Трудно сказать, как повернулась бы моя жизнь в дальнейшем, не прими я в тот памятный вечер странное для меня решение — пойти на танцы. Вероятно, уехал бы я в свой родной город Вельск, где до сих пор живут мои отец, мать и сестренка. Там я бы устроился на завод учеником слесаря, как об этом всегда мечтал мой отец, рабочий-слесарь высокого разряда, и со временем стал бы таким же отличным металлистом, как он. И уж конечно, я бы помирился с Коськой Никиенко, бывшим секретарем нашей школьной комсомольской организации. Теперь мне даже кажется, что он не стал бы долго подсмеиваться над моей так жалко провалившейся попыткой учиться непременно в Ленинграде. Впрочем, что гадать, как было бы, когда все получилось иначе.

В техникум я не поступил — срезался на экзаменах. Собираясь домой, я ясно представлял себе презрительный взгляд отца, грустные глаза матери и ехидную улыбку Касьяна: он был зазнайкой, этот Никиенко, и считал себя очень умным. Так по крайней мере я думал в ту пору. А не терпел я его вот почему: в восьмом классе я подал заявление в комсомол, но Коська убедил комитет не принимать меня, и мне отказали. Я демонстративно разорвал заявление на четыре части и, напыщенно кинув: «История нас рассудит!», повернулся к нему спиной.

И черт меня дернул сказать: «История нас рассудят!» Наверно, сработала моя тогдашняя привычка к необдуманным поступкам и громким фразам.

В тот последний тоскливый вечер моего пребывания в Ленинграде я, сидя в общежитии техникума перед раскрытым окном, в который раз представлял себе сцену возвращения домой.

За окном вечерел город. По улице неслись потоки машин. Светились неоновые огни реклам. Смеясь и громко разговаривая, проходили пешеходы. Как все это было непохоже на нашу вельскую тишину.

«Что ж, сам виноват! Значит, прощай романтика огромного, интересного города! Прощайте, мечты…» — думал я.

Какие-то девушки, проходя мимо, посмотрели на меня и рассмеялись:

— Молодой, красивый, а сидит один, как бабушка в окошке, — услышал я задорную фразу. — Шел бы лучше на танцы.

И решение было примято. Вскоре я, человек, совершенно не умеющий танцевать, стоял в наскоро выутюженных брюках перед кассой самого большого в Ленинграде танцевального зала. Денег у меня в кармане было немного — всего пять рублей, но это меня не беспокоило. Зачем мне много денег? Куплю входной билет, сяду в уголке и буду смотреть на танцующих. И слушать музыку…

— Эй, корешок! — чья-то рука тяжело хлопнула меня по плечу. — Нет ли у тебя закурить?

Слегка покачиваясь на расставленных по-матросски ногах и улыбаясь уголком рта, на меня глядел невысокий, крепкий молодой моряк. Рядом с ним стояли еще двое, тоже молодые, щеголеватые, в матросской форме, и смотрели на меня откровенно выжидающе. Видно, им очень хотелось курить.

— Есть! — Я сунул в карман руку и достал купленные для солидности папиросы. — Закуривайте.

— Вот это по-нашему! За это люблю! Ай да ты! «Казбек», да?

Широкое лицо крепыша расплылось в улыбке.

Вытащив из коробки две папиросы, он широким жестом протянул ее товарищам.

— Закуривай, братва! Там еще много! — Затем, отдав мне пачку обратно и пряча одну из двух папирос за ремешок новенькой морской фуражки, подмигнул:

— Сам понимаешь, а?

Мне поправились эти ребята. Пока они прикуривали, я успел хорошо разглядеть их. К ним очень подходило бытовавшее у нас в Вельске словечко «шикарные».

С особой небрежностью надетые суконные рубахи, матросские воротники, вылинявшие от соленой воды и штормов, широченные брюки, начищенные до блеска медные с якорями пряжки на ремнях. На фуражке у крепыша козырек был похож на клюв кондора — длинный и сильно загнутый книзу. На двух других были бескозырки с ленточками. Ни одна девчонка в Вельске не прошла бы мимо этих парней, не засмотревшись. От них так и веяло удалью и настоящей моряцкой грубоватой бесцеремонностью.

Прикурив, крепыш протянул мне короткопалую широкую ладонь:

— Валентин с «Адмирала Нахимова». А это Коля и Толя. Ребята — гвозди! Все трое с одного кубрика.

Ребята-«гвозди» пожали мне руку и тут же отвернулись. Видно, по мере того как утолялось их желание курить, интерес к моей особе падал. А мне вдруг очень захотелось побыть еще в компании таких удальцов. Даже пойти с ними вместе на танцы! Так, чтобы девушки оглядывались на нас и думали, что я тоже моряк, вот только не захотел сегодня надеть форму.

— Идемте на танцы, ребята! — Стараясь держаться посвободнее, я слегка хлопнул по плечу Валентина и натянуто улыбнулся. — Пошли, а?

— Денег нет! Пинензов! Понимаешь?! Шайбочек нет! Думаешь, мы бы тут стояли, с тобой развлекались? — смерив меня взглядом, Николай отвернулся.

— Так у меня же есть деньги! Вот пять рублей. Хватит?

Лица моряков засияли.

— Вот это удача!

— Кассир, на пять без сдачи, — протянул деньги в окошечко Валентин.

«Ничего, — подумал я, — до общежития доберусь пешком, на поезд билет есть, а там… как-нибудь!»

Но в общежитие техникума я в этот вечер так и не попал. Ночевать мне пришлось в милиции, а на следующее утро… Впрочем, лучше расскажу все по порядку.

Танцевальный зал, в который я вместе с моими новыми друзьями поднялся по широкой дворцовой лестнице, назывался «Мраморным». Мне не раз приходилось бывать в танцевальном зале Вельского городского дома культуры — там обычно проходили все наши школьные вечера, — но у него не было даже отдаленного сходства с этим залом. «Мраморный» зал был великолепен!

Светлые, темные, длинноволосые, стриженые головы колыхались в такт музыке. В зале было, наверное, не меньше двух тысяч человек. Нет ничего удивительного в том, что я растерялся. А растерявшись, потерял моряков. Валя, Коля и Толя исчезли. Искать их в этом многолюдном зале не имело, конечно, смысла. Настроение у меня испортилось. Я решил найти свободное кресло, сесть и смотреть на танцующих. Передо мной, словно в калейдоскопе, мелькали пары. Медленными волнами по залу красиво скользили желтые, синие лучи прожекторов.

— …Вчера увели две бухты медной проволоки да ящик с маслом. Всего рублей на пятьдесят…

Эту фразу тихо сказал только что севший рядом, спиной ко мне, пестро одетый пышноволосый парень. Я стал прислушиваться. Мешала музыка, на эстраде артист в черном костюме пел в микрофон под оркестр неаполитанскую песню, он тоже мешал, и все же я услышал почти весь этот необычайный для меня разговор.

— Кладовщик не зашебуршится? — спросил кто-то невидимый мне. — Как ты думаешь?

— Нет, он в доле.

— Уж, значит, оплавил?

— Да. Вот деньги.

— Давай.

Помолчав, невидимый мне спросил:

— У корешков деньги есть?

— Не знаю. Наверное, нету! — Пышноволосый рассмеялся: — Я бы их держал в черном теле, злее будут.

— Знаю. Но все равно надо дать.

— Дал бы. Я поискал их у кассы — не нашел. Наверное, здесь, в зале.

— Ладно, теперь сам дам. Иди. Завтра посидим на мертвеце, выпьем.

Пышноволосый поднялся со стула и скользнул в толпу. Чуть выждав, я осторожно оглянулся на его собеседника. В упор на меня смотрели холодные, стального цвета глаза. Поразили меня на этом лице две узкие синие полоски — только как намек на губы. Грязно выругавшись, собеседник Пышноволосого встал и мгновенно затерялся среди танцующих.

«Это же воры! — пронеслась в моем мозгу запоздалая догадка. — Что же делать?! Бежать в милицию бесполезно. Потому что воры, конечно, уже ушли. Сообщить, где они «увели две бухты медной проволоки да ящик с маслом», я не могу, так как не знаю адреса».

Остаток вечера я прослонялся по залу, на всякий случай всматриваясь в лица танцующих мужчин. Надежда увидеть воров все же не покидала меня. Да и знакомство с моряками мне хотелось закрепить.

В половине двенадцатого танцы кончились. Людской поток вынес меня из зала на улицу, и я, отойдя чуть в сторону, остановился, пропуская спешащих к трамваям и автобусам танцоров. Торопиться мне было некуда.

Громадный подъезд, возле которого я стоял, привлек мое внимание своей иллюминацией. Я стоял и любовался переливами огней. Вдруг за моей спиной раздалась брань. Я оглянулся.

Двое хорошо одетых парней, чертыхаясь, били моего случайного знакомого, матроса-крепыша Валентина, а он молча отбивался, размахивая намотанным на кулак флотским ремнем с бляхой. Не раздумывая, я бросился ему на выручку.

Напутанные моей неожиданной помощью моряку, парни стали отступать. Но тут две сильные руки схватили меня за пояс.

— Спокойно, юноша! Придется вам пройти со мной…

Я рванулся в сторону, но высвободиться из рук милиционера не сумел. Вокруг уже образовалось плотное кольцо любопытствующих.

Увидев милиционера, противники Валентина подошли ближе.

— В чем дело, ребята? — спросил их милиционер. — Почему драка?

— Возьмите и этого, — указали парни на Валентина. — Он у нас бумажник украл с тридцатью рублями. На бумажнике вытиснено «На память».

— Врете! Ничего, я у вас не крал! — Валентин спокойно подошел к милиционеру.

— Они врут, товарищ начальник. Они нас с кем-то спутали и завязали драку.

— Пойдете со мной все! — решил милиционер. — Там разберемся, кто украл да кто завязал.

По дороге в милицию Валентин, толкнув меня плечом, шептал: «Документы есть?»

— Есть, — ответил я. — А что?

— Тише, дурак! Давай сюда, отпутаемся.

Все еще взволнованный, я машинально достал из кармана и отдал Валентину недавно полученный новенький паспорт с вложенным в него билетом на завтрашний поезд.

В милиции нас обыскали. Никаких денег у Валентина не нашли, паспорта моего тоже.

— Кто из них больше шумел? — спросил дежурный.

— Вот этот, — указал на меня милиционер. — Так и кидался, как бешеный. Я даже ногти об него обломал, товарищ старший лейтенант.

— Товарищ начальник, отпустите! — вдруг хныкнул Валентин. — Мне на вахту пора. Меня с парохода спишут!

— Зачем же дрались? — удивился дежурный. — Не дрались бы, и отпускать бы не надо было.

— Это вон они виноваты, — ткнул Валентин пальцем в сторону парней. — У-у, образины!

— Тише! — прикрикнул начальник. — Еще здесь подеретесь, да? Сейчас в камеру отведу. Давай документы, — он протянул к Валентину руку.

— Нету у меня документов! Какие же у речника документы? Паспорт у капитана. Да я все так о себе могу сказать.

— Так… — поколебался дежурный. — Ну, говори.

— Иванов Сидор Иванович, сорок шестого года рождения, город Кострома. Сейчас проживаю…

Я слушал Валентина и удивлялся.

— Бывал в милиции! — кивнул дежурный. — Знаешь, как отвечать.

Позвонив куда-то из другой комнаты по телефону, он вернулся:

— Молодец! Не соврал! Есть такой! А ты? — обратился он ко мне.

— У меня нет паспорта. Я не ленинградец. Я в техникум поступать приехал.

— Что ж, подождем до утра, — выслушав меня, решил начальник. — Сейчас в твой техникум звонить бесполезно, там все равно никого нету. Ну, а вы идите, — кивнул он парням.

— Утром приходи на набережную лейтенанта Шмидта, — шепнул мне Валентин-Сидор. — На пароходе «Адмирал Нахимов» найдешь меня или Колю с Толей. И молчи тут… — Он вразвалочку направился к двери.

Через несколько минут я лежал на жесткой койке в холодной камере, старался разобраться во всем происшедшем и высчитывал, сколько часов, минут и секунд осталось до утра. Выходило много…

Меня разбудил милиционер. Я долгое время не мог понять, где я, и так удивленно осматривал камеру, что милиционер рассмеялся.

— Что, не узнаешь родного дома? Вставай, мать уже чай согрела. И дежурный тобой интересуется.

Дежурный, вчерашний старший лейтенант, невыспавшийся и сердитый, долго со мной не разговаривал.

— Твое счастье, что у тебя с собой паспорта нет, — пробурчал он. — Послал бы я тебя в административную комиссию, а в протоколе номер документа нужно указывать. Поезжай сейчас в свой техникум. Я им звонил. Дадут тебе там перцу, петух!

Начальник не знал, что в техникуме мне делать было нечего.

Минут через десять трамвай, на площадке которого я ехал «зайцем», подвез меня к набережной лейтенанта Шмидта.

По набережной сновали матросы в грубой брезентовой форме. Они катили бочки, таскали ящики, носили тюки. За гранитной кромкой на воде покачивалось множество больших и маленьких судов. К моему изумлению, некоторые из судов были даже парусными.

Этот уголок громадного города жил своей особой романтической жизнью.

«Адмирала Нахимова» я нашел сразу. Это было грузовое судно речного пароходства. На вопрос, где мне найти матроса Иванова Сидора Ивановича — я назвал настоящее имя Валентина: ведь милиционер проверял его по телефону! — вахтенный ответил, что у них такого нет. В это время из-за ящиков вышел сам Валентин.

— Пришел? — усмехнулся он. — Ну, иди сюда.

Мы отошли в сторону. Валентин протянул мне паспорт.

— На. Ничего не говорил менту?

— Кому?

— Ну, милиционеру ничего не говорил?

— Нет. Даже если и хотел бы… Я не знаю, как тебя звать — Валентин или Сидор?

— Эх ты, тютя! Это я для милиции Сидор. У меня для них специальное имя. Где хочешь проверяй.

— Как же это?

— А так! Живет где-то Сидор Иванов… Ну и проверяют его, а не меня.

Слушая Валентина, я раскрыл паспорт. Железнодорожного билета в нем не было.

— Валя, а где билет?

— Какой билет?

— Как какой? Железнодорожный! В паспорте он лежал.

— Ничего не знаю! Ты мне лучше спасибо скажи за то, что я твой паспорт заначил. Если бы не я, тебя бы в административку…

— А как же мне домой теперь?

— Куда домой? Разве ты не здешний?

Я рассказал Валентину, в чем дело.

— Ты бы так и говорил, чудак! — воскликнул он, поняв, наконец, мое положение. — Счастлив ты, что меня встретил. Домой тебе дороги нет. Не-ет! Засмеют, и не думай! Поступай к нам палубным матросом. У нас в кубрике одна койка свободная есть. Идем к кэпу.

— К какому кэпу?

— Да к капитану к нашему! К старику. Идем познакомлю! Обмундирование получишь: брюки матросские, шинель, ботинки, голландку-форменку с «гюйсом»[1]…

Так я стал учеником-матросом на пароходе «Адмирал Нахимов». Капитан, поговорив со мной и посмотрев мои документы, сразу согласился принять меня. И хотя оформление на работу в отделе кадров заняло еще неделю, я с этого же дня поселился в четырехместном кубрике вместе с Валей, Толей и Колей.

Странные это были ребята. Держались они от всей команды почему-то в стороне. Всегда только втроем. Часто сидели без копейки денег, выпрашивая у корабельного повара — кока лишнюю тарелку супа, потом вдруг доставали где-то крупные суммы и тогда шныряли деньгами направо и налево. Валентин верховодил. На мои вопросы, откуда у них бывают такие большие деньги, он отшучивался: «Бог послал», а однажды сказал, что на стороне «сшибают халтурку». Это значило, что они где-то подрабатывают. Где и когда? Ведь мы почти не покидали парохода!

В день формального зачисления в команду парохода мы отправились в ресторан.

— Обмоем тебя, будешь настоящим корешом! — пообещал Валентин. — Хорошо, что ты длинный ростом. За восемнадцатилетнего сойдешь запросто.

Я спросил, что значит быть корешом.

— Мы все кореши, — ответил вдруг молчаливый Коля. — Вот у тебя денег нет, а мы поить тебя будем! Понял? Значит, мы твои кореши — друзья.

Валентин вытащил из кармана кошелек.

— Видишь? Почти полсотни. Гуляем! Бог нас, бедных, не забывает!

Все трое расхохотались.

Это была тоскливая песня, почти без мелодии. Песня одиноких морских путей и жестоких пиратских законов:

За бортом монотонно плескалась волна, однообразным стуком подпевала волне машина, и так же монотонно и однообразно выводил голос:

Прошел уже месяц с тех пор, как я стал матросом. Весь этот месяц пароход возил грузы из Ленинграда в Кронштадт и на берег нас капитан почти не отпускал. Разве что только на пристань за папиросами или в свободное от вахты время выпить кружку пива.

Теперь предстоял небольшой отдых. Мы шли в Ленинград и должны были сутки простоять на заводе, чтобы сменить гребной винт. Настроение у моих товарищей было мерзкое. Наша вахта кончилась, и теперь мы четверо лежали на койках, ожидая прибытия в город. Я заметил, что по каким-то непонятным мне причинам на ребят время от времени нападала хандра. Причем на всех троих разом. Тогда Коля с Толей начинали петь песни или бессмысленно ругаться. Валя же просто замолкал. Глаза его становились злыми, он не отвечал даже на простые вопросы. Из нескольких намеков и случайно брошенных слов мне удалось понять, что Валя, Толя и Коля поступили на пароход в одно и то же время, а до этого между собой знакомы не были. Но все они знали какого-то Виталия Безгубова и подонка Мишеля.

Около восьми часов вечера мы прибыли в Ленинград, и Валентин неожиданно велел мне собираться.

— Куда? — удивился я.

— На рыбную ловлю!

— Но я не люблю ловить рыбу!

— Полюбишь! Жрать небось рыбку станешь? — в голосе Валентина появились злые нотки.

— Да чего ты злишься? Пойдем, если хочешь. А надолго?

— На всю ночь.

— А может, мы здесь понадобимся? На заводе?

— Нет. Капитан отпустил до утра.

— Что ж, — я накинул на плечи шинель, — пошли!

…Порывистый осенний ветер гнал облака в сторону моря. На пустынном берегу не было ни души. На грязном песке чернели просмоленные рыбачьи лодки. В стороне виднелось угрюмое здание.

Было уже совсем темно, когда мы столкнули лодку в воду. Некоторое время мы шли на веслах, потом Валентин, достав из-под скамейки шест, принялся ставить залатанный парус.

— Ветер в аккурат в нашу сторону, — определил он, подняв намоченный палец. — За полчаса донесет!

— До какого места? — полюбопытствовал я.

Мне никто не ответил. В тишине противно поскрипывал руль, свистел ветер, бормотала разрезаемая лодкой вода.

— Ты, Петр Ракитин, брось прикидываться дурачком, — наконец сказал Валентин. — Больно ты хитрозадый. Месяц уже на наши деньги живешь. Пьешь, куришь, в ресторан ходишь, а все ничего не понимаешь! Хватит хитрить! Пора отрабатывать!

— Что же я должен? Воровать, что ли?

— Чудак ты, Петя! Большой дурень! — голос Валентина вдруг повеселел. — Кто же тебя воровать заставляет? Не хочешь — не воруй! Твое дело. А помочь нам ты обязан. Иначе не по-товарищески. Деньги-то мы на тебя тратили? И мичманка на тебе наша. Краденая, между прочим. И кто же тебе поверит, что ты ничего не знал?

— И учти, — вмешался в разговор Николай, — если продашь — пришибем, как суку, но закону. По голове веслом, да в черную холодную воду. Чи-и-жик!

Сердце у меня покатилось вниз, руки похолодели.

«Кричи не кричи, никто не услышит, — подумал я. — Залив кругом…»

— Да ты ее бойся! Воровать тебе не придется, — успокоил меня Валентин. — Вот возьмем сейчас товар, отвезем на берег — и все. Большего от тебя никто не требует…

— Тише! — скомандовал вдруг Анатолий приглушенным голосом. — Мы у цели.

Я поднял глаза и невольно отшатнулся. Прямо из воды поднимались, надвигались на нас необъятные черные громады.

— Что это?!

— Тише! Это кладбище кораблей, — так же понизив голос, пояснил Валентин.

Он свернул парус, и я понял, что не громады двигались на нас, а нашу лодку несло на них. Волны с шумом и плеском бились о железные корпуса отведенных сюда и затопленных на мели многоэтажных морских пассажирских судов. Но днем, если смотреть с нашего парохода, они всего на несколько метров возвышались над водой. Капитан сказал, что их затопили в Отечественную войну, а вытаскивать не стали, не имело смысла.

Валентин засвистал песню:

Невдалеке послышался плеск весел. Из-за корпуса затонувшего корабля выплыла лодка. Человек в капюшоне подгреб к нам.

— Уходите! — вполголоса приказал он. — Сегодня опасно. Это тот, новый? — он ткнул в мою сторону.

— Да… — кивнул Валентин.

— Ладно, видел его. Сматывайтесь! Вот вам деньги! — человек в капюшоне кинул Валентину на колени сверток и быстро заработал веслами.

Удивительно знакомые интонации послышались мне в его голосе.

Обратно мы шли против ветра, только на веслах. Грести было тяжело.

Я долго не отрывал глаз от черных остовов мертвых кораблей. На какое-то мгновение мне показалось, что в иллюминаторе одного из них загорался свет. Но, вероятно, это был отблеск вынырнувшей из-за облаков луны…

Ночь я спал плохо. Мучили кошмары: спилось, что меня захватила шайка бандитов. Я проснулся в холодном поту с мыслью: «Хорошо, что это только сон!», но услужливая память тут же напомнила о вчерашнем. Неужели все это произошло со мной? Что делать? Рассказать капитану? Капитан вызовет ребят, они ото всего отопрутся, а ночью убьют меня. В том, что «кореши» могут убить, я ни минуты не сомневался. «Нет! — решил я. — Сперва соберу веские доказательства… Чтобы у капитана не было сомнений. А там будь что будет!»

Весь день «Адмирал Нахимов» простоял под погрузкой. Большие бутылки со спиртом, ящики с медикаментами осторожно опускали та палубу, грузили в трюмы. Только к вечеру мы получили разрешение на выход в Кронштадт. С нами в рейс пошел незнакомый мне паренек. Сначала я не очень-то им интересовался, только подумал: ну и белобрысый! Но когда мы шли уже в «моркале», капитан вызвал меня к себе в каюту и сказал:

— Ракитин, зайди в радиорубку, там комсорг приехал. Хочет с тобой познакомиться. Ты сейчас на вахте?

— Так точно, товарищ нанятая.

— Ну, ничего. Всем на палубе сейчас делать нечего, твои дружки справятся без тебя. Ребята они ловкие. Только вот не могу понять, что за люди…

Я молчал.

— Ну ладно, иди!

— Товарищ капитан… — вдруг решился я.

— Хорошо, иди! Мне сейчас некогда, а тебя комсорг ждет…

— Есть, товарищ капитан, идти.

Эх, зря тогда капитан не выслушал меня!

Из Кронштадта мы выходили ночью. Нам дали задание: дотащить до Ленинграда большой железобетонный дебаркадер — плавучую пристань.

В заливе начинало штормить. Капитан сердился:

— Как я дотащу в такую погоду эту бандуру?!

— Дотащите, — увещевал его начальник Кронштадтского причала. — Потихонечку, полегонечку, дотащите за милую душу.

— Шторм! А тут целый дом, парусить будет! — волновался капитан.

— Ничего. Ветерок меньше шести баллов — и тебе в лоб. Остойчивее пойдешь. Давай, давай! Ни пуха тебе, ни пера! Шести футов под килем!

В заливе волна была не такая добрая, как под прикрытием острова. Здесь она хлестала и окатывала палубу.

Сменившись с вахты и переодевшись в сухое, я пошел к радисту. Это был старый моряк торгового флота, плавал он уже около тридцати лет и знал много интересных историй. Сначала — по моей просьбе, как обычно, — он объяснил мне назначение радиоаппаратуры и принципы ее действия, затем рассказал несколько случаев из своей жизни.

— Вот эта рука, — вытянул он свою узкую, нервную руку, — шесть раз давала сигнал «SOS».

Мне стало смешно.

— Глупые люди были в старину. Тела надо спасать, а не души какие-то!

Радист усмехнулся:

— Молод ты еще. Сколько тебе сейчас, а?

— Семнадцатый.

— Да-а, это годы! Ну, желаю тебе никогда не подавать этого сигнала. А теперь… знаешь, иди спать. Поздно уже.

— До свида…

Короткие резкие звонки оборвали мои слова. Радист тревожно сказал:

— Сигнал «Все наверх!». Беги на свое место! — и кинулся к аппарату, стал вертеть ручки настройки.

Мое место было на мостике около капитана. Когда я взлетел туда, капитан, стараясь переселить шум ветра, кричал старшему помощнику, стоявшему вахту:

— Не успеем дойти!.. Затонет!.. Железобетонная посудина!.. Тяжелая!.. Да и пробоина, кажись, большая! Пластырь не подвести сейчас!.. Сторожа с дебаркадера снял? И как ты недосмотрел? Сходи туда. А я здесь, на мостике…

Ветер хлестал в лицо солоноватой водяной пылью. Пароход вздрагивал, как норовистый конь. Чувствовалось, с каким напряжением он вытягивает огромную баржу-пристань.

— Минут через двадцать затонет! — крикнул старпом, взбегая по трапу. — На буксирном тросе… только и держится!.. Вода подошла почти к палубе дебаркадера!

— Даем сигнал бедствия! — решил капитан. — Самим теперь не справиться! Если дебаркадер совсем набок пойдет, пароход перевернуть может! Тяжесть какая! — и, нагнувшись над столиком справа от рулевого, он бистро стал писать на бланке радиограммы координаты.

— Может, отпустим буксирный трос? — спросил старпом, посмотрев на креномер. — Беды бы не случилось. А? Товарищ командир?

Только сейчас я почувствовал, что палуба под ногами стоит косо.

— Нельзя! — голос капитана вдруг стал хриплым. — Доставать потом будет трудно. На самом фарватере затонет. Кораблям путь преградит. Правее руля! Ракитин, радисту радиограмму. Бегом!

Едва увидев меня в дверях рубки, радист включил передатчик. В полутьме зеленоватым тревожным светом замигала лампочка, коротко, сухо защелкал ключ, губы радиста медленно зашевелились, выговаривая: «SOS! SOS! SOS! Я «Адмирал Нахимов», терплю бедствие, координаты…»

Тихо прикрыв за собой дверь, я вышел из рубки. Крен под ногами увеличился. Ветер ревел. Волны грохотали. Струи воды стекали по палубе, ноги скользили. Хватаясь за поручни, я взобрался на капитанский мостик.

— Ракитин, беги в корму! Узнай, что там… — приказал капитан.

И снова, хватаясь за поручни, я бежал, поскальзываясь, едва не палая. Но вот поручни кончились. Впереди скользкая траповая площадка. Я уловил момент, когда стих порыв ветра, и побежал через площадку. Боковым зрением я увидел, как большой деревянный рундук с такелажным имуществом сорвался с креплений. Миг… и тяжелый удар по ногам сбросил меня в воду.

Наверное, я очень ненадолго потерял сознание, потому что, когда пришел в себя, увидел, что барахтаюсь в кипящих волнах всего метрах в пятидесяти от парохода. Ветер быстро относил меня в сторону. Я успел уже наглотаться воды. Брызги и горькая пена мешали дыханию. Ботинки, вдруг ставшие пудовыми, тянули ноги вниз.

«Сейчас потону», — вспыхнула ясная мысль. И я закричал. Где там! Своего собственного голоса мне и то не было слышно.

«SOS… SOS… SOS…» — забарабанили в сознании молоточки сигналов «Спасите наши души». Так вот что имел в виду радист, говоря о душах!

Набрав в легкие побольше воздуху, я нырнул и принялся стаскивать ботинки.

Без ботинок плыть стало легче, но дышать все равно удавалось лишь урывками, и я задыхался. Казалось, вот-вот сердце выпрыгнет из груди. Волны перекатывались через голову. Неизвестно, сколько времени я таким образом боролся за жизнь в этой бурлящей, ноющей темноте. Может, час? А может, сутки?

И вдруг перед моими глазами мелькнул оборванный конец стального троса. Я уцепился за него. Наконец-то у меня появилась точка опоры.

Я поднял голову. Из воды поднималась скользкая серая стена. Берег?

Судорожными движениями, перебирая трос, я подтянулся к стене. Ни ступеньки, ни выступа.

Собрав остатки сил, я, как по канату, полез по тросу вверх.

Не знаю, как мне это удалось, только я сумел забраться по тросу и проползти несколько метров по холодному гладкому берегу. Потом я растянулся, закрыл глаза и… заснул. Да, заснул! Скорее всего это был даже не сон, а глубокое забытье.

Разбудил меня свет луны. Сильные голубые лучи били в глаза, меня била дрожь. Я сел и огляделся. Нет, я был не на берегу! Сзади меня молчаливо возвышались палубные надстройки большого корабля. Мои ноги упирались в фальшборт.

Я с трудом поднялся на ноги. Ни души! Все кругом носило отпечаток разрушения и пустоты. Темно-ржавая палуба, облезлые стенки рубок, разбитые стекла иллюминаторов, исковерканные взрывом люки и трапы. Справа, слева, сзади поднимались из воды такие же остовы.

Да это же кладбище кораблей! Вот, оказывается, куда я попал!

Пронизывающий ветер заставил меня искать укрытия. Осторожно спустившись по трапу на среднюю палубу, я заглянул в помещение. Вероятно, раньше здесь был салон. Теперь по нему гулял ветер, углы скрадывала тень, где-то ниже плескалась вода.

Быстро скинув с себя одежду, я принялся торопливо выжимать из нее воду. Где-то лязгнула железная дверь. Грохот прокатился по салону и смолк. Мне стало страшно.

Чепуха! Кто тут может быть? Кроме крыс? «Это, конечно, ветер!» — успокоил я себя.

Ветер?

Кто-то, тяжело ступая, шел по коридору в салон.

Стуча зубами от страха и холода, я прижался голым телом к стальной переборке. Узкий луч фонарика появился в проходе, скользнул по палубе и ударил мне в грудь.

— Откуда тебя принесло? Что ты тут делаешь? — прозвучал тихий, злобный голос.

— Я… с «Адмирала Нахимова»…

— Как ты сюда попал?

Метрах в двух от меня стоял худой, высокий человек в плаще с капюшоном. Лица его не было видно.

— Тонул, — ответил я, едва ворочая скованным от страха и холода языком.

— Все потонули?

— Не… не знаю…

— Так-ак! Ты один, значит?

— Один… А как… как вы сюда… попали?

— Не твое дело! Собирай манатки и иди вперед.

— Куда?

— Иди прямо по коридору!

Покорно собрав мокрую одежду, я пошел, почти физически ощущая луч фонарика на спине.

Оглянувшись, я увидел в руке своего конвоира пистолет.

— Быстрей!

Стараясь не споткнуться и не покалечить голые ноги, я опять зашлепал по коридору, который вскоре свернул влево. Сделав еще несколько шагов, я уперся, в стенку.

Человек в плаще чем-то звякнул за моей спиной и рванул тяжелую, бронированную, плотно прилегавшую к стене дверь.

— Спускайся, да осторожнее! Трап крутой, — предупредил он.

Нащупывая ногами ступеньки, я повиновался приказу.

Тяжелый, затхлый воздух ударил мне в нос, к ступням липла не то грязь, не то плесень. Дверь сзади с лязгом захлопнулась, и я оказался в полной темноте.

Вернувшись к двери, я забарабанил по ней кулаками. Раздался грохот, словно я был в пустой железной бочке. Я перестал молотить кулаками и прислушался. Гнетущая тишина была мне ответом. Попал в ловушку! Теряя волю, я заорал, заплакал, стал умолять, чтобы меня выпустили.

Внезапно дверь отворилась. В проеме ее стоял человек в капюшоне и держал в руках большой сверток.

— Чего орешь? Можно подумать, тебя колют гвоздями ниже спины!

Невозможно передать, как я ему обрадовался. Пусть, пусть кто угодно! Только бы не сидеть одному в этой жуткой гробнице! Человек подтолкнул меня вниз и осветил фонариком небольшое помещение, видимо бывший матросский кубрик.

Иллюминаторы задраены, сухо. В одном углу откидная койка, застланная одеялом. В другом — какие-то вещи, прикрытые грядными тряпками.

— Ну и видик у тебя, Ракитин!

Я подскочил от неожиданности.

Человек скинул с головы капюшон, снял со стены фонарь «летучая мышь», зажег его. Когда фитиль, накрытый стеклом, ярко вспыхнул, я узнал его.

Передо мной стоял вор из «Мраморного» танцевального зала. То же холодные стальные глаза упирались в меня, то же безгубое лицо, которое так поразило меня во Дворце имени Кирова, то же застывшее выражение брезгливой отчужденности.

Вор полез под кровать, вытащил грязную рубаху и брюки.

— На, одевайся!

Потом из-под грязных тряпок в углу вытащил трехлитровую «четверть». Налив стакан до краев, влил прозрачную жидкость в свое горло и, снова налив стакан, протянул его мне.

— Пей, Петька! Счастлив твой бог, что я тебя знаю. Кормить бы тебе рыбок с колуном в голове на дне моря. Пей! Тут глубина всего метра два… Песчаная отмель… Солнышко бы тебе светило сквозь воду. — Он хихикнул пьянея.

Спирт ожег мне внутренности. Страх исчез. И мне вдруг стало все нипочем.

— Бутыль со спиртом та на нашем пароходе украли? А это ваша лодка…, вчера… плавала ну, вблизи «Нахимова»?.. — язык у меня вдруг стал заплетаться.

— Моя лодка, моя! Виталия по кличке Безгубый! — Безгубый стал срывать с вещей тряпки. — Гляди!.. Зри!.. Видал, сколько я увел с вашего парохода? Вот спирт! Вот медь, олово! Вот мешки с сахаром! Велосипед, хрусталь. Это сотки! Сотки! — Он рывком повернулся ко мне. — Здесь и твоя доля! Хочешь прямо деньгами? А хочешь убью?!. Ладно, не бойся. На!..

В моих руках оказалась пачка денег.

— Бери! Я сегодня добрый. Здесь, на своем мертвеце… под водой я всегда добрый.

Что было дальше, я плохо помню: спирт помутил разум. Кажется, я вскоре уснул.

Разбудил меня холод. Голова разламывалась на части. Тошнило. Фитилек «летучей мыши» еле чадил. Я спал на полу на каком-то ватнике. Безгубый храпел, раскинувшись на койке.

Я тихо собрал свои вещи. Трап не скрипнул под моими ногами. Разыскав защелку, я открыл дверь.

Было утро. Шторм кончился. При свете солнца все выглядело иначе, чем ночью. Солнечные блики радостно вылезали из дыр и щелей, теплыми пятнами лежали на палубе. Я невольно подивился своему вчерашнему страху. Но торопиться мне все же следовало. Бесшумно ступая босыми ногами, я поднялся на верхнюю палубу и принялся искать лодку, на которой приехал Безгубый. Она была привязана к свисающему с палубы тросу. Вмятый взрывом борт образовал углубление. В нем и пряталась лодка. Ловко придумано! Нужно было подъехать совсем близко, чтобы ее обнаружить.

Спустившись по тросу в лодку, я взялся за весла.

Ого! Даже удочки с поплавками и леской на месте! Ну, прямо хоть сейчас выезжай на рыбную ловлю!

Сбегая со сходней причала на набережную Кронштадта, я нос к носу столкнулся с капитаном.

— Ракитин, куда?

— Там!.. В крепости враг! На нашем пароходе приехал! Я его поймаю! — пояснил я на бегу.

— Ракитин, назад! — крикнул капитан. — Ракитин, остановись! Слышишь?

Но я даже не оглянулся. Я все ускорял и ускорял бег.

«Это я виноват, что он в крепость пробрался! Я виноват! Я пропустил его в крепость! Только бы он не ушел!..»

Впереди маячила мужская фигура. Оглянувшись и увидев в моей руке шкворень, человек отшатнулся. «Не он!» — и я помчался дальше.

— Стой! — крикнул мне человек. — Стой!

«Догнать! Задержать во что бы то ни стало! Не уйдешь от меня, Безгубый! Не уйдешь, вор! Не уйдешь!» — думал я на бегу.

Шлюпочный канал — длинный, прямой как стрела — тускло поблескивал зеркалом воды. Редкие столбы фонарей слабо освещали гранитную набережную. По набережной шел человек.

Он! Безгубый!

Поняв, что за ним гонятся, Безгубый остановился. Нет, он и не думал бежать! Он стоял, засунув руки в карманы плаща, по-бычьи наклонив голову, и спокойно ожидал моего приближения. Кажется, он даже улыбался.

— Стой! — закричал я, поднимая шкворень. — Стой! Руки вверх! Не уйдешь!

Не говоря ни слова, Безгубый шагнул навстречу. Чугунный удар в подбородок швырнул меня на камни. В тот же момент шкворень непонятным образом очутился в руках Безгубого.

— Задержать меня хочешь? Каши мало ел, щенок!

И Безгубый замахнулся на меня шкворнем. В голове у меня зазвенело…

Более двух месяцев я пролежал в кронштадтском госпитале с тяжелым ранением головы и сотрясением мозга.

В обычное время грубоватые, скупые в проявлении своих чувств члены нашей судовой команды буквально завалили меня фруктами, папиросами, сладостями. Когда врач разрешил мне читать, они достали для меня интересные книги. Даже боцман — неразговорчивый и, как я думал, вредный старикан — написал мне корявыми, ломаными буквами очень трогательную записку:

«Ты, Петька, не скучай! Матрос из тебя выйдет хороший. Речное естество в тебе есть. Здесь все тебе кланяются, и ты не сумлевайся: никто тебя за жулика не считает…»

Вот какие на нашем «Адмирале Нахимове» были люди!

Чтобы меня не волновать, мне долго не рассказывали обо всем случившемся. Только много времени спустя я узнал, что произошло после того, как я ринулся за Безгубым.

Капитан, не сумев меня остановить, побежал на пароход. Там ему передали только что принятую радиограмму из Ленинградского уголовного розыска. Приказав старпому задержать Колю, Толю и Валентина, капитан вместе с Кешей, радистом и одним из кочегаров побежали на набережную.

Они настигли Безгубого в тот момент, когда он тащил мое бесчувственное тело к каналу, чтобы сбросить в воду.

— Брось! — закричал ему капитан. — Брось, негодяй!

Безгубый оставил меня и вскинул пистолет, но стрелять не решался.

— Уйдите! — попросил он. — Под статью подведете…

Капитан, не отвечая, кинулся на него. Раздался выстрел. Бандитская пуля оборвала жизнь капитана. Выстрелив, убийца метнулся вбок, но, споткнувшись о мою вытянутую руку, упал. Его связали.

Так погиб наш капитан.

Вот и вся грустная история начала моего жизненного пути. На этом можно было бы и остановиться. Но мне хочется рассказать вот еще о чем.

— Встать! Суд идет! — С этих слов началась моя последняя встреча с людьми, которые чуть не затянули меня в воровскую шайку.

— Введите арестованных! — приказал судья.

На скамью подсудимых село семь человек. Единственный, к кому у меня шевельнулось чувство жалости, — был Валентин. Я и сейчас думаю, что он был лучше других. Кладовщика — человека с испитым лицом, скупщика краденого, толстого, обрюзгшего, с мышиными глазками — я видел впервые. С вором по кличке «Подонок» мне, оказывается, уже пришлось встречаться. Это был тот самый пышноволосый, пестро одетый парень по кличке «Мишель», которого я впервые увидел в «Мраморном» танцевальном зале Дворца культуры имени Кирова.

Организатором и идейным вдохновителем шайки был Виталий Комфорко, по кличке Безгубый. Вор-рецидивист, выходец из семьи ростовщика, он с юности шел по тропе преступлений. Осужденный Советской властью в общей сложности на пятнадцать лет, он трижды бежал из мест заключения. Бежав два года назад из исправительной колонии, Комфорко начал подбирать себе шайку.

Сначала он познакомился с Мишелем — Михаилом Самкиным — студентом-недоучкой. Несколько раз подпоив Мишеля и дав ему взаймы денег, в которых тот всегда нуждался, Безгубый полностью забрал его в свои руки. Уже вдвоем они повлекли в шайку Николая, Анатолия и Валентина. Комфорко с Мишелем ссужали этих школьников деньгами «взаймы», обучили карманным кражам, ограблению пьяных людей.

Отцов у этих троих не было. Матери много работали — тянули семьи.

Перед тем как суд удалился на совещание, слова попросил свидетель обвинения Иннокентий Васильев, секретарь нашей комсомольской организации, а попросту Кеша.

В день моего возвращения на пароход он приехал ко мне за ответом: буду ли я вступать в комсомол. Целый рейс до Кронштадта он не хотел будить мена и ждал, когда я сам проснусь.

— Нам, комсомольцам, стыдно за то, что Валентин, Анатолий, Николай стали ворами, — сказал он судьям. — Во всей этой истории есть доля и нашей вины, комсомольцев. И моя, как комсорга…

С тяжелым чувством покидал я зал суда. В памяти возникали заплаканные глаза Валентина, прячущийся взгляд Николая, стальной, ненавидящий взгляд Безгубого.

В дверях меня кто-то хлопнул по плечу.

— Не тужи, Ракитин! Жизнь продолжается! — это сказал Кеша.

Я улыбнулся.

— Слушай, Ракитин, я говорил о тебе с начальством. Парень ты грамотный, девять классов за плечами и практику кое-какую уже имеешь. Хочешь пойти учиться в трехгодичную школу комплавсостава?

— В школу комплавсостава? И ты еще спрашиваешь?

Иннокентий улыбнулся.

— Тогда пиши заявление.

Нина Воронина, сидела в окне второго этажа и красила раму. Тонкая кисть легко шла по зашпаклеванному и тщательно оштукатуренному дереву, белила ложились ровным густым слоем, а весеннее солнце, казалось, бежало по раме следом за кистью.

Слова к песням Нина придумывала сама. Вот так, на ходу. И мелодию тоже. Особенно хорошо, это у нее получалось во время практических занятий. Работать Нина любила. Недаром она считалась лучшей ученицей строительной школы и даже была избрана членом комсомольского бюро. Прожила Нина на свете всего шестнадцать лет, но, согласитесь, это не так уж и мало.

Увлеченная солнцем, трудом, песней, Нина не заметила, как возле нее появилась длинная фигура Сережки Пирогова — самого сильного и самого добродушного парня в школе. Раньше ребята часто делали Сергея мишенью своих острот. Им доставляло удовольствие видеть, как этот громадный детина, у которого каждый кулак с дыньку-«колхозницу», мнется и краснеет, не умея ответить на острую шутку. Но однажды Нина то ли из чувства справедливости, то ли просто из озорства дала острословам бой, защищая Сережку. Остряки отстали от парня, а он с тех пор превратился в покорную Нинину тень, полную почтительного удивления перед умением этой маленькой девчонки сражаться языком почище, чем некоторые кулаками. И Нина командовала своей «тенью» как хотела.

— Нин… комсорг там… — робко пробасил Сергей, безуспешно пытаясь натянуть на длинные руки короткие рукава комбинезона: как кастелянша ни старалась, так и не смогла подобрать ему спецовку по росту.

— Что комсорг? — поправляя выбившиеся из-под меховой шапки косы, спросила Нина.

— Ну, зовет ребят в обед… В раздевалку…

— Каких ребят?

— Всех… комсомольцев…

— Зачем?

— Насчет стадиона, который строить…

— Ой, Сережка, горе ты мое! Ну, когда ты научишься говорить? Прямо как новорожденный! Два слова связать не можешь!

Нина сунула кисть в ведро, аккуратно вытерла руки чистой газетой и взглянула на часики.

— Пошли! — скомандовала она. — Все равно через две минуты перерыв.

Сергей молча двинулся следом за Ниной, осторожно ступая по уложенным, но еще окончательно не пригнанным квадратикам паркета.

Недавно комсорг школы Валя Калмыков на заседании бюро предложил построить своими силами стадион на пустыре возле часовенки. Предложение было единогласно принято всеми членами бюро, которые решили обсудить этот вопрос на комсомольском собрании. Собрание было назначено на субботу, через два дня.

«Интересно, почему Валя собирает комсомольцев так неожиданно? — подумала Нина. — Может, что-нибудь случилось?»

Когда Нина и Сергей вошли в громадную, еще не отделанную комнату на первом этаже «учебного объекта», временно служившую ребятам раздевалкой и местом для экстренных собраний, здесь были уже почти все находившиеся на практических занятиях комсомольцы. Они шумели, спорили, горячились.

— Правильно, давно пора!

— Двадцать лет, как война кончилась, а у нас рядом с новыми домами захламленный пустырь!

— И как бельмо на глазу облезлая часовня! — говорили одни.

— Да, но пустырь-то на месте разрушенной бомбой церкви! Там возле часовни сохранился даже кусок стены с изразцами!

— Вдруг это памятник старины? — возражали другие.

— Ну и что же? Подумаешь, памятник!

— А то! Все памятники охраняются государством! Эту церковь, может, еще восстанавливать будут.

Валя Калмыков матча сидел в углу на перевернутом бидоне из-под масляной краски и, поплескивая очками, слушал спор. Увидев Нину и Сергея, Валя кивком головы подозвал их к себе.

— Случалось что? — тихо спросила Нина, присаживаясь рядом с комсоргом на корточки.

— Есть немного! — Валя нахмурился, снял очки и потер переносицу длинными крепкими пальцами. — Даже не знаю, как тебе сказать — странная история. Понимаешь, прямо средневековье какое-то…

Валя вышел на середину комнаты.

— Старинную церковь никто восстанавливать не собирается, — сказал он, протирая очки.

Спорщики моментально притихли, окружив комсорга плотным кольцом.

— Чертежи утеряны — раз. Стишком дорого, сложно и вообще нерационально — два. Да и осталось от церкви с гулькин нос — три. Кроме того, я сегодня был в райкоме комсомола. Там ухватились за нашу идею и грозят: если в ближайшие дни не возьмемся за строительство стадиона, отдадут пустырь другой комсомольской организации. И еще одно… — Валя замолчал, словно колеблясь, но затем решительно надел очки и вытащил из кармана сложенный пополам листок грязной тетрадной бумаги в клеточку. — Вот какое письмо я получил: «Молодые ребята, не осквирните Божьего места часовни и где церковь. Игры да беготня в тоим месте — это грех, а то может быть худо. Берите себе другое место там и строите чаво надо, а там не троньте и не ходите туда, а то Божий гнев покараит вас. Тот, кто вас жалеит».

Валя сложил бумажку и, продолжая держать ее в руке, задумчиво оглядел всех.

— Трудно сейчас сказать, что это — глупая шутка или угроза. Я лично думаю — угроза. Мне кажется, что кто-то пытается помешать нам.

— Надо в милицию сообщить, — сердито сказала Нина. — Там быстро разберутся, что к чему.

— Я уже сообщил куда следует, — кивнул Калмыков. — В милиции заинтересовались этой бумажкой. Кто хочет, может ознакомиться.

Руки ребят потянулись к листку.

Корявые печатные буквы вкривь и вкось расползлись по строчкам. Фразы с трудом слагались из тяжелых, неповоротливых слов. Ребята с брезгливым любопытством разглядывали письмо. От него веяло тупым, непонятным изуверством, о чем до сих пор они читали только в книгах. И это темное и непонятное мышление рождало в сердцах ребят яростный протест.

— Ну так как, строим стадион? — спросил комсорг.

Тишина, навеянная письмом, мгновенно нарушилась.

— Даешь стадион!

— Он что, обалдел, этот богомольный тип?

— Нашел чем пугать в наше время!

— Псих какой-то!..

— Такой стадион отгрохаем!..

Валя отошел в сторону, словно решил дать ребятам выговориться. Нина и следом за нею Сергей подошли к нему.

— Вот уж никогда не думала, что в наше время еще может бить такое! — удивленно сказала Нина. — Прямо смех!

— Надо сходить, — прогудел Сергей, заглядывая в лицо комсоргу.

— Куда сходить?

— Ну… в часовню… Разузнать…

— Разузнать, например, много ли больших камней на поверхности пустыря у часовни, — язвительно сказала Нина. — Ох, и хитрый этот Сережка Пирогов! Боится, чтобы не заставили опять самые большие камни грузить, как на прошлом субботнике. Что, Сережка разве нет?

— Ага… В общем… нет. Объем это… надо… работы. — Сергей окончательно запутался и, махнув рукой, смущенно замолчал, с надеждой поглядев на Нину.

Калмыков невольно улыбнулся.

— Ты у нас оратор известный, Сергей. Согласен. Надо сходить и хотя бы бегло определять объем работ. Вот ты, Сергей, и пойдешь со мной, раз тебя родители силушкой не обидели. Мало ли чего там приподнять придется?

— Мне бы его силу! Я бы вам всем показала! — обиженно сказала Нина. — И вообще, я тоже с вами хочу. Ведь ты же не пойдешь без меня, Сереженька?

— Не… — Сергей отступил назад и утвердился за спиной Нины. — Мы вместе.

— Понятно? — Нина вздернула круглый подбородок и гордо посмотрела на комсорга смеющимися карими глазами.

— Что с вами поделаешь? — Валентин шутливо развел руками. — Раз вместе, так вместе. Что у вас завтра с утра?

— Теория.

— Значит, договорились. Соберемся завтра за час до занятий на пустыре возле часовенки. Идет?

Еще не было семи утра, когда Валя. Нина и Сергей встретились у часовни. Город уже проснулся, но здесь, за деревянным забором, которым сразу после войны обнесли пустырь, пряталась сонная тишина.

Меж разбросанных по пустырю больших тесаных камней и на цоколе разрушенной церкви еще лежал грязноватый весенний снег. На пустыре валялись обломки досок, битый кирпич, лежал отброшенный взрывом купол. Проржавевшее ведерко без дна и несколько рваных галош подчеркивали царившее здесь запустение.

— Работы много! — определил Валентин. — Цоколь прядется разбирать, подвалы засыпать… Тут, говорят, большие подвалы под церковью построены. В них всякое имущество церковники держали.

— Давайте посмотрим, что в часовне, — предложила Нина.

— Ага, — поддержал ее Пирогов.

— Затем и пришли, — кивнул Валентин. — Наверное, крысы да грязь…

Но в часовню войти не удалось: на окованной железом маленькой дубовой двери висел массивный «амбарный» замок.

— Вот тебе раз! — удивился комсорг, разглядывая замок и зачем-то трогая отверстие для ключа указательным пальцем. — Странно! Я сюда дня три назад приходил, никакого замка не было.

— Ну вот! Он уже успел здесь без нас побывать! — обиделась Нина. — Тебе, значит, члены комитета это ноль без палочки? Всюду сначала сам?..

Не обращая внимания на укоры Нины, Валентин сдвинул шапку на затылок и сказал хмурясь:

— Ведь не было же замка! Я сам видел… — Он еще раз потрогал замок пальцем. — Личное мое мнение такое: «Тот, кто вас жалеит», тот и замок повесил. — Валентин посмотрел на Сергея. — А ты можешь замок сломать?

— Могу, — протянул Сергей. — Здоровый… Железяку бы какую.

— Есть железяка! Сейчас принесу. — Нина резко повернулась и убежала.

Вернулась она быстро, неся в руках маленький ржавый ломик.

— Вот! — с торжеством сказала она, протягивая домик Сергею. — Вы только рассуждать умеете, а как до дела дойдет, так Нина. Что бы вы без меня делали? А я этот ломик сразу под забором приметила.

Взяв ломик, Сергей не спеша заложил его под щеколду и чуть потянул книзу.

— Постой, Сережа! — Нина приложила палец к губам и шепнула: — Послушайте…

Сергей с Валентином удивленно смотрели на девушку.

— Там… — Нина кивнула головой на дверь и еще тише прошептала: — Слушайте. Там кто-то есть… Кто-то ходит…

Комсорг поправил очки, приложил ухо к двери.

— Ты, Воронина, наверное, не выспалась? Кто там может ходить, если замок с этой стороны? Ерунда! Ломай, Сережа. Вот не думал я, что ты, Нина, трусиха. А еще «я», «я», «была бы мальчишкой»!

— Там кто-то ходил! У меня слух хороший! — рассердилась Нина и упрямо тряхнула косами. — А бояться — я ни капельки не боюсь. Ломайте, пожалуйста.

Сергей не спеша уперся ногой в дверь, кряхтя потянул за ломик. Ржавое железо напружилось, чуть согнулось, миг — и щеколда, взвизгнув, отлетела, оскалив длинные, зубы четырехгранных гвоздей.

Калмыков вынул из кармана электрический фонарик, решительно толкнул дверь и, не переступая порога, засветил перед собой. Слабый луч света выхватил из темноты кусок заплесневелой каменной стены, битые разноцветные стекла на полу, мусор, куски мокрой извести. В нос ударил запах сырого могильного склепа.

Притихшие комсомольцы вошли в часовню. Маленькое, составленное из разноцветных стекол окошечко в дальнем углу почти не давало света. Другое окошечко заслонял снаружи кусок сохранившейся от церкви изразцовой стены.

— Не понимаю, какой дурак строил часовню так близко от церкви? — удивилась Нина, невольно понизив голос. — Да еще и окно вывел прямо на стену! Вот горе-архитекторы! Или, может, у них по церковным обычаям так было положено? И балки зачем-то над самой головой у входа крест-накрест! Груз у них тут висел, что ли. Может, паникадила или, как это там называется, чтобы сразу при входе давить на психику?

— Понятное дело… на психику… — осуждающе сказал Сергей. Гулкий бас его ударил в стены часовни, поколебал полотнища паутины под куполом. В часовне стало тихо, как на кладбище.

— Пойдемте отсюда, а? — вдруг жалобно попросила Нина.

— Трусишь? — Сергей усмехнулся.

— Не трушу! А только противно здесь. Покойниками пахнет!

— Не покойниками, а ладаном! — потянув носом, уточнил Валентин. — У меня бабка в деревне этот ладан в избе жгла. До сих пор запах помню. Ладно, пошли! А что это за ступеньки?

— Сейчас… Поглядим! — решительно сказал Сергей. — Это в подвалы… церковные…

Валентин отодвинул в сторону Сергея и стал осторожно спускаться по ступенькам.

— Скользко и грязно, — объявил он. — Ну и ступеньки выбили святые отцы! В пору лишь ноги ломать. Вы подождите меня. Я хоть на глазок определю, сколько надо земли, чтобы засыпать эту поповскую яму.

Валентин скрылся в темном проеме, прорезая острым лучом фонарика густую, почти осязаемую на ощупь тьму.

— Не пройдешь! — сообщил он вскоре, поднимаясь наверх. — За поворотом кладка обвалилась, камни метровые, земля мокрая, аж сочится, щель только узкая. Фу! Как в могиле побывал! — Валентин глубоко вздохнул. — Грязища и воздух там тяжелый — дух захватывает! Пошли отсюда.

После часовни тихий пустырь показался неожиданно шумным. Весенний ветер доносил сюда трамвайные звонки, грохот проносившихся грузовиков.

Под остатком трехметровой церковной стены ребята остановились. Сережа, прячась от ветра, принялся закуривать: низко пригнул голову, чиркнул спичкой… И вдруг стена медленно качнулась и начала валиться на стоящих перед ней ребят.

Валя Калмыков с силой толкнул Нину в грудь, рванул на себя склонившегося над спичкой Сергея и, не выдержав его тяжести, упал на спину. Оба покатились в какую-то яму.

Стена с глухим шумом рухнула. Земля вздрогнула, брызнул снег, взметнулась пыль, и все стихло.

Первой пришла в себя Нина. Она вскочила и бросилась к товарищам. Те сидели в снегу на дне ямы, растерянно отряхивая с плеч и голов комки грязного снега. Шапки у обоих слетели.

— Мальчики, милые, вы живы? Целы? — Нина села на край воронки. — Ой, как я испугалась!

— На сегодня обошлось, — поднимая свалившиеся очки, улыбнулся Валентин. — Я вот только щекой здорово приложился.

— А я коленку ушибла! — Нина широко улыбнулась.

— Да-а… — протянул Сергей, вставая. Он подошел к обвалившейся груде камней. — Было бы… дров!.. Ты, Нин… молодец. — Сергей помог Нине встать. — Ну, пошли!

…В школу шли молча. Каждый был занят своими мыслями.

Вдруг Нина остановилась.

— Послушайте, ребята, а ведь стена-то упала не от ветра! Только почему же это так: стояла-стояла, да вдруг и упала?

Комсорг нахмурился.

— Выдумываешь ты чего-то! Пошли, опаздываем.

У входа в школу комсорг остановил Сергея и Нину.

— Вот что, вы пока никому ничего не рассказывайте, — попросил он. — Почему действительно вдруг стена повалилась? Да и ты вот слышала, что в часовне ходил кто-то. Надо и об этом в милицию сообщить.

— Я могла и ошибиться. Вы-то ничего не слышали? Будете теперь на меня все сваливать. Скажут еще, что я трусиха. — Нина сердито передернула плечами и вбежала в подъезд, на ходу снимая пальто.

На следующий день сержанта милиции комсомольца Якова Забелина вызвал к себе его непосредственный начальник старший оперуполномоченный капитан Попов.

— Вот ознакомьтесь, — капитан протянул Забелину лист бумаги. — Это анонимное письмо прислано в адрес комитета комсомола строительной школы…

Когда сержант внимательно прочитал письмо, капитан посоветовал:

— Поговорите с лейтенантом Романовым. Вы работник молодой, только что пришли в органы милиции. А он в таких делах человек опытный. О ходе дела и каждой новой детали следствия докладывать мне и лейтенанту Романову. И еще. По имеющимся у меня сведениям, в угловом доме номер четырнадцать, у пустыря, в квартире тридцать семь, проживает бывший уборщик и дворник церкви Игнатий Сидорович Филиппушкин. Он считается душевнобольным, но изоляции не подлежит. Поинтересуйтесь Филиппушкиным. Дворниками замечено, что он часто отирается на пустыре возле часовни. Вопросы есть? Нет? Ну, желаю удачи.

Так сержант Забелин получил первое в жизни самостоятельное задание. Днем он побывал в школе, познакомился с Валей Калмыковым, Ниной и Сергеем, узнал о происшествии с упавшей стопой и попросил капитана Попова выслать на место происшествия экспорта-криминалиста.

О том, что делами на пустыре занялась милиция, сержант Забелин попросил ребят никому ничего не говорить.

Затем Забелин под видом агента соцстраха посетил жильца однокомнатной квартиры Игнатия Сидоровича Филиппушкина. Посещение это, по мнению Забелина, прошло неудачно. После продолжительных звонков и приглушенного тоненького в ответ на них лая дверь ему открыл немощный старик. Трясущиеся руки, сгорбленная годами спина, подгибающиеся ноги, блуждающие, мутные глаза… Он долго не мог понять, что от него нужно молодому человеку, а когда, наконец, понял, улыбнулся детской улыбкой.

— Да вы зайдите, зайдите! — зашамкал он, шаркая перед Яшей Забелиным трухлявыми валенками с обрезанными голенищами. — Я чайком балуюсь. Милости прошу вас, сударь.

В квартире Филиппушкина почти не было обстановки. Стол, две табуретки, узкая, по-девичьи кокетливо застланная белым покрывалом кровать.

Внимание Забелина привлек лишь резной буфет. Огромный, почти до потолка, он занимал больше половины стены. «Дорогая вещь, хотя и несовременная, — подумал сержант. — Наверно, от купца старику осталась».

— Где уж мне страховаться! — сказал Филиппушкин, бесцельно суетясь по комнате. — Я и слово-то это забыл! Стар стал. Вот я сейчас бараночек к чаю…

— Спасибо, не надо, — поблагодарил Забелин. — Я только что дома чай пил. Перед началом работы.

— Понимаю. Работу… работу… и я иногда делаю, — зашамкал старик. — А иногда вот тут что-то бывает… — как бы извиняясь, он дотронулся пальцем до лба. — Не знаю что… Что-то бывает…

Старик принес из кухни заплесневелые баранки и начал болтать чепуху о единственном его жильце фокстерьере Куське.

Просидев у старика минут пятнадцать, Забелин вежливо попрощался. В его душе пробудилась жалость к одинокому, больному старику. Уходя, он все же, будто бы случайно, пошел к выходу не в ту сторону и успел заглянуть в грязную, давно не ремонтированную кухоньку. Ничего интересного он и здесь не обнаружил.

Решив до прихода начальства составить подробный план действий по полученному заданию и торопясь поэтому прийти на работу раньше положенного времени, Забелин нос к носу столкнулся со своими новыми знакомыми — Валентином, Ниной и Сергеем. Оживленно разговаривая, они шли по направлению к будущему стадиону.

— Здравствуйте! — протянула ему руку Нина. — А мы под землю. Мы идем смотреть подвалы купца Лихачева.

— Зачем? — удивился и встревожился Забелин. — Мы же вчера…

— Идемте с нами — поймете…

И Яша Забелин решил изменить свой маршрут и потратить оставшиеся до работы полтора часа на осмотр церковных подвалов.

«Может, позвонить по телефону дежурному по отделению? — мелькнула у Забелина мысль. — Всполошатся еще! Но не могу же я этих ребят одних туда отпустить?» — И этот довод показался Забелину таким веским, что Яша повеселел и бодро зашагал в ногу с ребятами.

Как потом говорил капитан Попов, это была крупная ошибка сержанта Забелина.

По дороге ребята объяснили Яше, что заставило их предпринять это путешествие.

Вчера, когда Забелин ушел, в комитет комсомола заглянул мастер производственного обучения Мягкушкин. Комсомольцы решали, как лучше определить объем земли для засыпки церковных подвалов. Зная объем, землю можно было бы уже начать возить, не дожидаясь начала других работ. Узнав, в чем дело, Мягкушкин предложил:

— Если в часовне проход засыпало, пройдите в церковные подвалы из углового дома. Там сквозные проходы есть. Я еще мальчишкой помогал эти переходы строить, известь замешивал во дворе. Купцу Лихачеву этот дом принадлежал, оптовику. Под домом в подвалах он свои склады тогда понастроил. Большие ценности в этих подвалах хранились. На многие тысячи. А перед войной империалистической купец вдруг пожара стал опасаться. Потому и договорился с церковным начальством и прорыл второй выход прямо в церковные подвалы. Да-а…

Мягкушкин задумался, а потом, очнувшись от воспоминаний, добавил:

— Разное тогда люди предполагали. Будто бы и не пожаров боялся Лихачев, а какие-то темные дела со святыми отцами обделывал. Не знаю… Глуп я еще был, не понимал многого. Вообще проходы-то там есть! Не сомневайтесь. Только, может, пообвалились частично.

После разговора с Мягкушкиным Валентин, Сережа и Нина договорились попытаться пройти в церковные подвалы из углового дома № 14.

Вход в подвалы купца Лихачева существовал только один. Он был завален строительным мусором, бочками с испорченным цементом, ящиками, рулонами толя. Освободив проход, комсомольцы вошли в первое складское помещение. Здесь было темно, грязно, сыро. Пройдя три дровяных сарая, залитых водой, с обвалившимися дощатыми стенками, они углубились в узкий подземный коридор. Под ногами противно хлюпала жидкая грязь, на уши давила глухая подземная тишина. Даже не верилось, что над головой живет шумный город.

Свет карманных фонариков, которых оказалось три — у Валентина, Сергея и Забелина, — скупо освещал путь.

— Хорошо, что я боты надела! — похвалялась Нина. — Сами-то небось в сапогах, а мне никто не догадался посоветовать!

— Не заблудиться бы нам, — не отвечая Нине, сказал идущий впереди Валентин. — Сюда, наверно, никто и не заглядывает. Дрова здесь держать неудобно — сыро и далеко очень. А склады опять сделать санинспекция не позволит.

— Шесть поворотов было… Одиннадцать боковых помещений… Я считаю, чтоб не заблудиться, — пробасил Сергей.

— Не заблудимся! — подбодрил Забелин. — Боковых-то ответвлений нет! Только складские помещения…

— Нет, было ответвление! — возразила Нина. — Я думала, вы видели. Из комнаты, не то девятой по счету, не то одиннадцатой, в сторону уходит маленький коридорчик. Там еще глина у входа навалена горой. Я, проходя, заглянула и заметила.

Неясное чувство тревоги овладело сержантом Забелиным.

— Стоп! Давайте вернемся, — предложил Забелин.

— Обратно идти глупо! — запротестовал Валентин. — Кто же станет делать проход не из главного ствола, а из небольшого помещения.

— А почему бы и нет! — возразила Нина.

— Друзья, пойдемте обратно, — настаивал Яков. — Я думаю…

Договорить он не успел. Плотная, как резиновая подушка, волна воздуха сдавила барабанные перепонки, ударила в лицо, толкнула в грудь, в спину. Вслед за воздушной волной пронесся грохот, и все смолкло. Слышалось только легкое шуршание осыпающегося по стенам песка, учащенное дыхание людей.

— Это там… Откуда мы шли… — напряженным голосом уточнил Сергей.

— Быстро за мной! Фонари погасить! Будем экономить свет! — скомандовал Забелин.

Пригнувшись, чтобы не стукнуться о поперечные балки низкого потолка, шлепая по лужам, спотыкаясь, сержант шел назад, к выходу, Валентин, Нина и Сергей следовали за ним. Сергею из-за большого роста приходилось пригибаться особенно сильно.

Шагавший впереди Забелин неожиданно остановился. Луч его фонарика поерзал по стене и двинулся обратно.

— Что случилось? — крикнул Валентин.

— Выключите-ка свои фонарики! — предложил Яков. — Произошел обвал. Прохода нет.

— Посмотрим еще, — попросила Нина. — Может, щелка осталась? Как-нибудь проберемся…

— Как-нибудь?.. Камни, примерно в полтонны, откуда-то вывалились. Земли уйма. Без ломов не выбраться. Что ж, посмотрите сами… Убедитесь, — предложил Забелин.

Но ничего утешительного вторичный осмотр завала не дал. Огромные камни нельзя было сдвинуть с места даже совместными усилиями.

— Да-а, петрушка! — пробасил Сережа, безуспешно пытаясь еще раз сдвинуть своими мощными руками хотя бы одни из камней.

— Хорошо, что замок вчера с двери часовни сорвали, — помолчав, сказал Валентин. — Надо идти куда шли. Вперед. Выход в часовне. Выберемся на пустырь.

Так и решили. Знакомый уже путь прошли быстро, потом пошли медленнее, помечая стены куском мокрой извести.

Подземный коридор петлял то вправо, то влево. По пути встретилось еще пятнадцать складских помещений, двери которых выходили в коридор. Все помещения осматривали. Ни в одном из них не было второго выхода. В большинстве помещений штукатурка со стен оползла, обнажив кирпич фундамента дома, всюду стояли лужи воды, пол был ниже уровня пола в коридоре.

— Мальчики, как хорошо, что мы вместе.

— Хорошо, Нинок… — глухо пробасил Сергей.

Валентин вместо ответа засвистал песенку. Странно звучал в застоявшейся тишине мотив далеких лет гражданской войны:

Сержант скрылся за поворотом.

— Так и знал! Прямо-таки чуял! Буква «П». Тупик! — послышался его голос.

Ощупью пройдя несколько шагов на голос сержанта, ребята свернули направо и увидели еще один завал, экономно освещенный Забелинским фонариком.

— Такой же… — определил Сергей.

— Такой, да не такой! Это завал старый. Видишь, земля спрессовалась?

— Как же теперь?.. — вырвалось у Сережи.

— Выберемся, друже. Безвыходных положений нет! — успокоил Забелин, скрывая свою тревогу.

— Может, искать нас станут? — спросила Нина.

— Не станут! — покачал головой Забелин. — Из-за моей глупости никто не знает, что мы пошли сюда. Кстати, Нина, в каком помещении ты увидела еще коридор? До завала или после?

— Не помню! И зачем мы сюда сунулись?! — Нина вдруг всхлипнула.

— Спокойно, Ниночка. Пошли искать Нинин коридор, — сказал Валентин нарочито бодро. — Вдруг, да наше счастье? Пошли-ка…

Им повезло. Из помещения, почти перед самым завалом, еле заметный за большой горой глины, уходил в сторону узенький коридор. С первых же шагов его пол стал понижаться…

Забелин опять шел впереди с фонариком. Сергей замыкал шествие. Он согнулся почти пополам, но все равно то и дело стукался головой и плечами о разные выступы.

Коридор оканчивался дверью. Низенькая, окованная стальными полосами с острыми шипами, торчащими из досок, она походила на острожную.

— Открывайте скорее! — заторопила Нина. — Это же выход!

— Тихо! Не трогать! — зазвенел голос сержанта.

— Почему? А что там?

Забелин перебросил фонарь в левую руку, выхватил из кармана пистолет, загнал в ствол патрон. И только после этого ответил:

— Дверь недавно открывали. Глядите.

От двери по полу тянулась свежевспаханная земляная дужка.

— Наза-ад! — пятясь, приказал вдруг Забелин. — Немедленно назад! Тут что-то не то.

Выйдя из коридора, все остановились у груды глины, прислушались. Где-то звенели падающие капли — и больше ни звука.

— Ручаюсь, этот проход был закрыт недавно, сказал Забелин.

— Угу, доски… Смотрите, вот доски!.. — подтвердил Сергей, ковыряя ногой глину.

— Ай да Серега! — Забелин раскидал тонкий слой набросанной глины. Под ней были скрыты сломанные гнилые доски. — Ай да Пирогов! Смотрите! Доски были прилажены вот так. — Он показал прямоугольные вмятины, обрамлявшие вход в боковой коридор. — Глина намазана на доски. Так? Этой же глиной отделана вся стена. Так? Вывод: прохода нет. То есть он отсутствует для всех, кто о нем не знает, — заключил Забелин, бессознательно повторяя интонации капитана Попова.

— Эх, хотел бы я знать, кому это все нужно? — задумчиво протянул Валентин. — Какие-то тайны мадридского двора!

— Я-то догадываюсь, кому это нужно, — сквозь губы процедил сержант. — Тому, кто прислал анонимку, опрокинул на вас стену. Тому, кто запер нас в этой дыре. Ясно? Мне лично теперь ясно! — Забелин проверил пистолет. — Сейчас мы постараемся познакомиться с этим субъектом. Пошли!

Дверь в узеньком коридорчике не шелохнулась даже под мощными рывками Сергея. Ни ручки, ни замочной скважины на двери не оказалось. Видимо, что-то крепко держало дверь с обратной стороны. Острые железные шипы как бы насмехались над усилиями парня. Он мог только, осторожно заложив ладонь между остриями, толкать дверь вперед.

— Нет, так не пойдет! Поищем какую-нибудь тяжелую железяку, — предложил Валентин. — Пойдем-ка со мной, Сергей. А лейтенант пусть у двери постоит, у него пистолет. Нина, встань в сторону. Может, все-таки кто из двери выйдет.

— Осторожно вы там! — попросил Забелин. — Зажгите фонарики. Если что — кричите.

Через четверть часа ребята вернулись. Они еле тащили обломок каменной плиты.

— Вот! Выцарапали из обвала… — Сергей кивнул на плиту и в изнеможении присел на корточки. — Спина затекла вся.

Нина устало пожаловалась:

— Пить хочется. Сволочь он, который за дверью, если только это все не случайность. Проснуться бы сейчас да в школу. А, мальчики?

— Вот что, друзья! Яша прав, нас… — Валентин запнулся. — Нас преследуют… Поэтому нас могут ожидать всякие каверзы. Выбраться нам, возможно, удастся не скоро. Питья и еды нет. Пить воду из лужи не разрешаю. В этой воде наверняка бациллы. Тиф, дизентерия — все что угодно! Категорически запрещаю хныкать! Здесь не каждый сам по себе… Мы — комсомольская организация.

В ровном голосе Валентина звучало что-то такое, отчего все почувствовали себя уверенней.

— Возможно, придется драться. Поэтому командование боевыми действиями группы поручаю сержанту Забелину. Как самому опытному из нас. Вопросы есть? Нет? Сержант, командуй!

— Всем разом за плиту… — приказал Забелин. — Взяли?.. Раз! Два! Три!..

По двери били долго. Грохот ударов гасили узкие стены. Уши у всех заложило, смешанный с пылью пот заливал глаза. Наконец дверь подалась. Что-то грохнуло, треснуло. Еще удар, еще — и… дверь приоткрылась. Забелин, заслонив ребят, подошел вплотную к щели. Прислушался.

— Возьмите каждый по камню. Вон те! Острые. Включите фонарики, — приказал он и плечом надавил на дверь.

Дверь вела в большое мрачное помещение. С кирпичного сводчатого потолка свисали три толстые цепи. По стенам в аккуратно расставленных ларях лежали груды железа.

— Ищите! — настороженно шаря лучом фонарика, коротко бросил сержант. — Отсюда должен быть выход.

Сам он устремился к возвышению у противоположной стены помещения, на которое вели три узкие ступеньки. Забелин огляделся: небольшая площадка, длинные, непонятного назначения крюки вмазаны в стену, под ногами угли, капли воска, жженая проволока, тряпки, какие-то грязные белые обломки…

Подошел Валентин. Нагнулся.

— Кости! — воскликнул он. — Человеческие кости!

Почти одновременно с его восклицанием раздался крик. Нина в ужасе отпрянула от одного из ларей.

— Там, — указала она трясущейся рукой, — там человек!

В два прыжка Забелин очутился возле ларя. На дне его лежало странное подобие человека. Полуистлевшая мягкая шляпа, черные лохмотья пальто… Сержант осторожно пошевелил лохмотья и брезгливо приподнял шляпу двумя пальцами.

— Это не человек, — сказал глухо Забелин. — Это скелет. Вот череп. Мы, кажется, попали в камеру пыток.

Скелет человека в пальто и шляпе был прикован ко дну ларя стальным опояском. Видимо, он так и умер на коленях, не имея возможности ни выпрямить ноги, ни переменить положение.

Валентин снял шапку, остальные последовали его примеру.

Постояв с обнаженной головой, Забелин сказал:

— Ух! Живьем, гады, сгноили! Ну ничего. Мы до них доберемся!

— Добираться-то до кого?.. Они все… давно перемерли, — пробасил Сергей. — Узник вон успел сгнить…

В остальных ларях оказались десятки орудий пыток. Иногда даже трудно было понять их назначение.

— Страшно! — дрожащим голосом сказала Нина, вытаскивая из ларя различные щипцы, крюки, тиски. — Я бы людей, которые их выдумали, на месте, расстреливала.

— Их создали не люди, а звери, — возразил Забелин. — А к расстрелу может присудить только суд. Выберите-ка себе по штуковине. Может, пригодится для защиты.

Нина вытащила из груды железа острый, зазубренный вертел. Валентин брезгливо взял в руку длинный молоток с острым концом. Сергей сообразно своему росту выбрал тяжелую железную трубу с формой человеческой ступни на одном конце.

— Так-то спокойнее! — взвесив в руках свое оружие, сказал он.

Вытащив все из ларей, простукав стены, все сели передохнуть. Фонарики, экономя энергию, выключили. В полном мраке зазвучал голос Забелина:

— Подведем итоги. Теперь мы в лучшем положении, чем были. У всех есть оружие, а у меня огнестрельное. Следовательно, мы уже крепкая боевая группа. Голыми руками нас не возьмешь. Дальше: кто-то недавно сюда входил и вышел не через дверь. Дверь была заперта задвижкой. Значит, надо искать выход. Он есть. Он тут — в этой кладовой смерти.

— Мы не осматривали только ларь с взмученным, — растерянно ответила Нина. — Страшно его трогать.

— Страшно! — согласился Забелин. — Страшно, но нужно. Ну, отдохнули? Тогда пошли.

Вытащив скелет и остатки одежды погибшего, осмотрели ларь.

— Где ж этот выход искать? — сказал Сергей, отходя от ларя.

— Сейчас подумаем, — прищурился Забелин и вдруг отрывисто спросил Сергея:

— Ты где взял карандаш? Дай!

Сережа протянул на широкой ладони огрызок карандаша.

— Я его там, в ларе, подобрал. Постой, — заволновался он, — раз есть карандаш, может быть и письмо?

— Догадался наконец! — Яков, сердито фыркая, уже лихорадочно перебирал лоскуты материи.

— Есть! — торжествующе протянул он Валентину листок бумаги. — За подкладкой пальто нашел. Читай.

Валентин взял письмо, повертел.

— Бумага истлела или подмокла. Не все слова разберешь. Ну, слушайте: «Я Зелик… Абрам… Ла… Денег семьдесят тысяч золотом. Не верит… суток мучают… Утаил кар… бума… Потайный сейф… Союз русс… Все время вижу проволоку. Насмешка судьбы… Втор… выход… отсутствие воды. Хо… хо… ненормальн… Филипп… револ… убежали, сжальтесь…» Все!

— Маловато! Однако попробуем разобраться, — предложил сержант. — Значит, так: Зелик Абрам Ла… Лазаревич, наверное, пишет, что его ограбили, отняли семьдесят тысяч золотом. Так? Так! Дальше, видно, он был богач и бандиты ему не верили, что он отдал все. Его мучили много суток. Каким-то образом ему удалось утаить огрызок карандаша и бумагу. Он пишет, что его деньги в каком-то потайном сейфе Союза русского… Ну, наверно, «Союза русского народа», то есть черносотенцев! Все правильно. Дальше он пишет самое для нас главное. Читаю: «Все время вижу проволоку… Насмешка судьбы… Втор… выход…» Это значит, что, прикованный в ларе, он видел второй выход. Выход, связанный с какой-то проволокой. Дальше он пишет: «отсутствие воды… Хо… хо… ненормальн… Филипп… револ… убежали, сжальтесь». По-моему, это уже бред. Он хочет воды, настолько хочет, что два раза начинает слово «хочу», спохватывается, что бредит, пишет, что он становится ненормальным. Слова «Филипп… револ… убежали… сжальтесь» — непонятны. Возможно, некий Филипп стрелял из револьвера, кто-то убежал. Пока суть не в этом. Будем искать второй выход, связанный с проволокой.

Сержант Забелин ошибался, когда говорил, что искать их не станут. Уже часа через четыре после начала трудового дня к капитану Попову пришли члены комсомольского бюро из строительной школы.

Узнав о том, что двое комсомольцев не пришли на занятия, а комсорг тоже куда-то подевался, капитан Попов посоветовал узнать, нет ли исчезнувших дома. Ему ответили, что уже проверяли. Дома ни одного не оказалось. Сопоставив исчезновение комсомольцев с длительным отсутствием сержанта Забелина, Попов понял, что они попали в беду. Пришедших к нему ребят он попросил пока ничего никому не рассказывать.

Вызвав лейтенанта Романова, капитан попросил его доложить все, что известно о последних действиях Забелина по делу «строительства комсомольского стадиона». Выяснилось, что сержант намеревался после комсомольского собрания посетить жильца квартиры тридцать семь Игнатия Сидоровича Филиппушкина.

— Дома Забелин ночевал — значит, визит прошел благополучно. Сегодня из дому сержант вышел на полтора часа раньше обычного. Одно странно, если подозревать Филиппушкина, слишком уж быстро и грубо он принял меры. Так не бывает. Он бы сразу сообразил, что подозрение падает на него: вечером визит — утром визитер пропадает. Разве что ненормальный. Но ненормальные в своих делах хитрые. Потом, одному ему не под силу убрать сразу четверых. Для такого дела нужны сообщники. По известным нам связям Филиппушкина таких знакомых у него нет. По-моему, версию о Филиппушкине надо отставить, — резюмировал свой доклад лейтенант Романов.

— Я так не думаю, — помолчав, сказал капитан. — Пока в наличии у нас есть следующие факты: анонимное письмо, покушение на убийство трех человек посредством обвала стены. Только что эксперт дал заключение: стену толкали доской, анализ в лаборатории показал, что на этой доске остались следы перепачканных грязью изразцов и извести. Под заусеницами на доске найдены ворсинки шелка; возраст материи — лет тридцать-сорок. Трудно предположить, что у молодых людей имелись платок или перчатки из шелка такой давности. Вероятно, изделие из шелка принадлежит преступнику. Скорее всего это перчатка. Что мы имеем еще? Исчезновение между восемью и десятью часами утра комсорга школы, двух учащихся строительной школы и сержанта Забелина.

— Займитесь, товарищ Романов, этим делом поэнергичнее. Возьмите двух сотрудников, вызовите проводника со служебной собакой, эксперта, врача и обследуйте хорошенько часовню. Начинайте оттуда. Узнайте, дома ли Филиппушкин, на всякий случай установите за ним наблюдение! Да, звоните чаще! Я все время буду у телефона.

Минут через сорок лейтенант Романов доложил капитану, что Филиппушкин дома, один со своей собакой, но не открывал долго — двадцать четыре минуты. Сотрудник милиции, переодетый слесарем отделения Ленгаза, шесть раз подходил к двери и подолгу звонил. Дворник говорит, что для Филиппушкина это обычная история — по полчаса не отвечать на звонки. По сообщению сотрудника, Филиппушкин очень извинялся, сказал, что спал, хотя на только что проснувшегося человека был не похож. На ногах у него были русские яловые сапоги, руки измазаны землей, лицо возбужденное.

По словам того же дворника, часов пять назад Филиппушкин ходил в дощатый сарайчик, повозился там и ушел в дом со старым колуном в руках.

В кухне квартиры 37 ничего интересного обнаружено не было: зазубренный, испачканный в земле колун лежит на подоконнике. Собака несколько раз подбегала к колуну и обнюхивала его.

В конце лейтенант Романов сообщил, что проводник с собакой, эксперт и врач прибыли и что во главе оперативной группы он отправляется к часовне.

Следующее сообщение от лейтенанта поступило через час. Он доложил, что железная крестовина над входом в часовню и пол облиты керосином и присыпаны табаком. С крестовины, вероятно, и толкали через окно рухнувшую стену. Однако, несмотря на запах керосина и табак, собака след взяла и рвется к заваленному проходу в подвал под часовней.

Лейтенант сказал, что им послан человек за шанцевым инструментом, необходимым для очистки прохода от камней и земли. Больше сообщений от лейтенанта не поступало, а еще через два часа он пришел сам — злой, усталый, перепачканный грязью — и сообщил: операция не дала никаких результатов.

После того как с огромным трудом освободили проход в подвальное помещение часовни, собака повела себя странно. Вбежав в выложенное кирпичом подземелье, она стала яростно кидаться на стены, бегать, рычать и, наконец, заскулив, села.

— Ничего не могу сделать! — объявил проводник. — Собака чем-то дезориентирована.

Дальнейший осмотр помещения ни к чему не привел. Оставив на месте эксперта и двух сотрудников фотографировать участок следствия, лейтенант с врачом и проводником собаки ушли в отделение.

Доклад лейтенанта Романова прервал телефонный звонок. Экспорт просил Романова немедленно вернуться в часовню.

— Тут еще один проход из часовни в подвал обнаружен, — торопливо сообщил он. — Скрытый проход. Жду вас!

— Пойдем вместе, товарищ Романов, — решил капитан Попов.

…Новый обнаруженный проход из часовни оказался канализационной сетью.

— Меня на это решение навело отсутствие влаги в помещении, — объяснил эксперт. — Обычно в таких, давно не ремонтированных подвалах стоят лужи почтенной воды, а здесь сухо. Обратите внимание: сухо, несмотря на то, что стены почти сочатся. Значит, вода куда-то уходит. Куда? Мы стали искать и обнаружили люки. Перед входом в раскопанный нами тоннель первый сетчатый люк. Вон там, видите? Возле ступеней у поворота. Кирпич на люк наложен несколько реже, чем всюду на пол, и прикреплен. Кирпич этот декоративный, поддельный. Таким образом, вода легко проходит в щели люка. Сетчатая крышка люка на шарнире. Она легко откидывается. Вам надо чинить сеть — пожалуйста. За тоннелем есть второй сетчатый люк. Однотипный. Он уже тут, в церковном подвале. Люк этот тоже почти незаметен! Здорово сделано? Видимо, хозяева часовни пеклись о чистоте и сухости своего складского помещения. Возможно, здесь хранились товары для продажи. Обычно часовни перед церковью служили на манер лавочки, где можно было купить свечу и другие атрибуты благочестия.

— Кто-то, кто толкал на ребят стену, а после замазывал след керосином, видимо, и лазал из подвала в часовню через эту канализационную сеть? — спросил эксперта лейтенант Романов. — Иначе как бы? Проход-то настоящий только сейчас нами раскопан.

— Совершенно верно! И еще у нас одна находка, — заторопился эксперт, заметив, что капитан Попов нетерпеливо переминается с ноги на ногу. — Когда-то отсюда, из подвала, вон в ту сторону, вел коридор. Видите? Вон там, где кирпичей нет. Этот коридор тоже завален, но свежих следов нет. Сначала-то мне показалось, что это просто кирпичи оползли со стены. Так вот, канализационная сеть уходит под этот заваленный коридор.

— Все? — спросил капитан Попов. — Спасибо! Теперь давайте обследуем канализацию. Первой пускайте в люк собаку.

— Теперь-то мне понятно, почему собака металась! — заметил проводник, поднимая хорошо замаскированную крышку канализационного люка. — Вода, просачиваясь в щели, замывает следы. Разрешите выполнять, товарищ капитан?

— Проволока! — бормотал Забелин, сидя на корточках и в сотый раз осматривая помещение. — А, бес ее знает, где она может быть, эта проволока! «Пить хочется, — отметил он про себя. — Значит и ребятам тоже. Надо торопиться. Ну, где же? Где этот выход?..»

Родившаяся догадка принесла смутное чувство радости и сомнения.

— Стоп! О чем я сейчас думал? — встрепенулся Забелин. — Так, так! — вытащив из кармана листок, он предложил: — Ну-ка, прочтем еще раз! «Все время вижу проволоку… Насмешка судьбы… Втор…» Понято?

— Ни-че-го не по-нят-но! — протянула Нина. — Мы это уже пять раз слышали…

— Слышали, да не поняли! — ликующе сказал Забелин. — Да слушайте же: «Вижу проволоку». Понимаете? Вижу! Это значит — он видел проволоку со своего места в ларе. Ясно?!

Подбежав к ларю, Забелин влез в него.

— Вот в таком положении находился в ларе человек, — проговорил он, становясь на колени и упираясь локтями в дно. — Что он отсюда мог видеть? Зажгите-ка свет. Нет, не там! Судя по каплям воска, свеча стояла на площадке.

Сержант, до отказа откинув назад голову, долго, внимательно изучал помещение.

— Нет, опять что-то не то! — сказал он, наконец, устало выпрямляясь. — Он пишет: «все время вижу». Но не мог же он все время находиться в таком положении? С откинутой головой? Я две минуты так простоял, и то шея заболела. Ну-ка, попробую еще.

Забелин снова опустился на четвереньки.

— Нашел! — воскликнул он почти сразу же. — Здесь отверстие в доске. Кажется, узник сделал его, выпихнув из гнезда сучок. Не верите? Держите фонарь!

Прислонив глаз к отверстию, Яша ясно увидел на противоположной стене длинную, четкую, с кольцом на конце линию тени. Мысленно отметив место, он вылез из ларя.

— Вон из стены торчит короткая тонкая проволочка с петелькой на конце, — указал он. — Потяни-ка за нее, Сережа. Только не сильно.

Направив ствол пистолета в сторону проволоки, Забелин кивнул. Все затаили дыхание. Сергей просунул указательный палец в петлю и потянул. Послышался медленный скрип, и вдруг из стены выдвинулся кирпич.

Сунув руку в отверстие, сержант нащупал рукоятку и, помедлив, повернул ее по ходу часовой стрелки. Вслед за коротким металлическим щелчком раздался шорох, посыпалась пыль — и участок стены площадью кирпичей в двадцать дал трещину. Забелин еле успел отдернуть руку. Большая бронированная дверца, уложенная снаружи тонкими поддельными кирпичами, повернулась на шарнирах, откинулась вправо.

Перед глазами комсомольцев предстало удивительное зрелище: в глубокой обширной нише лежали сокровища. Переливчатым, неверным светом горели бриллианты, рубины, изумруды, топазы. Причудливые кубки и ожерелья, золотые массивные кресты, связки перстней и обручальных колец. Сотни желтых, зеленых, синих лучей брызнули из ниши. В мрачном подземелье, словно живые, затрепетали, зашевелились, заиграли многоцветные блики. Это было фантастическое зрелище.

— Фу ты! Что за чертовщина? — нарушал тишину Валентин.

Осторожно подойдя к сейфу, он взял в руку несколько драгоценностей.

— А ведь мы, братцы, клад нашли! — комсорг положил драгоценности обратно. — Может, тут исторической ценности вещи… Нет, говорят, худа без добра.

— Ну, конечно, это клад! Это такой бесценный клад! Прямо на миллиарды! — восхитилась Нина. — А красота-то какая! Мне вообще все время кажется, что мы спим.

Сергей стоял поодаль, щурясь от блеска камнем, и улыбался, отчего его широкое лицо стало еще шире. Потом он мечтательно пробасил:

— В музей пойдут штуковинки… Вот любоваться люди будут!

Вернул всех к действительности голос Забелина:

— Если отсюда не выберемся, то и клад ни к чему!

— Верно! — подхватил Валентин. — Пока у нас одна цель: выбраться! А клад трогать не будем. Мне кажется, ценности должны изымать криминалисты или ученые.

Проверив нишу и не найдя в ней выхода, сержант закрыл потайной сейф и аккуратно вставил на место кирпич с проволочкой.

И вдруг все ясно услышали далекий лай собаки.

— Тише! Слушать! — приказал сержант, хотя и так никто не шелохнулся: все напряженно прислушивались.

И снова раздался лай. На этот раз чуть ближе. А потом… потом опять в ушах зазвенела тишина.

— Будем снова искать! — скомандовал сержант. — Веселее, друзья!

— У Сережи фонарик чуть теплится, — доложила Нина. — Батарейка старая. Я зажгу свой.

— Если фонарики откажут, конец! — жестко сказал Валентин. — Мое мнение такое: выключайте фонарики. В темноте, на ощупь будем искать. И стены кирпич за кирпичом выстукивать. Свет включать в крайних случаях. Лай был в той стороне? У двери, так?

— Так!

— У двери пусть сержант ищет. Остальным — по стенке на брата.

Пядь за пядью ощупывали, выстукивали, вымеривали стены комсомольцы. Нервы у каждого были напряжены до предела. До сего времени была возможность держаться вместе, а теперь, в абсолютной темноте, отделенные друг от друга пространством подземелья, они остро чувствовали отсутствие товарищеского плеча.

— Давайте время от времени ненадолго включать свет, — попросила Нина. — А то мне кажется, что на кого-то из вас нападают.

Нинино предложение приняли с радостью. При очередной вспышке света Валентин сказал:

— Идите-ка все сюда.

— В чем дело? — спросил, подходя, Забелин.

— А в том, что ты, сержант, перепутал. Дай-ка сюда письмо. Вот как написал тот бедняга: «втор… выход… отсутствие воды». Понимаете? Это все об одном явлении. Вы заметили, что здесь совсем сухо, а в коридоре лужи? А здесь куда вода девается? А теперь слушайте.

Валентин постучал каблуком о пол.

— Один звук? А тут? Другой! Мы в стенах выход ищем, а он в полу.

Под неплотно уложенным кирпичом оказалась сетчатая крышка люка. Кирпичи, искусно прикрепленные к крышке, поднялись вместе с ней. Спустившись в люк первым. Сергей крикнул:

— Труба канализационная. Потом вбок уходит. Узко, мокро. На четвереньках проползти можно. Воздухом тяжелым тянет.

— Ну, если Сергей проползет, то ты, Валентин, с Ниной и подавно, — облегченно вздохнул Забелин. — А я, признаться, боялся. На тебе пистолет — и быстро за ним.

— А ты что задумал? — нахмурился комсорг.

— А я… — сержант замялся, — я пока… здесь останусь. Поймите, ребята, кто-то должен здесь остаться. Ведь тут государственные ценности большие. Вдруг они за наше отсутствие исчезнут? Я сержант милиции… Я за них отвечаю…

— Мы все за них отвечаем! — перебил его Валентин. — И не меньше, чем ты. А мое мнение такое: остаться здесь нужно мне. Пирогову надо идти, потому что, может быть, там понадобятся сдвинуть что тяжелое. Нина — девушка. А ты, Забелин, командир боевой группы и более опытный, чем я. Мало ли что на пути встретится? А у меня к тому же очки. В драке разбиться могут, беспомощным стану. Или упадут… На четвереньках же ползти придется…

Ползти по тесной, скользкой и грязной трубе оказалось очень трудно. Несмотря на то, что откуда-то издалека тянула струя свежего воздуха, ядовитые испарения от застоявшихся нечистот едва давали дышать. Видимо, система труб давно не чистилась как бездействующая. От настойчивого сладковатого вкуса во рту кружилась голова, перед глазами вертелись темно-желтые кольца.

Ухватив зубами пистолет за рукоятку, сержант упорно полз вперед. К счастью, приторный дурман, наконец, кончился. В лицо пахнуло чистым холодным воздухом, удивительно приятно загудел ветер. Еще несколько метров — и подземные путешественники подползли к другой трубе, под прямым углом уходящей вверх. Вдоль нее тянулся длинный ряд железных скоб. Воздух, завывая, рвался ввысь из продолжения горизонтальной трубы.

— По трубе впереди выход и наверху выход, — определил Сергей. — Вперед ползти далеко. Наверх, по скобам, можно сорваться. Что будем делать?

— Подниматься наверх? — решил Забелин. — Тут ближе, нас ждет Валентин. На всякий случай старайтесь держаться за две скобы сразу. Расстояние держать в десять скоб. Если буду падать — ловите! — невесело усмехнувшись, закончил он. — Ну, начали!

Ловко цепляясь за скобы, сержант полез по вертикальной трубе.

— Одна, две, три… — считал он скобы. — Три скобы, примерно метр пути.

На пятнадцатом метре скобы неожиданно кончились. Дальше шла гладкая, как ствол пушки, труба. Посветив вверх фонариком, Забелин разглядел, что метра через четыре труба резко сужается, превращаясь в обычный дымоход.

— Скобы кончились, дальше тупик! Дымоход! Что будем делать? — спросил он.

— Слезай! — отозвался снизу Сергей. — Поползем по горизонтальной трубе дальше.

Но спуститься сержанту не пришлось. Цепкие сильные руки зажали ему рот и потянули в сторону. Забелин яростно сопротивлялся. Еще одна пара рук поймала его за ноги, рывком оторвала от скоб. Яков повис в воздухе, а затем упал, больно ударившись головой. Ему завернули локти за спину, запихнули в рот кляп, обезоружили.

Все это произошло настолько быстро, что сержант не успел даже толком сообразить, в чем дело. Тем большей неожиданностью было его исчезновение для висящего на скобах, на несколько метров ниже, Сергея.

— Ну! Что ты там? — крикнул Сергей, не дождавшись ответа.

Забелин не отвечал. Сергей, вытащив из кармана фонарик, включил свет. Забелин исчез.

— Назад! — крикнул Сергей тонким, не своим голосом. — Нина, назад!

Услышав далекий приглушенный крик Сергея, Забелин напружился, ударил перед собой обеими ногами. Удар попал в цель: большое плотное тело под подошвами сапог подалось назад. Послышался удивительно знакомый Забелину шепот:

— Лягается, гад! Прижмите его там!

— Зажгите свет! Посмотрим на молодчика, — последовал приказ.

Вспыхнул свет, и Забелин увидел над собой одного из сотрудников своего отделения.

— Ба! Да это Забелин! Ну-ка, развяжите его! Как вы попали сюда, сержант? — удивился капитан Попов.

— Не знаю, как он сюда попал. А лягаться он умеет классически! — поморщился лейтенант Романов.

Осмотревшись, Забелин понял, что находится в комнате пенсионера Игнатия Сидоровича Филиппушкина. Удивительный шкаф-буфет был отодвинут от стены и загораживал половину комнаты.

Забелин посмотрел на стену, прежде заставленную шкафом. На обоях рельефно вырисовывалась кромка узкой дверной рамы.

— Там ребята, — указал на потайную дверь сержант. — Откройте скорее!

Первое, что сказала Нина, перешагивая со скобы через порог потайной двери, было:

— Свет! Да здравствует свет!

Затем она… заплакала.

— Я ничего… Надо скорее за Валей. Он один в темноте… — объяснила Нина капитану, поспешившему подать стакан воды. — И… дайте еще попить.

Выслушав короткий рапорт Забелина, капитан Попов озабоченно обернулся к Романову.

— Лейтенант, когда мы пробирались сюда из часовни, а, по объяснению сержанта Забелина, вы прошли именно той трубой, из которой тянет холодный воздух, не было замечено других выходов?

— Не было, товарищ капитан. Собака бы их обнаружила.

— Но собака сорвалась с поводка и проскочила, по вашему мнению, дальше прохода, по которому вы поднялись сюда?

— Думаю, что так, товарищ капитан. Потому что собака чихала, задыхалась, когда мы ее нагнали около вертикального ствола. И уже здесь, в комнате, собаку вырвало.

— Да… — вслух подумал капитан. — Ни одно животное не выдерживает того, что выдерживает человек. И все-таки вам, товарищ лейтенант, с сержантом Забелиным придется немедленно отправиться за Калмыковым. Этот Филиппушкин пока на свободе, и кто знает, какие еще каверзы он подстроит. Вы говорили, что потайная дверца сюда в комнату из вертикальной трубы была плохо прикрыта?

— Так точно, товарищ капитан. Поэтому мы так быстро и нашли ее.

— Вот видите! Значит, Филиппушкин торопился. Поспешите и вы. Останьтесь около клада, а я сейчас пошлю к заваленному тоннелю группу рабочих. Думаю, что они скоро освободят дорогу. Давайте выполняйте приказание.

— Зачем вы меня так? — с трудом проговорил лежащий, укоризненным взглядом окидывая Валентина.

— Кто вы такой? Зачем вы хотели взорвать все на воздух? — в свою очередь, резко спросил Калмыков.

— Я никого не хотел взорвать! — человек, нахмурившись, углубился в воспоминания. Потом брови его удивленно поднялись. — А что я делал?

— Ну, знаете… — покачал Валентин головой, — такого наглеца я еще не видывал! Не прикидывайтесь дурачком! Вы завалили проход, а теперь хотели взорвать эту камеру вместе с вашим воровским кладом!

— Кладом?! — зрачки старика дрогнули. — Вы нашли клад?! Нашли?!

Постепенно лицо его приняло тоскливое выражение.

— Я не дурачок! — тяжело дыша, прошептал он, еле шевеля губами. — Я душевнобольной вот уже больше сорока лет, — веки его закрылись, выдавив по маленькой мутной слезинке.

Потрескивая, горел фитиль в фонаре, колыхалось пламя, колебля на стене и потолке причудливые тени. Старик, с хрипом втягивая в легкие воздух, начал тихонько стонать. Потом негромко попросил:

— Развяжите мне, пожалуйста, руки… Я скоро умру…

— Хватит! — вспылил Валентин. — То вы ничем не помните! То вы сумасшедший! А теперь умираете! Ничего! Как-нибудь не помрете! А вот к чему вас присудит советский суд за все злодеяния, что творились в этом поганом месте, не знаю. Лично я надеюсь, что вас расстреляют. Вы не задумывались, что пережил человек, погибший там?.. В ларе?

Валентин отвернулся.

— Его звали Зеликсон, — словно не замечая злых слов Валентина, проговорил старик. — Абрам Лазаревич Зеликсон, благотворитель и сын богача.

И старик начал рассказывать неторопливо, сбивчиво, иногда глотая слова, временами срываясь на бессвязный шепот:

— Давно, в молодости, я мог бы окончить университет. Я был способный. Но мой отец, мелкий лавочник, разорился… Со мной вместе учился он, Абрам Зеликсон. Его отец был такой же торговец, как мой. Но его отец не разорился. Он даже купил лавку моих родителей. Тогда мой отец вступил в священный союз Михаила Архангела.

Абрам Зеликсон учился хуже, чем я, но жил лучше и получил отличное место, когда закончил учиться. Я возненавидел его, хотя он помогал мне деньгами и я брал у него эту милостыню. В те годы шла война, нужны были не преподаватели, а военные. А я не хотел идти в армию: и очень боялся смерти. Из дружбы к моему отцу оптовик Лихачев принял меня на службу управляющим, и я стал приказчиком.

Мне предложили вступить в Союз русского народа — стать черносотенцем. Я проглотил и эту обиду. Все, что угодно, — я твердо решил разбогатеть. Разбогатеть во что бы то ни стало! И… разорить Зеликсонов. Заставить их чистить мои сапоги, целовать подол моего платья. Но мне и тут не повезло. Я заболел. Вдруг выключается память, знаете? А Зеликсонов разорили другие! Их деньги пошли в кассу союза. Они до сих пор здесь, но я их так и не нашел. Меня не вышнырнули на улицу, а устроили сторожем при церкви. Это меня-то! Скоты! Психика моя еще больше пошатнулась. Но убрать меня не смели: Лихачев, друг моего отца, был одним из главарей союза.

Члены черносотенного союза в то время готовились к террористическим действиям. Этот дом принадлежал Лихачеву. Договорившись с церковным советом, члены которого были местными лавочниками и сплошь черносотенцами, Лихачев соединил свои подвалы с подвалами часовни и церкви. Этим путем покойников из камеры пыток, где угрозами и пытками у богатых евреев, татар и других иноверцев вымогали деньги, можно было, не привлекая внимания, спокойно вывозить из церкви.

Лихачев был дальновидный человек. Здесь, в подвалах, он устроил дьявольские машины. Потянув за проволочку с петелькой на конце, можно было обвалить три-четыре тонны огромных камней и земли, надолго засыпать любой склад или проход. Таких хитрых приспособлений тут много. Я их все знаю. Я…

Старик, вскрикнув, забился, на губах у него выступила пена, взор стал угасать. Потом глаза его снова вспыхнули жизнью.

— Покажите мне его! — крикнул он, брызгая слюной. — Покажите клад! Дотащите до него, где бы он ни был! Я все расскажу…

— Покажу, — согласился Валентин, его трясло как в ознобе. — Рассказывайте все. Покажу.

— Покажете? Да? Это я писал письмо-анонимку, нарочно неграмотно. Хотел оттянуть время. Ведь день — это еще один шанс к богатству. Я стоял за дверью часовни, когда вы ломали замок. Я обвалил на вас стену. Там два люка… Уйти было мне легко. Я оттягивал время и искал. Когда вы шли сюда в подвалы, я случайно увидал вас и пошел следом. Шел, а сам дрожал от страха. Ведь ваш приход можно было и проворонить. Я принял свою удачу за предзнаменование. Решил действовать. Разобрав давно замурованный мною проход в камеру пыток, я сделал обвал и убежал сюда. Я стоял за дверью, когда вы собирались ее ломать. Затем я ушел через люк. «Пусть их! — подумала моя глупая голова. — Они теперь никогда не уйдут отсюда. Как… Зеликсон».

Я ушел домой, и мне опять повезло. Из окна своего дома я увидел, что в часовню идет милиция с собакой. Лихачевским потаенным ходом я пробрался к часовне. Стоял, слушал. Ждал. Но они нашли люк. Пришлось уползать от их ищейки. К счастью, собака не погналась за мной. Она не выдержала вони. А вот я, Филиппушкин, давно привык к вони! Вы тоже нашли люк. «Пусть идут! — решил я. — Они не сразу сюда вернутся, если не задохнутся дорогой. У меня есть еще шанс…»

Я не думал, что кто-то здесь останется. Невозможно было предположить, что вы сразу найдете сейф, который я искал всю жизнь. Вам — новым людям — всегда везет! Если бы я находился ближе к вам, может, и услышал бы про находку. Вам всегда везет! Почему вы не дернули ни за одну проволочку с петлей? Это фатально! Хорошо, что я умираю.

Филиппушкин закашлялся.

— Да развяжите же мне руки! — сердито мотнул он головой. — Дайте хоть умереть-то полегче! Неужели вы не поняли, что вся моя жизнь — трагедия?

Поколебавшись, Валентин перевернул его на живот, развязал руки. Старик попробовал приподняться на локтях, но силы измелили ему, он упал, стукнувшись головой о пол, и застонал.

— Я все сказал… Теперь покажите клад, — сказал он еле слышно.

— Я жалею, что дал вам обещание показать клад. Но слово сдержу.

Вытащив кирпич, Калмыков отворил дверцу сейфа.

— Смотрите!

За спиной Валентина раздался легкий вскрик. Волшебная картина, виденная им часа полтора назад, повторялась. Словно зачарованный, смотрел Валентин, как переливались огни изумительной красоты.

От созерцания сокровищ его оторвал медленный скрип. Комсорг оглянулся и замер. Филиппушкин, подобравшись к цепям, свисавшим с потолка, тянул одну из них. Ту же самую, что в первый раз. Губы его растянулись в злобной улыбке.

Бросившись к старику, комсорг отшвырнул его от цепи.

— Протяните руки, — потребовал Валентин. — Ну!

Старик не отвечал. Он был мертв.