Черт, как же она ненавидела Сипани.

Проклятые туманы, из-за которых ни черта не видать, проклятая хлюпающая вода и проклятая всепроникающая вонь гниения. Проклятые вечеринки, маскарады и пирушки. Веселье, черт подери. Все веселятся, или, по крайней мере, притворяются. Проклятые людишки хуже всего. Кругом жулье — мужики, женщины и даже дети. Дураки и лжецы, во всяком случае, большинство.

Каркольф ненавидела Сипани. И все же снова была здесь. И кто же тогда здесь дурак, подумала она.

Из тумана донеслось эхо громкого смеха, и она скользнула в тень дверного прохода, одной рукой сжимая рукоять меча. Хороший курьер никому не доверяет, а Каркольф была самой лучшей, но в Сипани она не доверяла… вообще никому.

Очередная группа искателей удовольствий вывалилась из мрака. Человек в маске луны тыкал пальцем на женщину, которая была так пьяна, что все время спотыкалась на своих высоких туфлях. Все смеялись, а один из них тряс кружевными манжетами, словно не было ничего смешнее, чем так ужраться, что не сможешь встать. Каркольф закатила глаза к небу и успокоила себя тем, что под масками они ненавидели так же, как и она, когда пыталась веселиться.

В тени дверного прохода Каркольф поморщилась. Черт, как же ей нужен отпуск. Она уже превращалась в зануду. Или на самом деле уже стала ей, и теперь становилась еще хуже. Одной из тех, кто презирает весь мир. Неужели она превращалась в своего проклятого отца?

— Только не это, — пробормотала она.

Когда гуляки уковыляли в ночь, она выскользнула из своего укрытия и поспешила дальше. Не слишком быстро, но и не медленно, мягкие ботинки тихо ступали по влажным камням мостовой. Ее обыкновенный капюшон был опущен настолько, чтобы не вызывать подозрений. Так выглядит самый обычный человек, который прячет всего лишь обычную сумму. Таких в Сипани было немало.

Где-то на западе ее укрепленный экипаж, должно быть, мчится по широким дорогам; от колес, стучащих по мостам, летят искры; ошеломленные зеваки шарахаются в стороны; кнут кучера хлещет вспененные бока лошадей; дюжина наемных охранников грохочет следом, и уличные фонари освещают их покрытые росой доспехи. Если, конечно, люди Камнетеса еще не сделали свой ход, и тогда уже летят стрелы; кричат животные и люди; грохочет фургон, сваливающийся с дороги; раздается лязг стали; и наконец, взрывной порошок срывает огромный висячий замок, удушливый дым клубится вокруг жадных рук, и крышка откидывается, чтобы открыть… ничего.

Каркольф позволила себе чуть-чуть улыбнуться и тронула комок на груди. Предмет, бережно зашитый в подкладке куртки.

Она собралась, немного разбежалась и перепрыгнула с берега канала через три шага маслянистой воды на палубу трухлявого баркаса. Доски под ней заскрипели, она перекатилась и спокойно поднялась. Обход по Финтинскому мосту был большим крюком, не говоря уже о том, что там слонялась толпа народу, и все были как на виду, a эта лодка всегда была привязана здесь и давала возможность срезать путь. И она сама заранее в этом убедилась. Каркольф старалась как можно меньше полагаться на удачу. По ее опыту удача была той еще сволочью.

Из мрака каюты на нее уставилось иссохшее лицо. От побитого чайника поднимался пар.

— Ты кто, черт возьми?

— Никто. — Каркольф приветливо махнула рукой. — Просто прохожу мимо! — она прыгнула с качающейся лодки на камни берега канала и нырнула в воняющий плесенью туман. Просто прохожу мимо. Прямо к докам, чтобы поймать отлив и отправиться в счастливый путь. Или в занудный, по крайней мере.

Куда бы Каркольф ни отправилась, она везде была никем. Просто проходила мимо.

К востоку идиот Помбрин, должно быть, яростно скачет в компании четверых прислужников. Вряд ли он сильно похож на нее, с усами и прочим, но в ее весьма приметном расшитом плаще сойдет за двойника. Он был сутенером без гроша в кармане и самодовольно считал, будто бы изображает ее, чтобы она могла навестить любовницу, важную даму, которая не хочет, чтобы об их встрече стало известно. Каркольф вздохнула. Если б только. Она утешилась мыслью о том, как будет ошеломлен Помбрин, когда ублюдки Дно и Отмель выбьют его из седла, как сильно удивятся из-за усов, а потом станут обыскивать его одежду с усиливающимся чувством разочарования, и наконец, несомненно, вскроют его труп, чтобы найти… ничего.

Каркольф снова похлопала тот комок и энергично поспешила дальше. Она шла одна, пешком, тщательно подготовленным маршрутом по закоулкам, узким дорожкам, по незаметным проходам и забытым лестницам, через осыпающиеся дворцы и трухлявые доходные дома, чьи ворота оставляли открытыми в соответствии с тайными договоренностями. А позднее она пройдет немного по канализации, которая выведет ее прямо к докам с парой часов в запасе.

В самом деле, после этой работы ей надо взять отпуск. Она тронула языком губу, где недавно образовалась маленькая, но весьма болезненная язва. Каркольф только и делала, что работала. Может, махнуть в Адую? Навестить брата, повидать племянников? Сколько им сейчас? Эх, нет. Она вспомнила, какой поверхностной сукой была ее невестка. Одной из тех, кто все встречает презрительной усмешкой. Она напоминала Каркольф ее отца. Возможно, потому братец и женился на этой чертовой бабе…

Когда она, наклонившись, прошла через шелушащийся арочный проход, до нее откуда-то донеслась музыка. Скрипач либо настраивался, либо просто отвратительно играл. Ее бы не удивило ни то, ни другое. На стене, покрытой мхом, трепыхались и шелестели отпечатанные листовки, призывающие сознательных граждан восстать против тирании Талинской Змеи. Каркольф фыркнула. Большинство жителей Сипани интересовались в основном не восстаниями, а тем, как надраться и свалиться. А прочие были какими угодно, только не сознательными.

Она изогнулась, чтобы подергать зад штанов, но это было безнадежно. Сколько надо заплатить за новый костюм, чтобы швы не натирали в самых неприятных местах? На узкой тропинке возле участка канала со стоячей водой, который давно не использовался, зарос водорослями и был завален мусором, она подпрыгнула, дергая мерзкую тряпку так и сяк безо всякого эффекта. Будь проклята мода на узкие штаны! Возможно, это было какое-то космическое наказание за то, что она заплатила портному фальшивыми монетами. Но концепция сиюминутной прибыли волновала Каркольф гораздо сильнее, чем концепция космического наказания, и потому она старалась избегать оплаты за что угодно где только возможно. Это практически было ее принципом, а ее отец всегда говорил, что человек должен придерживаться своих принципов…

Черт возьми, она и правда превращалась в своего отца.

— Ха!

Из-под арки выскочила косматая фигура, блеснула сталь. Безотчетно хныкнув, Каркольф отшатнулась, дернула куртку и достала свой клинок в уверенности, что смерть наконец-то ее отыскала. Камнетес опередил ее на шаг? Или это Дно и Отмель, или наемники Куррикана… но никто не показался. Только этот человек, завернутый в покрытую пятнами накидку. Его нечесаные влажные волосы липли к коже, нижнюю часть лица закрывал заплесневелый шарф, а над ним были круглые, напуганные и налитые кровью глаза.

— Стой и делись! — пророкотал он, немного приглушенно из-за шарфа.

Каркольф приподняла брови.

— А ты кто вообще?

Последовала пауза, во время которой тухлая вода плескалась о камни позади них.

— Вы женщина? — в голосе предполагаемого грабителя были почти извиняющиеся нотки.

— А если так, ты не станешь меня грабить?

— Ну… э-э-э… — вор словно уменьшился в размерах, но потом снова взбодрился. — Все равно, стой и делись!

— Почему? — спросила Каркольф.

Кончик шпаги грабителя неуверенно заколебался.

— Потому что у меня большой долг перед… это не ваше дело!

— Нет, я имею в виду, зачем предупреждать меня? Почему просто не прирезать и не избавить мой труп от всего ценного?

Еще одна пауза.

— Наверное… я хочу избежать насилия? Но предупреждаю, я полностью к нему готов!

Он просто чертов местный. Грабитель, который случайно на нее наткнулся. К слову о том, какой сволочью может быть удача! Для него, по крайней мере.

— Вы, сэр, — сказала она — дерьмовый вор.

— Мадам, я джентльмен.

— Вы, сэр, мертвый джентльмен. — Каркольф шагнула вперед, взвешивая свой клинок, полоска отточенной стали безжалостно блеснула в свете лампы в окне над ними. Может быть, она никогда не утруждала себя практикой, но с мечом управлялась более чем сносно. Чтобы ее одолеть, понадобится кто-то намного серьезнее, чем эта помойная пьянь. — Я порежу тебя, как…

Человек метнулся вперед с поразительной скоростью, раздался лязг стали, и прежде чем Каркольф только подумала двинуться, меч вырвался из ее пальцев, застучал по засаленным булыжникам и плюхнулся в канал.

— А, — сказала она. Это все меняло. Видимо, нападающий был не таким неотесанным, каким казался, по крайней мере, в части фехтования. Как же она могла забыть. В Сипани все не совсем то, чем кажется.

— Передайте деньги, — сказал он.

— С удовольствием. — Каркольф вытащила кошелек и бросила его к стене, надеясь проскользнуть, пока грабитель будет отвлечен. Увы, он поймал его в воздухе с впечатляющей сноровкой и взмахнул шпагой, чтобы не дать ей сбежать. Наконечник мягко ткнул в комок в ее куртке.

— А что у вас… там?

От плохого к намного, намного худшему.

— Ничего, совсем ничего. — Каркольф фальшиво хихикнула, в надежде отвлечь его внимание. Но этот корабль уже уплыл, и, к сожалению, ее не было на борту, как не было ее на борту той чертовой посудины, которая все еще ждала ее в пристани для путешествия в Тонд. Она отодвинула пальцем блестящий наконечник. — А сейчас у меня весьма неотложная встреча, так что… — раздался тихий свист, и шпага разрезала ее куртку.

Каркольф мигнула.

— Ох. — Жгучая боль ниже ребер. Шпага порезала и ее. — Ох! — Она опустилась на колени, глубоко оскорбленная. Она схватилась за бок, кровь сочилась между пальцами.

— Ой… о, нет. Извините. Я правда… не собирался вас резать. Просто хотел, ну, знаете…

— Ох. — Предмет, теперь перепачканный кровью Каркольф, выпал из разрезанного кармана и упал на булыжники. Тонкий сверток длиной примерно в фут, завернутый в запятнанную кожу.

— Мне нужен хирург, — выдохнула Каркольф своим лучшим голосом в духе «я беспомощная женщина». Великая Герцогиня всегда считала, что она переигрывает, но когда же еще выкладываться по полной, если не в таких случаях? В конце концов, похоже, хирург ей действительно был нужен, и был шанс, что грабитель наклонится, чтобы помочь ей. Тогда она сможет пырнуть ублюдка ножом в лицо. — Пожалуйста, прошу вас!

Он помедлил, выпучив глаза. Видимо все зашло дальше, чем он планировал. Но он приблизился, лишь чтобы дотянуться до свертка, и блестящий кончик шпаги все еще указывал на нее.

Придется попробовать другую, еще более отчаянную линию поведения. Она постаралась скрыть панику в голосе.

— Слушай, забери деньги. Пусть они принесут тебе радость. — На самом деле Каркольф не желала ему радости, она желала, чтобы он гнил в могиле. — Но нам обоим будет куда лучше, если ты оставишь этот сверток.

Его рука замерла.

— Почему? Что в нем?

— Я не знаю. У меня приказ не открывать его!

— Чей приказ?

Каркольф поморщилась.

— Этого я тоже не знаю, но…

Куртис взял сверток. Конечно, он взял. Он был идиотом, но не настолько. Схватил и побежал. Конечно, он побежал. Когда он не сбегал?

Он рванул по переулку, его сердце дико стучало. Прыгнул на разломанную бочку, зацепился ногой и растянулся, едва не наткнувшись на свою обнаженную шпагу, проехал лицом через кучу мусора, зачерпнув полный рот чего-то сладковатого. Шатаясь, поднялся, плюясь и чертыхаясь, испуганно оглянулся через плечо…

Никто за ним не гнался. Лишь туман, бесконечный туман, который трепетал и кружился, словно что-то живое.

Он убрал сверток, ставший немного липким, в потертую накидку и заковылял прочь, схватившись за ушибленную ягодицу и все еще пытаясь выплюнуть что-то гнилостно-сладкое изо рта. Не то что бы это было чем-то хуже его завтрака. Даже лучше. Как говорил его учитель фехтования, человека узнаешь по его завтраку.

Куртис натянул влажный капюшон, который пованивал луком и отчаяньем. Стащил кошелек со шпаги, сунул клинок в ножны и незаметно вышел из переулка, смешиваясь с толпой. Щелчок эфеса о пряжку принес сразу столько воспоминаний. О тренировках и турнирах, о светлом будущем и восторгах толпы. Фехтование, мой мальчик, это путь наверх! В Стирии публика понимающая, она любит своих фехтовальщиков, тебе повезет! Отличные времена, когда ему не приходилось одеваться в лохмотья, или быть благодарным мяснику за обрезки, или грабить людей ради жизни. Он скорчил гримасу. Грабить женщин. Можно ли назвать это жизнью? Он снова скрытно бросил взгляд через плечо. Убил ли он ее? Его кожа покрылась мурашками от ужаса. Просто царапина. Просто царапина, точно? Но он видел кровь. Пожалуйста, пусть это будет просто царапина! Он потер лицо, словно мог стереть воспоминания, но они засели крепко. Всё то, о чем он раньше не мог и помыслить, а потом уверял себя, что никогда не совершит, а потом что не совершит снова — раз за разом все это становилось его ежедневной рутиной.

Он еще раз проверил, не преследует ли его кто-нибудь, потом скользнул с улицы через гниющий двор, где поблекшие лица вчерашних героев смотрели на него с новостных листков. По воняющей мочой лестнице и мимо мертвого дерева. Он достал свой ключ и начал возиться с замком.

— Черт, сука, блядь… Ах! — Дверь неожиданно открылась, и он ввалился в комнату; чуть снова не упал, повернулся, захлопнул ее и немного постоял в вонючей темноте, тяжело дыша.

Кто теперь поверит, что однажды он фехтовал с королем? Он проиграл. Конечно, проиграл. Проиграл всё, разве не так? Пропустил два касания и был лично унижен, лежа в пыли, но все же, он скрестил шпаги с Его Августейшим Величеством. Эту самую шпагу, понял он, садясь к стене у двери. Зазубренную, потускневшую и даже немного погнутую на конце. Последние двадцать лет были почти также суровы к его шпаге, как и к нему самому. Но возможно сегодня он повернул удачу к себе лицом.

Он стащил накидку и бросил ее в угол. Достал сверток, чтобы развернуть и посмотреть, что ему досталось. В темноте он повозился с лампой и наконец зажег свет, содрогнувшись от вида своей жалкой комнаты. Потрескавшаяся глазурь, вздувшаяся штукатурка в мокрых пятнах, разорванный матрас, из которого вылезала солома, несколько предметов покореженной мебели…

На единственном стуле за столом сидел человек. Большой мужчина в большой куртке, с седой щетиной на голове. Он медленно вдохнул своим прямым носом и бросил пару игральных костей на покрытый пятнами стол.

— Шесть и два, — сказал он. — Восемь.

— Ты кто, черт возьми? — потрясенно пропищал Куртис.

— Меня послал Камнетес. — Он снова бросил кости. — Шесть и пять.

— И что, я проигрываю? — Куртис взглянул на свою шпагу, тщетно пытаясь казаться невозмутимым, и раздумывая, как быстро он сможет схватить ее, обнажить, ударить…

— Ты уже проиграл, — сказал здоровяк, аккуратно собирая кости. Наконец он поднял взгляд. Его глаза были безжизненными, как у мертвой рыбы. Как у рыб на прилавках на рынке. Мертвые и темные, они грустно поблескивали. — Хочешь узнать, что будет, если схватишь ту шпагу?

Куртис не был храбрецом. Никогда не был. Его храбрости хватало на то, чтобы застать кого-то врасплох. Оттого, что его самого застали врасплох, весь его боевой пыл испарился.

— Нет, — пробормотал он, и его плечи опустились.

— Брось мне сверток, — сказал здоровяк, и Куртис так и поступил. — И кошелек.

Все его сопротивляемость словно куда-то утекла. У Куртиса не было сил попробовать хитрость. У него едва хватало сил стоять. Он бросил украденный кошелек на стол, здоровяк открыл его и посмотрел внутрь.

Куртис беспомощно взмахнул руками.

— У меня больше нечего взять.

— Я знаю, — сказал мужчина, вставая. — Я проверил. — Он вышел из-за стола, и Куртис сжался возле шкафа. В шкафу не было ничего кроме паутины.

— Долг уплачен? — очень тихо спросил он.

— Ты думаешь, что долг уплачен?

Они смотрели друг на друга. Куртис сглотнул.

— Когда долг будет уплачен?

Здоровяк пожал плечами, которые у него были почти на одном уровне с головой.

— Как ты думаешь, когда долг будет уплачен?

Куртис снова сглотнул, обнаружив, что его губа трясется.

— Когда Камнетес скажет?

Здоровяк слегка приподнял одну тяжелую бровь, через которую шла безволосая полоска шрама.

— Есть у тебя еще вопросы… на которые ты не знаешь ответов?

Куртис упал на колени, сцепил руки, лицо здоровяка едва виднелось сквозь слезы в его больных глазах. Ему было плевать на стыд. Камнетес забрал его последнюю гордость много визитов назад.

— Оставьте мне хоть что-нибудь, — прошептал он. — Хоть… что-нибудь.

Мужчина смотрел на него глазами мертвой рыбы.

— Почему?

Дружелюбный забрал и шпагу, но больше ничего ценного здесь не было.

— Я вернусь на следующей неделе, — сказал он.

Это не было угрозой, скорее констатацией факта, к тому же очевидного, поскольку таков и был уговор, но голова Куртиса дан Бройя медленно склонилась, и он стал содрогаться от рыданий.

Дружелюбный подумал было успокоить его, но решил, что не стоит. Его часто неправильно понимали.

— Возможно, тебе не следовало брать деньги взаймы. — Потом он вышел.

Его всегда удивляло, что люди не считали, когда брали взаймы. Количество, время, проценты, все это несложно было прикинуть. Но возможно они были склонны преувеличивать свои доходы, отравлять себя, глядя лишь на светлую сторону. Выпадет удача, жизнь наладится, все будет хорошо, потому что они особенные. У Дружелюбного не было иллюзий. Он знал, что сам он не более чем обычный зубец в тщательно разработанном механизме жизни. Для него факты были фактами.

Он шел, считая шаги до дома Камнетеса. Сто пять, сто четыре, сто три…

Удивительно, каким маленьким кажется город, когда его измеришь. Все эти люди, все их желания, счета, долги, утрамбованные на этой узкой полоске осушенного болота. По мнению Дружелюбного, болото уже отвоевывало внушительные части города обратно. Он размышлял, станет ли мир лучше, когда оно победит окончательно.

… семьдесят шесть, семьдесят пять, семьдесят четыре…

Дружелюбный заметил тень. Карманник, наверное. Он небрежно глянул на ларек по пути, и краем глаза засек ее. Темноволосая девчонка в шапке и куртке, которая была ей велика. Почти ребенок. Дружелюбный прошел несколько ступенек по узкому спуску, обернулся, перегородив проход, и отдернул плащ, чтобы показались рукояти четырех из шести своих ножей. Девчонка, которая тенью следовала за ним, вышла из-за угла, и он посмотрел на нее. Просто посмотрел. Сначала она замерла, потом сглотнула, повернулась в одну сторону, в другую, попятилась и смешалась с толпой. Конец истории.

…тридцать один, тридцать, двадцать девять…

Сипани, а особенно его влажный и благоухающий Старый Квартал был полон воров. Они раздражали постоянно, как мошки летом. А еще грабители, разбойники, взломщики, карманники, головорезы, громилы, убийцы, бандиты, жулики, мошенники, игроки, букмекеры, ростовщики, повесы, попрошайки, плуты, сутенеры, владельцы ломбардов, лживые торговцы, не говоря уже о счетоводах и юристах. Юристы, по мнению Дружелюбного, были хуже всех.

Иногда казалось, что в Сипани никто ничего не производит. Казалось, все изо всех сил стремятся отнять что-то у других.

Дружелюбный полагал, что он не лучше.

… четыре, три, два, один, двенадцать ступенек вниз, мимо троих охранников и через двойную дверь в обитель Камнетеса.

Внутри сбивали с толку цветные лампы, было дымно, жарко от дыхания и раздраженной кожи, шумно от множества приглушенных разговоров. Продавались секреты, рушились репутации, предавалось доверие. Как и везде.

В углу за стол втиснулись два северянина. Один, с острыми зубами и длинными вялыми волосами, качался на стуле и курил. У второго была бутылка в одной руке и тонкая книжка в другой. Он смотрел на нее, сморщив лоб.

Большинство клиентов Дружелюбный знал в лицо. Завсегдатаи. Некоторые пришли выпить. Другие поесть. Большинство сосредоточилось на азартных играх. Стук игральных костей, шелест карт, безнадежный блеск глаз, наблюдающих за тем, как вертится колесо фортуны.

Игры не были основным делом Камнетеса, но они приводили к долгам, а долги были его основным делом. Двадцать три ступеньки вверх, на верхнюю площадку, охранник махнул вслед Дружелюбному.

Там сидели еще три сборщика и распивали бутылку. Самый мелкий ухмыльнулся ему и кивнул, возможно, пытаясь посеять семена союза.

Самый большой надулся и ощетинился, чуя соперничество. Дружелюбный их одинаково проигнорировал. Он давно отказался даже пытаться понять неразрешимую математику человеческих взаимоотношений, не говоря уже о том, чтобы принимать в них участие. Если тот человек будет не только щетиниться, с ним поговорит мясницкий нож Дружелюбного. Этот голос быстро обрывал даже самые занудные споры.

Госпожа Борферо была сочной женщиной с темными кудрями, вившимися из-под пурпурной шляпки. Она носила маленькие очки, из-за которых ее глаза казались больше, и вокруг нее пахло ламповым маслом. Она обитала в приемной перед кабинетом Камнетеса за низким столом, заваленным бухгалтерскими книгами. В первый рабочий день Дружелюбного она махнула рукой на украшенную дверь позади себя и сказала:

— Я правая рука Камнетеса. Его никогда нельзя беспокоить. Никогда. Говори со мной.

Дружелюбный, как только увидел, как она обращается с цифрами во всех этих бухгалтерских книгах, понял, конечно, что в кабинете никого нет, и что Камнетесом была Борферо. Но она была так довольна этим обманом, что он был счастлив ей подыграть. Дружелюбный никогда не любил без необходимости раскачивать лодку. Именно от этого люди тонут. Кроме того, каким-то образом это помогало представлять, что приказы приходят откуда-то еще, от кого-то непознаваемого и неодолимого. Хорошо, когда есть чердак, на который можно складывать вину. Дружелюбный посмотрел на дверь, размышляя, есть ли за ней кабинет Камнетеса, или там лишь голые камни.

— Что собрал сегодня? — спросила Борферо, открывая бухгалтерскую книгу и макая ручку в чернильницу. Сразу к делу, безо всяких «как поживаешь?». Дружелюбному это очень нравилось, и он восхищался ей за это, хотя никогда бы не сказал. Люди на его комплименты обычно обижались.

Он вытащил монеты, уронил одну за другой в столбики по должникам и достоинству. По большей части неблагородные металлы с редкими проблесками серебра.

Борферо наклонилась, сморщила нос и подняла очки на лоб. Теперь ее глаза казались очень маленькими.

— И еще шпага, — сказал Дружелюбный, прислоняя ее к столу.

— Удручающий урожай, — пробормотала она.

— Почва здесь каменистая.

— Тоже верно. — Она вернула очки на место и принялась аккуратно выписывать цифры в бухгалтерской книге. — Непростые времена настали. — Она часто это говорила. Словно это было объяснением и оправданием для всего и вся.

— Куртис дан Бройя спросил меня, когда будет уплачен его долг.

Она посмотрела на него, удивленная от такого вопроса.

— Когда Камнетес скажет, что уплачен.

— Я так ему и сказал.

— Хорошо.

— Вы просили меня обращать внимание на некий… сверток. — Дружелюбный положил его на стол перед ней. — Он был у Бройя.

Пакет не казался особо важным. Был меньше фута в длину, завернутый в очень древнюю кожу, покрытую пятнами и без шерсти, и с выжженным клеймом в виде буквы или цифры. Впрочем, Дружелюбный такой цифры не знал.

Госпожа Борферо схватила сверток и тут же отругала себя, что сделала это так энергично. Она не знала никого, кому в этом деле можно доверять. Ей на ум быстро пришли вопросы. Подозрения. Как сверток оказался у этого бесполезного Бройя? Была ли здесь какая-то уловка? Связан ли Дружелюбный с гурками? Или может быть с Каркольф? Двойной блеф? Паутине этой самодовольной суки не было конца. Тройной блеф? Но в чем подвох? В чем выгода?

Четверной блеф?

На лице Дружелюбного не отразилось признаков жадности, ни следа амбиций, ничего. Несомненно, он был странным парнем, но с серьезными рекомендациями. Казалось, он всегда поглощен делом, и это ей в нем нравилось, хотя Борферо никогда не сказала бы этого вслух. Управляющий должен держать дистанцию.

Иногда все именно так, как кажется. В жизни Борферо случалось много удивительного.

— Может, это и он, — задумчиво сказала она, хотя была уже точно уверена. Она была не из тех женщин, что разменивают время на вероятности.

Дружелюбный кивнул.

— Хорошо поработал, — сказала она.

Он снова кивнул.

— Камнетес захочет выписать тебе премию. — Как она всегда говорила, будь щедрой со своими людьми, или с ними будут щедрыми другие.

Но щедрость не вызвала в Дружелюбном никакого отклика.

— Может, женщину?

Он выглядел слегка обиженным от такого предложения.

— Нет.

— Мужчину?

Тот же эффект.

— Нет.

— Шелуху? Бутылку…

— Нет.

— Должно быть что-то.

Он пожал плечами.

Госпожа Борферо надула щеки. Все, что у нее было, она получила, выясняя желания людей. Она не знала, что делать с тем, у кого желаний нет.

— Ну, почему бы тебе не подумать об этом?

Дружелюбный медленно кивнул.

— Я подумаю.

— Видел на пути сюда двух пьющих северян?

— Я видел двух северян. Один читал книгу.

— Серьезно? Книгу?

Дружелюбный пожал плечами.

— Читатели повсюду.

Она промчалась через все здание, на ходу отмечая, как удручающе мало состоятельных клиентов, и прикидывая, какой низкой, похоже, будет вечерняя выручка. Если один из северян читал, значит, он сдался. Дно пил какое-то из ее лучших вин прямо из бутылки. Еще три пустые валялись под столом. Отмель курил трубку чагги, в воздухе плотно стояла вонь от нее. Обычно Борферо такого не позволяла, но для этих двоих была вынуждена сделать исключение. У нее не было ни малейшего понятия, почему банк решил нанять таких отвратительных типов. Но она полагала, что богатые люди не обязаны объясняться.

— Джентльмены, — сказала она, размещаясь в кресле.

— Где? — хрипло рассмеялся Отмель. Дно опрокинул бутылку и презрительно посмотрел на брата.

Борферо спокойно и рассудительно продолжила деловым тоном:

— Вы говорили, что ваши… наниматели были бы весьма благодарны, если бы я достала… определенный предмет, который вы упоминали.

Северяне встрепенулись, оба наклонились вперед, словно их потянули за одну струну. Сапог Отмели задел бутылку, и та покатилась по полу.

— Они были бы премного благодарны, — сказал Дно.

— И на какую часть моего долга распространится их благодарность?

— На весь.

Борферо почувствовала, что ее кожу покалывает. Свобода. Возможно ли это на самом деле? В ее кармане, прямо сейчас? Но она не могла позволить размеру ставки сделать ее беспечной. Чем больше вознаграждение, тем больше осторожности.

— Мой долг будет закрыт?

Отмель наклонился ближе и провел мундштуком трубки по своему щетинистому горлу.

— Прибит, — сказал он.

— Уничтожен, — прорычал его брат, который внезапно оказался так же близко с другой стороны.

Она ни в коем разе не наслаждалась таким близким соседством покрытых шрамами грубых физиономий убийц. И одно их дыхание могло бы ее добить.

— Превосходно, — пропищала она, и положила сверток на стол. — Тогда я тотчас прекращаю платежи по процентам. Умоляю, передайте поклоны от меня вашим… нанимателям.

— Конечно. — Отмель в качестве улыбки продемонстрировал свои острые зубы. — Хотя не думаю, что твои поклоны будут много для них значить.

— Не принимай это на свой счет, ладно? — Дно не улыбался. — Просто нашим нанимателям по большому счету плевать на поклоны.

Борферо коротко вздохнула.

— Непростые времена настали.

— И то верно. — Дно встал и сгреб сверток своей громадной лапой.

Как только они вышли на вечерние улицы, холодный воздух остановил Дно, словно удар. Сипани и так-то не был особенно приятным, да еще имел склонность к таким внезапным выкрутасам.

— Должен признаться, — сказал Дно, прокашливаясь и сплевывая, — что я слегка ужрался вусмерть.

— Ага, — сказал Отмель, и рыгнул, косясь на туман. Тот, по крайней мере, немного рассеялся. Насколько это возможно в этом чертовски мрачном городе. — Заметь, на работе это, наверное, не лучшее упоминание.

— Ты прав. — Дно поднял сверток на свет, если это можно было назвать светом. — Но кто же мог подумать, что он вот так вот свалится нам в руки.

— Что касается меня, то я бы не мог. — Отмель нахмурился. — Или… что не касается?

— Вроде ж собирались только по рюмашке пропустить, — сказал Дно.

— У одной рюмашки есть привычка превращаться в несколько. — Отмель напялил свою чертову тупую шляпу. — Ну, немного прогуляемся до банка?

— В этой шляпе ты выглядишь, как ебаный придурок.

— Братишка, да ты помешан на внешнем виде.

Дно не ответил на это и только что-то прошипел.

— Че думаешь, они реально закроют долги этой бабе?

— На время, возможно. Но знаешь, как оно бывает. Только раз задолжаешь, и ты уже должен всегда. — Дно снова сплюнул и теперь, когда переулок стал качаться чуть меньше, пошел по нему, шатаясь и плотно зажав сверток в руке. Он не собирался убирать его в карман, откуда какой-нибудь мелкий мерзавец мог бы его вытащить. Сипани был полон вороватых ублюдков. Когда он в прошлый раз был здесь, у него украли пару хороших носков, и на пути домой он заработал несколько волдырей. Кому нужны носки? Стирийским ублюдкам. Так что он крепко держал сверток. Пускай эти мелкие ебланы попробуют его вырвать.

— И кто теперь придурок? — Крикнул ему Отмель. — Банк в эту сторону.

— Только мы идем не в банк, придурок, — бросил ему Дно через плечо. — Мы бросим его в колодец в старом дворе, здесь, за углом.

Отмель ускорился, чтобы догнать его.

— Да?

— Нет, идиотина, я сказал это просто чтобы поржать.

— Почему в колодец?

— Потому что так нам приказали сделать.

— Кто?

— Босс.

— Маленький босс или большой босс?

Даже будучи настолько пьяным, Дно почувствовал необходимость приглушить голос.

— Лысый босс.

— Блядь, — выдохнул Отмель. — Лично?

— Лично.

Короткая пауза.

— Как это было?

— Даже страшнее, чем обычно, спасибо что напомнил.

Длинная пауза, и лишь стук их сапог по мокрым булыжникам. Потом Отмель сказал:

— Нам лучше бы не проебать.

— Искренне благодарю, — сказал Дно, — за то, что ты проник в самую суть. — Проёбов вообще лучше избегать, где и когда только возможно, разве нет?

— Избегать-то всегда стараешься, конечно, но иногда все равно прямо в проёб и вступаешь. Я и говорю, здесь нам лучше бы не вступить. — Отмель заговорил шепотом. — Сам знаешь, что лысый босс сказал в тот раз.

— Можешь не шептать. Его здесь нету, разве не так?

Отмель дико оглянулся.

— Я не знаю. Нету?

— Нету. — Дно потер виски. Однажды он пристукнет брата, это наверняка. — Я именно это и сказал.

— Ну а если б был? Лучше всегда действовать так, будто он может быть здесь.

— Ты блядь можешь заткнуться хоть на миг? — Дно схватил Отмель за руку и треснул свертком ему по лицу. — Это как говорить с чертовым… — Он сильно удивился, когда между ними скользнула темная фигура, и внезапно его рука оказалась пустой.

Киам бежала так, словно от этого зависела ее жизнь. Она и зависела, конечно.

— Давай за ним! — Она услышала, как два северянина, шатаясь, грохотали и наталкивались на все подряд в переулке позади. Слишком близко на ее вкус.

— Это девчонка, идиотина! — Большие и неуклюжие, но они быстро приближались, сапоги грохотали, руки тянулись, и если они им удастся ее схватить…

— Да кого это ебёт? Верни эту хрень! — Ее дыхание хрипело, сердце стучало, а мышцы горели от бега.

Она пронеслась за угол, обернутые тряпками ступни цеплялись за влажные булыжники. Дорога расширилась, в тумане показались смутные пятна ламп, факелов и множества людей. Она ныряла и пробегала мимо них и между ними. Лица появлялись и исчезали. Ночной рынок Черной Стороны, лавки и покупатели, крики торговцев, кругом шум, запахи и суматоха. Киам ловко, как хорек, проскользнула между колес фургона, протиснулась между продавцом и покупателем, свалив кучу фруктов, проехалась по прилавку со скользкой рыбой, пока торговец кричал на нее и пытался схватить, но поймал лишь воздух. Она попала одной ногой в корзину и освободилась, разбрасывая по улице моллюсков. Киам все еще слышала вопли и рык северян, которые расталкивали народ следом за ней, и грохот, когда они отбрасывали прочь тележки. Словно безумный шторм прорывался через рынок позади нее. Она нырнула между ног огромного мужика, завернула за угол и побежала по засаленным ступенькам, перепрыгивая через две, по узкой дорожке возле хлюпающей воды. В мусоре пищали крысы, и северяне орали все громче и громче, проклиная ее и друг друга. Дыхание в груди ухало, кололо и становилось все отчаянней. Вода разбрызгивалась повсюду с каждым отдающимся эхом шагом.

— Мы ее взяли! — голос был прямо за спиной. — Сюда!

Киам нырнула в маленькую дыру в ржавой решетке, острый металлический штырь оставил горящую рану на ее руке, и в кои-то веки она порадовалась, что Старая Зелень никогда не кормила ее вдоволь. Она бросилась в темноту, держась пониже, легла, сжимая сверток, и постаралась восстановить дыхание. Потом появились они. Один из северян потянул за решетку, пальцы побелели от усилий, ржавчина посыпалась, когда прутья поддались, а Киам смотрела и думала, что эти руки сделают с ней, если их грязные ногти вопьются ей в кожу.

Второй просунул бородатое лицо в дыру. В его руке был нож злодейского вида. Не то чтобы у кого-то, кого грабишь, когда-либо был миловидный нож. Северянин выпучил на нее глаза, его губы в струпьях изогнулись, и он прорычал:

— Кинь нам этот сверток, и мы все забудем. Живо кидай!

Киам бросилась прочь, решетка заскрипела, сгибаясь.

— Ты блядь покойница, засранка мелкая! Мы тебя найдем, не волнуйся! — Она ускользнула, через пыль и труху, извиваясь через щель между осыпавшимися стенами. — Мы придем за тобой! — доносилось эхо позади. Может, они и придут, но вору недосуг тратить много времени, волнуясь насчет завтрашнего дня. И сегодня достаточно хреново. Она стащила куртку и вывернула наизнанку, бледно-зеленой подкладкой наружу. Спрятала шапку в карман, встряхнула волосами и скользнула на дорожку у Пятого канала, быстро шагая и опустив голову вниз.

Мимо проплыла прогулочная лодка, откуда доносилась болтовня, смех, звон стекла. Люди на борту лениво двигались, словно призраки в тумане, и Каим думала, что они сделали, чтобы заслужить такую жизнь, и что сделала она, чтобы заслужить свою, но на этот вопрос не было простого ответа. Когда розовые огни лодки скрылись в тумане, она услышала музыку скрипки Хоува. Немного постояла в тени, слушая и думая, как красиво она звучала. Посмотрела на сверток. Он выглядел не особо впечатляюще для всего этого переполоха. И весил тоже немного. Но от нее не зависело, за что Старая Зелень назначает цену. Она вытерла нос и пошла вдоль стены. Музыка становилась громче, потом она увидела спину Хоува. Его смычок двигался, она скользнула за ним и опустила сверток в его раскрытый карман.

Хоув не почувствовал, как что-то упало, но почувствовал три легких похлопывания по спине и тяжесть в куртке, когда пошевелился. Хоув не видел, кто это сделал, да он и не смотрел. Он просто продолжал играть на скрипке, тот самый марш Союза, которым в свое время он открывал каждое представление на сцене в Адуе. Ну, или под сценой, во всяком случае, разогревая толпу перед большим выходом Лестека. Прежде чем умерла его жена, и все скатилось в говно. Эти веселые ноты напомнили ему о прошлых временах, и он почувствовал, как слезы катятся из больных глаз. Так что Хоув перешел на меланхоличный менуэт, больше подходящий его настроению, хотя вряд ли большинство народу здесь могло услышать разницу. Сипани любит представляться как культурное место, но большинство были пьянчугами, мошенниками, невоспитанными головорезами, или их различными комбинациями.

Как он докатился до этого, а? Обычная песня. Он не спеша дрейфовал по улице, словно не думал ни о чем, кроме монетки за музыку, и ноты лились во мрак. Возле ларька с пирожками его живот заурчал от запаха дешевого мяса, и он прекратил играть, чтобы предложить шляпу толпе. Желающих не нашлось, что не было удивительным. Так что он направился по дороге к Верскетти, пританцовывая вокруг столиков на улице и пиликая осприйский вальс, ухмыляясь клиентам, которые сидели, развалившись, с трубкой или бутылкой, вертели пальцами в перчатках тонкие стеклянные ножки бокалов и источали из глаз презрение в прорези своих зеркальных масок. Джерви сидел у стены, как всегда. Напротив него в кресле сидела женщина с высоко заколотыми волосами.

— Немного музыки, дорогуша? — хрипло сказал Хоув, наклоняясь к ней, чтобы его плащ свисал у колен Джерви.

Джерви вытащил что-то из кармана Хоува, сморщил нос от застарелого запаха и сказал:

— Отъебись уже.

Хоув, хвала Судьбам, пошел дальше вместе со своей ужасной музыкой.

— Что это там творится? — спросила Ризельда, приподнимая маску и на миг показывая мягкое круглое лицо, хорошо припудренное и с выражением светской скуки.

На улице похоже действительно творилась какая-то суматоха. Грохочущая, громыхающая и выкрикивающая что-то на северном наречии.

— Чертовы северяне, — пробормотал Джерви. — От них все время одни неприятности. В самом деле, надо бы держать их на поводке, как собак. — Он снял шляпу и бросил ее на стол. Обычный сигнал. Потом откинулся на стуле, чтобы незаметно придерживать сверток на земле перед собой. Неприятный бизнес, но надо работать. — Ничего такого, о чем тебе стоит волноваться самой, дорогая.

Она невесело улыбнулась, незаинтересованно, но это показалось ему неотразимым.

— Пойдем в постель? — спросил он, бросая пару монет за вино.

Она вздохнула.

— Пойдем, если надо.

И Джерви почувствовал, что сверток испарился.

Сифкисс выполз из-под столов и важно зашагал, постукивая палкой по столбикам забора, а сверток свободно покачивался в другой руке. Может, Старая Зелень и сказала оставаться незаметным, но это Сифкиссу уже не подходило. Работать надо в своем стиле, а ему уже было тринадцать, разве нет? Довольно скоро он займется вещами поважнее. Может, будет работать на Куррикана. Кто угодно скажет, что он особенно выделялся — Сифкисс украл себе высокую шляпу, из-за которой он в городе выглядел практически джентльменом — а для тех, кто из-за своей тупизны еще сомневался, он стильно заломил ее набок. Чертовски стильно.

Да, все замечали Сифкисса.

Он проверил, что за ним никто не следит, потом скользнул через покрытые росой кусты в трещину в стене, в которую, честно говоря, пришлось протискиваться, в подвал старого замка, куда проникало лишь немного света сверху.

Большинство детей работали. Лишь пара младших мальчишек играла в кости, и Пенс курил и даже не смотрел по сторонам, да еще девочка грызла косточку, и та новенькая скорчилась в углу и кашляла.

Сифкиссу не нравился звук того кашля. Скорее всего, он утащит ее отсюда в стоки через день-другой, но, эй, это ведь для него означало еще немного денег за труп. Большинство не любит таскать трупы, но Сифкисса это нисколько не волновало. Дождик никому выгоды не намоет, как всегда говорила Старая Зелень. Она была там, в самом конце, сидела, сгорбившись за старым столом с одной лампой. Ее длинные седые волосы были засаленными и лоснились, она прижимала язык к пустым деснам, наблюдая, как заходит Сифкисс. С ней был какой-то толково выглядящий парень, в жилете, модно расшитом серебряными листьями, и Сифкисс вальяжно вошел, в надежде произвести впечатление.

— Принес? — спросила Старая Зелень.

— Конечно, — сказал Сифкисс, качнул головой, задел за низкую балку шляпой и чертыхнулся, напяливая ее обратно. Он кисло бросил сверток на стол.

— Теперь свали, — отрезала Старая Зелень.

Сифкисс выглядел угрюмо, словно собирался что-то ответить. Он начинал слишком много о себе воображать, и Зелени пришлось показать ему шишковатую ладонь, прежде чем он слинял.

— Ну вот, как я и обещала. — Она указала на кожаный сверток в свете лампы на старом столе. Столешница потрескалась и покрылась пятнами, а позолота облезла, но это был неплохая вещь, и она еще немало послужит. Как и сама Старая Зелень, как она про себя думала.

— Невелик багаж для такого переполоха, — сказал Фаллоу, морща нос, и бросил на стол кошелек, в котором так сладко позвякивали монеты. Старая Зелень сцапала его и открыла, чтобы пересчитать.

— Где твоя девчонка, Киам? — спросил Фаллоу. — Где малышка Киам, а?

Плечи Старой Зелени напряглись, но она продолжила считать. Она бы считала и во время шторма на море.

— На работе.

— А когда вернется? Она ничего так. — Фаллоу подошел поближе, его голос стал тише. — Дал бы за нее чертовски неплохую цену.

— Она моя лучшая добытчица! — сказала Зелень. — Есть и другие, которых можешь забрать с моей шеи. Как насчет этого паренька, Сифкисса?

— Чего? Этого, с кислой рожей, который притащил сверток?

— Он неплохо работает. Сильный парень. С хорошей выдержкой. Думаю, он бы неплохо тянул весло на галере. А может даже стал бы бойцом.

Фаллоу фыркнул.

— Этот мелкий говнюк на арене? Не думаю. И полагаю, чтобы тянуть весло, его пришлось бы хорошенько взгреть кнутом.

— И что? У них же есть кнуты?

— Думаю есть. Возьму его, коли так. Его и еще троих. На следующей неделе я еду на рынок в Вестпорт. Подбери кого-нибудь, только не надо этих твоих отбросов.

— У меня нет отбросов, — сказала Старая Зелень.

— У тебя нет никого кроме отбросов, чертова старая мошенница. И что ты скажешь остальным из своего выводка, а? — Фаллоу заговорил нарочито манерно: — Что они стали слугами у знати, что живут с лошадьми на ферме, что их усыновил сам ебаный Имератор Гуркула, или что-то вроде того, а? — Фаллоу хихикнул, и Старой Зелени неожиданно захотелось достать свой нож. Но нынче в ней было больше здравого смысла, и научиться этому было нелегко.

— Что надо, то и скажу, — пробурчала она, все еще пересчитывая монеты. Чертовы пальцы не были и вполовину такими ловкими, как когда-то.

— Валяй, а я вернусь за Киам как-нибудь в другой раз, а? — и Фаллоу подмигнул ей.

— Как хочешь, — сказала Зелень, — как скажешь. — Впрочем, она чертовски пеклась о Киам. Она не могла спасти многих, она была не настолько глупа, чтобы так думать, но может быть она могла спасти одного, и в день смерти сможет сказать, что хотя бы это у нее получилось. Скорее всего, никто этого не услышит, но она будет знать. — Все здесь, сверток твой.

Фаллоу подхватил посылку и вышел из этой ебаной вонючей дыры. Она слишком напоминала ему о тюрьме. Этот запах. И глаза детей, такие большие и влажные. Он был не прочь покупать и продавать детей, но ему не нравилось видеть их глаза. Разве захочет мясник смотреть в глаза овец? Может, мяснику все равно. Может, он привык. Фаллоу было не все равно, вот в чем дело. Слишком добросердечный.

Его охранники слонялись перед дверью, он махнул им, построил и пошел в центре квадрата, который они сформировали.

— Успешно прошло? — спросил Гренти через плечо.

— Неплохо, — проворчал Фаллоу, надеясь таким образом остудить дальнейшее обсуждение. «Тебе нужны друзья или деньги?», — сказал как-то раз Куррикан, и эта фраза засела у Фаллоу в голове.

К сожалению, Гренти ничуть не остыл.

— Пойдем прямо к Куррикану?

— Да, — сказал Фаллоу так коротко, как только мог.

Но Гренти любил потрепать языком. В конце концов, большинство головорезов любят. Наверное, оттого, что большую часть времени ничего не делают.

— А ничего домишко у Куррикана, а? Как называются эти колонны перед входом?

— Пилястры, — проворчал другой головорез.

— Не, не, я знаю, что пилястры. Я имею в виду, как называется этот конкретный стиль архитектуры, с листьями винограда по верху?

— Как вон там?

— Да нет, это просто резьба по камню, а я говорю об общем стиле… стоп!

На миг Фаллоу почувствовал облегчение от заминки. Потом забеспокоился. Впереди в тумане появилась фигура. Чертовски большая фигура. До сего момента попрошайки, пьянчуги и прочий сброд везде убирались с их пути, как почва перед плугом. Этот не двигался. Высокий ублюдок, как самый высокий охранник Фаллоу. В белом плаще и капюшоне. Ну, он уже не был белым. В Сипани ничего не остается белым надолго. Плащ был серым с влажными черными брызгами по кромке.

— Уберите его с дороги, — бросил он.

— Съебись с дороги! — прорычал Гренти.

— Ты Фаллоу? — Человек снял капюшон.

— Это баба, — сказал Гренти. И действительно, хотя у нее ее была мускулистая шея, угловатая челюсть, а ее рыжие волосы были коротко пострижены.

— Я Джавра, — сказала она, поднимая подбородок и улыбаясь. — Львица Хоскоппа.

— Может она психованная, — сказал Гренти.

— Сбежала из дурдома по пути.

— Однажды я сбежала из дурдома, — сказала женщина. У нее был странный акцент, Фаллоу не мог понять откуда. — Ну… это была тюрьма для колдунов. Но некоторые из них спятили. Различие тонкое, конечно — большинство колдунов как минимум эксцентричные. Впрочем, это к делу не относится. У вас есть кое-что, что мне нужно.

— Да ну? — сказал Фаллоу, начиная ухмыляться. Теперь он не так беспокоился. Во-первых, она была женщиной, а во-вторых, она очевидно спятила.

— Не знаю, как вас убедить, потому что не умею сладко говорить. Это моя давняя проблема. Но для всех нас будет лучше, если вы отдадите мне это добровольно.

— Я дам тебе кое-что добровольно, — сказал Фаллоу под хихиканье остальных.

Женщина не хихикала.

— Это сверток, завернутый в кожу, примерно… — Она вытянула большую руку, развела большой и указательный пальцы. — В пять раз длиннее твоего хера.

Если она знала о посылке, это была проблема. И Фаллоу не веселили шутки про его хер, которому не помогали никакие притирания. Он прекратил ухмыляться.

— Убить ее.

Она ударила Гренти в район груди, или может быть ударила — все словно расплылось. Глаза у того выпучились, он издал странный возглас и замер, наполовину вытащив меч. Его пальцы дрожали.

Второй охранник, человек из Союза, огромный, как дом, махнул в ее сторону палицей, но попал лишь по ее развевающемуся плащу. Мгновением позже раздался удивленный вопль, он полетел вверх ногами через улицу и врезался в стену. Его безвольное тело свалилось на землю вместе с пылью и кусками раскрошенной штукатурки от разбитой кирпичной кладки. Третий охранник — осприец с шустрыми пальцами — выхватил метательный нож, но прежде чем успел его бросить, в воздухе прожужжала палица и отскочила от его головы. Он упал без звука, раскинув руки.

— Они называются Антирические колонны. — Женщина ткнула палец в лоб Гренти и мягко толкнула. Он повалился на бок в грязь, и лежал там, напряженный, дрожащий, выпучив глаза, уставившись в никуда.

— Это было одной рукой. — Она подняла другой огромный кулак и достала откуда-то меч в ножнах, на рукояти которого блестело золото. — А теперь я достану меч, выкованный в Древние Времена из металла упавшей звезды. Лишь шесть человек, живущих ныне, видели его клинок. Вам он покажется невероятно прекрасным. Затем я убью вас им.

Последний охранник обменялся с Фаллоу коротким взглядом, отбросил свой топор и сбежал.

— Хм, — сказала женщина, слегка нахмурив от разочарования рыжие брови. — Чтобы ты знал, если ты побежишь, я догоню тебя за… — Она прищурилась и выпятила губы, оценивающе глядя на Фаллоу вверх-вниз. Так он оценивал детей. Он понял, что ему не нравится, когда на него так смотрят. — Примерно за четыре шага.

Он побежал.

Она догнала его за три шага, и внезапно он уже лежал лицом на мостовой с полным ртом грязных камней, а его рука была выкручена за спину.

— Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело, тупая сука! — Он извивался, но ее хватка была железной. Он завизжал от боли, оттого что его руку выкрутили еще сильнее.

— Так и есть, я не великий мыслитель. — В ее голосе не чувствовалось ни малейшего напряжения. — Мне нравятся хорошо сделанные простые вещи, и у меня нет времени на философствование. Ты скажешь мне, где посылка, или мне бить тебя, пока она не выпадет?

— Я работаю на Куррикана! — выдохнул он.

— Я новенькая в городе. Имена меня не очаровывают.

— Мы тебя найдем!

Она засмеялась.

— Конечно. Я не прячусь. Я Джавра, Первая из Пятнадцати. Джавра, Рыцарь Храма Золотого Ордена. Джавра, Разрушитель Оков, Нарушитель Клятв, Крушитель Лиц. — Вслед за этим она ослепляюще ударила его по затылку, отчего он почти наверняка разбил нос о булыжники, и рот его наполнился соленым привкусом крови. — Чтобы найти меня, тебе надо лишь спросить Джавру. — Она наклонилась над ним, ее дыхание щекотало его ухо. — Трудности начинаются, когда меня найдешь. Ну, где посылка?

Фаллоу почувствовал, что его руку сжимают. Сначала это было лишь слегка болезненно, а потом все сильнее и сильнее, рука словно раскалилась добела, отчего он завыл, как собака.

— А, аа, в кармане, в кармане!

— Очень хорошо. — Он почувствовал руки, которые шарили по его одежде, но мог лишь вяло лежать, тихо постанывая, пока напряжение его нервов постепенно утихало. Он вывернул шею, чтобы посмотреть на нее и скривил губы.

— Зуб, блядь, даю…

— Даешь? — Ее пальцы отыскали потайной карман и вытащили сверток. — Это ты поспешил.

Джавра прижала указательный палец к большому и вышибла Фаллоу два передних зуба. Этому она научилась у старика в Сулджике, и, как и многое в жизни, все дело тут было в запястье. Она оставила Фаллоу лежать на дороге. Он скрючился и пытался выкашлять выбитые зубы.

— Когда встретимся в следующий раз, мне придется показать тебе меч! — крикнула она, уходя, и засунула сверток за ремень. Богиня, эти сипанцы были слабаками. Неужели здесь больше не было никого, чтобы испытать ее?

Джавра тряхнула больной рукой. Возможно, ноготь почернеет и отвалится, но он отрастет. В отличие от зубов Фаллоу. И это был не первый ноготь из тех, что она потеряла. Включая то памятное время, когда она потеряла еще и множество ногтей на ногах благодаря нежной заботе Пророка Кхалюля. Вот это было испытание. На миг она почти затосковала по своим следователям. Определенно она тосковала по чувству, которое испытала, когда во время побега ткнула морду их начальника в его собственную жаровню. Как он шипел!

Может быть, этот Куррикан разозлится достаточно, чтобы послать за ней пристойных убийц. Тогда она сможет навестить его. Вряд ли это будет битва года, но хоть что-то, чтобы скоротать вечера.

А пока Джавра спокойно и быстро шла, распрямив плечи. Ей нравилось ходить. С каждым шагом она чувствовала свою силу. Каждая мышца совершенно расслаблена, и в то же время готова мгновенно обернуть следующий шаг в мощный рывок, энергичный переворот, смертельный удар. Ей не нужно было смотреть, чтобы чувствовать каждого вокруг, оценивать их угрозу, предугадывать атаку и представлять свой ответ. Воздух вокруг нее изобиловал просчитанными возможностями; окрестности были изучены, все расстояния известны, все полезные предметы учтены. Самые суровые испытания это те, о приближении которых не знаешь, так что Джавра была оружием — постоянно наточенным, всегда обнаженным, ответом на все вопросы.

Ни один клинок не вылетел стремительно из темноты. Ни стрелы, ни вспышки огня, ни струи яда. Ни одна группа убийц не выскочила из теней.

Жаль.

Лишь пара пьяных северян дралась перед домом Помбрина, один из них рычал что-то про лысого босса. Она не обратила на них внимания, быстро поднялась по лестнице, проигнорировала нескольких хмурых охранников, которые были даже хуже людей Фаллоу, прошла по коридору в центральный зал, отделанный фальшивым мрамором, дешевыми канделябрами и совершенно невозбуждающей мозаикой с изображением пьяной пары, трахающейся стоя. Очевидно, вечерняя лихорадка еще не началась. Шлюхи обоих полов, и одна, насчет пола которой Джавра все еще сомневалась, скучали, развалившись, в вычурной мебели.

Помбрин выговаривал одной из них за излишнее количество одежды, но испугался, когда вошла Джавра.

— Ты уже вернулась? Что пошло не так?

Джавра громко рассмеялась.

— Всё. — Его глаза расширились, и она расхохоталась еще громче. — Для них.

Она взяла его запястье и вложила в него посылку.

Помбрин уставился на этот непритязательный комок животной кожи.

— У тебя получилось?

Женщина шлепнула тяжелой рукой по его плечам и сжала. Он выдохнул, его кости хрустнули. Конечно, она была немаленькой, но даже с учетом этого в ее силу верилось с трудом.

— Ты меня не знаешь. Пока. Я Джавра, Львица Хоскоппа. — она посмотрела на него сверху вниз, и у него появилось неприятное и незнакомое ощущение, словно он непослушное дитя, беспомощное в объятьях матери. — Когда я принимаю вызов, я не увиливаю. Но ты научишься.

— С нетерпением предвкушаю свое обучение. — Помбрин, извиваясь, высвободился из-под сокрушающей тяжести ее руки. — Ты… не открывала ее?

— Ты сказал не открывать.

— Хорошо. Хорошо. — Он смотрел вниз, на его лице появился намек на улыбку, он не мог поверить, что это оказалось так просто.

— Моя оплата.

— Конечно. — Он потянулся за кошельком.

Она подняла жесткую руку.

— Половину я возьму плотью.

— Плотью?

— Разве не ей ты здесь торгуешь?

Он удивленно поднял брови.

— Половина это довольно много плоти.

— Я справлюсь. И я планирую задержаться на некоторое время.

— Как нам повезло, — пробормотал он.

— Я возьму его.

— Прекрасный выбор, я…

— И его. И его. И ее. — Джавра потерла свои грубые ладони. — Она разогреет парней. Я не плачу за то, чтобы самой кому-то дрочить.

— Разумеется.

— Я женщина Тонда, и у меня изрядный аппетит.

— Начинаю понимать.

— И, солнца ради, кто-нибудь налейте мне ванну. Я уже пахну, как течная сука, боюсь представить, как буду вонять, когда закончу. Все бабники в городе будут мои! — И она снова разразилась хохотом.

Один из парней сглотнул. Другой посмотрел на Помбрина с выражением легкого отчаяния, когда Джавра повела их в ближайшую комнату.

—… ты, снимай штаны. Ты, сними бинты с моих сисек. Не поверишь, как плотно приходится их заматывать, чтобы хоть что-то сделать…

Дверь милосердно захлопнулась.

Помбрин взял за плечо Скалакея, своего самого надежного слугу, и притянул его поближе.

— Как можно быстрее иди в храм гурков на Третьем канале. Тот, что с зелеными мраморными колоннами. Знаешь его?

— Да, господин.

— Скажи священнику, который поет у входа, что у тебя есть сообщение для Ишри. Что у господина Помбрина есть предмет, о котором она спрашивала. Для Ишри, ты понял?

— Для Ишри. У господина Помбрина есть предмет.

— Тогда беги!

Скалакей умчался прочь, а Помбрин едва ли не быстрее поспешил в свой кабинет, зажав сверток во вспотевшей руке. Он неловко закрыл дверь и повернул ключ. Пять замков закрылись с обнадеживающим металлическим щелчком.

Лишь после этого Помбрин позволил себе вздохнуть. Он благоговейно положил сверток на стол. Теперь он его заполучил и почувствовал необходимость растянуть момент триумфа. Придать ему нужный вес. Он дошел до шкафа с выпивкой, отпер его и достал с почетного места шизнадзкую бутылку своего дедушки. Тот прожил всю свою жизнь, ожидая момента, достаточно значимого, чтобы открыть эту бутылку. Помбрин улыбнулся, потянулся за штопором и срезал свинцовый капсюль с горлышка.

Сколько он работал, чтобы добыть этот проклятый сверток? Слухи о том, что его бизнес накрывается, начали ходить как раз в то время, когда он был успешнее всего. Он вставал на пути Каркольф снова и снова, пока, наконец, они случайно не столкнулись друг с другом. Он втерся к ней в доверие, глупая курьерша думала, что он просто безмозглый осведомитель. Шаг за шагом он подбирался все ближе к тому месту, откуда мог протянуть свои жадные пальцы к заветному свертку, когда… судьба-злодейка! Проклятая сука Каркольф ускользнула, не оставляя Помбрину ничего, кроме разрушенных надежд. Но теперь… счастливая судьба! При помощи грубой силы эта отвратительная женщина, Джавра, каким-то неведомым чудом добилась успеха там, где его гениальность так незаслуженно оплошала.

Впрочем, какая разница, как он его получил? Его улыбка стала шире, когда он вытащил пробку. Сверток был у него. Он снова посмотрел на свой приз.

Хлоп! Струя шипучего вина промахнулась мимо бокала и разлилась по кадирскому ковру. Помбрин смотрел, открыв рот. Сверток висел в воздухе на крючке. К крючку была приделана тоненькая нить. Нить исчезала в дыре в высокой стеклянной крыше, где теперь он увидел распластанную черную фигуру.

Помбрин отчаянно рванулся, бутылка и бокал упали на пол, разбрызгивая вино, но сверток выскользнул из его пальцев и беспрепятственно взвился вверх из пределов его досягаемости.

— Охрана! — взревел он, тряся кулаком. — Вор!

Мгновением позже до него дошло, и весь его гнев сразу превратился в опустошительный ужас.

Ишри скоро будет здесь.

Натренированным движением запястья Шев дернула посылку вверх и в свою подставленную перчатку.

— Вот это рыбачка, — прошептала она, засовывая ее в карман, и побежала по крутому склону крыши, что было несложно из-за липких от смолы подошв. Уселась верхом на гребень, доползла до дымовой трубы, сбросила веревку вниз на улицу, перелезла через край и стала, подергиваясь, карабкаться вниз. Не думай о земле, никогда не думай о земле. В ней хорошо лежать, но ты не захочешь оказаться в ней слишком рано…

— Вот это скалолазка, — прошептала она, спускаясь мимо большого окна. В поле зрения попал вычурно украшенный и мрачно освещенный зал, и…

Она плотно схватила веревку и остановилась, слегка покачиваясь.

У нее на самом деле была насущная необходимость не попасться охранникам Помбрина, но в комнате творилось такое, мимо чего просто так не пройдешь. Четыре, или пять, а может даже и шесть голых тел с впечатляющей атлетичностью сформировали что-то вроде человеческой скульптуры — ворчащее сплетение мягко двигающихся конечностей. Пока она вертела головой, чтобы разобраться в этом, основа конструкции, которую Шев сначала приняла за рыжеволосого силача, посмотрела прямо на нее.

— Шеведайя?

Определенно не мужчина, но определенно очень сильная. Даже с коротко постриженными волосами, ошибиться было невозможно.

— Джавра? Какого черта ты тут делаешь?

Та удивленно осмотрела тела, сплетенные вокруг нее.

— Разве это не очевидно?

Шев пришла в себя от звуков охранников на улице внизу.

— Ты меня не видела! — Она заскользила вниз по веревке, которая зашипела в ее перчатках, жестко ударилась о землю и побежала, прямо перед тем, как группа людей с обнаженным оружием на полной скорости выскочила из-за угла.

— Держи вора!

— Хватай его!

И, особенно пронзительный, отчаянный вопль Помбрина:

— Мой сверток!

Шев дернула шнурок на пояснице, почувствовала, как раскрылся мешочек, и вслед за ней рассыпались калтропы. Пара охранников грохнулась, и она услышала крики. Наутро у них будут болеть ноги. Но еще больше охранников бежало следом.

— Подрежь его!

— Стреляй!

Она взяла левее, мгновением позже услышала звук тетивы арбалета и чирканье, когда болт срикошетил по стене перед ней и улетел в темноту. Шев на бегу стащила перчатки, одна из которых дымилась от трения, и бросила их через плечо. Маршрут, разумеется, был спланирован заблаговременно. Она рванула направо, запрыгнула на столики возле Верскетти, широкими шагами перепрыгивая с одного на другой, сбрасывая ножи и посуду. Клиенты разбегались, спотыкаясь от шока, скрипач в лохмотьях бросился в укрытие.

— Вот это бегунья, — прошептала Шев и прыгнула с последнего столика над охранником, тянущим руки слева, и гулякой справа. Падая, она схватилась за маленькую веревку за вывеской «Верскетти» и хорошенько рванула.

Когда она покатилась, мелькнула вспышка, словно от молнии. Когда она поднялась, раздался жуткий грохот. Темная ночь тут же озарилась, фасады зданий впереди осветились белым. Послышались крики, визги и множество взрывов. Она знала, что позади нее через всю улицу летят цветки сиреневого огня и льются потоки золотых искр. Представление, подходящее для баронской свадьбы.

— Этот Куодам определенно знает толк в фейерверках, — прошептала Шев, подавляя искушение остановиться и посмотреть представление. Вместо этого она скользнула в темную щель, вспугнув паршивую кошку, пригнулась, пронеслась три дюжины шагов и нырнула в узкий садик, стараясь дышать потише. Разорвала пакет, который спрятала в корнях мертвой ивы, развернула белую робу, влезла в нее, натянула капюшон и стала ждать в темноте, с большой церковной свечой в руке, прислушиваясь к звукам в ночи.

— Черт, — пробормотала она. Когда стихло последнее эхо ее огненной диверсии, она услышала вдалеке приближающиеся крики ищущих ее охранников Помбрина. Стучали двери, которые они пытались открыть одну за другой.

— Куда он делся?

— Думаю сюда!

— Чертов фейерверк обжег мне руку! Понимаете, я действительно обгорел!

— Мой сверток!

— Давайте, давайте, — пробормотала она. Если эти идиоты ее поймают, это будет один из самых удивительных моментов ее карьеры. Конечно, тот случай, когда она застряла в свадебном платье на полпути со стены штаб-квартиры торговцев тканями в Адуе, с цветами в волосах, но без нижнего белья, и со стабильно растущей толпой зевак внизу, это перевесит, но все же.

— Давайте же, давайте, да…

И вот с другой стороны она услышала монотонное пение и ухмыльнулась. Сестры всегда вовремя. Теперь она услышала звук их шагов, мерный топот, который перебивал крики охранников Помбрина и крики женщины, временно оглушенной фейерверками. Звуки шагов усилились, священная песня тоже, и мимо садика прошла процессия. Женщины, все в белом, все в капюшонах, с зажженными свечами, которые они несли перед собой. Во мраке они смотрелись призрачно и маршировали в унисон.

— Вот это жрица, — прошептала Шев себе под нос, выскользнула из садика и протолкалась в середину процессии. Наклонила свечу налево, так что ее фитиль коснулся фитиля соседки. Женщина нахмурилась, и Шев подмигнула в ответ.

— Будьте любезны, не дадите девушке огня?

Фитиль с шипением зажегся, она попала в шаг и добавила к пению свою радостную ноту. Они прошли по улице Калдиче, по Финтинскому мосту, гуляки в масках уважительно расходились, чтобы дать им пройти. И дворец Помбрина, и его охранники, ищущие все неистовей, и яростный рык пары свирепо спорящих северян — все постепенно растворилось в тумане позади.

В темноте она тихо проскользнула в свое открытое окно, мимо качающихся штор, и подползла к своему удобному креслу. В нем спала Каркольф, одна прядь светлых волос трепыхалась у рта от ее дыхания. С закрытыми глазами и расслабленным лицом она выглядела молодо, без этой своей обычной презрительной усмешки, которая была ее ответом на все. Молодо и очень красиво. Благослови бог моду на узкие штаны! Мягкие волоски на ее щеке чуть поблескивали в свете свечи, и Шев почувствовала, что хочет протянуть руку, положить ладонь ей на лицо, поласкать ее губы большим пальцем…

Но, хотя она и любила опасность, это было бы чересчур рискованно. Так что вместо этого она крикнула:

— Бу!

Каркольф вскочила, как ошпаренная, врезалась в стол, чуть не упала, и осмотрелась, шатаясь и выпучив глаза.

— Черт возьми, — пробормотала она, и, дрожа, вздохнула. — Обязательно было так делать?

— Обязательно? Нет.

Каркольф прижала руку к груди.

— Думаю, из-за тебя могли открыться швы.

— Детка, ты невероятна. — Шев стащила робу через голову и отбросила прочь. — Он едва порезал кожу.

— Утрата твоего хорошего мнения ранит меня сильнее, чем любой клинок.

Шев развязала ремни, на которых держались ее воровские принадлежности, расстегнула альпинистское снаряжение и начала стаскивать свою черную одежду, так, словно ей было неважно, смотрит Каркольф или нет. Но ей доставило удовольствие, что Каркольф не заговорила, пока Шев не надела чистое платье, причем ее голос был слегка хриплым.

— Ну?

— Что «ну»?

— Я всегда мечтала посмотреть, как Белая Сестра раздевается у меня на глазах, но еще я думала, нашла ли ты…

Шев бросила сверток, и Каркольф ловко поймала его на лету.

— Я знала, что могу на тебя положиться. — Голова Каркольф слегка закружилась от облегчения, не говоря о легком покалывании от возбуждения. У нее всегда была слабость к опасным женщинам.

Черт возьми, она действительно превращалась в своего отца…

— Ты была права, — сказала Шев, падая в кресло, из которого недавно от испуга выскочила Каркольф. — Он был у Помбрина.

— Черт возьми, я так и знала! Вот ведь хмырь! Нынче так сложно найти приличную приманку, которую не жаль пустить в расход.

— Никому нельзя доверять.

— Как обычно. Ну как, все в порядке? — Каркольф подняла рубашку и очень тщательно засунула сверток в верхнюю из двух своих поясных сумок.

Теперь настала очередь Шев смотреть, притворяясь, что не смотрит, наливая себе бокал вина.

— Что в посылке? — спросила она.

— Безопасней, если я тебе не скажу.

— Ты ведь понятия не имеешь?

— У меня приказ не смотреть, — пришлось признать Каркольф.

— И тебе никогда не было интересно? Я имею в виду, что чем строже мне запрещают смотреть, тем больше мне хочется. — Шев наклонилась вперед, темные глаза весьма очаровательно сверкали, и на миг Каркольф представила картину, как они вместе катаются по ковру и смеются, вырывая друг у друга сверток.

С усилием она прогнала ее из головы.

— Вор может раздумывать. Курьер нет.

— А ты можешь быть еще напыщенней?

— Это потребует усилий.

Шев булькнула вином.

— Ну, полагаю, это твой сверток.

— Нет, не мой, в этом вся суть.

— Ты мне больше нравилась, когда была преступницей.

— Врешь. Тебе просто доставляет удовольствие возможность развратить меня.

— Тоже верно. — Шев изогнулась в кресле, так, что ее длинные смуглые ноги показались из-под платья. — Почему бы тебе не остаться ненадолго? — Одна ступня коснулась лодыжки Каркольф, медленно скользнула вверх по внутренней стороне ее ноги, потом вниз и снова вверх. — И развратиться?

Каркольф почти болезненно вздохнула.

— Проклятье, как бы я хотела. — Ее удивила сила чувства, у нее перехватило в горле, и на долю секунды она почти согласилась. На долю секунды ей почти захотелось бросить сверток в окно, опуститься перед креслом, взять Шев за руку и поделиться с ней историями, о которых она никому не рассказывала, о том, как она была девочкой. На долю секунды. Потом она снова стала собой, резко отошла, и нога Шев стукнула о доски. — Но ты же знаешь, как оно в моем бизнесе. Надо поймать отлив. — Каркольф схватила новую куртку и отвернулась, надевая ее, давая себе время избавиться от любого намека на слезы.

— Тебе нужен отпуск.

— Говорю это себе всякий раз, и всякий раз, как работа заканчивается, я понимаю, что становлюсь… дерганной. — Каркольф вздохнула, застегивая пуговицы. — Я просто не создана, чтобы сидеть смирно.

— Хм.

— Давай не будем притворяться, что ты не такая.

— Давай. Я сама думала переехать. В Адую, быть может, или обратно на Юг…

— Я бы предпочла, чтобы ты осталась, — Каркольф поняла, что сказала это, и попыталась отвлечь внимание от этого беспечным взмахом. — Кто еще вытащит меня из неприятностей, когда я загляну сюда? Ты единственная во всем этом проклятом городе, кому я могу доверять. — Конечно, это было полное вранье, она не доверяла Шев ни на йоту. Хороший курьер никому не доверяет, а Каркольф была самой лучшей. Но ей было намного комфортнее с ложью, чем с правдой.

В улыбке Шев она видела, что та прекрасно все понимает.

— Как мило. — Она поймала запястье Каркольф, когда та собралась повернуться, чтобы уйти, и сжала так, что это нельзя было игнорировать. — Мои деньги?

— Как глупо с моей стороны. — Каркольф передала ей кошелек.

Даже не глядя внутрь, Шев сказала:

— И остальные.

Каркольф еще раз вздохнула и бросила другой кошелек на кровать, золото блеснуло в свете лампы, когда монеты рассыпались на белой простыне.

— Ты бы расстроилась, если б я не попыталась.

— Как трогательно, что ты заботишься о моих нежных чувствах. Осмелюсь спросить, увижу ли я тебя в следующий раз, как ты будешь здесь? — спросила она, когда Каркольф положила руку на замок.

— Буду считать мгновения.

Больше всего на свете ей захотелось поцелуя, но она не знала, хватит ли у нее решимости ограничиться лишь одним. Так что, как бы больно это ни было, Каркольф послала воздушный поцелуй и закрыла за собой дверь. Она поспешно скользнула по темному двору через тяжелые ворота на улицу, надеясь, что пройдет какое-то время, прежде чем Шеведайя попристальнее взглянет на монеты в первом кошельке. Возможно это повлечет за собой космическое наказание, но одна только мысль о выражении ее лица того стоила.

День был чертовым провалом, но она полагала, что могло быть намного хуже. У нее все еще было полно времени подняться на корабль, прежде чем закончится отлив. Каркольф натянула капюшон, морщась от боли от свежезашитой царапины, и от той совершенно неоправданной язвы, и от проклятого натирающего шва. Она зашагала в туманную ночь, не слишком быстро и не слишком медленно, совершенно неприметно.

Черт, как же она ненавидела Сипани!