игбо, и йоруба, и хауса, и фула. Я не делаю различий, я прошу лишь верности — и честности. Почему? Потому что мы, торговцы фальшью, должны ценить правду. Ты четыре-девятнадцатый?

— Да.

— На кого работаешь?

— Ни на кого.

— Еще раз. Кто тебя поддерживает, кто прикрывает от ареста? Что за кошка прокралась на мою территорию?

— Никто, сэр.

— Никто? Вольный стрелок, значит?

Уинстон кивнул.

— Слыхал, Тунде? У нас тут вольный стрелок, и для ремесла своего он выбрал мои кафе. Мои . Какая честь!

— Сэр, если я вас обидел…

— Нет-нет, — сказал Иронси-Эгобия. — Вовсе нет. «Знай свой путь, и хулы не будет». Братья-фармазоны, все мы — одна семья. — И затем: — У тебя стакан пустой.

Только лед остался.

— Тунде, принеси свежего. — Снова приступ кашля, снова кровавое пятно аккуратно спрятано в платок, новая порция лимонада, новая горсть ледышек. — Африканские итальянцы, — сказал Иронси-Эгобия. — Так нас называют. Слыхал? Говорят, что нигерийцы — это африканские итальянцы. Но вообще-то, это про вас. Про йоруба. Про тебя и твою родню — это вы итальянцы. Часы твои. «Ролекс»?

— Да, подделка.

Иронси-Эгобия кивнул, поцокал языком, как полагается.

— И отличная подделка, насколько я вижу.

— Благодарю.

— Африканские итальянцы. Игбо — африканские евреи. Вот как их зовут. А хауса и фула — африканские арабы. Ахинея, потому что африканские арабы — это арабы . И такая ерунда на каждом шагу. Лагос — нигерийский Нью-Йорк. Абуджа — наш Вашингтон, Порт-Харкорт — наш Даллас, и так далее. А между прочим, мы были первыми. Человечество вышло из Африки. Все человеческое происходит отсюда, все добро и зло. И я тебя спрашиваю, Адам, первый человек: отчего это мы — какие-то итальянцы? Это итальянцы — европейские нигерийцы. Это Нью-Йорк — американский Лагос. А Даллас — техасский Порт-Харкорт. Еще льда? — Снова тычок пестиком, снова пальцы роняют ледышку в лимонад. — Слыхал такую песню, Адам, — «Четыре-де-вятнадцать — игра фармазона»?

— Да, сэр, слыхал.

— Так вот, это не игра. Это бизнес, и ты знаешь, в чем суть этого бизнеса? Возмездие.

— Возмездие?

— Возьми Бразилию. Ее богатство выстроено на работорговле. Работорговля питала бразильскую казну, давала капитал, рабсилу. Распрекрасная жизнь богатых бразильцев — следствие неописуемых преступлений. И чего нам — рыдать, если бразильский банк развели на миллионы? Эти деньги замараны кровью. Рабы и алмазы, нефть и золото. Даже шоколад. Все в крови. Что сталось бы с Англией, не будь Африки? Англия без Африки — это Англия без империи. Короны британских королев блистают кровью — рубинами, изумрудами, вырванными у Африки. Ты что, историю Африки в университете не учил?

— Я… я торговлю изучал.

— Торговля приносит нам плоды истории, Адам. И если нигерийцы умеют воровать, так это мы у британцев научились. Мы обчищаем банковские счета, ладно; но они-то — целые континенты. Однако я вот что тебе скажу: если подозрение сильнее доверия, а ненависть сильнее любви, тогда зависть сильнее лести. И уверяю тебя, свою долю украденного мы себе вернем. Европейские, американские банки живут в роскоши, как свиньи в помоях, на наших бедах разжирели. И продолжают себе жиреть. Куда утекают нефтяные денежки из Дельты? На оффшорные счета, в иностранные банки, обратно к потомкам работорговцев. Толстомордые ойибо пердят как короли за заборами вилл в Порт-Харкорте, а народ на улицах живет на соплях и объедках. Вот и пускай эти банкиры, эти рабовладельцы — преступники эти — вернут чуток награбленного на континент, который обнищал по их милости. Этого требует справедливость. И Господь Бог. «Наказать детей за вину отцов».[21] И не только детей, но и детей их детей. Ты Библию почитай, там все черным по белому. Тут двух мнений быть не может, Адам, наша работа — возмездие. Наш бизнес — месть.

И до лампочки, что управляющий того самого бразильского банка был японцем. До лампочки, что последние подвиги 419, с придыханием освещенные в газетах, обанкротили тайваньского бизнесмена. Черт с ней, с этой гонконгской вдовой, у которой выманили все подчистую. Нигерийские 419-е сосали и из других нигерийцев, кидали нигерийских экспатов, подстраивали липовые телефонные звонки из липовых больниц, требовали денег на спасение жизни родственников. Уважающий себя фармазон не ограничивается белыми богачами. Кидала кидает, мугу ведется — так уж оно устроено. Дело не в национальности — дело в деньгах. И плевать, и до лампочки. Уинстон предпочел ни о чем таком не поминать, мудро придержал язык за зубами.

— Четыре-девятнадцать — не игра, это состязание воль, — продолжал Иронси-Эгобия. — Нигерийская смекалка против жадности ойибо, и смекалка всегда выигрывает. Почему? Потому что жадность застилает глаза, туманит взор. А смекалка его фокусирует. Мы — сборщики налогов, Адам. Мы взимаем налог на жадность. Нас должны на руках носить, а не в тюрьму сажать, но при этом отчего-то преступники — мы. Это мы-то — преступники! И эта болтовня о нигерийской «культуре коррупции». А европейская «культура жадности» что, не в счет? А американская? А ойибо, которые соглашаются на наши махинации — явно противозаконные, будь они правдой? Выводить миллионы долларов из обнищавшей страны, наживаться на невзгодах Нигерии? Мугу — они что, не преступники? Несостоявшиеся, но преступники тем не менее. Да, жертвы, — но разве не соучастники? Вот чего не понимают эти болваны из КЭФП.

Ога отвернулся, чтоб откашляться, но кашля не последовало — ни вздоха, ни крови. Ни звука. Уинстон чувствовал, как его сносит подводным течением, как темная быстрина уволакивает почву у него из-под ног.

— В церковь ходишь? — после паузы спросил Иронси-Эгобия, клокоча хрипом в груди. — Прихожанин? — И не вопрос даже.

— Да, сэр.

— Англиканец?

Уинстон кивнул.

Улыбка.

— Зла не держу. Вы, англиканцы, — вы же протестантские католики.

Нервный смешок.

— Да, пожалуй.

— Послушай меня. Мне плевать, методист ты, или пятидесятник, или баптист, или свидетель Иеговы, если ты Бога любишь. Вот я — я церкви десятину плачу со всего, что зарабатываю. Знаешь почему? Потому что я потомок Авраама. Беру с него пример. Когда Авраам пошел войной на царей ханаанейских, десятую долю добычи он отдал священникам. И за это получил Божественное благословение. Ты почитай Книгу пророка Малахии, там все есть — закон о десятине, Авраамово благословение. Но люди одного не понимают: Авраам ведь не свои деньги пожертвовал, а десятую долю того, что добыл в битве. Краденого. И Господь его за это благословил. Ты спросишь, почему я плачу десятину? Вот поэтому и плачу. Ты спросишь, как я выжил, как мне удается процветать в этом чистилище, в этом городе, который хуже сортира? Вот так и удается.

Когда заводят разговор про Бога, пора делать ноги. Делать ноги? Бежать-то куда? Дверь за столом ога — кто его знает, куда ведет. Даже улизнув от безмолвного Тунде, Уинстон окажется в лабиринте — может, в эту же комнату в конце концов и прибежит.

— Я с тобой говорю разумно, поскольку ты разумный пацан, — сказал Иронси-Эгобия. — Сразу видно. В общем, я вот что предлагаю. Я буду тебя крышевать, ты мне — платить десятину. Обмозгуй?

— Разумеется.

Тут зашевелился Тунде — поднялся, когда встал босс. Уинстон тоже поднялся. Встреча окончилась так же внезапно, как началась, и в финале рука, скользкая и вся в мокроте, сжала Уинстону предплечье.

Он даже не вернулся в интернет-кафе за зонтиком — сбежал тотчас, поймал первое же свободное мототакси, взмолился:

— Увезите меня подальше. Отвезите на остров.

Уинстон унесся через мост на остров Лагос — даже не оглянулся. Перебрался в киберкафе на авеню Аллен, классом повыше. Чуток нервничал — до его района всего несколько кварталов, вечно рискуешь столкнуться с родней или знакомыми. Анонимности поубавилось, зато прибавилось безопасности. Ездить ближе, а модные магазины и проспекты, ночные клубы и ювелирные лавки, мимо которых он проходил каждый день, знакомы, как отцовская улыбка.

Говорят, где-то поблизости от авеню Аллен похоронен Эшу, бог-трикстер у йоруба. Не мертвый — просто ждет. Такова, во всяком случае, легенда — в воскресной школе подробностей не узнаешь. Но даже собери Уинстон положенные приношения, даже знай он, как ублажить Эшу, ничего бы не помогло. На этом поле играли другие боги.

Миновал едва ли месяц, и Уинстон снова попал в полицейскую облаву. Ворвались в кафе — бронежилеты, «калаши», пиджин-инглиш пополам с лагосским уличным сленгом, в гаме, хаосе и сумятице Уинстон успел одним щелчком закрыть окно на экране. Полицейские орали, переходили от терминала к терминалу. Искали кого-то. Уинстону и в голову не пришло, что ищут его. Выпихнули его через заднюю дверь, как он ни пытался откупиться:

— Глядите, это «ролекс», возьмите себе. У меня есть деньги, я заплачу.

Загнали в патрульную машину без опознавательных знаков, а потом выкинули, но не в участке, а на Кладбищенской. Позвонили в ворота, сдали Уинстона с рук на руки.

Когда Уинстон вошел, Иронси-Эгобия разглядывал на свет квитанцию на почтовый перевод.

— Замечательно! И водяные знаки тоже. Гляди. — Протянул бумагу Уинстону. — Лучшие чернокнижники с Аквеле поработали. Икпу аквукво.[22] Настоящие художники. Ну, Адам, — или можно Уинстон? Давненько ты не заглядывал в Фестак-таун. Не от нас прячешься?

— Нет, сэр.

Выследили. В городе тринадцать миллионов жителей, а он убежища не нашел.

— Тебя арестовали. Сочувствую, — сказал Иронси-Эгобия. — На сей раз я тебя выручил, по доброте душевной выплатил залог. Правда, не знаю, долго ли смогу прикрывать тебя от полиции.

Залог? У Уинстона не взяли отпечатков пальцев, он даже до участка не доехал.

— Вернешь, когда сможешь, — сказал Ога, великодушно взмахнув рукой, словно Уинстона щепетильность одолела.

«Бежать! Куда? Как?»

Иронси-Эгобия сдержал кашель, не мигая уставился на Уинстона.

— Мы, торговцы фальшью, должны ценить правду. Ты слинял. Почему?

— Испугался.

— Меня?

Уинстон кивнул.

— Правильно. Молодец, есть чего пугаться. — Иронси-Эгобия умолк и закашлялся. Сухой, дерущий кашель, на сей раз без крови. — Я выбирал себе имя тщательно, много над ним думал. А потом подслушал, как четыре-девятнадцатые над ним изгаляются. У них этот лагосский акцент — я сначала решил, они говорят «Ирод негодный». Так нет, хуже — они меня называли «Ирония-Эго». Не на йоруба «эго», понимаешь? На английском. Я потом глянул в словарь. А ты знаешь, что, если быстро вскипятить человеческое тело, кожа отойдет сама? Честно. Соскользнет. Потому что подкожный жир быстрее тает, чем кожа, что-то в этом духе. Слыхал такое?

Ответил Уинстон едва слышно:

— Нет, сэр.

— Южноафриканцы, — продолжал тот. — Думают, это они всё изобрели. Даже «нигерийское ожерелье» — такая оригинальная вещь, и даже ее хотят присвоить. Скромный пестик для льда может стать инструментом убеждения, а выброшенная покрышка и чуток бензина — исполнить приговор. Лысая покрышка сама по себе? Да просто мусор. Но натягиваешь ее на плечи, прижимаешь ею руки к бокам, слегка плещешь бензином — и вот тебе орудие возмездия. Есть в этом красота, простота. Радужная нация! Это южноафриканцы теперь себя так называют. Ты подумай, что за галиматья! Бурые, черные и белые. Это что за радуга такая? И не белые даже — розовые, как свинина. Видал когда-нибудь черно-буро-свинскую радугу?

Уинстон, онемев, потряс головой.

— Так вот, «ожерелье» изобрели у нас. Фокус в том, чтоб надрезать покрышку — не посередине, а ниже, поближе к краю. Не так туго выйдет, зато проще натягивать. И бензина ровно столько, чтоб резина загорелась. Если чересчур, бензин горит плохо. Если не хватает, придется крики слушать, неприятно. А если сделать как полагается, покрышка и тело замечательно сгорят. А кожа слезет. Редкое зрелище. — И затем: — Я их, знаешь ли, спрашивал. Они горели, а я спрашивал: «Как меня зовут?»

Комната поплыла. Уинстона затошнило.

— Будешь платить мне десятину. — Дебаты завершились; где-то в паузе Уинстон уже уступил. — Шестьдесят процентов мне, — сказал Иронси-Эгобия, — плюс десять процентов ловцу и еще десять на расходы.

— Какому ловцу?

— Фармазону, который посылает «формат» и получает ответ. Первому контактеру. Он передает мугу дальше, «рассказчику». Это будешь ты. Настанет пора — передашь мугу «банкиру». «Банкир» организует платежи и закроет дело, когда надо. А «силовик» обработает мугу напоследок — звякнет, пригрозит, все такое. У нас есть внештатники в Англии и США — если потребуется, лично явятся под дверь. Но такое редко бывает. Веселей, Уинстон! Времена массовых рассылок и сбора адресов позади! Можешь наконец дать свободу своим талантам! Нечего их разбазаривать на «форматы» вслепую, на «вырезать и вставить», хватит уже кругами ходить. Я не просто так тебя трясу. Я не уличный пацанчик, который под мостом заныкался, плату за проход берет, а сам ничего не делает. Я предоставляю услуги. Скажи-ка мне, сколько у тебя сейчас мугу в разработке?

— Три… может, четыре.

— Всего-то? Ха! Да я тебе в десять раз больше дам. Ты у меня разбогатеешь, и к тому же я тебя прикрою, и ничего с тобой не случится. Никаких больше арестов. Давай покажу кое-что.

Он извлек очки для чтения из кармана рубашки, нацепил на нос и стал похож на школьного учителя. Открыл том в кожаном переплете. Тяжеленный — Уинстон сначала решил, что это Библия.

— Уголовный кодекс Нигерии, исправленное издание. — Иронси-Эгобия долистал до весьма замусоленной страницы, — очевидно, не только Уинстону доводилось выслушивать эту декламацию. — Статья четыреста девятнадцатая Уголовного кодекса, «Хищение или приобретение права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием». «Мошенничество, то есть хищение чужого имущества или приобретение права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием наказывается лишением свободы на срок не менее пяти лет…» Ну и так далее. Конфискация имущества, замораживание банковских счетов, все дела. Но вот что здесь достойно внимания: «Подозреваемый может быть задержан без ордера суда при условии, что задержание происходит в момент совершения нарушения».

Он замолчал, улыбнулся Уинстону, глядя поверх очков.

— Понимаешь? Вот поэтому они учиняют такой бедлам. Врываются, хотят застукать четыре-девятнадцатых за нарушением. Обычная полиция ведет себя прилично — можно дать им на лапу, все уладить по-джентльменски. А эти диверсанты из КЭФП вламываются в кафе, как носороги, в Фестаке и не только — да кто ж их так воспитывал? Вот от чего я тебя прикрываю. Это тебе не лавка, где у меня спамеры тусуются. Я предлагаю другое. Я предлагаю кое-что получше. Не интернет-кафе, а интернет-клуб. Частное заведение, только для членов клуба, двери на запоре, видеокамеры под потолком. Даже самые рьяные легаши и самые ретивые агенты КЭФП так запросто не вломятся и тайком не пролезут. Им надо получить доступ, позвонить в дверь, их запишут, проверят документы. У фармазонов внутри полно времени смыться.

Умно. Уинстон это понимал, несмотря на тошноту и ужас.

— Мы работаем в тени, — сказал Иронси-Эгобия. — Нам одного надо бояться — солнышка, публичности. В тени мы и сами скользим, как тени, куда угодно просочимся. Покажи-ка мне крытку, в которую можно засадить тень. Пока мы трудимся усердно и деньги гребем не на виду, никто нас пальцем не тронет.

Ога был прав. В том-то и беда. Уинстон не желал усердно трудиться во тьме, как будто это постыдно — деньги зарабатывать. Он хотел работать открыто, под солнцем. Законы гибки; наверняка ведь можно размять их, растянуть, чтобы втиснуть и 419?

— У тебя будут лучшие чернокнижники Лагоса. Завещания, заказные письма, свидетельства о рождении — и смерти, — финансовые отчеты, дипломатические паспорта, документы из ЦБ с личной печатью директора. У меня даже есть печатники, которые под заказ набирают газетные заголовки, настоящую газету. «По нефтяным контрактам Дельты недосчитались миллионов». «Иностранный рабочий погибает в страшной аварии, не оставив наследников». Какую хочешь байку рассказывай — мы предоставим документацию. Даже веб-сайты можем делать, зеркала — показать, как громадные состояния чахнут на нигерийском банковском счете, на любое имя, какое скажешь.

«Тем и заняты состояния в Африке, — подумал Уинстон. — Чахнут».

Хотелось сказать вот что: «Мне приостановили паспорт. У меня судимость. Я не могу уехать из Нигерии. Помогите мне. Помогите, а я вам отдам десятину в размере ста процентов. Хоть ста десяти». Секретные типографии на улице Олуволе, подпольные печатные прессы на Аквеле. Если умеют из воздуха творить свидетельства о рождении, может, и визы сотворят? Или даже паспорта?

Вот о чем он хотел спросить, но не спросил. Даже мечтать об этом опрометчиво. Потому что Уинстон понимал: приехать в Лондон по фальшивому паспорту — это значит навеки стать беглецом и никогда не работать по специальности. В итоге, вероятнее всего, арест и депортация в Нигерию, где ему предстоит отнюдь не состоятельно чахнуть в тюрьме Кирикири. Закончить дни свои в руинах, никогда, до скончания веков не уехать из Лагоса.

Да и с чего бы ога помогать Уинстону бежать из клетки? Уинстон и так в тюрьме. Иронси-Эгобия все говорил, но Уинстон едва слушал.

— Мобильники мы скупаем оптом. Сканеры есть, копиры есть. Штемпели любого оттенка, конверты любого размера, почтовые марки любой страны. Проголодался, хочешь пить — есть мясо, есть напитки. Девочки — для тех же целей. А если кому из твоих мугу хватит дурости заявиться лично — это ж манна небесная. Дадим шофера, дадим костолома — кто понадобится, того и дадим. У нас адвокаты на зарплате, легавые. «Ноги» забирают деньги в «МаниГрэм» и «Вестерн юнион». Если что не так, арестуют и побьют их, а не тебя. Ты мозгами-то пораскинь. — Он сложил очки, отодвинул. — Вешай свою лапшу сколько влезет, никто тебе не помешает. Как у нас говорят? «Рука руку моет». Ты мне, я тебе. Рука руку моет. На ноги друг другу не наступаем. Только плати десятину мне, вознаграждение ловцу плюс десять процентов на расходы — взятки всякие. Проще некуда.

«…сказал слепец ныряльщику».

Иронси-Эгобия опять закашлял кровью, отвернулся, прижал платок к лицу, будто хлороформом дышал. Бульк на вдохе, хрип на выдохе.

Уинстон утоп по шейку, подводное течение затягивало его, голова уходила под воду. И откуда-то донесся запах бензина — скорее воспоминание о будущем, чем реальность.

Живот рос, а она худела; словно ребенок питался ее голодом.

Если умрешь здесь, кто по тебе заплачет? Кто проводит в последний путь? Она знала ответ: никто. Кости начисто объедят муравьи-бегунки, она и дитя ее украсят этот пейзаж вместе с прочими скелетами — белыми, изящно изогнутыми коровьими костями, останками машин, выбеленными и пропеченными до хрупкости, брошенными у дороги, разграбленными подчистую. Эти автомобильные скорлупки усеивали асфальт свидетельствами влияния песчаных наносов на водителей и опасности обгона на крутых поворотах.

Земной шар, вращаясь, скрипел и замедлялся. Сбивался шаг, канистра не держалась на голове. Руки тощие, как птичьи косточки. Глаза полузакрыты. Она не шла по этой земле — еле ковыляла, и в канистре ритмично плескались остатки воды.

«Я умру здесь, и кто по мне заплачет?»

И когда она уже готова была упасть — странное видение. Мохнатая овца за рулем мотоцикла. Овца не без апломба проехала мимо, задумчиво, вхолостую жуя, с видом весьма царственным. Девушка едва не расхохоталась — расхохоталась бы, да сил не хватило, — а потом сообразила, что означает это знамение.

Крушение ее отца реконструировали методично, как саму аварию: разъясняли родным, шаг за шагом — хотя, считала Лора, точнее было бы сказать «стадия за стадией». Повествование детективов из отдела экономических преступлений больше всего напоминало стадии горя по Кюблер-Росс, только первым пунктом значилось не отрицание, а сомнение, затем ликование, а в конце — не приятие, но отчаяние.

Солнце сдвинулось. Зимний свет, приглушенная синева. В окне напротив Лоры больше не было отражения — лишь коридор под трубками флуоресцентных ламп. Кубики льда в стаканах истаяли до ледяных пластинок.

Они читали письма, которые получал отец, одно за другим клали их под сукно.

«Поздравления с тождествами!» Лора озлилась. Одна и та же ошибка, несколько раз, под разными именами. «Я мечтаю о тождестве справедливости». Приходилось сдерживаться — не вносить поправки, не обводить в кружочек, не исправлять «жд» на «рж». «Тождество»! Может, и впрямь. Может, отправитель и получатель тождественны. Друг другу.

— Заметили что-то? — Бризбуа уперся взглядом в Лору, пока та изучала письмо.

— Нет, — сказала она. — Ошибку словоупотребления.

— То вдова погибшего генерала, — сказал детектив Сол. — То чиновник, который лямзит деньги из казны или выводит фонды из Нигерийской национальной нефтяной корпорации. Или давно потерянный родственник, о котором вы впервые слышите, кладет на счет баснословные деньги, а потом гибнет в авиакатастрофе или разбивается на машине. Иногда деньги в чемодане, закрашенные черным, чтоб тайно вывезти из страны. Особым веществом очистите купюры — и деньги ваши! Несколько настоящих купюр там попадается, но в основном резаный картон. Примитивный трюк. Уличные фокусы, только прибыль гораздо больше.

— И люди верят? — спросил Уоррен.

— Постоянно.

— Детали могут быть любыми, — сказала детектив Роудз, — но суть не меняется. Мы переведем вам кучу денег. Вы храните их у себя на счету, а за это получаете жирные комиссионные либо всю сумму, если родственник умер или вы вдруг выиграли в лотерею. Ни рисков, ни затрат, доход невероятный. На этот крючок и ловят. Пускай деньги побудут у вас, и все. Безопасно на сто процентов! Никакого риска! Ага. Поначалу они все так говорят.

Роудз криво улыбнулась Лоре — сестре, товарке. Это она о мошенниках? Или о мужчинах?

«И с какой стати она решила, что я ее пойму? Потому что мы обе женщины?»

Это что, методика беседы такая? Способ обойти рубежи обороны, внушить тебе, что между вами есть некая связь? (Ну да.) Детективов этому учат? (Учат.) Я что, подозреваемая? (Нет, не подозреваемая.) Теперь уже нет. Вот чего не знала Лора: отец перед смертью хотел перевести все страховые выплаты на ее имя, но страховщики отказали. Сержант Бризбуа знал. И детективы. А Лора так и не узнает.

— Никого, — сказал Бризбуа, — не арестуют. — Лора не поняла, что «никого» означает «и ее тоже».

Уоррен тряс головой:

— Как батя мог на такое купиться?

— Вы не представляете, как легко вляпаться, — ответил Сол. — Вам внушают, что вы имеете дело с людьми, у которых высокий статус и важные должности, — банкирами, нефтяными магнатами, крупными чиновниками, министрами, юристами. С теми, чьи подписи подделаны на документах. Генеральная прокуратура. Советник президента по экономике. Исполнительный директор Национальной нефтяной корпорации. Придает вес.

— И вас постоянно торопят, — сказала Роудз. — Твердят, что действовать надо незамедлительно. Это такая методика соблазнения. Они не хотят, чтобы вы приняли взвешенное решение. Они хотят, чтоб вы кинулись в омут.

— И они изолируют жертв, — прибавил Сол. — Подсовывают бумагу — договор о неразглашении, на вид легальный. Внушают, как важна абсолютная конфиденциальность. Не хотят, чтоб жертвы делились с родными, друзьями, даже с супругами.

— Отрезают вас от близких, — продолжала Роудз. — Гигантское давление — хранить огромную тайну. Тяжкое бремя. Сами понимаете.

— Пожалуй, — сказала Лора.

— Жертвы, с которыми я беседовал, — сказал Сол, — часто говорили, что эта изоляция от близких хуже всего, хуже потери денег. Когда карточный домик рухнул, что неизбежно, им как будто ногой в живот заехали.

«Не в живот, — подумала Лора. — В сердце».

— Впасть в отчаяние легче легкого. И надо доползти до той минуты, когда сможешь принять случившееся и сделать выводы.

Вот оно. Пятая стадия Кюблер-Росс. Как по учебнику читают. А если не хочешь принимать? Если хочешь призвать виновных к ответу?

— Мошенники перекладывают бремя доверия на жертв. Чтобы те решили, будто это они должны доказывать, что достойны доверия. — Сол взял одно письмо. — Вот, смотрите — они его спрашивают: «Откуда мы знаем, что вы не скроетесь со всеми деньгами?» Равновесие сил смещается, на жертву давят, перекладывают ответственность, она хочет доказать свою честность. И кроме того, это рассеивает подозрения. — Пауза. — Изощреннейшая психология, если вдуматься.

— И при этом, — сказала Роудз, — они тебя прощупывают. Сколько у тебя за душой, сколько можно выманить. Поэтому один Антитеррористический сертификат стоит семьсот долларов, а другой семь тысяч.

— Что рынок выдержит, то и ладно, — вставил Сол.

Уоррен кивнул: про экономику он понимал. Он так же поступал с собственными клиентами.

Овца на мотоцикле.

Лишь когда мотоцикл проехал, девушка в индиго разглядела мотоциклиста — посадил животное на руль, поверх овцы глядит на дорогу.

Она едва не расхохоталась — расхохоталась бы, да не хватило сил. А потом сообразила: с овцой на руле он вряд ли едет далеко. И она погнала себя дальше, за следующую дюну. А там — видение еще замечательнее: сияющий город на равнине, светящийся даже в полдень.

Она добралась до границы Сахеля, дошла до Кадуны. И быть может, выживет, иншалла.

Мимо с грохотом катили тягачи с платформами, груженными до отказа, как верблюды. Люди в развевающихся белых халатах ехали на мотоциклах без овец. А вдалеке — приземистые контейнеры и кишечные трубы городских нефтеперегонных заводов, комплекса до того расползшегося, что она поначалу приняла его за отдельный город. Вдоль трубопровода она зашагала в Кадуну.

Однако переработанная нефть с этих заводов до местных бензоколонок, похоже, не добиралась. Перед бензоколонками — теми, что еще не закрылись, — выстроились длинные очереди раздраженных машин. Она миновала несколько наглухо заколоченных заправок с рукописными табличками «БИНЗИНА НЕТ».

С бензиновым дефицитом на свет вынырнули полные надежд барыги — молодежь, торговавшая бензином с черного рынка, в пластмассовых молочных канистрах и литровых бутылках. Когда она проходила мимо, к придорожному ларьку подъехал полицейский патруль — не оштрафовать, а поторговаться за канистру.

Кадуна.

Город назван в честь реки, река — в честь крокодилов. Впрочем, кадуны, что когда-то бревнами плавали в заиленных водах, давно повывелись, исчезли, как львы из Сахеля. Она еще не бывала в столь огромных городах — говорят, миллион человек, а то и больше. Она никогда не видела таких широких проспектов, таких ослепительно-белых стен. Куда ни взгляни, архитектурное величие — элегантные гостиницы и высоченные банки самим блеском своим славили богатство. Кинотеатры и кондитерские, парковочные стоянки и парикмахерские столбики, которые крутятся . И повсюду озлившимися гусями переругиваются машины.

По улицам лавировали автобусы — самодовольные, как петухи, ярко-зеленые, ярко-лиловые, — и с ревом петляли мототакси, а пассажиры цеплялись за спины водителей, плотно зажав свертки под мышкой. Целый город свертков — раздутых, раскачивающихся, открытых, опустошенных.

Входя в город, она услышала полдюжины диалектов и языков разом — слова выкрикивались, выпевались, выговаривались, выдыхались; город от них звенел, воодушевляя даже ее, совершенно ослабевшую. Здесь ей наверняка найдется место.

Но Кадуна есть Кадуна. Крокодилья река, зубастый город. Тут главное — ступать легонечко, будто птичка, что выклевывает остатки мяса из крокодильих зубов. За пекарней «Страус» она порылась в мусорных ящиках и пустых мучных мешках, откопала пакет сладких «улиток». «Улитки» заплесневели, но она аккуратно соскоблила плесень и съела кислый хлеб.

Мимо центрального рынка она дошла до окраин Сабон-Гари. Здесь, как и в Зарии, кварталы чужаков не обозначены как таковые, однако четко очерчены. Грязные акценты христианского юга. Торговцы игбо и йоруба. Нупе и тив. Эти семьи могут жить здесь поколениями, но навеки останутся незваными гостями. Теперь она — одна из них.

«А если дело не в деньгах?»

От Лориного вопроса детектив Роудз запнулась. К чему это она?

Но не успели сгуститься ее подозрения, вмешался Уоррен:

— Надо подать в суд на батин банк — они же позволили выслать сбережения из страны! Засудить «МаниГрэм» и «Вестерн юнион». И нигерийское правительство.

Лора читала отсканированные документы. Подпись отца под доверенностью на имя воображаемого поверенного, нанятого для ведения воображаемого перевода воображаемых денег.

Другая начиналась так:

Та же подпись, что в Лориных школьных табелях.

— Обычно жертва первым делом платит юристам, — сказала Роудз. — Но коготок увяз — всей птичке пропасть. В последнюю минуту непременно случаются непредвиденные задержки, а между тем у тебя перед носом размахивают мечтой о гигантском доходе.

— Это называется «вымогательство авансовых платежей». В платежах, собственно, и есть суть, — сказал Сол. — Налоги, пошлины, платеж за простой, за хранение коробок с вымышленными деньгами. Сертификаты отдела по борьбе с отмыванием денежных средств — их вы уже видели. Комиссия за перевод, за обработку, за страхование.

— Вам советуют записывать все расходы, — продолжала Роудз, — потому что их якобы возместят с процентами, как только поступит перевод. Но перевод, ясное дело, так и не поступает. — И затем, прицелившись в Лору улыбкой, втираясь в доверие: — Все равно что ждать, пока парень позвонит назавтра после ночи накануне.

— Ничего об этом не знаю, — ответила Лора, и в голосе ее звякнул лед.

— Ну, значит, вам повезло больше, чем многим из нас, — легко рассмеялась Роудз.

Детектив Сол передал через стол еще какие-то сканы — страницы из гроссбуха, аккуратно заполненные, записано все до пенни: отец старательно и, само собой, честно до педантизма записывал расходы. Убийственное зрелище, как одинокий разворот на зимней дороге.

На прочие документы Лорина мать толком не глянула, а эти рассмотрела, восхитилась добросовестностью Генри.

— У нас баланс подводил всегда он, — сказала она. — Все записывал.

— Чем больше жертва вкладывает, тем больше продолжает вкладывать, — сказал Сол. — И в итоге гоняется за собственными деньгами, швыряется тем, что осталось, отчаянно пытается вернуть то, что потеряно. Оттуда дорога только вниз, и обычно в конце банкротство. А то и хуже.

— А если скисаешь, они давят сильнее, — прибавила Роудз. — Ты как будто угодил в подпольную аферу, и тебя затягивает все глубже. Афера съедает всю твою жизнь. Тайная, безжалостная — и ты отрезан от тех, кто тебе всех ближе.

Почему он ничего не сказал — хоть что-нибудь? Хоть раз? Он поэтому звонил Лоре среди ночи? Надеялся, что она задаст правильные вопросы?

— Давление нагнетается, — сказала Роудз. — Нагнетается, нагнетается, не отпускает ни на секунду.

Они уже подбирались к последним мучительным спазмам.

— Мошенники переиначивают ситуацию, выдают себя за подлинных жертв, — пояснил Сол.

— Иногда внушают вам оптимизм.

— Заговаривают о справедливости, об отчаянии.

— Разумеется, — сказал детектив Сол, — кончает с собой отнюдь не мошенник. — Он пожалел об этих словах, не успели они сорваться с языка, но семейство так оцепенело, что и не заметило толком.

— Всегда остается один «последний платеж», — сказала Роудз. — Они обвиняют жертву в бесчестности и двуличии. Нападают, оскорбляют. И упорства им не занимать.

— А если жертва грозит разоблачением? — спросила Лора.

— Ой, — улыбнулся Сол, — к этому они готовы.

— А когда наконец становится ясно, что из жертвы больше ничего не выжать, мошенник внезапно бросает ему спасательный круг, — продолжал Сол. — Предлагает все исправить одним махом — разом возместить все убытки. По сути, использует жертву как службу обналичивания. Присылает банковский чек на порядочную сумму. Или тратту, или корпоративный чек, неважно. Велит жертве обналичить, половину оставить себе — сумма обычно больше, чем жертва спустила, — а остаток переслать на другой счет.

— Что и случилось с вашим отцом, — пояснила Роудз Лоре.

— Приходит чек. Жертва приносит его в банк. Чек проходит, вроде все в порядке. Жертва возместила свои потери и радостно переправляет остаток на другой счет. Но люди недопонимают, что значит «чек прошел». Если он прошел, он необязательно подлинен. Ваше местное отделение банка — не спецы по подделкам. Банк проверяет, какая у клиента кредитная история — а у вашего отца она безупречна, — сколько лет он является клиентом и так далее, затем проводит чек. Банк ведь знает, что возместит убытки, если что-то пойдет не так.

— Ваш отец был клиентом лет тридцать, — сказала Роудз. — У него недвижимость, он взял под нее кредит. Сумма под гарантию дома.

— Дайте угадаю, — устало сказал Уоррен. — Чек отфутболили.

— Можно и так сказать. Чек оказался поддельным.

— Но господи боже, это ведь банк виноват?

— Кассиры в банке — не следователи по делам о мошенничестве, — сказала Роудз. — Чек прошел через систему до центрального отделения, там его отметили и отправили обратно. Пока липовый чек распознают, несколько недель пройдет. И если уж не церемониться, преступление совершил ваш отец, а не банк. Неумышленно, но тем не менее. Ваш отец принес в банк фальшивку. Пытался банк обмануть.

— Банк возместит потери через лишение права выкупа и продажу собственности вашего отца…

— Собственности моих родителей , — разъярилась Лора.

Мать сжала ей локоть, попыталась утешить, как в детстве:

— Все в порядке, миленькая.

— Батя же мог просто объявить себя банкротом? — сказал Уоррен.

— Мог, — сказала Роудз. — Но результат тот же. Ваши родители потеряли бы дом. Сбережения не вернулись бы. А из-за поддельного чека вашему отцу предстояло бы уголовное расследование.

— Порой, — сказал Сол, — когда все заканчивается, мошенники опять выходят на жертву, представляются следователями Интерпола, или КЭФП, нигерийского Отдела по борьбе с мошенничеством, якобы хотят помочь жертве выследить жуликов и вернуть потерянное. Разумеется, не задаром.

Все равно что наблюдать за автокатастрофой в замедленной съемке.

«Эгберифа».

— Был, — сказал детектив Сол, запуская по столу последнюю бумагу, — еще один платеж. С кредитки вашего отца. Кредит был весь выбран, но платеж прошел. Всего за несколько дней до… несчастного случая.

— Билет на самолет, — сказала Роудз.

Лора выпрямилась.

— Папа собирался в Нигерию?

— Билет не в Нигерию. Из Нигерии. На имя Сандры Атта.

— Она летела сюда? — спросила Лора. — Она же не существует?

— Не существует. Билетом никто не воспользовался. Сдали его, деньги оставили себе.

А силуэт в тенях, на который отец писал жалобу?

— Под окном никого не было? — спросила Лора.

— Мы никого не нашли.

Должно бы полегчать — но не полегчало. Только грустно. Безликие мошенники влезли отцу в самый мозг, пробудили демонов… В день прилета папа, наверное, поехал в аэропорт. Приехал и стал ждать. Ждал и ждал. Если вдуматься, ждет до сих пор.

— Последний кирпич — страх, — сказал детектив Сол.

— Они обращают твои страхи против тебя, — пояснила Роудз. — Но редко требуется присылать кого-то лично с угрозами. Обычно жертвы обходятся своими силами.

«Последний кирпич — страх». В ближайшие недели, когда развернутся дальнейшие события, Лора будет вспоминать эти слова. И спрашивать себя: а если не дашь страху точку опоры? Если откажешься бояться?

Финальная шквальная переписка, обрывки писем туда-сюда:

Нет ответа.

Нет ответа.

На Кацинской развязке в Кадуне выброшенным на берег кораблем застыла громадная цистерна — на боках рукописно и размашисто значилось: «Мечтать не вредно». Потно блестящие шоферы грузовиков и пассажиры междугородных автобусов, застрявшие здесь на ночь, проталкиваются под навесы кафе, заполоняют проходы меж деревянных скамей, над клеенками выкрикивают заказы.

Девушка стояла снаружи, наблюдала, как тарелка за тарелкой продают разогретые полуфабрикаты. Всего 150 найр — и ей бы нашлось место у прилавка. 150 найр; все равно что миллион.

Сгущался вечер; она держалась на отшибе, у границы стоянки. Подсчитала шансы, отметила, где мужчины кричат громче и пьют больше, — понадеялась, что там и заснут крепче. Легла на картонку в бетонной трубе и стала ждать, когда стихнет смех.

Так проголодалась, что не уснешь; она отсчитывала часы. Один за другим островки веселья стихли, и она выползла наружу под голубой свет разбухшей луны. Ни облачка на небе, никакого укрытия. «Нельзя женщине в тягости странствовать после темна». Однако ночь не темна, а это не странствие.

Спрятав канистру в трубе, она заскользила вдоль сточной канавы, выглядывая, не бродят ли где мальчишки или пьяные мужики. Наконец, глубоко вздохнув, покинула убежище и по тропинке зашагала в логово гиен. В проржавевших нефтяных бочках тут и там посреди шоферского лагеря запоздало мигали искры; вокруг плотно сгрудились грузовики, мужчины спали на циновках, оглушительно храпя. Она подкралась ближе.

Надеялась, как обычно, на выброшенные шампуры с суйя и кожуру манго, но нашла гораздо больше.

Даже сердце на миг замерло — пришлось остановиться, успокоиться. Целый бараний бок, гора мяса на кости, висел на шампуре над очагом; мясо, остекленевшее в собственном жире, обуглилось и остыло. Вокруг валялись тела, но голод гнал ее глубже в стан врага. Она шагала осторожно, лавировала между спящими шоферами и грудами мусора. Три-четыре шага — и она у цели. «Это не воровство», — сказала она себе. Если не возьмет она, мясо достанется бродячей собаке, или крыса за ним приковыляет…

Опасливый шажок, потом еще один.

Но не весь мир спал. Кто-то еще бодрствовал, наблюдал за ней. Она двинулась к очагу, и тогда в темноте нарисовалась фигура, шагнула навстречу.

Во тьме проступила улыбка.

— Это что у нас тут такое? — осведомилась она.

Море отпихнуло реку, и водоворот соленой синевы взвихрился в темной зелени Дельты. Приливные воды в глубине бухточек и мангровых болот.

И так же плавно море отступило, по себе оставив гладкий песок и ручейки, где трепыхались илистые прыгуны. Люди двигались шустро, забивали, разбирали, и тут дождь нанес первый удар. Люди кидали добычу в плетеные корзины на плечах, не заботясь об остатках — их потом соберут дети. Люди с согбенными спинами, взмокшие больше от конденсации влаги, чем от пота.

Кое-кто караулил в противотоке эстуарных вод с ловушками из рафии, процеживали течение, искали креветок.

— Меньше не бывало, — жаловались они, и остальные громко соглашались:

— Меньше не бывало, но нам хватит, будь на то воля Вонйингхи! — И быстро поправлялись: — Воля Божья!

В тот день чудо с рыбами и хлебами разыгралось приземленно: из загаженных нефтью ручьев, что подальше от берега, брюхом кверху прибыл косяк горбылей, покрытых сырцом и уже гниющих.

Мальчику было лет девять-десять — может, больше или меньше; родители следили за его возрастом не так уж прилежно, счет вели пережитым наводнениям, а не оборотам вокруг солнца. Но как ни считай, он старший, и в этом чине строг, но справедлив. Он вел мелюзгу по тропе, что начиналась на задах деревни, за церковью, и шла до самой лагуны. Дети шагали гуськом, сами выстраивались по росту, точно утки на отмели, одной рукой придерживали на голове пластмассовые ведерки и эмалированные миски. Гордо выпяченные животы. Певучие голоса, смех.

Внизу, в лагуне, временно застрявшие в приливной слякоти, сгрудились на привязи деревянные каноэ. Редкие моторки скособочились под тяжестью навесных моторов; от винтов в отлив никакого толку.

Мужчины с сетями и ловушками брели дальше. Кто его знает — может, найдут во влажном иле акулу; порой такое случалось — ко всеобщему восторгу и коллективному забою. Но нет, сегодня никаких акул. Только мелкая рыбешка и жирный запах мангровых болот.

Когда прилив выносил на берег крупного сома, они накидывали сети покрупнее. Мелочь, приплывавшая за ним, убегала, ускользала сквозь мельчайшие ручейки в ячеях. И хотя рыбешка эта не была сомовым потомством, отец мальчика и здесь видел закономерность.

— Дело родителя — отдать жизнь за детей, — говорил он.

На тропинке над лагуной мальчик поднял руку, и колонна детей остановилась.

— Нам еще не пора, — сказал он.

Когда детям нужно будет сбежать вниз и собрать рыбу, что еще трепыхается в грязи, мужчины им крикнут. Тогда надо поторопиться, а то прилив унесет рыбу назад.

— Подождем здесь, — сказал мальчик. — Возле пушки.

Дети поснимали с голов ведра и миски, стали ждать дальнейших распоряжений. Пушка, хоть и заросшая лозами, была отчетливо видна — местная достопримечательность. Чугунная, на боку рубцом выпуклые буквы «ЕКВ Королева Виктория». Она стояла на вершине тропы — уж какая ни есть вершина. Скальное обнажение — точка обстрела лагуны: мужчины внизу — на древней линии огня.

Дождь порывался зарядить целый день, и теперь хмурое небо наконец разверзлось. Но ливень был краток. Вскоре дождь обернулся туманом, туман — па́ром, а мужчины так детей и не позвали.

Те переждали дождь под широкой листвой, а когда он слегка поутих, старший мальчик сказал:

— Ладно, идите поиграйте.

И они тотчас с визгом разбежались. Мальчики играли в войнушку на поляне возле пушки, боролись на локотках, валяли друг друга по мокрой земле. Девочки предпочитали другие игры — на одной ножке прыгали по свалявшейся траве и распевали четкие считалки, пытались подольше сохранять равновесие и выдерживать ритм, хохотали, когда спотыкались, и когда не спотыкались, тоже хохотали.

За пушкой — британское кладбище, и, пока маленькие играли, старшего мальчика увлекло туда.

Имена мертвых срывались с его губ. «Мэннинг Хендерсон, эскв.». «Ричард Белшо, королевский канонир». «Капитан Реджиналд Лаучленд. За Бога и Короля. За Королеву и Отечество».

Он умел прочесть надписи на камнях, потому что они по-английски; в других краях говорили только на местных диалектах иджо, но здесь, среди красного дерева и мангровых рощ дальних ручьев, общий язык — английский. А как еще договориться с торговцами игбо или жрецами йоруба? Как одолеть диалекты иджо, такие невнятные, будто отдельные языки? На английском в Дельте говорили дольше, чем бытовала сама сущность под названием «Нигерия». Иджо дельты Нигера сражались за и против английского короля, освоили его язык, принимали его миссионеров — а те нередко принимали мученичество. Королевский язык преподавали в школе, на нем говорили на рынке и дома, беседы с легкостью переходили с иджо на английский и обратно, точно воду из тыквы в тыкву переливаешь. И говорили здесь как полагается, негромко и сочно, все слова, все слоги равновесны, равнозначимы. А не эти радийные гнусавые модуляции. Бесцветные би-би-сишные голоса, слащавые и слабые.

Английский, как мангровые рощи, глубоко пустил корни в мутных водах Дельты. Это и их язык, хотя большинство детей и многие взрослые в глаза не видали ойибо, как их называли игбо.

В основном ойибо наследили в дальней Дельте своими могилами. Кости мелких сошек — под простыми деревянными крестами, что давно завалились и теперь влажно гнили, зеленью на зелени проступали во мху. Но чаще надгробия каменные, прячутся меж африканских дубов, заросли и заплесневели до черноты. Мальчик бродил меж английских останков, меж каменных памятников ЕКВ Королевского военно-морского флота — Gloria filiorum patres,[23] — а рядом надгробия Королевской нигерийской компании и старый гранит Объединенной африканской. «Служа великой славе, 1895». В тот год британцы обстреляли Брасс-айленд. Учитель им рассказывал посреди уроков английской грамматики, законов иджо и зубрежки таблицы умножения. Говорили, что англичане, точно рассерженный бог, обрушили на остров железный дождь, за грех высокомерия убивали местных жителей десятками. Но и сами лишались жизни в тот день. Тут учитель улыбнулся:

— Они умирают, как и все мы.

Англичане даже не увезли с собой тела, прямо здесь и бросили. Ужасно оскорбили английских дувой-йоу, считал мальчик. Как обретешь покой, если в твоей родной деревне не справили обрядов? Ты же навеки обречен блуждать в тоске. Может, потому и ставят на могилы такие огромные камни — чтобы души не выкарабкались.

Остальные дети, которым прискучили войнушка и считалки, в любопытстве и страхе побрели за старшим на кладбище. Тот сомнамбулой бродил меж могил и едва их заметил, но затем что-то… случилось.

Лес за кладбищем… шевельнулся.

Ветер? А может, примерещилось. Порой так просто и не различишь границу между миром одже, материального и повседневного, и миром теме, духов на полпути. Перепутываются, как лозы, и не разберешь, где заканчивается один и начинается другой.

Мальчик тихонько дышал, смотрел на лес. Ждал.

Лес снова шевельнулся.

А затем — треск, проклятия, листва расступилась, и появилась фигура. На поляну вышел дылда с розовой обваренной кожей, в чем-то бежевом и замызганном, а за ним еще двое, у которых кожа нормальная. Эти двое нервничали, а заметив детей, что-то сказали — не по-английски, не на иджо, и мальчик понял, почему они на взводе. Они не иджо — игбо, им неуютно, они вдали от своего народа.

Розоволицый, впрочем, ничего не замечал. Отмерил шаги, сбросил с плеча связку длинных деревяшек — они упали, получилась тренога, на которую он привинтил маленький бинокль. Закатал рукава, снова застегнул — руки веснушчатые, покрытые светлыми волосками. Он уставил в бинокль глаза, выцветшие, как и его кожа.

Двое других — видимо, телохранители — встали с флангов, с наигранным безразличием наблюдая за детьми. Малышня столпилась за спиной вожака; все глядели, как странное создание вытащило блокнот, перетянутый резинкой, раскрыло его и что-то записало огрызком карандаша. Затем бледно-розовый обтер шею тряпкой, рукой провел по лбу. С волос капало.

Лишь тогда он заметил горстку детей.

— Здравья, — сказал он.

— Вы англичанин, — сказал мальчик, гордясь, что разобрался. Хотел спросить: вы приехали за английскими костями? Увезете их домой?

— Вы, деть, с деревни, йа? На не этой стороне?

Мальчик кивнул, и ойибо улыбнулся. Зубы у него были великоваты.

— Вот. — Он зарылся в обвислый карман рубашки, достал конфеты в вощанке. — Вот. Бери.

Отказаться было бы грубо; дети застенчиво подходили, а бледный по очереди ронял им в ладошки мятные леденцы в бумажках, словно лекарство раздавал.

— Диле,[24] — сказал мальчик — извинился за неразговорчивость друзей. — Они думают, вы дувой-йоу. Английский призрак из могилы.

Бледный рассмеялся.

— Я не английский. И, казаться, призраки так не потеют. Видел таких призраков с красным лицом?

Мальчик рассмеялся, взрослый улыбнулся, был заключен странный пакт.

Другие дети тоже захихикали — вряд ли поняли, скорее, с облегчением выдохнули. Ойибо наклонился, постучал по раковине, нашитой на кармане.

— Не английский, — повторил он. — Голландский.

— Это далеко? — спросил мальчик. — Голландский?

— Очень далеко. Знаешь нефть? Нефть, йа? Странный мед — зовет разных мух. Африканеры. Италы. Французские. Техасские. Даже какие-то бельгийские, представь? — Он уверенно перечислял племена своих краев — мальчик мог бы так же перечислить своих: огони, эфик, ибибио, итсекири, опобо, урхобо, этче. Одни друзья, другие враги, одни родня, другие соперники; и все из Дельты.

Человек посмотрел на тропу у детей за спиной — тропу, что вела за взгорок мимо пушки. Лагуну отсюда не видно.

— Наверняка другие, — сказал он. — За нефтью гонят. Я честно первый, йа?

Мальчик кивнул, и бело-розовый совсем разулыбался. Показались еще зубы — бесконечные ракушечные бусы.

Дети видели газовые вспышки вдали, деревенские рыбаки замечали, как протоки густеют от тины из верхних ручьев. Все понимали, что с каждой газовой вспышкой ойибо подбираются ближе. Языки пламени вздрагивали над деревьями, подползали к деревне пунктиром. И теперь, похоже, ойибо наконец вышли из тени.

Нефть. Топливо.

Мальчик знал всякое топливо. Скажем, мать готовила на масле — на красном пальмовом масле жарилась почти вся пища. Из-за этого масла англичане обстреливали Брасс-айленд — так учитель сказал. Пальмовым маслом англичане смазывали технику, на нем работали их артиллерийские заводы, из него англичане делали мыло, свечи, даже рабов им кормили.

Но то было давным-давно, а сейчас ойибо интересовало другое топливо — то, что отец мальчика стирал с ладоней, наладив генератор, то, что просачивалось из речных русел, то, что превращалось в бензин для моторок или пылало в ночи. Столько белокожих москитов впивалось в тело Дельты — удивительно, что она до сих пор не слегла с малярией. Так говорил отец мальчика, а он был из тех сказителей, что врать не склонны.

Телохранители-игбо все больше нервничали. Как будто в любую минуту ждали нападения. Бледный человек, впрочем, на них внимания не обращал. Протянул мальчику руку. Тот ее пожал, как полагается у иджо — предплечье к предплечью.

— Тебя как зовут? — спросил человек.

У всего сущего есть имена.

— Ннамди, — сказал мальчик.

Игбо переглянулись. Ннамди — это не на иджо. Это с континента, на игбо, как у них. Отец в пылу нарек сына в честь другого Ннамди, первого президента, творца нигерийской независимости.[25]

— Принесет ему удачу, — настаивал отец, несмотря на женины возражения.

— Того Ннамди, — напоминала она, — сбросили военные.

Телохранителей это имя утешило — и напрасно: они не поняли, как далеко забрались на территорию иджо.

«Не нарушить пришел я, но исполнить»,[26] — подумал Ннамди. Это из воскресной школы.

— Ну, Ннамди, — сказал ойибо, — приятно знакомиться. У тебя хороша улыбка. Если мы найти нефть, надеюсь, ты богатеть.

Нефть делается из живой материи. Мальчику объясняли в школе. Травы, звери. Все, что жило, может стать нефтью. Даже англичане. Или голландцы. В воскресной школе это называлось «претворение». Заставили написать мелом. Вино в кровь. Или кровь в вино? Взрослые на церковных собраниях вставали в очередь, чтоб отпить этой винной крови; может, размышлял Ннамди, англичане на кладбище тоже претворились в нефть. Может, по запаху английской винной крови Шелловец и шел по лесу — как охотник за раненым зверем.

За холмом — голоса, оклики.

— Вас искать, — сказал бело-розовый человек.

Мужчины звали детей в лагуну, велели поторапливаться, пока снова не обрушился ливень. А детей не видать. Дети бродили меж надгробий, беседовали с призраками, и рыба лежала сиротливо, распахнув рот, утопая в воздухе, и накатывал дождь.

— Нам пора, — сказал Ннамди, и человек кивнул.

Ннамди отправил детей бегом собирать ведра и миски. И сам пошел, но на взгорке остановился, крикнул:

— Ноао! — прощание и благодарность одним вздохом, от себя и от малышни.

Бледный человек ему помахал:

— Ноао! — Забавное у него произношение.

Лишь потом Ннамди сообразил, что человек так и не назвался — скрыл свое имя, как мятный леденец в рукаве.

Временами Ннамди чудилось, будто он и остальные дети эту встречу нафантазировали. Скорее миф, чем воспоминание — Шелловец со своими проводниками и биноклем. Однако вскоре, уже весной, реальность заявила о себе треском древесины и падением стволов.

Ннамди играл с малышней под высоченными масличными пальмами на окраине деревни, и тут лес вновь зашевелился — на сей раз сильнее.

Рев, оглушительный грохот — и вдруг закачались деревья у поляны. Треск, будто кости ломаются, — и дети кинулись кто куда, на бегу сталкиваясь лбами. Из леса, разровняв себе дорогу, выпросталась машина. За ней вышел отряд в бежевых комбинезонах, по бокам солдаты, затем другая машина прогромыхала на поляну, жуя мусор, оставленный первой. Из прогалины выбегали люди — целая толпа, будто муравьи.

— Беги, — сказал Ннамди малышу, который стоял ближе всех. — Приведи взрослых.

Но те уже пришли. Примчались, заслышав, как падают деревья; подтягивались все новые, толпа ширилась. Первая машина заглушила мотор, поляну накрыло тишиной, подернутой дизелем; вперед прошаркал вьетнамками деревенский староста — покорно ссутулился, будто давно всего этого опасался.

В бульдозерах сидели чужаки — игбо, по-видимому, — и староста долго беседовал с шофером первого, на английском, разукрашенном иджо, указывая то на джунгли, то на прогалину. Но у бульдозеристов имелось кое-что посильнее слов. У них имелись бумаги. Бумаги, подписанные Самим Губернатором. Бумаги аж из Абуджи, прямо из столицы.

— У нас тут не Абуджа! — заорал староста, и каждое слово сопровождалось тычком кулака. — Тут Дельта. Это земля иджо.

«Сначала пришли с рукопожатиями и дарами, потом вернулись с бульдозерами и бумагой». Так потом станут рассказывать эту историю.

На поляне собралась уже вся деревня — люди в гневе напирали, пихая старосту в спину. Один солдат снял винтовку с плеча, ловко, невозмутимо, почти скучая, выстрелил поверх голов в небо, и резкий гром опалил самый воздух.

Вслед за бульдозерами, переваливаясь на горках мусора, подъехал джип. В открытом окне Ннамди увидел руку. Рука лежала на дверце и отстукивала ритм. Ритм ожидания. Веснушчатая рука, бледно-розовая.

Лора каталогизировала воспоминания, составляла опись утрат.

Отец на коньках.

Крытый каток посреди зимней тоски. Лед исходит бледной дымкой. Хрусткие вдохи, гулкие голоса, другие семьи.

Лоре восемь лет. Или девять.

Он так изящно катался, отец. Длинные шаги, ноги так грациозно скрещиваются. Лоре недоставало этой грации, она боялась упасть, и когда отец описал широкий круг, а напоследок пируэт, Лорины коньки вдруг поехали без нее и она с мощным «уумф» приземлилась на попу. Отец затормозил в веере льдинок и рассмеялся. Не подумал. А когда сообразил, что лажанулся, увидел, как в глазах у нее набухают слезы, — тоже упал. Встал — и упал. И опять, и опять. Прямо на попу. Падал, чтобы ей полегчало, падал, чтоб она рассмеялась, снова и снова плюхался на лед.

— Видишь? — сказал он. — Папы тоже падают.

А если дело не в деньгах?

«Матерь наша, сущая на небеси».

Вонйингхи, Богиня превыше всех Богов, создательница всего, что есть, и всего, что будет, небожительница, далекая от земного и приземленного, равнодушная, высокомерная даже, но вечно бдительная. Главенствует на последнем суде над живыми, что копошатся внизу.

— Все мы, прежде чем войти во чрево, уговорились с Вонйингхи. Перед зачатием Она призывает душу, — отец мальчика сказал «теме», нечто между миром духов и физическим миром, — всякого человека.

Каждой душе, каждой теме назначена своя судьба.

— Обретет ли человек богатство и радость, будет беден или состоятелен, болен или здоров, слаб или силен, плодовит или бесплоден. Все предначертано.

Вся твоя жизнь написана, выстроена как сказка. И твой характер. Будешь ли ты бийе-кро, решительным, или торо-кро, кто языком треплет, а до дела не доводит; будешь вождем или слушателем, борцом или зрителем, королем или трусом, олоту или су.[27]

На ветру, унесшем москитов, Ннамди с отцом чинили сети. Ннамди уже повзрослел, мог помогать, больше не играл в салочки с малышами.

— В воскресной школе всему не научат, — говорил отец. — Не скажут, когда ты умрешь. Христос не знает, но знает Вонйингхи. Все теме знают, когда скончаются. Это входит в уговор. Теме соглашается умереть, когда положено, покинуть тело. Потому что лишь тело умирает, Ннамди, а не теме. Теме уходит дальше.

Все зависит от уговора с Вонйингхи. Теме может войти в другое чрево и родиться заново. Или, если много грешила, печальным призраком, изгоем похромает зализывать раны в Деревню Мертвых. Дувой-йоу, как те грустные потерянные души, что придавлены камнями на британском кладбище.

— Отчего у одной женщины ребенок здоров, а у другой — мертворожденный? Отчего у одного мужчины раны воспаляются, а у другого заживают? Отчего один ребенок бесстрашен, а другой труслив? Отчего один малыш дуется, а другой щебечет, как птичка певчая? Все по уговору с Вонйингхи.

Поменять условия договора теме с Вонйингхи непросто. Но отец говорил, что возможно. Можно заново уговориться о своей судьбе — тут помогут прорицатели, женщины (а порой мужчины), у которых к Вонйингхи особый допуск.

— Они черпают знания в сновидениях. Умеют бросать жребий, читать знаки. Уламывают мелких богов, умоляют крупных. Знают, какие ритуалы отправлять, каких избегать. Какие нарушены табу, какие законы предков попраны, как искупить вину.

Эти прорицатели, эти буро-йоу призваны от рождения. Проявляется в раннем детстве — понимание междумира, различение подлинного и отраженного.

Прорицатели — противоположность колдунов диригуо-кеме с их магическими снадобьями.

Хижину прорицателя узнаешь без труда. Снаружи развеваются клочья волос и обрывки перьев. Под дверными косяками — кучки гладкой гальки, у двери глиняные урны и странные тюки. Проходя мимо, Ннамди замедлял шаг, смотрел в землю, опасливо, но завороженно прислушиваясь к шепоткам.

Но обиталище колдуна ничем не выделялось. Их магия — отмщение, а не справедливость. Яд, а не внушение.

— Диригуо-кеме действуют тишком, — предупреждал отец Ннамди, затягивая прореху в сети. — Собирают змеиный яд, наводят чары; умеют даже подчинять тех богов, что послабее.

В отличие от прорицателей, колдуньи и колдуны свою стезю выбирали сами.

— Уговор с Вонйингхи зла не терпит, — сказал отец Ннамди, вплетя последнюю заплату. — Мы рождаемся добрыми — но сами выбираем зло. Нам его жизнь навязывает. — Все нередко сводилось к этому стихийному противостоянию — буро-йоу против диригуо-кеме, прорицатель против колдуна. — Главное, — сказал отец Ннамди, — понимать разницу.

И на том урок завершился.

— Пора, — сказал отец. Церковные колокола пробудили в нем английский язык.

Отцовские взгляды совсем не совпадали с позицией местного священника. Священников, говоря точнее. Их тут перебывало немало. Мистер Баптист хлопнул дверью год назад — бросил кафедру, призвав всевозможные беды и удары молний на головы «вам, маловерным». Мистер Англиканец тоже не преуспел, а теперь в игру вступил целеустремленный и рьяный мистер Методист, говорящий с густым лагосским акцентом. В деревню его занесло, точно бродячую теме. Похоже, миссионеров хлебом не корми — только отправь в «глушь» дальней Дельты, к «страшным» и «диким» иджо побережья. Хотя, не уставали отмечать деревенские, страшны и дики вовсе не они, а Лагос и вся прочая Нигерия.

Мистер Методист молил их и заклинал — это он сам так говорил, «я молю и заклинаю вас» — отказаться от ребяческой веры в прорицания и колдовство:

— Вонйингхи — не Господь Всемогущий! А Сатана — не просто главный диригуо-кеме.

Ну само собой, кумекали деревенские. Сатана — это змей такой. Ясное дело: кобра плюется, черная мамба напружинивается в сумраке. Но те библейские демоны, что помельче? Черти всякие, сатанинские прислужники? Один в один диригуо-кеме.

— Нельзя задобрить Иисуса парой веточек, заговоренными перышками и завязанным черенком от листика. Я вас уверяю, Иисус — это не другое имя Вонйингхи. Начать с того, что Вонйингхи женщина. Жен-щи-на!

— Но Иисус — это все сущее! Вы сами говорили. — Кое-какие мужчины в конгрегации любили издеваться над священником. Женщинам вежливость не дозволяла его искушать. Бедняжка мистер Методист.

— Нет, — рявкал служитель Господний. — Иисус… Иисус мужчина, как мы с вами.

— А мне вот никто не поклоняется! — кричал кто-то, и в задних рядах смеялись. Смеялись на иджо — священник не понимал.

— Иисус — человек и Бог. И то и другое разом.

— И женщина тоже?

— Нет! Абсолютно ни в коем случае!

И так далее.

По воскресеньям мать Ннамди шла в церковь и тащила Ннамди с собой, точно пойманную мышь на веревочке. Мистер Методист, колотя кулаком по книжкам, проповедовал по-лагосски — ритм враскачку, синкопы оглушительных воззваний. По-английски он говорил не как полагается у иджо, и порой уследить за его мыслью бывало сложновато. Процеживаешь словесный поток, будто рыбу вылавливаешь. Иджо дальней Дельты говорили как английский король (а теперь королева) еще со времен торговли пальмовым маслом, а этот щекастый лагосский йоруба так уродовал язык, что у них уши в трубочку сворачивались.

— Мы должны вежливо, — пеняла мать Ннамди, когда тот хихикал. — Он стараивается.

Когда-то мистер Методист и сам был закоренелым грешником.

— Прежде заблудший в Лагосе, ныне спасенный! Слеп был, теперь прозрел![28]

— Подумаешь, в Лагосе заблудился, — сказал кто-то. Новость не произвела на него впечатления. — Лагос-то большой, говорят, больше Портако. В Лагосе каждый дурак заблудится. Тоже мне, подвиг.

Портако — так местные называли Порт-Харкорт. В штатах Дельты он служил образцом всего городского и гигантского.

— Но в Лагосе улицы-то прямые, — закричал кто-то. — Эт надо постараться, чтоб там заблудиться. У нас тут табличек нету, даже улиц никаких! Тут заблудиться проще. А в Лагосе — эт вам труд большой. Настоящий подвиг и есть.

— Да ты даже в Портако не бывал — ты-то что смыслишь? — выступил кто-то в задних рядах.

Засим следовала громкая академическая дискуссия о преимуществах ручьев в сравнении с улицами и о том, как лучше осуществлять по этим последним навигацию, и мистер Методист вынужден бывал привлекать их внимание истошными воплями и грохотом кулака по кафедре.

Вонйингхи, пожалуй, равнодушна — а вот мелкие боги не слишком. Мелкие боги — что люди, умноженные на сто: мелочны и ревнивы, угрюмы и жестоки, нежны и добры. Отец Ннамди поклонялся некрупному божеству, лесному ору, что утишает страхи и защищает детей. Соорудил на опушке святилище — жестяная крыша, тщательно выметенный земляной пол.

— Лесные орумо и речные овумо — отражения друг друга, — объяснял отец. — Как в мамином зеркале. Но что подлинно? — Тут он для пущей важности переходил на английский: — Дерево или дерево в воде?

Отец Ннамди редко захаживал в церковь — разве что во искупление ночных возлияний пальмовым вином или неисполненного обещания. Задабривать ему следовало не милосердного Иисуса, а жену.

И хотя мистер Методист назначил милосердного Иисуса величайшим среди орумо и овумо, могущественнее даже Вонйингхи, мать Ннамди на всякий случай ставила на всех. Когда Ннамди впервые взобрался на масличную пальму, она ведь исполнила ритуалы тенебомо, хоть и в собственной версии? А это не коза начихала — на пальму залезть. Поскользнешься — и полетишь, ломая густые нижние ветки, подпрыгнешь на земле, переломаешь кости, вывихнешь плечи, помрешь, а то и хуже — покалечишься. Впервые взобравшись на пальму и срезав первую гроздь плодов, из которых потом делают топливо для стряпни, многие юноши не желали снова лезть, шли добывать сок винных пальм — в болотах с пиявками, но хоть на земле. На винные пальмы лазить не надо.

А после первого восхождения деревенские женщины исполняли ритуалы тенебомо — рассеять страхи, успокоить сердца мальчиков, стоящих на пороге мужественности. Мать Ннамди тоже участвовала. У Ннамди после пальмы еще колотилось сердце, мать втирала пальмовое масло ему в икры и бедра, а другие женщины водили медленный хоровод вокруг, обмахивали его пальмовыми листьями и шепотом распевали: «Ты не убоишься, ты больше не убоишься». И с каждым их шагом страх его рассеивался.

А еще мать, когда ей требовалась помощь, тайком просила мужа замолвить словечко перед кое-какими богами — мало ли, вдруг у милосердного Иисуса как раз сейчас дел невпроворот? Если надо было заткнуть рот конкурентке на рынке, заглушить слухи, вылечить чирей, Иисус подставлял другую щеку, и тогда наступала пора побеседовать с орумо. А отец Ннамди всегда помогал, ни слова не сказал поперек. Что, не так разве?

Любовь только усложняет браки. Все запутывает, как рваная сеть, что цепляется за весла и шесты. Лучше уж как-нибудь без нее. Мать Ннамди родилась на другом ручье — там другой диалект; отец Ннамди говорил, у них такая речь, будто рот ямсовым пюре набит. Мать пришла на рынок в деревню Ннамди да так и осталась.

— Когда я встретил твою мать, — говорил отец, — она уже была мне женой, просто сама еще не знала. Мы не встретились. Мы нашлись. Она не пальмовое масло в тот день искала — она искала меня.

Мать Ннамди смеялась, но никогда не возражала.

Отец Ннамди острогой бил рыбу на отливе, чинил деревенские генераторы — мог себе позволить и вторую жену завести, но так и не завел. Мать говорила:

— Я его старшая жена, и младшая жена, и любимая жена, и не самая любимая. — И усмехалась эдак тихонько и густо, словно булькала перечная похлебка, томясь в котле на углях, а отец молча, криво улыбался.

Ннамди в жизни не слыхал, чтоб отец смеялся, но едва ли помнит его без улыбки.

И еще отец не танцевал.

Для овумо нередко устраивали праздники. Речных богов, что шныряют в мутных водах и прячутся в быстринах на глубине, надобно развлекать, унимать, пихать в бок, и пускай церковники возмущаются сколько влезет. Вся жизнь деревни зависела от этих праздников. И когда карнавальные танцоры в масках в человеческий рост, с головами рыб и уток, дергано и тряско вышагивали под барабанный пульс, всеми овладевало восторженное безумие. Через глазные прорези в маске Ннамди видел своего дядьку, но дядьки-то уже и не было. Дядьку временно захватила теме.

— Мы сами становимся нашими масками.

Такова магия карнавала.

— Есть танцоры, а есть прорицатели, — объяснял отец. — О чем уговорился при зачатии, то и будет. Но если не шуметь — расслышишь. Расслышишь свое призвание.

Есть барабанщики, есть ткачи. А кое-кто ткет слова. Есть то, что делаешь ради выживания, — закидываешь сети, смазываешь генераторы, — и то, что делаешь, поскольку должен. Отец Ннамди рассказывал истории, а сказительство выбирает тебя, как ову выбирает жреца, а жена мужа. Имущество наследуется по женской линии, и выбор мужа не менее важен, чем выбор ову, которого чтишь. Есть ли у будущего мужа другие жены? Может ли он их содержать? И если да, какое имущество у них за душой?

Дети разыгрывали свой карнавал — заслоняли лица деревяшками, гонялись друг за другом, визжали, вопили, бежали к богам, бежали от богов. А когда боги наконец уставали, а дневная жара спадала, когда шипели газовые факелы, менялся ветер и воздух становился на вкус как железо, дети собирались на площади вокруг взрослых.

Музыка пальмового вина, лунные сказки.

В душных сумерках сновали насекомые, птицы шумно склочничали, воюя за древесные кроны. Земляной вал не впускал в деревню лес и держал змей на расстоянии, но лесных тварей, что подкрадывались и сопели в подлеске, выдавали треск ветвей и шелест листвы.

Взрослые голоса, тихое пение, куплеты иссякают, лишь когда начинается следующая песня. Дети подбирались ближе. Еще ближе. Слушали песни, а потом кто-нибудь набирался храбрости и кричал:

— Эгберийо! — Это значит «Сказку!». Мужчины замолкали и глядели на отца Ннамди. Тот нарочито вздыхал, точно великую жертву приносит, и переспрашивал:

— Эгберийо?

И дети отвечали:

— Йа!

Отец Ннамди поступал так всякий раз, растягивал их предвкушение и затем наконец приступал. Все его сказки начинались одинаково:

— Однажды в стародавние времена…

Репертуар его был обширен. «Сказка о растаявшей толстухе», «Сказка о том, как петух поссорил два города», «Юноша, который влюбился в Луну», «Девушка, которая вышла за призрака», «Сказка о молодой женщине и семи ревнивых женах», «Почему летучей мыши стыдно показаться на глаза при свете». Каждую сказку отец Ннамди разворачивал часами, то и дело отвлекаясь, дети клевали носами, и порой он прерывался и спрашивал:

— Эгберийо?

А они отвечали:

— Йа, — мол, мы не спим, мы по-прежнему в мире бодрствующих.

С тех пор как на окраине деревни впервые возникли ойибо, прошло несколько лет. На компенсационные выплаты за газовые факелы и смолистые протечки в окрестные колодцы каждый месяц закупали масло в Порт-Харткорте. Полно времени на лунные истории — можно не лазить по масличным пальмам.

Впрочем, сок винных пальм все равно собирали. Даже больше, чем прежде. Но из молочного этого питья теперь гнали джин — надо ведь подстегивать себя молодым парням, которым нечем заняться. На одно ведро джина — одиннадцать ведер пальмового вина, но оно того стоило о-го-го: пить пламя, что плясало в огнеопасном этом вареве, — все равно что глотать гром. Парни в пропотевших майках и мешковатых шортах сказок не слушали, держались поодаль, наблюдали, как детство их засыпает под лунные сказания, и, стекленея взором, глотали из банок — пили в оранжевых тенях газовых факелов, под шип и вздохи беглого тепла, высосанного прямо из земли.

Когда сказка заканчивалась, а малолетняя аудитория уже почивала, отец Ннамди с нажимом подводил итог:

— Эгберифа.

Конец сказки.

Лунные сказки, музыка пальмового вина.

Бульдозеры нефтедобытчиков открыли вид на окрестности. И на том спасибо. Над джунглями в далекой дали показались газовые факелы — тонкие башни с огненными плюмажами, пламя развевается, подсвечивая испод облаков. Одну башню построили прямо за деревней, и, когда менялся ветер, воздух отдавал жестью.

Дельта Нигера, эта влажная огнедышащая топь, исчерчена бесчисленными ручьями и бесконечными каналами. Но шелловцы все равно отыскали деревню Ннамди, изучили спутниковые снимки, стерли ноги, добираясь сюда.

Они поменяли саму природу ночи. Ннамди было уже лет тринадцать-четырнадцать, он плохо спал в потустороннем свечении газовых факелов, под тяжкий подземный грохот. Приглушенный пульс земли.

Нефтяники проложили в джунглях сейсмические профили — искать нефть, не буря скважин. Размечали сетку — расчищали просеки, на пересечениях просек взрывали. Методически, математически толковали взрывные волны — так прорицатель читает знаки в груде стеблей, в оттенке луны. Нефтяники умели картографировать незримое, расшифровывать сокрытое в земле.

Из-за подземных взрывов бетонные стены дома пошли трещинами — поначалу с волосок, затем все шире. Ннамди лежал на циновке под москитной сеткой и слушал, как шелловцы, глухо грохоча, гоняются за нефтяным эхом. Под циновкой вибрировало, оранжевые тени плясали на стенах, и в грезах Ннамди виделись сердца, утопающие в нефти.

Временами он словно воспарял над этим миром.

— Твоя душа, когда спускалась, заблудилась в облаках, — упрекала его мать. — Ты как родился, в звездах заплутал.

— Оставь мальчика в покое, — отвечал отец. — Таков был его уговор до рождения.

— Эгберийо! — кричали дети.

— Эгберийо? — переспрашивал отец.

В ежевечерние сказания он теперь вплетал газовые факелы и сейсмические исследования. Перевернул с ног на голову «Сказку о Молнии и Громе». Изначально Гром был старой мамой-овцой, а Молния — барашком; после гроз клочья их шерсти облачками висели на ветвях. А теперь их ссоры бушевали и в земных недрах, вспыхивали огненными языками чистой ярости и над землею взрывались.

К югу от деревни разворачивались другие сказки. Нефтедобытчики строили Дорогу в Никуда. Задранный горб полз по самым слякотным мангровым болотам, пробивал себе путь от скважин за деревней к замерным станциям на далеких болотах, где только обезьяны визжали да кольцами сворачивались змеи. Ннамди с отцом порядочно прошли по лесу вдоль этого грязевого шрама, восхищаясь исключительной его отвагой. Потом дорогу им преградили рабочие бригады с вооруженной охраной, что, держа винтовки на изготовку, пряталась за зеркальными солнечными очками. В общем, так они и не узнали, где заканчивается Никуда.

По пути назад отец показал Ннамди, как дорожное полотно преграждает путь воде.

— На этой стороне скапливается, на той сливается, видишь? Получилась дамба. Здесь затопит, там вода сойдет. Рыбе и лесу неполезно. — Так оно и вышло. По одну сторону дороги засохли винные пальмы, по другую в перегнойной воде задохнулась рыба.

Жестянки с пальмовым маслом прибывали по-прежнему — и росли.

Лагуна вскоре почти умерла. Рыболовы все равно ходили на берег — в основном по привычке, — на скользких от нефти отмелях подбирали редких прыгунов с раззявленными ртами. Рыбок-сироток, жабры ходят ходуном, все сырцом забиты.

Прорицатели дали маху; сколько ни танцевали, тряся погремушками, сколько ни закатывали глаза, созерцая видения, добыча не возвращалась. Посредники богов, хоть и старались спихнуть вину на нарушенные давние уговоры, лишились почета в деревне.

— Овумо замолчали. Почему? Неужто бросили нас? Вы вообще знаете? — Ядовитые, безответные упреки.

Как-то раз на берег лагуны выбросило акулу — уже дохлую, покрытую сырцом. Сочли знаком — но что он говорит? Что шелловцы могущественнее даже акул? Что правы старейшины, нефть — «испражнение дьявола»? Когда-то иджо побережья наводили страх на мелкие народности Дельты; когда-то их звали «болотными акулами», когда-то хищный их взгляд прочесывал бухточки. А теперь что? Задыхаются в нефти-сырце. Некоторые сочли, что явление акулы — сигнал о том, что они сбились с пути. Но касаться акульего трупа никто не пожелал. Его унес отлив, но раз в несколько дней перемазанная нефтью акула возвращалась. Гнила очень долго.

Деревенский лексикон пополнился новыми словами: «нефтепровод», «контрольная замерная станция», «манифольд». Всякий разлив нефти оставлял смолистые следы на мангровых берегах, все выше и выше, попадал в притоки, и рыболовы уходили все глубже в болота. Их каноэ — из твердой древесины, которая исчезала между тем под натиском бульдозеров, — не годились для глубокой воды. Перевернувшись, они тонули, и на берег вынесло немало человеческих трупов, тоже покрытых нефтью.

Факелы пачкали облака, и те извергали дожди, от которых зудела и горела кожа, а листья пальм покрывались волдырями. Дети кашляли кровью, что ни деревенское собрание — то коллективная истерика. Деревня делилась на кланы, кланы — на крупные ибе.[29] Родственные семьи обвинялись в барышничестве, в том, что втихую заключили пакт с шелловцами. Все нефтяники — «Шелл»: ойибо и игбо, в комбинезонах любого цвета, с любыми племенными знаками на карманах — «Шеврон», «Тексако», «Мобил», «АГИП», «БП», «Экссон». «Тоталь» из Франции, «Эни» и «Сайпем» из Италии. Даже НННК, местная Нигерийская национальная нефтяная корпорация. Все они «Шелл».

Шелловцы построили школу (без учителей), поликлинику (без врачей) и аптеку (без лекарств) — аккуратненькие домишки из шлакоблоков, под гофрированными жестяными крышами. Пожали руки старейшинам ибе, сфотографировались, а когда им указали на отсутствие учителей, врачей и лекарств, отвечали:

— Мы только строим, сотрудники — не наша забота. Обратитесь к властям штата. Или напишите правительству в Абудже.

Но город Абуджа и настоящим-то не казался — нереальная столица вдали от разливов нефти и газовых факелов. А вот «Шелл» — да. «Шелл» здесь, «Шелл» сейчас, и гнев местных разгорался.

В общем, когда фотосъемка завершилась и солдаты, пятясь, препроводили шелловцев к урчащим джипам, деревенские остались спорить.

— В поликлинике нету крыши! — орали люди представителям крупного ибе. — Скока они вам забашляли?

— Крыши нет? Это, интересно, почему? Потому что ты ее и спер. Куда пальмовые листья с твоей хижины задевались? Как это они превратились в жесть?

— Не спер, а взял. В поликлинике никого нету. Ни сестры, ни врача. И чего эта крыша там лежит, ничего не покрывает?

— Медсестра приезжает!

— Раз в год! Если повезет. Раз в год приедет сестра из Портако, уколет нам прививку. Только вот от нефти-то не привьет. Где прививка от крови в легких? От нефти в ручье? От яда в воздухе? А они таперича строят пирс новенький, сваи бетонные. Это зачем еще? Чтоб приставали лодки побольше. Думаешь, там рыба, в лодках ихних? Лекарства? Озу энини! Так я чё тя спрошаю-то. Скока вам платят?

Все началось с саботажа по мелочи.

Песок в бензобаках, стибренные инструменты. Ответные меры последовали незамедлительно. Шелловцы отрядили солдат — те забрали инструменты, прикладами отлупили молодежь, поставили на колени. Вскоре солдат стало больше, чем рабочих. Бригады нефтяников нервничали, высадки новых смен на деревенской пристани четкие, что твоя военная операция. Местные попытались забаррикадировать причал, солдаты вызверились, подожгли дома тех, кого сочли зачинщиками, и разорили домашние запасы бананов и плодов хлебного дерева.

— Вы между молотом и наковальней, — сказал командующий офицер деревенским, которые, угрюмо кипя, наблюдали, что творят солдаты. Молот и наковальня.

— Нет, — отвечали деревенские. — Это не мы между молотом и наковальней. Это вы. — Не столько угроза, сколько констатация обстоятельства — и предупреждение.

В городе Варри толпа штурмом взяла офисный комплекс нефтяников, побила окна, заперла внутри сотрудников. А когда солдаты принялись закидывать толпу баллонами слезоточивого газа, протестанты, уже приученные к ядовитым испарениям, подбирали баллоны и швыряли обратно. В конце концов разошлись, оставив у ворот компании пустой гроб.

Однако в деревне Ннамди любые жесты были не просто символическими.

— Да и пущай солдаты, этих шелловцев замочить — плевое дело. Прям из леса — отловим по одному, а черепа ихние горой навалим, как ямс на рынке. — Так, подпитывая гнев джином, выступала молодежь. Старейшины пытались их угомонить, но эскалации не предотвратили.

Ливни выгнали бригады и вооруженную охрану из деревни; рабочие вернулись назавтра и увидели обугленные остовы бульдозеров и перевернутые джипы. Бригадир прошелся среди руин.

— Как они умудрились под дождем разжечь огонь? — шепотом изумлялся он.

Может, вмешались орумо; может, отомстил лес.

А может, загорится что угодно, если бензина не пожалеть.

И тогда вернулся Замогильный Человек. Бледно-розовое существо, которое Ннамди повстречал на опушке, без улыбки, без приглашения заявилось на деревенское собрание. Прибыл он посреди ожесточенной дискуссии о том, достаточно ли наглядно будет поймать и поджечь одного бригадира или надо облить и подпалить всю бригаду. Человек вошел в самую гущу собрания, а с ним вооруженный контингент мобильной полиции — их называли «убил-пошел». Не церемонясь, он обратился к деревенским — очень нескромно.

— Я вижу рассерженных молодых людей, — сказал он, глядя в пылающие глаза любителей джина на галерке. — У них нет перспектив. У них нет работы. Приходите. Мы вас обучим, мы вас накормим, мы будем вам платить. — Он обернулся к старейшинам ибе. — Назовите мне ваших лучших парней, и я дам им работу. Вы нам — свою молодежь, мы вам — процветание.

И так же уверенно зашагал прочь.

— Не надо нам процветания! Нам надо чистой воды! — закричал кто-то на иджо, но было поздно. Замогильный Человек уже ушел.

И не пустой болтовней она оказалась, эта работа в «Шелл». На следующий вечер, когда старейшины обмозговывали предварительные списки, а воздух отяжелел от сернистого попутного газа, дети, не в силах заснуть, собрались на дворе.

— Эгберийо! — вопили они.

У ног отца не посидишь — не маленький уже, но и джина не выпьешь — пока маловат. В общем, Ннамди слушал издали.

— Сказку! — вопила малышня, но сказки не последовало, потому что вечер прервался, началась какая-то суета, и детей разогнали.

Вернулся Замогильный Человек с планшетом и бумагами. Толпа шла за ним по деревне, возбужденно гомоня, — куда там карнавалу, — и в дом совета попыталась втиснуться вся деревня. Перед домом бледно-розовый человек — как и прежде, с двумя личными «убил-пошел» по бокам — запрокинул пластиковую бутылку и жадно отпил воды, а старейшины ибе между тем официально и пространно его попрекали, под одобрительные хоровые выкрики перечисляя все деревенские невзгоды.

Рыболовам возместили убытки за испорченные сети (и немало сгнивших сетей спешно окунули в нефть и предъявили «Шеллу»), но этого было мало.

— Отняли у нас прошлое — дайте будущее! — кричали деревенские на иджо. Игбо, сопровождавшие Замогильного, перевели:

— Требуют еще денег.

— Не денег, — сказал Замогильный Человек. — Денег уже дали. Не подачки. Теперь работа. Дай человеку рыбу — накормишь на целый день. Научи его рыбачить…

— Рыбачить мы уже умеем! Нам надо, чтоб вы убрались отсюда со своей нефтью!

Он снова неторопливо влил в себя воды, переждал крики. И в душном зное все свершилось: подписаны анкеты, перечислены имена. Многие старейшины не умели читать, но весьма театрально корпели над бумагами, хмурились, кивали, где надо поставили крестик. Долгая мучительная процедура затягивалась, Замогильный Человек рассеянно огляделся. И столкнулся взглядом с Ннамди.

Замогильный Человек улыбнулся. Ннамди улыбнулся в ответ.

— Я тебя помню! — Человек встал, обошел стол, обменялся с Ннамди рукопожатием. — Я встретил мальчика, когда еще в джунглях ходил, — пояснил он остальным. И улыбнулся Ннамди: — Ты был в лагуне, глядел за детьми, йа? Я помню. Такой большой! А улыбка не изменилась.

Бумаги подписаны, имена названы. Молодые люди выходили по одному, получали оранжевые комбинезоны; этим повезло.

Замогильный Человек обратился к старейшинам:

— А он есть в списке? — и кивнул на Ннамди.

Повисла неловкая пауза. Отца Ннамди уважали — рыболов, сказитель, исцелитель генераторов, — однако он ведь наплевал на клан, взял в жены девушку с мелкого ручья, беглянку из деревни, которая была разрушена в гражданскую да так и не оправилась. Совет ибе и не подумал предлагать Ннамди нефтяникам.

— Мал еще, — сказали они.

— Мал? Чепуха.

— Молод. Слишком молод, мы вот что сказали.

— Hetgeen?[30] Ерунда. Запишите его. — И Ннамди: — Хочешь у нас работать?

Ннамди оглянулся на отца.

Все мечтали пойти к нефтедобытчикам. Ходили слухи о работниках из других деревень — героях фантастических сказаний о богатстве и роскошных двухэтажных домах в Портако. Работа на нефтяников — это твердая валюта, медпомощь, распахнутый мир. Отец Ннамди почувствовал, как вздрогнула земля. Сын вернется с собственными сказками, принесет знание, сможет посоветовать остальным, как лучше поступать с ойибо. А он отец — решать должен он.

— Ну как? — спросил голландец.

Отец Ннамди кивнул.

Вот вам сказка о том, как Улыбка стал Шелловцем.

Они пришли назавтра, построили молодежь в шеренгу, провели беглый медосмотр: глянули, нет ли стригущего лишая, сунули внутрь деревянные депрессоры, посветили фонариками в горло, в уши, проверили волосы и глаза. Никого не отбраковали. Загрузили молодежь в пикапы и увезли. Родные и друзья проводили эту неторопливую процессию по деревне, но прощание вышло сдавленное — негромкое, безрадостное. И беспечальное. Просто отъезд.

Долгая ухабистая поездка по Дороге в Никуда, затем в сетчатые ворота и вниз по пирсу, где поджидал пассажирский катер. Парни гуськом зашли на борт, в трюм, уселись рядами — а Ннамди остался на палубе.

— Качать будет, — предупредил капитан, забираясь в рубку. — Вымокнешь.

— Это ничего, — улыбнулся Ннамди.

Катер отошел от берега — Ннамди вбирал ветер, глотал воздух, задыхался от восторга. Он рос посреди затонов далекого моря, глядел, как оно проталкивается в мангровые болота, чувствовал соль в морской рыбе, за поворотами реки мельком замечал некую огромность. Деревенские рыболовы держались поближе к берегу, редко выходили в открытое море — слишком опасно, мало ли что. Но сейчас катер свернул в широкий ручей, затем в канал еще шире — и море распахнулось перед Ннамди крыльями цапли.

Катер направлялся к Бонни-айленду, что нечетко распластался в скоплении огней. Чем ближе, тем больше деталей. Вырисовались приземистые серые глыбы — оказались цилиндрическими резервуарами. Из тумана проросли железные башни. Появились нефтеналивные танкеры — гортанно заревели, требуя сырца.

Катер миновал прибрежные нефтяные платформы — плавучие города света; сверху поплевывал дождь, Бонни-айленд разрастался.

Катер заглушил моторы, заложил вираж, заскользил к берегу. Ннамди разглядел ограждения и вышки вокруг громадных резервуаров, барачное убожество. Ннамди и прочим, однако, развалюх не полагалось. Катер скользнул через ворота в шлюз — ворота закрылись за ними, впереди открылись другие.

Бонни-айленд в устье Дельты — конечный пункт Транснигерского трубопровода. Здесь сплетались все нити — здесь нефть разливалась по пустым танкерам.

Первый холодок кондиционера Ннамди запомнит на всю жизнь. Точно дувой-йоу холодом дохнул. Ннамди и прежде ощущал это касание ледяного воздуха — так дышали холодильники на деревенском рынке, где генератор, хрипя, гремя и кашляя, хранил питье в прохладе, уберегал овощи от увядания. Но в закупоренных строениях Бонни-айленда кондиционирование — не просто хладный шепоток; от него никуда не деться. Голые коридоры, гладкие, как стекло. Световые трубки, не обсиженные насекомыми. Спальни с койками; странная, лишенная текстуры пища на подносах с ячейками. Москитные сетки не нужны — задумав отыскать дорогу в спальни через лабиринт коридоров, любой москит помрет в пути от истощения.

На Бонни-айленде Ннамди разбирал и собирал моторы. Смазывал подшипники, чистил шестерни, менял приводные ремни. Толком ничего нового — многому он уже научился, глядя, как отец уговаривает недужные деревенские генераторы потерпеть еще денек.

У других парней дела складывались похуже. Ряды их постепенно редели. Одного за другим переводили с обучения у механиков на ручной труд. Одних в охрану, других в уборщики. Кое-кто целыми днями только и делал, что пол подметал. Некоторых послали аж в Портако — там они косили газоны в домах нефтяных начальников или таскали грузы с судов на причалы и обратно.

Но в Ннамди нефтяники разглядели потенциал. Он единственный из деревни, как и было обещано, закончил обучение. А после Бонни-айленда его отправили в сейсмическую партию — вгонять буры в слякоть, сверлить дыры в мокрой земле, размещать заряды, прихлопывать сверху грязью, потом быстренько разматывать шнуры и, отчаянно потея на жаре, пятиться в укрытие. Заряды подрывали техники-ойибо, взрывы скорее ощущались, чем звучали, а Ннамди обтирал лицо и глотал эту странную, без вкуса и запаха, воду из бутылок.

Партия трудилась далеко от деревни Ннамди, но все равно посреди территории иджо, а значит — под вооруженной охраной. На местах взрывных работ собирались толпы, угрожали смертью Ннамди и остальным. Местного диалекта он не знал, однако смысл ясен. «Предатели! Мы выясним, где вы живете, выследим, убьем, убьем ваших родителей, всю вашу семью порешим». Охранники стреляли поверх голов, и Ннамди больше не вздрагивал.

Когда стажировка в сейсмической партии закончилась, Ннамди перевели на станцию техобслуживания, где он смазывал насосы и наполнял дизельные баки. Выучил новые значения старых слов. Сырец из Дельты, как выяснилось, ценился, поскольку он «сладкий» и «легкий». Брызги сырца попадали на язык, и Ннамди знал, что сырец отнюдь не сладок; сырец пропитывал комбинезон, размазывался по коже, и Ннамди понимал, что это не называется «легкий». Здесь, однако, «сладкий» означало «низкосернистый», а «легкий» — «однородный, проще перегонять, чем всякую песочную жижу», даже саудовский сырец, который, презрительно сообщили Ннамди, очень «вязкий». Он видел, как нефтяная пленка в Дельте покрывает все, что попадется, удушает лагуны, сбивается в густую тину вдоль полосы прибоя. Но в нынешнем зеркальном мире густая однородность сырца превращала его в вожделенное сокровище.

И еще в Дельте нефть залегала неглубоко. Иногда выбулькивала наружу сама по себе.

— Не нужно копать глубоко, — объяснил Ннамди инструктор-ойибо. — Сунь соломинку — нефть и потечет. У нас это называется «экологично». У нас в Америке очень строгие экологические законы, и в Европе тоже. — Он засмеялся. — Там бы нам такого не позволили. «Бонни лайт» очень востребован. Чистый сырец, оттого у нас все за ним и гоняются.

Ннамди рос, его повысили до полевой партии — под серьезной охраной носиться на моторках по притокам и мелким ручейкам, проверять трубопроводы до самых скважин и насосных станций, лазать по лестницам, искать поломки. Не самая сложная работа — проверять давление и течение, ставить галки в квадратиках списков. Повсюду были розовые лица. Ннамди они как будто гордились:

— Из какой-то глухомани, с дальнего ручья, а гляньте как вкалывает!

Ночами, лежа на койке в общей спальне, Ннамди грезил, а когда просыпался, на языке был вкус перечных похлебок, лунных сказок.

Он копил деньги. Скопил целую кучу. Хватало залить нормальным цементом пол в родительском доме, даже купить новый генератор, чтоб отцу не латать больше старый, или огромный пузатый холодильник, чтоб мать запасалась фантой и крошеным льдом, продавала бы всей деревне. Купила бы новый разноцветный платок и огромный котел для перечной похлебки, и козу на убой, и новый радиоприемник, который не рукояткой заводится, а работает от автомобильного аккумулятора, и еще хватило бы на воскресный костюм отцу, раз уж мать порой таскает его в церковь, и на футбольный мяч для школы. Ннамди мечтал и засыпал с улыбкой.

Но потом загорелась река, и все переменилось.

Как и все деревенские рыболовы, отец Ннамди теперь рыбачил в заболоченных ручьях, где в загаженной воде прятались хищники и паразиты. Однажды за что-то зацепился, дернул и поскользнулся. Выскочил из воды, отплевываясь, залез в лодку, отер илистую воду с глаз.

Этого хватило.

Тонкий червь поселился у него в крови, добрался до зрительного нерва. Отец ослеп, лишился рассудка, заблудился и затем утонул.

Нефтяники дали Ннамди отпуск, и он помчался домой, пересаживаясь с лодки на лодку, потом с мелкой лодки на утлую лодчонку. Бегом прибежал с пристани и застал мать перед домом — та молилась ангелам и орумо.

Отец сидел один в темноте.

— Ннамди? — чужим голосом прошептал он. — Ты?

— Я, папа.

Отец пошарил вокруг, нащупал острогу, тускло блеснул металл. Отец протянул острогу сыну.

— Скорее. Пока орумо не прознали. Скажешь матери, что я свихнулся и на тебя набросился, скажешь, что выбора не было. Быстрее, Ннамди. Последняя услуга отцу. Эта сказка сложилась плохо — помоги мне ее закончить.

Но Ннамди не мог — ну честное слово, не мог.

— Я куплю лекарства, папа. Я узнаю, как тебя вылечить, и вернусь.

Но не было никаких лекарств, это не лечится, и Ннамди не вернется вовремя. Не успеет никого спасти.

На Бонни-айленде танкеры, у которых брюхо размером с лагуну, строились в очередь за сырцом, а отца Ннамди хоронили на церковном дворе. Любимая жена отца рухнула на землю, рыдала, пока не закололо в груди. Ннамди тоже плакал, то и дело выкрикивал:

— Эгберийо!

Тех, кто умирал бездетным, заворачивали в простую циновку и хоронили без прощальных трапез, отсылали в загробную жизнь голодными и одинокими. Нет трагедии горше, чем отправиться в могилу бездетным: без потомков не станешь предком. Никто тебя не вспомнит — теме затеряна меж утроб, ошалело бродит по Деревне Мертвых.

— Я подарила твоему отцу только одно дитя, — сказала мать Ннамди на иджо. — Благодарение Иисусу, этого достаточно. Ему не придется плутать во тьме голодным. — Про Иисуса она, конечно, не сказала — ну какой на иджо Иисус?

Ннамди купил ей холодильник, привез на лодке из Портако, и козу тоже, а в воскресном костюме для отца надобность отпала.

Ннамди пошел в отцовское святилище на опушке. Подмел, сбрызнул пальмовым вином. Назавтра отбыл на Бонни-айленд, но так и не добрался, потому что горела река.

Сырец уже неделю протекал в ручьи за лагуной, на воде застыла нефтяная дымка, легкая и сладкая. Сломанный клапан, замыкание в цепи — река горела много дней, горела, даже когда бригадам удалось перенаправить поток. Пламя подсвечивало изнанку небес, стена дыма растекалась чернилами, занавешивая солнце. Река все горела и горела, а когда догорела, остались только почернелые пни и обугленные мангры. И трупы.

Когда река догорела, наступило затишье — то ли плакали, то ли планы строили. А затем — несколько стремительных атак. По всей Дельте захватывали нефтяные платформы и замерные станции, ловили иностранных рабочих. Один трубопровод треснул под ударом реактивной установки; спасатели напоролись на засаду — за них у нефтяников потребовали выкуп. Когда разнесли другой трубопровод, нефтяники бросили его истекать нефтью.

В Порт-Харкорте вооруженные бандиты, закрыв лица платками, ворвались в бордель, взяли в плен нефтяных рабочих-экспатов. Выпихнули их на улицу и столкнулись с полицейским батальоном; последовала перестрелка, полицейские и террористы вслепую палили в перенаселенных улочках Геенны, местных портовых трущоб.

Нефтяные компании отступили на территории охраняемых комплексов, закрыли отдаленные аванпосты, заткнули несколько трубопроводов и посадили иностранных рабочих под «домашний арест» в жилых корпусах за высокими оградами закрытых районов Порт-Харткорта. Рабочих спасали по воздуху, нефтедобыча в Дельте захлебнулась, как закупоренная аорта, производство упало. Мировые цены на нефть взлетели. На другой стороне земного шара, заурчав, очнулись работы на битуминозном песчанике, машины снова вгрызлись в богатый нефтью грунт. Лора видела из окна, как все быстрее вертятся краны.

А парни из деревни Ннамди, которых наняли нефтяники? Их отослали по домам. Некоторым терактам явно содействовали изнутри — слишком точны были удары, вряд ли совпадение, — и всех местных распустили по соображениям «безопасности» (их собственной, а равно и производственной). Ннамди и еще человек десять бесцеремонно высадили на причале в Портако. Они скинулись, наняли лодку и отправились в дальний путь к ручьям своей юности.

За год, проведенный среди шелловцев, речь у Ннамди смягчилась, негибкие «ихние» превратились в «их» на выдохе, а иджо всплывал лишь в минуты печали или напряжения. Ночами, скучая по накрахмаленным постелям и длинным коридорам рабочих корпусов, Ннамди открывал материн холодильник и зажмуривался, а воздух холодными кончиками пальцев гладил его кожу.

За всяким ударом следует возмездие. В ответ на атаки на трубопровод нигерийская армия развернула в Дельте полномасштабную «истребительную операцию»; командующий генерал хвастался, будто знает «204 способа убивать людей». И не только взрослых. Детей тоже. И женщин. И старейшин ибе.

— Террор порождает террор, — пояснил генерал. То был не первый его набег на Дельту. В молодости, в гражданскую, несколько десятилетий назад, он жег деревни, да так замечательно жег, что его повысили. — Иджо — хищники, — заявлял он теперь. — Сколько наших предков они поймали, продали в рабство или даже съели! Они понимают только силу, и так будет всегда.

Последовала операция до того опустошительная, что власти в Абудже, наслушавшись рапортов о целых деревнях, сровненных с землей, и о телах, валяющихся на лесных тропах, вынуждены были ее свернуть. Рев вертолетов в ночи, вонь паленых козьих трупов, дымящихся бананов; «подношение мухам», как выражались в Дельте. Стреляные гильзы усеивали грязь, точно бронзовые монетки.

До деревни Ннамди не добрались. Армии методичны; солдаты продвигались вовнутрь штата ручей за ручьем; начали с Варри в западной Дельте, затем на юг из Порт-Харкорта на востоке. А деревня Ннамди — в глуши, на просоленной кромке мангровых болот, и это ее уберегло — едва-едва. Они видели дым над деревнями выше по течению, готовились к удару молота, который так и не ударил.

Кампания возымела непредвиденный эффект: закон непредсказуемых последствий неотделим от военного дела. В деревню Ннамди толпами потекли беженцы. Поначалу новоприбывших встречали радушно, затем раздраженно; они селились на литоралях за деревней, в барачных лагерях, вонявших испражнениями и отчаянием. Берега ручьев усеяны калом, у голых и пузатых детей поголовно дизентерия.

Осажденная деревня Ннамди поневоле стала переселенческой столицей дальних ручьев. В рыночные дни будто из воздуха появлялись товары из Портако, и мешки найр, которые Ннамди привез с трубопровода, почти обесценились. Беженцы везли горы денег в чемоданах и наволочках; цены росли. Мать Ннамди за свою фанту и овощи брала теперь вдесятеро больше. И все равно прибыли — с булавочную головку.

Ночами они лежали под своими москитными сетками.

— Чувствуешь? — шептала мать через всю комнату. — Что-то надвигается.

Их ручей не приспособлен для таких толп.

Как-то утром Ннамди нашел за курятником руку. Едва ли имело значение, какая молчаливая вражда, какие темные ритуалы обрушили на эту вот руку мачете. Вскоре, газуя на моторках и паля в воздух, явились боевики-иджо. Молодые парни, голые по пояс, воспламененные гневом и джином.

— Уходи! — в отчаянии зашептала мать. И еще отчаяннее, на иджо: — Ты работал на нефтяников, они знают. Задами к лагуне. Уходи!

Отцовское каноэ никуда не делось — так и стояло у берега, за пушкой ЕКВ и английскими могилами. Ннамди зашел в чавкающую слякоть, выровнял лодку. Поспешно в нее забрался, шестом выгнал на воду. Его уносила река, пальба за спиной стихала.

Лес безмолвствовал. Странно. Течение пронесло Ннамди мимо следующей деревни — ее останков. Обожженные стены, почерневшие крыши, огнем покоробленная жесть. Похоже, недавний разор. Поблизости ошивались редкие козы, причал разнесен в щепу, доски — точно сломанные ребра. Проплыл крысиный трупик — живот вздут, глаза выклеваны. Теме бездетных и тех, кто заплутал меж утроб, обитают в Деревне Мертвых. Может, это она? Кладбище заблудших душ?

Скользя мимо, Ннамди искал признаки жизни — может, помощь кому нужна. Ни души. Только тишина и козы. Дальше мангровые болота были исчерчены ручьями едва ли шире его каноэ. Он шестом загнал лодку в ручей, пригибаясь под нависшими лозами, приглядываясь к толстым ветвям — не шевельнется ли кто. Иногда оттуда падали змеи.

Остановился, вытер пот с лица и тут услышал… что-то . Слабый стук, морзянка. Как будто из-под воды — на миг он решил, что это овумо ему сигналят. Однако нет. Не из воды — над водой. Приглушенно, за манграми, по-над ручьями — тук-тук-тук.

Похоже на вертолет, только слишком медленно. Похоже, будто ямс толкут пестиком в ступке, но в тембре слишком много металла.

Ннамди погнал лодку прочь от мангров, что стояли стеной, переплетшись и перепутавшись корнями, и тихонько скользнул за поворот, потом за следующий, отложил шест, взял весло. Несколько взмахов — и его подхватило сильное течение. Вдоль воды тянулся трубопровод — оливковый, металлический, наполовину утопший.

Тук-тук.

Ннамди плыл вдоль трубопровода, тот петлял. Стук становился громче, и за следующим поворотом возникла замерная станция. М-да, оплошал. Ннамди попытался дать задний ход, погрёб изо всех сил, но течение тащило вперед. Слишком глубоко, шестом не достать, и он попытался повернуть каноэ к зарослям. Только бы добраться до мангров — там остановится, оттолкнется, ускользнет — но нет. Поздно. Его заметили.

Четверо. Молодые парни, по спинам течет пот — в моторке пристали к трубе и по очереди молотили кувалдой по долоту, вскрывали металлический шов. Наготове стояли пустые бочки и канистры.

У одного на плече висела древняя винтовка; увидев Ннамди, он свистнул остальным — мол, бросайте работу, — стянул винтовку с плеча, неловко поднял, прицелился.

Ннамди отчаянно греб, сражался с течением.

— Побежишь — мы тя догоним! — крикнул на иджо человек с винтовкой.

У них моторка. У Ннамди каноэ. Охота выйдет недолгой. Ннамди бросил грести, приветственно поднял руку, лодка заскользила вперед.

— Ноао! — крикнул он, улыбнувшись. — Я рыбу ищу. И все.

Человек опустил винтовку. Понаблюдал, как Ннамди подплывает.

— Я тя знаю.

Один из тех, кого наняли нефтяники. Ннамди видел его на Бонни-айленде.

— Ну а то ж! — сказал парень, перейдя на английский и широко улыбаясь. — Точно знаю.

Ннамди тоже улыбнулся, но улыбка у парня преобразилась и теперь больше походила на ухмылку.

— Я сортиры чистил, а ты там скакал козлом, красавец. — Он повернулся к остальным. — Меня убирать послали, а этот спал на пухлых подушках, механиком работал. — Снова к Ннамди, в покрасневших глазах бурлит ярость: — Вали давай, пока я тя не пристрелил.

Ннамди снова дергано погрёб, попытался отойти. Но течение сносило каноэ к моторке.

— Вали отсюдова! — заорал парень.

Завел патрон в патронник, дернул затвор, стрельнул по воде в паре футов от каноэ. По мангровым болотам раскатился грохот. Ннамди вздрогнул.

И тут, и тут — течение… отпустило.

Неведомый ову, что держал Ннамди, разжал хватку, Ннамди резко развернул каноэ и направил к манграм на берегу — корни будто ноги. Надеялся оттуда шестом протолкнуть лодку вверх по течению и сбежать.

Стук по трубе возобновился. Ннамди оглянулся на узловатые спины, на долото, приставленное к шву, на парня с Бонни-айленда. Может, он Ннамди во сне привиделся, Бонни-айленд этот? Ннамди подумал о том, сколько сортиров прочистил этот парень, подумал о молотах и наковальнях — и бросил грести.

Каноэ медленно развернулось и вновь поплыло к моторке.

Парни бросили свое занятие и уставились на Ннамди. Не дожидаясь второго выстрела, тот сказал:

— Вы неправильно делаете.

Каноэ бортом пихнуло моторку.

— Вы так до нефти не доберетесь.

Они колотили по шву, но трубопровод двойной, а линии швов ступенчатые.

— Даже если вскроете, внутри еще одна труба. А она стальная. Никакого молотка не хватит. И ножовки. Трубопровод — это вам не винная пальма.

Парень из сна про Бонни-айленд сощурился:

— А ты-то что смыслишь?

Ннамди ухмыльнулся:

— Я ж механиком был. Вам надо искать центральный манифольд. — Показал вверх по течению, куда уходила по болотам труба. — Вон там ближе всего. Поищите манифольд — там слабое место.

Остальные переглянулись — непонятно, стоит ли ему доверять.

— Манифольд?

Ннамди кивнул.

— Поплывете вдоль трубы, найдете коллектор. Много труб. Манифольды на вид прочные, но там одни заклепки и болты, а болты ломаются. Их никто не трогает, поэтому их не охраняют — не так, как насосные станции. Найдите манифольд — раздерете его на части, как угри. Ломаете муфту, поворачиваете клапан, перенаправляете поток — и вот вам нефть. Они еще несколько дней, а то и недель будут искать поломку и манифольд закрывать. — Он глянул на пустые бочки и канистры в моторке. — Емкостей вам понадобится больше. Сколько найдете.

Парень с Бонни-айленда поглядел на Ннамди, сощурившись, — глаза точно оружейные гильзы в лужах крови — и сказал:

— Ноао.

Вот вам сказка о том, как мальчик стал москитом.

— Ладно, но дело-то в чем, все ж не так просто, много факторов, вот в чем дело-то…

Уоррен частил, слова спотыкались друг о друга — и так всякий раз, когда он впаривал младшей сестре что-нибудь сомнительное. Уговаривал, скажем, обменять два четвертака на четыре пенса. («Четыре ведь больше двух, правильно? Выгодная сделка».) Или спрыгнуть с гаража в кучу листьев, которую он только что нагреб. Лора после этого злоключения три недели ходила в гипсе по щиколотку. Уоррен первым расписался на гипсе маркером — эдак с росчерком. По сей день так расписывается.

Банк начал процедуру присвоения родительского дома. Адвокат Уоррена предъявил банку судебное предписание — расследование-то не закончено, — но это временная затычка, и Уоррену это ясно. Им сдали слабые карты, хоть сестрица этого и не понимала.

— Маме прислали уведомление о выселении, — сказала Лора. — Из ее собственного дома!

— Слушай, дела такие. Чтоб маме не выезжать, нужна очень крупная шестизначная сумма, пятьдесят штук только чтобы в дверь войти, а потом платить за дом годами — и дороже рыночной стоимости, я хочу заметить. Мамы уже не станет, мы всё будем платить, а дом-то ведь не такой уж и распрекрасный.

— Это дом нашей семьи, — огрызнулась она.

— Был, — сказал Уоррен. — Это был дом нашей семьи. Если он тебе так дорог, может, сама и выкупишь? Переедешь, будешь выплачивать. Я понимаю, ты у нас журналистка или кто там, в деньгах не купаешься, но хоть какие-то сбережения у тебя есть?

— Есть, но их не хватит. Вообще никак, сам ведь понимаешь. Это же ты у нас вроде бы крупный и успешный бизнесмен.

— Я и есть крупный и успешный, — огрызнулся он. — Я за «кадиллак», небось, выплачиваю больше, чем ты за свою меблирашку мудацкую.

— Это не меблирашка, это квартира.

— Она твоя? Не твоя. Ты ее снимаешь. Между прочим, я ее тебе и подогнал. Хоть горшком назови, а все равно меблирашка. Я о том и толкую. Ты не представляешь, какие у меня расходы. Я и так уже на пределе, все активы вложены, инвесторы в затылок дышат. Я не могу из жопы достать пятьдесят кусков, а уж дом купить — и подавно. Пускай мама переезжает к нам в Спрингбэнк.

— Что, в подвал?

— Да, в подвал. А ты что предлагаешь?

— Кое-что. Потрать чуток своих баснословных богатств, чтоб нашу мать не выперли из ее собственного дома. Ты же говоришь, что ты богач.

— Я не говорю, что я богач.

— А ведешь себя как богач.

— Это не одно и то же. У меня товарищества с ограниченной ответственностью. После слияния я стал старшим акционером, платил себе зарплату, а не дивиденды, и когда рынок рухнул…

— Что ты несешь? Говори по-английски.

— Я говорю, что денег у меня нету. Пусть мама селится у нас, если хочет, но про наш дом забудь.

Лора вспомнила детские настольные игры. «Монополия». «Жизнь». «Змеи и лестницы». «Извините».[31]

— Рубины, — сказала она — презрительно, сардонически, печально.

— Какие рубины?

— Можно выковырять рубины из штукатурки. Будет чем банку заплатить.

Брат заморгал — не понял.

— Ты всегда выигрывал в «Монополию». — Как будто упрекнула его.

— Я жухал.

— И в «Извините» выигрывал. И в «Улику».[32]

— В «Извините» я жухал. И в «Улику».

В финале «Улики» убийцу загоняли в угол и объявляли торжествующе: «Мисс Пурпур. В бильярдной. Ножом!»

— Как можно жухать в «Улику»? — заинтересовалась Лора.

— Там же трое должны играть. Мы сдавали на троих.

— И?

— Я подглядывал.

— Вот говнюк.

— Окороти язык, — сказал Уоррен.

Танкеры, что приставали к Бонни-айленду, наполнялись порой сутками, даже если сырец шпарил в гигантские трюмы из пожарных шлангов. Однако в Дельте имела место и другая бункеровка, нелегальная — не оглушительным водопадом, а тысячей тонюсеньких ручейков, москитные бригады вгрызались в трубопровод, отсасывали нефть, наполняли бочки, от ржавчины чешуйчатые, наполняли канистры, пластмассовые контейнеры, даже пустые жестянки из-под пальмового масла.

Множество моторок разбегались по ручьям и речкам Дельты, контрабандой возили неучтенный сырец на баржи, а те, в свою очередь, — на неучтенные танкеры, поджидавшие в море.

Стая москитов свалит и буйвола, сведет зверя с ума, загонит в трясину, утопит. И капе́ль этих утечек, нефти, которую сосут из вен, доводила нефтяные компании до умопомешательства.

Дельта Нигера слишком огромна, слишком дика и беззаконна — никакой организации не прекратить утечки в одиночку.

— Неблагодарные граждане сосут из Нигерии кровь, — заявил президент. Двести тысяч баррелей сырца в неделю — такие назывались цифры.

— То есть нефтяникам остается всего-навсего миллион баррелей! — отвечали на это.

— Натуральное воровство! — вопил священник с кафедры.

— Это они воры, а не мы!

— Своровать у вора — все одно воровство!

— А наши леса? Их же под корень вырубают!

Нефтяные компании передавали свои концессии лесорубам, чтоб те расчистили землю, а лесорубы вырубали леса твердых пород под корень и увозили драгоценную древесину в Европу и Америку.

— А там из красного дерева стульчаки делают! — заорал кто-то. — Чтоб ойибо прям через нас срали!

— И все равно воровство! — выкрикнул священник. — Господь велит — не укради!

— Не воровство, а за ними должок!

Но это было воровство.

И должок.

Ннамди прекрасно это понимал. С изгвазданными нефтью бункеровщиками он отыскивал замерные станции и трубопроводы, учил, как безопаснее добраться до манифольда и как выбраться, и больше не сматывался, когда в деревню с ревом врывались боевики. Теперь его держали за союзника.

Однозарядные винтовки сменились «калашами», а самые успешные боевики обзавелись квартирами в Портако — созерцали огражденные резиденции ойибо и замышляли собственный переезд в такие же роскошные анклавы.

В отличие от зарплаты у нефтяников, откаты бункеровщиков учитывали инфляцию; пачки денег не помещались у Ннамди в кулаке. Он купил матери еще один холодильник, затем еще один. Она набивала холодильники пивными бутылками и упаковками фанты, командовала старыми торговками, которые столько лет не давали ей развернуться. Но она беспокоилась за сына, единственный оставшийся клочок ее мужа. Ннамди теперь консультировал бункеровщиков насчет трубопроводов и манифольдов.

— Это опасная игра, Ннамди, — шептала она по ночам из-под москитной сетки. — Ты осторожнее. В сырец не нырни.

— Не нырну, — обещал он.

Однако трубопроводы имеют свойство взрываться. Бункеровщики богатели и теряли терпение, стали использовать автоген, хотя Ннамди отговаривал. Как-то ночью целая замерная станция оранжевым цветиком взлетела к небесам, а среди мангров всплыло полдюжины обгорелых тел.

Разнообразный ассортимент контейнеров для нефти уступил место канистрам-«зипам» — квадратным, штабелируемым, пластмассовым, легко наливать, легко грузить. Моторки вскоре отрастили себе второй мотор, рулевые совсем теряли головы, шныряли туда-сюда, топили те немногие каноэ, что еще выходили на рыбную ловлю. Кое-где в маслянистой воде плавали десятки пустых «зипов». Упав за борт, перегруженный контейнер опускался на дно и медленно истекал сырцом, пока не достигался некий магический баланс, — тогда контейнер выныривал на поверхность посылкой из мира иного.

Судьбу Ннамди переменили пальмовый джин и вес этих самых «зипов». Бутыль особо забористого джина довела бункеровщиков до пьяного ступора, который чрезмерно затянулся. «Зипы» увесистые, в одиночку не потягаешь, и начальник одной бригады отправился на поиски Ннамди.

Нашел на опушке — Ннамди выкладывал листья в отцовском святилище и шепотом заклинал обитавшего внутри полузабытого ору. Вынул всякую мелочь из мешочка, уронил на землю. Замер, читая послание.

— Йа! — крикнул бригадир. Хотел изобразить деловитость, но Ннамди в состоянии транса, застрявший между теме и одже, его смутил. — Мне сильный мужик нужен.

Вернувшись в мир повседневного, Ннамди улыбнулся:

— Диле. Замечтался.

— Поехали отсюдова. В Мбиаму поехали.

Кто ж не знал Мбиаму?

Власти страны и штатов создали Особую объединенную комиссию, которой полагалось предать небытию бункеровщиков и контрабандную нефтеперегонку; суда ООК патрулировали центральные водные пути. Стреляли не раздумывая, взяток не брали. Потому Ннамди и очутился в лодке, груженной на грани утопления тяжеленными «зипами» с сырцом и зигзагом продвигавшейся по мелким ручьям и безымянным каналам, подальше от основных водных путей, к черному рынку в разросшейся Мбиаме.

Бригадир бункеровщиков перекрикивал рев мотора:

— Встречаемся с одним игбо, зовут Джозеф. Я его раньше не видал, но он вроде тя знает. Хороший он кореш. Все приличного механика ищет. А то прошлый, говорят, пил по-черному, в пустыне его бросил. — Показались дымы и скопище разномастных лачуг, моторка сбавила ход. — Добро пожалуйся в Мбиаму! — заорал бригадир. — Тут дорога у воды. — Две раздолбанные колеи посреди джунглей. — Шофера отсюда в Портако сырец возят.

Вся Мбиама изукрашена огнями — гирляндами разноцветных лампочек на каждой лачуге, от таверны до борделя. В поисках некой таверны Ннамди и бригадир побрели прочь от причала, и девицы — голубые тени на веках, помада как синяк — лениво шелестели Ннамди юбками.

Отыскали таверну, толкнули сетчатую дверь, вошли. Вентилятор взбалтывал духоту. Где-то из магнитофона сочился регги. Вокруг стола сгрудились фигуры, негромко беседуют. Все пропитано по́том и честолюбием.

— Я ищу Джо! — заорал бригадир. — Игбо Джо.

Человек за столом устремил на них затуманенный взор. Тяжелые веки. Мощная шея и мясистое лицо.

— Нашел уже, братуха. — Джо протянул им крупную ладонь, но пожал руки изящно, по-городскому. Никаких сцепленных предплечий — одними пальчиками, будто платочек пощупал.

Игбо Джо оказался не игбо и не Джо.

— Я сам из Оничи, — пояснил он. — Я ибо, но тут у вас хрен кто различает.[33] — Джо и Ннамди вернулись на причал, вместе с бригадиром разгружали лодку, выволакивали тяжеленные «зипы» сырца на грузовую платформу. — И зовут меня Джошуа, а не Джозеф. Иерихонский я, а не ясельный.[34]

— Ну и как тебя звать? — спросил Ннамди.

«Зипы» тяжелые, все трое отчаянно потели. Один «зип» выскользнул у Джо из рук, когда они с Ннамди его поднимали, грохнулся, чуть не лопнул.

— Иисусе и херня!

— Так и звать? — ухмыльнулся Ннамди. — Или Херней для краткости?

Джо насупился:

— Ты, что ль, механик? На нефтяников работал на Бонни-айленде?

Ннамди кивнул.

В отбросах возились собаки. Из дверей бара утекала музыка.

— Я эту платформу гоню в Портако, — сказал Джо. — А потом цистерну на север, мимо Абуджи. Там топлива нехватка, хочу подзаработать. Мне нужен механик и второй шофер. Можешь быть тем и другим — отхватишь приличный куш. Чё скажешь?

Редко с неба валятся подобные предложения.

Бригадир бункеровщиков вручил Ннамди пропотевший сверток купюр за подмогу и направился в ближайший бар на поиски «холодного пива и горячих женщин».

Ннамди поразмыслил.

— Куда на север?

— Далеко, — сказал Джо.

— Как далеко?

— Шариатские штаты. Вошел-вышел, очень быстро. Я там задерживаться не люблю. Как-то… неуютно. — Он выудил из кармана тряпицу, обтер шею. — Бывал на севере?

— Дальше Портако не бывал.

— Гораздо дальше. Почти где пустыня. А город называется как крокодил. — Он расхохотался — громко, раскатисто. — Ты ж из Дельты, к крокодилам-то, небось, привык?

— В жизни не видал.

— Я прикидываю, на нефтяную компанию крокодилы стаями вкалывали. — Джо посмотрел на Ннамди. — У меня уж и покупатель слажен. Никому ни словечка, ага?

Ннамди кивнул.

Джо улыбнулся:

— Сказать, куда едем?

— Скажи.

— В Кадуну.

Были и другие манифесты, другие лозунги. Но на этом королевской печатью — кровавые отпечатки пальцев. Старейшины крупных ибе и предводители боевиков иджо, раскрасив тела белым, чтоб не достали пули, вращая глазами, ошалев от наркотиков и джина, собрались и выпустили собственный манифест.

Декларация независимости иджо, ни больше ни меньше.

Были и другие манифесты, но за этим последовали взрывы, серия спланированных нападений на нефтяные скважины и замерные станции, в результате чего нефтяное производство в Дельте заскрипело и замерло, пока спасатели разбирались, какой трубопровод спасать. ООК, пытаясь навести порядок в ширящемся хаосе, вызвала еще больше патрулей.

Эти боевики, предостерегали власти штатов Дельты, — просто-напросто «бандиты и вымогатели». Они террористы, а с террористами переговоров не ведут.

— Мы не допустим, чтоб они взяли в заложники благосостояние нации, — сказал армейский офицер, которому поручили подавить боевиков, и голос его на государственном радиоканале трещал от статики. — Если понадобится, мы разожжем пожар на всю Дельту. Если это единственный шанс их выкурить, мы сожжем ее дотла.

Самое время сваливать.

Боевики при поддержке ибе приступили к диверсификации своей деятельности. Заинтересовались иными областями. Сначала контрабанда оружия и бункеровка нефти, затем наркотики и набеги на деревни других этнических групп. Возобновились нападения на материковые города — и нападали отнюдь не только люди в военной форме. Зажатые между солдатами и нефтью, между ООК и бункеровщиками, вспыхивали целые ручьи.

Возникли отряды отщепенцев — называли себя Советами бдительных и Освободительными армиями; люди уроборосами пожирали своих. Вновь вскипали древние этнические междоусобицы, формировались новые фракции. Бои шли в основном на западе, вокруг Варри, под Портако. Деревня Ннамди трещала по швам, распадалась на куски, но оставалась на далекой периферии и от худшего была избавлена. Пока.

И все равно. Самое время сваливать.

Ннамди послал весточку матери — мол, его не будет неделю, а то и дольше. Вышло гораздо дольше.

Сквозь свое отражение Лора Кёртис глядела на город. Из окна видно реку и нисходящие арки моста Центральной улицы — как след от камня, «блинчиком» проскакавшего по городу.

По берегам подходы к мосту охраняли с флангов каменные львы «За Короля и Отечество» — имперские шахматные фигуры, угрюмые, как и полагается стражам.

На мониторе десктопа молчаливо, неотступно ждала недоредактированная рукопись.

Лора снова продиралась сквозь чужую жизнь, отыскивала несостыковки, выделяла ключевые события, составляла хронологию и таблицу стилей. Автор, напыщенный чех с большим коком (судя по фотографии), склонен был сочетать противоречащие друг другу наречия и прилагательные: «невозмутимо взволнованный», «яростно безмятежный», «всеобъемлюще узколобый». Она все это прилежно помечала, но, дойдя до словосочетания «угнетающе свободный», задумалась. Можно ли быть угнетающе свободным? «Да, — подумала она, — можно». Порой выбор парализует тебя, сокрушает. После этого она списывала подобные выверты на авторскую причуду, которой надлежит потакать, а не на ошибку, которую следует исправить.

Чай в чашке остыл.

Она глядела сквозь себя, «деятельно игнорировала» рукопись, поселившуюся на экране. Внизу, в городе мигалки «скорой помощи» отражались в гладком стекле, в четкой геометрии городского ядра.

«Как красиво», — подумала она.

Сержант Бризбуа стоял в луже красно-синего этого света в переулке. Внутри периметра желтой ленты, в устьях переулка — патрульные машины. И «скорая» приехала.

В прорехе между офисными зданиями Бризбуа едва различал башни на гребне холма. Второй дом, слева. Третье окно в верхнем углу. Она явилась сегодня в СУТ, не предупредив заранее, попросила фотографии с места несчастного случая.

— Уверены? — спросил он. — Такое себе зрелище.

Она и не вздрогнула. Поначалу. Разглядывала их, будто искала что-то — и не просто улики. Один снимок, затем другой, и наконец…

Поглядела на Бризбуа, улыбаясь, в глазах слезы.

— Кто бы мог подумать, — сказала она.

— Что такое?

— Свитер. — На одном снимке виден вязаный узор. Геометрический. Не олени. — Кто бы мог подумать, что у папы больше двух свитеров? — Слезы набухли, но не пролились.

— Мисс Кёртис, у нас есть отдел помощи жертвам, психологи, они работают с теми, кто пережил горе, если нужно…

— Горе? — спросила она. — А пустота? У вас есть специалисты по пустоте? По сожалениям? По тому, что забыл сказать?

— Лора, если хотите с кем-нибудь поговорить…

— Я хочу побыть одна. Пару минут. Можно?

— Конечно. Хотите кофе?

Она хотела кофе, но когда Бризбуа его принес — с пакетиками сливок и сахара, «Я не знал, как вы пьете», — кофе она уже не хотела. Запихнула фотографии в папку и ринулась мимо Бризбуа, сдерживая всхлип.

Надо было пойти за ней. Надо было догнать, спросить: «Чем вам помочь?»

Не догнал и не спросил.

А сейчас она стояла в угловом окне.

— Сержант Бризбуа? Отдел убийств.

Вызвали СУТ. Сообщили о загоревшемся транспортном средстве. Горело не средство — горел человек. Была замечена машина, но она умчалась, остались только мрачные запахи и тело. Не мертвец, но почти на грани.

— Вызывайте убойный, — сказал Бризбуа, когда «скорая» занялась жертвой.

Бризбуа оглядел переулок — дымящиеся мусорные пакеты, расплавленный пластик и подпалины на асфальте, негатив, вплавленный в плоский картон мостовой: на почернелом фоне бледный абрис — там, где, свернувшись калачиком, лежало тело.

— Оклемается, как думаете? — спросил полицейский из отдела убийств.

— Вряд ли. Третья степень, почти все тело. «Скорая» говорит, кожа слезает уже.

Эмброуз Литтлчайлд. Без определенного местожительства. Изначально проживал в Форт-Макмёрри. Полиции известен. Попрошайничал, бутылки собирал. Эти подробности всплывут в течение вечера. Свидетели — невменяемые, невнятные и ненадежные, такие же обитатели улицы, — сказали, что их было четверо, или сорок, а может, сто. На вид студенты.

— Каковы на вид студенты? — спросил Бризбуа.

— Как не мы.

Нападавшие, урча мотором, въехали в переулок на спортивном автомобиле, в фургоне, на велосипедах, обнаружили спящего Эмброуза, вылезли, хихикая и усмехаясь, связали его, дали по башке, заорали, зашептали, облили Эмброуза бензином, подожгли.

Тут разногласий не было. Эмброуза подожгли.

— Мы его одеялами тушили, ага? Так одеяла тож загорелись.

Когда его грузили на носилки, Эмброуз что-то булькал себе под нос на давно забытом языке, рассказывал сказки, которых никто не услышит. Вскоре потерял сознание, будто сознание — шарик воздушный, и Эмброуз его отпустил, веревочка убежала, ускользнула меж пальцев.

Когда приехал отдел убийств, Бризбуа уже дважды обошел место преступления, среди мусорных мешков обнаружил зажигалку и пустую пластиковую бутылку. Мутная бутылка, открытая — присев на корточки, он почуял кисло-сладкую бензиновую вонь. Поставил над бутылкой и зажигалкой нумерованные карточки разметки и пошел дальше.

— Ну что, сворачиваемся? — спросил кто-то из СУТ. — Теперь пускай убийства работают?

Бризбуа кивнул.

— Пошли глотнем чего-нибудь?

Смена почти закончилась.

— Нет, без меня. Мне еще в «Семь-Одиннадцать» за кошачьим кормом. Ну и денек выдался.

Красное на синем, вспыхивает в тонированном стекле и четкой геометрии городского ядра. В доме наверху — свет в угловом окне.

Чего ей не спится в такую поздноту?

На подготовку кадунского маршрута ушло больше времени, чем планировал Игбо Джо, — «честных днем с огнем», как он выразился, — и Ннамди очутился на диких улицах Геенны. Его подрядили отлаживать двигатели: вообще-то, он не учился на автомеханика, но прикладные знания — конек Дельты, и освоился он довольно быстро.

Гараж занимал целый квартал. Металлическое строение, гнутое, как дренажная труба, бетонный пол в бензиновых разводах. Кто Ннамди нанял и кто владел гаражом, так и не выяснилось — скользкий вопрос, вечная путаница, конфликтующие претензии и конкурирующие гильдии. Впрочем, помятые такси и пострадавшие мини-фургоны все равно набивались в гараж, а механики колотили по бамперам и проржавленным швам, металлом по металлу, и брызгали искры — водопады, фейерверки.

Спал Ннамди в койке над ремонтным цехом, а ночами опасливо выбирался в запруженные переулки Геенны. По улицам катились голоса, воздух напитался запахами — от уличных нужников до облачного пара кипящих клецок гарри. В порту мешанина диалектов и языков — и не догадаешься, что Портако — город игбо. Ннамди слышал огони, ибибио и десяток вариаций иджо, хотя из дальней Дельты ни одного.

Даже если не срастется поездка на север, можно остаться здесь — здесь крыша над головой, постель, работа. Ему повезло. Отцовский ору приглядывает, больше некому.

Долгое ожидание завершилось — распахнулся занавес.

Протертая тряпка, пришпиленная над койкой Ннамди, отлетела в сторону — на такой темперамент способен только Игбо Джо.

— Вставай, лодырь! Подъем! — Джо от восторга аж вело. — Вставай! Приехала! Красотка — загляденье.

Ннамди, просыпаясь на ходу, побрел за Джо вниз по лестнице. Половину ремонтного цеха занимала грузовая цистерна. Она воцарилась здесь, и такси с фургонами прижались к стенам. Овцы, уступившие дорогу альфа-барану.

Кабина сворочена, чтоб уместилась, сама цистерна покоится на шеренге колес.

— Подрегулировать надо, — сказал Джо. — Вот и займись. Давай-давай. Глянь.

Джо шел вдоль цистерны, и под расточительными его хвалами она как будто росла.

— Шестнадцать колес! Одно проколешь — и не заметишь даже.

Покрышки, отметил Ннамди, потерты, но еще не облысели.

— Койка за водительским сиденьем, место под провиант и багаж есть.

Ржавые петли. Паутина трещин на ветровом стекле, вся кабина в причудливых завитках, зеленых и золотых, а на боку девиз на счастье: «Мечтать не вредно». Ннамди обошел цистерну, еле протиснулся; на другом боку лилово-оранжевым значилось: «И это тоже пройдет».

— Еще как пройдет, — сказал Джо, увидев, как Ннамди читает послание. — Всё в пути! — Он тяжеленной лапищей хлопнул по дверце. — Нефти под завязку, прямо в Портако и очищали. ООК закрыла производство, но нам еще досталось. Мы всегда на шаг впереди! Даже самой густой сетью не поймаешь тени. В Ониче так говорят. Тут тридцать тысяч литров. Один раз скатались — и год можно не работать. Я так думаю, твои-то денежки достанутся девчонкам в Геенне. Ты ж у нас молодой жеребец! — Он засмеялся, схватил Ннамди за плечо, пихнул, молчание принял за согласие.

Из-за цистерны позвали:

— Джозеф, друг мой!

— А, — сказал Джо. — Пришел.

— Кто?

— Турок. — Джо за локоть поволок Ннамди к кабине. И прибавил, понизив голос: — Он не черный, но все равно нигериец, ты уж не дуйся.

— С чего бы мне дуться?

Но Джо уже включил свою максимальную передачу:

— Друг мой, ты принес нам звезды в ведерке!

Турок не был турком. Был он ливанским бизнесменом, чья семья поколениями жила на этих берегах, и в Геенне и пакгаузах Порт-Харткорта у него сейчас имелось несколько предприятий, законных и наоборот. Из тех, кто, как говорится, в голод жиреет. Попытки избавиться от неподходящего прозвища он давным-давно бросил.

— Турок!

— Джозефант!

Турок пошел ему навстречу. Узловатый человечек; слегка поклонился Ннамди — уважительно, сложив ладони:

— А ты, видать, чудо-механик? Джозеф про тебя рассказывал. В последний раз поехали на север, наняли машину. В песчаной буре машина сломалась, шофер несколько дней телепал до ближайшего телефона, а когда мы за ним приехали, там уже все обобрали — и шофера, и цистерну! Джозеф говорит, ты самолет на лету починишь, автобус, пока с обрыва ныряет, — долетит до земли, а уже опять на ходу. Говорит, ты был король Бонни-айленда — в счастливые времена, пока не наступил этот… непорядок.

У Ннамди заколотилось сердце. Игбо Джо, конечно, склонен преувеличивать, но…

— Да, — сказал он. — Почти все моторы я чиню. — С такими громадинами он никогда не работал. Сейчас автомобили, а прежде — в основном моторки да изредка подкрутить чего на замерной станции.

Турок с отцовской гордостью воззрился на цистерну.

— «Мечтать не вредно» вас туда довезет. И обратно, иншалла.

Сделка завершилась рукопожатием. Джо и Ннамди сгоняют на север в Кадуну, отвезут топливо, купленное Турком, а плату поделят — шестьдесят на сорок.

Как-то странно продавать нефть в Нигерии, подумал Ннамди. Все равно что возить соль в Мали, алмазы в Конго или соленую воду в море.

— Зачем им топливо из Портако? В Кадуне же нефтеперегонный завод, — сказал он.

Он работал на трубопроводах, уходивших на север. Кадунский нефтепровод. Который, кстати, бомбили. Бомбили, но, насколько он знал, не разрушили.

— Это точно, Нигерия в нефти аж купается, — сказал Игбо Джо. — Проблема не в бензине, а в доставке бензина. — Слово прозвучало как «бред с ним». — Нефти полно, братуха. Смекалки недостача.

— На севере все налажено, — сказал Турок. — Нефтеперегонки заброшены годами, еле-еле до минимальной мощности дотягивают. Ну и Абуджа бежит за паровозом, целые участки закрывает на модернизацию. Из-за этого все… усложняется. Дефициты, бунты, черный рынок буйным цветом. Людям ужасно неудобно. Но я тебе вот что скажу: не бывает неудобств — бывают только шансы. Торговля — это движение. Морская соль на север. Каменная — на юг. И та соль, и эта соль, но что важно? Что она движется.

— Когда едем? — спросил Ннамди.

— Сейчас и едем, — сказал Джо. — Прямо сейчас. Пока сухо. Самое время. Под дождем не рискну. На севере земля сухая — как польет, она и не знает, что с этой водой делать. Как ливень — там наводнения, дороги — что твои реки. Вместо земли сплошная глина, все липкое, колеса вязнут. Нет уж, жара и пыль — пожалуйста, грязь и потоп — ни за какие блага.

Турок распрощался, обильно пожимая руки и желая здравия, и отбыл, а Джо встал руки в боки, точно генерал, озирающий поле брани.

— Как будешь готов — отчаливаем, — сказал он Ннамди. — По очереди будем — один ведет, другой спит, потом тот спит, а этот ведет.

Пожалуй, настало время упомянуть некую малозначительную деталь.

— Не знаю, важно ли это, — сказал Ннамди, — но я раньше не водил автомашины. Моторки — да. Еще бы. А грузовики нет.

Джо уставился на него:

— Ты не умеешь водить?

Ннамди потряс головой:

— Нет. Я так понял, тебе в основном механик нужен.

— Механик и шофер. Два в одном. Я не могу один вести до Кадуны. Далеко слишком. Так, слушай. Сцепление знаешь?

— Конечно.

— Ну и вот. Переключаешь передачи, выше-ниже, давишь на газ, ведешь грузовик посередь дороги — мы большие, нам все уступят. На тормоза плюнь — они тормозят. Не можешь найти передачу — сочини свою. Вот и вся любовь. Я выеду из города, а потом ты сядешь.

Вот и вся любовь.

— Ты пока ее подрегулируй, а я пойду, — сказал Джо. — Надо вещички собрать. Путь долгий, зато в конце нас ждут сокровища!

Ннамди полчаса искал, где открывается капот, а когда нашел, немало перепугался, обнаружив, что откидывается вся передняя часть кабины, от ветрового стекла до решетки радиатора. С приезда в Портако он не работал с машинами крупнее мини-фургонов. Он заглянул в двигатель цистерны — все равно что человеку в грудную клетку подсматривать. Ремень вентилятора узнал, остальное не очень. Поразмыслил, затем потихоньку прикрыл капот.

— Вроде нормально, — сказал он Джо — тот наверху запихивал в безразмерную клетчатую сумку «мечта оккупанта» случайные тряпки и банки мутного домашнего бухла.

— Отлично! Погнали!

Ннамди закинул свою «мечту оккупанта» в кабину. Уцепился покрепче, запрыгнул на пассажирское сиденье, и оно спружинило.

Ннамди вырядился, как положено иджо, в желтое — шаровары и полосатую рубаху. Джо нахмурился.

— Замерзнешь так.

— Замерзну? — Они ехали на север, на границу Сахары.

— Увидишь. — Джо затолкал последнюю банку на сиденье посередине. — Это нам для сугреву, — пояснил он. — Парага. Йоруба варят. Травы, спирт, тоники и все такое. Я еще туда огогоро[35] добавил, для забористости. Захочешь — не уснешь, глаза сами таращатся. Согреет насквозь. Если копыта не отбросишь.

Джо завел мотор и рывками, выворачивая баранку, вырулил из гаража в переулок едва ли шире цистерны. Все равно что с шестом на лодке в узеньком ручейке. Только движение вокруг поживее. Они задели ларек — рассыпалась пирамида бугристого ямса — и уронили велосипед, пешеходы во вьетнамках кинулись врассыпную. Недостаточно поспешно, впрочем, — Джо гудел, расчищая себе дорогу. Затем, распихивая машины, влез в пробку.

— Полоса забита, — пожаловался он, пытаясь не дать мотору заглохнуть.

Вырулил на встречную полосу, обогнал пробку, вернулся на свою. После пробки они набрали скорость, с ветерком пролетели мимо задымленных барачных трущоб и жилых комплексов нефтяников — за воротами, точно тюрьмы класса люкс. На улицах под раскидистыми кронами теснились бесконечные ряды ларьков. Город и лес. Порт-Харкорт. Портако.

С каждым километром — на километр севернее, чем Ннамди прежде бывал. «Вот сейчас дальше всего, и сейчас, и сейчас. И сейчас».

— Я видал вечером, — сказал Джо, — как ты бросал камушки, веточки-перышки читал. — На зеркале висело маленькое распятие — Джо приладил на счастье. — Лучше бы в церковь ходил. Не буди духов, а то проснутся. Деревенские сказки.

Распятие болталось между ними — нырнуло и подскочило рыбкой на крючке, когда Игбо Джо снова переключил передачу.

Овумо слышат отовсюду, и Ннамди привез с собой из Дельты всякие мелочи.

— Просил нам удачи в пути, — сказал он. — И все.

— Ну, — сказал Джо, — хоть бы помогло. А то впереди солдаты.

Дорогу на окраине перегородили люди в хаки, одну за другой досматривали машины. Джо припрятал в бардачке пухлую пачку найр.

— Отстегни им чутка, — велел он Ннамди.

Когда заплатили «инспекционные», им разрешили прогрохотать дальше. Еще несколько минут — и опять блокпост, на сей раз полицейский.

Когда преодолели и его, Джо свернул на выезд, и город отступил. Стекла опущены, в кабине плескался густой бульон из выхлопов и духоты.

— Кондиционера нету! — заорал Джо. — Зато есть музыка.

Он вогнал кассету в магнитофон, и хайлайф заполнил кабину, завихрился новым ветром. Трубы и тромбоны, металлическая перкуссия, хлопками отбиваемый темп. Хайлайф растворился в джуджу, а джуджу — в афробите, а для полноты картины — джаз и калипсо, госпел и самба, женские голоса подпевают, густая пена мужских вокалов ведет.

— Фела Кути! — прокричал Джо. — Я его живьем на сцене видел, в Лагосе, много лет назад. Еще до… ну, ты понял.

Агенты властей вкололи Кути СПИД — музыке его позавидовали. Такие, по крайней мере, ходили слухи.[36]

Их окатывало музыкой — жизнерадостной, счастливой, злой, живой.

— Музыка йоруба, значит? — поддразнил Ннамди.

— Не йоруба, — ответил Джо. — Африканская. Настоящая музыка, а не эта мумба-юмба, которая у вас в Дельте.

— Барабаны Дельты — пульс богов. Выкажи уважение, — засмеялся Ннамди.

— Если у богов такая музыка, им бы уроки сольфеджио брать. Побольше мелодий и поменьше мумбы-юмбы.

Джо прибавил громкости, и их понесло дальше на волнах хайлайфа и афробита, и в ртутном гробу под названием «Мечтать не вредно» они захлебывались воздухом и улыбались до ушей.

Они свернули с шоссе и теперь забирали к северу по влажным лесам. Обочины усеяны останками авто, асфальт сплошь в выбоинах. Их отбрасывало на спинки сидений, потом кидало вперед. Ннамди цеплялся за приборную доску.

— Дальше будет хуже, — предупредил Джо.

Только на этом первом отрезке Ннамди насчитал десяток разбитых машин. Цистерна перла вперед.

— А кого убили-то? — спросила Лора.

Давным-давно, моросит, скоро вечер. Играли в «Улику», старший брат раздавал карточки.

— Да без разницы, — ответил он. — Каждый раз одного и того же мужика. Безымянного. Кидай уже кубик, а?

Регулярно, как сцены аварий, — блокпосты. На одних люди в плотных черных униформах, на других — пентюхи в потрепанном хаки. Кое-кто в лесном камуфляже. Кое-кто вообще не похож на военных — будто позабытые часовые, которых бросили выживать как пожелают, и они машут мангровыми палками и целятся из курносых пистолетов, поскольку оружейное дуло, как водится, окончательно подтверждает претензии на власть.

Иногда блокпост — простой шкив; или резиновые покрышки с доской поперек дороги; или просто поднимает руку одинокий офицер с полуавтоматической винтовкой на бедре. Дело не в преграде, а в том, кто за ней. И в оружии.

Ннамди отколупал еще одну двадцатку, сунул в окно.

— Пособим беднягам, — сказал Джо. — Они каждый день торчат на жаре, защищают наши дороги от жулья. Хоть банку колы им купим.

Ннамди уже до автоматизма отработал «рукопожатие на десять км/ч», как выражался Игбо Джо, — тот сбрасывал скорость, чтоб Ннамди только успел высунуться из окна и сунуть мзду полицейскому, заскочившему на подножку.

— Лучше не останавливаться, — объяснил Джо. — А то вдруг они про нарушения закудахтают или штрафы начнут выписывать. На ходу руки пожать — и хватит.

Армейские блокпосты встречались реже, но пугали сильнее. Там у солдат «калаши» и бронежилеты, а офицеров одним рукопожатием не задобришь. Эти требовали бумаги — поддельные письма от Самого Губернатора, которые тотчас вручались, тотчас изучались и тотчас возвращались. На армейских блокпостах всегда останавливаешься.

В любом городишке, даже самом запыленном и опустившемся, находилась хоть одна стоянка, куда стекались все машины. Хаос в предельно допустимой концентрации. Маршрутки-данфо, просевшие на раздолбанных амортизаторах, сражались за место с перегруженными и помятыми такси— «пежо». Контролеры торговались, затаскивали багаж на крыши автобусов, стаскивали багаж с крыш. Пассажиры проталкивались вперед, затем их вдруг относило назад, точно отливом. Сквозь толпу ползли автобусы дальнего следования, недужные фуры, а среди них — цистерна из Портако, наполненная очень огнеопасным, крайне противозаконным и весьма дурно очищенным топливом.

— Зависнем на ночь здесь, — говорил Джо. — Опасно отсюда рыпаться.

Они закрывали кабину и, будто не слыша воплей таксистов, которых заперла цистерна, отправлялись искать забегаловку.

Едальни на стоянках ютились между машин, а трапезы проходили в тесноте на скамьях за столами, окутанными выхлопом. В толчее лавировали женщины и девочки с эмалированными подносами на головах, нараспев предлагали товар. Бродили оборванные попрошайки и прокаженные — предъявляли забинтованные культи, чтоб люди откупались, — и толпа перед ними раздавалась. Ннамди вложил монетку прокаженному в ладонь, как полагается, и сказал:

— Господь тебя благослови.

Джо уже присмотрел место у лавки суйя. Пока ели, башмачник, называвший себя «Божья поднога», на ручной швейной машинке застрочил Ннамди сандалии. Часовщик выложил носовой платок на скамью, аккуратно разобрал часы Игбо Джо, заменил сломанный штифт, снова собрал — часы заработали.

— Вот, — сказал Джо, — вот он — гений Нигерии.

В дороге был ритм. После суйя и пива Джо и Ннамди возвращались в кабину. Джо предлагал сыграть в шашки. Ннамди соглашался, Джо проигрывал. Еще партия — Джо проигрывал опять. Тут Джо доставал доску для айо, толстую деревяшку с лунками. Отсчитывал себе и Ннамди по двадцать четыре семечка.

Ннамди в айо прежде не играл, и Джо объяснил правила — лаконично, как учил Ннамди водить:

— Ходишь из лунки в лунку, съедаешь семечки.

Вообще-то, непростая игра. Но Ннамди все равно выиграл.

— Джозеф, ты уверен, что это игра игбо?

— Я не игбо, я ибо. И Джошуа, а не Джозеф. А ты — мухлюешь. Не знаю как, но мухлюешь.

Еще партия в айо, и Джо говорил:

— Давай лучше в шашки.

И они играли в шашки — с предсказуемым результатом.

Затем Джо напивался до ступора и засыпал, а Ннамди лежал без сна на переднем сиденье, слушал храп и смотрел, как преломляется луна в трещинах на лобовом стекле. В конце концов и сам задремывал под треснувшим небом.

— После темна ездить нельзя. — Таково было одно из важнейших Всемогущих Правил северных экспедиций. — На дорогах люди живут, — объяснял Джо. — Дорога им — вроде общей прихожей, а лачуги — комнатенки. Фонарей ни одного, куда ни плюнь — козы. И гоп-стопщики.

Когда закрывались на ночь полицейские блокпосты, за дело брались кочующие грабители. От этих не спасут двадцатки и рукопожатия на десять км/ч. Полиция хотя бы блюла приличия, выволакивала шоферов из машин и избивала, только если заслужили или полицейскому вожжа попала под хвост. Ночные же грабители тебя измочалят, даже если отдашь им кошелек и часы.

Посему неверный поворот на неверной дороге может оказаться роковым.

Игбо Джо свернул не туда. Поторопился съехать с шоссе, хотел попасть в низину, однако дорога вскоре сузилась, пошла гравием и колдобинами.

— Смотреть стыдно! — сказал он, не сообразив, что они ошиблись поворотом. — Ремонтировать надо. Хоть асфальтом покрыть.

В мир просачивалась ночь, на дороге включались фары. Включались бы, однако у встречных машин не хватало по меньшей мере одной, а нередко и обеих. Рытвины множились, и машины, лавируя, то и дело виляли прямо в лоб цистерне. Напряжение в кабине росло.

— Да где поворот-то? — возмутился Джо.

— Может, пропустили?

— Быть того не может.

Джо сгорбился над рулем, выглядывая ухабы. Ннамди наблюдал за движением впереди, точно моряк в вороньем гнезде, и орал: «Кривой!» — когда машина светила одной фарой и опасно смахивала на мотоцикл, и «Слепой!» — когда фары не горели вовсе.

Поворот нашелся в ближайшем городишке. Но не тот — дорога забирала к западу, а не к северу.

— Господи боже и херня! — заорал Джо, со всей дури дав по тормозам. — Эдак мы обратно на побережье приползем, прямо в Лагос. У нас что, удача прокисла? Нам теперь только патруля «убил-пошел» не хватает для полного счастья.

Ннамди оглядел расплющенный ковш долины. В Дельте от полицейских прячешься в джунглях, ждешь, когда патруль уедет. В лабиринте ручьев и бухточек ускользнешь и от береговой охраны, и от ООК. А здесь, под открытым небом? На этой равнине докуда хватает глаз? Куда прятаться? Где тут можно спрятаться? За человеком тянется длинный след. Охотник выследит тебя по одной лишь тени твоей, даже при луне. Чтобы улизнуть, бежать придется очень далеко.

Они заблудились в ночи — нужно разворачиваться, желательно побыстрее. Вот только где? Улочки узки, не повернешься; они грохотали дальше, искали брешь. Нашли на школьном футбольном поле, где Джо резко развернулся, налегая на руль, стараясь не снести школьные стены и не разбить цистерну.

Блокпосты — не всегда военные или полицейские; порой независимые любители, эдакие «налоговики», стрясали с шоферов «транспортный налог». Пошлину, по сути дела. Народу на блокпост набрать — невелика задача. Пограничники (вдалеке от границ), иммиграционная служба (то же самое). Бывали блокпосты сельскохозяйственных и ветеринарных инспекций — искали нелицензированную овощную продукцию и плохо привязанный в кузовах скот.

Джо медленно вывел цистерну обратно на дорогу, и тут некая фигура впереди нырнула под колеса и раскатала поперек пути утыканную гвоздями резину. Игбо Джо дернул рычаг, обеими ногами наступил на тормоз — еле успел.

— Иисусе уксус кислый! — завопил он.

Его окликнул жилистый человек в тонкой майке:

— Пжалста уки ввех! Танспотный налог в деевне! Иде ваши документы?

Но Игбо Джо был не в лучшем расположении духа.

— Ты что себе удумал? — заорал он. — Мы тут по делам правительства! А за нами полицейский патруль, он вас тепленькими возьмет.

— Тутось нету «убил-пошел». А вы тутось заблудилися, я так пикидываю, и платите штаф. За деевенское стоительство.

Ннамди огляделся. Стоительство деревне не помешало бы.

— Налог? — фыркнул Джо. — За дорогу? А оружие у тебя есть? Пока пушку не покажешь, я платить не буду. Твои-то документы иде?

Пока он препирался с «налоговиком», Ннамди выскользнул из кабины, перебежал, пригнувшись, на дорогу и убрал резину с гвоздями. Джо заметил и, когда напарник запрыгнул обратно, ринулся вперед, скрежеща передачами.

Дядька в майке заорал на них в боковое зеркало, уменьшился, исчез.

— Свобода! — взревел Джо.

Точно тени сквозь рыбацкую сеть.

Далеко за полночь они въехали на ближайшую стоянку, лучами фар разогнав попрошаек, ковырявшихся в отбросах под луной. Разыскали открытую забегаловку, вошли сквозь бисерную занавеску, сели на деревянные лавки, поели на клеенке. Бараний шашлык и пряная похлебка. Вареный ямс и костистая рыба.

— Наслаждайся — морские вкусы нам больше не светят, — сказал Джо, выковыривая из зубов тонюсенькую косточку. — Как переедем Срединный пояс, даже сушеную рыбу такую хрен найдешь. Одна козлятина да пшено. Даже пиво просяное. — И потряс головой: ты подумай, какая трагедия.

— Я люблю козлятину.

— Такую не любишь. Это северные козы, жрут только ветки и траву жесткую. Хрящи да шкура, больше ничего. — Пауза. — Скорей бы обратно на юг.

Ночью подморозило, дневной жар капитулировал, температура упала с закипания до замерзания. Дальше Ннамди станет надевать на себя все, что под руку попадется.

Игбо Джо допил бульон, разложил на клеенке шахматную доску.

— Сражнемся на сон грядущий?

Ннамди вздохнул:

— Ты ж никогда не выигрываешь.

— Я не выигрываю, — сказал Джо, — потому что ты никогда не проигрываешь. Вот и все. Давай, играем.

Наутро Джо сказал:

— Теперь ты поведешь.

Они спозаранку позавтракали в ларьке. Белесый омлет, шмат хлебного мякиша, выдранного из буханки, чай на сгущенке в пластмассовых кружках. «Просыпаться нужно сладко». Так говорила мать Ннамди, по утрам скармливая ему кусочки тростникового сахара. Дельта никогда не была так близка. Или же так далека.

— Сначала благословим цистерну на всякий пожарный. Ну, кровью Христа омоем.

С этой целью Джо разыскал на стоянке местного священника. Небритый седой мужик забрался на подножку и, прижав Библию сначала ко лбу, затем к сердцу, пророкотал:

— На пути к северу да благословит Господь Пресвятой и Спаситель наш Иисус сей транспорт. Иисусе, благослови груз сего транспорта. Благослови его генератор и трансмиссию! Благослови его колеса, дабы крутились, благослови тормоза, дабы не отказали, Господь наш Небесный, и пускай эти люди благополучно вернутся домой. Аминь. — И с этими словами отправился гулять вокруг цистерны и поливать ее водой.

Ннамди вознес свои молитвы чуть раньше — похлопал в ладоши, призывая к вниманию далеких теперь орумо, попросил благословения у деревенских предков, дабы не разбить цистерну, не заблудиться в пути. Ускользнуть нетронутой тенью.

Дорога разлагалась на глазах.

Появлялись и исчезали разрушенные деревни, цистерна плескалась в реках отбросов, потом скакала через сухие русла ручьев.

— В дождливый сезон вообще не проедешь, — сказал Джо. — Сплошь похлебка слякотная.

Ннамди вцепился в баранку, уставился на дорогу, почти не мигая, едва дыша. Первый раз за рулем.

— Поддай газу, — посоветовал Джо. — Младенцы быстрее ползают.

Ннамди нервно проглотил ком в горле, слегка нажал на акселератор.

— И не вихляй перед козами, — сказал Джо. — Езжай напрямки. Иначе никак. Решетку потом из шланга польем, но если грохнем эту дуру на повороте, пиши пропало.

Дорога пошла враскачку, вверх и вниз, с холма в овраг, потянулась к нагорью Срединного пояса. Чем выше, тем холоднее воздух; у Ннамди заложило уши. Потом отложило и заложило опять.

— Тут тив живут, — пояснил Джо, тыча пальцем в засеянное поле и медлительные стада внизу. — Крестьяне. Когда пляшут — прыгают. — Ннамди подождал, но продолжения не последовало. Вот и все, что напарник имел сообщить о культуре тив. — Сосну, пожалуй, — сказал Джо, заполз на койку и задернул занавеску.

Над селениями тив поднимались дымки.

— А они мирные? — крикнул Ннамди, с трудом выворачивая руль на долгом повороте.

— Тив? Наверное, — отвечал Джо. — Очень заняты — прыгают все время. — Растянулся на койке и вскоре заснул.

«Мечтать не вредно» начала неторопливое сошествие из разреженного воздуха Срединного пояса. Ннамди чувствовал позади гигантский вес нефти, чувствовал, как она толкает кабину, и сопротивлялся, давил на тормоза, понижал передачу.

Цистерна сражалась с собственной тяжестью, и от этого напряжения Джо проснулся.

— Не трогай тормоза, — сказал он, выползая из койки. — Они тормозят, говорю же.

Распахнулась саванна — ужасная пустота, усеянная каменистыми обнажениями пород. На далеком горизонте небо затянуло облаком цвета свернувшейся крови.

— Харматан, — сказал Джо. — Надо прятаться.

Они бежали наперегонки с погодой — и проиграли. Налетел песок, а с ним Сахель, день превратился в сумерки, сумерки — в ночь. Они подняли стекла, включили дворники, но вода не очищала лобовое стекло, только размазывала грязь.

— Парага с огогоро, — молвил Джо, свинчивая крышку с банки. Откатил окно, высунулся, жмурясь от песка, и плеснул варевом на лобовое стекло против водительского сиденья. Грязь утекла, оставив за собой потеки чистоты. — Многофункционально! — заорал Джо, засмеялся и влез обратно в кабину. — Если б дожди, было бы хуже. Все равно лучше пыль, чем слякоть.

В чем Ннамди не был уверен. Чувствовал, что двигатель засорился и барахлит. Харматан и моторное масло — неудачный коктейль.

В Абуджу они въехали в эпицентре пыльной бури, таращась фарами и размахивая дворниками. Столицу Нигерии затянула красная дымка, конторские здания проступали ржавыми силуэтами. Ннамди прижался к обочине.

— Я больше не могу. Я ж не вижу ничего.

Джо переполз за руль, сменил его. Под песочным обстрелом цистерна катила по широкому проспекту, пока не нашлась стоянка. Смахивала на бедуинское становище — машины побиты, продуктовые ларьки плотно заколочены.

— Переждем бурю здесь, — сказал Джо. — А с утречка в Кадуну. — Говорил он сухо — странное дело. Восторженное предвкушение дня оплаты растворилось в океане дурных предчувствий. — Вошли и вышли, — прибавил он. — Не задерживаемся. В шариатских штатах, знаешь ли, не пьют. Никаких девок, никаких казино.

— Да я и не собирался к девкам, — сказал Ннамди. — И в казино тоже. А уж ночь без бухла я как-нибудь переживу.

Джо ухмыльнулся:

— Ну, в казино и меня не тянет. — Он допил остатки параги. — А если что не разрешено, это не значит, что не дозволяется. Просто… ну, надо тихариться в Сабон-Гари, как воришка какой, а там сплошь подонки да проходимцы.

— Что такое Сабон-Гари?

— Христианский район. На севере в каждом городе есть.

— «Сабон» — это «христианин»?

— «Сабон» — это «чужак».

Кабина на ветру раскачивалась, песок шелестел по стеклу. Еще партия в шашки, еще партия в айо…

— Надо бы нам на деньги играть, — сказал Ннамди. — Я бы уже разбогател.

Джо забрался в койку.

— Ты мухлюешь. Не знаю как, но мухлюешь.

— Это не мухлеж. Это называется «ум».

— Ум — тоже мухлеж. И вообще, на деньги — это азартные игры, а они тут запрещены.

Джо поворочался и уснул.

Назавтра Ннамди вычистит из двигателя самую дрянь. Они доставят груз и, сцапав деньги, поспешно ретируются. Ннамди словно пересек океан, добрался до кромки географической карты мира, взобрался на высочайшую масличную пальму Дельты.

Буря снаружи приутихла, и он глядел, как красная луна прожигает дыру в пыльных облаках. И улыбался.

На дороге к Кадуне горели костры. Жгли машины. Бензиновые бунты разрослись, толпа била витрины, получала дубинками по голове, утихомиривалась. На тротуарах узорами алмазной крошки валялось битое стекло, над городом висел дым пополам с песком харматана. Редкие открытые бензоколонки запружены машинами, те гудят в бессильной ярости. Похоже, очередной бунт неминуем.

— Будем надеяться, штурмовать цистерну и сливать топливо им в голову не придет, — сказал Джо, когда они катили по загаженному проспекту. Хотел рассмеяться, но вышел только нервный смешок.

— Думают, наверное, что пустая, — сказал Ннамди.

— Будем надеяться.

Даже из кризиса прорастали шансы. В озверевших толпах лавировали мальчишки — торговали водой в пакетах и упаковками орехов кола. Нелегальные ларьки продавали пластмассовые контейнеры и двухлитровые бутылки мутного бензина подозрительного качества.

— Как раз хватит до следующей точки доползти, — хмыкнул Джо. — Мы-то не на черный рынок сливаем. Мы назад властям продаем.

Он завел цистерну в широкий переулок, нацелился на заправочную станцию, огороженную высоченными сетчатыми заборами с колючей проволокой.

— Нелегальное топливо на легальной заправке. — В чем и заключался гениальный замысел Турка.

И все получилось.

Они вручили свои бумаги, встали в колонну цистерн, долго-долго еле-еле ползли, дождались очереди. На цистерну взобрались рабочие, открыли люк, засунули поглубже металлический шест — убедиться, что внутри не керосин поверх колодезной воды. Когда груз проверили и одобрили, люди в комбинезонах запихнули в цистерну шланг, принялись откачивать. «Мечтать не вредно» грохотала и ходила боками — топливо утекало в подземные резервуары. От бензиновых паров над цистернами дрожали миражи.

— Мы разбогатели, — шепнул Джо Ннамди.

Не в силах стереть улыбки с физиономий, они пересчитали деньги дважды. Над городом уже сгущались сумерки.

— С такими деньжищами на шоссе делать нечего, — сказал Джо. Отложил несколько банкнот на вечер, остальное упаковал в полиэтиленовый пакет и запихнул под коврик в кабине, где когда-то были аварийные тормоза. — Когда брал цистерну, велел их снять, — пояснил он. — Только место занимают. — Положил коврик на место. — Любо-дорого!

Они втиснулись на стоянку в Сабон-Гари, и Игбо Джо отчалил в ночь. Ннамди остался наблюдать за луной; когда Джо вернулся, та уже преодолела половину небесного своего пути.

Ннамди сидел на капоте, прислонившись к ветровому стеклу; Джо приближался, пьяно шатаясь и распевая во всю глотку. Отсалютовал бутылкой джина, словно отрубленной головой врага. Рубаха нараспашку, ремень не застегнут. Ннамди наблюдал, — кажется, ноги у Джо двигались с разной скоростью. Джо рухнул вверх , в кабину, если такое возможно, а затем опять вверх — в койку.

Ннамди расхохотался — как тут не расхохочешься? Игбо Джо опровергает все известные законы гравитации. Поблизости кутили другие шофера; впрочем, до искреннего рвения Джо, мигом позабывшего свою нелюбовь к северу, им было далеко. Они сидели плечом к плечу вокруг мерцающих углей, жевали баранину с кости и запивали свою удачу просяным пивом. Ннамди слышал обрывки йоруба, глядел, как мерцает и гаснет пламя, как один за другим отрубаются мужчины. Пусть луна расскажет ему сказку.

— Эгберийо, — прошептал он в ночь, и просьба его всплыла в небеса и там растворилась.

Накануне ночью, пока Джо спал, Ннамди кидал камушки. Послание было ясное и сбивало с толку: «Что-то надвигается». Но ничего не случилось.

Когда Ннамди слез с капота и пошел вдоль «Мечтать не вредно», весь мир уже спал.

Весь, да не весь. Что-то шевельнулось в тенях.

Ннамди шагнул меж грузовиков, улыбнулся.

— Это что у нас тут такое? — осведомился он.

Девушка — в глазах ужас, напугана, озирается, хочет бежать. Она подкрадывалась к кострищу и отступила, когда приблизился Ннамди.

В лунном свете — шрамы, тонкие, красивые, на лбу, вокруг рта, лучами возле глаз.

— Фула? — спросил он.

Она покачала головой.

— Хауса?

Нет. Как объяснить, что она из хауса, но не хауса, из маленького отряда всадников, когда-то они пересекали пустыни, возили золото и пряности, соль и рабов, ладан и мирру. Как объяснить, что когда-то от них прятались за стенами.

— Ина со ин чи,[37] — прошептала она; он подходил, она пятилась. — Рува. Шинкафа.[38] Ина со ин чи…

— Извини, я не знаю… Кеду ка иди?[39] Понимаешь на игбо? — Хауса — язык севера, но все-таки игбо — язык торговли, и Ннамди наскреб слов: — Кеду афа ги? Ахам бу Ннамди.[40]

Она снова покачала головой:

— Бан фахимта ба.[41] — И затем: — Хауса?

— Нет, извини.

— Français? — спросила она. — Moi, un petit peu.[42]

Он покачал головой.

— Английский? — За время работы у шелловцев его акцент смягчился. — Английский? — спросил он. — Говоришь по-английски?

Чуточный кивок. Голос, по-прежнему тихий:

— Мало, немножко.

Его улыбка растянулась до ушей.

— Королевский, значит! Вы хотите есть, мисс? — Она была моложе его, но звать ее «сестрица» слишком фамильярно, «мэм» — слишком официозно. — Есть хотите? — повторил он, показав рукой: вот так отщипываешь кусок от клецки, вот так кладешь его в рот. — Еда?

Она не ответила, но Ннамди и так видел, что она оголодала. Забрался в кабину, выволок «мечту оккупанта», порылся.

— По-моему, у меня есть… Знаете пити? Это из Дельты. У моей матери гораздо вкуснее, но… Вот. Берите, берите. Я приберегал — теперь ясно зачем.

И он сунул ей в руки пити. Пюре из кукурузы и бананов, завернутое в листья.

— Немножко засохло. Купил в Геенне перед отъездом, но все равно. Садитесь, пожалуйста, прошу вас. — Он сел на подножку, пригласил девушку жестом.

Еда была сладкая, клейкая, и она ела отчаянно, запихивала в рот обеими руками, на все наплевав.

— Пити, — сказал он и улыбнулся. — Нравится?

— На-годе, — прошептала она. («Спасибо».)

Он открыл ей бутылку фанты, и она стала пить — медленно, чтобы не скрутило.

— На-годе, — повторила она.

— У меня на родине, у иджо, говорят «ноао». Значит «привет» и «спасибо». — Он улыбнулся. — Экономит время. Знаете Дельту Иджо?

Она потрясла головой.

— Трубопровод знаете? Нефть?

Она кивнула. Она шла вдоль трубопровода в Кадуну — бледно-зеленая бечева петляла по саванне.

— Ну вот, — сказал Ннамди. — Если пойти по нему на юг, там будет наша деревня. Я живу на другом конце трубы.

— Аквай ниса?[43] — Могла бы и догадаться. Лицо у него темно блестело, будто в кожу впиталась нефть. А у нее лицо — как старая глина, цвета пыли, песка и саванны.

— Вы, наверное, не наелись, — сказал Ннамди. — У меня еще есть акара. Знаете? Пирог со сладкими бобами. Мы в Дельте едим. Погодите, я поищу.

Доев сладкие бобы и допив фанту, она отдала ему банку и благодарно поклонилась, отведя глаза, как и полагается. Но когда она встала, окоченелость ее спины, медлительность походки выдали ее. Лишь тогда Ннамди заметил ее живот, непропорционально огромный при столь хрупком исхудавшем теле.

Игбо верят, что мы рождаемся с двумя душами. Отец рассказывал. У иджо похожие верования. Когда умираем, одна душа покидает нас, другая идет дальше. Эта вторая душа прилепляется к кому-нибудь, защищает его и сама защищена. Ннамди поглядел на девичьи ступни, загрубелые, грязные.

— У тебя есть семья? — спросил он. — Муж, отец?

Она покачала головой. Одни дядья.

— Куда ты пойдешь?

— Ина со ин дже… — начала она, затем перефразировала по-английски: — Я надо… я надо далеко.

— Могу подвезти, — сказал он, — очень далеко. Ты устала, дитя. Может, передохнешь? Пойдем.

Она замялась, и он улыбнулся:

— Плохого не случится, я обещаю.

Замечательная у него улыбка, у этого мальчика. Хоть он и блестит, как нефтяные ручьи. Если человек улыбается так, можно рискнуть и довериться ему.

Ннамди распахнул дверцу, забросил себя внутрь. Девушка не приближалась.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Амина, — сказала она, позаимствовав имя у королевы Зарии, у ее стен.

— А меня Ннамди. Видишь? Мы теперь знакомы, так что можешь войти. Я тебе уступлю сиденье. Пружины разболтались, но все равно удобно. — Он столкнул на пол пустые бутылки из-под фанты и обертки от лоточной еды, смущаясь этого бардака. — Я вынужден извиниться. К нам редко захаживают гости. Мы, видишь ли, оба холостяки. По природе неаккуратны. — Он расправил свое потрепанное одеяло. — Иди сюда, дитя. Отдохни. — И сунул голову за занавеску: — Джозеф, подвинься!

Она застыла. Не сообразила, что в кабине есть кто-то еще.

Ннамди оглянулся, прочел ее тревогу.

— Не волнуйся. Он пьяный вдрызг. — И показал: сунул большой палец в рот, как бутылочку новорожденного, посопел, изобразил отрыжку. — Пьяный, понимаешь?

Хотел ее рассмешить, но она только разнервничалась. Стояла у двери, не подходила, вот-вот убежит.

— Не волнуйся, он мирный. — И Джо: — Подвинься, Джозеф!

В ответ лишь жалобное ворчание.

— Игбо Джо, ну-ка, двигайся!

— Ссаки отсоси. — И Джо перекатился на бок.

— Окороти язык, с нами дама.

— Дама?

— Вот именно, Джо. Дама.

— Я устал, забирай ее себе. И меня зовут Джошуа, а не Джозеф. И я ибо, а не игбо.

В конце концов Ннамди удалось отпихнуть Джо подальше и втиснуться рядом на койку. Он прошептал девушке «спокойной ночи» и задернул занавеску.

— Ноао, — шепнула она, но Ннамди не услышал.

Она хотела передохнуть минутку и ускользнуть — может, одеяло прихватить, уж точно — несколько бутылок фанты, но сон объял ее, придавил. Ноги отяжелели, замер живот. Дитя внутри тоже уснуло.

Ннамди и Джо проснулись лицом к лицу. Джо вонял кислыми ночами и грехом.

Ннамди поморщился, перекатился на другой бок и снова уснул.

Джо заморгал — до него постепенно дошло, что Ннамди спит рядом.

— Что, именем великого и непознаваемого творца Чукву?..

Джо переполз через друга, отдернул занавеску, собрался уже вылезать и тут увидел спящую девушку на сиденье.

Он поднял Ннамди пинками.

— Это что?! Ты что, мугу пропащий? Их нельзя приводить с собой! — Джо вылез, перешагнул через спящее тело, заглянул под коврик. Деньги на месте — можно, значит, Ннамди не лупцевать. — Ннамди! — заорал он. — Заплати девчонке и пускай идет отсюда куда-то!

Девушка заворочалась. Одеяло сползло, и даже под многослойной одеждой Джо разглядел живот. Проснулись воспоминания о других животах, других путниках в ночи, убежищах, чужаках — и он призвал огнь адский и прочие всевозможные кары на головы своих учителей в воскресной школе. «Не выгнать, с собой не взять». Геморроя с ней не оберешься, Джо зуб дает.

Она проснулась, села, глаза долу.

Ннамди скользнул на сиденье подле нее, и они сидели втроем, точно школьники на скамейке.

— Познакомились? — спросил Ннамди.

Джо пробубнил что-то насчет идиотизма и геморроя.

— Джозеф, это Амина. Амина, это Джо. Игбо Джо.

— Меня зовут Джошуа, а не Джозеф. И я ибо, а не игбо.

Ннамди улыбнулся Амине:

— Даже ученые с самым высокотехнологичным оборудованием не в состоянии отличить ибо от игбо.

— А ты, — сказал Джо, — жри орешки из моего говна.

— С нами дама, — напомнил ему Ннамди.

Игбо Джо сверкнул взглядом поверх голов, к самой Амине обратиться и не подумал:

— Чего ей надо?

— Уехать. Больше ничего. — Ннамди глянул на нее. — До ближайшего города?

Она кивнула, а Джо вогнал ключи в зажигание, исторгнул из горла нечто среднее между рыком и вздохом. Геморроя с ней не оберешься, он зуб дает.

— До Абуджи, — сказал он. — До Абуджи, и все. — А потом, махнув рукой на сточную канаву у края стоянки: — Сходите оба, пока не уехали. До самой столицы не останавливаемся. Пускай едет на койке, и чтоб носа не казала. Совершим один добрый поступок. И довольно.

Ссылка на койку за занавеску продлилась недолго. Когда выехали из города, Джо разрешил Амине спуститься, только пусть линяет обратно, едва покажется блокпост. Блокпостов не встретилось. Полицию и армию стянули в Кадуну, где бензиновые бунты уже смахивали на племенные. Горели целые кварталы, бои захватывали другие города, плато Джос и дальше.

Но «Мечтать не вредно» ускользнула из крокодильей пасти — опустевшая цистерна скакала по дороге, почти не касаясь земли; если б отцепилась — взмыла бы в небо лавсановым воздушным шариком, какие продают на ярмарках и крестинах.

— Не оставлять же ее там, — сказал Ннамди. — Я ее накормил и дал ей кров.

— Я понимаю, — сказал Джо. «Я понимаю».

Амина с облегчением перебралась на сиденье. В койке ее мотало, и она беспокоилась за ребенка.

Ннамди протянул ей бутылку; мальтина — популярная в Портако «сама по себе еда», как говорилось в рекламе. Глядя на ползущую мимо плоскую саванну, Амина почувствовала, как жидкость утекает к ребенку, как внутри разгорается искорка силы. Постепенно плоскость саванны сменилась причудливым рельефом с выходами пород. И появились птицы. Взлетели птицы-носороги: черные крылья, клювы — как слоновая кость.

Ннамди за ней наблюдал.

— Бывала здесь?

Она покачала головой. С каждым километром — на километр южнее, чем она прежде бывала. Лишь тут она вспомнила, что бросила единственное свое имущество: помятая канистра с водой так и пряталась в трубе у стоянки.

Ннамди и Амина болтали, а Джо их игнорировал, причем громко. Из земли повылезали гранитные холмы, дорога заюлила. На каждом повороте Джо тяжело налегал на баранку.

— Скала Зума, — сказал он. — Впереди.

Исполинский каменный каравай, важная достопримечательность: не только традиционный географический центр Нигерии, «пуп нации», что называется, но и граница между шариатскими штатами севера и христианскими южными. Зума, округлая и внезапная, вздымалась слоистыми утесами, выточенными за многие тысячелетия дождей и эрозии. Рубцы на боках — как следы кислоты или слез.

— Ну наконец-то! — сказал Джо. — Опять можно пить пиво и радоваться жизни.

— Ты и так пил пиво.

— Но теперь-то можно в открытую.

— Ты и так пил в открытую.

— Но расслабиться-то не мог.

— Да ну? А мне показалось, ты еще как расслабился.

Джо проворчал некое оскорбление в общем направлении Ннамди и больше этой темы не касался.

Когда приблизились к Абудже, Амина снова вскарабкалась на койку. Вскоре показались белые городские ворота, и цистерна въехала в мифическую столицу. Широченные бульвары, мерцание отелей. Шоссе, что текли без всяких пробок, без препон. Образцовый экспонат, город властей, где можно петь дифирамбы и вешать лапшу на уши ойибо и британским королевам; Абуджа сама как городской план, точный и выверенный; тут даже светофоры работали.

— Не доверяю я городам, где работают светофоры, — сказал Джо. — Ты вообще понимаешь, как это шоферов тормозит? — К тормозам он по возможности не прикасался. — Они даже окада в центр не пускают. Что это за город такой, где запрещены окада?

— Ты ж ненавидишь окада, — сказал Ннамди. Мототакси, порой перевозившие целые семьи разом, шныряли туда-сюда, свершали безрассудные подвиги мальчишеского героизма, подрезали крупный транспорт и запутывали и без того путаное дорожное движение.

— Ненавижу, — согласился Джо. — Они для всякого грузовика проклятие. Но я тебе не о том толкую. Нет. Абуджа — не Нигерия. Абуджа с неба упала. Ее выдумали.

Эти широкие улицы походили на кондиционированные коридоры Бонни-айленда. Город пропитывался жаром и все равно казался прохладным на ощупь.

— А ты в курсе, — сказал Джо, — что когда тут появились трущобы, власти их бульдозерами с землей сровняли, чтоб красоту не портить? В Абудже у честного человека шансов ноль.

Появились минареты и церковные шпили: Государственная мечеть и Государственная церковь набычились друг на друга через проспект Независимости. Джо рассмеялся:

— Я слыхал, их промерили до дюйма, чтоб никого не обидеть.

С одной стороны плыл золотой купол и минареты, с другой — витражи и крест; Джо подбородком указал вперед:

— А вон Государственный стадион. — Храм, объединяющий всех, домашнее поле нигерийской футбольной сборной. Джо, не скрывая трепета, смотрел, как гнездо «Суперорлов» проплывает мимо.

Абуджа страдала гигантизмом, перспектива в ней перекашивалась — от гостиницы до мечети, от церкви до футбольного стадиона. Человек, в одиночестве брошенный в Абудже, без друзей и родных, будет тут как букашка малая, подумал Ннамди.

Деваться некуда, надо спросить.

— Джозеф, — сказал он, — как мы поступим с девушкой?

— Как поступим? Я тебе скажу как. Оставим ее тут. Высадим на стоянке Джаби, за перекрестком.

— Нельзя так.

— Нельзя? Мы ее из Кадуны вывезли. И хватит с нас.

— Она хочет работать на рынке. Сказала, когда мы въезжали. Абуджа — она же вся зарегулирована, сам говоришь. Она тут не выживет. Ее бульдозерами с землей сровняют.

— Старый рынок в Вусе. Новый рынок в Вусе. Пятничные рынки у мечети. Работа найдется.

— Она хотела уехать далеко. Это не очень далеко.

— Если ее у нас застукают — ты представляешь, что будет? Обыщут цистерну, всю целиком. Везде будут искать. Ты этого хочешь?

— Вот именно, — сказал Ннамди. — Опасно это, друг мой. Полиция везде и солдаты. Рискованно ее высаживать в Абудже. Для нас очень рискованно.

Джо уставился на него:

— Ты меня что, за мугу держишь?

— Локоджа. Довезем ее до Локоджи, лады? Там на рынках хотя бы полиция не кишит. В Локодже легче исчезнуть.

— Ладно, пусть. Ты веди. — Джо снизил передачу, завел «Мечтать не вредно» на придорожную стоянку. — Все равно я жрать хочу.

Ннамди обернулся, хотел было позвать Амину, но Джо сказал:

— Нетушки. Она сидит тут. Мы ее с собой жрать не берем. Принесешь ей что-нибудь. Но из грузовика она не выходит.

Они поели на гарнизонном рынке, во дворе, где бродячие музыканты наигрывали на флейтах и на огромной решетке жарилась ягнятина. Посреди трапезы Джо сообразил, что они оставили девчонку одну в кабине с деньгами .

— Пиво допивай, — всполошился он. — Нам пора.

Она спала, и Джо слегка смутился — надо же, чего паниковал? Он смотрел, как она спит, а Ннамди сходил к ларькам, принес почерневшую козлятину в манговом соусе. От запаха Амина проснулась.

Ннамди вывел цистерну на шоссе к югу; Игбо Джо и Амина поменялись местами — он растянулся на койке и уснул, девушка устроилась впереди. Ела — чем больше кормить, тем быстрее рос ее голод.

Каменные вехи отмечали километры до ближайшего города, потом до того, что за ним. Мимо пролетали сценки: мазанки, бегущие дети, женщины в очереди у колодца.

Степь постепенно преобразилась в лес, дорога поднималась, кружилась, петляла, касаясь испода облаков. У девушки в индиго никогда не закладывало уши от высоты, она никогда не видала таких холмистых пейзажей. Воздух здесь был холоднее и разреженнее — Амину одолела слабость, кружилась голова.

Они въехали в Срединный пояс, и на резком повороте внизу им открылись крестьянские земли — пастбища, лоскутные поля, гроздья деревенек.

— Тив, — пояснил Ннамди. — Они когда пляшут — прыгают.

«Мечтать не вредно» наехала на колдобину и чуть не спрыгнула с дороги. Ннамди поглядел, как там девушка, — та ладонями обнимала живот, словно корзину яиц.

Срединный пояс горбился, сонно ворочал туманными горами. Амина задремала, по-прежнему обнимая живот, наклонилась сначала в одну сторону, потом в другую. Похолодало, но, когда «Мечтать не вредно» выехала в низину над рекой Бенуэ, вернулась неотступно воинственная жара.

Когда добрались до Локоджи, Амина еще спала. И Джо тоже.

Ннамди притормозил у полицейского блокпоста пожать руку на десяти км/ч; он нервничал. Впрочем, полицейский, запрыгнув на подножку за найрами, и глазом не повел на Амину. И все равно перед следующим блокпостом Ннамди на всякий случай прикрыл ее одеялом.

Расстояние до Локоджи отсчитывал искореженный металл автокатастроф. Ннамди втиснул цистерну на стоянку, выключил мотор. Выскользнул из кабины, тихонько прикрыв дверь, чтоб никого не разбудить. Размял шею, потряс онемевшими ногами, отлил за цистерной. Напротив стоянки дети играли в бестолковый футбол — правила и роли, похоже, менялись, как игрокам в голову взбредет, — и в воздухе звенели сердитые возгласы, торжествующие вопли, детский смех и разочарованные крики побежденных. Ннамди тоже был так юн? Мать всегда говорила: «Ты родился с древней душой».

Поблизости в ларьках из обрезков листового металла продавалось теплое пиво и вяленое суйя. Центральный рынок располагался ниже по реке — Ннамди заметил его на въезде и сейчас зашагал туда по тропинке через местное европейское кладбище. Когда-то в Локодже была главная переправа Нигера, вдохновлявшая строителей на всевозможную имперскую помпезность. На кладбище пушек не нашлось — только множество надгробий, будто на ветру покосившихся. Миссионеры и наемники, солдаты и сотрудники Королевской Нигерской компании затерялись в сорняках и мусоре.

Мусор, впрочем, наблюдался не только на кладбище. Он сползал по откосу на набережные — целые горы мусора, свидетельство городского процветания, как и многочисленные разбитые авто. Богатство порождает мусор, как еда — экскременты.

Ннамди вышел на травянистый гребень холма, и вот оно — слияние Бенуэ и Нигера. По дороге в Кадуну они с Джо проезжали Локоджу в сумерках, и Ннамди не увидел этой картины во всем блеске — две реки, что неспешно текут навстречу друг другу, и разделяет их только песчаная отмель — а потом вдруг и отмели нет. Сливаются два оттенка глины — грязная зелень Нигера и молочная голубизна Бенуэ. Не столкновение, но постепенное смешение, Бенуэ растворяется в Нигере. Представить невозможно, как этот же самый Нигер растекается огромной далекой Дельтой на юге. Если плыть по течению отсюда и до ручейного лабиринта, Ннамди, пожалуй, в конце концов доберется домой.

По берегу свистом хлыстов и цоканьем языков гнали скот — коровы измучены жаждой, ребра выпирают. Одинокий рыбак шестом гнал плоскодонку по мелководью. В иссушающей сезонной жаре Бенуэ съежилась, отступила от берегов; похоже, вброд можно перейти. А после затяжных ливней она какова? Две реки страстно вгрызаются друг в друга. Все ли еще о реках размышляет Ннамди?

Отец рассказывал ему сказки о Призрачном Короле и его паромщике-игбо по имени Асасаба, что перевозил души через реку смерти, дабы они возродились тенями на том берегу. «Вот поэтому, — говорил отец, — нельзя наступать на чужие тени. Откуда ты знаешь, что это за душа».

Ннамди по берегу дошел до Речного рынка, мешанины ароматов сладких и едких, голосов, что перекрикивали друг друга. Вдоль реки выстроились лодки, дела велись на кромке воды, товары перевозились прямо с барок к торговкам. Горы ямса, бугристого, как размокший плавник, и облепленного землей, лопатами забрасывали в джутовые мешки. Ямс горками плыл над толпой в тазах и ведрах.

Добрались ли мы далеко? Вот в чем вопрос.

Он двинулся назад, на тенистое кладбище. Надо спросить орумо. Он смахнул палую листву с упавшего плоского надгробия, снял с шеи мешочек, высыпал содержимое на гранит. Вынул глиняные катышки с обломками раковин. Осколок кости, перышко, перевязанное кожаным ремешком. Взял все это в ладони, подержал, уронил, поглядел, как упали. Ответ вышел невнятным, и он кинул еще раз. И еще раз. С орумо фокус в чем? Спрашивай, пока не ответят верно. Они же ведут тебя изнутри — ты читаешь собственное сердце.

Ннамди снова подумал о бледной голубизне Бенуэ, о густой зелени Нигера; подумал о тенях, о душах, о нерассказанных сказках. А вернувшись на стоянку, завел мотор и выехал из Локоджи, никого не разбудив. Джо бубнил во сне и храпел, а когда забормотала Амина, Ннамди тихонько зашикал и убаюкал ее вновь.

В Ониче рвануло.

Игбо Джо кипел. Он проснулся на мосту через Нигер: парящая конструкция разбудила его самой своей гладкостью — ни колдобин, ни ухабов. Они уехали из Локоджи, и Джо это понимал. Он сполз с койки, проклиная предков Ннамди и всех его не рожденных еще потомков.

— Разворачивайся! — заорал он. — Ах ты, сын Иудин!

— Перестань, пожалуйста, Джозеф. Я не хотел тебя будить, — сказал Ннамди.

— Сгинь, сам поведу. — Они поменялись местами, не останавливаясь, — Джо соскользнул на сиденье, Ннамди выполз понизу. Приближался блокпост, и Джо рявкнул Амине: — Иди взад. И чтоб носа не казала.

Они проехали, пожав руку на десять км/ч и двадцать найр; Джо понимал, что теперь разворот лишь навлечет подозрения и спровоцирует обыск. Злость он вымещал на дросселе, гнал цистерну все быстрее, шел на обгон, распихивал встречные машины по канавам.

Ннамди помалкивал. Вокруг сгущались леса, уплотнялся воздух. Цистерна расчистила себе дорогу на стоянку на тесной окраине Оничи и, содрогнувшись, замерла.

— Вон! Сию минуту! — заорал Джо Амине. — Все, приехала! Пошла вон.

Амина сползла с койки, поглядела на Ннамди.

— Может, мы ее хотя бы до города довезем? — спросил тот.

— Довезем? До Оничи? У тебя что, жар? Это не город, а бычий пузырь. Пробки, грабеж, что ни возьми. Обратно выедем нагишом и на одних ободьях. У тебя там из головы глаза сопрут, а ты и не заметишь!

— Ты же вроде сам из Оничи?

— Я и есть из Оничи! — взревел Джо. — Я тут родился. Я потому и знаю! М\'ба.[44] Мы туда не поедем. Пускай вылазит и шкандыбает пешкодралом.

Ннамди нахмурился.

— Далековато пешкодралом. Рынки тут…

— Онича — один сплошной рынок! Есть из чего выбрать. Ткани, джуджу, мясо, электроника. Умолит кого-нибудь, договорится. Слышь, — он повернулся к Амине, — скажешь: «А чоро л\'га де маркет». Усекла? Тебе объяснят, как пройти.

— Она там никого не знает, — сказал Ннамди. — В ее положении ей трудно будет. Но я знаю кое-кого на рынках в Порт-Харкорте, в Геенне.

— Вон! — велел Джо. — Оба. Сию секунду! Забирай деньги и вали.

— Братуха, ну пожалуйста. Я же только…

— Ты вон что удумал? Смотаться в Кадуну с бензином и девчонку себе привезти? Вали давай! Хочешь на автобусе колтыхаться обратно — дело твое. Но я не вожу нищебродов в Портако на грузовике Турка.

Ннамди кивнул.

— Ладно, только вещи соберу. — Он стащил сумку. — И кстати, Джо. Пока не забыл. Генератор — он у тебя полетит в любой момент.

Джо вытаращился на него:

— Чего сказал? — Этот иджо блефует, правда же? Или не блефует?

— Генератор. Вот-вот полетит. И манифольд квелый. Даже не знаю, как ты доедешь до Портако.

Конечно, Ннамди блефовал. Но откуда бы Джо знать наверняка?

— Я хотел проверить, — сказал Ннамди. — Глянуть, что нам говорит панель вспомогательного узла, — вообще-то, так выражались в нефтяных ремонтных бригадах, — подрегулировать калибр давления и потока.

Глаза у Джо превратились в щелочки.

— Врешь ты все.

Ннамди улыбнулся:

— Не исключено. Но что ты скажешь Турку? Выбросил механика из его цистерны, а цистерна раз — и накрылась. И все из-за девчонки.

Тишина в кабине тлела. Джо медленно повернулся к Амине. Каждое слово его было точно крышка на котле, что еле сдерживала бурление кипятка:

— Залазь. Назад. И. Сиди. Там.

Амина и Турок сидели друг против друга в мягких низких креслах в конторе над ремонтным цехом. Кабинет заставлен картотечными шкафами, бумаги валяются грудами, уголки страниц в сырости и жаре загибаются.

Турок ждал, пока заварится чай.

— У меня раньше была гостиница, — сказал он, — для путешественников. А теперь у меня другое. — Он налил ей чаю. — Жасминовый, — сказал он. — На вкус — как будто цветы пьешь.

Перед ней стояла тарелка — лепешки и кебаб под корочкой пряностей саванны; вкусы из самого Кано.

— Ешьте, прошу вас, — сказал он, и она стала есть.

На вкус как Сахель.

Турок налил чаю себе.

— Вы, я вижу, околдовали нашего молодого механика. — И затем: — Здесь небезопасно. Вы это понимаете?

Она кивнула.

«Мечтать не вредно» въехала в Порт-Харкорт под стальными небесами, по шоссе, что вилось по густым лесам. В Речном штате их встретил облупленный щит «Сокровищница нации», но поначалу город явился отсветом в небе — отблеском над деревьями. Цистерна приблизилась, и отблеск обрел форму, превратился в языки пламени. Амина вспомнила кузнечный горн. Вспомнила горящие деревья и удары молнии. Костры в саванне.

Цистерна грохотала себе дальше, и Амина перелезла на сиденье к Ннамди, стала смотреть, как преображается мир.

В Сахеле баобабы и акации стояли сурово на равнинах, разламывая горизонт, охраняли свой клочок земли. А здесь все переплеталось, лозы обвивали столбы электропередачи, нависала листва. Охра Сахеля превратилась здесь в темную влажную зелень, истекающую влагой. Пыль обернулась грязью, минареты сменились церковными шпилями, а говядина в ларьках — супом из рыбьих голов. Мимо шли женщины — балансировали корзинами, раскачивали бедрами. Северные хиджабы и платья от шеи до пят уступили место разноцветным запашным юбкам, неприлично коротким рукавам и причудливым узлам головных платков. Воздух загустел от запаха мульчи и плесени, в рот забрался привкус металла.

— Природный газ, — сказал Ннамди, кивнув на языки пламени. — Побочный продукт нефтедобычи. Можно загнать его назад в землю, а можно поймать — но для этого нужны специальные скважины. Жечь проще. Иногда газ горит, а потом идут дожди, и кожа чешется. Траву убивает. — Он улыбнулся. — Чувствуешь вкус? Жестяной такой? Прямо в воздухе?

Она кивнула.

Городишки, которые они проезжали, были выкушены прямо из леса, и даже многомиллионный Портако, высившийся целыми кварталами бетона, еле сдерживал натиск джунглей. Они проехали еще; над самыми кронами профырчал тяжеловооруженный вертолет — по бортам высовывались солдаты, щетинились стволы.

Ннамди издалека услышал стрельбу и глянул на Амину:

— Может, тебе лучше…

Она скользнула в койку, задернула занавеску.

Мимо проревели молодые парни на мотоциклах — без рубашек, голые плечи перетянуты пулеметными лентами. Джо пробивался по Оверри к железнодорожным путям — и вдруг сбросил скорость, лицо сморщилось.

Ннамди увидел на дороге людей.

— Полиция?

— Хуже, — сказал Джо. — «Убил-пошел». В Портако заваруха.

Не блокпост — скорее засада; сотрудники мобильной полиции выволокли Джо из грузовика и поставили на колени. Во всю глотку потребовали бумаги, так вжали ствол Джо в висок, что остался след.

Ннамди держал наготове пачку найр, но вскоре сообразил, что им нужно другое. Осторожно, двумя пальчиками Джо залез в карман рубахи, вытащил Турковы бумаги — подписанные властями, блистательно подделанные. Печати витиеватые, от того же чернокнижника, но командир полицейских на них и не глянул. Его интересовали политические склонности Джо, и он наклонился так близко, что брызгал слюной:

— Эт мшина чья? ОАДН? — спросил он. — ОАДН?

ОАДН: Освободительная армия Дельты Нигера. Сердце у Ннамди сжалось.

Джо, может, и не игбо, но на игбо говорил четко и бегло. Услышав его красноречивые мольбы и оправдания, полицейский в отвращении отступил и махнул рукой — катись, мол. Если б из кабины выволокли Ннамди, задали тот же вопрос, услышали не поддающийся маскировке акцент иджо, дело обернулось бы совсем иначе.

Джо забрался на сиденье, потрясенный, но не сломленный.

— Вот тебе и Портако, — сказал он, выдавив смешок. Завел грузовик, включил передачу. И от души расхохотался, сообразив, что полицейские забыли взять свою мзду. Ни единой двадцатки не забрали. — Дешевле КПП и не встречалось! — заорал он. Главное — торжествовать победу, пусть и мелкую. Вот тебе и Портако.

Они переехали рельсы по виадуку Азикве и свернули было направо, на Вокзальную, но дорогу им преградила дымовая завеса и горящие покрышки. В дрожащем мареве они разглядели далекую перестрелку: люди перебегали дорогу, дула вспыхивали, пули стучали в стены.

— Херота и проклятие, вот незадача-то. — Джо затормозил, с усилием повернул руль.

Они влились в панический поток машин, мчавшихся на север по Аба.

— Потом вернемся, — сказал Джо. — Подъедем с другой стороны.

Окольные пути вели их мимо роскошных отелей и жилых комплексов, где иностранные рабочие окопались, точно крысы из буша, и держали круговую оборону.

— «Меридиан». — Джо кивнул на величественный отель, заваленный мешками с песком и под охраной солдат. — И «Президентский». Я в обоих бывал, в вестибюле. Как приемная в раю.

У нефтяных компаний свои поселки — высокие заборы, вооруженная охрана.

— Там я тоже был, — сказал Джо. — Товар доставлял. В одном футбольное поле — так там трава густая, зеленая, что твой бильярдный стол. Для крикета поле, для тенниса. Бассейны, поле для гольфа. Знаете гольф? Только ойибо в такое играют. Бьешь по ма-ахонькому мячику, а потом идешь, идешь и идешь, или на тележке едешь, едешь и едешь, пока мячик не найдешь. И опять бьешь.

За воротами мелькнули ряды белых бунгало. Ннамди снова вспомнил кондиционированные коридоры Бонни-айленда — только здесь чище и пустее. Будь у тебя хоть десять крикетных полей и бассейнов, все равно грустно, наверное, вот так прятаться за заборами.

Из другого комплекса выехал внедорожник — за рулем нигериец, на подножках повисли телохранители. Внутри прячется ойибо в галстуке — лицо будто вскипело, даже в машине с кондиционером. Ойибо орал в мобильный телефон.

Джо свернул на юг, обогнул заваруху по краю и вернулся на Элекахию. Им наперерез бросились вооруженные люди с блокпоста, но Старый район был уже близок, и «Мечтать не вредно» ринулась напролом, ломая доски и распугивая полицейских. Кто-то закричал, о цистерну звякнула пара пуль — и их уже не догнать.

— Проскочили! — захохотал Джо.

Точно вода сквозь сеть.

Они прогрохотали по шахматным улочкам Старого района, мимо борделей, мимо баров Геенны. Даже полиции не хватало духу сунуться в эти кварталы или хоть для порядка их прочесать. Губернатор за губернатором обещали натравить на Геенну бульдозеры и стереть ее с лица земли, от берега до самых трущоб, но никому не хватало смелости — или же глупости.

Игбо Джо, сам себе бульдозер, прорвался сквозь проулки, тараном пробил запруженные проезды, долгим воем гудка разгоняя пешеходов и машины помельче — укокошил по пути пару кур, но в целом обошлось почти без крови.

— Жители Портако, — пояснил он, — легки на ногу.

Перед гаражом Джо давил на гудок, пока рабочая бригада не распахнула двери настежь. Джо в последний раз тяжело налег на баранку, завел цистерну туда, где все началось. «Мечтать не вредно» еле влезла — и еле добралась: на последнем отрезке пути двигатель то и дело осекался, содрогался на низких передачах, а высокие не тянул.

— Хорошо, что ты его наладил перед отъездом, — кивнул Джо Ннамди.

Джо хотел отослать Амину прочь, чтоб не попалась на глаза Турку, но тот уже явился — слетел по лестнице из кабинета на втором этаже, улыбаясь от уха до уха, заранее распахнув объятия.

— Мои бродяги возвратились! Вы одолели все препоны! Столько невзгод, но вы — вы вернулись в родной дом!

Джо с Турком обнялись.

— Что такое в Портако? — спросил Джо. — Куда ни плюнь, везде стреляют.

— Ничего не знаю. Комендантский час ввели, но город не закрыли. Пока еще. Я слыхал, похитили много иностранных рабочих. Кого-то из автобуса компании вытащили, прямо в городе, при свете дня! Военные против бунтовщиков. Бунтовщики против полиции. Полиция против военных. Вертолеты против мотоциклов. Мотоциклы против пулеметов. А иджо против всех. Все это и вообще ничего. Ситуация меняется каждый день — да куда там, каждый час. Главное, вы вернулись — это уже счастье. Я боялся, что вас обоих потерял, о грузовике уж не говоря.

Скрип петель — и появилась маленькая фигурка.

Турок поглядел на Амину, затем на Джо:

— А это еще что?

И вот теперь она сидела перед Турком над ремонтным цехом, молчала, и на языке у нее был вкус жасмина и Сахеля.

Игбо Джо из шланга мыл цистерну, счищал застывшую глину из колесных ниш и отскребал верхний слой погибших насекомых с решетки. Ннамди отчалил тратить деньги. А Турок беседовал с девушкой.

— У меня раньше была гостиница, — сказал он. — Однако нынче от гостеприимности никакого проку. Но я все равно скучаю. Что должен, то и делаешь. Ваш чай, — прибавил он. — Пейте, пока не остыл.

Она кивнула, допила.

У него были дочери.

— Говорят, бизнес жесток, но с чего бы? Можно покупать и продавать, но не сбиваться с пути, правильно же? Здесь небезопасно, — сказал он. — Очень. Мне принадлежит половина пакгаузов в порту Геенны, и даже я не могу выйти из Старого района без вооруженной охраны. До чего ж мы докатились. На севере кровопролитие, здесь закипают старые обиды — вот-вот начнут убивать. Особая объединенная комиссия закрывает нелегальные нефтеперегонки. По ручьям шастают патрульные катера, чуть увидят бункеровщиков — стреляют на поражение. Мобильная полиция выкуривает из Дельты диверсантов. Таким, как вы, в городе опасно. Вы же, я так понимаю, хауса?

Она покачала головой.

— Это хорошо. Какие и были хауса, все сбежали. Но может, и неважно, что вы не хауса. Вы с севера — мы же понимаем, что это значит. У игбо с хауса давняя вражда. Обычно побулькивает на медленном огне, но теперь такое творится… — Он вздохнул — грусть со смирением пополам. — Может, и на меня замахнутся. В самое пекло всегда попадают чужаки. Говорю же, хауса, их родные, фула, которые на них работали, — все эвакуированы. Но вы… вы же не можете вернуться?

— Не могу.

Кто-то затопал по лестнице. Ннамди бежал, перепрыгивая через две ступеньки.

— Стреляют ближе, — сказал он. — Но я почти не натыкался. Был на рынке. Грузовик набит, можно ехать! И деньги при мне! — просиял он.

Турок улыбнулся:

— Вы с Джозефом всех нас озолотили. Весьма достойно похвал. Что до девушки, — он вежливо указал на Амину, — пускай остается, пока не родится ребенок. Освободим ей кладовку, вынесем старые бочки, там можно спать. Ннамди, тебе, конечно, придется нанять повитуху какую. Но ты при деньгах.

А когда ребенок родится? Что тогда?

Ннамди предвидел эту минуту — думал о ней с тех пор, как кинул камушки в Локодже.

— Мне нужно доставить припасы к себе в деревню, — сказал он. — А то мать будет беспокоиться. И между прочим, — он повернулся к Амине, — у нас в деревне моя тетка живет, она повитуха.

Амина посмотрела на Турка, Турок на Ннамди.

— Ясно, — сказал Турок. — Думаешь, она перенесет дорогу? Путь-то опасный.

— Если доехала из Кадуны, уж на лодке в Дельту доберется. Если захочет.

Ннамди нанял лодку у Турка — маленькую, с подвесным мотором, на носу краской намалевано: «Химар».

— Это значит «осел», — засмеялся Турок. — Надеюсь, ей хватит упрямства, довезет вас.

И с тем он пожелал Амине и Ннамди всего наилучшего. Игбо Джо, однако, любезности не хватило.

— Чего?!

Джо затягивал гайки на колесах «Мечтать не вредно» — стандартная процедура техобслуживания после долгой дороги, — и теперь вскочил с гаечным ключом в руке, потрясенный, но не лишившийся дара речи. Дар речи ему никогда не отказывал.

— Это что за глупости? Что за мумба-юмба у тебя в башке? Иисусе непотопляемый, она что, околдовала тебя? Ты повезешь ее — вот ее? — в это свое захолустье? На ручьях бандиты и полиция кишмя кишат. Ты ж не доберешься, а если и да — дальше что? Думаешь, иджо ее удочерят? Да они ее сожрут с потрохами.

— Джозеф…

— Ннамди, поехали со мной. Дай ей денег, оставь ее. Мы с тобой горы свернем. Слышь, мне теперь в Камерун сгонять надо. Ну, до границы. Поехали — разбогатеем оба. А женщины там какие! Ах, какие там женщины. Куклы нолливудские по сравнению с ними — все равно что жабы бородавчатые. На границе красота — залюбуешься. Поехали.

— Мне надо в деревню. Я слишком надолго уехал.

Джо вздохнул — скорее рыкнул. Повернулся к Амине:

— А ты чего? Охота тебе в болото? Я слыхал, они там людоеды. У пацана этого по ночам в животе урчало — я-то видел, как он на меня зырил, аж слюна по подбородку. Я глаз не сомкнул, чесслово! Боялся, что проснусь — а он надо мною с вилкой и перечницей стоит.

— Это ты-то глаз не сомкнул? — засмеялся Ннамди. — Да ты и за рулем глаз не открываешь. И вообще, игбо мы не едим. Они костлявые. Хрящи да шкура. — Сообразив, что Амина занервничала, Ннамди обернулся к ней: — Не беспокойся, дитя. Никто тебя не съест.

— Сначала поджарят, — пробормотал Джо. И Ннамди: — В эту свою вонючую трясину ты рвешься, а со мной деньгу зашибать не рвешься? Что за ерунда такая?

— Мы добры к гостям, — сказала Ннамди Амине. — Не волнуйся.

Стрельба снаружи приближалась.

В перегруженном такси, экспроприированном в ремонтном цеху, Джо подвез их к причалу на Судоремонтном ручье.

Настоял на том, чтоб помочь Ннамди погрузить припасы на «Химар». Стеклопластиковый корпус, навесные моторы — от миделя до кормы все забили ящиками фанты. Квадратными жестянками с пальмовым маслом. Банками сгущенки. Связками зелени. Вяленой треской. Мукой гарри для клецок. Цементом для ремонта стен. Флаконами с пенициллином в таблетках. Перекисью водорода от порезов и вазелином от ожогов, бальзамами, чтоб заживало, и марлей, чтоб перевязывать то, что заживает. Ящиком вьетнамок. Полиэтиленовыми пакетами с отпугивателями москитов. Новыми сетями. Футбольным мячом для школы. Солнечными очками и раскрасками.

Когда все погрузили, лодка опасно просела в воде. Джо накинул сверху брезент, под плевками с дождливых небес помог закрепить края, пожал Ннамди руку — предплечье к предплечью.

— Если передумаешь, еще успеешь смотаться со мной в Камерун. Я уезжаю через месяц, перед муссонами.

— Может быть, — сказал Ннамди, хотя знал, что не передумает: камушки давным-давно упали. — Не исключено.

Портовая вода, загустевшая от нефти. Дождь на нефти — бусинами. Джо на причале.

Чихнув и запнувшись, моторка зафыркала и ожила. Мальчишка-огони, рулевой, отвел «Химар» от причала, заложил вираж.

Ннамди стоял на носу, воздев руки.

— До свиданья, Игбо Джозеф!

— Я не игбо! — взревел тот. — И меня не Джозеф зовут!

Когда кровь превратится в деготь и по телу расползутся язвы, когда откажет иммунная система, а тело лишится сил, Джо из Оничи еще долго будет вспоминать кадунскую поездку с Ннамди из Дельты — будет вспоминать с нежностью, пока огни не погаснут один за другим.

Амина в жизни не ступала в лодку и, когда та дернулась, в ужасе вцепилась в борта. Ннамди стоял, прямой и сильный, махал Джо на причале, а тот все уменьшался.

— Ноао! — закричал Ннамди.

Джо тоже махал — широко, открытой ладонью, туда-сюда. На прощание заорал:

— Я еще голой жопой тебе на рожу сяду!

Ннамди засмеялся, лодка развернулась, и они отбыли.

Джо и Ннамди никогда больше не встретятся.

Язык. Скрывает и обнажает равно.

Лора размышляла о торжествах и тождествах. О «вас» и «ваш». Характерные ошибки и семантические слепые пятна — как отпечатки пальцев, как клейма. Даже Лора, хоть и литред, всегда задумывалась, натыкаясь на «отличный» и «различный», и ей никогда с первого раза не давалось рудиментарное первое «р» в слове «сюрприз». Она знала, что ему там самое место — без вопросов, — но все равно на вид — вылитая опечатка. Поручи ей переписать словарь, начала бы с сюрприза.

Поздравления с тождествами! Проверка орфографии в текстовом редакторе ошибку не заметит. Это тебе не по клавишам промахнуться. Тут иначе. Это надо всякий раз печатать самому.

Просто слова перепутали? Или не просто?

А вдруг это ниточка, что по воздуху ведет с Земли в пустоту, со спутника и обратно, через океан, через целый континент, по оптоволокну, затем в последний раз прыгает в воздух, в беспроводной маршрутизатор и на отцовский жесткий диск. Ниточка, что ведет отсюда — туда, из бунгало в Брайар-Хилл — в Далекое Далеко. Поздравления с тождествами.

Рулевой вел «Химар» вдоль берегов Судоремонтного ручья, к центральному каналу, а там направил лодчонку на морские пути гигантов.

Нефтяные танкеры избавлялись от резерва, готовя трюмы к новым порциям, и канал покрывали остатки слива. Те танкеры, что уже облегчились, шли дальше, перед собой толкая волны, точно тесто под скалкой, а позади волоча распускающийся кильватер. Когда мимо проходил такой танкер, «Химар» и другие лодчонки через секунду взбирались по волне, взлетали, затем падали. Рулевой-огони газу не поддавал. Переваливал через волны бочком; Ннамди сидел лицом к ветру, Амина цеплялась за борта.

Плоскодонки, доверху груженные бананами и вязанками хвороста, теснились вдоль берега, лодочники нащупывали путь шестами и веслами, стараясь одолеть накат валов.

— Мой отец! — крикнул Ннамди Амине. — У него была такая лодка. Теперь моя.

Они миновали танкер-развалюху, выпотрошенный и заваленный на сторону, его клепаные швы истекали ржавчиной. Появились замерные станции — сплетались трубы нефтепровода. За колючей проволокой у береговой линии — аванпосты нефтяников, цветовая азбука: «Шеврон» и «Агип», «Тексако» и «БП».

Ннамди рассмеялся.

— Добро пожаловать в республику «Шелл»! — весело крикнул он.

Газовый факел на берегу извергал жар посреди деревушки. Растительность вокруг увяла и поредела, но это не мешало деревенским женщинам использовать газовое пламя — рядами выкладывать на просушку кассаву и, в жару блестя потными лицами, развешивать стирку на трубах. Те прорезали тропинки в лесу, ныряли, выныривали, пересекали мелкие ручьи и речки покрупнее, змеями скользили вдоль воды.

— В сезон дождей этих труб и видно не будет, — сказал Ннамди. Он придвинулся к Амине поближе, чтобы не кричать.

Она поглядела на низкий серый потолок небес. Брызги дождя и каплющий лес, влажное дыхание тумана. «Если уж это не сезон дождей…» Она плотнее закутала голову платком.

— Можешь залезть туда, — сказал Ннамди, кивнув на брезент. — Если дождь пойдет.

Если?

Они вошли в душный лабиринт ручьев и клокастых островков, и «Химар» постепенно набрал скорость, зашлепал носом по воде, а дождь колол его, точно подушку для булавок, обжигал кожу, как песок в пыльную бурю. «Что я натворила?» Куда ни глянь — к тебе тянутся пальцы воды. Бесконечные переходы. «Что я натворила?»

Ннамди снова сел рядом.

— Под водой живет речной народ, овумо. Смотрят на нас и думают, что мы — их отражения. — Он улыбнулся. — Может, и правда. Может, овумо настоящие, а мы — перевернутые. У нас в деревни матери детишек пугают: «Веди себя прилично, а то овумо заберут! Будешь плохо поступать, овумо придут и сцапают». А моя мать не так. Она грозила: «Веди себя как полагается, Ннамди, а то ийеи придет». Это значит «что-то». Больше ничего не говорила. Ни разу не сказала что. «Что-то придет» — и все. — Он засмеялся. — И это было хуже всего — не знать что. Просто что-то . Ийеи.

Канал расширялся, лодка помчалась быстрее, рассекая поверхность параллельного мира. Подпрыгнула, рот у Амины наполнился рвотой, она сплюнула за борт. Посмотрела, как мутнеет вода за бортом.

Вдали — Бонни-айленд, мерцание в дымчатой мути. За Бонни-айлендом — океан.

Она увидела море впервые в жизни, но восторг не посетил ее: она знала, что означает море. Нигерия закончилась — дальше бежать некуда. Это конец всех дорог, больше никуда не пойдешь.

Ветер окреп, волны пошли завитками. На горизонте — тонкая линия барашков. Вдалеке — глыба открытого океана. В серой воде плывут нефтяные платформы, башни огня, пылающий газ. Она вновь вспомнила деревья, что горели в саванне.

Ннамди указал на скопище огоньков и цилиндрические резервуары на острове — завод, где сжижали природный газ.

— Что не сгорит, отправляется туда. Я раньше жил на Бонни. — Много жизней назад. — Там когда-то был рабовладельческий порт, — сказал он. — Точка невозврата. Рабов привозили на Бонни, а оттуда их забирали корабли. Там есть колодец — мужчины, женщины, дети пили там напоследок и навеки покидали Африку. И даже сейчас говорят, что вода в колодце на вкус как слезы. Кое-кто считает, это просто море просачивается. Соленая вода мешается с пресной. Но я что-то не уверен.

Проступали детали. Бонни-айленд все ближе.

— Разумеется, — ухмыльнулся Ннамди, — продавали-то в основном мы, иджо. Если б я повстречался с Игбо Джо в далеком прошлом, может, накинул бы на него сеть и продал ойибо. Иджо годами ловили и продавали игбо, толпами. Игбо на нас до сих пор злятся. Они тогда ямс разводили. Легкая добыча. — Он засмеялся, но подтекст был ясен: иджо никогда не покорялись, никогда не были рабами. Не жертвы — охотники. Не рыба — рыболовы. Не наковальня — молот.

В глазах ее мелькнул страх, и Ннамди попытался ее утешить:

— Да я шучу. Со мной ничего не бойся. — Он глянул на Бонни-айленд. — И деревня тебе понравится. Мы любим гостей.

В небе кружили военные вертолеты, низко-низко летели вдоль горизонта.

— Ищут бункеровщиков, — сказал Ннамди. — Высадятся на любое судно, если там контрабандная нефть, даже на танкер, и не уйдут, пока им не дадут на лапу. А вот нас никто не ищет. — Он указал на лес: — Моя деревня там. В дальней Дельте. Семьсот человек, из них восемьсот — моя родня.

Он что-то сказал рулевому, и лодка повернула и помчалась к берегу. Амина ахнула, решив, что сейчас они врежутся в стену мангров, но в последнюю секунду заметила просвет. И ручей.

— Срежем тут, — пояснил Ннамди.

Едва они свернули с центрального канала на территорию иджо, молодой огони в развевающейся белой рубахе напрягся и набычился. Огони и иджо заключили нестойкий альянс в трущобах Геенны, но здесь, в паутине ручьев, поди пойми, кто кому друг или враг. Если этот иджо и его пленница — хауса, судя по всему, — на него накинутся, куда ему бежать, что делать? Может, ему засада светит? Турок обещал, что все будет хорошо, но в болотах обещания зыбки, как и альянсы.

Они держали путь в раскисшее сердце Дельты. Лиманы. Соленые заводи. Пленка нефти на воде — радужная, красивая. Как стрекозиные крылья, подумала Амина.

С берегов наседали мангры — словно брели по воде, выворачивая корни из грязи. Ветви тянулись к лодке, колотили по брезенту, рулевой то и дело пригибался.

— Увидишь, что ветка шевелится, — сказал Ннамди Амине, — сама шевелись побыстрее.

Взлетели аисты, взмахнули крыльями — на воде остались четкие круги. Над головой — внезапный визг, и Амина шарахнулась.

— Обезьяна, ничего страшного, — сказал Ннамди. Плечи у девушки тряслись — худышка совсем, как птичка. — Здесь обезьяны с длинными хвостами и с белым горлом. Хлопот с ними не оберешься. Бывает одна обезьяна — рыжая, руки худые, шерсть длинная. Очень редкая. Приезжали профессора из Лагосского университета, хотели поймать — ничего не вышло. Даже награду объявили. За обезьяну! Я всю жизнь в Дельте прожил, а этой обезьяны не видал. Но может, сегодня день подходящий. Ты, дитя, гляди в оба. Заметишь такую тварь — будем ловить. Продадим в зоопарк, купим большой дом и разбогатеем.

Она улыбнулась — слабенько, он еле заметил.

— Умеешь ловить обезьян?

Она покачала головой.

— Тут нужна ловкость. Кладешь щепотку соли ей на нос — она глазами косит, а тебя не видит. Щепоть соли между глаз — и обезьяна у тебя в кармане. — Ннамди изобразил косоглазого, пошатался туда-сюда. Амина зажала рот ладонью и отвернулась, сдерживая хохот.

Он протянул ей флягу с водой из Портако.

— Я вот думаю — может, тебе улыбаться почаще? — сказал он. — Тебе идет.

Раскат грома — и они свернули в другой канал. В воде меж мангровых корней плавали тысячи дохлых рыб, покрытых сырцом. Лес сгорел. Деревья почернели, лозы обуглились. Диверсия? Утечка газа, случайное воспламенение? Бункеровка не удалась?

— Не знаю, — сказал Ннамди, когда рулевой спросил. Если хватит топлива, загорится что угодно, даже река. Кому и знать, как не Ннамди.

Сумерки в Дельте. Рулевой поддал газу; ему хотелось попасть в деревню дотемна. Переночует в лодке, утром вернется. Так он рассчитывал.

Но тут Ннамди оглянулся.

— Что-то надвигается, — сказал он.

Позади в канал вошла — влетела — другая лодка. Быстроходная моторка, народу полно, в руках винтовки.

Рулевой снова газанул, и «Химар» заскакал по волнам, временами почти взлетая, несмотря на тяжкий груз.

— Убежим? — спросил Ннамди.

Рулевой оглянулся на моторку, уже перереза́вшую их кильватер.

— У нас два подвесных мотора! — крикнул он. — Сорок лошадей. И груза полно. А у них семьдесят пять лошадей. А то и больше. Куда уж там бежать.

И он резко развернулся, направил лодку в приток.

— Может, спрячемся. В кошки-мышки поиграем. Подождем до ночи, попробуем слинять.

— Нет, — сказал Ннамди. Если бежать, преследователи только разозлятся. — Вырубай мотор, разворачивайся. Посмотрим, чего им надо.

— Мы знаем, чего им надо! Крови им надо!

— Вырубай мотор, — сказал Ннамди. — Выхода нет.

Рулевой выключил мотор, развернул лодку носом к судьбе.

— Молодцы, что не драпаете! — крикнул человек с носа моторки. — Мы б вас так прям и подстрелили, а из черепов ваших похлебку бы жрали.

Подтянутые парни, в основном без рубашек, обливаются по́том. Один в шелловском комбинезоне, расстегнутом до пупа и заляпанном как будто ржавчиной. У троих-четверых свежие шрамы на груди, надрезы — через них под кожу вводятся защитные зелья. На стволах винтовок белые тряпки. Воины Эгбесу, неуязвимые для пуль. Вакцинированные от смерти.

— Ноао! — сказал Ннамди.

— Ноао, — отвечали они.

Моторка подплыла ближе.

— Мы с ОАДН! — крикнул их предводитель. — А вы тут чё?

— Домой возвращаемся, вот и все.

Гримасы у них — что у козлиных голов на мясном рынке.

Глаза остекленелые, веки красные — гашиш и джин, может, чуток героина для верности. Один протолкался на нос, оглушительно захохотал:

— Я тя знаю! — И ткнул пальцем в Ннамди.

Старый друг, парень с Бонни-айленда, которого Ннамди научил взламывать манифольд. Похоже, парня повысили — трубопровод он больше не сосет. На локте «АК-47», поперек груди кожаный патронташ. За спиной накренился ракетный гранатомет. Все в нефтяной пленке — люди, автоматы, моторка. Таким вооружением торговали на улицах Геенны. Арсенал усовершенствовался — с винтовками прежних дней не сравнить.

Повстанцы выключили мотор, и Ннамди услышал, как у них под брезентом хнычет какая-то напуганная мелочь.

— Чё? — переспросил парень с Бонни-айленда, увидев, какое у Ннамди лицо. — Да ничё такого.

Он откинул брезент — под брезентом была женщина: вспотевшие волосы облепили лоб, в глазах ужас. Ойибо в хаки. Даже руки ей не связали. Куда сбежишь в этих болотах?

— Все нефтяники — все заперлись. Везде охрана с пушками. Ну, смотались к французам на соседний ручей. Гуманитарная помощь — это они так грили, когда помирали. Все одно нефтяники. С ней мужики были — всех положили в перестрелке. А ее мы под кроватью нашли. Ничё так се выкуп слупим.

Амина глядела на это бледное существо, на перепуганную батаури,[45] съежившуюся у ног похитителей, и в этих потухших глазах видела себя.

Парень с Бонни засмеялся:

— А ты, я гляжу, тоже се девку поймал. Я б поменялся, но наша, небось, подороже выйдет.

Ннамди выдавил улыбку:

— Да уж, да уж. Моя-то стоит недорого. Кормить дороже.

Бледная женщина поглядела на Амину.

— De l’eau, — прошептала она. — S’il vous plaît. De l’eau.[46]

Амина протянула ей флягу — парням в моторке было наплевать, — и женщина, шумно сглатывая, стала пить водопроводную воду из Портако. Затем у нее отобрали флягу и кинули Амине.

Мужчины говорили много и громко смеялись, а женщина не отводила от Амины глаз.

— Aidez-moi,[47] — шепнула она.

— Je ne peux pas,[48] — прошептала Амина.

— De femme à femme.[49] Aidez-moi. — Она еле сдерживала рыдания. — De femme à femme.

— Je ne peux pas…

Парни требовали у рулевого платы за проход по их территории.

— Коку, давай коку. — Ннамди сначала решил, что они хотят наркоты, но нет — они смотрели на добро под брезентом. Пить хотели. — Коку давай.

— Фанты? — спросил Ннамди, отбрасывая брезент. Один воин Эгбесу шагнул на борт. — Погоди, — сказал Ннамди. — Снизу похолоднее. — Он сдвинул ящик, выволок другой, снизу, и этим простым жестом нечаянно спас жизнь и себе, и девушке, и рулевому.

— Хороший ты человек, — сказали они, прижимая к вискам холодные бутылки.

А потом они завели мотор, и две лодки разошлись, точно два отражения. Расставаясь, Амина и батаури гляделись друг в друга.

«Химар» скользил по темным водам Дельты. Ннамди молчал. Наконец, не оборачиваясь к Амине, произнес:

— Я ничего не мог поделать. Я не мог ее спасти.

— Я понимаю.

— Я не мог.

«Я понимаю».

Последний поворот они одолели в сгущающихся сумерках под бой барабанов. Рулевой спросил Ннамди, но и тот не понимал, что происходит:

— Может, становище какое. Раньше не было.

Длинные белые флаги размотанными бинтами трепетали на ветвях. Песни, барабанная дробь. А на полянке тела, раскрашенные мелом, танцевали в угрюмом, напитанном джином буйстве, дергая руками, размахивая винтовками. Раздался выстрел, затем другой.

Многодневный страх затопил Амину.

«Здесь все и кончится? На этой лодке я плыву к своей смерти?»

— Это что за дурдом? — прошептал рулевой, сбрасывая скорость, чтобы проскользнуть незаметно.

— Это не дурдом, — сказал Ннамди. — Это Эгбесу. Бог войны иджо. Их, понимаешь ли, привили.

— От чего привили?

— Когда приходишь к Эгбесу, пули тебе не страшны. Пролетают насквозь, как будто ты из дыма. Можно пить любой яд, даже кислоту из батареек, — все равно не умрешь. Ты неуязвим.

— А если умираешь? — спросил огони. — Тогда как?

— Значит, оплошал, нарушил какой-то завет. Если умираешь или ранен, это не боги тебя оставили. Это ты оставил богов.

— И что им эти боги говорят?

— Что надо драться. Прогнать из Дельты ойибо и нефтяников. Создать государство иджо. Воевать.

Рулевой-огони и девушка из Сахеля впервые посмотрели друг на друга.

— Это все… нехорошо, — сказал Ннамди. — Это значит, разговоры закончились. — Не будет ультиматумов, не будет деклараций и манифестов на пресс-конференциях. Будет только война.

За лагерем Эгбесу возник знакомый пейзаж — мангры, небольшие участки с кассавой. Мимо плыли дома, освещенные керосинками, а порой чахоточным генератором. Все подсвечивалось оранжевым пламенем газовых факелов.

— Моя деревня! — закричал Ннамди, тыча пальцем, гоня лодку вперед. — Вон то дерево — дерево видите? — Над ручьем широкой дугой изгибался ствол. — Я на нем качался в детстве. А вон там — видите, на холме? Под крестом? Два огонька? Это дом моего отца. Я там вырос.

Вдоль причала горели огни — голые лампочки на проводах. Город на сваях. Таким он померещился Амине. Не деревня — целый город. Новой волной накатила паника.

— Ты говорил… ты говорил, семьсот человек.

— Ну да, — сказал Ннамди. — Вот моя деревня, та, что поближе. А там… — Он махнул на разросшиеся в отдалении трущобы. Бестолковые навесы, безнадежные лачуги. Глиняные хижины, не цементные. — Это не моя деревня. Это за ручьем. Люди из других деревень, разрушенных. Или брошенных. Иногда приходят по ночам, безобразничают. Но куда мы едем — там мой дом.

Амина заподозрила, что размежевание существует только в воображении Ннамди; две деревни сливались, разделяла их лишь тонюсенькая струйка воды. Над скученными домами высился церковный шпиль, на фоне газового факела четко проступал крест. Рукописная вывеска на берегу гласила: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВЫЙ ИЕРУСАЛИМ».

«Химар» ткнулся в перебитый хребет пристани, днище заскребло по мангровым корням. Ннамди и рулевой выпрыгнули, втащили лодку.

— Причал построили нефтяники, повстанцы использовали, а солдаты разрушили. Но лодка причалит, ничего. Чалиться мы умеем.

Пока Ннамди и рулевой разгружали лодку, по деревне прошел слух, и на пристани собралась радушная толпа.

Подбежали голопузые дети.

— Родня, — пояснил Ннамди.

Они держали палку, на палке веревка. Не веревка. Змея — кобра, пронзенная, мертвая. Дети смеялись, хихикали, наперебой требовали внимания. Ннамди поздравил их с добычей.

Новые лица, рукопожатия, новые люди проталкиваются ближе. Все, похоже, родня или родня родни.

— И это у меня еще небольшая семья, — сказал Ннамди Амине.

Когда выгрузили последние ящики и добровольцы взялись таскать их в дом, по толпе пробежал шепоток, люди расступились. И вперед вышла женщина в струящихся одеждах — царственная осанка, глубокий смех.

Мать Ннамди.

Развод с прогибом. Вот чем занимался ее брат. С этим оборотом Лора прежде не сталкивалась.

— Расплата, — пояснил он. — За батю.

Они сидели у него в Спрингбэнке, и Уоррен, точно гордый отец, листал веб-страницы. Печатая, жевал чипсы и сыпал крошки на клавиатуру.

— Видишь? Вот это мое, — сказал он. — Вчера вывесили.

Зима заперла в доме детей Уоррена. Они прогрохотали мимо, препираясь. Мигал, добиваясь внимания, онемевший телевизор: участники реалити-шоу ели тараканов, готовились к мрачному «совету племени». Где-то в подвале сидела Лорина мать — наверняка во фланелевой ночнушке. Узница Спрингбэнка.

Лора снова вынырнула в монолог, который Уоррен нередко принимал за беседу. Он разъяснял суть развода с прогибом.

— Нас таких целое сообщество единомышленников, — рассказывал он. — Боремся с жульем. Патрулируем сеть, расставляем ловушки. Проще всего завести липовую почту, выключить спам-фильтры и ждать. Когда появляются четыре-девятнадцатые, мы заглатываем наживку. Не жмем «удалить», а отвечаем. Это, блин, обхохочешься.

Обхохочешься, как над «Тремя придурками»?[50] Как тортом в лицо? Или как над знаменитостью, которая жует таракана? Лора вспомнила, как в юности Уоррен устраивал телефонные розыгрыши — художественный жанр, уничтоженный определителями номеров. «Мэм, мои поздравления! Вы только что выиграли приз ККУА «Куры в бегах» — сто тысяч долларов! Чтобы получить приз, вам необходимо прокудахтать десять минут…»

Уоррен открыл папку входящих писем.

— Глянь, — ухмыльнулся он. — Еще один, свеженький. «Уважаемый сэр, я сын нигерийского дипломата в изгнании…» Делается так: сочиняешь самые невероятные истории, какие в голову взбредут, тянешь время, мотаешь им нервы, а потом все это публикуешь. Один их убедил, что он умирающий бельгийский аристократ, который вот-вот… вот еще чуть-чуть… и переведет им деньги… и тут раз — коньки отбросил!

Еще одного 419-го втянул в пространную переписку некий Ф. Флинтстоун из Бедрока, США, «городка прямо как в исторических романах», который все пытался расплатиться раковинами. Настоящими раковинами. Другой эпистолярный роман затеял некий Капитан Кёрк, который соглашался прислать наличные лишь при условии, что его корреспонденты поступят в Академию Звездного флота и пришлют нотариально заверенные документы, подтверждающие, что они не являются секретными агентами Ромуланской империи.

— Так эти кретины и впрямь напечатали бумаги, подписали и прислали, — зафыркал Уоррен. — Кёрку пришлось сочинять новые требования. Передал дела помощнику, лейтенанту Ворфу, тот стал им слать письма на клингонском. Кое-кому даже удавалось у мошенников деньги вытягивать. Честное слово. Дескать, пособлю, но сначала докажите свою искренность, пожертвуйте каких-то сто долларов Церкви Пресвятого Турнепса.

— А они не гуглят имена? — спросила Лора. — Не выясняют, кто такие Фред Флинтстоун и Капитан Кёрк?[51]

— Жадность глаза застит, — ухмыльнулся Уоррен.

«Жадность против смекалки, и смекалка всегда в выигрыше». Где она это слышала? Будто за стенкой прошептали.

— Так башлей хотят, — объяснил Уоррен, — даже не догадываются, что их за нос водят, а потом уже поздно. Тут у них срывает крышу, они поливают тебя грязью, грозят смертью. Ну и плевать. Все равно в итоге мы над ними ржем и все это публикуем — любой может прочесть. Вот, глянь.

Он открыл новое окно, кликнул на закладку. Какой-то англичанин вывесил фотографии сломанного холодильника, который он послал нигерийскому жулику наложенным платежом, — а тот щедро раскошелился на доставку, ожидая получить… да кто его знает что? Может, золото. Уж явно не сломанный холодильник. Гневное письмо из Нигерии пестрило изобретательной бранью.

— Или еще лучше — разводила пишет мошеннику, мол, буду там-то в понедельник. Встречаемся в аэропорту. Наденьте желтую шляпу, желтые туфли и желтые носки. Один заманил нигерийца в Амстердам, и тот перед веб-камерой возле универмага часами зависал как дурак. А если мошенник требует объяснений, разводила давай вопить: «Где вас носило? Я вас ждал!» Иногда отправляют жулье в «Вестерн юнион», а когда эти придурки пишут, мол, деньги не прошли, разводила ему: «Их кто-то получил! Кто там у вас обналичивает мои переводы?» Ну и они давай искать. Если нам повезет, они между собой передерутся, решат, что их партнеры обувают.

Уоррен открыл еще один сайт для разводил с прогибом, перешел в раздел «Архив».

— Это у нас коллекция трофеев. Мы туда о свежих победах пишем.

Фотографии молодых африканцев — с улыбкой и без улыбки, у одних репы на головах, другие салютуют а-ля Бенни Хилл,[52] третьи в лифчике и панталонах («в доказательство вашей искренности»), у четвертых рукописные таблички — «В МОИХ ТРУСАХ ЖИВЕТ СТРАШНЫЙ ЗВЕРЬ», или «Я СТРЕЛЯЛ В ДЖ. Р.!»,[53] или «ТАЩИ НАС ОТСЮДА, СКОТТИ! ТУТ НЕТ РАЗУМНОЙ ЖИЗНИ».[54]

Один человек держал плакат якобы на шведском:

Другой написал то, что счел названием международного банковского картеля:

Уоррен уже смеялся в голос.

— Обхохочешься, блин!

Но Лору повело — не от грусти, нет, не вполне. Что-то не стыковалось, трепетало, ускользая. Уоррен промотал вниз: бесконечные фотографии, на каждой штемпель «СОБСТВЕННОСТЬ!». Она уже встречала такие снимки. В исторических монографиях.

Уоррен открывал все новые окна, они заполняли монитор, заслоняли друг друга.

— Погоди-погоди, — сказал он, когда она поднялась. — Вот это тебе понравится. Я тебя вспоминал.

— Копыт, — сказала Лора. — А не копытов.

— Чего?

— Я к маме спущусь.

— Подожди. Вот, глянь. Еще один дуболом пришел к Церкви Пресвятого Турнепса.

Напротив на немом телеэкране участники конкурса перешли к живым червям, а Лора устала от братниных игр. Но, уже уходя, заметила на экране письмо, которое начиналось словами: «Мои поздравления с тождествами…» И застыла.

— Открой-ка, — сказала она.

Открылось письмо. Ответ полковнику Горчицу от вождя Огуна. Вот оно: «тождествами». Не самая уникальная ошибка, но все же…

— Можно мне копии? — спросила она. — Этих писем. И остальных? Распечатаешь мне?

— Которые?

— Все.

— Там страниц сто минимум.

— И письма, которые папе писали, — прибавила она. — Они тоже нужны.

— Ей тут нельзя.

— Ей некуда идти.

— Ей тут нельзя.

Говорили о ней, шептались на иджо, чтоб она не поняла. Но она понимала. Понимала, о чем говорят, слышала в звоне материного голоса, в паузах между словами.

— Вечно ты в облаках витаешь. Дурья твоя башка. Как тебе взбрело ее сюда тащить? Ей тут нельзя.

— Ей больше некуда идти.

Амина лежала спиной к ним на циновке, притворялась, что спит. Ннамди включил ей отпугиватель москитов, и она смотрела, как вьется тонкий дымок. Снаружи лило как из ведра, дождь колотил по крыше. По стене скользнула ящерка — оранжевая голова, за ней текучее синее тельце.

Говорили об Амине.

— Ей тут нельзя. Пускай уходит.

Вся деревня явилась встречать Ннамди — криками и смехом, барабанным боем и плясками.

— Блудный сын вернулся! — крикнул кто-то.

— Аминь! — ответил кто-то другой.

Женщины махали пальмовыми листьями, мужчины отбивали ритм. У Амины закружилась голова. Барабаны иджо — они такие… неумолимые, никогда не замолкают, не переводят дыхания, так не похожи на одинокие струны годже и дыхание флейт какаки, так не похожи на музыку Сахеля. Северные фула — тоже барабанщики, но до этого молота по наковальне им далеко. Ритмы фула рождались из толченого проса — женщины собирались вокруг глубокой ступы, превращали музыку в пищу, пищу — в музыку. У иджо барабаны другие — кровь и пламя, дождь и гром; человеческое сердце после тяжкого труда.

Ннамди тоже пошел плясать — повел одну процессию, влился в другую. Танцоры Сахеля ступали легонько, точно вздыхали, двигались под мелодию, а не ритм, каждый шаг — скольжение, грациозное, почти нежное. Здесь же танцоров вела — гнала — решительная сила, крики жестов, мужчины и женщины вместе, согнулись, ноги топают, руки вырезают узоры по воздуху, движения точны, рублены, смех — почти отдельный инструмент.

У Амины подкашивались ноги. Слишком долго стояла. Из веселой сумбурной круговерти вынырнул Ннамди:

— Пойдем, тебе надо прилечь.

— Но… это тебе, этот танец.

— Пошли, найдем тебе циновку. Успеем еще потанцевать.

— Ей тут нельзя. Посмотри на ее лицо. Татуировки эти.

— Это не татуировки. Это шрамы. И мы должны быть гостеприимны. Жизнь требует. Мы иджо, а она наша гостья.

— Она по-английски говорит как недоумок.

— Она знает больше языков, чем мы. По-французски говорит.

— Ей тут нельзя.

На следующий день, пока Ннамди спал, а его мать была на рынке, Амина решилась на вылазку.

Против дома на центральной поляне распростер свою тень большой африканский дуб — эдакая общая гостиная. Под гофрированным железным навесом прятался бильярдный стол — мужчины сидели на пластмассовых стульях, под стук и треск шаров попивали фанту и имбирное пиво из холодильников матери Ннамди. Амина прокралась мимо.

На другом краю двора гудел генератор. Старики и дети сгрудились вокруг деревенского телевизора — смотрели, как «Суперорлы» размазывают по стенке очередных любителей. Впрочем, появление Амины рассеяло чары, и все на нее уставились — не враждебно, но и без дружелюбия. Скорее в озадаченном любопытстве, будто пытались распознать редкую птицу.

Проулок вывел ее на другую поляну, где валялись бочки из-под нефти. Кое-какие стояли — на них женщины чистили рыбу и мыли овощи. К другим приделаны куски пластмассы и воронки — собирать дождевую воду. На крыльце парикмахерша заплетала женщине косы, и Амина, опустив глаза, поспешила мимо. Тяжесть их взглядов провожала ее, и она ускорила шаг.

Дорожки между домами — раскисшие, усеянные обломками раковин, словно земля инкрустирована алмазами. Рифленые крыши, красно-зеленая черепица, ржавь и мох сталкиваются, жмутся друг к другу, дома понатыканы тут и там, порой едва не соприкасаются стенами. Выгребные канавы. Просевшие крылечки. Окна без ставен, дверные проемы без дверей, и нигде ни единого забора. Дети и взрослые, мужчины и женщины — все вместе, голые руки, голые ноги, веселый смех. Каждая жизнь тотчас выливается на колени соседу. Никаких тайн. Нет места для тайн. Снова поднялась паника.

Мимо футбольной площадки — трава примята, вокруг лес, — она вышла к полям на краю деревни — лоскуты земли вырезаны из зарослей, со всех сторон зажаты джунглями. По полям ходили согбенные женщины, дергали запястьями, размахивали мачете, косили траву. Амина в ловушке. Не видать горизонта. Не заметишь, как пылят копыта. Вообще никакой пыли. Только грязь — и лес стеной.

Она выскользнула из дома Ннамди, чтобы разведать пути отхода — куда бежать, если придется. Но дошла до тяжелого лесного занавеса, что зеленью дышал в лицо. Припадочный ночной дождь выманил наружу земляные ароматы. «Когда заливаешь костер водой», — подумала она. Вот как пахла Дельта. Намокшие угли, утопленные, но еще теплые. Всегда теплые.

Сам воздух обладал весом, текстурой. Мушиные ленты влажности липли к коже. Не отмахнешься. Если и просочится какой ветерок, он лишь взболтает духоту, — от него только хуже. Пот тек, капал, но не желал испаряться. Кажется, даже деревья потели.

Упав духом, она возвратилась в дом.

Ннамди уже проснулся; заварил ей чаю, подлил сгущенки, насыпал побольше сахару — «для ребенка». Дал рыбы, оставшейся с вечера, посоветовал вынимать кости. Амина была благодарна, она так и сказала — «ноао, Ннамди». Но она из Сахеля — ей нужна баранина, а не рыба. В Сахеле земля крошится под пальцами, на глазах становится песком. Здесь земля темна и масляниста. Облепляет все. Ноги в земле — а Амина всего лишь прогулялась. Все такое липкое, такое густое. Она скучала по вкусам и запахам саванны, по ясности воздуха. А больше всего — по родне, по утерянным своим родичам. Амина Незавершенная. Без клана, без касты, без большой семьи — кто ты такой? Просто существо. Оторванное, одинокое.

Ночью ей снилось, что она родила, держит ребенка на руках, но его всасывает влажная земля Дельты, ничего не оставляет, даже скелетика.

Она лежала до того вымотанная, что не было сил плакать, слушала вздохи и шелест волн, шипение факелов. Факелы никогда не спали, даже в ночи. Днем дома в Дельте унылы — цементные стены без окон, огромные нашлепки металлических крыш. Крыши защищали от дождя — но и свет не пускали. Ночами же дом Ннамди подсвечивался вечным огнем газовых факелов. Быть может, Амина погрузилась в Мир Иной, где поменялись местами свет и тьма, день и ночь.

— Ей тут нельзя.

— Я кину камни, спрошу орумо.

— Еще чего? Незачем богов допрашивать. Мать свою послушай.

— Я кину камни. Спрошу папу.

— Твой отец спит на небесах. А мать жива, здорова и перед тобой.

«Добро пожаловать в Новый Иерусалим». Такая вывеска встретила их, когда они прибыли на ослиной своей лодчонке. Амина решила, что так называется деревня. Ан нет.

— Это мистер Пятидесятник повесил, — сказала мать Ннамди. — Чтоб воины Эгбесу помнили, какой такой на самделе истинный Бог. Церковный долг свой вспомнили.

Юноши, что раскрашивали тела, славя Эгбесу по субботам, по воскресеньям приходили на церковные собрания.

Мать Ннамди поглядела на сына, задала единственный важный вопрос:

— Это твой ребенок? Правду мне скажи.

Правду?

Да уж, закавыка. Вроде простой вопрос, но в глубине — руины. Этот ребенок мой? Или с другой стороны посмотреть: я — его отец?

Шагая по сумеречному этому миру, все мы сначала под защитой, затем защитники. Быть может, бродячая душа Ннамди прилепилась к Амине. Быть может, душа Амины прилепилась к нему. Итак — это его ребенок?

Он повертел вопрос так и эдак, обдумал многочисленные его смыслы. Повертел, как морскую гальку в ладони, и решил, что да, это его ребенок. Ему за ребенком приглядывать.

— Мой ли ребенок? Мой.

— Правду говоришь?

— Правду.

Мать Ннамди вздохнула. Это все меняет.

— Ну, пусть девочка хучь переоденется. И дай ей шлепки нормальные. По грязюке бродит, вся одежа подрана. Стыд и позор.

Амина вцепилась в платок.

— Я надо покрывать голова. Мне так должна.

Но мать Ннамди от ее страхов отмахнулась:

— Ну и покрывайся на здоровье. Я тебя научу акеде завязывать. Платок головной. Подберем тебе поярче. С цветочками. Очень красиво. Может, ошоке такой же, на пояс, плечи обернуть. Ты худышка, ткани останется полно. А некоторые женщины, — с нажимом прибавила она, — носят очень большие акеде. Огромные.

Это был очень прозрачный намек. Самые большие, самые сложные узлы на головах вязали замужние женщины.

— Новый священник, мистер Пятидесятник из Портако, любую церемонию сумеет.

Пускай остаются, пока не родится ребенок, но ее внук не родится вне брака — еще не хватало, она же в церкви звезда.

— Мам, — сказал Ннамди. — Нам бы не священника, а повитуху.

Мать вздохнула — только матери умеют так вздыхать.

— Ладно. Платок поменьше. Но мы еще поговорим.

Уроки по завязыванию акеде были только началом. Затем мать Ннамди перешла к подстилкам для рыбы, показала, как переплетать сухие стебли — вниз, наверх, перекрутить, повернуть, — чтоб вышли циновки размером с тарелку — сушить рыбу.

Рыбу Амина боялась. В дальней Дельте люди ели рыбу целиком, подавали, не обезглавив, и на Амину таращились рыбьи глаза-изюмины. Что, нельзя было голову оторвать? Рыбы нынче становилось все меньше, а ту, что была, ловили далеко, в притоках, куда не добрались нефтяники. Но все равно плетение рыбных циновок — важный навык. Если девочка останется.

Да только она не останется.

— Пускай уходит, вы оба уходите. Сам ведь понимаешь.

— Ей некуда идти.

— Ей тут нельзя.

Амина скучала по вкусу мийя яква, жареной говядины с арахисом, по дикому луку и пряностям, по гибискусу. А тут сплошные бананы да тростниковый сахар, таро да кассава.

Пальмовое масло, перечная похлебка. Банановые листья прикрывают котлы, тыквы служат мисками. Все не как у людей, даже ямс — женщины не растирают его пестиком в ступке, а зарывают в угли, пекут до полной волокнистости и безвкусности. Несколько раз пережив это издевательство над ямсом, Амина показала матери Ннамди фокус. Застенчиво, больше жестами, чем словами, объяснила, как разминать ямс и замешивать в него гарри. Щепоть соли — три пальца плюс большой, двух мало, четырех много, еще чуть-чуть помесить, потом быстро поджарить, дважды перевернуть и съесть быстро, пока не остыло.

Мать Ннамди жевала медленно, неохотно кивнула — мол, сойдет, — но улыбаться не желала. В качестве ответной меры взялась учить Амину готовить клецки.

— Окуни клецку в перечную похлебку — и вот тебе еда. — Это она произнесла на иджо, не подумав, и прибавила: — Твой муж так любит.

Она повторила это для Ннамди, когда они втроем сели ужинать. Тот притворился, что не расслышал.

— Детский танец, — сказала мать. — Ее надо научить — пока вы не уехали.

Детский танец — чтобы убаюкать ребенка или утешить, когда плачет.

— Я таскала Ннамди на спине, пока у него первый зуб не прорезался, всё кренделя выписывала. До сих пор как станцую, так он брык — и засыпает.

Ннамди засмеялся:

— Лучше пляски, чем пальмовое вино от бессонницы. Надо утешать детское кро.

— Это что?

— Детская сила. Очень могущественная. Кро. Дети — они помнят. Где жили до рождения, как умерли, почему родились опять. Когда ребенок плачет просто так, у нас говорят — это он плохое вспоминает. А иногда, когда маленький учится говорить, он рассказывает, где странствовал до рождения. Дети помнят. Взросление — это медленное забывание.

Странствия до рождения.

Ннамди улыбнулся Амине:

— Твой-то ребенок наверняка много странствовал.

Мать это заметила: «твой» ребенок, не «наш».

— Вот поэтому у нас говорят, что нельзя женщине в тягости странствовать после темна, — сказала она.

У народа Амины были схожие распоряжения.

— У нас тоже.

— Теме с той стороны узнает ребенка во чреве, — объяснил Ннамди. — Может захотеть его назад.

— Сказки — это все, — сказала мать Ннамди. — Не по-настоящему.

Сказки, не по-настоящему.

Ннамди озадаченно уставился на мать:

— Сказки всегда по-настоящему.

— Ты прямо как отец. — После смерти мужа мать все меньше полагалась на ору, все больше на Библию. — Ты что, не видишь? Девочка боится. — И Амине: — Это суеверия.

— Суеверия? — переспросил Ннамди.

Мать обернулась к сыну:

— Ты когда в последний раз в церкви был?

— Каждый день хожу. Папа говорил: весь мир — храм.

— Девочка, — сказала его мать Амине. — По лесу нечего гулять, потому что змеи. Беременная не убежит. Вот почему. А детский танец помогает, потому что укачивает, а не из-за какого не из-за кро.

Когда из ручья достают рыбу с растопыренными жабрами, острым разделочным ножом ей вспарывают брюхо. Раз — и рыба разделана, валяется потом на дне лодки с остальными. Мать заспешила на кухню, Амина следом, и Ннамди заметил нож у матери в руке — и нож, и рука влажные, блестят чешуей. Рыба не виновата, что умерла, — так повернулась река.

«Сказки, не по-настоящему».

Вот, значит, во что превратился отец? В сказку? Не по-настоящему.

Воины Эгбесу изводили оборванцев за ручьем — врывались на моторках, под кайфом, бессмертные, стреляли по лачугам.

— Раньше бункеровщиками были, а теперь прямо бандиты, — говорила мать Ннамди.

Пока они бесились только там, но страх просачивался и на другой берег. Женские крики. Стрельба и хохот. Треск в ночи.

Заслышав моторки, Ннамди прятал Амину за отцовским сундуком, под темной тканью — москитная сетка выдала бы. Ребятам Эгбесу эта сетка была что паутина паукам — набрасывали ее на жертв, пеленали и уволакивали.

Амина слышала женские крики. Понимала, отчего кричат.

Воины Эгбесу уже неделю стояли лагерем за деревней.

— Когда уйдут, придут солдаты, вроде как за ними. — Придет ООК, уничтожит деревню. — Хуже повстанцев, — говорила мать Ннамди.

Солдаты вверх дном перевернут кладовые. Пожгут дома. Воины Эгбесу, охрана нефтяников, солдаты, Особая объединенная комиссия — деревня Ннамди больше не ютилась на недоступном краешке дальней Дельты, оказалась в зоне боевых действий. Мир явился сам, пинком распахнул дверь и намерен войти.

— Здесь опасно, — говорила мать Ннамди. — Если останется, ее найдут, ей плохо придется, да и тебе тоже. И ребенку.

— Армия застряла в Портако. Здесь они просто мускулами играют. Амине нужна повитуха.

— Ей надо уходить.

— Я спрошу орумо.

— Сказки. От пуль не спасут.

Кислотный дождь разъедал крыши; металл облезал крупными струпьями коррозии. Ннамди зашагал по тропинке мимо поликлиники, — теперь тут деревенский курятник, полы заляпаны пометом.

Ннамди еле его нашел, отцовское святилище.

Почти весь остов пожрал лес — его прошивали лозы, в трещинах пробивалась трава. Жестяная крыша, земляной пол. Ннамди неохотно взялся было прибираться, но, может, никто и не смотрит? Боги безмолвствуют. Святилища зарастают.

Как ни вернешься домой, безмолвие глубже.

Хижина прорицательницы брошена: снаружи еще болтались осколки костей и ошметки кожи, хилая связка звериных зубов шевелилась на ветру, но в остальном — пусто. Вонйингхи давным-давно не назначала новых жриц, и даже мелкие лесные и речные боги, даже орумо и овумо еле видны и едва слышны, точно голоса на уже отчалившей лодке.

В последнее время звучат только лютые крики Эгбесу и гам церковных собраний. Все громче, все пронзительней, и тихих голосов за этими воплями не услыхать.

Ннамди бросил камушки. Собрал, снова бросил. Нет ответа. Только газовый факел шипит за деревьями. Даже отсюда Ннамди чуял жар.

Он ушел, прыжком перемахнул сток нечистот, в который превратился ручей, протиснулся между хлипкими навесами и мазанками.

В лагере беженцев мужчины сгрудились вокруг автомобильного аккумулятора и корзинки яиц — аккуратно тыкали в яичную скорлупу иголкой, высасывали содержимое, сплевывали в кастрюлю — еще пригодится. Другие шприцем вытягивали серную кислоту из аккумулятора и вкалывали в пустые скорлупки. Взрывчатка домашнего изготовления. Когда снова заявятся воины Эгбесу, местные будут готовы.

Ннамди по тропинке зашагал к факелу, где зелень леса уступала привычной уже анемичной желтизне и бурым ожогам. Амина узнала бы палитру засухи — Ннамди не узнал. Дикие груши попадали, гуавы увяли, папайи на ветках раздулись и посерели — тугая кожура поверх разбухшей мякоти. Нежданное подношение мухам.

Он миновал огненный столб; вокруг женщины в панамах, обливаясь по́том, сушили кассаву. За факелом тропинка шла в гору. Пейзаж переменился как во сне. Голая скальная костяшка. Пушка — металл покороблен, словно облит кислотой. «Какая печальная судьба — а ведь столько лет охраняла призрачную империю». Английские могилы больше не прятались в траве — едкие дожди ее выжгли, оголив почерневшие, тоже покоробленные надгробия. Рано или поздно камни треснут, и дувой-йоу наконец выйдут на свободу.

За кладбищем земля пропиталась нефтью из прохудившейся трубы. Нефть утекала к лагуне, до самой литорали.

«Ей тут нельзя».

Но куда ей идти?

Треск, вскрик, и вдруг на холме появилась нефтяная бочка — поскакала вниз по грязи и желтой траве. Остановилась перед Ннамди, а спустя секунду в вихре иджо-английских ругательств примчалась толпа молодых ребят.

— А! Ты ее поймал! — с облегчением крикнули они, благодарные Ннамди за то, чему помогли угасание импульса и густая грязь.

Парни из его деревни, чуть помоложе, — они признали в нем сына сказителя.

— Ноао!

Глаза красные, кожа землистая.

Ннамди поглядел на беглую бочку.

— Нефть сосете, — сказал он.

Они потрясли головами.

— Не, газ. Пока до факела не доберется. — И они указали на огненный столб у него за спиной.

— Газ? Природный газ?

Они закивали.

— Нельзя сосать природный газ, — сказал Ннамди. — Убьетесь же.

Они засмеялись, ответили на иджо:

— Еще как можно.

Ннамди снова глянул на бочку, попятился.

— Расслабься, братуха. Там пусто. Дырявая. Назад тащили, залатать.

— Не нефть, а газ. — Ннамди покачал головой. — Как вам это удается?

Их предводитель постучал пальцем по виску.

— Иджо находчивы, — засмеялся он.

Сначала они вскрыли сборный трубопровод, думали утечку подстроить. Нефтяники усовершенствовали систему датчиков, научились быстрее вычислять падение давления и теперь быстрее перенаправляли потоки — на отсос оставалось гораздо меньше. Деревенские решили, что за утечки шелловцам все равно придется платить компенсацию. А еще лучше — нанимать местных на очистку. Тут особо не очистишь, в мангровых-то болотах, но можно слегка подсобрать и получить деньжат. К сожалению, нефтяники не желали присылать бригады, опасаясь ловушек и новых заложников. Так что трубопровод протекал. Ннамди видел — оттуда и текло в лагуну.

— Жалко, — сказали парни. — Очистка — непыльная работенка. Ну вот, и мы решили на газ перейти. Газовые трубы пластмассовые, отсосать легче — никто ж не ожидает. Сверлим, как пальмы, теми же сверлами. Помнишь свою первую пальму, Ннамди?

— Помню.

— Сто лет уж прошло. Мы тогда были совсем мелкие.

— Да уж.

— А думали, что взрослые.

— Вот-вот.

Газовая труба шла к факелу под водой.

— Нырнули, просверлили дыру, — объяснил другой парень. — Когда утечка, газ сразу пенится. Ну, мы опять нырнули, пришпандорили шланг — та еще задачка. Вывели на сушу, присобачили кран, теперь проще простого. Вертишь кран туда-сюда, и все. Наполним все, что плотно закрывается. Консервные банки, стеклянные банки, бутылки. Не чистый, конечно, но если пару деньков постоит, получается керосин. Только вот на каплю керосина уходит много газа. Ну мы и подумали, что лучше нефтяные бочки. Накачиваем, потом запаиваем. Очень быстро надо, пока не утек.

Ннамди не поверил своим ушам.

— Запаиваете?

— Ну да.

— Но они же…

— Взрываются? Бывает. Помнишь Сэмюэла и Удачу? Братьев? Оба сгорели. И с ними их двоюродный — этот выжил, но лучше б умер. Ему веки сожгло. И кожу всю. Грузили бочку, уронили нечаянно, а она по борту чиркнула — ну и искра. Паров-то много в воздухе — хватило. Говорят, аж из Олобири взрыв было видать.

Один парень еле стоял на ногах. Глаза помутнели, смотрят в никуда. Ннамди видал эти остекленевшие зенки у воинов Эгбесу, только парню не хватало ухарства — или джина.

— Сложней всего охранять. Круглые сутки у трубы дежурим. По очереди, работаем посменно. А из шланга и из крана подтекает. Надышишься — голова болит.

Ннамди оглядел его недужных друзей, изнуренных и исхудавших.

— Кончайте, — сказал он. — Заболеете от этого газа. Он вас отравит.

— Уже отравил. — И на иджо: — Злосчастье наше, да, Ннамди? Сидеть верхом на этом сокровище, которое все хотят. За что нас боги наказали? Нефтью этой прокляли? За что?

— Не знаю.

— Может, в ней души игбо и других всяких, кого мы ловили? Может, это их кровь нас преследует?

— Тогда бы, друг мой, ойибо тоже от нефти болели.

— По-моему, Ннамди, они и болеют.

В нависших облаках застрекотал вертолет. Парни обернулись; стрекот затихал очень долго.

— Что-то надвигается, — сказали они.

Когда Ннамди вернулся, мать лепила пироги из ямса с кассавой, передавала Амине, чтоб та посолила.

— И что нам сказали боги? — осведомилась мать.

Амина вынесла пироги во двор — положить на уголья.

Ннамди посмотрел на мать:

— Скажи мне, что хочешь, чтоб она осталась. Скажи, что она гостья, скажи, что ей в этом доме рады. Скажи мне это, и мы уйдем.

— Она и есть гостья, — ответила та. — Но ей тут нельзя.

— А куда податься? Только не говори, что в Портако. В Портако заваруха.

— Не в Портако. В Лагос.

— В Лагос? К йоруба?

— Лагос — большой город, каких только городов не понамешано. Иджо, игбо. Даже хауса. У тебя родич в Лагосе. Можешь к нему. Очень важный бизнесмен. Возьмет тебя под крыло. — Она вытерла руки, написала что-то на бумажке. — Вот. Нормального имени на иджо ему так и не дали, но он все одно родня, поможет тебе.

На бумажке — номер телефона, а ниже имя: ИРОНСИ-ЭГОБИЯ.

Для начала она составила таблицу стилей.

«Поздравления с тождествами». Крохотная ошибка, не очень-то редкая — но это тончайшая ниточка, можно дернуть. Так распускают гобелен. Или свитер.

Сначала Лора прошерстила нигерийские письма к отцу, подчеркнула орфографические странности и отметила семантические причуды. Исходила из того, что вся толпа отцовских корреспондентов — умирающий поверенный, отчаявшаяся сиротка, коррумпированный банкир, мафиози — один и тот же человек.

Список разрастался.

И, разумеется:

Затем Лора занялась распечатками, которые дал Уоррен, начав с писем вождя Огуна. Поначалу расстроилась: стилистического сходства между ними и письмами отцу не обнаруживалось. Но вскоре оно вернулось, и Лора сообразила: пишет не один человек. В какой-то момент полковника Горчица передали кому-то другому.

Тому же самому ли, кто затравил отца и украл родительские деньги? Почти полное соответствие таблице — слишком много общего, не бывает таких совпадений. Лора углубилась в письма, полученные другими разводилами. После первого типового послания у каждого мошенника вылезали свои особенности стиля, свои излюбленные ошибки. А на письме якобы по уши влюбленного паренька некоему калифорнийскому разводиле у Лоры случился адреналиновый приход: «Мадам, мы должны сосредоточиться на деньгах, хоть я и предвкушаю торжество нашей страсти».

«Мадам», а не «мэм», «торжество», а не «тождество». Совсем другой человек.

Чем дольше затягивается переписка, тем труднее замаскироваться. Прячься сколько влезет за фальшивыми именами, за сетевой анонимностью; рано или поздно твое подлинное «я» раскроется.

В угловой квартире, в вышине над торговым центром Лора Кёртис принялась печатать:

Она замялась лишь на миг, затем дописала:

Ннамди терпеливо ждал, когда прекратится кашель. Амина, обхватив руками живот и опустив глаза долу, притворялась, будто не чует приторной вони гниющих фруктов, которую источал их досточтимый собеседник.

— Родня, значит, — пролепетал мистер Иронси-Эгобия. Сложил платок, прикрывая пятно, вперился в посетителей: глаза водянистые, белки пожелтели.

Ннамди ему улыбнулся — аж просиял:

— Родня, сэр.

Двадцать минут они исследовали генеалогические древа и дальних родственников, которые наделят Ннамди правом зваться родней. Все равно что вычерчивать маршрут между деревнями через всю Дельту в сумерках, однако им удалось — в конце концов путь привел из деревни матери Ннамди к тетке (седьмая вода на киселе), а затем в католический приют в Старом Калабаре.

Иронси-Эгобия полез в нагрудный карман пиджака — кремовый лен, недавно отутюженный, но уже помятый, — и извлек бумажник.

«Явился не запылился, смердит Дельтой, приволок брюхатую девку и в глаза мне пялится, как будто мы равные».

Мальчишка и ждать не стал — уселся без приглашения. А уважение где? Вот она, беда успешного человека в Нигерии: на тысячу миль вокруг повылазит всякая родня и рвань, выстроится, руку протянет, потребует крупицу незаслуженной награды.

Иронси-Эгобия улыбнулся:

— Счастливый, значит, денек. Когда меня забрали в Калабар, к иезуитам на воспитание, без имени даже, родня за мной не примчалась. Ни единая душа. Это иезуиты меня в Дельту привезли. А ты и не знал? В юности. Репатриировали. Это они так говорили. Но никому я не был нужен. А теперь я в Лагосе, богатый человек, и родня толпой в гости повалила. Да уж, счастливый денек. Итак. — Он вынул из бумажника пачку пятисоток. — Позвольте поприветствовать вас в Лагосе как полагается.

— Вы слишком добры, сэр.

Ннамди улыбнулся, но к улыбкам Иронси-Эгобия был нечувствителен.

— Тунде, подойди-ка.

Возникла худая фигура.

— Да, брат фармазон?

— Тунде, это мой родственник и его женщина. Найди им жилье. — И Ннамди: — Роскоши, увы, не предвидится. В Лагосе место на вес золота. — Он протянул Ннамди деньги, запихал бумажник в пиджак и поднялся. Аудиенция окончена.

Ннамди протянул руку. Иронси-Эгобия замялся, но пожал — предплечье к предплечью.

— Спасибо, брат, — сказал Ннамди.

— А иначе зачем семья?

Иронси-Эгобия отвернулся, но Ннамди его удержал.

— Извините. Не хочу быть обузой, брат. Но эта девушка — она надеялась завести ларек где-нибудь на рынке, сэр, на острове.

— Ларек?

— Да, сэр.

— На острове Лагос?

— Да, сэр. Мать говорила, вы можете пособить. Ларек с жилой комнатушкой. А я механик, довольно известный. Недавно сопровождал цистерну из Порт-Харкорта до самой Кадуны и назад, а это, сами понимаете…

— Ларек? На острове Лагос? — Иронси-Эгобия прямо чувствовал, как вздуваются вены на шее. Еле удержался, чтоб мальцу в табло не прописать. — Рыночный ларек? С жильем? На острове Лагос?

Амина видела, что он сейчас взорвется. Тронула Ннамди за локоть, но было поздно.

— У вас есть хоть какое-то представление, — заорал Иронси-Эгобия, — сколько стоит ларек на острове Лагос? Там всё торговки распилили. У вас не завалялось семисот тысяч найр? А ты — что сказал, механик? Может, тебе луну с неба достать? Ты думаешь, я кто — волшебник? Думаешь, у меня все гильдии в кармане? А денег куры не клюют? — Он уставился на Амину, на ее шрамы. — А ты? Ты считаешь, я тебе корова хаусанская, доить меня вздумала? Может, еще шкуру спустишь? Крови попьешь? Тебе этого надо?

Ннамди смутился, растерялся.

— Нет, сэр. Понимаете, моя мать…

Иронси-Эгобия проглотил свой гнев.

«Явился не запылился, смердит Дельтой».

— Девчонка. Ей я работу найду. Уборщицей, сортиры мыть. И тебе тоже подыщу чего-нибудь. Потом вернешь мне все до кобо, будь ты хоть трижды родня. Понял?

— Да, сэр. — Ннамди больше не улыбался.

— Тунде вас отведет. — Иронси-Эгобия записал имя и адрес. — Отель «Амбассадор». В Икедже. Спросите администратора. Идите уже, пока я не передумал.

Ретируясь, они снова услышали кашель — хрипы в бронхах, кровавая мокрота.

Ларька на рынке Амина не получила, зато получила работу. А Ннамди? Ннамди получил родню и защитника.

— На нас благословение, — прошептал он — не только Амине, ребенку тоже.

— Мистер Дрисколл? Добрый день. Меня зовут Лора Кёртис.

— Лора… простите, как?

— Кёртис. Я была вашим литредактором. Мы встречались на обеде.

— Ну конечно! Здравствуйте, Лора.

Он не помнил, но они, наверное, встречались. Раз она работает на его издателя.

Джерри Дрисколл, исполнительный директор, президент и основатель «ВестЭйр», молодой, да ранний ковбой, взял за рога жирных быков авиаперевозок — и победил. По крайней мере, эту байку он плел в «Небесных скитальцах: истории „ВестЭйр“», деловых мемуарах пополам с мотивационным трактатом. «Если можешь придумать — значит можешь сделать!» Податливые транспортники и перестройка системы корпоративного налогообложения тоже были нелишними. «В бизнесе, как и в жизни, окажись на верной полосе истории — и жми на газ!» В книге некуда деваться от восклицательных знаков.

— Вы мне визитку дали. На «Вордфесте».[55]

— Точно, конечно!

Он ее не помнит. Лору наняли литредом «Небесных скитальцев» — пунктуация, грамматика, обычные дела. Банальности и общие места — забота редактора, не литреда. Лора с автором только переписывалась, а в дыму презентации Джерри Дрисколл, опьяненный вином и собственным голосом, принял Лору за настоящего редактора. Редактор на презентацию не пришел, а Лора пришла. Один из немногих ее выходов в свет за год — поэтому, вероятно, ей он запомнился отчетливее.

— Вы мне предлагали поездку на выходные, — сказала она. — Куда угодно, если туда летает «ВестЭйр».

Ну еще бы.

Мистер Дрисколл вечно раздавал билеты — возвращал долги обществу и, что не менее важно, заручался ответными обязательствами. В конце концов, принятые услуги суть неоплаченные долги! Эту редакторшу он не помнил, но проще подарить ей билетик, чем отозвать обещание, тем более что продолжение его мемуаров — недописанное, но она, надо думать, и над ним будет трудиться, — называется «Мое слово — моя клятва!».

— Само собой, — сказал он. — И куда вы хотите слетать, Лора?

— В Нигерию.

Он засмеялся.

— Простите, мне послышалось, вы сказали — в Нигерию.

— Я так и сказала.

Пауза.

— Знаете, я много билетов раздаю. Обычно просят на Гавайи или в Канкун.

— Мне, пожалуйста, в Нигерию. В Лагос.

— Мы не летаем в Лагос. Мы вообще в Африку не летаем.

— Но у вас партнерское соглашение с «Вёрджин», а они летают. Расписание складывается. Я проверяла. Четыре рейса туда, три обратно, еженедельно.

Мистер Дрисколл вечно раздавал билеты через партнеров, и они поступали так же: есть все же плюсы в должности исполнительного директора. За многие годы «ВестЭйр» возила достаточно сотрудников «Вёрджина» и их семей через Банф — уж как-нибудь сквитаемся. Он вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж вам надо. Я вас переведу на помощницу, договоритесь с ней. Приятно было поговорить, Лора.

— Спасибо. Мистер Дрисколл?

— Ага?

— Мне еще нужна гостиница.

Лора сидела на вершине высоченной своей башни, опустошенная, бесстрашная. Когда директор «ВестЭйр» предложил ей билеты куда угодно, ей никуда не хотелось. Сейчас у нее хотя бы завелось место назначения.

Она посмотрела в окно, на город, что мерцал внизу, а затем очень медленно привязала длинные текучие волосы к кроватному столбику…

От жары ее мутило.

— Простите, я не расслышала — кто вы? Безопасность аэропорта? Полиция?

Он толкнул визитку по столу.

— КЭФП. Нигерийская Комиссия по экономическим и финансовым преступлениям.

Она прочла тиснение — имя, номер.

— Итак, мистер Рибаду…

— Зовите Дэвидом, пожалуйста, — напомнил он. — Давид, и, боюсь, сражаюсь я с Голиафом. КЭФП занимается преступлениями четыре-девятнадцатых. Банковское мошенничество, махинации с пошлинами, киберпреступления и так далее. Подобные аферы подрывают репутацию Нигерии. Губят все наши шансы договориться с добропорядочными инвесторами. Как «Нигерия», так люди воображают жуликов и никчемушников. Не говоря уж о том, что эти преступления доставили нашей возлюбленной родине и многочисленным невинным гражданам немало неприятных минут за рубежом. Разумеется, — он не сводил с нее взгляда, неловко даже, — когда речь заходит о кидалове, белому человеку по-прежнему нет равных. Тут, боюсь, черный — дилетант. Можно даже сказать, что всю мою страну приобрели под ложным предлогом.

— Простите, мистер Рибаду, я не вполне понимаю, при чем тут…

— Мы в КЭФП охотимся на охотников. Рейды в киберкафе Фестак-тауна, облавы на подделывателей документов на Аквеле. Нам санкционирован перехват электронной почты, экспроприация незаконно полученных средств. У нас, мэм, есть даже полномочия конфисковывать активы, изымать паспорта, замораживать банковские счета. Мы можем забрать у четыре-девятнадцатого дорогую машину, даже из дома выселить. Мы, может, и не побеждаем в этой войне, но врага треплем знатно. К сожалению, временами приезжают, как бы это сказать, доверчивые иностранцы и путают нам карты, отчего у нас немало проблем. Потому КЭФП и открыла офис в аэропорту.

Лора еще из аэропорта не вышла, а все ее планы уже коту под хвост. Если дела пойдут плохо, к кому обращаться? Кто у инспектора Рибаду начальник?

— Я немножко запуталась, — сказала она. — Вы подчиняетесь полиции?

— Это полиция подчиняется мне.

Ясненько.

— То есть я задержана?

Он засмеялся:

— Ну какое задержана? Нет. Мы просто беседуем.

Когда он проверил ее документы и снова упаковал багаж, Лора спросила:

— Так мне… можно уйти?

— Эти самые доверчивые иностранцы, мэм, все время прилетают к нам в аэропорт, потому что их заманили. Пообещали легких денег. Уверяю вас, это надувательство чистой воды. Эти иностранцы надеются заграбастать в Лагосе потерянное наследство или получить чемоданы купюр, закрашенных черными чернилами, — это им так говорят. Четыре-девятнадцатые быстренько их окучивают. Тех, кому повезло. Кое-кого похищают, требуют выкупа, кого-то пытают или убивают. А нам, служителям закона, потом расхлебывай. Одних бумаг сколько — с ума можно сойти. Посольства, то, сё. Вам не кажется, мэм, что таким иностранцам лучше вовсе не приезжать?

— Ну, наверное…

— Вы, кажется, устали. Долгий перелет, и так ненадолго. С пересадкой в Лондоне — это сколько же вы летели? Только в дороге больше суток.

— Примерно да.

— И так быстро улетаете. Дольше просидите в самолете, чем по Нигерии погуляете, я бы так сказал. Странный у вас отпуск. Скажите-ка, вы не из этих глупцов, мэм? Не за потерянными миллионами в Лагос прилетели?

— Нет. — («Не за миллионами »).

— Ну, моя визитка у вас есть. Если возникнут неприятности, звоните в любое время, днем и ночью. В обычную полицию не ходите, к случайному полицейскому на улице — и подавно. Звоните мне сразу. Понимаете, нигерийской полиции прискорбно недоплачивают. В основном ребята вкалывают как проклятые, но кое-кто, как бы это сказать, скомпрометирован. Мы тут, мэм, давим на четыре-девятнадцатых очень сильно. Умоляю вас, не встревайте. Плохо кончится.

Он поднялся, проводил ее к выходу, по-джентльменски распахнул дверь.

— Наслаждайтесь отпуском, мэм. Наслаждайтесь Лагосом, музыкой, кухней, дружелюбием. Но прошу вас, позаботьтесь о своей безопасности. Пусть улыбки вас не обманывают. Ловчил пруд пруди. Пообещайте мне, что примете меры предосторожности.

— Непременно. — («Ужé»).

Моложе, чем она ожидала, — и красавец, хотя это она отметила эдак отрешенно. Тотчас узнала его за оградой — по табличке «ПОЖАЛУЙСТА МИСС ПУРПУР». Отутюженные белые одежды, белая шапочка туго обтягивает голову, красиво расшита. На вид король, представляется вождем, и когда она зашагала к нему по тротуару, раскинул руки в царственном приветствии:

— Добро пожаловать в Нигерию!

Совсем молод, а такой низкий баритон.

Он за нею наблюдал. Прислушавшись к мудрому совету, облачился в агбада. Раз уж изображаешь Большую Африканскую Шишку, изволь выглядеть соответственно, и к тому же ойибо расстраиваются, если ты не смахиваешь на нубийского властителя. А она что же? Хоть чуточку постаралась? Да какое там. Где аура высокопоставленной сотрудницы международного банковского картеля? Юбка плебейская, хлопковая майка помята. Впрочем, все знают, до чего ойибо чудны́е, нормальные люди так себя не ведут. «Считай, что они дети». Ему дали и такой совет. Дети при деньгах.

— Добрый день, — сказала она.

Он улыбнулся — глаза не улыбнулись.

— Мое почтение! Я вождь Огун Одудува из племени обасанджо, и я вас приветствую!

Он забрал у нее сумку и повел сквозь сутолоку таксистов и встречающих к седану.

— Больше ничего? — спросил он, кивнув на ее багаж.

Затемненные окна, кобальтовые. Шофер в мундире. Трепет страха — затолкать в глубину, не дать точки опоры.

Вождь Огун Одудува из племени обасанджо распахнул ей заднюю дверцу.

— Вы так молоды, а уже вождь, — сказала Лора.

— Наследственный титул. Дед и остальные. Прошу. Садитесь. Мы припарковались не по правилам.

Она залезла в седан. Следом залезла жара.

— Боюсь, кондиционер сломался, — сказал вождь.

Она возилась с ремнем безопасности, а вождь Огун Одудува из племени обасанджо между тем устроился рядом, ее сумку поставил на колени. Он видел, как мисс Пурпур увели сотрудники безопасности аэропорта, отошел подальше, приготовился слинять, если она выйдет под конвоем. Но она вышла одна. «Даш вымогали», — решил он. Полицейские умаслены, женщина свободна.

Она щелкнула застежкой ремня, расправила юбку. Улыбнулась:

— Ну что. Вот мы и встретились.

— Деньги при вас? — Он так спросил — получился вовсе не вопрос.

Ударили морозы, потом город завалило мокрым снегом, а теперь еще и чинук, все тает, сугробы оседают слякотью и, точно в фокусе со скатертью, обнажают пару трупов под эстакадой Бриджленд.

Сержант Мэттью Бризбуа брел по берегу, по жиже и снегу. Вверху — элегантные бетонные дуги, череда стоп-сигналов изогнулась над рекой, красно мигает, перебираясь по мосту в город.

Очередной ложный сигнал. Автомобили ни при чем. Бризбуа нечего расследовать, не было аварий — только трупы, а таковые пребывают вне его компетенции. Поди пойми, что чувствовать — разочарование ли, облегчение, а может, и вовсе ничего не надо.

Патрульные машины заблокировали движение под эстакадой в обе стороны, окатывали всю сцену светом мигалок.

— Перепились, судя по всему, — сказал дежурный офицер. — Нашли пустой пузырь «Джека Дэниэлза». И шипучку «Бэби Дак». Заснули, видимо.

Умерли, подпирая друг друга. Уютненькая вышла бы сценка, если вычеркнуть смерть. «Кого огнем, а кого льдом». Откуда он это взял? В хоре, в детстве? Из песни? Он устал. Как ни старался вникнуть в шутки-прибаутки коллег, взгляд уплывал мимо них, к городскому силуэту против неба, к двум жилым домам на гребне холма.

Дело Кёртиса закрыто. Почему тогда башни притягивают взгляд? Проезжая по Мемориал, он наклонился, выгнул шею, глянул на угловое окно. Не горит. И наутро не горело, и не загорится вечером.

Куда это, по-твоему, она намылилась?

— Деньги при вас?

Головокружение по горизонтали. Если такое бывает, у Лоры все симптомы. От аэропорта на развязку, оттуда на восьмиполосное шоссе — седан вилял с полосы на полосу, резко нырял в очередной асфальтовый приток, и Лору мотало на сиденье то к дверце, то к вождю Огуну. Отель и впрямь возле аэропорта — отсюда видно. Но сначала нужно преодолеть лабиринт многоэтажного асфальта.

— Деньги при вас?

— Нет, но я их получу, — сказала она. — В отеле.

«Пока не добьются денег, мне в Лагосе ничего не страшно».

Вождь Огун улыбнулся:

— Отлично, отлично. — Улыбка превратилась в оскал — щербатый, от уха до уха. — И в каком же отеле, мисс Пурпур?

— «Шератон».

Цитата из путеводителя у нее в сумке: «Аэропорт Шератон в Лагосе — одно из самых современных и тщательно охраняемых зданий в Западной Африке. Его безопасность и комфортабельность широко известны. Там регулярно останавливаются посольские сотрудники, работники ООН и заезжие сановники. (См. список всех западных отелей в окрестностях аэропорта.)»

— Ну разумеется, — сказал вождь Огун. — «Шератон» — замечательная гостиница. Я знаком с консьержем.

Она улыбнулась. Полезное замечание, вот только она не собиралась в «Шератон». Он же не думает, что сделка будет заключена там, где Лора живет?

— Мы доедем за пару мигов, — сказал он. — Тут недалеко.

И, один за другим одолев головокружительные повороты, они наконец подъехали к воротам «Шератона». Вооруженная охрана. Флаги всех наций. Ухоженные газоны, трехъярусный фонтан извергает воду и смахивает на свадебный торт.

Седан затормозил — на краю стоянки, отметила Лора, подальше от швейцаров и видеокамер, — и вождь Огун повернулся к ней:

— Приехали.

За «Шератоном», по ту сторону эстакады — отель «Амбассадор»; два отеля — точно зеркальные отражения.

Заходил на посадку 747-й, солнце на белых крылах. Лора отсюда чувствовала вибрацию.

Вождь Огун кивнул на двери.

— Я не знаю, как зовут того, с кем я встречаюсь, — объяснила Лора. — Мне надо показать паспорт консьержу. Консьерж вызовет этого человека из номера, и мне вынесут деньги. Я должна забрать их лично, по соображениям безопасности. Глупости, я понимаю. Но мои наниматели, международные банкиры, которые все это финансируют, очень обеспокоены.

— Чем обеспокоены?

— Недавними похищениями.

— В Лагосе? — Он разыграл изумление.

— Да. Поэтому ради моей и их безопасности мы сохраняем анонимность. — Отрепетированная ложь изливалась так гладко, так чисто — Лора сама удивлялась. Солгать мало, поняла она. Нужно самой поверить.

— Весьма разумно. Перестраховаться не повредит, — согласился вождь Огун. — Прошу вас, заберите деньги, и поспешим в Центральный банк. К закату вы станете миллионершей! — Отрепетированная ложь изливалась так гладко, так чисто. Он впервые лицом к лицу столкнулся со своим мугу, и его почти захлестывал восторг. Солгать мало, напомнил он себе. Нужно самому поверить.

— Мне не разрешат вынести деньги. Вам придется пойти со мной.

— Но, мэм, я не проживаю в этом отеле. Ко мне отнесутся с подозрением. Тут везде вооруженные охранники. Прошу вас, мэм, принесите деньги, а я подожду в машине.

— Откуда мне знать, что вам можно доверять?

— Вот моя визитка. — Он выудил карточку из бумажника.

— Визитку может напечатать кто угодно.

— Мэм! Умоляю вас. Я порядочный гражданин, образованный человек. Смотрите… — Он вытащил фотографию — на снимке он в университетской робе, обнимает за плечи немолодую женщину — и у нее такая же улыбка.

— Ваша мать? — спросила Лора.

— Да, — сказал он, запихивая фотографию в бумажник. — А теперь, пожалуйста, заберите деньги, пока банк не закрылся.

Он подождал, но она не двигалась.

— Можно еще раз посмотреть на фотографию?

— Мэм, умоляю. Мы припарковались не по правилам. Нас сейчас прогонит охрана.

— Мне нужно еще раз посмотреть на фотографию.

Он вздохнул:

— Ну хорошо.

Лора внимательно вгляделась в снимок.

— Ваша мать, — сказала она, — очень красивая. И у вас такая же улыбка, такая же щель между зубами.

Вождь Огун смущенно рассмеялся:

— Малоприятное наследие, увы.

— А по-моему, очень симпатично.

— Мэм, умоляю…

— А у меня бороздка на подбородке, видите? Совсем маленькая, но вы видите? У моего отца такая же. А у меня от него. Это мое наследие. Видите?

Вождь Огун сердечно рассмеялся:

— Ну конечно вижу. Замечательно. — Ойибо такие странные. — А теперь, мэм, не хочу показаться грубым, но вынужден еще раз подчеркнуть, сколь безотлагательна суть нашего…

События разворачивались как будто за окном, а она глядела снаружи. То ли джетлаг, то ли побочный эффект прививок, то ли снотворное в самолете, а может, дело в том, что все знакомое осталось в далеком далеке, но на юношу этого, на этого вора она глядела без никакого даже подобия страха. Лишь некая отстраненная… злость, что ли? Где-то внутри голосок шептал: «Хотя бы и рухнули небеса».

— А ваш отец? — спросила она. — Он жив?

— Да. Родители живы. На мне благословение.

— Это точно. — И затем: — Мне нужно с ними познакомиться.

— Что-что?

— С вашими родителями, — сказала она. — Мне нужно с ними познакомиться.

— Банк…

Нет. Не в банке. Не в гостиничном вестибюле. Так даже лучше. Гораздо лучше.

— Банки подождут, — сказала она. — Мне надо увидеться с вашими родителями.

— Зачем?

— Люди, которые финансируют это предприятие, потребуют от меня заверений в том, что вы добропорядочный инвестор. А не жулик какой-нибудь.

— Мисс Пурпур, уверяю вас…

— Приволокут вас в камеру, заставят пройти проверку на полиграфе — на детекторе лжи. И если не пройдете, тогда… — Она понизила голос. — Бам!

— Бам?

Она кивнула:

— Мы имеем дело с опасными людьми.

Она читала смятение в его глазах.

— Мисс Пурпур, я не могу подвергнуться таким унижениям. Я вождь обасанджо, и…

— Слушайте, я же за вас. Я им говорила. Я сказала: «Это абсурд». Но они настаивали. И я спросила: «Хорошо, а если я лично поручусь за мистера Огуна?» И они согласились.

— Спасибо, мэм. Вы очень добры.

— Поэтому я должна познакомиться с вашими родителями. Я смогу доложить, что вы достойный сын из хорошей семьи. И инвесторы тут же отдадут деньги.

Вождь Огун покусал губы, затем из необъятных складок одежд вынул мобильный телефон, нажал кнопку быстрого вызова. Ему не ответили. Наклонился, что-то рявкнул шоферу на йоруба, и тот протянул свой телефон. Все равно не ответили.

— Если вы предпочитаете полиграф… — сказала Лора.

— Одну секунду. Прошу вас.

Она ждала, что губа у него вот-вот закровоточит, до того упорно он ее кусал. Затем:

— Хорошо, мэм. Можете с ними встретиться, но буквально на минуту. Не больше. Я буду настаивать.

— Мне больше минуты и не понадобится. Просто руки пожать. А потом деньги ваши.

— Наши, — поправил он.

— Разумеется, — подыграла она. — Это наше с вами всеобщее дело.

Шофер вновь завел седан, вывел со стоянки, нацелился на остров Лагос. Лора шагнула с балкона — вот и узнаем, полетит она или упадет.

Кондиционер в седане не ломался. Его выключили, чтобы сбить с толку ойибо. Белые жару не выносят, это всем известно, — жара их обескураживает, они куксятся от жары.

Но сейчас обескуражен был вождь Огун Одудува из племени обасанджо. Шофер выехал со стоянки «Шератона», и вождь в последний раз попытался изменить ход событий, в этом повествовании выступить сказителем:

— Мисс, до острова Лагос километров двадцать, а то и больше. Если попадем в пробку, ехать нам больше часа. И потом через весь остров, в Икойи. Может, вы просто скажете своим финансистам, что знакомы с моими родителями? Загарантируете мою порядочность?

Она улыбнулась:

— Враньем? Увы, не могу. А если к полиграфу подключат меня? Или сыворотку правды мне вколют? Говорю же, это опасные люди. Я познакомлюсь с вашими родителями, пожму им руки, потом мы развернемся и поедем в отель.

— Но Центральный банк уже закроется, и…

— Если я познакомлюсь с вашими родителями, если я посмотрю им в глаза, я пойму, стоит ли вам доверять. Если да, можете забрать деньги сегодня же. А утром встретимся в банке и закроем сделку.

Вот он обрадовался!

— Как пожелаете, мэм. Но только руки пожать, больше ничего.

— Больше ничего.

Поток машин всосал их, как речные пороги — бревно, разом накатили грохот и вонь: хмарь выхлопов, вкус дизеля. Чихающие моторы, полетевшие глушители, неумолчный вой гудков.

Дорожная разметка — невнятный намек, общие принципы, а не правила. Мимо пробился автобус, обвешанный пассажирами.

— Морг на колесах, — сказал вождь Огун. — Их так называют.

В поток прорвался побитый мини-фургон. На него окрысились масляно-желтые такси. Исцарапанные, мятые — все в шрамах прошлых битв. Трехколесные китайские тук-туки лавировали подле внедорожников и «мерседесов». Не движение, а бесконечная свалка.

Лора вцепилась в спинку переднего сиденья, напомнила себе, что иногда неплохо бы дышать.

По сторонам ряд за рядом теснились бетонные дома со скопищами навесов. Проспекты обрамлены чахлыми пальмами. Сыро и пыльно сразу.

Окна в седане были опущены, и когда сбоку подтянулся «БМВ», в затемненном стекле зарябило Лорино отражение — маленькое, потерянное лицо. «БМВ» взревел и понесся дальше, а шофер вождя Огуна пристроился ему в хвост, подрезая другие машины и вереща гудком.

— Нигерийский тормоз, — перекрикивая шум, прокомментировал вождь Огун гудковую партию.

Сбоку втиснулся мотоциклист — прикрываясь седаном, нацелился в щель, куда не пролезет даже мотоцикл без седока.

— Окада, — пояснил вождь Огун, кивая на молодых мототаксистов, которые, не смущаясь приземленной концепцией собственной смертности, метались среди машин, а пассажиры цеплялись за их спины. — Подпиливают рукояти, чтоб удобнее лавировать. Очень остроумно.

— Но так ведь рулить сложнее?

Он пожал плечами.

Окада тоже загудел — от оглушительного воя Лора подскочила.

— Музыка Лагоса, — сказал вождь Огун. — Они меняют обычные сигналы на пневматические, с грузовиков сдирают. Так быстрее расчищается путь. Очень остроумно, говорю же.

Мототаксист, нетерпеливо газуя, засек еще одну щель и рванул вперед, в — а затем и через, неизвестно как, — эту пересеченную дорожную стереометрию. Ни теория вероятностей, ни фундаментальные законы физики ему были не указ.

Шофер Огуна ухмыльнулся пассажирам:

— На мировом чемпионате таксистов нигерийцы бы выиграли, точно вам говорю.

Поток машин стекался к перекрестку, где на проводах, точно глазное яблоко из глазницы, болтался сломанный светофор — его заклинило на красном.

«Что я тут делаю?»

Когда проезжали мимо аварии, рев стал громче; из-под смятого капота такси поднимался пар, из-под задней оси «БМВ» капало масло. Тот самый «БМВ», что их обогнал, — тот, что отразил Лору в затемненном стекле. Владелец вылез и гневно махал руками. Зеваки быстренько выбрали, за кого болеть, и, судя по всему, мгновенно прониклись верностью своим командам.

— Движение в Лагосе бывает смертельно, — сказал вождь Огун Лоре. — Не туда свернул — а тебя уже поджидают. Генерал Муртала, в честь которого аэропорт, наш бывший президент, — его убили в пробке. Подошли к машине, начинили ее пулями по самую крышу. Машина стоит в Национальном музее. Дырки до сих пор видны. — Он кивнул за окно — на месте аварии собралась толпа, она негодовала и вопила. — Вы уверены, что хотите на остров Лагос?

— Да это мелочи, — сказал шофер. — В Лагосе такое сплошь и рядом. Иногда до мордобоя доходит, но, как проедем, дальше полетим с ветерком.

Вождь Огун чуть не прожег его взглядом насквозь, но шофер отвлекся: заметил прореху в потоке и теперь втискивался туда, временами едва не расталкивая зевак. Появились стайки мальчишек — воспользовавшись пробкой, они бегали между машинами, тряся пакетами с водой, стучали в окна, предлагали газеты.

— Новости со всего света и вода! Чистая вода! Чистая вода-а!

— Из-под крана, — сказал вождь Огун, устраиваясь поудобнее. — Отфильтрованная через марлю. Лучше не покупать.

Другие мальчишки размахивали пачками батареек, букетами шариковых ручек.

— Батареи и ручки!

— Чистая вода! Чистая вода-а!

— Новости со всего света!

За деревцами на обочине толпились бетонные дома. А между ними — сюрреалистическая картина: дверь за рольставнями, на металлических пластинах краской написано: «ЭТОТ ДОМ НЕ ПРОДАЕТСЯ». Дальше такие объявления попадались чаще. На всяких лавках: «ЭТА БЕНЗОКОЛОНКА НЕ ПРОДАЕТСЯ». На недостроенных зданиях, под лесами нестойких: «НЕ ПРОДАЕТСЯ!!!» На одной витрине дописали предупреждение: «ОСТОРОЖНО: 419».

— А, это? — сказал вождь Огун, когда Лора спросила. — Увы, пятно на кристальной репутации Нигерии. Иногда, если владельцы в отъезде, мошенники продают их дома и компании. Выдают себя за владельцев, подписывают фальшивые договора и сматываются с деньгами. В Лагосе все очень дорого, в удачные сделки люди зубами вцепляются. Платят обычно вперед. Честные владельцы возвращаются, а у них в доме уже кто-то поселился. Представляете? Вот так дом потерять? И юридически тут, как вы понимаете, все очень запутанно. Иногда настоящие владельцы теряют дома во всей полноте, хоть ни в чем и не виноваты. Проще сразу объявление повесить.

«Этот дом. Не продается».

— А четыреста девятнадцать? — простодушно спросила она. — Это что значит?

— А вот этого я не знаю. Смотрите вперед, мисс. Подъезжаем к Третьему континентальному мосту. Шедевр инженерного искусства!

Впереди вздымался мост, машины переползали его длинной гусеницей.

— Лагос очень плоский. Выстроен на осушенных болотах. Много островов, сшитых мостами. А это самый длинный мост в Лагосе — может, и во всей Африке. Поразительно, правда?

Чем ближе к мосту, тем больше уличных торговцев. Разносчики и разводилы, мелочёвка и мольбы. Мужчины и женщины размахивали своим товаром, зазывали. Мимо проплывал головокружительный ассортимент. У одних подносы с обувью, у других — панамы. Одни продают свечи зажигания, другие — солнечные очки. Тюбики зубной пасты, упаковки хозяйственного мыла. Сигареты. «Никоретте». «Гейторейд» и книги — Библия в основном, еще Коран. Ремни вентиляторов, вентиляторы. И брючные ремни. Пачки бритвенных лезвий. Алкоголь в пакетах. Безделушки, игрушки, ДВД. Журналы. Микрокалькуляторы. Банданы и бананы. Вьетнамки и будильники. Парикмахерские кресла и сапожные мастерские. Маникюрщицы шли между машин, размахивая щипчиками, а портной, балансируя ручным «зингером» на голове, окликал водителей. Один предприимчивый юнец на обе руки нацепил стульчаки, будто застрял в великанском серсо.

— В Лагосе говорят: можно выйти на улицу в одних трусах — пока доберешься до первого моста, побреешься, помоешься, оденешься, вычистишь зубы и ногти накрасишь. А если трусы забыл, найдутся и они.

Вождь не шутил. Один торговец размахивал мужскими трусами на шесте, туда-сюда, как флагом, другой продавал бюстгальтеры. (Судя по размерам, груди в Лагосе пышные.)

— А у вас такое место есть? — спросил вождь Огун. — На родине?

Она задумалась.

— Торговый центр, пожалуй.

Да ну его, этот мост; уличные торговцы — вот это поразительно.

Седан забирался на пологий подъем, на горб Третьего континентального; впереди притормаживали автобусы — сбрасывали скорость, не останавливаясь совсем, и подбирали пассажиров.

— Им нельзя останавливаться на шоссе и мостах, — пояснил вождь Огун. — Но притормаживать никто не запрещал.

С округлой макушки моста Лора увидела тысячи лачуг прямо на воде. Похоже на оптическую иллюзию — но нет, не иллюзия.

— Нигерийская Венеция! — самодовольно рассмеялся вождь Огун. — Трущобы Макоко. Всё на сваях. Остроумно, да? Плавучий город, строился поколениями. Пыльное облако видите? Это лесопильни Эбуте-Метта. Здесь кончаются леса Дельты Нигера — их пилят, грузят, отправляют в Америку и во всякие места вдалеке.

Вдоль берега по литорали скользили плоскодонки, на шестах двигались по тончайшей пленке воды.

— Рыбаки? — спросила Лора.

— Мусорщики. Там выход центральной канализационной трубы с континента, а в канализацию много полезного попадает.

Лагос как он есть — точно расколошмаченный пчелиный улей. Все в движении — даже, кажется, дома. Пахнет рыбой, пахнет плотью. Узкие проулки, клаустрофобские улицы. И розовых лиц, кроме Лориного, в окрестностях не видать.

Жилистые мужики толкали тележки по мостовой, не замечая ни машин, ни шустрых окада. За тележками шли женщины с пирамидами апельсинов на головах — шагали с изяществом, какого Лора в жизни не встречала, и ни единого фрукта не уронив.

«Как им это удается?»

— Я вам одно скажу, — хохотнул вождь Огун. — Бог — он нигериец. Точно вам говорю, только нигериец способен навести порядок в таком хаосе. Есть Африка, а есть Нигерия. Есть города, а есть Лагос.

От выхлопов кружилась голова, город вертелся вокруг. Попугаи в клетках ручного плетения. Дохлые крысы на палочке. Движение замедлилось, и какой-то мальчишка сунул коллекцию обмякших крыс прямо в окно. Вождь Огун заорал, и крысы ретировались.

— Они крысами торгуют?

— Не крысами — крысиным ядом. Показывают, как он прекрасно действует.

Машина едва шевелилась, и ее осадили попрошайки. Слепые, забинтованные, изломанные, избитые, из жизни выброшенные на помойку, с протянутыми руками, они выпевали свои горести:

— Пажалуста мне прашу миласти.

Лора порылась в карманах, но монет не нашлось, только нигерийские найры, а она так и не разобралась, каков обменный курс. Да еще сто долларов в кармане юбки.

— Не надо, — посоветовал вождь Огун. — Один раз дадите — не отвяжутся.

За поворотом седан очутился в сумеречном лабиринте прокопченных переулков. Под рифлеными крышами, что почти соприкасались над головой, бежали узкие проходы. Вился дым, приплыл новый запах — сафьяна, горящих ароматических палочек.

— Джуджу, — пояснил вождь Огун. — Черная магия. Древние боги.

Он знал, что любого мугу непременно везут через квартал джуджу, и четко проинструктировал шофера. Помогает заморочить голову мугу, сбить прицел, они от этого внушаемее. Уступчивее.

Он наблюдал, как она смотрит на фетиши, что гроздьями скукоженного винограда болтались перед грязными лавками. Звериные лапы, а также головы. Кожа рептилий, растянутая и вывернутая. Хамелеоны в клетках, еще не освежеванные змеи. Клубок боа-альбиносов за матовым стеклом. Слоновьи бивни. Леопардовые шкуры. Ряды зубов на нитках.

— Крокодильи зубы. Ну, так они говорят. — Он засмеялся. — Но все до единого знают, что зубы собачьи, от бродячих псов. Это все веселые забавы, мэм. Зелья, отравы, всякое другое. Хотите, остановимся? Купите африканский сувенир.

Лора покачала головой, еле-еле сложила губами звук, означающий «нет».

Ну и пожалуйста. Он-то христианин, суеверия ему — тьфу, но кварталы джуджу и его в дрожь вгоняли. Вот и хорошо, что они уже позади.

Сверху планировал пепел горящего мусора — горы под два этажа высотой. Но на людей как будто не садился. Все такие аккуратные, такие нарядные, в выглаженных рубашках, в накрахмаленных блузках, у женщин на головах причудливо повязанные платки, точно яркие банты на рождественских подарках. Даже в этой влажной жаре никто не раскисает.

Лора оглядела свою помятую хлопковую юбку, тенниски: «Избегайте туфель с открытым носом и никогда не садитесь в такси, не убедившись, что работает кондиционер! (Совет путешественнику № 37)». Вся она растрепанная и комковатая, потная и поникшая.

Мужчины в безупречных белых робах, женщины с равно безупречными белозубыми улыбками. А за ними — куча горящих покрышек. Клубами вздымался дым. Пахнул он, как кровь во рту, и на один предынфарктный миг Лоре почудился человек в огне — горящий человек, рука воздета, будто в приветствии, пальцы шевелятся в дыму. Когда вгляделась, все исчезло.

А затем едкий запах горящей резины перебили запахи похуже — влажная густая вонь человеческого кала. Лужи мочи среди мусорных куч. Открытые нужники в канавах и стоках. Вонь окутывала, забивала рот. Лора подавилась, еле сдержала рвоту.

— А нельзя… нельзя закрыть окна? Пожалуйста, так пахнет, я не могу.

Вождь сочувственно улыбнулся ее смятению:

— Прошу прощения. Весьма неприятно. Но должен отметить, в производстве фекалий и мусора африканцам до американцев далеко. Просто вы лучше прячете.

— Прошу вас… не могу.

— Если закрыть окна, вы тут растаете.

В конце концов они выбрались на площадь, и вождь Огун знаком велел шоферу остановиться. Минареты и разукрашенные купола блистали солнцем подступающего вечера, площадь погрузилась в тенистый колодец.

— Юг в целом христианский, но мусульман у нас тоже много, особенно здесь.

Он вытащил телефон, набрал номер. Опять не ответили.

Напротив мечети располагался не столько рынок даже, сколько город — лавки, ларьки. И повсюду женщины.

— Рыночные торговки острова Лагос, — сказал вождь Огун. — Очень сильные. Даже полиция их боится.

Он снова позвонил. Подождал. Не ответили.

Вождь Огун прикусил губу. И решительно велел шоферу:

— Езжай на Кольцевую.

Время тянул, сообразила Лора, ехал кружным путем, размышлял, что с ней делать. И подумала — скорее с отстраненным любопытством, чем взаправду тревожась: «Это ли последний день моей жизни?»

— Так вы, значит, — сказала она, — спасаете людей?

Бризбуа, так и не сняв форму, утешался холостым пивом в пабе «Гаррисон» в Марда-Луп. Несчастный случай на шоссе Кроучайлд закрыли, и теперь Бризбуа пытался светски побеседовать с соседкой. Полные губы. Волосы зачесаны наверх и выкрашены в ненатуральный красный цвет. Курит, судя по голосу, — и, похоже, заинтересовалась им. Во всяком случае, его полицейским мундиром.

— Меня вызывают после происшествия, — сказал он. — Я разбираюсь, что случилось.

Она заморгала.

— То есть… вы спасаете людей?

Он уплатил за пиво и вскоре ушел.

Поразительное превращение. Город рыночных торговок и джуджу преобразился в город небоскребов и смелого дизайна.

Дороги ширились, шофер одолевал их одну за другой, и в конце концов они очутились на Кольцевой — просторном шоссе, что кружило по острову, словно леопард вокруг жертвы. Временами оно взлетало над землей, и седан вдруг зависал над водою в воздухе.

Из «кошачьей колыбели» электрических проводов и телефонных кабелей вздымались офисные небоскребы.

— Величественно. — Вождь Огун перекрикивал ветер, врывавшийся в окна. Он ненавидел Лагос, и он любил Лагос. А как иначе-то?

В сумерках мерцали конторы нефтяных компаний. Англиканская церковь, подсвеченная прожекторами. Стадион. Трущобы. Оконные витражи и осыпающиеся колониальные постройки. Город летел мимо картинками в зоотропе.

— Вон там, видите? НИТЕЛ. Самое высокое здание в Нигерии — может, во всей Африке.

В Лагосской гавани силуэтами в дыму выстроились танкеры. Где-то в этой мути, близко — отсюда пахнет, — было море.

Ветер трепал волосы, заставлял щуриться. Но не заглушал радио — звук пробивался. Нестройная мажорная песенка:

И хоровой женский бэк-вокал:

Вождь Огун наклонился, что-то сказал, и шофер поймал другую станцию. Теперь из статики вырывался хайлайф. Жизнь прекрасна. Весела и задорна. Лоре почудилось, что машина вот-вот улетит с эстакады, выпрыгнет на свободу, всплывет к вечерним небесам.

Впечатление, впрочем, не задержалось. Дорога свернула вниз, и седан поглотили столпотворения на съездах и поворотах. Затор вскипел так быстро, что шоферу пришлось свернуть на встречную, потом обратно. Лишь тогда под музыкальное сопровождение гудков со всех сторон он весьма неохотно нажал на тормоза.

Вождь Огун указал за шоссе, рассекавшее остров Лагос:

— Темнеет, нам бы поторопиться.

И что-то заорал шоферу.

— Аволово совсем забито, сэр, — отвечал тот. — Может, на остров Виктория и по мосту Фаломо вернемся?

— Это же еще час с лишним! Нет уж, будем прорываться в Икойи. На повороте уходи под мост Независимости, внизу проедем. По переезду под мостом.

— Сэр, там хулиганье ошивается. Если застрянем, плохо дело.

— Уходи под мост. Ничего с нами не будет.

Почти ничего и не было.

Они отклеились от потока, двумя колесами по тротуару, и помчались вниз, над теснотой трущобных лачуг, ринулись под эстакаду, свернули и — цепь. Поперек дороги.

Чуть не вмазались — шофер обеими ногами наступил на тормоз, Лору и вождя Огуна бросило вперед, затем назад.

Появилась стайка голых по пояс мальчишек — на плечах палки с гвоздями, лежат эдак непринужденно, как биты крокетные между подачами.

Лора глядела, как они приближаются.

— Что происходит?

— Местные пацаны, — сказал вождь Огун. — Хулиганье и грабители. Берут под охрану любой угол, берут мзду за проезд. Пожалуйста, не говорите ни слова. — И шоферу: — Заплати им. Не спорь, не разговаривай, просто заплати.

Шофер сунул в окно найры, мальчишки взяли, кивнули. Но потом увидели Лору.

— Дык у вас же тутось ойибо!

Мзда вдруг повысилась вдесятеро, а пацаны озверели, полезли в машину, сцепились с шофером, стали дергать дверь. У Лоры пересохло во рту. Они не утихомирились, даже когда вождь Огун кинул им еще денег. Со своими битами окружили седан, принялись раскачивать.

Лора в панике рылась в кармане, нащупывая сто долларов. Что говорят, непонятно, но очевидно, что она в опасности. И тут, когда она уже собралась сунуть купюру в окно, вождь Огун заорал на пацанов, и те поутихли. Он повторил, каждое слово — точно удар кулака, — и решимость их увяла.

— Пахан Иронси-Эгобия! — заорал он.

Пацаны попятились и пропустили седан.

Вождь Огун вытер лоб сложенным платком, надул щеки, продолжительно выдохнул, вяло улыбнулся Лоре. Красота его как-то поистрепалась.

— Прошу извинить, мисс Пурпур, — сказал он. — Эти негодяи обычно повежливее.

Они выехали на зеленые улицы Икойи, где вдоль тротуаров сплошь кафе и дорогие магазины. Вождь Огун попытался разрядить обстановку:

— Прелестно, да? Икойи когда-то был сам по себе остров. Но болота осушили, и мы теперь срослись. Как сиамские близнецы.

— С кем срослись?

— С остальным островом Лагос. Вон там Обаленде — это рабочий район.

Вождь Огун проинструктировал шофера, и седан свернул с центральной улицы в переулок. Вверх по одному, вниз по другому, мимо бистро и лавок. В мешанине тесных проулков и проходов Лора окончательно перестала понимать, где находится. Может, шофер с вождем Огуном нарочно петляют, чтоб от полиции уйти? Между собой они говорили по-своему — ничего не понять. Лора обернулась, хвоста не увидела. Потом сообразила, что творится.

«Запутывают меня, чтоб не запомнила, куда едем».

Они свернули в закоулок и наконец остановились у высокого забора — поверху битое стекло, над ним щупальца колючей проволоки. Тяжелая железная дверь с домофоном. Вождь Огун сурово воззрился на Лору:

— Ни слова, ясно? Ни слова о том, кто вы и зачем приехали. Если хоть полсловечка — полсловечка! — не будет никакой сделки. Мои родители ничего не знают. Это очень секретно, понимаете меня?

Она понимала.

— Разумеется.

— Поздороваемся, попрощаемся, и все. Ничего больше. Ясно вам? И о том, что я вождь, говорить запрещено. Называйте меня… общепринятым именем.

— Это как?

— Уинстон.

Она ему поклялась. Лишь тогда он выпустил ее из машины.

Вождь Огун жал кнопку, Лора стояла подле.

Домофон затрещал.

— А? Кто здесь?

— Мам, Уинстон.

— Так поздно? Что-то случилось?

— Я не один. Выйди, пожалуйста, через заднюю дверь, поздоровайся.

— Через заднюю? А через парадную почему нельзя?

— Мам, ну пожалуйста.

— Стой там. Сейчас отца позову. Маркус! Уинстон у задней двери, у него, по-мойму, беда.

Уинстон вздохнул. Вспыхнула зарешеченная лампочка, отъехал засов, открылась дверь. Появилась крошечная женщина, запахнутая в халат. Рядом ее муж в расстегнутой рубашке. Красавец.

— Сын? — спросил он. — Это чего такое?

Увидев Лору, мать Уинстона заулыбалась. Та же самая щербатая улыбка.

— А эта барышня кто? — спросила она.

— Мама, папа. Это моя коллега, предпринимательница из Северной Америки, хотела с вами поздороваться. Мы поздоровались, а теперь нам пора. — Он схватил Лору за локоть и собрался уже оттащить, но она вырвалась, протянула руку:

— Очень приятно познакомиться с вами, миссис?..

— Балогун. Мариам. А это мой муж Маркус.

Приветствия, рукопожатия; Уинстон между тем все сильнее тянул Лору за локоть.

— Ваша фамилия… Балогун? — спросила Лора. — Не Огун?

— Ой, ну нет, — засмеялась мать Уинстона. — Огун — это у йоруба такой бог железа. Из легенд.

— Правда? Я, наверное, ослышалась. Мне показалось, Уинстон сказал «Огун». Бог железа, значит.

— Железа, да. И рынков. Где кузнецы работают. Просто легенды.

Уинстон не отступал.

— Поздоровались — и хватит. Нам пора.

— Уинстон! — сурово молвил его отец.

— Прости, пап. Но нам правда пора. Прямо сейчас.

Отец вгляделся в сына, заметил наконец струистое одеяние.

— Ты чего это вырядился? А рубашка и галстук где?

Но ответить Уинстон не успел — беседа уже потекла без него. Его мать обеими руками сжимала Лорину ладонь:

— Так где вы познакомились с нашим Уинстоном? Он ни слова о девушке не говорил, у него и времени-то на девушек, по-мойму, нету. Занятой очень. Беспокоюсь я за него. — Она, пожалуй, недоумевала — сын явился, приволок в дом ойибо, но ведь не учительницу по обмену или, упаси господь, журналистку, которая про Разбитое Сердце Африки песни поет. Нормальная предпринимательница, хотя одета, честно говоря, так себе. — Вы тоже в международных финансах? Импорт и экспорт? Такая работа?

— В некотором роде.

— Мама, — сказал Уинстон. — Мы уходим. Пока.

Лора снова вырвалась из его хватки.

— Он обо мне не рассказывал? Как не стыдно, Уинстон. — И, заглянув им через плечо во двор: — Какой красивый сад.

Отец Уинстона посторонился, чтоб она лучше разглядела.

— Хобби у меня. Садик-то маленький. Эвкалипты есть, манго, груша одна небольшая… Видите? Вон там, в углу.

— Какая красавица. Можно войти?

— Нет! Папа, ей пора. У нас нет времени. Может, завтра зайдем.

За это Уинстон получил нагоняй:

— Ты как себя ведешь, сын?

— Можно посмотреть сад? — спросила Лора. — Если это вас не затруднит.

Если пришел гость, ты обязан его впустить.

— Ну конечно. Заходите, заходите. Первый раз в Лагосе?

— Первый. Только что приехала.

— Мисс Пурпур, — сказал Уинстон, — если мы сейчас же не уедем, все потеряно.

«То-то и оно».

— Не слушайте его. Он у нас торопыга. Заходите, заходите.

— Нам пора ехать. Сию секунду! — Уинстон в панике, почти умоляет. — Нам пора. Я вынужден настаивать.

Но поздно. Его родители распахнули дверь, и ойибо проникла в сад.

Эмброуз Литтлчайлд умирал долго. Один раз вздрогнул, усмехнулся, не открывая глаз, и упорхнул на свободу. Дежурная медсестра позвонила «Сержанту Бризбуа, СУТ» — первому полицейскому, указанному в медкарте.

Он заикнулся было, мол, я просто дежурил, я не… — но сам себя оборвал:

— Сейчас приеду.

Толку, впрочем, никакого. К приезду Бризбуа Эмброуз уже отбыл.

— Ничего не говорил? — спросил Бризбуа медсестру. — О том, кто это сделал?

— Ничегошеньки.

Пока медики готовили свое заключение, Бризбуа составлял Эмброузу компанию — в тишине, какая наступает подле недавно упокоившихся. Когда тело увезли, Бризбуа задержался у окна. Разглядел силуэт двух жилых домов — отсюда ближе, чем из центра.

Угловая квартира. Свет не горит, окна темны. От этого Бризбуа стало как-то неуютно — он, правда, не понял почему. Попросила фотографии с места происшествия, посмотрела, в расстройстве кинулась за дверь. Не пожелала ни побеседовать с психологом, ни кофе выпить, ни поговорить. Вдову утешат дети, сына — жена и его злость, а дочери куда бежать? Где она сейчас, интересно знать, подумал Бризбуа, — может, сидит дома, не включая света; может, заехать к ней, проведать?

Он не заехал, но если бы решился — что бы он нашел? Пустую комнату, открытое окно, на спинке кровати — узлом завязанные волосы.

— У меня здесь, так сказать, оранжерея, — гордо и смущенно сказал отец Уинстона. Тяжелые спелые манго так и просились в рот. — Скромно, конечно, но, по-моему, симпатично. Там у стены финиковые пальмы, а рядом эвкалипт. Вот этот хлипкий малец — это у нас жакаранда. Очень красиво цветет. Северное дерево. Если разрастется, буду стричь. Но вряд ли. Забор высокий, света маловато. — Битое стекло, колючая проволока. — Некрасиво, я понимаю. Но приходится хулиганов отпугивать.

Уинстон замер в дверном проеме — ступать в сад он не желал.

Мать покосилась на него неодобрительно:

— Где твое гостеприимство, сын?

— Стены высокие, но Лагос так и лезет, — вздохнул отец Уинстона. — Иногда с материка надувает сажи — так я пыль с цветов стираю. Представляете? К цветочкам с пыльной тряпкой!

Они перешли к земляной клумбе. Сложенные лепестки — белые, красные.

— Вот и все мое садоводство. Больше мне супруг не разрешает, — со смешком сказала мать Уинстона. — Розы, из Англии. Сейчас темно, а на солнце они светятся.

— Какие красивые, — сказала Лора.

— Я ухожу, — сказал Уинстон.

Она будто и не услышала. Поглядела на дом. Увит плющом. Красивые стены. Прочные. Колониальная постройка.

— И дом у вас прелестный.

Еще шажок, еще на пару дюймов ближе. «Мамочка, а можно, я?..»

Хозяйка от комплимента отмахнулась:

— Эта развалюха? Старый, весь рассохся, как муженек мой. Если б он так чинил дом, как в саду возится, мы бы уже во дворце жили!

Уинстон пытался закруглить беседу, но Лора не собиралась уходить. Может, попросить воды, посидеть, передохнуть. Впрочем, не потребовалось.

— Вы ели? — спросила хозяйка. — Голодная, небось?

— Немножко, — улыбнулась Лора. — Но мне бы не хотелось вас затруднять.

— Глупости какие! Заходите, покормим вас.

Лора обернулась к Уинстону:

— Принеси мою сумку, пожалуйста. — И, не успел он рявкнуть, проскользнула в дом.

— Нас шофер ждет!

— Заплати ему и отпусти, — велел отец. — У нас гости.

Большие кожаные кресла — можно сесть поудобнее. Пастельные английские пейзажи — есть чем любоваться. Парадные семейные портреты в рамочках. Студийные задники освещены, затянуты холстом — Лора вспомнила фотостудию в «Сирзе».

— Тут у нас гостиная, хотя точнее сказать — телевизионная.

Гигантский телевизор на подставке — Лора села напротив, мутно отразилась в экране.

— Высокой четкости, — пояснил отец Уинстона. — Плазма, пятьдесят четыре дюйма. «Сони». — Он так произнес — получилось почти «сонный». — Уинстон нам купил.

— Ну надо же.

Уинстон молча дулся рядом на диване, а его мать суетилась за стенкой, собирала гостье ужин на поднос.

— О да, — сказал отец Уинстона. — Из Америки заказал. Я с половиной кнопок так и не разобрался.

Уинстон пробубнил что-то насчет инструкции, скрестил руки на груди и продолжил безмолвствовать. Оглушительно.

Отец пропустил его замечание мимо ушей.

— Хотите выпить, мисс? «Моэт», «Реми Мартен»? «Гиннес» есть. В банках, конечно. И к нему яйца по-шотландски, хотите?

— Я столько летела — боюсь, алкоголь мне сейчас будет чересчур.

— Жена скоро чай принесет. Мариам! Наша гостья сейчас в обморок с голоду рухнет.

Та появилась с серебряным подносом — виноград, сыр кубиками, крекеры «Риц» веером, точно игральные карты. Налила Лоре «эрл грей», предложила к нему сгущенки.

— Спасибо вам огромное, — сказала Лора.

Но это был только первый залп. Блюда прибывали как на конвейере: салат с авокадо, холодная паста со сливочным соусом, оставшаяся с обеда, грибы в винном соусе, оставшиеся с ужина, резаные яблоки с миндалем, пирожные и коричные «улитки», даже обещанные яйца по-шотландски.

— Разогреть вам мясной пирог? Или почки с пюре? А хотите киш? Есть консервированные груши, португальские.

— У вас ведь свои в саду?

— Не такие сладкие, — объяснила Мариам. — В Нигерии груши крахмалистые.

— Нормальные в Нигерии груши, — сказал Уинстон.

Он наклонился, зачерпнул себе пасты на тарелку, цапнул яйцо по-шотландски. Угрюмость его потихоньку рассеивалась — ужин с родителями неизбежен, и Уинстон смирился. Ладно, не получит денег сегодня — завтра организует засаду, его ограбят на глазах у мисс Пурпур, он прикинется жертвой, может, обвинит ее в том, что это она и подстроила, арестом ей пригрозит.

Его мать снова закудахтала:

— Не понимаю, зачем Уинстон поехал за вами в таком виде. Африканский халат, шапка эта дурацкая. У него есть дорогие шелковые галстуки, нужно было надеть.

— Ну, — сказала Лора, — мне кажется, он неотразим.

Его мать просияла:

— Слыхал, сынок?

Уинстон промолчал. Дожевал яйцо.

Лампы в доме замигали; Уинстон повернулся к отцу, вздохнул:

— Включить генератор?

— Да НТЭС так целый день. Скоро перестанет.

Лампы опять мигнули.

— НТЭС — это Национальный трест энергосбыта, — пояснил Уинстон Лоре. Заговорил с ней впервые за всю трапезу. — Означает «Навсегда темно, электростанция сломалась».

— Не слушайте его, — посоветовал Маркус. — Он никого не уважает. У НТЭС дела пошли гораздо лучше. Полная реорганизация.

Уинстон фыркнул:

— Ага, теперь он называется ООО «Нигерийское правление подачи энергоснабжения». Что означает «Очень Обновленная Организация „Никаких перемен, поджигайте эти свечи“». И все равно его зовут НТЭС. НТЭС то, НТЭС сё.

— Уинстон, — сказал Маркус. — Не принижай наши государственные институты перед гостьей. У нее сложится дурное впечатление.

— Но ты сам на НТЭС вечно жалуешься! — возразил Уинстон.

— Не перед гостями же.

Лампы снова замигали.

— Ну так включать генератор или не включать?

— Засушливый сезон, — сказал отец. — Уровень воды упал. Не хватает гидроэнергии на электричество. Но НТЭС старается. Обычно свет отключают, только когда темно.

— То есть когда он нужен, — встрял Уинстон.

— Это из-за скачков напряжения, — продолжал его отец, не обращая на сына внимания. — Все эгоисты, все включают свет одновременно. А кое-кто и не выключает, хвастается! Поэтому у нас запасной генератор, дизельный.

И дом погрузился во тьму.

«Мисс Пурпур. В гостиной. Тьмой ночною».

Бестелесный голос — Мариам:

— Я схожу.

Лора сидела в темноте, ждала. Слушала, как сопит Уинстон. Потом грохот, фырчки — и включился свет. Уинстон смотрел на Лору в упор, не мигая.

— Доедайте и пойдем, — вполголоса велел он.

Она и бровью не повела.

Вернулась его мать — по пути к генератору она умудрилась сотворить чайник свежего чаю. Подлила Лоре.

— Вы, наверное, устали.

— Немножко. Еще в гостиницу не заезжала. Видите — до сих пор с багажом.

Ее сумка стояла на диване у Уинстона под локтем.

— У вас больше ничего нет? — спросила Мариам.

— Мне больше ничего не нужно.

— А дорога на остров? — спросил отец. — Доехали без проблем?

— Без проблем, — сказал Уинстон.

— Ну, — сказала Лора, — у нас были проблемы под мостом.

— Пацаны уличные, — сказал Уинстон. — Ерунда.

— Пацаны, — сказал отец. — Ян даба, а не пацаны. Злое отродье. Ленивая нигерийская молодежь. Ни честолюбия, ни морали.

— Они вас не очень обеспокоили? — спросила Мариам.

— Нет, — ответила Лора. — Уинстон их отвадил.

— Я им заплатил. Ерунда это все.

— Стыд и позор, — сказал Маркус. — Ужасно. Вот молодежь! Работать не хочет, им бы легкой наживы, да побыстрее. Терпения ноль, только бы заграбастать скорей-скорей. И плевать, откуда деньги, — лишь бы деньги. А как разживутся, все им кланяться должны, как золотым тельцам каким. А они ведь этих денег не заработали.

— Пап, — утомленно сказал Уинстон. Очевидно, он все это слышал не впервые.

— В Нигерии проблемы растут снизу вверх, — сказал его отец. — Из детства, из образования, из дурных семей — всё заражают, марают нашу гордость, отравляют целые институты. Этой бы стране да еще одну Войну с разгильдяйством, как при Бухари.[56]

— Папа, даже не шути так!

— А кто шутит? Я прямо говорю: при генералах лучше было. Уличные хулиганы и эти ян даба, покровители ихние, — их бы под ружье поставить! Какой позор, что гостья, дама, вот вы — не успела приехать, а вас средь бела дня грабят. Еще бы при генералах не было лучше!

— И при Абаче? Он же кровопийца. Снизу вверх? При Абаче на нас сверху ссать хотели! Рыба гниет с головы — сам же говоришь.

— Уинстон, — возмутилась Мариам. — Это что такое? Окороти язык. У нас гостья.

Но Уинстон не сдавался. Спор этот явно шел не первый год, и Лорино появление только раздуло угли.

— Забыл уже, пап? Что генерал Абача творил с йоруба, как он нас давил? Мы после этого кошмара едва-едва очухиваемся.

— И все равно было лучше.

Мариам увела беседу в другую гавань, где потише:

— Первый раз в Африке?

Лора кивнула.

— Ой, повезло вам. Успели город посмотреть, пока ехали?

— Успела. Рынок джуджу производит впечатление.

— Рынок джуджу? — тотчас вознегодовал отец Уинстона. — У больницы Джанкара? Уинстон, за каким рожном ты ее туда повез?

— Дороги были забиты.

— Пяти минут не прошло, как ты говорил, что вы доехали без проблем!

— А Икойи наш сын вам показал? — спросила Мариам.

— Показал. Я внимательно осмотрела тупики и переулки.

— Шофер заблудился, — встрял Уинстон, пока отец не взорвался снова.

— Ты живешь в трех кварталах отсюда! — сказал Маркус. — Ты-то как мог заблудиться?

Лора улыбнулась Уинстону:

— Ты живешь так близко от родителей? Я и не думала. Как мило. Не забудь адресок дать.

И впервые за вечер пред Уинстоном мелькнуло поле, на котором играла она. Смутный намек на то, что тут творится на самом деле, но и намека ему хватило.

— Нам пора ехать, — сказал он. — Поздно уже.

— Я еще чай не допила.

Его мать протянула Лоре очередное пирожное.

— Заезжайте днем, — сказала она. — Икойи на остальной остров Лагос совсем не похож. Здесь ведь раньше ПРЗ была. Правительственная резервная зона, только для европейцев. Говорят, наш дом строили для немецкого дипломата. А другие дома еще красивее. Посольства и дорогие отели — это на Виктории. А Икойи потише, поуютнее. Здесь иностранцы селятся. Если переедете в Лагос, может, соседями будем!

Лора обернулась к Уинстону:

— Замечательно. Будем соседями. Что скажешь, Уинстон?

Не сказал он ничего. Только взглядом ее прожигал.

— Понимаете, — сказал Маркус Лоре, — Лагос не колонизировали. Это британская территория, под британским монархом. У нас были те же права, что у британских граждан. Остальную Нигерию захватывали и завоевывали, а Лагос нет. Я вот думаю порой — может, нам отделиться? Создать город-государство?

— А нефть откуда возьмем? — Уинстон, раздраженно ощетинившись, подобрал полы агбада.

Его мать склонилась к Лоре, словно тайну поверяла:

— У нашего Уинстона диплом по коммерции, а вторая специализация — политология. В Ибаданском университете учился. Его сестра Рита сейчас там в аспирантуре.

— Гордитесь ею?

— Мы очень ценим нигерийское образование, — сказал отец. — Ну, когда-то ценили. В том и беда. Столько блестящих университетов, а возможностей мало. У нас переизбыток образованной молодежи — выходят из университетов, а карьеры никакой. Образование есть, работы нет. Стыд и позор.

Чай допит. Маркус подал высокие бокалы — красные ягодные настойки с тоником, сверху плавает лимон.

— «Чепменз», — кивнул он на бокалы. — Очень дорого, дефицит. Уинстон нам ящиками покупает.

— Надо же.

— Он у нас многого добился, — сказала его мать. — Очень многого.

— Уинстон нас балует, — согласился отец.

— Хороший сын, значит?

— О да! — У Мариам засияли глаза. — И станет кому-то чудесным мужем. А вы? У вас дети есть?

— Нет.

— Не хотите заводить? — Мариам улыбнулась печально, по-матерински. — Или не можете?

— По-моему, одно обычно вытекает из другого, — сказала Лора.

— Мариам, перестань допрашивать бедную девушку, — попенял жене Маркус. И затем: — Детей, значит, нет. А ваш муж что говорит? Вообще-то, бывают лекарства.

— У меня нет мужа.

Мать Уинстона снова улыбнулась:

— Ясно. Не замужем, значит. Уинстон, ты почему о ней молчал? — И театральным шепотом: — Он так занят все время, понимаете. Но вот я вас спрашиваю: как это так — нет времени на семью? А вы, милочка? Тоже занятая?

— Я, наверное, подходящего человека еще не нашла.

— Вот и я тоже! — взревел отец Уинстона.

Его жена засмеялась, хлопнула его по руке, потом снова обернулась к Лоре — внезапно вперилась в нее:

— Видите фотографию — у вас под рукой? Это епископ Акинола.[57] Мы знакомы.

Лора молча полюбовалась фотографией. А что тут скажешь?

— Мы англиканцы. А вы? Англиканская церковь? Епископальная?

— Э… нет.

— Католичка? Англиканцы с католиками — они ближе, чем кажется.

— Не католичка.

— Ну не баптистка же! — И родители Уинстона рассмеялись.

— Нет, мы… По-моему, дедушка с бабушкой методисты, потом мы перешли в унитарианство. Я, вообще-то, не уверена. Когда росла, дома это как-то не подчеркивалось.

Это их озадачило. Как это, Бог — и не подчеркивается?

Лора отхлебнула настойки с тоником. Сначала семейное положение, теперь религиозная принадлежность. Да что тут происходит — сватовство?

— А это, — сказала Мариам, — маленький Уинстон. — Из ниоткуда возник фотоальбом.

— Мам, не надо. Ты смущаешь нашу гостью. Нам пора.

Лора перевернула страницу. Уинстон в начальной школе. Уинстон с дыркой на месте зуба.

— Ты только погляди. Какой очаровашка. — Лора улыбнулась ему — улыбка слаще пирожного.

«А он думает: придется ее убить. Выбора нет, она слишком много обо мне знает».

— А ваш отец? — спросил Маркус. — Тоже экспортом занимается?

— Можно и так сказать. Он экспортировал свои сбережения… в Нигерию.

— Это как?

— Слышали о четыре-девятнадцать? — спросила она.

— Кто ж не слышал. Ужасная наша беда.

Лора поглядела на Уинстона — она больше не улыбалась:

— Ты не понимаешь, как тебе повезло, Уинстон. У тебя есть родители, оба живы-здоровы. — И его отцу: — Папа умер из-за четыре-девятнадцать. Его убили нигерийцы.

— Быть не может.

— Еще как может. Так и было. И поэтому я приехала. Я не занимаюсь экспортом. Я работаю… — Она хотела сказать «в полиции», но в голову пришло кое-что получше. Лора вытащила визитку инспектора Рибаду, протянула Маркусу. — В КЭФП. В аэропорту с ними встречалась. У моего отца украли все сбережения, лишили дома, лишили жизни. Мама живет у моего брата в подвале. И виновный должен об этом узнать. Должен узнать, что натворил, и все исправить. Я приехала в Нигерию его искать. И Уинстон мне очень-очень помог.

— Как вы его найдете?

— Я отследила электронную почту, денежные переводы.

— Ну, — сказал отец Уинстона, — желаю вам найти этого негодяя.

— Я уже нашла. Еще до приезда. В многомиллионном Лагосе я отыскала убийцу моего отца. И хочу ему кое-что показать. Знаете что? — Она обернулась к Уинстону, посмотрела ему в глаза. В глазах его — паника, страх, задавленная ярость. Так смотрит человек, когда его сталкивают с насыпи, когда он падает в темноте. — Уинстон, — сказала она, — будь добр, дай мне сумку.

А там, между глянцевых страниц бортового журнала — полицейский снимок с места происшествия. Разбитое отцовское лицо, размазанное, рот полон крови, кожа изодрана, рука болтается на честном слове.

Мать Уинстона ахнула, но отвернуться не смогла. И ее муж тоже. Со всеми так.

— Уинстон, — сказала Лора мягче. — Мне кажется, тебе тоже нужно посмотреть. Ты поймешь, зачем я приехала.

Он раскрыл рот; в горле пересохло.

— Нам пора.

— Да, — сказала Лора. — Пожалуй.

— Мы очень вам соболезнуем. — У его матери в глазах стояли слезы.

— Желаю вам найти этого ян даба, — сказал ее муж. — Надеюсь, его надолго упекут за решетку.

— Наверняка. — Лора сунула фотографию в журнал, положила в карман визитку инспектора Рибаду. — Мне бы не хотелось прощаться на такой грустной ноте. Вы были так ко мне добры. Можно, я пришлю вам что-нибудь из Канады, когда вернусь? Какой-нибудь подарок. Кленовый сироп или печенье.

— Нет-нет, — ответили они. — Ничего не надо. Ваш приезд — уже подарок.

— Ну хотя бы открытку. — Она достала ручку. — Может, как-нибудь приедете в Канаду, навестите меня.

— Мы бы с радостью. У Уинстона с визой беда. Летом должен был уехать в Лондон, но почему-то его не выпустили. Бюрократы, одно слово.

Лора улыбнулась:

— Если приедет, я смогу за него поручиться. — Она протянула ручку Мариам. — Дайте мне ваш адрес. И телефон. И Уинстона тоже.

— Ну конечно. Мы на улице Кифи, а Уинстон возле Аволово. Давайте я напишу.

Уинстон наблюдал эту сцену как будто издали — мать записывает свой адрес, его адрес, протягивает ойибо, а та забивает адреса в телефон, нажимает «Отправить».

— Ну вот, — сказала Лора. — Я все переслала себе, а копию на работу. Письмо ушло. Если кто захочет меня найти, все знают, что я была здесь. Удивительное дело, такая куча информации, раз — и уже на жестком диске на другом конце света. Ой, да у меня же фотоаппарат в телефоне. — Она щелкнула его родителей, обернулась, посоветовала сказать «сы-ыр» и запечатлела звереющего Уинстона. Фотографии тоже отослала. — В память о поездке, — пояснила она. — Ну вот. У меня есть ваши фотографии, имена, адреса — вернусь домой, а они у меня в почте. Поразительно, до чего дошла техника.

Она глянула на Уинстона, улыбнулась.

«Эй, сонный, теперь попробуй тронь меня. Посмотрим, что у тебя выйдет».

Мистер и миссис Балогун подтвердили, что техника нынче удивительная, волшебная, даже, можно сказать, чудотворная. Предложили Лоре вина и шоколада. И она снова глотнула, еще пожевала.

— Какая обворожительная девушка, — заметила мать Уинстона.

Вошла через заднюю дверь, вышла через парадную.

Родители Уинстона стояли на крыльце и махали, а Уинстон с Лорой шагали по улице к седану под фонарем.

Едва родители скрылись за поворотом, Уинстон напустился на Лору:

— Что все это значит? — В глазах больше страха, чем злости.

По Лориному опыту, люди, интересуясь значением чего бы то ни было, обычно всё понимают и сами.

— Что значит? Напомнить? — Она выхватила из сумки фотографию мертвого отца, сунула ему в лицо, и он попятился. — Верни мне отца, и мы квиты.

Уинстон ринулся вперед, ускоряя шаг, оставляя ее позади.

— Чокнутая баба. Мне нечего вам сказать! Добирайтесь в гостиницу как хотите.

— Завтра с утра КЭФП постучится к твоим родителям! — крикнула она ему в спину. — Тараном.

Он развернулся на каблуках, возвратился, ткнул в нее пальцем:

— Даже не смейте!

— Ты вор и убийца.

— Окоротите язык, а то отрежу. Я не вор и не убийца. — И почти в голос заорал: — Я предприниматель! А вам не место в нашей стране. Езжайте домой, мэм. Наши дела окончены.

— Окончены? Да мы еще не начинали.

Он зашагал прочь, Лора ринулась за ним.

— Верни мне отца, ворюга!

Он снова развернулся, от ярости кипя:

— Вы этого хотите? Репараций? От Африки? Справедливости? От Африки? Нигерия вам не песочница, мэм. Африка — это вам не какая-то там… метафора. Уезжайте, исчезните, мэм. Езжайте домой, пока с вами не случилось страшного.

— Верни мне отца, верни мне его дом, верни мне его свитер.

— Ваш отец умер от смертельной дозы жадности, мэм. От этого не лечат.

Она шагнула ближе, ни дюйма не уступая, сама удивляясь звериному своему гневу.

— Мой отец, — заорала она, — не метафора! Отдай мне отца!

— Да вы рехнулись. — Он развернулся, зашагал дальше.

— У твоих родителей гигантский плазменный телевизор.

Он остановился.

— И что?

— У меня вот нет гигантского плазменного телевизора.

— Ну да, а поскольку мои родители африканцы, им не полагается такой роскоши?

— Не поскольку они африканцы. А поскольку ты жулье.

— А ваше жулье? Оно как — обходится без телевизоров?

— Отдай мне отца! — Она орала, она уже рыдала. Ярость жаром текла по щекам. Оштукатуренное бунгало, скромные сбережения, грустная учетная ведомость отцовской жизни — все пропало. — Ты его забрал, ты украл — верни!

Они подошли к седану. Уинстон открыл дверцу.

— Залезайте, — скомандовал он, а шоферу сказал что-то на йоруба — что-то про Иронси-Эгобию.

И Лора кинулась бежать.

Бежала во влажной ночи. Бежала и плакала. Не от страха, не от злости — от неподъемной утраты. На отцовских похоронах не плакала, но рыдала сейчас, убегая от Уинстона к освещенному перекрестку.

— Погодите! — кричал он. Его тормозили парадные туфли и развевающийся агбада. — Стойте, тогда не будет ничего плохого.

У кафе в ожидании пассажиров урчали моторами окада. Услышали лихорадочные шаги, увидели ойибо — бежит, рыдает, сумка подпрыгивает — и сердитого мужчину в халате.

Она подбежала, задыхаясь.

— Мне надо… мне вернуться в отель.

Уинстон остановился — на него воззрились нелюбезные лица. Заглатывая воздух, он произнес:

— Мисс Пурпур, прошу вас. Пойдемте. Мы все обсудим.

Но шоферы окада сощурились, набычились, заслонили женщину от Уинстона.

— Миста брат-тухан, мотай в куда подале и агбада свой не забудь, — посоветовали они. — С дамочкой всё будь спок.

— Мне только минутку с ней поговорить.

— Наговорились уже, миста агбада. Мотай в куда подале.

Один мототаксист повернулся к Лоре и заговорил с таким акцентом, что она еле разобрала:

— Вы не палачите. Свезу вас по домой будьте-нате.

Что он и сделал.

У нее в номере зазвонил телефон.

Она прилетела на крыльях окада — тот лавировал в потоке машин, а она, зажмурившись, цеплялась за его плечи, животом прижимая сумку к его спине. Отдала ему все найры, какие были, — то ли обокрала его, то ли возмутительно переплатила. Скорее второе, но это неважно — зато она здесь. В безопасности.

Отель «Амбассадор» при аэропорте. Обширный вестибюль — панели грецкого ореха, причудливые лампы. Консьерж за стойкой сказал:

— Мы за вас тревожились, мэм. — Голос мягкий, пенный. — Боялись, с вами что-то случилось. Вы не появились, а самолет приземлился уж сколько часов назад.

Отель «Амбассадор» при аэропорте, за эстакадой — «Шератон».

— Я… задержалась.

— А багаж, мэм?

— Только это, — сказала она, прижимая к себе сумку.

Отель жил автономно и закрывался герметично, внутри вихрился кондиционированный воздух, где-то блямкало фортепиано. Бизнес-центр, конференц-зал, в магазинах аспирин, есть бассейн, отделение банка с обменом валюты и денежными переводами, даже теннисные корты. Под крышей, разумеется, чтобы не беспокоила жара.

Звяканье лифтов. Длинные коридоры. Нумерованные двери, медленный отсчет. Скольжение карточки, щелчок открытого замка. Так уютно, так утешительно.

Она шагнула в темноту. Первые секунды запинки в гостиничном номере — бестолковые поиски выключателей и реостатов; пробираясь по номеру ощупью, она недоумевала, отчего всегда так сложно устроено освещение в гостиницах.

Звонил телефон.

Она нащупала прикроватную лампу, уставилась на аппарат. Только инспектор Рибаду и таможенники знают, где она остановилась. Может, проговорилась родителям Уинстона? В голове плыло, она не помнила.

А телефон все звонил.

Мототаксист. Она сказала ему, куда ехать. Наверное, Уинстон расслышал.

Когда Лора наконец взяла трубку…

— Вам конец! Понятно вам, мэм? Конец! Сами себе некролог сочинили.

Уинстон.

— Мы мафия! Мы вас уничтожим, от вашей жизни одни ошметки останутся. Вы умрете в Лагосе!

— Передай привет маме с папой.

Она повесила трубку. Вдохнула поглубже. Телефон почти тотчас зазвонил вновь — но на сей раз она была готова.

— Уинстон. Послушай. Когда ты так орешь, трудно разобрать, что ты говоришь. Ты что, огорчился?

— Идите на хуй, мэм! На хуй идите! Мы вас найдем и убьем!

— Ты меня уже нашел. Но, что важнее, я нашла тебя. У меня твои письма моему отцу и список денежных переводов. Я знаю, кто ты, Уинстон. Где ты живешь, как зовут твою сестру, где она учится. Где живут твои родители. Номер их телефона. Все, что нужно, у меня есть. Итак. Я вешаю трубку и звоню в КЭФП? Они от тебя мокрого места не оставят. Твоей жизни конец, и конец твоим родителям. У тебя заберут все активы, заморозят счет, отнимут паспорт. Родители твои, скорее всего, потеряют дом. И уж точно потеряют сына. Слушаешь меня теперь, Уинстон?

Оба выдержали паузу. Когда он заговорил, голос его был далек, бесцветен:

— Ваш отец — не моя вина.

— Мой отец — только твоя вина.

— И чего вы хотите?

— Я хочу медвежонка в очках как у Румпельштильцхена. Оштукатуренное бунгало с деревянными панелями в гостиной и оранжевыми мягкими коврами в кабинете. И чтобы вернулся папа. И снежный шар с конным полицейским, и билет на «Всевидящего оракула». И ковбоя-копилку. И открытки для бабули. — Она забиралась все глубже в прошлое, стирала ухмылку с лица пацана в луна-парке «Табун».

— Я не пони… я не могу…

— Тогда верни деньги.

— У меня их нет.

— Херня. Утром принеси деньги в отель «Амбассадор». Банки по субботам открыты, я проверяла. Принесешь — я уеду. Улечу домой, больше ты меня не увидишь. И тебя не арестуют. У твоих родителей останется сад и плазменный телик, и им не придется навещать сына в тюрьме.

Она уронила трубку на рычаг, рукой повела по проводу, отыскала розетку, выдернула штепсель.

«Машина падает во тьме. Сальто и снова сальто…»

В гуле тихого номера Лора Кёртис стояла у окна, глядела сквозь свое отражение. Самолеты приземлялись и убегали, мигали огни. Вышка диспетчерской силуэтом проступала на ночном небе, все крутился и крутился прожектор на мачте.

Уинстон ждал, когда прекратится кашель. «Допустим, ему все известно, он уже знает ответы на свои вопросы». Кашель затих — дребезг дыхания, финальный всхрап. Поначалу Уинстон подозревал, что вечные харчки и взмокшая физиономия — скорее выплеск подавленной злобы, чем взаправду заболевание, однако на платке кровь, белки пожелтели — это что, тоже злоба довела?

Иронси-Эгобия поднял взгляд на Уинстона:

— И?

Страх — червем в сердце, в груди дрожь, трепет в костях.

— Случились… осложнения.

— Осложнения? Ты считаешь, это так называется? — Иронси-Эгобия отодвинулся от стола, и лицо его скрыла умбровая тень. Остался только голос: — Скажи-ка мне, Уинстон. Ты в Бога веришь?

— Да.

— В семинарии в Старом Калабаре нас учили, что Бог все видит. Ты в это веришь?

— Верю.

— Хочешь загреметь в тюрьму Кирикири? Хочешь, чтоб я в Кирикири загремел?

— Нет, сэр.

Ога наклонился к свету и после паузы заговорил — неторопливо, подчеркивая каждое слово, каждый слог:

— Мы, торговцы фальшью, должны ценить правду. Я тебя спрошу один раз, и ты ответишь правдиво. Понял?

— Да, сэр. Понял.

— Уинстон, где деньги?

— Это… это ловушка, сэр. Коварная ловушка. Не было никаких денег.

— Не было? Или ты их прикарманил?

— Нет, сэр. Она связана с КЭФП. Она… она знает, как меня зовут.

— А как зовут меня , она знает?

Поспешно:

— Нет.

— Подойди, я тебе в глаза посмотрю.

Уинстон подошел, и Иронси-Эгобия наклонился к нему — как будто целоваться вздумал.

— Если соврешь, Уинстон, я увижу. Так что я спрашиваю еще раз. Она знает обо мне что-нибудь?

От страха онемев, Уинстон потряс головой.

Иронси-Эгобия кивнул, прижал платок к губам. Сдерживал кашель, пока слезы не выступили.

— Тунде, — наконец выдавил он.

Уинстон и не знал, что Тунде здесь, пока тот не выступил из угла. Худая фигура, почти кошачья. Обитатель теней.

— Да, брат фармазон?

— Сгоняй-ка за этим иджо.

Каждую ночь лило как из ведра, хотя в Лагосе, казалось бы, засушливый сезон. Днем обжигающая жара, затем липкий и мокрый вечер.

Под дождями переполнились сточные канавы, нечистоты перемешивались с мусором, получалась поносная серая жижа. Холерная вода, говорили люди.

— Погодите, еще муссоны придут, — предостерегали ее. — По улицам Ивайя на лодках будем плавать.

Городские районы сливались друг с другом; Амина и Ннамди застряли на материке где-то между Татала и Ивайя.

— Муссоны, — предупреждали другие женщины, поглядывая на ее живот. Дизентерия. Тиф. Малярия. — Сезон детской смертности.

Но повсюду были дети — таскали тяжелые ведра, бегали на подхвате, играли. Улицы полны нечистот, но детей пруд пруди.

Двенадцать часов они ехали из Варри в Лагос — в переполненном автобусе, по размытым дорогам. Надо было обогнуть Порт-Харкорт, и это обошлось недешево. Почти все свои сбережения Ннамди потратил на побег из Дельты; чего не забрала полиция, отняли солдаты, и прибыли они с теми крохами, которые Амина спрятала под одежду, туго примотав к животу. Их не ждал рыночный ларек с жильем; Ннамди не светила гильдия механиков. Даже на остров через мост не перебрались. Ннамди пал духом, но Амина не сдавалась. Она видела будущее — их будущее. Точно воздетый меч. Солнце на серебре.

Весь Лагос — сплошной рынок, перекресток караванов и царств, и она знала, что в круговерти цветов, среди синевы йоруба и красноты игбо, найдется место для индиго и других красок саванны. Она пробьется на рынки острова, приведет с собой Ннамди, солнцем на серебре .

Помощник Иронси-Эгобии, Тунде с глазами как болото, подыскал им жилье в бетонном доме, залатанном картоном и рифленой жестью. В комнате жили еще две семьи — двенадцать человек спали посменно, между женщинами и мужчинами — только драная занавеска, общий сортир на задах, раковина и керосинка в коридоре, стирка в проулке. Белье висело флагами от окна до окна. И повсюду бегали дети, шлепали вьетнамки.

Сортир опорожнялся в канаву, крытую досками. Канава прямо под окном, от вони Амина не спала ночами, слушала, как Ннамди тихонько дышит за занавеской. Иногда он ворочался, просыпался, на цыпочках уходил спать на веранду, прочь от удушающего амбре. Их предупреждали, что в городе водятся малярийные комары, но москитная сетка одна на двоих, и Ннамди отдал ее Амине.

— Ребенку нужнее, — сказал он.

Несмотря на ночевки над сортиром и битком набитую комнату, Амина считала, что им еще повезло. Крыша над головой, кухня, есть где спать. Они не прячутся под полиэтиленовыми навесами среди тлеющего мусора, не копаются в отходах, ища еду. У нее даже был стул — можно выжимать белье сидя, чтоб спина не болела.

На улице стояло маленькое святилище Льямапо, покровительницы женских занятий у йоруба, родов в том числе. Сходи помолись, советовали Амине соседки, не пялься, когда мимо идешь, и хотя Амина, храня верность своей религии, не молилась, Льямапо все равно за ней приглядывала: полулежащая богиня, дети у ног, три пары простертых рук дарят Три Начала Женской Жизни — совет, благословение и сожаление. Порой Амина вспоминала французскую заложницу, которую встретила по пути в деревню Ннамди, — может, та по сей день блуждает в Дельте, просит воды. Может, и за ней приглядывает какой-нибудь бог ойибо.

Люди расступались перед ней на улице. Сначала она думала, это из-за живота, круглого и тугого, едва прикрытого. Потом решила, что из-за истории, вырезанной у нее на лице. Но улавливала шепотки: «Пахан» — дело, значит, в Иронси-Эгобии.

Тунде поведал Ннамди, что здесь, в материковых трущобах Ивайя, и началось восхождение их благодетеля; затем тот перебрался через мост и заявил права на остров Лагос. Даже кочевые бандиты, что устраивали налеты, запугивали семьи, вытрясали последние монетки из пришибленных и покалеченных, обходили стороной дом, где жили Ннамди и Амина.

У Ннамди нет работы, от Иронси-Эгобии — ни звука. Не купишь инструментов, не заделаешься свободным механиком, не поторгуешь услугами в пробках и на перекрестках. Делать нечего — только ждать сигнала от родича.

В первый день Амину в гостиницу отвез Тунде. Она увидела, как самолеты над горизонтом заходят на посадку, увидела отель вдалеке. То ли дворец, то ли больница. Фонтан у дверей льет воду почем зря. В огромном вестибюле заплутало эхо. И повсюду батаури, которых Ннамди называл «ойибо». Кишмя кишат, лица розовые, одутловатые.

Воздух в отеле холодный, как вода со льдом. Амина изумлялась, а тем временем Тунде и другой человек за нее торговались. Их языка она не знала, но понимала, что тому, другому, не нравился ее живот. Еле подобрали ей униформу, да и та была так велика, что пришлось подшивать подол. Больше Амина через вестибюль не входила — только через служебную дверь, а на выходе ее всякий раз обыскивала охрана.

Тунде отвез ее только в первый раз. Потом она по утрам шла аж на Макоко-роуд и садилась в маршрутку до Икеджи. Сорок минут пути, а то и дольше, если пробка.

В первый рабочий день старшая горничная, едва взглянув на Аминин живот, отправила ее мыть туалеты и зеркала. Грубовато сделала доброе дело — избавила Амину от тяжелой работы. Не пришлось переворачивать матрасы — катай себе по коридорам ведро со шваброй, сбоку на полочке «виндекс» и освежители воздуха, а следом горничные везут большие тележки постельного белья и пылесосы.

— Не хватало, чтоб ребеночек раньше времени выскочил. Ей тогда придется и полы мыть, — расхохоталась старшая горничная.

Коридоры в отеле пахли лекарствами, кровати высокие, как столы. (Непонятно, как люди спят на такой высоте, — у Амины голова бы закружилась.) Ее научили стучаться, прежде чем открывать двери карточкой-«вездеходом». Натюрморты чужих жизней — галстуки на спинках стульев, пустые флаконы шеренгами на комодах, сбитые простыни, будто в кровати случилась битва.

От кондиционеров ломило лоб («Привыкнешь, — сказал Ннамди. — Я привык»), все жалованье уходило Иронси-Эгобии; Амина так и не увидела ни единого учетного листа или ведомости. В отеле ей завели банковский счет — всем сотрудникам полагалось, — но отложить туда удавалось только жалкие крохи чаевых, оставленных ойибо. Одинокие купюры, выброшенные, точно свалявшийся пух из кармана, — горничные собирали их, подсчитывали, делили и распределяли в конце каждой смены. Едва хватало на еду себе, не говоря уж о Ннамди и о ребенке, что толкался изо всех сил, нетерпеливо рвался наружу. Упрямый будет ребенок, это уже понятно. Упрямый и голодный.

Она приходила на работу прежде остальных горничных, и, милостью Аллаха, удача иногда ей улыбалась: недоеденный в спешке бутерброд, оставшийся на тарелке салат; две пятьдесят на чай, хотя одной найры хватило бы. Тогда Амина тихонько прятала одну найру, но никогда не трогала американские доллары и британские фунты монетами — мало ли, вдруг охранник найдет в конце смены и сообщит старшей, что Амина таскает деньги. Это не воровство, говорила она себе; гости же не говорят, для кого эти деньги. Что называется, кто первым пришел, тому и похлебка. И вообще, охранники искали не найры — они искали столовые приборы и кошельки ойибо.

Амина копила эти подарки судьбы — когда время придет, будет чем заплатить повитухе. Уже поговорила с несколькими тетками по соседству и почти всю сумму собрала. Еще она копила воду — каждый день приносила на работу пластиковую бутылку, перед уходом наполняла из-под крана. Вода пахла хлоркой, пить невозможно — разве что вскипятить с перцем, похлебку сварить. Но Ннамди не привередничал и по утрам брал бутылку гостиничной воды с собой.

Ннамди, механик без инструментов, после первого дня в Лагосе со своим родичем и защитником не разговаривал. Заикнулся было Тунде, — может, ему ссудят чуть-чуть, он бы инструменты купил, вернул бы потом, разумеется с процентами, — но тот впал в ярость:

— Скотина неблагодарная! Он тебе крышу над головой дал, а тебе все мало? Иди в лагуне копайся. Ты ж из Дельты — небось, привычный.

И, проводив Амину, Ннамди долго шел лабиринтом улиц, кварталами хауса и игбо, мимо квартала проституток и переулка чернокнижников. До самой воды, в трущобы Макоко, города на сваях. Развалюхи из выброшенных досок и жести стояли над черно-тошнотными водами Лагосской лагуны, ниже стока центральной канализации. Здесь бурлила работа, кишела жизнь. Замени неочищенные сточные воды на нефть-сырец — и как будто не уезжал из Дельты.

За несколько кобо он нанимал на день плоскодонку. Первая лодка так ужасно текла, что пришлось ее вернуть.

— Ты смерти моей хочешь? — заорал он хозяину проката, подведя плоскодонку к самодельному причалу. — А я на тебе, между прочим, еще не женился! — Мужик захохотал и пред обаянием улыбки Ннамди уступил, дал молодому иджо лодку получше и шест подлиннее.

Ннамди плавал по литорали вокруг стоков и канализационных сбросов, грезил о припрятанных монетах и потерянных серьгах, ничего не находя.

За опилочной жижей лесопилен Эбуте-Метта — свалка, груды мусора оседают, порой съезжают в лагуну. На вершине окопались одичалые дети — ищут медную проводку, латунные фитинги, жесть, резину, все, что можно сдать старьевщикам; с появлением каждого мусоровоза к нему кидались стаи тряпичников. Ннамди наблюдал за их битвами из плоскодонки и вскоре сообразил, что к свалке можно подобраться и от воды, подогнать лодку шестом, перебрать то, что уже перебрали. Ему мало что доставалось. То расплющенная жестяная банка, то вьетнамка с порванным ремешком; они скудным уловом валялись на дне лодки. Взгляд Ннамди уплывал к длинной череде машин, что змеилась по Третьему континентальному мосту, солнечно блистая ветровыми стеклами.

За лагуной в далекой дымке высились небоскребы. Суждено ли ему и Амине перейти этот мост? Неужто, проделав такой путь, они все-таки туда не доберутся?

Ннамди кидал камушки, выискивал послания. Но орумо и овумо не поехали с ним в Лагос. Голоса их затерялись где-то между Там и Здесь.

Немногих найр, которые он зарабатывал на мусоре, еле хватало на лодку; шли дни, и ему все труднее было вновь и вновь брести к воде. Он готовил Амине завтрак — мамалыга, жареный банан, может, чашка «нескафе» — и провожал ее на работу, сгорая со стыда оттого, что приходится жить на ее чаевые.

Ночами, когда у нее сводило ноги и ныла спина, Ннамди протягивал руку под занавеску, массировал ей живот, тихонько напевал. Колыбельные на иджо, чтобы угомонить ребенка.

— Я столько сказок приберег, — говорил он. — Я тебе подарю много-много сказок. Надо быть сильным, чтоб их слушать. — И нашептывал сказку о девушке, которая вышла за призрака, и о юноше, который влюбился в Луну.

Из окна маршрутки по дороге на работу Амина видела одичалых детей — нищих королей зловонных гор. Чувствовала, как ее собственный ребенок хочет сбежать прочь, вертится туда-сюда, толкается в животе. Вот такого будущего страшилась она — пройдя долгий путь, отправить на мусорку еще одного ребенка.

И поэтому, когда Иронси-Эгобия наконец послал за Ннамди, Амина возликовала. Она будет это вспоминать — как она обрадовалась, когда за Ннамди явился Тунде. Как светло улыбнулся ей Ннамди.

— Деньги принес?

— Поймите, — с сугубой искренностью взмолился Уинстон, — для меня эта наша встреча — уже смертельный риск.

Лора уставилась на него:

— Ты принес деньги или нет?

Они сидели в салоне возле гостиничного бассейна. Уинстон не пожелал встречаться в вестибюле — не хотел показываться консьержу на глаза. Поэтому Лора выбрала этот людный закуток. Мимо бродили постояльцы в банных халатах, горничные катали тележки туда-сюда по узорчатым коврам.

— Умоляю вас, мисс, — сказал Уинстон. — Прислушайтесь к голосу разума. Ради вашей и моей безопасности бросьте эту безумную охоту. Езжайте домой, мэм. А иначе, я боюсь, кто-нибудь погибнет.

— Ну, — сказала она, — уж явно не я.

Натянутая улыбка.

— Прозреваете будущее? Знаете, что грядет?

— Слушай. Пока не получу деньги, я отсюда не двинусь. Ты упустил свой шанс, если хотел меня убить.

— Я никого не хочу убивать. Но прикрывать вас больше не могу.

— Прикрывать? Меня не надо прикрывать. Мне надо денег. Сию минуту. Ты их принес или не принес?

— Мисс, пожалуйста…

Она начала подыматься.

— Погодите, погодите. Да. Я принес.

Он протянул ей сумку. Лора открыла, порылась и не подумала пересчитать.

— Это найры. И этого мало. Я просила доллары.

— У меня больше нет! Здесь все, что было. Я с утра в банке торчал. Снял все, что имею. Не успел обменять.

— Этого мало.

И неважно, сколько он принес; этого мало, этого всегда будет мало.

— Погодите, погодите. — Из внутреннего кармана он вынул толстый манильский конверт. — Вот на это я собирался жить.

Она склонилась к нему, улыбнулась — оскал от уха до уха.

— Попросил родителей продать телевизор? Который мой отец спонсировал? — И затем: — Все. Равно. Мало.

— Но, мисс…

— Открывай бумажник. Поглядим, сколько там у тебя.

Она забрала все. Толстенную пачку найр. Даже монетки, хотя кобо — это какая-то мелкая доля американского цента. Когда он предложил ей медальон со святым Кристофером, «ролекс» и «рэйбаны», стало ясно, что она выгребла все до донышка.

— Часы и очки оставь себе. — Она поразмыслила насчет медальона. — И это тоже. Жди здесь. Схожу в бизнес-центр, узнаю, какой курс.

— У меня ничего не осталось. Поймите, моя жизнь в опасности. Прошу вас. Помогите мне выбраться из Нигерии. У меня проблемы с визой — в результате недоразумения. Спонсируйте меня, я приеду в вашу страну. Буду работать, перевезу родителей. Мы принесем пользу вашей стране. Верну вам впятеро больше, чем должен.

Образованный молодой человек, честолюбие и деловая смекалка из ушей лезут. Да уж, от него будет польза.

— Помогите мне выбраться, мисс. Тогда я смогу все исправить. Если вы меня тут бросите, меня побьют и уничтожат. Вы забрали у меня все. Помогите получить визу, я вам вдесятеро больше верну.

— Хватит и впятеро. Я отнесу деньги в банк, проверю, примут ли их, и мы поговорим о твоей визе.

— Спасибо вам, мэм, спасибо. Вы не пожалеете.

Когда пришла охрана, он так и сидел, оживленный и окрыленный.

В банке Лора выложила на стойку пачки крупных найр. Отложила одну пачку на завтрашнее такси в аэропорт, остальное отдала кассиру на пересчет и обмен, заполнила бумаги, сообщила номер своего паспорта. Обычно денежный поток тек в другую сторону, но бывало и наоборот; это же отель «Амбассадор», тут сделки заключаются что ни день. По местным понятиям, сумма не так уж велика. Значительна — Лоре пришлось старательно заполнять документы, — но нет повода бить тревогу. Тут ведь миллионеры останавливаются. Кассир поставил печати, поставил нужные подписи у нужных менеджеров, протянул Лоре чек.

— То есть деньги у меня на счету? — спросила она. — В Канаде?

— Да, мэм.

— Вы уверены?

— Да, мэм.

Лора прошла через вестибюль, попросила швейцара вызвать охрану. Когда охранники прибыли, пожаловалась, что за ней постоянно таскается какой-то юнец.

— Угрожает, домогается. По-моему, он здесь не живет. Может, он вор.

Лора смотрела, как Уинстона волокут к дверям, как он молит охранников, в панике шныряет глазами, ищет ее.

«Прощай, Уинстон».

Она победила, но…

Не торжество обуяло ее — одиночество. Ни дождя конфетти, ни лавины воздушных шаров. Никакого шампанского. И папы тоже нет.

В баре она выпила что-то пенистое и сладкое, погрузилась в уютную хлорку, долго, неторопливо, торжествующе плавала в бассейне. Выдох, вдох. Выдох под водой, вдох над водой. Кролем, брассом, баттерфляем. Пока плавала, в голове мелькнуло, что, может, не стоило так поспешно отсылать из страны деньги Уинстона: теперь, если дело обернется плохо, ей не о чем будет торговаться. Мысль стремительно всплыла и тотчас утонула; Лора перевернулась, легла на спину, закрыла глаза, а за ней медленно расходились волны.

Вчерашняя экскурсия по Лагосу оставила по себе потницу. Пот забил поры, мелкими волдырями вздулся на шее и предплечьях, а если чесать, становится только хуже. Она обмазалась кремом из гостиничной аптеки, но сыпь все равно бурлила и горела под кожей. Словно тело тушится на медленном огне; после бассейна Лора долго стояла в душе раздевалки, и на нее лилась вода.

Насухо вытерлась, выжала купальник, еще выпила в гостиничном салоне; телевизор на стене беззвучно проигрывал сцены бунтов. Бензиновый дефицит в Абудже. Этнические конфликты на плато Джос. Конкурс красоты в Лагосе. Заголовки ползли по низу экрана, офицер в военной форме говорил в микрофон, и его рот безмолвно жевал слова. Позади него на судно береговой охраны с маркировкой ООК грузили тела, обернутые в клеенку, — судя по заголовкам, повстанцев и заложников вперемешку.

До номера она добралась уже к вечеру, от «маргарит» осоловев, тоскуя по отцу. Замок открыла карточкой только с третьей попытки, несколько раз ткнулась в стену, пока искала ванную. Почему в гостиничных номерах всегда такой мрак? Она повесила купальник сушиться на перекладину в душе, плеснула водой в лицо, поглядела на себя в зеркало.

«Надо же, я в Африке».

У нее получилось, она выжила, завтра полетит домой.

И лишь тогда она сообразила, что в номере не одна. Вышла из ванной и почувствовала. Телефон у двери туалета. Можно запереться там, вызвать охрану, поднять хай до небес. Ничего такого она не сделала. Поступила, как все поступают в такой ситуации. Громко спросила:

— Кто здесь?

Горничная? Радио на минимальной громкости — слышно только в полной тишине?

Ничего подобного. Улыбка, а к ней прилагался юноша. Сидел в кресле у окна, в полумраке, под новорожденной луной. В руках нож для писем — впрочем, нет, не нож.

Лора Кёртис провалилась в мир иной, в фальшивый мир, сотворенный не без ее участия.

«Мисс Пурпур, в спальне, пестиком для льда».

— Добрый вечер, мэм.

Брат-фармазон наклонился так близко, что Ннамди чуял каждый выдох, приторную вонь липкой крови в легких.

— Рыбу острогой забивал? — спросил Иронси-Эгобия.

— Конечно, брат. Я ж из Дельты, мы с малолетства рыбу забиваем.

— Да уж. Здесь то же самое. Раз-два, в жабры, рвануть посильнее, пускай течет. Раз-два — и что ни захочешь, все твое. Ларек на рынке, инструменты, будущее твоего ребенка. А за это с тебя только одно: раз-два и пошел.

«Все, что нам нужно». Ннамди кинул камушки, попросил наставлений, но ответа не получил. Он совсем один.

И эта ойибо тоже.

Лора — в горле пересохло. От голоса остался шепот:

— Это из-за денег?

Улыбка погрустнела.

— Всегда из-за денег, мэм.

Юноша, похоже, примирился с тем, что сейчас произойдет. Давно сидит в темноте, нервозность, страхи — все рассеялось. Осталось одно: он, она и то, что необходимо сделать.

Лора заговорила, голос дрогнул:

— Вас Уинстон прислал?

Он вроде удивился:

— Какой Уинстон?

— Мой… деловой партнер.

— Нет, я здесь не поэтому. Прошу вас, мэм. — Он указал на кресло. — Я хочу рассказать вам сказку.

Пальмовое вино, лунный свет. Сонные дети и сказка внутри другой сказки, длинной.

Отец Ннамди баюкал детвору:

— Жил-был охотник, и было у него много друзей. Все его любили. Любили его вино, и еду, и пляски. Но еще больше им вот что нравилось: охотник всегда платил. Охотник платил за всех. За пальмовое вино, за перечную похлебку, платил барабанщикам, платил музыкантам, и за сласти тоже. Когда все уже уставали, он продолжал танцевать. Всем охотник нравился, и он жил так себе да поживал, а потом в один прекрасный день у него, увы, кончились деньги. Тогда он сказал своему другу: «Дай мне, пожалуйста, двадцать кобо, я куплю кукурузы». А друг ответил: «Не дай, а одолжи». И в залог друг потребовал у охотника ружье. «Когда расплатишься, я тебе ружье верну». Охотнику нужно было ружье, чтобы поохотиться на зверей, продать их на рынке, заработать денег и вернуть другу двадцать кобо. Однако друг заупрямился. Забрал ружье и сказал охотнику: «Завтра утром приду к тебе за деньгами. Если не вернешь, заберу себе ружье навсегда». Тогда охотник пришел к своему другу леопарду и сказал: «Мне нужно вернуть двадцать кобо, помоги мне, пожалуйста». Леопард согласился одолжить охотнику деньги, но сказал: «Приду завтра утром. Не вернешь деньги — заберу, что захочу». Охотник побежал к своему другу козлу и попросил денег, чтоб вернуть леопарду. Козел ему одолжил, но тоже сказал: «Приду за деньгами завтра утром». Охотник пошел к дикому коту — одолжить денег, чтоб вернуть козлу то, что взял, чтоб вернуть леопарду то, что взял, чтоб уплатить своему другу. «Приду завтра утром, — сказал кот. — Если не выйдешь ко мне — заберу, что захочу». Тогда охотник попросил у деревенского петуха денег, чтоб вернуть коту то, что взял, чтоб вернуть козлу то, что взял, чтоб вернуть леопарду то, что взял, чтоб уплатить своему другу и вернуть ружье. Петух денег дал, но тоже сказал: «Приду на заре. Не вернешь денег — заберу, что пожелаю». И охотник согласился. Но наутро он проснулся раньше всех и рассыпал перед домом по земле остатки кукурузы. А потом спрятался за деревом и стал ждать. Вскоре пришел петух — закукарекал, потребовал денег. Увидев, что охотника нет дома, петух сказал: «Ладно, тогда кукурузу съем». Стал он клевать кукурузу, но тут пришел кот и, увидев, что охотника нет, решил в уплату забрать петуха. Пока он жевал петуха, пришел козел. Разозлился, что охотник ушел и с ним не расплатится, забодал кота, забросил его в лес, и кот там издох. Козел заблеял, потребовал денег. Но уже появился леопард. Услышал, как блеет козел, и пришел к самому дому охотника. Увидел, что охотника нет, кинулся на козла и забрал его в уплату. А пока леопард ел козла, пришел друг охотника с ружьем. Увидел леопарда, тут же прицелился — бабах! — и убил леопарда насмерть. Тут охотник выскочил из-за дерева и сердито закричал: «Ты убил моего друга леопарда! Ты за это заплатишь!» Друг испугался и стал просить прощения: «Я ж не знал, что леопард твой друг! На, забери ружье. Твой долг уплачен. Отпусти меня». Когда друг ушел, охотник освежевал леопарда, поджарил мясо, а шкуру продал на рынке. Тем дело и кончилось.

— Вам не кажется, мисс, — сказал Ннамди, — что всем было бы лучше, если б друг охотника не забрал ружье? Не требовал бы денег так настойчиво?

Когда Лора заговорила, голос ее был слаб — почти растворялся в воздухе:

— Я ничего плохого не сделала.

— Почему вы, мэм, тут безобразничаете?

— Из-за отца.

— Вас послал отец?

— Нет, он погиб.

— Сочувствую. Мой отец тоже. Ваш как погиб?

— Упал.

— А мой утонул.

— Не упал, — сказала она. — Его столкнули.

— Моего тоже.

Лишь сейчас она разглядела, какая красивая у него улыбка. Различила в ней чуточный шанс. Если удастся наладить с ним контакт…

— Мне очень жаль, что с вашим отцом так вышло, — сказала она. — Мы с вами оба, похоже, настрадались.

Но он только изумился:

— Мой отец — вот он страдал. Я очень грустил. Но умер-то он. Скоро моя жена родит, я сам стану папой. У вас есть дети?

Она покачала головой.

— Очень плохо, мэм. Иначе вы бы поняли, что сейчас произойдет. Мой отец говорил, родитель должен спросить себя: «Ты готов умереть за своего ребенка?» И пока не ответишь «да», ты не готов заводить детей. Но я думаю, есть проверка посильнее: «Ты готов за своего ребенка убить?»

— Не надо, — сказала она. — Это лишнее.

— Каждый день, — сказал он, — я смотрю, как дети копаются в мусоре. Горы мусора, мэм. Мой ребенок не будет ползать в отбросах. Любой отец этого хочет. Чтоб его дети не рылись в мусоре.

— Подождите, нет, не надо. Слушайте… вот. У меня тут… — Она вытащила из кармана стодолларовую купюру. Впервые развернула, протянула ему; руки тряслись. — Сто долларов. Возьмите, пожалуйста. Это подарок. Я… я не пойду в полицию, я не пойду в КЭФП, я поеду домой. Пожалуйста, отпустите меня домой.

— Подарок?

— Подарок.

«Раз, два, туда-обратно, пускай стечет — и пошел. Обыщи номер, изобрази ограбление, пооткрывай ящики, вещи раскидай. Только проверь, умерла ли».

— Не надо, — сказала она, увидев, как изменилось его лицо. — Нельзя так. Я… я беременна. — Больше козырей у нее не осталось.

Это сбило его с толку.

— Вы ждете ребенка?

— Да. Только сегодня узнала. Убьете меня — и моего ребенка убьете.

Ннамди улыбнулся:

— Я бы вас от всей души поздравил, мэм.

— Спасибо.

— Но мы оба понимаем, что вы не беременны. Вы хитрите, мэм. По четыре-девятнадцатой меня лечите. Мы же оба понимаем.

Амина ждала на лестнице со сменой одежды для Ннамди. Но когда он появился, на нем не было крови. Чисто убил? Или не убивал? «Коли так суждено, мы исчезнем, но мы уйдем, обнажив мечи».

— Вот, — сказал он, сунув деньги Амине в ладонь. — Сто долларов. На повитуху, на пеленки, на вентилятор, на колыбель.

— А ойибо?

— Ее нет.

— Насовсем нет?

— Скоро не будет. С утра пораньше улетит и не станет безобразничать. Поклялась душой своего отца. — Он задыхался.

— Но фармазон спросит…

— Кроме нас, никто не знает. Скажем пахану, что она не пришла. Скажем, что уже уехала. Прячь деньги скорее, чтоб не нашли.

Он мчался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и за ним мчалось эхо его шагов. Он ответил на свой вопрос. Он может умереть за своего ребенка. Но не желает за него убивать.

На бегу он кинул пестик для льда в прачечный желоб, и пестик загрохотал о металлические стенки. Найдут вечером в груде постельного белья перед стиркой, но уже будет неважно.

Ннамди поджидали в вестибюле.

Едва за юношей щелкнула дверь, Лора трясущимися руками накинула цепочку. Парализованные ужасом пальцы задвинули засов.

Никак не вздохнуть, паника волнами. Дрожа, она позвонила консьержу, сказала:

— Меня только что ограбили. Он спускается. Скорее. Может, еще поймаете.

И поймали.

— Сядь. — Пинок.

Лицо у него ужасно раздулось, один глаз распух и не открывался. Но он все равно был благодарен: его выдернули из полиции за считаные секунды до того, как начали ломаться кости.

Охранники раз за разом орали ему одно и то же:

— Кто тебя пустил в номер? — Хотели понять, один он действовал или в сговоре с кем-то.

— Дверь была открыта, сэр, — раз за разом отвечал Ннамди, сглатывая полный рот крови. — Я сам зашел, сэр, один.

Это правда. И когда его увезла полиция, он не дрогнул, как ни били. «Дверь была открыта. Я сам зашел».

Камеры видеонаблюдения показали, как Ннамди зашел в номер, — хватило, чтобы полиция приговорила его еще до суда. Если б перемотали на несколько часов назад, увидели бы, как горничная заходит в номер с лишним рулоном туалетной бумаги, заметили бы, что она не захлопнула за собой дверь, разглядели бы, что дверь слегка приотворена, что ей мешает закрыться наполовину выдвинутый засов. Но до этого дело не дошло. Ннамди внезапно арестовали, потом так же внезапно отпустили. Полицейские швырнули ему манатки, даже не забрали несколько кобо из карманов, и выперли наружу через заднюю дверь.

Его ждала машина.

А теперь он здесь, в крошащемся дворе среди бензиновой вони. Высокий забор, окон нет.

Знакомый кашель.

— Осторожнее, осторожнее. Зачем нам грубости? Принесите мальчику воды.

Ннамди сощурился на приближающуюся фигуру:

— Брат фармазон?

Она не желала выходить из номера, поэтому пришли к ней — следователи из нигерийской полиции, разговаривали приглушенно, проникновенно даже, передали ей чай, булочки и соболезнования от консьержа.

— Мы поймали гада, — заверил ее полицейский. — Допросим на выходных, разберемся, выясним, кто сообщники. В понедельник утром приедете в полицейский участок Икеджи, подадите заявление, опознаете подозреваемого.

— В понедельник? Я не могу в понедельник.

— Извините, мэм, придется. Захватите паспорт.

— Я не могу. Я улетаю. У меня завтра самолет.

— Боюсь, мэм, об этом не может быть и речи.

«Они меня не отпустят. Я никогда не выберусь из Лагоса».

— А он говорил, что у него есть сообщники?

Когда они ушли, Лора снова заперлась, разыскала визитку инспектора Рибаду. А если позвоню? Наверняка узнают, что я перевела деньги в Канаду. Может, повесят 419 на меня. Но если не позвоню…

Она расхаживала по номеру, временно защищенная дверной цепочкой и засовом. Когда острая паника осталась позади, накатило изнеможение и Лора легла на кровать. Ясно, что это не случайное ограбление, — сказка про леопарда и охотника, совет лететь домой и больше не безобразничать. Однако юноша не знал Уинстона; кажется, удивился искренне. Впрочем, мало ли какие у Уинстона псевдонимы. Надо было сказать «вождь Огун», и она упрекнула себя за бестолковость.

«Надо было назвать Огуна».

Она поужинала тем, что нашлось в холодильнике мини-бара — кешью и шоколадные батончики, дешевое вино, — и поглядела, как вертятся прожекторы на башне диспетчерской. Уже собралась с духом звонить в КЭФП и сознаваться, и тут заверещал телефон.

— Мэм, вы свободны, — сказал полицейский, который брал у нее показания. — Можете лететь. Я только попрошу у вас номер рейса и время вылета, на случай осложнений.

— А в участок ехать не надо? Молодого человека опознавать?

— Уже не нужно, мэм. Он умер в камере.

Иронси-Эгобия подтащил стул по бетону крошащегося двора. Алюминиевые ножки, виниловое сиденье; устроился верхом напротив Ннамди, сложил руки на спинке стула.

— Читать умеешь?

— Да.

— Газеты вчера читал?

— Нет, сэр.

— ООН сообщает, что средняя продолжительность жизни в Нигерии — сорок шесть и шесть десятых года. Мне сегодня сорок шесть и семь десятых. — Проступила улыбка, широкая и великодушная, как будто вот-вот последуют объятия. — Понимаешь? Я уже выиграл вопреки шансам. — Утробный смех перешел в бронхиальный кашель, вылился кровью. Иронси-Эгобия вытер губы, продолжил смеяться.

У него за спиной неловко переминались помощники. Им редко выпадало услышать, как он смеется.

Постепенно лицо его переменилось. Он уставился на Ннамди.

— Я, между прочим, был в Дельте, когда солдаты выжгли Оди.[58] Мать потерял, отца. Даже имя. Иезуиты забрали меня в Калабар, воспитали среди игбо, Евангелие вдолбили. Подставить другую щеку. Возлюбить врага своего. Но еще они учили: око за око. В прошлом году я разыскал полковника, который командовал операцией в Оди. На пенсии уже. Я вырвал у него глаза и ему скормил, потом лишил зубов. Очень… по-библейски. Ты пойми, он когда-то хвастался, что знает двести четыре способа убить человека. Я показал ему двести пятый.

Он замолчал, покашлял кровью в платок, посмотрел на Ннамди — глаза влажные, будто костью подавился.

— Игбо говорят: «Когда ящерица воюет с домовладельцем, ей конец». Но я тебе вот что скажу: домовладельцы умирают не хуже прочих. Лагос — город домовладельцев, и я сюда приехал без ничего, только силу воли свою привез. Никакие братья меня не привечали, никакой родне я неслыханными просьбами не докучал. С боем пробился в Аджегунле, с боем оттуда вырвался. Бился за контроль над малинами Мушина, одного за другим растоптал паханов на Акала. Кого смог, купил, остальных прикончил. Когда банды йоруба громили трущобы иджо, я воевал с ними плечом к плечу, потому что они сильнее. А потом я выступил против них и сожрал их живьем. Разношерстных салаг на улице Одунлани я превратил в настоящую армию. Их честолюбие плюс моя дисциплина. Вселил им в сердца страх Божий. — Он обернулся к своим шестеркам: — Было такое?

В ответ прозвучало «да уж» и «было-было».

Иронси-Эгобия снова поглядел на Ннамди, понизил голос:

— У игбо есть одна штука, называется экпавор. Лекарство такое. Очень сильное, я видал, как действует. Его настаивают в глиняных горшках, кидают туда всякую дрянь. Кости, кожу, прокисший джин. Иногда протухшее яйцо плавает. Если выпить экпавор, он пропитывает душу и человек хочет говорить только правду. А если где налажал — умирает. Так вот. Если дать тебе экпавор, что, по-твоему, случится?

— Я… сэр, я не знаю, что вам ответить.

— В том-то и беда. В жизни средство, которое лечит, нередко и убивает. Но ты не переживай. Зелий игбо у меня нет. У меня только просьба.

— Какая, сэр?

— Скажи правду. И все. — Он склонился ближе, глаза в глаза, ища в лице дрожи, тика, любых подсказок. — Мы, торговцы фальшью…

Прыщевая сыпь на шее горела. Руки тряслись, кружилась голова. Лора с трудом держала трубку.

— Умер в камере? Как это вышло?

— Мэм, я сейчас передам трубку помощнику. Он запишет номер рейса и ответит на все ваши вопросы.

Помощник тщательно записал номер рейса, время вылета, код подтверждения, выданный авиакомпанией.

— Но с молодым человеком-то что случилось? — спросила она. — Грабителем, которого вы арестовали?

— Сбежал, мэм.

— Сбежал?

— Да, мэм.

— А другой полицейский говорит, что он умер в камере.

— Да, мэм. Умер в камере, а потом сбежал.

Очередной приступ кашля прекратился, Иронси-Эгобия поглядел на Ннамди и вздохнул:

— Я много забашлял, чтоб тебя вытащить. Гораздо больше, чем сто долларов, которые ты украл.

— Я их не крал, сэр.

Опять вздох, почти рык.

— Меня бесит ложь, а не воровство. Нельзя, чтоб люди думали, будто я торо-кро — языком треплю, а до дела не довожу.

— Диле, брат. Диле.

— Поздновато для извинений, тем более на иджо. Я-то знаю, что им веры нет. А теперь послушай меня и ответь правду. У тебя только один шанс. Ты говорил им обо мне? Сказал, как меня зовут?

— Нет, сэр.

— А ей сказал?

— Нет, сэр. Она как меня увидела, сразу позвонила в полицию отеля. Я бы и не успел. Я убежал.

— Ясно. Убить не успел, а ограбить успел.

— Нет, сэр. Я ее не грабил.

— Она говорит, ты забрал сто долларов. И я тебя спрашиваю: ты их украл? Деньги эти? Ты меня за мугу держишь?

Он их украл?

Ннамди поразмыслил над вопросом, обдумал всевозможные значения слов «взял», «украл». Ограбление? Нет. Он не брал деньги — она их отдала. Это подарок, она сама сказала.

— Нет, сэр, я их не крал.

Иронси-Эгобия обернулся к остальным:

— Врет. Свяжите ему руки. Я из него правду выбью.

Ннамди заломили руки за спину, крепко связали.

— Тунде! — позвал Иронси-Эгобия.

Тот раскидал имущество Ннамди по ржавой крышке перевернутой нефтяной бочки.

— Вот чего у него при себе, пахан фармазон. Сто долларов нету.

— Ну еще бы, — сказал Иронси-Эгобия, сдерживая кашель. — Полицейские захапали.

Ога подошел, поглядел. Корешок автобусного билета. Лакрица. Несколько монет. Глиняные катышки с обрывками перьев и обломками костей, осколки раковины и камня. Взял их, покатал в ладони.

— Ну ты подумай!? А это у нас что? — И к остальным: — Знаете, что это? — Те не знали. — Буро-йоу, — сказал он на языке, знание коего столько лет отрицал. Сам удивился, до чего неловко слова скатывались с языка. — Диригуо, буро-йоу, овумо. Ха! Буро-кеме, буро-кеме. Игбадаи.[59] Вы поглядите — у нас тут прорицатель! Гадатель.

— Нет-нет, — сказал Ннамди. — Я простой человек, просто иджо…

— Ты иджо, но не человек. Ты пока мальчишка, — возразил Иронси-Эгобия. — Ты крыса болотная. Думаешь, подольстишься к судьбе, она тебе легкую долю подарит. А прорицатель, который отрицает, что он прорицатель, — он, знаешь ли, так себе прорицатель. Мумбо-юмбо. Иезуиты в семинарии так это называли. Мумбо-юмбо. — Иронси-Эгобия вперился в Ннамди — глаза горят, словно изнутри подсвечены. — Но мы-то понимаем, а? Ну-ка, скажи, умеешь прозревать будущее? Знаешь свою судьбу?

— Сэр, — прошептал Ннамди, — я вовсе не…

Но Иронси-Эгобия уже отвернулся. Махнул шестеркам, те подкатили покрышку. Еще один принес канистру бензина.

Иронси-Эгобия улыбнулся юноше:

— Поздравляю тебя! Ты отправляешься к предкам. Скоро окажешься среди опу дувой-йоу.

Ннамди вскинул голову — в глазах слезы.

— Сэр! А кто о девушке позаботится?

Иронси-Эгобия выдержал его взгляд.

— Девушка сделала, что велели. Пускай, если хочет, работает в отеле, пока ребенок не родится, да и потом. Мне… удобно, чтоб она там была. Она мне еще пригодится. Чего не скажешь о тебе. — («Явился не запылился, смердит Дельтой».)

Шестерки натянули покрышку Ннамди на плечи.

— Не хороните меня бездетным, — взмолился тот. — Не хороните меня в циновке и без пищи. Умоляю тебя, брат, не отсылай меня голодным. Я же не бездетный. Понимаешь? У меня есть ребенок.

Они вылили ему на голову бензин — миропомазали нефтью. Бензин стекал в покрышку, ел глаза, Ннамди жмурился, и шестерки смеялись — он как будто плакал бензиновыми слезами.

Иронси-Эгобия склонился ближе, в последний раз с ним заговорил; в подобную минуту уместно сказать правду.

— Не переживай, — сказал он. — Я б тебе по-любому жить не дал. — И еще ближе, так, что услышал только Ннамди: — Эгберифа.

Ннамди лежал на циновке — ноги ноют, сердце колотится; он только что слез с пальмы. Деревенские женщины толпятся вокруг, мать втирает ему в ноги пальмовое масло. И тихонько шепчет на ухо: «Ты не убоишься. Ты не убоишься».

Дверь заперта, в номере темно, волосы острижены — из башни не сбежишь.

Она лежала на кучевом облаке мягких гостиничных подушек, уговаривала себя заснуть. Не удалось, и она перекатилась на бок, стала глядеть на тонкую полоску света под дверью. Вздрагивала всякий раз, когда мимо шуршали шаги.

Как юноша прошел мимо охраны? Как он проник в запертый номер? Кто его впустил? Уинстон? Но как? Она мелкими глотками пила воздух, подскакивала, едва вдалеке звякал лифт или по коридору проплывала тучка шепотков. Вздрагивала, когда включался кондиционер, пугалась, когда он выключался. Дважды прокрадывалась к двери, проверяла цепочку, проверяла засов, возвращалась в постель, еще больше нервничая. Одно утешение — шум аэропорта, прилеты, вылеты.

А потом зазвучало другое.

Нет, не зазвучало.

Всплыло эхо разговора, первые часы в Лагосе: «И в каком же отеле?» — «Ну разумеется, „Шератон“» — замечательная гостиница. Я знаком с консьержем».

Вот тебе и почему, и как.

«Я знаком с консьержем».

Вряд ли он водит знакомство с консьержем только в одном отеле. Он познакомился со всеми — это его работа. Он знает консьержа и в «Амбассадоре». И в этот миг — хотя вызвали полицию, хотя повсюду охрана — она поняла, какая опасность грозит ей до сих пор.

И однако же.

Поняв это, она успокоилась. Она в опасности, надо тщательно спланировать побег. Надо сосредоточиться, из сосредоточенности рождается решимость, а решимость — синоним отваги.

Через весь город от нее, в тихой кухне на тихой улице инспектор Рибаду терпеливо ждал, когда заварится чай. Позвони она, он бы приехал; позвони она, он бы помог. Но телефон молчал.

Когда Ннамди не вернулся, Амина заподозрила, что случилось ужасное, и отправилась на Кладбищенскую — выкупать его жизнь, выторговывать его судьбу. Дитя во чреве ворочалось, пихалось, и она шепотом его увещевала: «Еще чуточку подожди».

Она и сама больше часа прождала в передней Международного делового экспортного клуба, пока наконец не появился Тунде и не дернул подбородком — пошли, мол. Тяжелые двери, одна за другой, под угрюмыми взглядами, все глубже в обиталище теней.

Иронси-Эгобия ее ждал. Обошелся без любезностей:

— Чего тебе?

— Пожалуйста, — сказала она, в ладонях протягивая ему сто долларов. — Пожалуйста, сэр, отдайте его мне.

«Но весь народ стал кричать: отпусти нам Варавву».[60]

— Он был вор и враль.

— Мечтатель, сэр.

— Прорицатель, колдун.

— Мальчишка. Просто мальчишка.

Иронси-Эгобия покосился на ее живот:

— Иногда и до мужчины дотягивал. — Наклонился ближе, сверлил ее взглядом, пока она не отвернулась. — Он. Был. Вор.

И лишь тогда она расслышала прошедшее время. Мир ее покачнулся, посыпался — глиняные стены оседали в песок.

От ярости Иронси-Эгобия вновь закашлялся, заткнул приступ измаранным платком.

Амину трясло.

— Прошу вас, вот деньги. Пожалуйста, отдайте его мне.

Но отдавать было некого.

— Он доблестно умер, если это тебя утешит. Умер доблестно и похоронен по ритуалу. — Вранье. Тело Ннамди, обожженное и изрубленное, спустя несколько дней всплывет в Лагосской лагуне и испортит вид из окон в нескольких красивых домах на острове Виктория. Проболтается в воде с неделю и сгинет. Распадется, уплывет с приливом — кто его знает. Но до того дня жители Виктории предпочтут штор не открывать.

«Ничего мне не оставили, даже костей».

— Забери деньги, — великодушно отмахнулся Иронси-Эгобия. — Мальчишка за них жизнью заплатил. Тунде, отвези ее домой.

Она попыталась встать, но ноги подломились — пришлось ее поднимать. «Совсем опустела, даже слез нет». Она снова пошатнулась, давилась каждым вздохом. Не такую сказку ей надлежало прожить. «Солнце на серебре». Не такую.

Утрата требует расплаты. Амина обернулась к Иронси-Эгобии, прорыдала:

— Ойибо. Пусть умрет. Ей нельзя жить.

Эта батаури, эта ойибо с кипяченым лицом, несуразная, неуклюжая гостья, явилась в дом, разломала мебель, хочет уйти, не заплатив. Нельзя, чтоб ойибо изуродовала сказку и ушла невредимой. Утрата требует расплаты.

Когда Иронси-Эгобия заговорил, голос его был невозмутим до мертвечины:

— Не психуй. Она умрет. Слово даю.

Лора проснулась от звона колоколов.

Возле аэропорта в Икедже, по всему Лагосу, по всей Южной Нигерии и по всей Западной Африке женщины торопливо наряжались по случаю воскресенья — замысловато повязывали платки, изящным па заворачивались в юбки, покрывали плечи шалями, как положено. Мужчины облачались в парадные сорочки и воскресные пиджаки. Мальчишки застегивали жилетки, девчонки поправляли ленты и атласные банты; их манили птичьи переливы воскресных колоколов.

За ночь на автоответчике скопились сообщения от Уинстона. Столько сообщений, что пришлось опять отключать телефон. Лора прослушала их, не вылезая из постели, — жалобные, возмущенные, сердитые, обиженные. «Моя жизнь в опасности. Вы это понимаете? Вы причинили много ужасного. Они убили мальчика. И меня убьют. Вы должны мне помочь. Мне надо бежать из Нигерии. Вы одна можете меня спасти. Все в ваших руках. Вы отняли у меня деньги — пожалуйста, не отнимайте жизнь. Мисс, умоляю вас». И так без конца. Вариации на тему.

Автоответчик голосил, пока Лора принимала душ. Когда вышла из кабинки, зеркало в ванной запотело. «„Шератон“? Я знаком с консьержем». Он и виноват. Это он убил юношу с прекрасной улыбкой, это не я .

Лора нажала «Стереть все» на телефоне и тем самым спасла Уинстону жизнь, о чем она, впрочем, не узнает. Те, кто явится проверять автоответчик и искать подсказки в номере, ничего не найдут.

Лора обозрела внешний мир через рыбий глазок в двери, прислушалась, глубоко вдохнула, выскочила в коридор и поспешила к лифтам.

Ей навстречу толкала тележку глубоко беременная горничная. Их взгляды встретились. Какая-то… знакомая горничная. Будто Лора где-то с ней уже встречалась давным-давно. А потом рассталась.

Горничная остановилась, закричала Лоре в спину:

— За чего?

Лора обернулась, огляделась — в коридоре больше ни души.

— Простите, что?

Горничная приближалась, в каждом шаге — гнев и печаль.

— За чего?

— Простите, я не… господи, кто ж вас так? — Это Лора увидела шрамы.

— Ты умереть должна, — сказала Амина. — Не он.

Эта батаури — глаза блеклые, кожа как вареная ягнятина, волосы как засуха — перепугалась и смутилась, увидев, что Амина плачет.

— Это ты, женщина, — сказала Амина. — Ты сделала. Мальчик в твой комната. Мальчик не убил. — Она ткнула себя в грудь. — Он был мой. Умер. За чего?

В смятении Лора и не услышала, как разъехались двери лифта, не увидела, как оттуда вышел мужчина, не заметила, как к ней зашагали лакированные туфли.

Консьерж.

— Мэм, мы за вас тревожились. — Он отогнал уборщицу, словно кошку бездомную, повернулся к Лоре: — Вы не подходили к телефону, я хотел вас проведать, глянуть, все ли хорошо.

— Все… все хорошо, спасибо. — Она оглядела коридор. Беременная со шрамами куда-то испарилась. Может, померещилась? — Я как раз спускалась. Как раз к вам.

Он улыбнулся — глаза не улыбнулись.

— Тогда, — сказал он, — поедемте вместе?

Он подвел ее к лифту, придержал двери. Нажал кнопку «Вестибюль». Двери заперли их в лифте.

— Поживете у нас еще?

Огоньки на панели отсчитывали этаж за этажом.

— Нет, я сегодня уеду. Вернусь за багажом и выпишусь. Мне понадобится такси до аэропорта.

— Ну конечно. Я вызову. Во сколько?

— Ну, в час? В час дня.

— Очень хорошо, мэм.

Двери открылись в вестибюле, и консьерж снова их придержал.

— В час дня, мэм. Вас будет ждать машина с шофером.

Час дня.

Тунде оглядел себя в дымчатой серости стеклянных дверей отеля. Всякий раз, когда они открывались, всякий раз, когда в них протискивалась стайка бизнесменов-ойибо в вихре кондиционированного воздуха, отражение исчезало. Несколько жизней назад Тунде начинал таксистом за рулем побитого «Пежо-504» на Акала, но форму никогда не носил и никогда не водил такой элегантный седан. Нынче в первый раз. Он сам себе улыбнулся — шоферской фуражке, куртке, отглаженным брюкам, — улыбнулся, а его отражение пряталось и вновь появлялось с каждым выходом, с каждым входом.

Ждали и пацаны — под эстакадой у аэропорта, вооруженные тщательнее обычного. В основном топоры и цепи. «Ждите сигнала». Иронси-Эгобия сидел за столом в кабинете, ждал, когда позвонит консьерж. Уинстон расхаживал из угла в угол у себя в квартире, ждал звонка мисс Пурпур. Все они ждали. Вот только леди исчезла. Мисс Пурпур испарилась.

Когда швейцар поманил к дверям помятое желтое такси, она сказала, что съездит ненадолго, скоро вернется и выпишется. Но, забравшись в машину, склонилась к водителю и сообщила:

— Я передумала. Поехали в аэропорт.

Стрелки протикали мимо часа дня, неторопливо поползли к двум, и консьерж забеспокоился. В конце концов послал на разведку горничную.

Амина вошла, постучав и тихонько спросив:

— Можно?

В номере глухо. Шторы задернуты, окна затворены. Торшер в лужице света. Белье на постели скручено судорожным узлом. На столе раскрытая сумка, скатанная одежда. Белье, чулки. Ручное зеркальце.

Дверь в ванную закрыта.

Амина расслышала фен, разглядела свет под дверью. Снова окликнула — голос громкий, неестественный. Подергала дверную ручку. Заперто.

Если надо, горничные умели открывать запертые ванные — проще простого. Булавкой ткни — и дверь распахнется. Амина ткнула в замок, помялась. Еще раз постучала, толкнула дверь.

Никого.

Она выключила фен, шагнула в ванную, на миг испугалась себя в зеркале. На шкафчике — зубная щетка косо торчит в стакане, наполовину скрученный тюбик пасты, бутылка с водой, всякие мелочи. Расческа с золотыми волосками, почти невидимыми. Мельчайшие клочки, словно и нет их.

На перекладине над душем висел купальник, душевая занавеска задернута. Амина ее отодвинула — сердце сжалось. В ванне — пусто. В номере пусто. Ойибо исчезла.

Консьерж ждал в холле — морщится, руки стиснуты за спиной.

— Ну?

— Уехать.

— Багажа нет?

— Багажа есть. Женщина нет.

Консьерж ворвался в номер, перерыл Лорины пожитки. Все на месте. Все, кроме паспорта, мобильника, билета на самолет, женщины. Он выскочил в коридор, оттолкнул Амину, помчался к лифтам, стуча туфлями по ковру. Но было уже поздно.

Уже.

Слишком.

Поздно.

Рейс 702 авиакомпании «ВестЭйр» нырнул в затяжную облачность, к городу из песчаника и стали. Холодные дожди, зимняя серость. Лора сквозь морось глядела на это странное место под названием дом.

«Есть что декларировать?»

«Нечего».

В аэропорту Мурталы Мухаммеда, подходя к досмотру, она думала было заглянуть в офис КЭФП к инспектору Рибаду и сказать: «Я видела львов и гиен, видела охотников и крокодилов. А из Лагоса ни ногой». Но она понимала, что разговор приведет к расспросам, расспросы — к дальнейшим вопросам, а ей нужно остаться невидимкой.

Она по-настоящему выдохнула, лишь когда самолет оторвался от асфальта. А когда свернул к морю, она с высоты мысленно послала городу песню. Ту песню, что слышала по радио, катаясь по Лагосу: «419, игра фармазона; 419, как это знакомо». И лейтмотивом — вопрос: «Кто нонче мугу?»

В такси по дороге к аэропорту она украдкой вынула из кармана юбки фотографию, старательно разодрала ее на клочки.

— Есть куда выбросить? — спросила она шофера.

— Само собой, — сказал он, забрал у нее горсть обрывков и высыпал их в окно. Она ахнула, обернулась, поглядела, как кувырком улетает прочь ее отец.

Трехчасовая пересадка в Лондоне, затем долгий полет через бескрайний океан. И вот Лора падает в затяжную облачность. Дождь на иллюминаторе, далеко внизу длинная змея стоп-сигналов ползет домой по Оленьей тропе. Лора глядела наружу, пока ее дыхание не затуманило пластик, а потом ей навстречу вздыбилась посадочная полоса.

Едва войдя, Лора обошла всю квартиру и везде повключала свет. Всего несколько дней, а кажется, сто лет прошло. Она скинула одежду, долго стояла в душе, не открывая глаз. Переоделась, спустилась в ресторанный дворик поужинать. Но в торговом центре смутилась, растерялась, никак не могла выбрать — греческая? корейская? китайская? тайская? — и вновь сбежала в квартиру, заперлась там. Йогурт в холодильнике еще свежий; как будто и не уезжала.

«Никто и не заметил, что меня не было».

Электронные письма в почтовом ящике. В основном от издателей. Вопросы насчет «Небесных скитальцев». И ее письма из Лагоса: мать и отец Уинстона машут в объектив, Уинстон хмурится. Ей и в голову не пришло сфотографировать город.

Лора попробовала углубиться в работу — сосредоточиться не получалось. Скоростным трамваем до 7-й авеню, на автобусе до Спрингбэнка, пешком до братниного тупика.

Уоррена нет, но мать дома.

— Я вернула папины деньги, — сказала Лора. — Не все. Часть. Сколько удалось.

Они сидели за карточным столом в подвале, напротив котельной.

Мать, кажется, и не услышала.

— Чаю хочешь?

— Нигерийский банк их наконец перевел. — Рассказать матери, что Лора съездила в Африку? Лора и сама не особо в это верит. — Очень много бумаг понадобилось. Нам не хватит денег, чтобы выкупить дом целиком. Но хватит, чтобы приостановить продажу. Может, выплатим часть долга, а потом в рассрочку.

Мать разлила «красную розу» по фарфоровым кружкам — Лора их с детства помнила. Апельсиновые такие кружки, стандартная комплектация всех бунгало 1970-х.

— Знаешь, — после долгой паузы сказала мать. — Вообще-то, мне дом никогда не нравился. Там столько всего надо переделывать. Крышу заново крыть. Бойлер менять. А без отца там пустовато. Мы все равно думали его продать, купить поменьше. Я тут уже приспособилась. Слышу наверху шаги и знаю, что я не одна. Но могу и одна побыть, если надо, — ну, с Генри поговорить. Близняшки прибегают каждый день, здороваются. — Она улыбнулась. — Они меня утомляют, — поделилась она. — Я рада, когда они приходят, и когда уходят, тоже рада. Молока?

— Но… деньги. Ты не представляешь, чего мне стоило их вернуть.

— Ну и оставь себе. Отец был бы только «за». Уоррену и так неплохо, мне мало надо. Забирай.

— Мам, это не мои деньги.

— Чай, — сказала мать. — Пока не остыл.

Холодный чай, лихорадочные грезы.

Она словно заблудилась в собственной постели, запуталась, задохнулась, проснулась вся в поту — простыни волглые, подушка мокрая, волосы тоже. Голова раскалывалась от шеи до виска, но нет сил добрести до аптечки и проглотить что-нибудь болеутоляющее. Так она и лежала, и кровать вертелась под ней, качалась туда-сюда, а солнечный свет медленно заполнял комнату.

Когда наконец доковыляла до ванной, чтоб запить ибупрофен, ее тотчас вырвало, и остаток дня она обнималась с унитазом — желудок выворачивало, как пакет из супермаркета. Лихорадка накатывала приступами, дрожь переходила в спазмы, от спазмов подгибались коленки, едва она пыталась встать.

Осунувшееся лицо в зеркале. Лихорадочные сны, странные видения. Взлетают фламинго, костры в лесу. Отец кувырком улетает прочь.

А вскоре пошли письма. Угрозы, мольбы, лесть, требования. Она не поняла, как он вычислил ее адрес, но, когда пыталась его заблокировать, он менял имя отправителя и проскакивал сквозь фильтры. Снова научившись стоять на ногах, она дотащилась до компьютерного центра возле ресторанного дворика, спросила, можно ли заблокировать письма из целой страны или с целого континента. Хотела еще поинтересоваться, можно ли заблокировать воспоминания.

— Проще вам адрес поменять, — сказали ей.

Она так и поступила, но он опять ее нашел.

«ВЫ ПОСТАВИЛИ ПОД УГРОЗУ МОЮ ЖИЗНЬ!!! Вы меня УНИЧТОЖИЛИ!»

И затем: «Дайте мне денег. Вытащите меня отсюда. Я вам заплачу вдесятеро больше. В сто раз больше. Я буду полезен вашей стране. Я трудолюбивый. Я честолюбивый. Пришлите мне приглашение, я не разочарую. Только бумаги мешают мне осуществить мои мечты».

Она его игнорировала, как могла. Старалась и дальше индексировать чужие жизни, редактировать учебники. Не могла. «Вы меня уничтожили». А между тем на ее счету в банке лежали и тихонько сопели деньги.

Тошнота и ночной жар перекосили перспективу. Временами казалось, она вот-вот соскользнет — с края постели, за край света.

Уоррен изводил ее, требовал подробностей, хотел знать, когда переведут остаток денег. Телефон в соседней комнате снова и снова переключался на автоответчик. Вернувшись из клиники в торговом центре, она рухнула на постель; дежурный врач устроил ей нагоняй за то, что не пришла раньше.

«Я не могла ходить».

«Надо было вызвать кого-нибудь».

«Кого?»

Анализы крови, «маларон» и слоновьи дозы хинина, угрозы касательно отказа внутренних органов и отравленной печени.

— Какая малярия? — вяло отбрехивалась она. — Меня не кусали. Ни царапинки.

Врачебные литании путались с финансовыми тирадами брата, переплетались. Она прижимала ладонь к виску.

— Уинстон, ну пожалуйста, — сказала она, наконец подойдя к телефону. — У меня башка трещит.

— Уоррен, — сказал ее брат.

— Что?

— Меня так зовут. Уоррен. И ты уже второй раз путаешь.

И тогда она поняла, что Уинстон Балогун из Лагоса, единственный сын Маркуса и Мариам, брат Риты, был прав: он и правда будет полезен Лориной стране. Она так и видела Уинстона здесь, в этом городе, рядом с Уорреном — отчетливо видела, как Уинстон процветает.

Ну и вот. Прошли дни, она опять в Спрингбэнке. У Уоррена в столовой.

Брат вооружился глянцевыми распечатками и круговыми диаграммами.

— Пока банки не переведут остаток — а кто его знает, когда переведут, — нельзя мариновать то, что есть, на расчетном счету под такие проценты. Это все для болванов, я вот о чем. Глянь на цифры, я больше ничего не прошу. Пусти меня к деньгам — я тебе удвою наши инвестиции за два месяца, Лор, плюс мы выкупим мамин дом. Все в выигрыше.

«Все в выигрыше». Она снова подумала про Уинстона.

Бумажная волокита, всего-то-навсего. Подписанные анкеты. Поручительство.

Лора спустилась в подвал, молча посидела перед матерью.

— Почему он это сделал? — спросила она.

— Отец? Ну, наверное, был в ловушке, поддался отчаянию.

— Я не про аварию. Я про разводку. Почему он повелся? Не из-за денег же? Скажи мне, что все это было не из-за денег.

Мать заговорила тихо-тихо:

— По-моему, не из-за денег. По-моему, из-за девушки. По-моему, отцу хотелось раз в жизни для кого-то побыть героем.

Машина падает во тьме, сальто и снова сальто.

— Опять перевод, мисс Кёртис? — Кассиры в банке уже запомнили, как ее зовут. — Хотите — переведите мне что-нибудь? Шучу, шучу. В Нигерию?

Лора кивнула. После лихорадки она побледнела, исхудала, ее еще покачивало.

— Вас же не спамеры нигерийские развели? — засмеялась кассирша.

— Нет, — сказала Лора. — Я людям помогаю. Пытаюсь визу оформить. Очень сложно все.

Лора переводила деньги в Лагос, все больше и больше. Море бумаг — заполнить, отослать, с каждой бумагой — очередной платеж. Но сейчас, похоже, все сделано как надо. Вот и хорошо, а то денег у нее не осталось.

И вот так Лора Кёртис очутилась в зале прибытия «С» местного международного аэропорта. Она досуха выжала свои кредитки, чтоб оплатить билет, и теперь ждала, глядела, как из ворот течет ручеек пассажиров, заспанных и зевающих, — одни машут родственникам, другие широко и целеустремленно шагают вперед, третьи одинокие, как будто съежились. Вышел молодой человек в английском костюме — он расточал улыбки, озирал толпу, кого-то выглядывал. Не Лору.

Лора ждала, но не Уинстона. Лора ждала девушку со шрамами на лице и ребенком на бедре.

В Лагосе инспектор Рибаду засиделся на работе. Потянулся в кресле, закрыл глаза; на столе в беспорядке громоздились раскрытые папки.

В Международном деловом экспортном клубе Тунде дремал в кресле, а мистер Иронси-Эгобия кашлял кровью.

А Амина из Сахеля? Она так и не сошла с самолета, поскольку так в него и не села. Сдала билет, едва его доставили в отель. Деньги припрятала, как и все деньги, присланные Лорой.

Лора подождала следующего рейса, потом еще одного и поехала в город, обдуваемый чинуком с небес.

Она улыбалась и не могла остановиться. Деньги исчезли и не вернутся, однако она чувствовала, что отец бы ею гордился. А вечером, когда она будет сидеть за столом и индексировать чужие жизни, в квартире загудит домофон. Это придет Мэттью Бризбуа — спросит, нельзя ли подняться, не впустит ли она его. Впустит или нет — вот это еще вопрос.

Компьютерные мониторы выстроились в ряд. Над клавиатурами ссутулились фигуры, тюкают свои послания. Юнец в шелковой рубашке затерялся в лабиринте. Отправляет в эфир письма — сигналы бедствия, сказочки для самых маленьких. «Уважаемый господин Сакамото, благодарю вас за любезный ответ». Юнец в шелковой рубашке грезит о фантастических бегствах.

Дальше по коридору кашель замолк. Подумаешь. Юнец печатает дальше.

Мать зовет:

— Погоди, Ннамди! Погоди!

А он бежит — ножки несут его сквозь толпу, он уворачивается от беспутных телег и тазов на головах.

— Ннамди! Помедленнее!

Он обогнал мужчин из мечети — те бегут за ним, задыхаясь, хохоча над этим сгустком решимости, который называется мальчиком.

Ннамди падает вверх, в материны объятия. Она подхватывает его на руки, спрашивает, как обычно:

— Есть хочешь?

Сладкий банан, сушеные манго — и он снова мчится прочь, мимо материного ларька с килиши, мимо подносов вяленого мяса, посыпанного пряностями саванны, мимо тяжелых складок тканей цвета индиго на столах, мимо всего этого, сквозь бисерную занавеску на задах. Плюхнулся на постель, где уже разложена его одежда.

— Ннамди, сложи парадную одежду. Не кидай кучей!

Но он уже выбежал опять — рубаха застегнута криво, подол торчит, короткие штаны, улыбка от уха до уха.

Лагосские женщины смеются. Такая широченная улыбка, а мальчик такой маленький. Дразнят его мать:

— Ннамди? Не бывает у хауса таких имен.

— Я не хауса, — отвечает она. — А его зовут в честь отца.

Машина замерла кверху брюхом, у подножия насыпи под мостом, привалившись к расщепленной стайке тополей.

Затем сирены, мигалки.

Спасатели закрепили тросы на кошках и сползли, перебирая ногами по стене, сапоги захрустели стеклом на снегу.

Водитель — пожилой человек в синем свитере, лицо разбито, седые волосы от крови свалялись.

— Сэр, вы меня слышите? Сэр?

Он попытался заговорить, но не вытекло ни слова, лишь клокотание — и некое подобие любви.