Позавчера — капитан спецназа ГРУ. Вчера — беглец. Сегодня — первый воин Империи.
Империи людей, которая вот-вот падёт под ударом объединённой армии нечисти. Но рядом с ним верные соратники, в руках — автомат Калашникова, в сердце — чувство долга. Эльфы, орки, драконы, жестокие поединки на мечах и снайперские дуэли… Ничто не имеет значения, пока ты сражаешься за правое дело, ведь честь, вера и слава одинаковы в любом мире. А значит — выше нас только звёзды!
На высокой террасе императорского дворца стояли старая женщина и молодой мужчина.
— Прости, что так и не смогла родить тебе сына, — сказала старая женщина.
— Родишь, — ответил молодой мужчина.
— Ты так уверен…
— Мы всё исправим. У нас впереди вечность.
Она медленно покачала головой.
— Не вечность… когда-нибудь тебе это надоест.
Молодой мужчина вскинул голову — иссиня-чёрные пряди волос возмущённо взметнулись у лица. Старая женщина привычно властным жестом не позволила ему возразить.
— Когда-нибудь, — сказала она. — Не сейчас. Но когда-нибудь всему приходит конец.
— Нет, — тихо и твёрдо ответил он.
Старая женщина отвернулась, пряча улыбку. Тонкие морщины собрались возле глаз. Солнце гасло за рекой.
— Мне недолго осталось, — сказала она.
— Я знаю.
— Когда я уйду — Варта падёт.
— Мы всё исправим.
— А если и в этот раз… не получится?
— Карг на мне.
Старая женщина покачала головой:
— Когда ты шагнёшь… туда, всё исчезнет.
— Я запомнил боль, — сказал молодой мужчина.
Её лицо чуть исказилось, как будто перенесённое страдание было одним на двоих. Но в голосе молодого мужчины не прозвучало ни отголоска той боли, ни сожаления, и морщины старой женщины снова разгладились.
Нет, подумал он, накрывая своей ладонью её почти невесомые пальцы на парапете балюстрады. Как бы ты ни старался, некоторые морщины останутся навсегда. Не всё можно исправить.
Здесь — не всё.
— Там… будь осторожен. Я не хочу, чтобы ты снова страдал, — негромко сказала старая женщина.
— Ты забудешь меня, — ответил молодой мужчина, зная, что она поймёт.
— Не забуду. Здесь — не забуду.
— Там — даже не узнаешь.
Она негромко рассмеялась.
— Да… тебе придётся постараться. Я была норовистой лошадкой.
— Один раз мне это уже удалось, — улыбнулся молодой мужчина, обнимая старую женщину за плечи.
Она позволила себе быть слабой, но лишь на несколько мгновений — редкая роскошь для императрицы. Тут же снова встала твёрдо, поправила диадему с крупным багровым камнем.
— Там у тебя не будет власти, армии, денег.
— Там будешь ты.
— Ты станешь никем, — жёстко сказала старая женщина.
— Там будешь ты, — мягко ответил молодой мужчина.
Она прикусила нижнюю губу, и он чуть не рассмеялся от этого до боли знакомого и родного жеста.
— Я и так никто, — сказал молодой мужчина, — без тебя — никто.
— Принц-консорт — это не так уж мало.
Он гордо встряхнул головой. Меж чёрных прядей стало заметно заострённое ухо.
— Наверное, я так никогда и не пойму, почему для вас так важны эти титулы.
— Мой милый варвар, — с нежной улыбкой произнесла старая женщина.
— Иногда для спасения цивилизации необходимо оставаться варваром, — серьёзно ответил молодой мужчина.
— Я не хочу тебя отпускать.
— Мы увидимся. Очень скоро.
— Это буду ещё не я.
— Я помогу тебе стать тобой.
Они замолчали.
— Ты мог бы найти себе эльфийку… — неловко сказала старая женщина.
— Мне всегда будешь нужна только ты, — с мягкой улыбкой ответил молодой мужчина.
Она привстала на цыпочки и поочерёдно поцеловала его высокие скулы. Он благодарно зажмурился, отзываясь на прикосновение сухих губ. Склонился к ней и вернул ласку.
Затем молодой мужчина поцеловал старую женщину в губы — как принято у людей.
— Пора, — сказал он, открывая глаза, — Дурта ждёт.
— Столько лет… ты по-прежнему зовёшь его так, — сказала она, не находя иных слов. Тонкая жилка беспомощно натянулась в горле.
— Пора, — повторил он, отпуская её плечи.
Старая женщина молча смотрела на молодого мужчину. Он коротко поклонился, поправил перевязь клинка и повернулся к дверям. Он шагал не оглядываясь, не пытаясь хоть как-то оттянуть неизбежное расставание, и старая императрица была благодарна ему за эту прощальную жестокость.
Когда-нибудь всему приходит конец.
Далеко, почти на пределе слышимости раздавался гортанный гул армейских труб.
Последних труб последней армии последней империи людей.
Вот так, капитан: пришёл и тебе конец. Не верится, а?
Он осторожно поёрзал спиной: всё тело зудело от многодневной грязи и пота, невыносимо хотелось помыться. Просто постоять под душем, чередуя горячую и ледяную воду, пока кожа не перестанет чувствовать разницу… да, насчёт ледяной-то тут как раз полный порядок.
Он чуть привстал из-за поваленного дерева и бросил оценивающий взгляд на грязный ручей. Если б удалось перемахнуть, а там чуток по лесу и в карьеры… Нет, без шансов: от моста до излучины было-то всего ничего, метров двести. Русло наверняка присижено, для снайперов расстояние ерундовое. Не проскочить… а деваться всё равно некуда: со стороны посёлков доносился всё более отчётливый пёсий лай и голоса загонщиков.
Хорошо хоть, собачки им тут не слишком помогут — стылая осенняя земля до самых карьеров была безнадёжно загажена промышленными стоками. Погавкают собачки, да и охолонут. Придётся ребяткам самим поработать. Постепенно, впрочем, и доработают.
Были б патроны… загонщики-то тебе не чета. Этих лесных клоунов передавил бы, как котят слепых, вышел бы ближе к излучине, потом в трубу, да и к карьерам. До промзоны никому тебя не взять, а там-то и подавно.
Если, конечно, не поднимут воинские части в оцепление.
А части они не поднимут — побоятся. Это тебе не полицаи, не спецназ вэвэ, который ты третьи сутки водишь за нос по этому пятачку. Срочникам оружие выдавать — побоятся, факт. Не те нынче срочнички.
Он представил, как короткими скупыми очередями срезает преследователей — одного за другим, постоянно меняя позицию. Представил без особенного удовольствия, — на удовольствие сил уже не оставалось, — лишь по многолетней привычке визуализировать поединок, навязывать реальности боя своё представление о ней.
К сожалению, реальность иногда сопротивляется.
Он со вздохом отстегнул магазин автомата, большим пальцем огладил тускло блеснувшую верхнюю гильзу.
Увы, бэка не прибавилось — в позаимствованной у гаишников ‘сучке’ оставалось всего четыре патрона. ‘Макаров’ — на таких дистанциях несерьёзно, даже в ‘зелёнке’.
Вдалеке стрекотал вертолёт, и звук, похоже, приближался.
Он поднял взгляд. ‘Зелёнка’ зеленью тоже не особенно-то радовала.
Попробовать, что ли, всё-таки через ручей?… Всё лучше, чем стреляться последней пулей, как в дурном дамском романе. А и сдаваться никак нельзя.
Он ещё раз почесал спину, оттолкнулся от земли и, аккуратно переступая замызганными кроссовками, осторожно двинулся по сырой осенней земле, забирая к северу, в ельник — ближе к излучине. Чем чёрт не шутит.
Капитан успел пройти метров пятьдесят, когда длинная очередь прошлась у него над головой, срезая ветки, засыпая вялыми иголками и древесной трухой. Он на рефлексах ушёл в сторону, перекатился по земле и вскинул автомат.
Первые выстрелы в лесу всегда ложатся выше, даже у бывалых людей. А эти-то… не чета тебе, а, капитан? Сейчас пару рожков — сплясали бы, а как же.
В просвете мелькнул камуфляж — городской. Это кто ж у нас тут умный-то такой… Придерживая дыхание, капитан вытянул спусковой крючок.
Звук выстрела слился с криком боли. С той стороны тут же прогрохотало несколько автоматных очередей — таких же неопасных для него, как первая. По ветвям защёлкали пули.
— Ты там, сука! — закричали с той стороны.
Судя по сопению и осторожному топоту, загонщики обходили место, где он только что был. Очевидно, та первая очередь была наугад — ответным выстрелом он выдал своё местоположение. Это не имело особого значения: несколько минут ничего не решили бы. Капитан неслышно усмехнулся, закрыл глаза и прислушался.
Трое… нет, всё-таки четверо. Двое обходят слева, ещё один ближе к излучине — правильно, если там снайпер или временный блок… Четвёртый оттаскивает к посёлкам раненого.
Нет, уже ‘двухсотого’.
Капитан раскрыл глаза и быстро улыбнулся. Вечно жить ты и не собирался, верно? Главное — чтоб размен был в твою пользу. Эта группа, очевидно, оторвалась от остальных загонщиков. Можно попробовать успеть разжиться трофейным бэка.
Снова выстрелы. Снова далеко.
— Что, отвоевался, сука? — заорал тот же голос. — Здесь тебе не Чечня! Выходи сам, слово офицера даю!
Что ж ты так нервничаешь, ‘офицер’ хренов. А ты нервничаешь, дружок, нервничаешь. Вот очередь-то какая длинная, да и голос больно напряжённый. Это тебе не пенсов по Москве гонять, а?
Капитан вскинулся из-за пригорка, мгновенной короткой очередью срезая второго загонщика. Тут же перекатился в сторону и замер, с удовлетворением слушая, как грузное тело оседает на землю. ‘Двухсотый’.
В автомате остался один патрон.
Несомненно, загонщики это понимают. На рожон они не полезут — в лесу дистанция огневого столкновения может неприятно удивить, а бывалый противник, — даже с единственным выстрелом, — и подавно. Будут постепенно выдавливать к ручью. Спешить им… в принципе, вечерело, но особых иллюзий на эту тему капитан не питал — не настолько быстро-то и вечерело.
Он неслышно прошёл ещё несколько шагов в сторону, опустился на одно колено и замер. Третий загонщик забирал вправо. Вряд ли он ожидает, что преследуемый останется прямо у него на пути.
Голосистый молчал. Видимо, это он и оказался вторым подстреленным.
Капитан сдерживал дыхание и старался смотреть не прямо перед собой, а выше, на ветви орешника. Вот оно… ветка дёрнулась. Нет, дружок, не умеешь ты по ‘зелёнке’-то ходить.
Ещё ветка.
Противник застыл на месте, очевидно, пытаясь что-то рассмотреть из кустарника.
Ну давай, дружок, не тяни. Кто ж так прячется.
Ветка дёрнулась.
Капитан чуть наклонил голову и выстрелил, надеясь, что лёгкая пуля калибра 5,45 не завязнет в тонких ветках.
Не завязла. Послышался сдавленный вскрик, ветки всколыхнулись резко и окончательно, затем всё стихло.
Теперь забрать оружие, подумал капитан, откладывая бесполезный автомат. В этот же миг за его спиной громыхнула очередь.
Он мгновенно дёрнулся по траве, перекатился, выхватывая ‘макаров’, и высадил подряд пять пуль, целясь на звук.
Ему повезло. Загонщику — не особенно.
По земле, зажимая руками развороченный бок и кусая губы, чтобы не кричать, катался молодой чернявый парень в грязном городском ‘комке’.
Печень, мимолётно подумал капитан, не жилец.
Он подошёл поближе, не отводя, впрочем, ствол. Ногой отбросил автомат, — ого, нормальная ‘стопяточка’, богато живёте, — присел и обыскал парня. Стараясь не запачкаться кровью, забрал нож, пару магазинов, из бокового кармана плоскую фляжку и упаковку галет. Есть хотелось страшно, за последние двое суток в животе не побывало ничего, кроме росы.
Кровь, хлеставшая из раны, понемногу утихла. Парень всхлипнул, закатил глаза и затих.
Капитан проглотил почти не разжёванную последнюю галету. Подхватил за ремень автомат, привычно закинул за спину: позже проверим, сейчас надо уходить. Встал, машинально отряхнул колени. Прикидывая возможность прорваться с двумя трофейными рожками, повернулся к излучине — и остолбенел: прямо в живот ему уставился ствол ещё одного автомата.
Оружие с виду небрежно, однако вполне уверенно лежало в руках крепкого седеющего мужика, тоже в городском камуфляже внутренних войск. Вэвэшник, чуть подогнув ноги, стоял под разлапистой елью, в её густой тени. Он как будто бы даже не целился и вообще выглядел совершенно спокойным. Это убеждало лучше всяких… в общем, убедило.
Капитан вздохнул. Бессонница, голод, страшное нервное напряжение последних дней… чёрт — последних лет.
Ладно, чего теперь-то. Повинуясь короткому кивку ствола, он опустил на землю трофейную ‘стопятку’, левой рукой выкинул пистолет.
— Руки над головой, встал на колени, — сказал мужик.
— Кто ты есть? — скупо поинтересовался капитан, подчиняясь приказу.
— Майор Рябышев. Даже не думай, я тебе не пацан.
— Доводилось?
Майор усмехнулся.
— Всяко бывало. Ещё за речкой.
— И до сих пор майор?
– ‘Честно служи…’
— Не западло тебе своих гонять?
— Ты мне не свой, — спокойно сказал Рябышев, — ты пёс бешеный. Вчера двоих, сегодня четверо. Нравится убивать?
— Нет, — честно ответил капитан, думая, что майор более разговорчив, чем следует. Рябышев всё-таки немного волновался. Самую чуть.
Это льстило — с одной стороны. С другой — давало шанс.
Рябышев явно гордился тем, что взял его. Загнал, прижал к воде, поставил на колени. Майор упивался этим кратким моментом торжества, растягивал его, поэтому не торопился ни вызывать подмогу, ни укладывать капитана мордой в сырую землю — как, несомненно, поступил бы с противником сам капитан. Майор хотел видеть его лицо, желая в полной мере насладиться победой.
Эйфория Рябышева давала шанс. Крошечный, но шанс.
— Ты хоть знаешь, за что меня? — спросил капитан, подпуская в голос трагизма и нащупывая пальцами ног опору. — Знаешь, что там было-то, в Чечне?
— Кругом Чечня, — безразлично сказал Рябышев, чуть заметно подрагивая стволом автомата, — не ты первый.
— Не я, — согласился капитан, — а следующий кто?
Майор презрительно рассмеялся.
— Разговоры говоришь… ты думаешь, я тебя взял, чтоб отдать, этим отдать? — он кивнул в сторону посёлков. — Дур-рак ты, капитан…
— Неужто отпустишь? — прищурился капитан, прикидывая дистанцию ножевого броска.
— Здесь оставлю, — совершенно спокойно произнёс майор, и капитан с досадой понял, что лёгкая эйфория Рябышева вызвана вовсе не удачным завершением погони.
Майор собирался убить его. Застрелить в упор, лицом к лицу. Потому и не стал тратить время на полноценное задержание: это просто не имело смысла.
Вот так: пришёл и тебе конец.
— Что, майор, вот так застрелишь — безоружного? — деланно удивился капитан.
— Да, — сказал Рябышев.
— Письмо жене хоть передашь?
— Нет, — сказал Рябышев и вскинул автомат.
Успеть капитан, конечно, не мог. Но и сдаваться… сдаваться — стыдно.
Резко проседая и падая вправо, он оттолкнулся левой ступнёй, быстро подвернул руку и выхватил с пояса нож. Чётко понимая, что на таком расстоянии майор уже не промахнётся, всем телом ударился о землю и в последнем отчаянном усилии метнул оружие в Рябышева.
Выстрелов так и не прозвучало, но ведь ‘свою’ пулю ты всяко не услышишь. По всему — сейчас он должен был быть уже мёртв.
Капитан поднял голову.
Рябышев стоял на коленях, как совсем недавно стоял он сам, и окровавленными руками держался за горло. Автомат беспомощно скатывался с плеча майора на землю.
— Лихой я парень, — пробормотал капитан, рассматривая вэвэшника и пытаясь понять, куда же делся так удачно брошенный нож. Майор захрипел и, роняя с губ кровавые пузыри, ничком опрокинулся в палую хвою.
Из глубокой тени за спиной умирающего неслышно выступила высокая тёмная фигура с окровавленным узким клинком в брезгливо отставленной руке.
— Там тебе не пригодится этот меч, — покачал головой колдун, — ни оружие, ни одежда, ни золото…
— Я войду в Вартулу с оружием и в своём камзоле, — твёрдо ответил принц-консорт, раздражённо дёргая острым ухом.
Старый колдун с добродушной усмешкой посмотрел на упрямца. Сколь бы ни пытался эльф подчеркнуть своё безразличие к титулам и атрибутам власти, невозможно было отрицать: долгая жизнь среди людей, — очень влиятельных людей, — сделала тщеславным и его.
— Ты ведь знаешь, — сказал колдун, — переносу подлежит лишь твоё сознание. Меч, камзол… всё это останется на теле. Мёртвом теле.
Принц усмехнулся:
— Сожгите моё тело, — моё мёртвое тело, — в одежде. А клинок верните в гробницу.
— Там сейчас посёлок орков, — возразил колдун, — а гробница давно разорена и перекопана.
— Да, Дурта, я и забыл… — пробормотал эльф, потирая лоб.
— Эй, принц! — забеспокоился старик. — Ты в порядке ли? Забывать тебе нельзя ничего, слышишь? ничего! Это наш единственный шанс: если ты потеряешь Карг — надежды не останется.
— Тише, Дурта, — негромко произнёс эльф. — Кое-что мне придётся забыть. Но не главное.
Он чуть развёл руки, и колдун непроизвольно вздрогнул, представляя муки, через которые пришлось пройти принцу.
— Я не смогу забыть, старик, — мягко сказал эльф.
– ‘Старик’! — возмутился колдун, сгоняя оцепенелость. Всё-таки слишком живое воображение есть зло, подумал он, встряхивая белой бородой. — Ты старше меня, дикарь!
Молодой мужчина тихо рассмеялся:
— Вот так, Дурта. А то что-то ты совсем приуныл.
— И не зови меня Дуртой, дикарь, — для порядку добавил Дурта. — Я жизнь отдал… отдал жизнь тому, что называют ‘нечистым искусством’, и я сделал это ради вас. Хотя бы напоследок — могу я получить каплю уважения?
— Потерпи, — сказал эльф, — тебе совсем не долго терпеть.
Колдун не нашёлся с ответом и отвернулся, смущённо рассматривая низкую овальную дверь в Вартулу. Чуткому эльфу показалось, что старый друг несколько раздосадован собственной старческой сентиментальность. Да и сам он…
— Ну, хватит, пожалуй, хватит, — сказал принц, быстро обнимая колдуна, — начинай свой ритуал.
– ‘Ритуал’! — фыркнул колдун, с благодарностью принимая перемену темы. — Друг мой, друг мой — ты так и остался дикарём. В человеческой магии никаких ‘ритуалов’ нет. Суть волшбы заключается не в бессмысленном сотрясении…
— Позаботься об императрице.
Колдун вздохнул.
— Я слишком стар, чтобы заботиться о ком-то или чём-то ещё, кроме собственного дряхлого тела.
— Не волнуйся, Дурта, — сказал эльф, — это вряд ли продлится достаточно долго, чтобы ты успел переутомиться.
Старик только махнул рукой.
Принц сам шагнул к дверце.
— Прощай, — сказал он колдуну, — прощай. Ты сделал всё. Теперь и мне пора сыграть свою роль.
Ролевыми играми капитана было не удивить. Ещё у себя в Новосибирске, во время одного из вынужденных ‘отпусков’, он подбил соседей по общаге, — тоже офицеров, — на покупку игрушечных пистолетов, стреляющих пластмассовыми пульками.
— Отработка тактического взаимодействия! — объяснил он, важно подняв палец. И повёл ребят на территорию ближайшей стройки.
Взрослые, с виду психически здоровые мужики неожиданно увлеклись детской забавой — с молодецким гыканьем носились друг за другом по площадке, тихарились в засадах, с наслаждением расстреливали друг друга в спину. В общем, играли — а играя, учились воевать.
Молодёжь, — только-только из училища, — можно было понять. Однако и сам капитан, отмотавший уж не одну командировку в Чечню, чувствовал, насколько полезной для него оказалась эта беготня. Настоящая война ошибок не прощает — значит, нужен механизм, позволяющий научиться воевать, не расплачиваясь за это собственной жизнью и жизнями товарищей. Суть игры, — то, что делает игры необходимыми для развития, — это возможность совершать ошибки. Ошибки — но без фатальных последствий.
— Универсальный природный закон, — говорил он ребятам. — В прошлое-то не вернёшься, не поправишь, если что. Лучше бегать дураком, чем лежать ‘двухсотым’.
Ребята слушали — уважали потому что. Все знали, насколько серьёзно относится капитан к выбранной военной карьере. Надо учиться — будем учиться. Затеял ролёвку с пластмассовыми пистолетиками — побегаем с игрушками, чего ж. Это ведь не та ролёвка, чтоб с накладными ушами, деревянным мечом и всё такое прочее…
Капитан чихнул, отвлекаясь от несвоевременных воспоминаний. Смахнул с лица еловые иголки, повнимательней оглядел на пришельца. Меч у того был точно не деревянный — узкое хищное лезвие отливало убедительной стальной синевой.
Странный ролевик резко взмахнул своим оружием, стряхивая кровь с клинка. Очень плавным и точным движением спрятал меч в висевшие на поясе ножны.
Ножны оказались красивыми и на вид очень дорогими. Носить их пришельцу было явно привычно, как и роскошный костюм — чёрный, с серебряной тесьмой… или бахромой… или чёрт его знает чем, короче — такие серебряные ниточки повсюду, вроде вышивки.
Капитан потряс головой. В загаженном осеннем лесу этот выпендрёжный костюм смотрелся настолько чуждо и нелепо, что он с трудом удержался от внезапного неуместного смеха. Какой-то богатенький мажорчик, наверное: богатым всегда скучно, да и с жиру бесятся — вот и поназаказывал себе для ролёвки.
Но кровь на мече…
Никак он не успевал метнуть нож… точнее, метнуть-то успевал; вот попасть — это вряд ли.
— Полагаю, это Ваше? — произнёс долбанутый ролевик, небыстро подходя ближе и бросая на землю перед капитаном некий предмет. Проделал он это весьма аккуратно и неторопливо, подчёркнуто неагрессивно. Стало ясно, что в обращении с холодным оружием парень явно не новичок; но и угрозы от него как-то вот не чувствовалось ни малейшей.
— Моё, — сказал капитан, вставая и отряхивая штаны. — Спасибо.
Он подобрал нож: следов крови на клинке не было. Рябышев лежал, уткнувшись в мокрую землю лицом.
Влип ролевик, хмуро подумал капитан. Себя-то чего жалеть… а вот парнишку теперь засудят, точно. На кой чёрт-то он майора ‘пописал’ железякой этой?… ни к селу ни к городу. Оставался, конечно, небольшой шанс, что всё это — бред умирающего мозга. Говорят же там про всякое такое, туннели там, не знаю.
— Что-то на смерть ты не похож, — сказал капитан, поднимая за ремень автомат и задумчиво рассматривая модный чёрный костюмчик ролевика.
— Это потому, что я не Смерть, — согласился пришелец. — По крайней мере — не Ваша. Насколько я могу судить, это какое-то оружие?
— Ещё какое, — сказал капитан, проверяя затвор ‘стопятки’. Выстрелить Рябышев не успел. — Теперь спляшем.
— Полагаю, время для танцев не вполне подходящее, — извиняющимся тоном сообщил ролевик.
Капитан, лихорадочно распихивавший по карманам трофеи, уставился на парня с новым интересом.
— Ты, кстати, откуда такой красивый взялся?
— Это сложный вопрос, — заявил пришелец. — Я непременно постараюсь на него ответить, но для этого мне потребуется помощь. Ваша помощь.
Разумеется, помощь ему не требовалась — что для чистокровного эльфа сотня-другая лет? Он легко проскользнул в низкую овальную дверцу, распрямился и осмотрел Вартулу.
«Встань в круг» — встал.
«Возьмись за поручни» — итак, взялся.
Он закрыл глаза и улыбнулся, вспоминая скрипучий голос Дурты. Старик так волновался, словно собирался шагнуть в прошлое сам.
Нет: всё будет, как должно быть.
Голова кружилась от голода — перед ритуалом пришлось трое суток поститься. Сур весть, как состояние тела могло повлиять на сознание, однако же Дурта предпочёл перестраховаться. Ну да он всегда был таков, потому и сделался великим колдуном. «Нечистое искусство» убивает слишком многих своих адептов, чтобы до подлинных его высот сумели подняться неосторожные.
Как жаль, что старик не надолго переживёт ритуал, подумал эльф, императрице будет не на кого опереться. Сена отважен и верен, но не мудр. Твур медлителен в решениях и склонен повсюду вынюхивать измену. Остальные…
В ноздри неожиданно ворвался острый пряный запах, словно кто-то раздавил крми и теперь тычет окровавленными пальцами в нос. Голова закружилась сильнее.
Мир уходил из-под ног, пальцы сделались слабыми и тонкими. Принц судорожно вцепился в поручни, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры.
— Ты чё, козёл? Ты!.. ты чё?!
Пряный аромат сменился запахом нервного и не слишком свежего человечьего дыхания.
Принц поморщился и распахнул глаза.
В паре вершков от его лица выпучилось другое — да, человеческое. Оно багровело, раскрывало рот и колыхалось. Сперва эльф списал это на странные воздействия волшбы, но перевёл взор ниже и убедился, что у хозяина лица были основания колыхаться: руки принца крепко держались за некий странный предмет, в котором чутьё опытного воина немедля признало пусть и незнакомое, но несомненное оружие — причудливое переплетение рыжеватого полированного дерева и холодного тусклого металла не могло быть ничем иным.
Левой рукой принц держался за ту часть этого оружия, которая напоминала дырявое деревянное весло, правой — за длинную металлическую трубку неприятно-грозного вида. Каким образом вместо поручней Вартулы под его пальцами оказалось это диковинное приспособление… неужели старый колдун всё же допустил какую-то ошибку в Карге, и ритуал прошёл несообразно задуманному? Или, быть может, таковым оказалось действие волшбы на собственный его рассудок?…
Поток мыслей был прерван сопением и очередными рывком.
— Сюда дай, коз-зёл!.. — просипел человек, безуспешно пытаясь вывернуть своё оружие из намертво стиснутых ладоней эльфа.
Принц поспешно разжал пальцы. Это нехитрое действие далось ему с некоторым усилием, но он тут же заставил себя встряхнуться и сбросить пусть и вполне простительное, но явно несвоевременное оцепенение.
— Приношу свои искренние извинения благородному человеку, — с лёгким поклоном произнёс эльф, зная, как льстит людям указание на высоту их происхождения. Багровое лицо, толстый грязно-пятнистый халат, да и манера изъясняться — всё это явно не могло принадлежать дворянину; тем вернее должен был человек почувствовать себя польщённым таким нехитрым комплиментом.
Однако ж не почувствовал.
Восстановив равновесие после того, как принц отпустил его оружие, человек прекратил сквернословить, неожиданно шагнул вперёд и с увесистым гортанным всхрипом попытался нанести эльфу удар в голову.
Довольно сложно побить веслом того, кто большую часть жизни провёл с клинком в руке на полях сражений. Принц с привычной лёгкостью отступил на шаг в сторону, уклоняясь от удара.
— Уверяю Вас, благородный человек! Я не имел ни малейшего намерения причинить Вам вред, равно же как и вызвать сколь-нибудь существенное…
— Тащ прапорщик! — во всё горло завопил благородный человек. — Тащ прапорщик, сюда! Тут какой-то пидор с саблей!
— Вот этой саблей? — недоверчиво спросил капитан. — Четверых вэвэшников?
— Это… весьма хороший клинок, — с несколько тщеславной интонацией ответил ролевик. — Верно ли соотношу я понятие «вэвэшник» с теми людьми в пятнистых халатах, с коими не так давно вступили в схватку и Вы, сударь человек?
Сударь человек вздохнул: «Не так давно…»
— Считай, всю жизнь, — хмуро сказал он наконец.
— В таком случае, полагаю, я не слишком заблуждаюсь, усматривая общность нашего положения, а следовательно — и совпадение интересов. Я… гость в этом мире, потому и вынужден просить о помощи.
— Кто б мне самому помог, — хмыкнул капитан, подбирая ещё один автомат — уже третий.
Тащить такую груду железа было нелегко, да знать бы, как дальше обернётся. Если этот сумасшедший врёт — ну, пристрелят на излучине. Терять всяко нечего. А вдруг действительно-таки порубал? Рябышева-то уделал — только в путь. Психи, они огого бывают: подкрался, вырезал блок-пост… В лесочке этом поганом всё равно затравят, а тут хоть какой шанс в промзону вырваться, главное, трубу пройти.
До излучины отсюда всего ничего, метров сорок.
— Говоришь, трое было, из них один с веслом?
— Четверо, — поправил ролевик, — и термин «весло» я позволил себе употребить в иносказательном смысле: означенный предмет, несомненно, являлся неким оружием.
Ага, глазёнками-то как сверкнул. Псих психом, а понял, что проверяют его.
С другой стороны, раз уж понял — то и не обидится.
— Лихой ты парень, по всему. Ну да что я тебе скажу: не ходил бы ты со мной. Оставайся в лесу, полицаи через пару часов подтянутся. Сходишь на дурку, полгода максимум. Ты ж ролевик, дуркой тебя не напугаешь… Главное — «ничего не помню, ничего не знаю», понял? Резаные я на себя возьму, шашку твою отпечатками заляпаю и брошу за постом… да что ж ты всё сверкаешь?
— Я никому не отдам свой меч, — сообщил парень, упрямо наклонив голову.
А с ушами у него всё же явно что-то не то.
— Пойдёшь со мной в промзону — будешь считаться соучастником. А я долго всё равно не протяну. Что не ясно тебе?
Ролевик снова мотнул головой.
— Я имел честь наблюдать, как Вы сражались. И стал невольным свидетелем Вашей недолгой беседы с… с вэвэшником. Верно ли я понимаю, что Вы носите звание капитана?
— Носил — когда-то.
— Истинные воины не бывают бывшими, — сказал парень. — Сударь капитан… прошу простить мою настойчивость…
— Ну чего?
— Как мне Вас называть?
— Зови Немцем, если хочешь, — сказал капитан, с грустной усмешкой вспоминая армейский позывной.
Ролевик церемонно поклонился:
— Капитан Немец. Позвольте представиться: Кави, принц-консорт Великой Варты, империи людей.
Принц чувствовал, что, несмотря на первоначальное твёрдое намерение сохранить инкогнито, решение открыться перед человеком оставалось единственным и неизбежным выходом.
Вагну всех тех, с кем сталкивала его судьба после, — увы! — очевидно неудачного ритуала переноса, казался безупречным, напрочь лишённым провинциального акцента. Однако эти люди вели себя совершенно не свойственным человеку образом; их одеяния, оружие, манера изъясняться и, по всей видимости, мыслить… Всё это было странным, весьма странным — слишком странным; ни о чём подобном во всей Вишве принцу слыхать не доводилось.
Первый возможный вывод, — о собственном безумии, — эльф предпочёл пока отвергнуть: во-первых, Пагди надёжно охранял не только телесное, но и душевное благополучие своего владельца; во-вторых, вывод этот лишал надежды, а утрата надежды — вернейший путь к недеянию, следовательно, поражению.
Что же; Дурта предостерегал не напрасно. Покамест предположим, что очутились в совсем ином мире — мире, отличном от Вишвы. Нет смысла и углубляться в природу этого отличия: пространство ли, время отделяет нас от родных берегов — первоочередные задачи в любом случае остаются одними и теми же.
Выжить.
Вернуться.
Любые прочие соображения оставим на потом.
Выжить.
Он внимательно посмотрел в глаза капитану Немцу.
Глаза капитана Немца выражали усталое сочувствие, готовность помочь — и мягкую решимость отделаться от явно нездорового визави при первой предоставившейся возможности.
— Я не скаженный, — сказал принц.
— Не какой? — уточнил капитан, приседая на корточки и примеряясь снять с одного из трупов тёплый халат.
— Пребываю в ясном уме и твёрдой памяти. Поверьте, капитан Немец, кабы не чрезвычайные обстоятельства моего здесь появления… надеюсь, полная искренность послужит залогом взаимного доверия. На пути к цели я готов преодолеть любые препятствия, однако сориентироваться в чужом мне мире без Вашей помощи…
— А зачем тебе вообще бежать-то? Выйдешь, сдашься… ах ты, зараза… да не ты, иголка у него тут за отворотом… сдашься администрации, объяснишь ситуацию. Консула попросишь.
— Капитан Немец, — сказал принц, смутно подозревая в словах человека некую лёгкую насмешку, — ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя мне попадать в руки группы лиц, коих Вы, как понимаю, называете «администрацией».
— Почему это?
— Этого я раскрыть не могу, — потупился эльф.
— Полная искренность, — сказал капитан, поднимаясь на ноги. — Взаимное доверие.
Принц почувствовал себя несколько неловко.
— Ну, вот что, — сказал наконец человек. — До промзоны я тебя доведу. Если, конечно, ты и вправду блок-пост зачистил. Комок надевай.
— Капитан… — осторожно заметил принц, — эта одежда в крови.
— Любые препятствия, — удовлетворённо сказал капитан. — Надевай. Замёрзнуть хочешь?
Оба взмокли буквально через пару минут: попробуй потаскай на себе столько железа. Два автомата он сбагрил худощавому «принцу», сам тащил родную «сучку» и рябышевский. И патроны, конечно, — сколько смог найти.
В промзоне капитана дожидалась пара-тройка тайников, но хозяйственную натуру-то не переделать. Слишком хорошо он помнил, как уходили на задание группы спецназа: выбрасывали сухпай, под завязку набивали бэка карманы и рюкзаки. Там, в горах, иной раз душу продашь за лишний рожок.
А в Подмосковье патроны теперь нужнее, чем в Чечне. Да и души… слишком уж у многих проданы.
Вот так, капитан. Тащи.
Он внезапно фыркнул, утирая едкий пот: мало тебе железа — ещё и психа этого тащить приходится.
Впрочем, псих попался крепкий. Стиснул зубы и пёр вперёд, как грузовой хомяк.
Они вышли к ручью и двинули по толстой металлической трубе на тот берег. Капитан всё время ждал выстрела. Когда беглецы вскарабкались на крутой склон за излучиной, стало понятно, почему выстрела так и не последовало.
— Вот этого называли «Тащ Прапорщик», — сказал ролевик, указывая на изрезанное тело, опрокинутое навзничь возле груды кирпичей.
Капитан осмотрелся, подошёл ближе, не снимая ладони с автоматной рукояти. Похоже, ролевик не врал: убивать вэвэшника он сначала действительно не собирался. Вот рубленая на предплечье… вторая над коленом, ага… тогда прапор попытался выстрелить с одной правой, и парень зарубил его ещё двумя ударами.
Ну что… молодец псих. Дал противнику два шанса остановиться — и ни одного победить.
— А остальные? — спросил капитан, обшаривая карманы прапора — уже до отвращения привычно.
Парень чуть помедлил. Казалось, он с напряжённой неловкостью оценивает реакцию капитана — как будто спецназ ГРУ можно удивить свежим трупиком.
— Тот первый, с «веслом» — за поворотом, — наконец сказал ролевик. — Полагаю, в момент нашего несчастливого столкновения он отлучился от своих товарищей по известной надобности… Ещё двое за каретой.
— За кем? — поразился капитан.
— Эээ… — осторожно сказал парень, — карета, повозка, телега… к сожалению, воспользоваться ею нам не удастся: нет лошадей.
Через четверть часа прошли карьеры. Капитан сосредоточенно вцепился в баранку, периодически оглашая кабину разбитого УАЗика ругательствами в адрес булыжников, сучьев, кочек и общей жизненной неровности. Ругательства звучали беззлобно, и радости своей он не скрывал: душу приятно бодрила груда оружия в салоне и багажнике.
«Принц» прокусил язык ещё на спуске и теперь, слегка ошалев от разухабистой поездочки, вцепился в кресло и одобрительным мычанием выражал полную солидарность со всем на свете.
— Бомжей здесь давно выморили, — сказал капитан, лихо выруливая на пустырь перед обшарпанным панельным зданием какого-то бывшего цеха. — Но ты всё-таки постой рядышком, пока я тачку отгоню.
— Что именно мне предстоит охранять? — осторожно уточнил ролевик.
— Щас железо сгрузим, — пояснил капитан. — Вон там пролом в заборе видишь? За ним колодец.
— Вы предлагаете?…
— Я настаиваю.
Он вытянул с заднего сиденья СВД, любовно огладил изгибы приклада. Вот так: на меня изладили — мне теперь и послужишь.
— Справа от трапа ящики, на них сухо… Хотя можешь пока и наверху посидеть. Услышишь вертушку — сигай в колодец и чувствуй себя как дома, там тепловизором не достанут.
– «Пока»?… — спросил ролевик, чётко уловив главное.
— Надо от «кареты» избавиться. Тут рядом карьер притопленный.
— Сударь Немец, разделение сил представляется мне не вполне сообразным нашей нынешней ситуации, поскольку…
— Вернусь. Не переживай, чудак-человек.
— Прошу прощения, — очень серьёзно сказал парень, — но я не человек. Я имею честь быть эльфом.
— Это ты молодец, горжусь тобой, — ещё более серьёзно ответил капитан, вздыхая про себя. Ну — не спорить же с придурком.
Спорить с человеком было, разумеется, бессмысленно. Во-первых, он был прав. Во-вторых — производил впечатление человека, с которым и вовсе бессмысленно спорить. Принц встречал таких и на новой границе, и в Страже, и даже среди простых горожан. Случалось ему порой думать, что Сена прав: империя до сих пор только и жива благодаря этим простым, ответственным и до отвращения упорным в суждениях людям.
Даже если эти суждения иной раз не слишком соответствуют тому строю мыслей, что повсеместно считается подобающим человеку.
Капитан Немец совершенно спокойно отреагировал на убийство своих соплеменников эльфом… Это можно было бы объяснить, предположим, тем, что сам капитан является изгоем из людей. Но принц, — сам заслуженный воин, — наблюдал и мастерство Немца в сражении, и достоинство пред лицом неминуемой смерти, и уверенное, основательное поведение после боя. Государство, позволяющее себе разбрасываться такими бойцами, очень быстро придёт в упадок и будет уничтожено — либо внешним врагом, либо, — что вернее, — внутренним.
Эльф осмотрелся.
Замощённый потрескавшимися каменными плитами пустырь, в укромном углу которого в поисках минутного отдохновения примостился Кави, размерами мог бы поспорить с центральными площадями крупных городов империи.
Поразительной высоты, но обветшалые и явно заброшенные здания вокруг, грязно-серые стены неизвестного принцу камня, огромные мрачные провалы разбитых окон… И повсюду — металл. Поблекшие от небрежения, но ощутимо мощные конструкции сложного вида и разнообразных форм виднелись в проёмах дверей, на стыках каменных блоков, валялись и под ногами. Даже крышка колодца, в который они с капитаном перетаскали трофеи, была выкована из цельного толстого куска некоего железного сплава.
Мысль о подобной расточительности с трудом укладывалась в голове; такое богатство привело бы в завистливое уныние даже гномов.
Нет. Держава, где волею судеб очутился принц, производила впечатление упадка, но никак не захолустности. И сударь Немец мало того, что в столь невеликих для человека летах дослужился здесь до высокого звания капитана — очевидно, и службу свою он тянул не в писарских, церемониальных или же интендантских частях. Иначе на его поимку не отправили бы очевидно немалый отряд под началом майора — в Варте такое звание полагается не менее чем наместнику целого уезда; вряд ли в этом мире дело обстоит иначе.
Принц заломил пустотелую травинку, задумчиво прихватил тонкий стебель краем губ. Вкус показался ему горьким, алхимически-неприятным и чужим.
Сур весть… этот мир не знаком ему; остаётся лишь уповать на то, что чужесть не непременно ведёт к враждебности.
Так, Немец ничтоже сумняшеся назвал его человеком; хотя не признать в принце чистокровного эльфа — это было бы немыслимо. Возможно ли допустить мысль, что бывалый воин не встречал эльфов?…
Да, это может быть, подумал принц. Если в этом мире эльфов нет вовсе. Либо же поселения их слишком далеко, где-нито на другом континенте; впрочем, — он снова обвёл взором циклопические сооружения вокруг, — столь развитая технически цивилизация не могла не освоить океан. Кроме того, капитан упоминал и о судах воздушных, и говорил с уверенностью, не позволяющей заподозрить в этих удивительных словах скверную шутку.
Отсюда следует, что здешним людям неведомо существование эльфов.
Принц неожиданно рассмеялся, вспоминая, с какой церемонностью представился капитану.
Что же; выходит, человек и не мог не принять его за сумасшедшего.
Тем не менее, в помощи не отказал. И это паче чаяния верно утверждает в мысли о благородстве сударя капитана.
Он откинулся спиною на сухую ломкую траву и достал из кармана камзола твёрдый кирпичик неведомого доселе яства, которое человек назвал «сухпай». Потянул за крепкую тонкую нить, срывая край жёсткой промасленной бумаги.
Сухпай не выглядел съедобным, однако же выбирать не приходилось; да и Немец казался более чем довольным, когда незадолго вскрывал такой же конверт.
В животе томительно забурчало. Эльф осторожно отделил ломтик, закинул в рот. После долгого воздержания нельзя позволить себе неумеренность в еде.
Он закрыл глаза, мысленно вызывая далёкий теперь образ принцессы — как делал всегда в минуты нервного напряжения или упадка сил.
Надобно непременно дождаться сударя капитана.
— А вот и мы, — сказал капитан, радостно скалясь в свете карманного фонаря.
— Но я вижу здесь лишь Вас одного…
— А вот и вы, — вздохнул Немец, слегка разочарованный неуспехом своей простенькой шутки.
Ну да ладно. Паренёк, вроде бы, держится неплохо, и даже в колодец сныкался вовремя, согласно приказа.
— Кроме вертушки ничего не слышал?
Ролевик покачал головой, смутные тени заплясали по стенам шахты.
— Одно лишь воздушное судно. Я немедля спустился в шахту. Позвольте полюбопытствовать, сударь Немец, каким образом Вам удалось подойти со стороны обратной колодцу? Верно ли я понимаю…
— Верно понимаешь.
— И уходить мы будем?…
— И уходить. Только гостинчиков оставим.
Он подкинул на ладони увесистую тёмно-зелёную блямбу рифлёного металла.
— Ты пока стволы перетаскай до следующего поворота, до колонны там. Держи фонарь.
Парень неуверенно принял нагрудный фонарик, повертел его в руках, и, — ну наконец-то, — повесил себе на шею. Капитан со вздохом протянул руку и щёлкнул кнопкой.
— Откуда ты такой взялся-то… — пробормотал Немец, отворачиваясь от слепящего массива светодиодов.
Ролевик поправил фонарь, подхватил в каждую руку по автомату и непривычно широко улыбнулся:
— Полагаю, издалека.
И, как ни в чём ни бывало, ушагал по коридору.
Правильно, подумал капитан: неважно, что мы лампочку зажечь не умеем, главное — уверенный вид.
Хотя жизнь-то спас, как ни крути.
Установка двух пар растяжек, — ложной и основной, — отняли у него совсем чуть времени. «Принц» успел вернуться и теперь топтался рядом, с интересом выхватывая лучом своего фонаря проводки и гранаты.
— Да всё, в общем, — сказал капитан, увязывая снарягу, — подхватились.
— Вы намереваетесь нанести некий ущерб нашим преследователям? — спросил парень по дороге.
— Вряд ли, — честно ответил Немец. — Там тоже не дураки пойдут.
— Тогда зачем?…
— На том стою и не могу иначе.
— Как прикажете поним… ай!..
— Пригибай бошку-то, не по площади гуляешь.
— Да… низковато. Кстати молвить: я позволил себе обратить внимание на диковинное убранство этих подземных тоннелей — вынужден отметить, что они не производят впечатления гномьей работы, не так ли?
— Это да, с гномиками напряжёнка у нас.
— С кем?… а, я, кажется, понял. Впрочем, в известном смысле это даже занятно…
— Стоп.
Ролевик мгновенно застыл на месте. С дисциплиной и реакцией у него проблем вообще не наблюдалось. Это вызывало у капитана смутное беспокойство: не гражданские были у парня замашки. И в то же время — армейской или полицейской выправки в нём тоже не чувствовалось: подчинение приказам у «принца» казалось осознанным, что ли, словно он мог позволить себе роскошь выбирать, кому подчиняться.
Будь этому Кави лет хотя бы сорок — Немец счёл бы его чиновником какого-нибудь из расплодившихся в последние годы «особых ведомств». Но какой смысл подсовывать агента, да ещё таким нелепым способом?… Никаких секретов капитан не знал, связей с «экстремистскими группами» не поддерживал: после побега ему оказывали помощь не члены какого-то там мифического подполья, нет — самые обычные люди. Даже обе пластические операции оплатил бывший мент, а теперь «предприниматель», — ну да, браконьер, — из-под Астрахани.
Капитан потрогал подбородок — эта привычка плотно привязалась к нему после долгого, мучительного привыкания к своему новому лицу.
Покосился на шатающегося под грузом железа спутника. Гладкие тёмные волосы «принца» растрепались, и в гуляющем свете фонаря отчётливо виднелись напряжённые, острые, отчётливо нечеловеческие, — и уж точно не силиконовые, как сперва решил было Немец, — уши.
Уши, казалось, раздражённо подёргивались.
Вот так, капитан. Ты себе морду кромсаешь, чтоб полицаи не пропасли. А такие вот мажорчики сопливые никак в эльфов не наиграются. Леголасы юные, головы чугунные…
Хотя фильм забавный, жене нравился, помню.
— Мория, — негромко произнёс капитан.
— Прошу прощения, сударь Немец, — тут же откликнулся Кави, — я не вполне отчётливо расслышал Ваш вопрос.
— Мория, — повторил сударь Немец, неопределённо обводя рукой стены туннеля, — похоже на Морию?
— Эээ… увы, к величайшему сожалению, мне не доводилось слышать о месте с таким названием.
Ну-ну, подумал капитан.
Он остановился и аккуратно опустил рюкзак с бэка на выщербленный кирпичный выступ.
— Прибыли, «принц». Разрешаю расслабиться.
Что же; сударь Немец признал его принцем. По крайней мере, стал так именовать.
Кави не решался уточнить, насколько серьёзно относится капитан к своим словам: всё ещё обострённые после неудачного переноса и последовавших событий чувства подсказывали ему, что капитан и собственную жизнь-то воспринимает с некоторой иронией. Не от молодеческого ухарства, столь свойственного многим недалёким сынам человеческой расы, нет… сиял над Немцем некий мрачный, невидимый глазу, но бесспорно ощутимый знак мараны, словно всё равно ему было — убивать ли других, умирать ли самому.
Кави знал, что подобное случается и у прошедших чрез великие, смертельные испытания эльфов, но редко, редко; и ещё реже удаётся указать точную причину произошедшего. Возможно, Дурта бы и сумел разъяснить вернее, да где ж он нынче, этот Дурта…
— Где мы всё же находимся? — спросил принц, встряхиваясь всем телом. В подземелье было сыровато, но нервная и телесная усталость брали своё — краткий привал мало что не заставил его провалиться в сон.
Он чувствовал недовольство собою — сытая и относительно беззаботная жизнь во дворце располагает к изнеженности. Это не оправдание: по большому счёту, всё зависит от тебя самого. Например, суровый Сена с первых дней в Нагаре приказал убрать из генеральских покоев роскошное мягкое ложе и упорно стелил себе на полу. Придворные острословы хихикали, — разумеется, не в лицо, — Кави же всегда завидовал воле старого солдата.
Увы; увы: можно сколь угодно старательно поддерживать в готовности тело — одна лишь принадлежность ко властвующей партии сама по себе способна разрушить твой воинский дух.
Впрочем, подумал принц, воинскому духу предстоит немалый подъём — ежели судить по обстоятельствам, в которые забросила его судьба.
— Это промзона, — сказал Немец и, пронаблюдав оттенки недоумения на лице визави, пояснил, — промышленная зона. Здесь было промышленное производство, опытное производство… ещё какое-то производство. НИИ, конечно. Не знаешь, что такое НИИ? Поколеньице…
Капитан с заметным раздражением отшвырнул грубо сорванную обёртку от упаковки, в которой хранились снаряды для стрельбы из его диковинной карманной пращи — «пистолета Макарова».
Таких пистолетов, — включая трофейные, — в распоряжении беглецов оказалось ажно пять экземпляров. Совершенно одинаковые, увесистые, тусклые куски металла — на вид едва ли не игрушечные. Когда принц заметил это капитану, тот предложил ему пошире раскрыть рот, указал на валяющийся в десятке шагов от них осколок камня — и обеими руками вскинул пистолет, очень быстро и плавно вытягивая указательным пальцем окольцованный металлом крючок.
Немец выстрелил четырежды — и четырежды попал. Принц расслабил прижатые в первое мгновение уши, надсадным кашлем очистил лёгкие от неприятно-кислой гари.
— Это мы в большом зале ещё, — пояснил человек. — Больше одного выстрела подряд — в узком туннеле ты б оглох. Надолго.
— Однако, — только и нашёлся ответить эльф. — Значит, звук именно этого оружия привлёк моё внимание до того, как… до Вашей несчастливой встречи с майором.
– «Игрушка»?
— Вынужден признать своё заблуждение.
— Ты с автоматом-то не сравнивай, а то насмотрятся фильмов… Здесь нам «макар» как бы не нужнее будет.
— Не изволите ли пояснить, сударь Немец?
— Ну как, ты ж не собираешься с вэвэ на открытой местности бодаться? Здесь не Брестская крепость, конечно, — снова непонятно подчеркнул капитан, — но держаться можно долго, считай, пока еды хватит.
— А что же случится после?
— С голоду помрём, что ещё. Не, крысы-то здесь есть… Уходил бы ты всё-таки. Папа, мама, институт. Куда тебе в партизаны, «принц»?
Кабы, вздохнул принц. Кабы.
— Мне некуда идти, капитан.
— Сейчас пойдём низом, понял? Но вообще-то по подвалам отсиживаться нам особо не придётся, это только пока они вертушки не отозвали. Тепловизоры, знаешь… Эрэсом саданут запросто, с полицайского-то вооружения сейчас ограничения все сняли.
— Так ли уж наверное эти ‘вертушки’ будут отозваны? — с видимым интересом уточнил Кави.
— Час работы вертолёта, — солидно пояснил Немец, — стоит, допустим… до хрена денег, короче, стоит. Пожужжит и уйдёт.
— Но у меня сложилось впечатление, что Вы, сударь Немец, представляете собою весьма лакомую добычу.
Капитан мало не заржал.
— Ты ещё скажи, будто по телеку меня не видел.
Ролевик молча развёл тонкими руками.
Как ни странно, изнеженными руками мажора они не выглядели совершенно. Узкие, но крепкие ладони, отчётливые мозоли… Ухоженные ногти? Да нет, не слишком-то они теперь ухоженные, — после всех передряг, — а ‘принца’ это явно не заботит.
— Я не всегда был принцем, — сказал ‘принц’, верно перехватывая его взгляд, — юность я провёл простым охотником.
‘Юность’.
Смешно. Парнишка тянул от силы лет на двадцать.
Хотя для таких соплей слишком он, зараза, глазастый.
Да и не в одних глазах, — или ушах, — дело.
Что-то в этом ‘эльфе’ такое было… как будто он и правда не из этого мира. Не в смысле, что ‘не от мира сего’ — хотя и в этом смысле, конечно, тоже. Но вот виделась в нём какая-то непонятная чуждость.
Хотя не чуждость сама по себе напрягала капитана, а предполагаемые её последствия. Вот, например: на кой чёрт понадобилось форсить, стреляя по кирпичам? Силу ПМ продемонстрировать? Так самый ходовой, заурядный ствол — кого ‘макаром’ удивишь. Меткость свою доказать? Зачем, кому…
Если и есть в жизни смысл кому-то что-то доказывать, так только себе самому. Да, на ростовском судилище от этого принципа пришлось отступить… правильно, вот и результат — ‘кругом Чечня’, и жить осталось в лучшем случае с месяц.
Иллюзий-то капитан не питал: теперь, когда его новое лицо стало известно так же, как природное, снова уйти на нелегал уже не получится. А в промзоне этой… будем надеяться, что администрация не подтянет полноценный спецназ, обученный работать в городской и промышленной застройке. Поставят детекторы движения, перекроют ключевые точки, но даже так, в вялом варианте — всё равно додавят.
Старею, что ли, подумал капитан. Не бывает в молодости такой даже не тоски, не отчаяния, а пустой ироничной отстранённости, словно смерть — это вовсе и не конец чему бы то ни было, а всего лишь натужная и неумелая попытка отвлечь от жизни, вроде принудительного просмотра Петросяна в следственном изоляторе.
От такой страшной стылой пустоты ухватишься и за съехавшего с катушек ролевика, как будто и правда — в гнилой подмосковный лес снизойдёт на выручку из светлой дали эльфийский принц, да как сабелькой взмахнёт, да как хвостиком вильнёт…
Капитан машинально разжал ладонь, выпуская вынутую из рюкзака ‘лимонку’. Ребристая граната с приятным тусклым позвякиванием прокатилась по бетону.
— Сударь Немец, — осторожно произнёс Кави, — разве это не опасно? Вы упоминали о том, что подобные предметы повсеместно используются в Вашем мире для устроения ловушек и скрытых заграждений.
— Нет, кольцо-то на месте, — рассеянно ответил капитан, но тут же спохватился, — а вообще да, рванёт — мало не покажется, особенно в помещении.
Он запустил руку в рюкзак, достал ещё одну гранату, — гранат было маловато, — постучал ногтем по тёмно-зелёному ребру.
— На сто метров осколки летят, вот эти.
— Страшное оружие, — подумав, согласился Кави. — Насколько я способен судить, при грамотном его применении становится возможным поражать врага целыми отрядами.
— При грамотном-то любое страшное… А вообще не очень: даже если в толпу — двух, может, трёх зацепит серьёзно, а остальных как повезёт.
— Даже и в помещении?
— Ещё проще. Если времени выбросить нет, то кто-нибудь просто телом накроет.
— Позвольте, сударь Немец, чьим телом?…
Капитан объяснил.
Вот поэтому люди и захватили почти весь континент, подумал принц.
Они живут жалкие тридцать, сорок, много пятьдесят лет, — меньше, чем орки! — но, возможно, именно поэтому так мало ценят непродолжительное своё существование. Даже Маране весьма непросто остановить их, ибо гибель одного лишь подстёгивает остальных, а общая угроза принуждает любого из людей с радостью великой жертвовать собою ради всех; а стоит измениться внешним обстоятельствам, как люди самое большее в следующем поколении вырабатывают в себе черты, навыки и склонности, позволяющие им снова торжествовать над миром.
По крайней мере, так обстояли дела в прежние времена. Теперь же… теперь слишком многое переменилось. Сур весть, удастся ли вернуть течение истории в правильное русло; в том ли дело, что старый Дурта допустил ошибку в ритуале — или же само время противится дерзости их начинаний…
Выжить.
Вернуться. Но сперва — выжить.
— Сударь Немец, — сказал Кави, — полагаю, залогом нашей совместной безопасности послужит и моё умение владеть оружием. Я прошу Вас научить меня приёмам обращения с автоматом, пистолетом и веслом.
— Это СВД, — сказал капитан, — и чёрта с два ты его освоишь. Я и сам-то не снайпер, просто натаскивали.
— Тогда, по меньшей мере, автомат и пистолет?
— Угу. Интересно мне: как ты себе это представляешь? Вот сейчас пальбу подымем, демаскируемся и так далее?
— Вы упоминали о просторных подземных помещениях в этой «промзоне». Уверен, при достаточной мере желания мы сумеем найти подземелье размеров подходящих, чтобы не повредить себе, и удалённости достаточной, чтобы избежать демаскирования.
— Демаскировки, — машинально поправил капитан. — Допустим, найдём. За пять минут ты всё равно не научишься.
— Сколько же времени потребно?
— Вот что, — сказал капитан, скучнея лицом, словно обнаружил себя по-дружески беседующим с кобольдом. — Сейчас мы прикопаем лишние стволы. Потом на точку. Потом поедим. Потом ночлег. Потом — будем думать. Вопросы?
Кави помедлил, но всё же предпочёл ограничиться вопросом наиболее очевидным и потому, вероятно, ожидаемым:
— Сударь Немец, вокруг нас каменные стены. Как Вы намерены «прикапывать» что-либо?
Капитан аккуратно установил на место последний блок серого камня, провёл ладонью по щербатой стене, замазывая и без того еле заметные стыки. Отступил на шаг, полюбовался на более чем непримечательную теперь поверхность.
— Сойдёт, — удовлетворённо сказал он наконец.
— Но наши преследователи используют, вероятно, охотничьих животных? Мне сложно представить себе расу, обходящуюся без подобного усиления собственных так или иначе ограниченных органов восприятия.
— Нет, собаки тут сразу «слепнут», — успокоил принца капитан, — кругом же дрянь всякая, чёрти что. Да и не сунется никто в подвалы: я всё-таки не пописать вышел — спецназ ГРУ. И знаю тут всё… неплохо, скажем так.
Речи сударя человека, — бесспорно, несколько эксцентричные, — доверие вызывали. Было вполне очевидно, что местность знакома ему существенно более близко, нежели понаслышке.
Кави с интересом наблюдал за тем, как Немец запечатывает тайник. Что же — секретное хранилище казалось теперь совершенно скрытым от случайного глаза; да и нацеленный на добычу глаз не вдруг бы разгадал путь к оружию, спрятанному за плитами из «бетона».
Он уже знал, что этот материал является не природным, но искусственным камнем, отливаемым из некоего особого раствора. Подобные смеси не являлись для строителей Варты, — да и сопредельных держав, — чем-то неизвестным, однако подлинный секрет крепости бетонных плит заключался, по-видимому, в арматуре. Толстые, витые, как гуновые верёвки, металлические, — полностью металлические! — прутья придавали подобным конструкциям удивительную прочность и устойчивость.
И долговечность — ежели судить по тому, сколь стойко сохранялись в целости огромные, но содержащиеся в полнейшем небрежении здания «промзоны».
С такой технологией укрепления на новой границе можно было бы возводить многажды более споро, подумал принц, да и дешевле.
Он вернулся было к привычным по прежней, — такой недавней, — жизни мыслям: о скудных возможностях нищей государственной казны, о бесконечных потребностях непонятной вялотекущей войны…
— Не спать, — произнёс над ухом насмешливый голос сударя человека.
— Да нет, как раз на ночёвку у нас времени полно. Первый сон твой, разбужу через три часа.
— Не удобнее ли нам было бы расположиться наверху? — протянул ролевик, с большим сомнением прикасаясь пальцами к низкому перекрытию технического этажа. — Либо, напротив, внизу, в подвале?
Немец ухмыльнулся про себя: к сталинским домам привык, а, «принц»? Хотя нет: у них же сейчас принято по «элитным» новостройкам отсиживаться. Или в загородных домах. Кто его сейчас вспомнит-то, былой престиж.
Ты просто слишком старый, капитан. Ты зажился на свете, столько жить нельзя. Нельзя столько всего помнить, знать и уметь, потому что от твоих знаний и умений уважаемым людям становится неуютно, а этого ведь допустить никак нельзя, верно, капитан?
— Удобнее, — сказал он. — А внизу — спокойнее. Именно поэтому мы будем ночевать здесь.
— Отчего же, — кивнул парень, словно почувствовав насмешку, — я понимаю. Предсказуемости помыслов и поступков следует избегать. Разумеется, это верно лишь по отношению к противостоянию с врагом; союзническое же поведение, напротив, предполагает…
— Философ, три часа у тебя.
Самым удивительным оказалось даже не то, что Кави храпел — мало ли. Это-то как раз от возраста не шибко зависит, просто с годами накапливаются жир и болезни.
Ролевик, во-первых, отрубился сразу — просто лёг и заснул, как и не было этого бесконечного кровавого «вчера». Во-вторых, он храпел, и храпел всерьёз, по-взрослому. Без истерики, негромко, зато с басовитым начальственным надрывом.
Обычно от худощавого парня лет двадцати можно ожидать чего? Тихого умильного посапывания или, допустим, какого-нибудь высокохудожественного свиста — но уж всяко не подобной основательности.
Насмотрелся ведь капитан на таких вот пацанов. Растёт мальчишка в какой-нибудь депрессивной дыре, отец алкашит от безысходности, — а чаще и вовсе нет отца, — мать вечно издёрганная и по полгода без зарплаты. Всё серое кругом. Чем ярче красят — тем серее.
На срочку приходит — соплёй перешибёшь. А с той стороны — духи. Сытые, конечно, с чего б им голодать. ГРУшников посытнее, не то что срочников. Там-то всё просто: убиваешь — получаешь деньги. Работа, дело такое.
И вот на щеглах этих худосочных — обламываются духи. А до того — фрицы обломались, лягушатники, монголы… Чёрт его знает, откуда что берётся.
Дубина, так её. Народной войны. Так её.
Он отложил автомат: дальше чистить — только портить.
АК-105. Оружие экспортное, по нашим меркам дорогое. Было ясно, что эти вэвэшники — кого надо вэвэшники. Какая-то шишка волосатая мальчиков кормит и экипирует. Сейчас-то много частных полицаев… или получастных, а если и казённые — тоже, понятно, все у кого-то на прикорме. А значит, взялись за него пусть пока и не шибко грамотно, однако всерьёз.
И дурака этого, — «принца» вислоухого, — в живых точно б не оставили. По всему выходит, правильно капитан его за собой потащил. Но на душе всё равно свербело: одно дело самому на тот свет изготовиться, совсем другое — принять ответственность за кого-то ещё.
Немец вздохнул.
Оставалось надеяться, что удастся проплясать тут достаточно долго для того, чтобы юный партизан скис и сам попросился на выход, к мамочке. День, от силы два. Вполне реально продержаться: в этой промзоне капитан провёл, считай, полгода. Побег, Астрахань, Улан-Удэ, потом снова Москва… да, как раз. Тут ещё прежние закладки все целы наверняка.
Два своих схрона капитан проверял при Кави; ещё один — втихаря. Всё было на месте: оружие, медикаменты…
Он криво усмехнулся, вспоминая себя тогдашнего. Господи, ведь всерьёз надеялся сколотить группу, что ли. Если духи могут — мы-то чем хуже?
Идиот, конечно, был. Хотя ведь и тогда прекрасно понимал, что всё северокавказское «подполье» финансируется, контролируется и покрывается из Москвы. А здесь — до Кремля с полсотни километров. Какая там группа… вывести бы парня. Да и то это имеет смысл при условии, что никто его портрет не срисовал.
Он покосился на безмятежно спящего Кави. Парнишка так и лежал в обнимку со своей шашкой.
Надо признать, клинок действительно отличный. Совсем простой, видимо, из рессорной стали вроде 65Г, да и в ножнах незамысловатых. Однако выкована сабелька была с большой душой и смыслом, ни единой лишней финтифлюшки — явно под действительное применение. Не стесняйся капитан лишних слов, сказал бы: благородная простота.
«Эльф» на первом же привале тщательнейше отчистил лезвие от следов засохшей крови, внимательно осмотрел клинок, небольшим лоскутом нубука поправил какой-то заметный лишь ему самому дефект заточки. И только потом позволил себе вцепиться зубами в прихваченный на заслоне кусок вяленого мяса.
Романтик, чего ж. Всё лучше, чем «винт» бодяжить. Или тихо гнить в офисе. Или сидеть где-нибудь на форуме в Интернете, клепая романчики про Светлых Эльфов и Бессмертную Любовь. Это, говорят, модно сейчас — Светлые Эльфы и Бессмертная Любовь, а, капитан? Много, говорят, таких писателей, и много, говорят, таких читателей. Это ведь гораздо проще, чем, например, сколотить подпольную группу в Подмосковье, потому что для «сколотить» нужны воля, знания и стальные яйца, — ага, 65Г, желательно, — а для «романчиков» достаточно закрыть глаза.
«Найти своих и успокоиться», да, суки?
Немец с глубокой, оледеневшей за годы ненавистью сплюнул в бетонное крошево у стены.
Новолуние… тьма вокруг встала наглухо. Под кровлей старого испытательного цеха имелся у капитана и секрет с ноктовизором. Надо будет посветлу сбегать.
Им ведь просто некуда деваться, подумал он снова. Эти сопли зелёные… в чём их винить? Они не от жизни бегут, они в жизнь бегут. Потому что в книжках-то она как раз настоящей кажется — по сравнению с мраком, что вокруг.
Они же не овощи, — не все, по крайней мере, — они видят, что их убивают, но война ведь не объявлена, в крайнем случае — «контртеррористическая операция», а, капитан? А так-то — всё спокойно, всё хорошо, всё можно — и «винт» бодяжить, и в офисе гнить. Главное — гний тихо [1], не раскачивай лодку. Прячься в своих книжках, беги хоть к эльфам, хоть к Сталину в сорок первый — потому что сбежавший ты не опасен, тебя нет.
Но не смей влезать в войну.
Потому что пока ты на войне — ты жив.
Останься… да хоть один из всего своего воинства — ты жив, пока ведёшь войну.
Война не закончилась в двадцать втором.
Война не закончилась в сорок пятом.
Война никогда не заканчивается.
Ничто настоящее никогда не заканчивается: ни настоящие книги, ни войны.
Правильно, капитан? Помнишь, был на Земле такой народ — Советский? Высокий и гордый, светлый — куда там, в жопу, эльфам. Готовый к любой жертве и способный на любую победу. Народ богов, последняя надежда мира, правильно, капитан?
Этот народ был непобедим — пока вёл войну.
Но этот бессмертный народ умер, тихо и незатейливо иссяк — когда у людей отняли войну. Когда люди заскулили, — «лишь бы не было…», — их смяли, как сминают всякого, отказавшегося от сопротивления; растоптали, как топчут любого, предавшего победу.
Вот так, капитан.
Мажор этот ушастый… может, он и псих: играл-играл, да и доигрался. Но только лучше такие психи, чем всё это стадо благоразумное. А парень не зассал, влез в войну. Пусть чужую, неважно. Мы не всегда сами свою войну выбираем, обычно всё-таки она нас. Тут уж как повезёт.
А везение — это дело такое… необязательное. Есть оно — хорошо, нету — так работай. Ты ведь давно не тот восторженный мальчишка, капитан. Ангелы-хранители твои отлетались.
Он покосился в сторону Кави. В темноте деловито храпящего парня было чуть видно, контуры лица смазались, словно потёкший пластилин.
Ангелы-хранители…
Капитан встал, неспешно размял ноги. Вышел к проёму в стене.
Никаких перил на техническом этаже, конечно, и быть не могло: шагни — и полетишь.
Было б куда улететь.
Он перехватил автомат, другой рукой надёжно взялся за торчащую ржавую арматурину. Подался вперёд и задрал голову вверх.
Воздух здесь был и не воздух, а так — атмосфера. Звёзд капитан различить не мог, но твёрдо верил, что они есть. Где-то там, высоко в небе.
— Я иду, я живой, я один на Земле, — негромко произнёс Немец.
Побитая облицовка на стене противоположного здания чуть отсвечивала в темноте. Далеко на востоке занималась заря. Увидеть её было ещё нельзя, даже привыкшими к темноте глазами. Только надеяться.
Он отвернулся от проёма и шагнул в тесноту этажа. Нажал кнопку, подсвечивая себе маленьким экраном наручных часов.
Кави лежал в той же позе, всё так же накрепко вцепившись в своё оружие. Упёртый. Из такого вот… пластилина и приходится людей лепить.
Может быть, парню и правда некуда податься. Может быть, из психушки его уже выгнали, а в «Едим Россию» ещё не взяли.
— Мне тоже некуда… принц, — очень тихо сказал Немец, против собственной воли отбрасывая насмешливые кавычки.
Кави раскрыл глаза так быстро, что капитан прищурился от неожиданности.
— Моя смена, сударь человек?
Но кому же было стоять утреннюю вахту, как не эльфу.
Впрочем, сударь Немец вряд ли знал о его ночном зрении. Он, вернее всего, в свойственном людям добросердечии просто дал принцу возможность хоть немного прийти в себя после злоключений минувшего дня.
Теперь Кави чувствовал себя довольно бодрым и даже почти свежим. Разумеется, не помешало бы тщательное омовение, — и лица, и тела, — однако это пока оставалось невозможным: запас воды у беглецов был невелик, его едва хватало на то, чтобы избегнуть жажды. Капитан настрого воспретил принцу даже думать о тех источниках жидкости, которые в изобилии можно было встретить в округе: тонких нечистых ручейках; накопившейся кое-где дождевой воде; тем паче — лужах.
Эльф сглотнул и сухо ухмыльнулся.
Однако, эдак дойдёшь и до того, чтоб пренебречь «дезинфекцией», категорическую необходимость которой в столь энергичных выражениях обосновал человек.
Он сдвинул ножны в сторону, закрыл глаза и втянул ноздрями холодный металлический ветерок.
Промзона пахла отвратительно. Это был запах огромного изломанного пространства, даже не просто безжизненного, но и давно утратившего надежды на то, что жизнь в него когда-нибудь вернётся. Ни человеку, ни эльфу, ни даже орку не пристало бы без крайней нужды проводить дни в таком безотрадном месте.
Мёртвый воздух, мёртвая вода…
Принц, всё так же не открывая глаз, чуть напряг передние ушные мышцы. Заострённые кверху раковины привычно выпростались из-под гладких иссиня-чёрных прядей. Эльф склонил голову.
Где-то далеко внизу, у основания бетонной коробки, предоставившей им приют и ночлег, чуть слышно, на пределе даже эльфийского слуха тонко струилась вода. Ещё дальше, за соседним зданием укромно урчал как будто большой тихий зверь. Мягко преступали чьи-то ноги. Вкрадчиво позвякивало железо.
Он распахнул глаза и вскинул голову. Не размышляя, отпрянул от проёма в стене и быстро присел, прижимая уши.
Бетон сухо цокнул. Голову и плечи болезненно окатило мелкой каменной крошкой. Он удивился было, что не слышит звука выстрела, но тут же вспомнил, как Немец упоминал и о существовании огнестрельного оружия бесшумного боя. С той стороны донёсся негромкий, но отчётливый звук, словно кто-то с досадой прищёлкнул пальцами в латной перчатке. Теперь он слышал и человеческие голоса, тихие и напряжённые.
Он обернулся, оценивая возможность уйти с балкона. Увы; ещё два кусочка металла тут же ударились в каменную плиту над головой. По всей видимости, среди нападающих имелись воины, также способные видеть в темноте.
Непременно следовало немедля предупредить человека о нападении, но Кави не мог измыслить иного способа, кроме как подать голос; однако не усугубит ли громкий крик их и без того скверного положения? Тактика огнестрельного боя по-прежнему оставалась для него загадкой, однако логика любой войны подразумевает стремление к скрытности.
Эльф не успел принять решение, как этажом выше прогрохотала короткая очередь. Едва он догадался, что стреляют из того же здания, в котором расположились беглецы, — следовательно, это ведёт огонь удачно проснувшийся капитан, — как ночь отбросила остатки стыдливости и пришла в суетливое, но грозное движение.
Зазвучали, — более не сдерживаясь, — человеческие голоса, какие-то неизвестные приказы и ругань; загудел металл, зазвенело стекло, зарычал далёкий угрюмый зверь. Вздрогнул под ногами голый выщербленный пол.
Принц вскинул голову, пытаясь хоть как-то оценить обстановку — он надеялся, пользуясь суматохой и темнотой, — ночное зрение не бывает абсолютным, — всё же проскользнуть в глубину этажа. Но в лицо ему тут же ударил свет будто мириада свечей, вспыхнувших в глубине злого зеркала.
Потрясённый беспощадной яростью этого противуестественного света, он снова прижался к грязному каменному полу.
— Кави, — произнёс напряжённый голос у него за спиной.
Принц быстро обернулся.
В глубине проёма сосредоточенно оскалилось бледное лицо сударя капитана.
— Будь готов, — сказал капитан, показывая ему сперва два воздетых пальца, но сразу поджимая один.
Кави подобрался, придерживая меч. Знака он не понял, но суть ситуации уловил вполне: Немец собирается дать ему возможность уйти с балкона; вероятней всего, он намерен неким своеобычным способом отвлечь внимание стрелка.
Однако же способ оказался паче чаяния незатейлив.
Капитан не стал подставляться под удар сам, но лишь чуть склонился к проёму и, внимательно глядя на эльфа, направил вперёд руку с зажатым в ней коротким автоматом. Стрелять прицельно так было, разумеется, невозможно, однако принц уловку понял. Человек дважды коротко потянул железный крючок своего оружия. Немедленный ответный выстрел снова осыпал принца каменной крошкой, и, повинуясь быстрому напряжённому кивку Немца, Кави метнулся в спасительную темноту этажа…
— Ты — СВД и второе «весло».
— Сударь капитан…
— Молчать.
Капитан привычным жестом закинул за спину «калаш», достал и взвесил в руках пистолет. Быстро, чуть приседая и переваливаясь на рёбрах ступней, размял ноги.
— За мной.
И, не оглядываясь, двинулся к левому блоку лестниц.
Немолодой и довольно мясистый мужик шёл быстро и легко. Странное дело: говорят, ответственность — это груз. Немец же, внутренне приняв на себя ответственность за дурковатого сопляка, неожиданно для себя самого чувствовал прилив сил и уверенности. Он был на месте — своём, и занимался делом — своим.
Ты ещё ляпни что-нибудь «служить и защищать», подумал капитан, выцеливая очередную подозрительную тень.
Чувства обострились, тело двигалось чисто и свободно. Ствол «макара» следил за взглядом — в тесноте заброшенных зданий пистолет был надёжнее, по крайней мере, до первого огневого контакта.
Капитан собирался снова уйти в подвалы. Но для этого было необходимо пересечь технический этаж и спуститься ещё на четыре пролёта. Вряд ли ВВ рискнёт сунуться внутрь — не та у Немца репутация, чтоб к нему внагляк соваться, ой не та.
Он быстро обвёл стволом пустые провалы окон.
Будут блокировать снаружи.
Снайперы… да, «винторезы»: девять мэмэ, характерный свист. И работали сразу на поражение.
В принципе, это хорошо: задача ликвидации существенно проще задачи захвата, следовательно, в подземелья пока тем более не сунутся, будут рассчитывать на общее огневое превосходство.
Вот так, капитан. А нам остаётся рассчитывать на нехватку квалификации противника.
И ведь хватает сил улыбаться, подумал Немец, прижимаясь к стене и осторожно заглядывая в колодец. С тебя, дурака старого, и срочников довольно, если что. Тупенько так: общее огневое превосходство… теория суха.
Сейчас бы «Зарю» за окно, допустим.
Хотя там прожектора подтянули, эффект психофизиологического воздействия тьперь не достижим.
А это ведь и не вэвэшники-то могут быть. Как-то слишком быстро их отследили. Локализовали здание…
Да нет, не «принц», конечно… принц теперь свой, принца я выведу, кровь из носу…
Ролевик шёл след в след, и шёл прекрасно — ни хруста под ногами, ни шороха обмятого камуфляжа, ни даже позвякивания этих его идиотских фенечек.
Немец полуобернулся к парню, поднял ладонь и указал пальцем на лестничную площадку. Дождался понимания в глазах ролевика и добавил второй палец.
— Там никого нет, — очень тихо сказал «эльф», — я хорошо слышу.
И так выразительно пошевелил ушами, что капитан предпочёл поверить и отвернуться — лишь бы не засмеяться. На душе было чертовски светло, впервые за, может быть, несколько последних лет.
Беглецы быстро и без приключений, на четвереньках пробираясь под световыми проёмами, спустились на первый этаж. Двигаться было легко: снаружи люто суетились мощные прожектора. Капитан слышал до чёртиков знакомые переговоры спецназа и, кажется, рычание генератора.
Он повернулся, чтобы указать Кави неприметную в сумраке дверь под лестницей, — в служебном помещении скрывался люк в подвал, — когда в его поле зрения медленно, невыносимо медленно влетела граната.
Граната упала прямо за спиной ролевика, подскочила, ударившись о стену, и замерла на полу. Скорее всего, бросали на удачу — просто побеспокоить. Это была безобидная «эргедешка» — для спасения достаточно было отступить на шаг влево и пошире разинуть рот, что капитан и сделал, когда увидал, что обычно сообразительный Кави даже не пытается повторить его манёвр.
Ролевик медленно, невыносимо медленно разворачивался навстречу гранате и склонялся над ней, зачем-то вытягивая из ножен свою идиотскую шашку. Капитан с ужасом понял, что этот героический идиот собирается накрыть гранату своим телом — как в тех скупых армейских историях, которыми он неосторожно успел поделиться с психом.
«Кровь из носа», с давно уже забытым, молодым и бессмысленным восторгом подумал Немец, медленно, невыносимо медленно заставляя ноги шагнуть обратно в лестничную клетку.
Он ухватил было Кави за шиворот, но ролевик всё ниже склонялся над гранатой, падая уже на колени. Обеими ладонями героический идиот вцепился в рукоять меча, словно узкая полоса рессорной стали могла прикрыть от взрыва.
Немец медленно, невыносимо медленно шагнул ближе, и обхватил Кави вокруг туловища обеими руками, пытаясь оторвать неожиданно тяжёлого парня от земли, чтобы вышвырнуть его с площадки. Бывший капитан спецназа ГРУ с такой силой вжал рукоять меча в грудную клетку «эльфа», что от боли тот захрипел и запрядал ушами.
Взрыва беглецы не слышали.
Мир погас.
–
1 — автор знает, что у глагола «гнить» нет повелительного наклонения. Персонаж — не знает. А ежели и знает — он в слишком расстроенных чувствах, чтобы следить за правильностью своих мыслей.
— И что, все умерли?
— О, нет, сударь капитан, разумеется, нет. В противном случае история наша оказалась бы слишком короткой и существенно менее занимательной.
— Да пока весело.
Эльф вздохнул.
— Ваши представления о веселье…
— Так что стало с городом?
— Эльфы и гномы не пострадали. Чума оказалась опасной лишь для человека. Нагара обезлюдела на четыре пятых.
— Столица?
— Да, — Кави мотнул головой в сторону столь близких теперь стен. — В Варте множество городов и селений, как человеческих, так и прочих. Когда был снят карантин, Нагару постепенно снова заселили люди.
— А эльфы с гномами как отреагировали?
— Я не вполне понимаю Ваш вопрос…
Немец неопределённо обвёл рукой долину.
— Ну, когда люди стали возвращаться.
— А. Разумеется, при подобном катаклизме определённых нестроений избегнуть невозможно. К тому же, когда выяснилась безвредность чумы для нелюдей, в город успело переселиться немалое количество эльфов и гномов из провинций.
— Понятно, как в Косово.
Этот, по всей видимости, топоним принцу не был известен, однако тон капитана предполагал нечто весьма безрадостное. Кави всё же предпринял попытку дальнейшего объяснения.
— Полноценная армия в то время имелась только в распоряжении Адинама Доброго, императора людей.
— А теперь? — хмыкнул Немец.
— Теперь… всё сделалось сложнее.
Человек отвернулся.
Вид с холмов на долину открывался действительно волшебный, и принц в известном смысле даже позавидовал человеку: первое соприкосновение с такой величественной красотой не могло не породить и духовного сопричастия.
Свыше ста тысяч человек и нелюдей постоянного население, булыжные мостовые, трёхэтажные дома, грандиозный речной порт, шпиль Академии… башни дворца, белокаменного императорского дворца!..
— Ну и дыра… — еле слышно пробормотал человек, созерцая город.
Эльф несколько разочарованно вздохнул, — увы, сударя капитана столица не впечатлила, — и критическим взором окинул свои сапоги. Что же; добрая кожа просохла быстро. А вот одежда… С одеждой было худо: вся грязь, накопившаяся за время странствий в чужом мире, и вся грязь, присовокупленная к ней при вынужденном купания в местном чёрном болотце, расплылись, пропитали ткани изнутри, покрыли их дурным масляным блеском снаружи.
В таком виде принцу было бы решительно невозможно показаться во дворце.
— А ты уверен, что это твой мир? — спросил капитан, делая упор на притяжательном местоимении.
— Безусловно, — откликнулся эльф с уверенностью, которой в действительности не испытывал.
Да, город, несомненно, являлся той самой Нагарой, где провёл он лучшие свои годы — спервоначалу в роли приговорённого к смерти, затем, — много позже «затем», — консортом императрицы. И этот лес… сомнений быть не могло: именно в этом лесу впервые повстречал он Севати.
Принц улыбался и ничего не мог с собой поделать; даже и сознавая, что в глазах человека выглядит, вероятно, весьма глупо.
— Я дома, — сказал он капитану. И в порыве внезапной откровенности счёл возможным пояснить причину своего довольства: — Именно здесь я познакомился со своею будущей супругой; при весьма, должен сообщить, примечательных обстоятельствах.
— Вот прям здесь? — хмыкнул капитан, в ироническом сомнении озирая и в самом деле не особенно романтическую обстановку.
— Не вполне, — смутился принц, всё ещё мысленно розовея от нахлынувших приятных воспоминаний. — Это Суров Холм: здесь на поверхность выходят жилы земляного масла.
— Нефть, я вижу, — сказал Немец.
— Да, земляное масло; мы используем его для создания света в жилищах и на некоторых улицах. Но по некой неизвестной мне причине я не вижу здесь сборщицких лачуг… видимо, их всё-таки разрушили орки.
— Тут у вас и орки есть? Полный набор.
— Увы. Их посёлок стоит далее по дороге…
Кави осёкся, свежим взглядом оценивая то, что назвал дорогой. Соотнести узкую лесную тропку, вяло огибающую Суров Холм, с некогда могучим торговым трактом, было решительно невозможно. Да и лес… это был тот же самый лес, вне всяких сомнений, но изрядно разросшийся, много более дикий и суровый, нежели запомнился принцу.
— Моё отсутствие длилось всего лишь менее двух суток. Немыслимо, чтобы за столь краткий срок дорога пришла в подобное запустение…
— Так пойдём проверим, — сказал Немец, — чего сидеть.
— Сударь капитан, — возразил Кави, — я бы не стал удаляться от нашей цели. Тем паче, приближаться к посёлку орков.
— Тут же твоя земля — ты принц, нет?
— Верно… однако орки Великой Варты живут по собственным законам и не особенно жалуют чужаков.
— Варта — империя людей?
— Безусловно.
— И орки, живущие в людском государстве, считают людей чужаками?
Кави развёл руками.
— Они орки. Мы должны уважать их обычаи, понимать и принимать их такими, каковы они есть.
— Когда это мы успели ещё и оркам задолжать… — пробормотал капитан, и принц почувствовал себя уязвлённым даже не тоном, — хотя подобным тоном разговаривают с душевнобольными, — но этим уверенным личным местоимением.
Ибо местоимение прозвучало как-то уж слишком лично.
— Вот что, — сказал Немец, — огнестрел вам тут в новинку. Возьмём по «калашу», остальное прикопаем. Другой дороги в город твой всё равно нет, я так понимаю?
— Увы. Во времена моей юности, до присоединения северных княжеств, эта дорога использовалась по большей мере лесорубами да охотниками. Городская знать выезжала сюда лишь для посещения гробниц.
— Кладбище?
— Гробницы. Курганы великих царей древности. Сейчас на том месте посёлок.
— Вы построили посёлок на кладбище?!
— Не мы — орки.
— Вы позволили поселиться на собственном кладбище оркам?!
Принц отвёл глаза и печально поджал уши.
— Вот так, капитан, — пробормотал видимо потрясённый человек, — и у этих то же самое.
Впрочем, он тут же встряхнулся и подобрался.
— Скажи мне вот что, принц: уши-то у тебя родные, не китайские?
Кави уже довольно знал Немца, чтобы ни в малейшей мере не счесть себя оскорблённым.
— Безусловно, сударь капитан. Я чистокровный эльф.
— Тогда объясни мне, эльф. Что это вроде как за драка на опушке?
Край леса начинался ниже, там, где склон холма постепенно переходил в равнину.
— Тихо… тихо, Кави. Мы пока просто поглядим.
— Надо вмешаться, сударь капитан!
Принц заметно нервничал, и Немец никак не мог понять причину. Ну, не на нас же самих идёт охота, верно? Ты не дёргайся, обожди — мало ли, кого они там гонят.
Хотя сам-то капитан прекрасно видел, что там в подлеске творится, — господствующая высота плюс оптика СВД, — в подлеске гоняли эльфа.
Это был именно эльф, никаких сомнений. Лица, конечно, отсюда не разглядеть, да и не отличишь по лицу-то. Обыкновенные у них морды, у эльфов. Ну, судя по принцу.
Зато уши — уши не обманут.
Кави свою особую примету прикрывал волосами, по крайней мере, пока не начал доверять капитану. У бестолково мечущегося в подлеске беглеца волосы растрепалось, и характерно поджатые острые лоскуты выныривали из кустарника и травы, как розовые поплавки.
Эльфа преследовали двое всадников с шашками наголо. На опушке хватало и лиственного бурелома, и валежника, иначе конные намного раньше настигли бы парня, тем более, что бедолага уже заметно выдохся. Он рывком преодолевал очередную сотню шагов, падал в траву, и то ли надеялся спрятаться, то ли просто восстанавливал дыхание. За это время всадники покрывали разницу в расстоянии, и эльфу снова приходилось срываться с места.
С холма было ясно видно, что парню достаточно уйти поглубже в лес, и там он окажется вне досягаемости. Но это с холма — капитан-то хорошо знал, насколько иначе может выглядит местность с другой высоты.
— Ну чего ж ты… — с досадой пробормотал Немец, автоматически сочувствуя беглецу.
— Стреляйте в них, сударь капитан! — снова заладил Кави. — Мы непременно должны оказать помощь эльфу, это вопрос исключительной важности!
— Что за гербы на всадниках? — спокойно спросил Немец, даже не думая о том, чтобы действительно начать пальбу. — Мне отсюда кажется, или?..
— Императорский герб… — упавшим голосом сообщил Кави, присмотревшись, — два соосных колеса на лазоревом поле. Почётную часть герба занимает обнажённый меч в горизонтальном положении, среднюю часть основания — восходящее…
— И как, тебе охота с императором вашим поссориться?
— С императрицей, — поправил принц-консорт, явно не задумываясь над смыслом произносимых слов, — моею обожаемой супругой… А!
Капитан с силой прижал его к земле.
— Куд-да? Тихо. Ты одёжку свою видел? Зарубят запросто, на принца-то ты сейчас никак не тянешь.
— Мы должны его спасти, сударь капитан.
— Должны — спасём. Не дёргайся.
Он приложился к наглазнику, но тут же оторвался от винтовки — эльф был уже совсем рядом, в низинке под ними. Один из всадников пришпорил своего коня, перемахнул через поваленное дерево и быстро настигал беглеца.
Совсем эльфёнок, подумал капитан. Уж больно мечется.
Конник пригнулся к луке седла, заулюлюкал и отвёл в сторону руку, быстро вращая кистью. Сабля у него была не такая, как у принца — гораздо массивнее и изогнутая.
— Зарубит? — спросил Немец, скрепя сердце положив палец на предохранитель.
— Нет, — сказал Кави. Глаза у него странно блестели. — Это гвардеец. Нанесёт удар по голове. Юношу отвезут в Нагару и предадут городскому суду. За… за попытку осквернения гробниц и охоту в императорском лесу. Официально.
Капитан от таких пророчеств только хмыкнул и неопределённо пожал плечами.
Парень тем временем совсем, похоже, отчаялся. Вскочил на поваленный ствол, развернулся навстречу преследователю, дожидаясь, пока тот приблизится. Перед самым деревом всадник чуть придержал коня, поворачиваясь правым боком, и выкинул руку для удара, повернув клинок вогнутой стороной.
Эльфёнок, — вот шельмец, — выждал до самого последнего момента, резко присел, уходя от полосы тускло блестящего металла. Оттолкнулся обеими ногами и что было сил прыгнул прямо на круп коня. Удержаться, конечно, не сумел, но на землю слетел довольно ловко и мягко прокатился по траве.
— Лихой парень, — пробормотал капитан.
— Всегда был таков, — с неуместной гордостью ответил Кави.
Паренёк вскочил на ноги — только для того, чтобы упереться носом в бешено хрипящую лошадиную морду. Второй гвардеец, высокомерно ухмыляясь и понукая коня ударами внутренней поверхности ног [2], теснил беглеца назад. Прежде, чем эльфёнок успел опомниться и предпринять что-либо ещё, первый всадник развернулся, резко склонился над седлом и плашмя вытянул парня по затылку.
— Не шали, — прошипел капитан, изо всех сил сдерживая голос, — ну-ка! ну-ка, дай сюда! Вот так. Ты всё равно с автомата в жизни не стрелял.
Они припали к земле: один из гвардейцев подозрительно покосился на склон. Другой осмотрел клинок, убрал саблю в ножны и проворно соскочил на землю, разматывая с пояса длинную тонкую верёвку.
–
[2] — автор знает термин «шенкеля». Капитан — не знает.
Что же; по крайней мере, человек вполне серьёзно отнёсся к его словам, даже и не истребовав сколь-нибудь весомых дополнительных объяснений. Было ли это проявлением установившегося между ними доверия, либо же сударь капитан, — пусть и не владея полнотой сведений, — действительно почувствовал особую значимость ситуации… Какое счастье, что человек сдержал первый порыв принца развязать кровопролитие! Именно такие моменты дают возможность особенно отчётливо осознать военный опыт собеседника.
Так или иначе, Кави чувствовал не только неловкость за свою хотя бы и оправданную, но всё же постыдную суетливость, но и острую потребность объясниться с Немцем.
Для такого объяснения, впрочем, спервоначалу требовалось разобраться в собственных переживаниях. Ошибка старого Дурты, нелёгкие мысли о которой с таким тщанием отвергал он по сю пору, сделалась очевидной.
«Вот только во вред ли эта ошибка?..», подумал Кави, выжидательно поглядывая на припавшего к земле в паре шагов от него человека.
Человек покачал головой: ещё не время. Гвардейцы давно спешились; погоня верхом по бурелому видимо их утомила, и сейчас добродушно смеющиеся люди торопились вкусить нехитрую трапезу. Кави знал, что гвардейцев после разделённой на двоих тыквы мадьи потянет до ветру — оставалось дождаться.
Вскорости момент настал: один из людей, отряхивая с ладоней хлебные крошки, поднялся с бревна и лениво переступил через надёжно связанного беглеца. Второй вытряхнул в рот последние капли вина, отбросил тыкву и тоже встал.
Принц снова покосился на Немца.
— Сейчас, — одними губами произнёс человек, — я пойду.
— Я, — так же неслышно возразил Кави, — я эльф.
— А я сильнее, — убедительно подвёл черту сударь капитан. — Если что — не вздумай вмешиваться.
В чистой телесной силе Немец действительно наголову превосходил его — это положение чистокровный лесной эльф Кави даже и не вздумал бы оспаривать. Теперь же ему приходилось признать, что и в искусстве бесшумного передвижения среди деревьев человек демонстрировал поистине эльфийский навык.
Сударь капитан легко проскользнул под склонившейся к земле лещиной, и почти немедля мягкое шуршание его обмятого мундира перестало быть различимым даже обострённым слухом Кави.
Принц обратился во зрение.
Вот чуть шевельнулась ветка на склоне. Вот тёмно-зелёный рукав охватил ствол невысокой друпады, но тут же вымелькнул из виду.
На несколько ударов сердца сударь капитан притаился за бревном, где совсем недавно располагались гвардейцы, но тут же переступил через него, по кошачьи мягко, — то ли вопреки своей громоздкой обуви, то ли благодаря ей, — обогнул бессознательного пленника и пересёк прогалину. Последние пару шагов Немец резко ускорился, — люди всё ещё стояли к ним спиной и, по всей видимости, обмениваясь соответствующими случаю шутками, заканчивали свой нехитрый туалет.
Не сбавляя шагу, безо всякого видимого замаха капитан приложился локтем к беспечно задранному затылку правого гвардейца. Принц и не счёл бы подобное поверхностное касание ударом, однако жертва немедля всплеснула руками, вздрогнула всем телом и начала медленно заваливаться на спину.
Кави сморгнул.
Немец душил второго гвардейца. Ежели быть более точным, то именно удушением, — как принято понимать это слово в пределах Вишвы, — это действо не выглядело. Капитан просто метнулся к беззащитной человеческой шее, хитро воздел руки, напрягся плечами, чуть присел… Гвардеец дёрнулся было, но тут же стих и обмяк. Немец аккуратно опустил его на землю; полюбовался на дело рук своих — и с тщанием истинного художника передвинул тело левее, подальше от столь бесстыдно осквернённого муравейника. Неспешно развернулся и направился к связанному эльфу.
Кави привстал из-за своего укрытия, радостно взмахнув рукою. О да, в момент расправы над гвардейцами душу его посетила мимолётная неоепая мысль, будто он, вероятно, привёл в Вишву настоящего чудовищного зверя, — и зверю этому лишь предстоит ещё проявить себя в полной мере, — но принц немедленно отогнал эту недостойное и неуместное опасение.
Да, с удовольствием подумал капитан. Зверюга я та ещё.
Он кивнул быстро спускавшему по склону Кави. Принц выглядел озабоченным, но воодушевлённым. Всё лучше, чем недавняя истерика не пойми из-за чего.
Связанный эльфёнок лежал всё так же ничком, дыхания было не слыхать. Капитан наклонился, протянул руку к шее и нащупал пульс — пульс был так себе, но ровный.
— Он жив, — уверенно сказал Кави, — иначе…
— Жив, конечно. Что ему.
Немец оттёр ладонь о штанину — сабельный удар всё-таки раскроил мальчишке голову, и кровь обильно залила спутанные иссиня-чёрные волосы.
— Мы прикончим их? — с лёгким сомнением осведомился принц, кивая на гвардейцев.
— Да что ж ты кровожадный-то какой!.. — возмутился капитан. — Так людей не любишь?
— Я чрезвычайно сильно и искренно люблю людей, — твёрдо сказал Кави, — но какой иной выход мыслим из нашего положения?
— Никакого. Но так и положения никакого нет.
Немец отошёл в сторону и что-то искал в траве.
— Нас никто не видел. Заберём эльфёнка да уйдём, всего делов.
— Но, сударь капитан, как же?..
Сударь капитан наконец подобрал то, что искал — выдолбленную тыкву. Морщась, понюхал аккуратное отверстие, служившее горлышком. Чуть заметно кивнул, и положил примитивную флягу ближе к центру полянки, так, чтобы бросалось в глаза.
— Да никак, — подмигнул он принцу. И улыбнулся.
— Второй всадник, без сомнений, также не мог не захватить с собою мадьи… — произнёс Кави. — Загородные прогулки имеют обыкновение наскучивать довольно быстро.
— Быстро схватываешь, — сказал Немец, обшаривая пояс гвардеца, — горжусь тобой.
Он отошёл ещё на пару шагов и вылил содержимое второй тыквы на землю. По запаху винцо казалось дрянным — жалеть нечего. Да и не стал бы Немец пить незнамо что: слишком хорошо Чечню помнил.
Да и Россию помнил неплохо.
На соседней, более тенистой прогалине вяло щипали травку стреноженные кони.
— Волки не погрызут? — спросил Немец, возвращаясь к принцу.
— Кони гвардейские, — рассеянно ответил принц, — им всё равно.
Вот так, хмыкнул про себя капитан. «Гвардейские» — то ли невкусные, то ли не жалко.
Он прикинул, как поубедительнее вписать тыкву в пейзаж. Или натюрморт — тут уж кому как повезёт. Картина пьянки, по всему, удалась.
— Две тыквы на двоих гвардейцев… — протянул Кави.
— Больше нету, извини. Верёвка входит в состав снаряги?
— Какая именно верёвка имеется… о, нет, это всего лишь поясной шнур. Его отсутствие, равно как и наличие…
— Ты лук, я — пацана.
Тратить время на возню с верёвкой не хотелось, тем более, что придушенный гвардеец, кажется, начинал приходить в себя. Немец привычно подхватил связанного эльфёнка за вялую кисть, перекинул через плечо. Кави, благоразумно не оспаривая права тащить больший груз, подобрал тонкий охотничий лук и поспешил за капитаном.
Метров через триста из относительно проходимого перелеска они свернули в глубину чащи.
— Разумеется, там есть и охотничьи поселения, и даже торговые городки, — сказал Кави. — Лесной, как Вы изволили выразиться, «массив» простирается почти до самых северных княжеств. Но нам нет ни малейшей необходимости скрываться.
— Привал, — сказал капитан, аккуратно сваливая свою ношу на влажноватый мох.
Немец чувствовал усталость. Не от груза, — хотя полста кило в эльфёнке-то всяко набиралось, — от беготни этой бесконечной. От скуки смертной — потому что любому умному взрослому мужику смертельно скучно оказаться ненужным собственной стране. От непонимания происходящего — потому что сомнений-то не оставалось: это не Земля.
Он с наслаждением вытянул гудящие ноги и улыбнулся.
Можно, конечно, для ясности записать себя в обыкновенные психи. Правильно: свихнулся, мол, от жизни такой, бывает. Но тогда за точку отсчёта нормальности придётся брать ушастого принца, а это-то уже совсем ни в какие ворота.
— В сущности, возможности скрываться у нас также нет, — сказал ушастый, с каким-то детским умилением рассматривая свою по-прежнему бессознательную копию.
Действительно, кстати — одно лицо.
— Не будем мы скрываться, — успокоил принца капитан, — вот птичка твоя оклемается, на волю выпустим — и пойдём в город.
— Не выпустим, — покачал головою Кави.
— Съедим?
Против ожидания принц то ли понял, что это шутка, то ли был слишком захвачен какими-то другими мыслями. В общем, не отреагировал.
— Сын твой? — с любопытством спросил Немец. А чего, бывает в жизни всякое.
— Это я, — проговорил Кави с тем же странным выражением на узком лице, указывая на эльфёнка. — Он — это я.
— Тако же и я: подобен сему могучему дубу.
— Ну, басни ваши древние — это всё хорошо, конечно. Культура народов мира. Но лет-то тебе сколько?
Кави сдался: объяснить человеку причины, по которым подсчёт собственного возраста в среде эльфов полагается не вполне приличным, явно не удавалось.
— Что же… Знакомство с моей будущей обожаемой супругой состоялось… да, ровно сорок лет назад. Мне восемьдесят один год, сударь капитан.
— Сколько это по человеческим меркам? — с типично-человеческой безжалостностью уточнил Немец.
Кави помолчал.
— Около двадцати пяти, — сказал он наконец, несколько даже и завышая.
— Такой молодой? — с не вполне непонятной иронией переспросил сударь капитан.
Принц почувствовал, что слегка краснеет.
— Жизненные циклы наших народов существенно различаются. Мы, эльфы, медленно взрослеем, несоизмеримо дольше живём.
— Сколько?
— Семьсот, быть может, восемьсот лет.
Немец молчал. Кави молчал тоже, опасаясь возможной реакции. Этот человек, — несмотря на его очевидное благородство и высокий статус, — не принадлежит миру Вишвы. Как знать; многие из людей, с коими сталкивала принца судьба, выказывали склонность к неуместной зависти…
— Эльфийское долголетие в действительности не даёт нам сколь-нибудь существенного преимущества, — всё же прервал молчание Кави, — ни в физиологическом, ни в культурном смыслах. Более того, сударь капитан, когда Вы сами перешагнёте порог тридцатилетия, то непременно убедитесь…
— Мне сорок один.
— Это шутка? Ваш внешний облик исключает подобную возможность. Даже прибегая к столь поверхностной оценке, как количество сохранившихся у Вас зубов…
— Не курю потому что, — отмахнулся капитан.
Несмотря не сухость в голосе Немца, Кави чувствовал, что своим искренним изумлением невольно польстил человеку. Люди Вишвы ко всего лишь полувековому возрасту приходят глубокими стариками; и, — увы, — отнюдь не слишком многие приходят.
В том же мире, откуда привёл он своего нового знакомца, природа производила поистине гнетущее впечатление. Возможно ли было предположить, что тамошние люди жизнеспособнее здешних?
Подобно хрупким, но удивительно настойчивым цветам, неистово, неудержимо произрастающим на пепле некогда гордых и величественных городов…
— Не спать, — сказал Немец.
— Не сплю, сударь капитан, — ответил Кави, вздрагивая ушами.
— Я спрашиваю, календарь у вас какой?
— Покорнейше прошу Вас пояснить вопрос.
Менее чем половину часа спустя спутники были вынуждены сойтись во мнении, что временные шкалы их миров в первом приближении можно полагать совпадающими.
Кави испытывал лёгкое разочарование:
— Удивительно, сударь капитан! Приуготовиться к гибели, посетить чужой мир, благополучно вернуться — и выяснить, что даже количество дней в году у нас совпадает.
— Да это-то как раз не самое удивительное, — заметил человек. — Ты обратил внимание, что мы друг друга без переводчика понимаем?
— Что это значит? — опешил принц. — Я нахожу Ваш вагну безупречным. Хотя, безусловно, отдельные выражения и могут произвести в известном смысле удручающее впечатление, однако же если исходить из…
— Правильно, я-то у тебя тоже кой-какие слова не понимаю. Вот только говоришь ты — по-русски. Кучеряво говоришь.
- «По-русски»? Мне впервые доводится слышать это понятие.
— Услышишь, — с кривоватой ухмылкой пообещал сударь капитан. — Не будь я Немец. А часы — подарю. Потом. Пока самому нужнее.
Кави, и без того испытывая лёгкое головокружение, вызванное откровениями последнего времени, почувствовал, что снова краснеет. Наручные часы невероятно тонкой работы произвели на эльфа чрезвычайное впечатление — хотя впечатление это он, разумеется, попытался скрыть. Парадный чёрно-серебряный камзол с укороченными рукавами…
Он принудил себя встряхнуться.
Этот человек читал его подобно развёрнутому свитку… что же; в такие моменты действительно можно поверить, будто сударь капитан есть глубокий старик, познавший всё и повидавший вся.
— Не тушуйся, — мягко сказал Немец.
Юный Кави, давно освобождённый от пут и с великой заботой пристроенный на импровизированном хвойном ложе, застонал и приподнял растрёпанную голову.
Мальчишка шагал с предельно независимым видом, достаточно быстро, чтобы продемонстрировать свою способность оторваться от них в любой момент. При этом он всё время останавливался — то поправить идеально сидящий колчан, то подтянуть мягкие охотничьи сандалии, сидевшие на ногах как влитые.
— Он же эльф, сударь капитан. Разумеется, он слышит нас.
— Ты был дурак дураком, — осуждающе сказал Немец, как будто этим глубокомысленным замечанием хоть что-то можно было исправить.
— Увы; в этом возрасте никто из нас не отличается ни глубиной ума, ни изысканностью манер.
Да, подумал капитан. Крепко Кави проняло, раз не спорит даже.
Хотя оно понятно: ты бы на сорок лет провалился — посмотрели бы.
Хотя ты и провалился… чёрт ногу сломит в этом всём.
— Кави! — снова окликнул капитан. — Молодой!
Молодой Кави подчёркнуто проигнорировал обращение.
— Я и сам далеко не стар, — заметил Кави-старший таким тоном, словно сомневался в необходимости этого замечания.
— Ты уверен, что прошло сорок лет?
— Ему… мне… однако же! ну да пусть «мне»; мне сейчас сорок один. По людским меркам это… — принц поколебался, — около шестнадцати. Да, полагаю, сия оценка верна в достаточной мере.
— Тогда понятно.
Хотя и до этого было понятно.
Вообще — всё было понятно.
Непонятно было, что с этим «всем» делать.
— Куда его понесло-то? — спросил Немец.
— Он идёт к гробницам.
Ответ прозвучал уверенно, — правильно: принц-то явно помнит, чем занимался сорок лет назад, — но непривычно просто, как будто Кави-старшему сейчас было не до словесных выкаблучиваний.
Капитан покосился на спутника, потом на эльфёнка. Оба вышагивали как-то по-особенному горделиво.
«Ага», подумал Немец, но, секунду поколебавшись, решил всё-таки зайти издалека.
— Зачем через лес-то? Там понизу нормальная дорога, я так понял.
— Он же эльф, — снова совсем просто объяснил Кави-старший. — Кроме того, на северную дорогу ему… нам соваться нынче всяко не след.
— Это почему? — спросил капитан, со смиренным мысленным вздохом отмечая вероятность новых осложнений.
Кави зябко повёл ушами.
— Боюсь, принц Содара сочтёт подобную беспечность слишком щедрым подарком, — заявил он довольно мрачно.
Капитану показалось, что при этих словах и младший Кави как-то неуютно дёрнулся.
— Ещё один принц?
— Увы, сударь капитан, отнюдь не «ещё». Принц Содара — наследник императорского трона, Лорд-Хранитель Варты. И родной брат принцессы Севати.
— Ты тоже принц.
— О, но ведь я принц-консорт — супруг императрицы. Ни равновысокого социального положения, ни права престолонаследования не имею… да, правду молвить, и не особенно стремлюсь. Примогенитура в Варте полусалическая.
— Полу?
— Полу.
— Что ж ты сразу не сказал.
— Кроме того, — продолжил Кави, очевидно игнорируя насмешку, — я всего лишь эльф. Принц же Содара — как легко догадаться, человек, младший сын Адинама Доброго.
Последнее слово было произнесено с еле слышным, но на редкость многозначительным вздохом. Капитану стало ясно, что если этот Содара чего от папашки и унаследовал — то уж точно не доброту.
— Это он гвардию послал?
— Безусловно, — кивнул эльф, легко перепрыгивая очередное поваленное дерево.
Лес понемногу редел, самую чащу уже миновали. Капитан очередной раз отметил, что Кави-младший движется не наобум, а почти по прямой, обходя лишь самые упрямые овражки и загогулины.
Хотя теперь мальчишка шёл медленнее и явно прислушивался к разговору. Имя Содары явно заставляло эльфёнка нервничать.
— А ты-то ему чем насолил?
- «Насолил»?.. впрочем, понимаю. Пожалуй, ничем не насолил. Он всего лишь застал нас с принцессой Севати, когда Ваш покорный слуга обучал её искусству целоваться по-эльфийски.
— Горжусь тобой, — восхитился Немец, благоразумно не уточняя деталей эльфийского искусства. — Принцессе сейчас сколько?
— Шестнадцать.
— А. Ну, тогда нормально.
Капитан указал на эльфёнка:
— Это ведь на самом деле он учил?
— Безусловно, — согласился принц, — однако же в известном смысле и я тоже. Вынужден признать, я по-прежнему нахожу ситуацию, в которой мы очутились, несколько…
— Значит, ты принцессу целовал, а Содара вас застукал. Дальше что?
— Я бежал в лес.
— Погоди, забыл спросить: откуда здесь принцесса-то?
— О, в это время делегация членов императорской семьи, а также родовитого дворянства во главе с Лордом-Хранителем совершает традиционный осенний выезд к местам поклонения и возвышенной скорби. К гробницам, иначе говоря. В глубине леса, на краю северной дороги разбиваются шатры, в коих знать Варты постится, предаётся еженощным бдениям и благочестивым размышлениям о природе собственного и всеземного несовершенства, а тако же и очистительным омовениям в водах близлежащих ирин.
— Выездной корпоратив, — сказал капитан, наблюдая за эльфёнком. Уши Кави-младшего выражали глубочайшее презрение к родовитому дворянству, бдениям и размышлениям. А тако же и омовениям.
— Вполне вероятно, — согласился принц. — Так или иначе, мне пришлось бежать в лес… и, позвольте заметить, именно к гробницам мы в настоящее время и возвращаемся!..
— Я уж понял. Что, крепко принцесса зацепила?
На этот раз эльф промолчал, и капитан даже почувствовал неловкость.
Ладно, не суть. Если уж эльфёнок шашкой по балде словил, под суд пойдёт, а всё равно туда же ломится — выходит, зацепила.
Даже завидно. «Така любовь, ну така любовь!..»
Хотя в шестнадцать… оно иначе и не бывает.
Ладно, не суть.
— Содара твой совсем зверь, или есть шанс договориться?
— Сур весть, — пожал плечами Кави, — теперь судить об этом сложно: мне не выпало счастия сделаться другом или хотя бы близким знакомцем Его высочества.
— Так и не помирились?
— Я убил Содару.
Мальчишка впереди ощутимо вздрогнул и сбил шаг. Он уже даже не пытался скрывать своего внимания к разговору.
Ай да Кави, подумал капитан. Матёрый эльфище.
Это как же это оно вырастает из таких-то вот влюблённых дураков?.. Ну да, лук охотничий, лёгкий, но если втихаря — запросто. Выследил, подкрался… небось, ядом наконечник смазал… ну да, правильно.
— Отомстил?
Принц медленно качнул головой.
— Я убил Содару в честном поединке. На мечах.
Кави-младший резко повернулся на носках и так стремительно шагнул им навстречу, что кто другой мог бы, пожалуй, и отшатнуться.
— Ты врёшь! — яростно раздувая ноздри, закричал он в лицо принцу. — Содара — первый мечник империи, ты не мог его убить! А я меча в руках не держал, ты всё врёшь!
— Увы, — очень спокойно сказал принц, — увы. К великому моему сожалению, я не лгу.
Капитан видел, что мальчишка поверил сразу, — не словам — интонации; так же окончательно, как до этого не мог поверить, — и сразу же поник.
— Неужели я вырасту таким подлецом?!. - пробормотал он.
— Кави, — негромко позвал Кави, — ну что ты?..
Кави-младший поднял влажные раскосые глаза на Кави-старшего, широко развёл уши и горько-горько спросил:
— А меня? Почему ты хотел убить меня?
— В принципе, молодой-то прав. Ты действительно собирался его убить… «в известном смысле».
Кави поморщился. Слова человека никак не способствовали взаимному успокоению; а успокоение теперь было необходимо крайне — ежели принц хоть самую чуть помнил себя в том возрасте… о суры! с какой безжалостной стремительностью летит беспокойное время.
— А сыр действительно приличный, — сказал человек, очевидно наслаждаясь скромной трапезой. — Овечий?
— Шашака, — в некотором раздражении ответил принц.
Всё же манеры сударя капитана иной раз приводили его в отчаяние. Сам Кави потратил годы, дабы в должной мере овладеть принятым среди благородных людей этикетом — и не просто овладеть, но сделать сей свод понятий и правил частью собственной натуры.
Впрочем, впрочем… возможно, Немец действительно столь знатного происхождения, что может привычно позволить себе даже и демонстративное пренебрежение правилами приличий. Увы — это роскошь, эльфу совершенно недоступная.
— Отличный сыр, — сыто произнёс капитан, откидываясь спиной на ствол раскидистой друпады.
Кави-младший только фыркнул и отвернулся.
«О да», подумал принц, с удивлённой нежностью рассматривая себя самого — на сорок лет моложе, «каким же был я тумулом…»
Однако немедля, хотя и с некоторым усилием, он вернулся к более важной нынче теме разговора.
— Ритуал отнюдь не предполагал того, что представляется тебе убийством, Кави…
— Прекрати называть меня так! — тут же взвился юный эльф. — Ты утратил право сквернить это имя своим бесчестным языком! Ты вообще не я!..
— Пожалуй, — согласился принц, — но я тот, кем тебе суждено было стать.
— И вовсе враньё. Я бы никогда, ни за что таким не стал. И уж точно не стал бы отнимать чужое тело!
— Твоё тело мне не чужое, — тихо гордясь собственным терпением, сказал Кави-старший, — в сущности, в известном смысле это и моё тело.
— А как всё-таки с этим ритуалом-то вышло? — вмешался сударь капитан. — Ты должен был с ним местами поменяться или что?
Принц вздохнул и задумался, тщась подобрать объяснения, которые удовлетворили бы человека, при том не ущемив наново обострённого восприятия Кави-младшего.
— Я ни в коей мере не колдун… — сказал он, с глубокой душевной теплотою вспоминая Дурту, — мой давний и верный друг изыскал в старинных свитках описание ритуала, позволяющего перенести сознание зрелого человека, — или эльфа, — в его же собственное, но более юное тело. Предполагалось, что в ходе такого переноса я буду вынужден утратить изрядную часть памяти, знаний и навыков, однако основные, определяющие черты личности сохраню. В сущности, речь идёт не об отъятии тела юного Кави в моё исключительное владение, — юный Кави снова возмущённо фыркнул, — отнюдь нет! Наши манасы должны были бы слиться в единое целое, гармоничное целое! одарённое при том лучшими свойствами как меня зрелого, так и юного меня же.
— Погоди, это всё понятно, — сказал сударь капитан. — «Зрелого»… ты другое объясни: я правильно понял, что ты должен был здесь же и очутиться?
— Верно, — признал принц, — в пределах Вишвы, но на сорок лет ранее. И ежели вопрос Ваш сводится к причинам, которые привели к моему появлению в Вашем мире, да к тому в прежнем теле, в одежде и с Пагди — то увы, причины сии остаются для меня не меньшей загадкой, нежели для кого бы то ни было ещё.
Что же; он попытался. Разумеется, Дурта бы дал многажды более простое и ясное объяснение произошедшему… пусть, возможно, и не всегда избегая слов грубых и излишне прямых.
— А это я тебя в своё тело не пустил, — заявил юный Кави с интонацией преувеличенно мстительной. Заметно было, сколь глубоко захватила его эта история.
О да; с молодым Дуртой они некогда и сошлись на почве взаимного увлечения «нечистым искусством». Вернее молвить — увлекался человек… эльф довольствовался ролью мишени, на коей начинающий колдун оттачивал свою редкую язвительность.
Принц улыбнулся картинам прошлого.
Увы — он слишком давно живёт с людьми… и слишком стремительна человеческая жизнь, чтобы оставалось в ней подобающее место для неспешных воспоминаний.
— Ну допустим, — разумеется, подстегнул беседу сударь капитан. — Что б там ни было — а мы все здесь, и вас теперь сразу двое.
— Меня — один, — немедля влез Кави-младший, — а этого я вообще не знаю. Может, он самозванец вообще. Вот это как, например, он принцем стал? Варта — империя людей, а я эльф!
— Севати, — негромко сказал принц.
— Севати? — переспросил Немец, наблюдая мучительно краснеющие уши юного эльфа. — Ах, Сева-ати!.. Да ты, принц, ходок был тот ещё, оказывается.
— Ничего такого, — сказал Кави-младший, неуютно ёрзая на бревне, — мы просто… И я всё равно не стану убивать Содару!.. он великий воин и единственный наследник престола.
— Я убил его не из-за принцессы… — мягко сказал старший эльф, — хотя мы оба знаем, что именно послужило первоначальной причиной враждебности принца Содары. Увы; тогда у меня не было выхода — пришлось потребовать поединка Ритам, иначе меня лишили бы жизни… не просто жизни, но и возможности оправдаться перед Севати, спешу отметить.
— Зачем ты пришёл?.. — спросил юный охотник после продолжительного молчания. — Зачем вообще… ритуал и вообще?
— Мы не сумели изыскать иного способа, поверь. Варте предстоит падение… Варта падёт через каких-то сорок лет, и в её крушении есть немалая доля и нашей с тобой вины.
— Империя падёт? — проговорил Кави-младший, в явном изумлении воздевая розовые уши. — Но я же ничего не сделал, мы с принцессой только целовались…
Однако смущение помогло ему немедля опомниться и преисполнило привычным скепсисом.
— Варта не может пасть, — снисходительно сообщил юный тумул, — у империи самая сильная армия на свете, конница и вообще. Рыцари, катапульты — я видел в Нагаре.
Сударь капитан хмыкнул, демонстрируя скепсис куда более высоких качества и стойкости.
— И боевые маги! — добавил юноша таким тоном, словно рассуждал о совершенно неодолимой силе.
Что же, подумал принц, в те годы сложно было бы ему иметь отличное мнение.
— Имперские маги вовсе не являются панацеей, Кави, — сказал он, — они всего лишь позволяют усилить боевые качества иных родов войск. Кроме того, обрушившиеся на Варту бедствия вовсе не непременно носят характер…
— Что такое панацея, я не знаю, — заявил Кави-младший, — а только маги — это сила! Они могут зачаровать стрелы и вообще. И меч тоже. И сделать так, что ты идёшь — и никто тебя не услышит, даже эльф.
— Вот это полезно, — сказал сударь капитан, выплёвывая веточку, которой изволил ковырять в зубах во время беседы. — Самое то для диверсионной работы. И что, полное шумоподавление? И огнестрел можно заколдобить… заколдовать?
— Нет же, сударь капитан, вовсе нет, — поморщился принц. — Мыслимо ли представить себе эльфа, который в лесу, — в своей родной стихии! — не услыхал бы приближения челове…
— Сидим очень спокойно, — произнёс почти над самым его ухом весёлый мужской голос, — и тогда все останутся живы. Покамест.
За спинами окаменевших сотрапезников хищно и сладко гудели тетивы изготовленных к выстрелу тяжёлых имперских луков.
Вот так, капитан. Эльфы-то ладно: они по жизни… эльфы. Но ты-то с чего разлопоушился? Там смерть два раза миновал — решил, здесь она тебя не достанет?
А, может, и достала.
Может, та граната… Кави-то так и не сумел объяснить, с какого перепугу их обоих вышвырнуло в эту… Вишву, что ли. Вдруг всё это, вот это вот всё — просто предсмертный бред? А на самом деле валяешься ты в подмосковном лесочке, на сырой осенней земле, и майор Рябышев, сука полицайская, попинывает сапогом твой без малого трупик.
С удовольствием попинывает… как вот эти вот пинали.
Капитан покосился на конвоиров. Били слабо, без души. Его. А вот эльфов…
То ли конкретно Кави слишком звонко принцесс целует, то ли у них тут вообще эльфы вроде русских в РФ — третий сорт, а месили ушастых знатно. И связали куда строже, и раздели до самых до трусов, вернее, набедренных таких обмоток-тряпочек, вроде как у сумоистов. На взгляд капитана — лучше б вовсе нагишом, чем такое носить.
А ему самому оставили и штаны, и куртку, и, — хоть стой хоть падай, — пистолет. Правильно: не нож, не меч, не лук — вынули из накладного кармана, покрутили в руках, да и сунули обратно.
Лихие парни эти гвардейцы. У себя в роте — гонял бы цуциков, от стеночки до стеночки.
Кстати, сильно убеждало: огнестрел здесь действительно не известен. Человек, знакомый хотя бы с примитивнейшим кремневым пистолетом, назначение «макарова» распознал бы наверняка и сразу.
«Калаш», правда, отобрали, — как и снайперку у Кави, — сейчас с автоматом возился сам Содара.
Принц лениво восседал на коне, накинув поводья на луку седла и управляя одними ногами. Выглядел он от силы лет на двадцать, но капитан уже знал, что здесь это вполне приличный возраст. Опять же — наследник, Лорд-Хранитель. Что бы этот титул ни означал.
Принц поймал взгляд Немца и всё с тем же ленивым видом придержал коня, чтобы телега с пленными успела его догнать.
А чует.
Правильно: и выжидал момента, когда капитан будет готов и расположен к разговору.
Толковый офицерик-то. И что полевого допроса не закатил — тоже в его пользу: дуриком врагов повсюду не ищет, отношений портить не желает, к садизму не склонен…
— Капитан, — утвердительным тоном сказал Содара, поравнявшись с телегой.
— Капитан, — согласился Немец, примечая, с каким тщательно скрываемым недоумением принц разглядывает его одежду.
— Варта не воюет с Пачимом.
Ага. Что ж за «Пачим» такой?
Соседняя страна? Если с Вартой не воюет — нехудо быть оттуда.
А если наоборот?.. А тогда, капитан, это принц тебя ловит.
Думай, капитан, думай. Майором тебе, ясно, не бывать — а думать-то всё равно надо.
Кави, подлец такой, не успел дать вводную. Ну как тут воевать-то?
— Не воюет, — согласился Немец.
Секундная задержка от внимания Содары не укрылась. Неизвестно, к каким он там выводам пришёл, но подъехал ещё ближе, поправил массивный меч на поясе, а свободной рукой приподнял автомат. Принц держал «стопятку» правильно, за рукоять, и Немца эта правильность совсем не порадовала.
— Это оружие, — сказал Содара. — Что это?
— Оружие, — с удивительной для него самого рассудительностью ответил капитан. В другой ситуации, конечно, как-нибудь отшутился бы… да вот что-то не тянуло на шутки.
— На шутки потянуло? — грозно привставая в седле, спросил Лорд-Хранитель. Для такого молодого и не слишком тучного мужчинки багровел он что-то больно легко.
За спиной тоненько хихикнул, но тут же снова застонал избитый гвардейцами эльфёнок.
— Ты человек, — тут же успокаиваясь, сообщил Содара. — Что ты делал в компании мятежников?
— Карбонарии, — невинным тоном произнёс капитан, — налетели сподвижники. В чёрных плащах. Бросили в густую рожь.
Играл он, конечно, опасно. Зато ему было весело.
Главное — когда весело, а, капитан?
Хотя… да нет, ничем он особо-то не рисковал. Сразу не убили, стругать не начали — глядишь, обойдётся. Заодно столицу здешнюю осмотрим.
Да и не чувствовал он в Содаре этом никакой такой враждебности. Бдительность — это да, это святое. Сам бы ведь примерно так и действовал.
Что они там про суд-то говорили?
Помнится, Кави из аналогичной ситуации выкрутился… а он-то вообще один был. И не этот кабанеро нынешний, а тот, мелкий ещё эльфёнок.
Повернуться?.. нет. Помочь мальчишке он не сможет, а привлекать внимание конвоиров незачем. Зато Кави-старший рядом — чуть глаза скоси.
Немец напряг и снова расслабил кисти. Верёвка рыхлая. Связали тоже так себе, на общий узел.
Он мысленно усмехнулся: освободиться — раз плюнуть. Повернуть ладони, правую кисть поверх левой, упереться большим пальцем…
Кави-старший поднял синее лицо, слабо покачал головой: не надо.
— Не бойся, человек, — тихонько произнёс за спиной голос Кави-младшего, — тебе ничего не будет, ты же человек…
— А ну! отр-родье… - прорычал один из конвоиров.
— Спокойно, — сказал Содара, и за телегой сразу сделалось спокойно, — привал.
Капитан, сколько мог, распрямился. С вершины холма, где располагался на ночлег маленький караван, хорошо было видно реку.
Конные дошли бы за пару часов, с повозками — ещё примерно день пути.
— День — эта много, — с неприятным ленивым намёком проговорил ражий гвардеец. — Всякое случиться может.
— Всякое, — согласился Немец.
Голос сударя капитана звучал более чем спокойно, и теперь Кави уже в какой-то мере даже сожалел, что не позволил человеку оказать сопротивление гвардейцам Содары. Столь замечательно умелый и опытный воин, да ещё с чудесным оружием…
Впрочем, себе самому Кави лгать не сумел бы: в действительности, его покорность при захвате объяснялась безусловным нежеланием причинять вред законной власти Варты; а именно Содара, как ни суди, ныне олицетворяет сию власть.
Быть может, проведённые у трона десятилетия, когда сам Кави являлся вторым лицом в державе, так ничему его и не научили — но власти он не взалкал. Более того, привык относиться к своему нежданному возвышению ежели и не с пренебрежением, — ибо никакое могущество не прощает небрежения, — то с изрядной долей иронии. Муж императрицы, мало того — нечеловеческого происхождения муж… роль, правду молвить, сомнительная.
О, то ли дело Содара!
Кави помнил, сколь тяжелы были его первые годы во дворце, когда воспоминания о поединке Ритам сохраняли свою мучительную остроту. Все придворные, — и всех прежде сам он, — долгое время не могли забыть безобразие той схватки. Однако же человеческая память куда милосерднее эльфийской… и честная бескорыстная служба империи не может остаться не вознаграждённой людским признанием.
Но нет же, нет! пусть Содара живёт. Варте предстоят великие испытания, и законный наследник на троне империи послужит своему народу многажды лучше, чем эльф, вознесённый во власть капризом судьбы.
— А что эльф-та? Эльфов много…
Ответа сударя капитана Кави-старший не разобрал — в ломкой соломе рядом заворочался Кави-младший. Парнишке досталось сильно: привычкой к подобным избиениям юный эльф-охотник обзавестись, разумеется, не успел. По счастию, Содара быстро пресёк рвение своих гвардейцев… что же; принц с младых ногтей считался человеком чести.
Жаль, что нынче Содары в лагере не было: утром принц почувствовал лёгкое недомогание и в намерении развеяться отправился в верховую прогулку по окрестностям. Его присутствие, без сомнений, утихомирило бы гвардейский пыл.
— Довезти довезём, а насчёт живыми — указаний не было. А принц-та — он далеко, принц. Так шта-а…
Охранник закашлялся. Вообще говоря, после проведённой в лесу ночи многие в караване выказали признаки лёгкого телесного неблагополучия. В иных обстоятельствах Кави посочувствовал бы занемогшим; однако сочувствовать сему мерзавцу — о, это было бы уж слишком.
- «Захочу — повешу, захочу — прирежу», - сквозь кашель процитировал ражий мерзавец похабную городскую песенку, — а то вот у щенка уши отхвачу. А шта? законный трофей. Девкам-та уши нра-авятся!..
Кави в ярости заворочался, но поднять голову возможности не было.
— Мелкого не трожь, — произнёс голос Немца. — Такой тебе совет.
— А то шта?
— А то огорчу до невозможности, — сказал сударь капитан. Судя по интонации, он тако же цитировал некий источник.
— Дык шта ты мне сделаешь-та, «советчик»?
— Ну вот, например.
— Э, э, не шали! Гва…
И голос ражего, не успев претерпеть возвышение до полновесного призыва о помощи, захлебнулся хрипом, сипением и, наконец, полной, удивительно приятной тишиною.
Затем почти сразу же слуха принца коснулись ласкающие звуки коротких, каких-то даже учтивых ударов, словно босая лошадь вздумала пару-тройку раз лягнуть в мягкий живот зазевавшегося конюха.
— Извини, принц, — сказал Немец, разрезая путы, — на бычьё такое я и у себя насмотрелся, с души воротит.
Связанные за спиной кисти рук оказались свободными.
Кави перевернулся на спину и, морщась от притока крови к пальцам, сорвал кляп.
— Судя по манере общения, этот из армейских, происхождения низкого.
Он кинул быстрый взгляд на охранников. Ражий гвардеец безмолвной тушею валялся у костра. Второй, безмолвно и болезненно продремавший последние полчаса, судя по всему, даже и не успел проснуться.
— Дерьмо у вас гвардейцы, — сказал Немец, на ходу примечая взгляд принца, — но жить будут.
Кави кивнул, выпростал из-под спутанных волос уши и прислушался. Вокруг было тихо, более никто в лагере не заметил происшествия. Человек возился с младшим.
— Приношу Вам свою искреннейшую благодарность, сударь капитан, — сплёвывая соломенную труху, церемонно произнёс Кави. — За вызволение из постыдного плена не только меня самого, но и…
— Просто Немец, — сказал человек. — Надо было сразу валить.
— Увы; сие означало бы — рискнуть жизнью принца Содары.
— Правильно, лучше нашими, — преувеличенно серьёзно согласился Немец. — Идти-то можешь?
— Отчего же, сударь капитан, вполне.
Но Кави тут же сообразил, что человек обращался не к нему. Вернее, к нему — но, так сказать, младшего образца.
Младший образец, расплываясь в судорожной улыбке, кивнул:
— Я пойду, сам, ты не думай. И ты…
— Да сколько ж мне эльфят-то по лесу таскать?.. — вопросил пространство человек, бодрым ответом юного эльфа очевидно не удовлетворённый.
— Кони, — сказал Кави-старший.
— Кони… — согласился Немец после секундного размышления.
— А ты чего хотел? Я на лошади-то последний раз сиживал… когда? сам уж не помню.
— Вовсе нет, сударь капитан, я и в мыслях не имел проявить какую-либо неуместную смешливость.
— А я имел! Х-ха, ха-ха-ха!.. Ой.
— А ты вообще молчи. Молод ещё иметь.
— Не серчайте на юного эльфа, капитан Немец. Сколь помню себя в его возрасте… сколь помню, я действительно не мог тогда вообразить благородного человека, почти не искушённого в верховой езде.
— Ты себя в УАЗике-то вспомни. Что? Да, «та железная карета». Ну вот то-то.
— А что за карета?
— Молчи, говорю.
— Кави, действительно, прислушайся к манию сударя капитана. Ведь ты не испытываешь желания наново перенести процедуру… «дезинфекции»?
— Подумаешь…
— Да дрянь у вас спиртяга — слишком слабая.
— Подумаешь… ну щиплется… Ой.
Ниже по склону, лениво перебирая каменными подковами, тихонько заржал один из коней.
Капитан, наконец, разогнулся. Будем считать, что с синяками и ссадинами Кави-младшего на первое время разобрались. Всё лучше, чем та дикая кашица из пережёванных листиков и травинок, которую сперва предлагал принц. Нет, курс полевой медицины Немец, ясное дело, проходил и к подручной медицине относился со сдержанным уважением. Но дезинфекция дело такое… в общем-то, прихваченная под шумок глиняная бутыль с мутным самогоном — тоже средство вполне народное.
— Переломов нет, внутренних кровотечений тоже — обойдётся.
Кави-старший благодарно склонил голову.
Кави-младший развёл ушами и заулыбался.
Капитан тяжело опустился на траву. Всё тело ныло и болело. Ну, не всё — в основном, нижняя часть. Всё-таки к лошадкам-то подход нужен. Как ни старался эльф, взявший на себя обязанности проводника, выбирать тихие тропинки и пологие склоны, как ни подхватывал за узду лошадь Немца — седалище отбилось наглухо.
Опытный принц непростого бегства как будто и не заметил. Эльфёнок — так тот и вовсе почти всю дорогу пробултыхался у своей старшей версии поперёк седла. Хотя мальчишка такой лёгкий, что всяко бы не пропал.
Капитан, старательно не замечая сочувственных взглядов, принялся проверять СВД. Видимых повреждений не обнаружил, магазин тоже оказался полон — это радовало.
А вот «калаш» остался у Содары — это огорчало. Но огорчало довольно умеренно: сейчас хватало других забот.
— Ты уверен, что про это место никто не знает?
— Да, сударь капитан, более чем уверен.
— Но ведь Дурта твой — вроде министра?
Эльф ностальгически улыбнулся, узкое лицо просияло.
— Советник императрицы, — сказал принц, — и не сейчас, нет. Пока он всего лишь скромный лесной отшельник, зарабатывающий на пропитание невинными фокусами, составлением прошений и переписыванием свитков.
— Грамотный? — с откровенной завистью спросил эльфёнок.
Вот так, подумал капитан. Парню шестнадцать, а он, выясняется, читать-писать не обучен.
Хотя в России-то сейчас то же самое… правильно, тёмные века.
— Фокусы именно невинные, — уточнил Немец, — или всё-таки колдунствует твой Дурта?
— Грань тонка, сударь капитан, — уклончиво объяснил Кави. — И, умоляю, не вздумайте назвать его Дуртой!
— Это почему?
Эльф чуть замялся.
— Настоящее имя сего достойного мудреца — Думья; насмешливое и неподобающее прозвище же дал ему Ваш покорный слуга.
- «Думья» — «Дурта», - хихикнул эльфёнок, бесхитростно радуясь какой-то непонятной капитану игре слов.
Это был один из тех моментов, когда Немец всерьёз чувствовал, что разговаривают они всё-таки на разных языках. Объяснения обоюдному пониманию не было ни у Кави, ни тем более у него самого. Принц говорил, что надеется на разъяснение, которое, возможно, даст этим полиглотским фокусам достойный мудрец Дурта.
Принц говорил о многих надеждах.
«Интересно», подумал капитан, покосившись на обоих Кави, «как они принцессу-то делить будут?..»
Свезло, конечно, девке. Да и братцу хлопот вдвое против прежнего.
— Не думаешь, что Содара нас намеренно отпустил? — напрямую спросил Немец, защёлкивая на место магазин.
— Может статься… — проговорил эльф, — но я всё же склонен полагать, что успех нашего бегства был неподдельным, обусловленным исключительно Вашей замечательной отвагой и воинским мастерством.
— Говоришь, умный он был? — спросил капитан, игнорируя лесть.
— Он запомнился мне человеком благородным, осторожным в суждениях и решительным в делах. К великому, сожалению, принц Содара не успел в полной мере проявить себя…
— А как ты его зарубил? — влез в беседу эльфёнок. — Говорят, он же первый мечник империи вообще.
— Не столь зарубил… — снова ушёл от прямого ответа Кави-старший, приподнимая за ножны свой узкий меч.
Капитан успел заметить, что такие изящные клинки в Варте были не в ходу: и у гвардейцев, и у Содары мечи выглядели куда массивнее и тяжелее.
— А я свой ножик потерял, — огорчённо сообщил эльфёнок.
— Тот, отцовский?
— Ага…
— Жаль. Мне тогда удалось спрятать его в дупле.
— В друпаде, у ручья?
— Именно. А уже много позже, когда Севати…
— Товарищи, вечер воспоминаний предлагаю всё-таки пока отложить, — с сожалением прервал Немец эльфов. — Дурта ждёт. Где, ты говоришь, его фазенда?
— Но и не лачуга. По вашим меркам — так и вовсе хорошо.
— И всё же я уверен, что всего разумней нам будет оставить коней здесь, — сказал принц.
— Что? А, ну в дом-то я их тащить и не предлагаю, — спохватился человек.
Кави-старший перехватил взгляд Кави-младшего и укоризненно покачал ушами: не дело смеяться над неведением, ежели сие неведение имеет под собою вескую причину. По крайней мере, сударь капитан, во многих вопросах излишне, может быть, склонный к принятию самостоятельных решений, не пытался спорить там, где сознавал собственную некомпетентность.
Кави никак не удавалось перенять на себя бразды правления их маленькой группой. В Земле, — так именовался родной мир Немца, — он признал главенство человека из естественной вежливости гостя. Однако же и в Вишве, где, казалось бы, сами суры должны были отдать главенство принцу, капитан продолжал играть праму. И получалось это у него столь естественно и незатейливо, что Кави с некоторым удивлением ощущал известную даже комфортность подобного положения. Было ли это, действительно, следствием высокородности сударя капитана, либо же искусство управления в Земле достигло существенно больших высот — эльф не пытался и гадать.
— Чего гадать-то? — донёсся до его слуха голос Немца. — Визуально следов засады не наблюдаю. Пойдём да узнаем.
— Преимущество сего места заключается, помимо прочего, в его удивительной уединённости, — вслед за человеком успокоил Кави юного себя. — За всё то время, что я скрывался у Дурты, никто не потревожил нашего спокойствия.
— Мало ли… — неодобрительно пробормотал юный эльф.
Впрочем, принц вполне понимал его опасения; да и краткий обмен взглядами с человеком показал, что и Немец тако же предпочтёт перестраховаться.
— Значит, тощий, длинный, рыжий?
— Точно так, сударь капитан.
— Здесь побудьте. Проследите, чтоб зверюги не заржали.
И, ступая своей особенной, — с носка на пятку, — походкой, скрылся за деревьями.
Как всегда: принял решение — тут же исполнил.
Либо же наоборот, усмехнулся Кави: принял решение — а ты исполняешь.
— А чего это он тобой помыкает? — спросил младший. — Ты принц или не принц?
— Видишь ли, Кави… — с улыбкой сказал принц, — не всякие отношения следует сводить к отношениям главенства и подчинения. Зачастую эльфы, — и люди, — связанные единой целью, не слишком нуждаются в точном распределении меж ними ролей.
— Чего?
— Не важно, в сколь высоком статусе пребывает бидалака, — со вздохом пояснил принц, — лишь бы пазил мушей.
— А…
Но прежде, чем несколько раздосадованный Кави-старший сообразил, что иносказание его не слишком удачно отражает суть затронутого вопроса, младший огорошил его суждением сколь новым, столь и нелепым:
— Ты зря связался с человеком. Люди все предатели, я их ненавижу.
— Севати, — по секундном размышлении напомнил принц.
— Не считается, — упрямо возразил юный тумул. — Она даже не хочет жить во дворце.
— Я помню, — согласился Кави, — и ты всерьёз полагаешь, будто намерение сбежать с тобою на северную границу делает принцессу сколь-нибудь менее человеком?
Он со странным удовольствием наблюдал собственное, — не правда ли?.. — смущение. Удовольствие это было весьма двойственного рода: при взгляде с одной стороны казалось оно комически свирепым; с другой — свирепость сия была направлена в его же, пусть и чуть более молодое, сердце.
Сур весть… доведётся ли ему в полной мере свыкнуться с новыми обстоятельствами?
«Севати», подумал принц, поджимая уши в неожиданно остром душевном смятении.
Изначальный план предполагал необходимость наново, — опираясь на весь жизненный опыт зрелого эльфа, — завоевать сердце принцессы. Кави, вне всяких сомнений, добился бы этого — избежав при том великого множества ошибок, допущенных ими обоими в прошлой жизни.
Но как поделить девушку с юным самим собой?..
Положение, прежде заслонённое многодневной суетою, теперь внезапно представилось ему в новом, куда менее благоприятном свете.
— Что с тобой? — с тревогой спросил младший. — Ты тоже заболел?
— Нет, Кави, нет. Я отменно здоров. Просто… да, просто я услыхал приближение шагов сударя капитана.
И он с облегчением встретил выскользнувшего из-за деревьев человека.
— Тощий, длинный, рыжий, — сказал человек, — один. В каких-то клизмах колупается.
— О, то не клизмы — то приспособления для столь любимых Дуртой… Думьей химических испытаний.
— А вдруг там снова маги? — опять влез младший. — Как тогда, у дороги?
— Маги не в состоянии затуманить твоё восприятие, ежели ты твёрдо намерен не допустить этого, — уверенно сказал принц. — Ведь ты не намерен?
— Не, — мотнул ушами юный тумул, — я не.
— Тогда, полагаю, ничто не воспрепятствует…
— Выдвигаемся, — заключил сударь капитан, ни в малейшей степени не заботясь о сбережении остатков командного авторитета принца, — коней здесь привяжите, где травка посочней.
Почти пред самым порогом хижины Кави в очередной раз напомнил спутникам воздержаться от употребления прозвища «Дурта».
И, конечно, первой же фразой сударя капитана, прозвучавшей в ответ на осторожное «Эээ… кто там?», оказалось:
— Открывай, Дурта — свои.
Когда древесная пыль немного осела, а вусмерть перепуганные кони перестали ржать, капитан поднял голову и осмотрел последствия.
Несмотря на страшный грохот, хижина оказалась более-менее цела — взрыв всего лишь в труху разнёс дверь. В проёме что-то кашляло, копошилось и пыталось выбраться наружу. Наконец высокая худая фигура человека в изодранном коричневом балахоне, спотыкаясь, переступила через порог, тут же согнулась в очередном приступе кашля и упала сперва на колени, а затем и вовсе ничком.
Капитан на всякий случай взял фигуру на прицел, хотя ясно было, что доставить новых проблем она уже не в состоянии.
— Эээ… я сдаюсь, — сказал достойный мудрец Дурта, переворачиваясь на спину и широко раскидывая руки.
Капитан поднялся на ноги, убрал пистолет и неторопливо отряхнулся.
- «Невинные фокусы»? — саркастически поинтересовался он у принца.
— Не могу утверждать с совершенной уверенностью, однако рискну предположить, что явление, очевидцами и в известном смысле жертвами которого нам довелось оказаться, может быть объяснено теми самыми химическими изысканиями, о которых я уж имел честь сообщить Вам, сударь капитан.
— Порох, понятно.
— Прошу прощения?..
— Он гостей всегда вот так встречает?
— Я не имею ни малейшего представления, что послужило причиною столь бурного изъявления недовольства, — ответил Кави с исключительно непроницаемым видом. — Единственное объяснение, приходящее мне в голову…
— Не томи.
— Фраза, коей Вы приветствовали достойного Думью, в некоторой мере напоминает традиционную формулировку, произносимую городскою стражей при аресте предполагаемого преступника: «Открывай, и за свои грехи ответить будь готов!»
— Всегда готов… — пробормотал капитан, делая зарубку в памяти.
— Да-да, сударь капитан, именно таков и должен быть ожидаемый ответ благонамеренного горожанина.
— Издеваешься?
— И в мыслях не имел.
— А я имел! А… ой… за что?!.
— К тому же, — продолжил Кави-старший, очевидно удовлетворённый педагогическим воздействием подзатыльника на Кави-младшего, — прозвище «Дурта» на вагну означает «плут» или «мошенник». Уверен, впрочем, что нашему радушному хозяину совершенно нечего опасаться в этом смысле.
— Кто вы? — произнёс радушный хозяин, приподнимаясь на локтях. Немец инженером человеческих душ себя не считал, но облегчение и любопытство на худом запылённом лице Дурты читались отчётливо, как номинал на свеженьком червонце.
«Фокусы, как же…», подумал капитан, «если такому фокуснику кто и даст денег, то исключительно чтоб совсем уж откровенной милостыней не обижать».
— Это точно он? — спросил Немец, и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил. — Я-то как раз думал — по прозвищу сразу и признает. Так чего ж он?..
— До сего момента мы с достойным Думьей не встречались, — признал принц.
— Вот так… а ты?
— Ну, я бывал тут вообще. Но к нему не заходил вообще, он же человек. И вообще… странный.
— Эээ… кто вы? — уже с нетерпением повторил Дурта.
Капитан мотнул головою, делегируя принцу право приветствовать будущего старого друга.
— Достойный мудрец Думья! — важным голосом возвестил принц, изображая телом сложное церемониальное движение. Немец мысленно, но твёрдо пообещал себе местным этикетом категорически пренебречь. — Позвольте представиться: Кави, принц-консорт империи Варта.
— Давайте проясним, — произнёс Дурта, скептически усаживаясь на траве. — Принц?
— Принц.
— Консорт?
— Консорт.
— Варты?
— Точно так.
— У Варты нет императрицы! — торжествующе покачал указательным пальцем Дурта. — Сударыня Вара, супруга нашего доброго правителя, Адинама… эээ… Доброго, скончалась родами вот уже… да, вот уже шестнадцать лет назад. И даже если допустить, будто бы на троне…
— Я прибыл из будущего, — сказал Кави.
Дурта осёкся. Капитан с напряжённым удовольствием наблюдал немую сцену. Ему невыносимо хотелось разрядить ситуацию каким-нибудь клоунским штампом вроде «хочешь жить — идём со мной».
Но вот это уж нет: клоунам-актёрам пусть подражают клоуны-политики.
— Речь идёт о будущем, которое будет? — наконец осторожно поинтересовался Дурта.
— Именно так, — сказал Кави, величественно склоняя голову. Кажется, идиотская монументальность момента захватила и его. Как это… «шок будущего» называется, что ли. — Я прибыл из времени, отстоящего от сего момента на сорок лет вперед.
Дурта окинул взглядом одежду капитана, затем СВД, таскать которую так и приходилось принцу. Вытянул тощую шею, высматривая давно успокоившихся коней. Очевидно, придя к выводу, что верхом из будущего эльф прискакать не мог никак, достойный мудрец перевёл сосредоточенный взгляд на капитана.
Немца сильно порадовало, что довольно молодой на вид отшельник не торопится выспрашивать готовые ответы, явно предпочитая предварительно поразмыслить над загадкой самостоятельно. То, что само заявление о путешествии во времени Дурта сомнению не подвергает, тоже было вполне объяснимо: достойный мудрец необычностью ситуации интересовался явно куда больше, чем её правдоподобностью, и этот подход к расстановке приоритетов совершенно запросто читался по его лицу.
— Эээ… — сказал Дурта, нервно дёргая кадыком, — а сей человек в странных дорогих одеждах — тоже из будущего?
— Сей благородный человек — капитан по имени Немец. Мы путешествуем вместе, но сударь Немец прибыл из другого мира — из Земли.
— Скажите на милость… — пробормотал мудрец. — А этот? этот откуда прибыл?
— Этот? Этот из леса.
— Я из леса, ага.
— Вы исключительно схожи, — заметил Дурта, переводя взгляд с Кави-старшего на Кави-младшего. — И если допустить, что предложенная вами изящная, действительно весьма изящная игра ума есть правда… собственно в кое-каких свитках… да, то я рискну предположить, что двое стоящих предо мною эльфов суть одно и то же лицо, разнесённое однако во времени. Я прав ли?
— А действительно мудрец, — с удовольствием сказал капитан, — горжусь тобой.
— Эээ… это была похвала?
— Она самая.
— Спасибо.
— Спасибо — слишком много, червонец в самый раз.
— Сударь капитан изволит намекать, — пришёл на выручку деликатный Кави, — что в настоящий момент наша скромная компания остро нуждается в Вашем гостеприимстве, о достойный Думья…
— Не могу сказать, будто бы испытываю заметную нужду, — сказал Дурта, широким гостеприимным жестом смахивая на пол хижины осколки чашак и глиняных сосудов, — но и о богатствах не мечтаю.
- «Мечтать о богатстве — зазорно, ибо сии мечтания и богатства не прибавляют, а и оскверняют само понятие мечты», - с улыбкой процитировал Кави.
Дурта уставился на него, как на ожившую вапус.
Кави очень, очень хорошо знал своего друга, потому принудил себя хранить доброжелательное молчание.
— Эээ… — сказал мудрец, растерянно кивая, — вот теперь я действительно могу поверить, что вы прибыли из будущего.
— Один лишь я, — поправил его принц, — допускаю вполне, что мир сударя капитана расположен относительно нашего в ином времени, но сомневаюсь, чтобы в данном случае это имело существенное значение.
— Что происходит-то? — поинтересовался сударь капитан, с хозяйским, — как, впрочем, и всегда, — видом усаживаясь на высоком чурбане.
— Происходит то, что сей дикарь, выдающий себя за принца, огласил запись из моего собственного дневника, сделанную этой лишь ночью! Вернее сказать, ещё не сделанную: я только лишь недавно как следует обдумал её, дабы внести в свиток в наиболее изящном и лаконичном виде. Разве сие не служит доказательством путешествия сквозь время? Разве сие не достаточно убедительно?..
— Убедительно, Дур… Думья, убедительно — согласился Немец, неторопливо осматривая довольно, правду молвить, убогое убранство лесной хижины.
Кажется, человек достаточно споро начинал постигать особенности характера достойного мудреца. Очарованный какой-либо очередной сложной задачкою, Дурта вполне способен был найти сколь угодно разнообразные и убедительные подтверждения сформировавшейся у него точке зрения на вопрос. С возрастом он, впрочем, научился подвергать сомнению собственные выводы… увы; лишь с возрастом.
— Тридцать один?.. — с утвердительной интонацией произнёс принц, — на следующей неделе?
— О! — отмахнулся Дурта, — сведения о моём дне рождения вы могли узнать и в монастыре, и… не трудитесь, достойные гости: я вполне удовлетворён тем, что вижу. Ныне же нам уместней всего мыслить в рамках предложенной гипотезы, я прав ли?
Принц кивнул, привычно улыбаясь. Сур весть… что там сейчас кипит — в этой растрёпанной рыжей голове?..
— Чинд скоро вскипит… к счастью, здесь простенок, да. Мне нечем попотчевать вас, если не считать самой простой и незатейливой пищи скромного отшельника.
— Шашака есть? — с живым интересом осведомился сударь капитан.
— Сыр-то? Разумеется.
— Вот так, давай сыр. Отличный сыр, кстати.
— Вижу, капитан Немец уже успел сформировать мнение о ценностях Вишвы?
На сей раз Кави и вовсе ограничился кивком и улыбкой. Он постепенно, неотвратимо, неожиданно для себя самого погружался в ту блаженную истому, какую только и может даровать чувство возвращения в родной дом — ежели под «домом» понимать нечто куда более значимое, чем просто стены и крышу. О да; это был его мир, пусть возвращение в этот мир и оказалось столь немыслимо отличным от ожидаемого. Безопасность, — наконец-то… — дымящийся благоуханный чинд, подчёркнуто степенная беседа со старым другом… в конце концов — он жив! Сколь ни велико было почтение принца к мистическим талантам Дурты, но ритуал переноса проводился ими впервые в достоверной истории Вишвы; записи в древних свитках, безусловно, успокаивали лишь самую чуть.
— Думья, — сказал Кави, с известным усилием вырывая себя из сладкой истомы неторопливых размышлений, — ведь твоё хранилище свитков не должно было испытать сколь-либо непоправимого урона при взрыве?
Достойный мудрец испуганно сморгнул и заблудил было глазами, однако же немедля и успокоился — по всей видимости, пришед к заключению, что гость из будущего не может не знать неких скрытых доселе подробностей, в том числе, и о секрете в подвале хижины… и, помнится, ещё двух в речных пещерах. Кави снова не сумел сдержать улыбки.
— Нет ни малейшей необходимости раскрывать точные подробности местонахождения секретов, — уверил он Дурту, — довольно того, что свитки целы и доступны для изучения.
— Эээ… нам предстоит раскрыть способ перемещения между мирами? — помолчав, спросил мудрец.
— Я принёс с собою Карг, — ответил Кави.
Дурта блеснул глазами.
— Давай проясним, — сказал он так осторожно, словно ступал по крми, — говоря о карге, ты говоришь… о Карге? Том самом Карге?
— Я говорю о том самом Карге.
— Эээ… секрет истинного Карга раскрыт в будущем?.. Или же… — он перевёл взгляд на сударя капитана, — это сокровенное знание принесёно в наш мир Немцем?
Но Немец только отстранённо мотнул головою, явно не желая менять гастрономические прелести шашаки на малоосмысленную, — о, лишь с его точки зрения! — болтовню.
— Секрет Карга раскрыт в Вишве, — с тихим наслаждением произнёс Кави, — паче: в Варте. Наипаче: раскрыт тобою, о достойный Думья.
— Я знал, — сказал достойный Думья, запуская длинные пальцы в рыжую шевелюру, — я знал!.. Когда Отец-пандарин изгонял меня из монастыря — я знал! Я был уверен — величайшее из научных свершений современности, по значимости сравнимое разве что с…
— А хлеба нет ещё? — спросил сударь капитан, дожевав наконец очередной ломоть сырной лепёшки.
— А?.. — произнёс Дурта с интонацией эльфийской княгини, в уплату чалайных долгов принуждаемой замуж за орка.
Кави в очередной раз светло позавидовал способности Немца точным замечанием преломить набирающий излишнюю ажитацию ход беседы. Увы; разум столь могучий, каким наделён Дурта, испытав пусть и единократное, но великое возмущение, способен долгое время питать собственную возбуждённость, не отвлекаясь даже и на много более насущные вопросы.
— И чинду бы ещё, — сказал сударь капитан, — а то у вас тут сплошняком… когда ещё доведётся горячего-то выпить.
— Эээ… чинда больше нет, — сообщил Дурта, заглядывая в тыкву из-под сушёных листьев. — Да и в целом запасы еды… менее всего рассчитывал я на столь удивительных гостей.
— Я могу подстрелить кого-нибудь, — вызвался Кави-младший, зевая, но хватаясь за свой лёгкий лук.
— Сиди уж, — с непонятной иронией хмыкнул сударь капитан, — Купидон ушастый.
— Увы; охотиться в такой близости от Нагары…
— А мы что, так близко? — забеспокоился Немец.
— О да; всего лишь около полутора часов ходьбы.
— Опасно.
— Отнюдь нет, место более чем уединённое — этот берег и вовсе обжит довольно слабо, а уж леса к северу от переправы… Тем более, чтобы приблизиться к столице, необходимо сперва пересечь Нади… сколь помню, наш радушный хозяин пользуется для этой цели одновёсельным бедамом?
— Сегодня в город не пойду, — сказал Дурта, машинально выкладывая на грубый деревянный стол последнюю тонкую стопку сырных лепёшек. — Завтра пойду. И, пожалуй, чернил надо прикупить… поработаю на площади, как обычно.
— В этом нет ни малейшей необходимости, — сказал принц, отстёгивая потайную застёжку на поясе, — гвардецы Содары быстры на расправу, однако тщательный обыск пленников — о, это ниже их достоинства!..
— Городская стража бы не церемонилась, — с хорошо понятной Кави досадой заметил Дурта, рассматривая извлечённый принцем золотой. Эльф подумал, и добавил к нему ещё один.
— Ого! — сказал младший, — Ну вообще!
— Это что, по местным меркам много?
— Я же лесной эльф, сударь капитан, — с улыбкой пояснил принц, — о таком богатстве я не мог и мечтать… да, правду молвить, и не мечтал.
— Знаем мы, о ком ты там мечтал, — пробормотал сударь капитан, но прежде, чем оба эльфа, — юный и молодой, — успели как следует покраснеть, запустил руку в карман и выложил на стол увесистый, круглобокий кожаный мешочек на завязках.
При соприкосновении со столешницей мешочек издал глухой, сытный, чрезвычайно убедительный металлический звук.
— У Содары спёр, — сказал человек. — Хлеба точно нет?
— Полагаю, в этом Вы тоже правы, — смущённо сказал Кави, — сколь угодно большой слиток золота не заменит сколь угодно малого кусочка хлеба. Однако так уж устроен наш мир; щедрая судьба вознесла меня на место второго лица империи — но и тогда не имел я ни достаточного понимания общественного устройства, ни возможности хоть как-либо исправить всеобщее неравенство.
Потому что ты чёртов сопляк, подумал капитан, отворачиваясь к реке. «Второе лицо империи», правильно… Люди с несравнимо меньшей властью добиваются несравнимо большего — просто потому, что добиваются; а ты, — принц! — сидишь, жуёшь сопли и ноешь о какой-то там жизненной несправедливости. Да будь в тебе капля той тяги к равенству, о которой ты тут распинаешься, — уж нашёл бы и понимание, и возможности, и чёрта в ступе. Потому что невозможно видеть происходящее — и ничего по этому поводу не предпринимать. Понимаешь, эльф ты лесной? невозможно.
— Вероятно, несправедливость заложена в самой природе нашего мира, а потому и исправить её невозможно.
— Правильно, — с на редкость простодушным видом согласился Немец, — утешай себя. Когда что-то не получается, надо сделать вид, что не очень-то и хотелось.
Кажется, на этот раз Кави подколку понял. Он гордо встряхнул порядком уже засаленными чёрными кудрями и тоже уставился на реку.
Смотри-смотри, подумал капитан, лениво пристраиваясь к наглазнику оптического прицела.
Смысла в ожидании, в общем-то, не было никакого — но других занятий уже не нашлось, а голод чувствовался весьма ощутимо. Расчихавшийся Дурта с утра умотал к город и всё никак не возвращался. Капитан запряг эльфов навести какой-никакой порядок в хижине, проследил, чтобы кони были сыты, почистил одежду, «Драгунова» и пистолеты, пересчитал патроны, монеты и сонных осенних мух.
Дурты не было. Еды не было тоже. Обещанные оптимистичным эльфёнком кролики все куда-то разбежались, а ловить и есть мышей, — как в горах, на боевом выходе, — Немцу вусмерть не хотелось.
— Куды крестьянину податься?.. — сказал капитан. — Пойдём встречать, что ли.
Кави-младшего с собой не взяли, отрядили «охранять помещение». Эльфёнок живо вскарабкался на стоявшее неподалёку раскидистое дерево, радостно помахал из ветвей сандалией и, похоже, немедленно устроился дрыхнуть. Взрослые переглянулись и препятствовать не стали: меньше суеты.
Человек и эльф спустились к реке, но на самый берег благоразумно выходить не стали, устроились за кустарником. Предосторожность была, скорее всего, излишней, — по словам принца, эта протока не считалась популярной даже спустя сорок лет, — но близость к городу капитана всё равно нервировала. За годы жизни на нелегальном положении он намертво привык любые органы государственной власти считать враждебными по умолчанию. А уж после того шороху, который они успели тут навести…
Но уголок леса, где достойный мудрец поставил свою конуру, действительно оказался тих, уныл и безлюден — потому человек с эльфом скучали, вяло спорили «за жизнь» и ждали Дурту.
— Вот он, — встрепенулся принц, стоймя поставив уши.
Немец кинул взгляд на протоку, затем в оптику осмотрел перекаты. Поверхность реки выглядела пустой, но капитан уже привык доверять эльфийскому слуху.
Ожидание не затянулось.
— Из-за острова на стрежень… — тихонько пропел капитан, наблюдая в прицел, как тощая фигура в коричневом балахоне торопливыми резкими ударами единственного весла подгоняет к берегу небольшой ялик.
Человек и эльф видели, как Дурта спрятал лодку в остролистых местных камышах и деловито поволок по склону довольно объёмистый мешок. Капитан за плечо придержал заторопившегося было на помощь принца.
— Не суетись, — ответил он на невысказанный вопрос, — тащить недалеко, а бережёного…
Он и сам бы не смог объяснить причины своего беспокойства. А только что-то эдакое… какое-то неуютное чувство не давало расслабиться, царапало воображение, хотя явных причин как будто и не было.
Множество мелких наблюдений, ничтожных по отдельности примет складывались в молчаливую мозаику, и в этой мозаике что-то было очень серьёзно не так.
Что-то было не так.
Он посмотрел на Кави. Эльф неприятно поджал уши, охватил ладонью рукоять меча и вернул совершенно понимающий взгляд.
— Что-то не так, — сказал капитан.
— Да, — согласился Кави. — Это, несомненно, Дурта, но дело…
— Дело не в нём.
— Да, — сказал Кави. — Что-то не так.
Пыхтение и сиплый кашель Дурты слышались уже совсем рядом. Через минуту кусты всколыхнулись, раздвинулись и достойный мудрец, обливаясь потом, вывалился на еле заметную лесную тропинку.
— Здорово, Дурта, — сказал капитан, заходя со спины и неназойливо отбирая действительно довольно увесистый, но уж всяко не убийственно тяжёлый мешок.
— Эээ… Думья, я настаиваю. А где?..
— Здравствуй, достойный Думья.
— Скажите на милость… ну что за депутация.
Заметно было, что мудрец польщён встречей.
— Как прошло? — спросил Немец, выдвигаясь по тропинке.
— Купил всё — и шашаку, и наконечники для стрел. Десяток срезней всё-таки взял. Где юный дикарь?
— Кави-младший изволит почивать.
— Однако.
— Да ладно, пусть отоспится пацан.
— Эээ… в сущности, никакой спешки нет, я прав ли?
— Прав, Дурта, прав. А, кстати, ты что это красный такой? Мешок-то — не надорвёшься.
Достойный мудрец с силой потёр ладонями влажные раскрасневшиеся щёки.
— Эээ…
Он закашлялся, неловко переступил сандалиями и медленно, так медленно, что ни человек, ни эльф не успели ничего сообразить, завалился набок, подминая тощим телом куст каких-то диких колючек.
— Я-то не доктор, — хмуро сказал сударь капитан, — но по всему — похоже на пневмонию.
Расстроенность чувств Немца была весьма заметна. В иных обстоятельствах принц расценил бы подобные проявления как естественную человеческую заботу о единорасце, но нет, нет — капитан явно включил нового знакомца в группу лиц, которую полагал подлежащей своей ответственности. Сознавать это было нелегко — ибо принц привык считать Дурту вернейшим своим другом, а потому слегка даже и ревновал; но это и снимало с его плеч немалый груз — ибо ответственность есть тяжесть.
Сударь капитан же… казалось, тяжесть сия для него столь привычна, что сделалась и вовсе неотъемлемой частью натуры. Попробуй, пройдись по земле невесомым! немедля сдует тебя первым же беспечным ветерком; потому-то сей груз есть великое счастье — для того, кто умеет распорядиться собственной весомостью. Ибо ежели нет у тебя ответственности — то и тебя самого словно бы нет; и, напротив, чем серьёзнее твои тяготы, заботы и решения — тем больше тебя самого, тем реальнее твои плоть и дух.
Кави почувствовал, что впадает в неуместную сейчас умственную экзальтацию, и принудил себя вернуться к более насущным вопросам.
— Пневмо… — задумчиво протянул принц, — не думаю, чтобы Дурта страдал расстройством душевного рода. Безусловно, сей достойный мудрец всегда был склонен к некоторой горячности мышления, более того…
— Воспаление лёгких, — коротко сказал капитан, — не души.
— Лихорадка? — догадался Кави. — Но ведь ещё сегодняшним утром он производил впечатление человека вполне здорового, если, разумеется, не считать лёгкого кашля.
— И.
- «И»?..
— И лёгкого чиха. И лёгкого пота. Лёгонького.
— Пожалуй, — признал Кави. — Но вполне очевидно, что сии признаки лёгкого нездоровья не могли столь быстро переродиться в жар и глубокую обморочность, кои мы имеем несчастье наблюдать теперь.
— Нервный, — задумчиво проговорил Немец, — думает много, питается паршиво, телосложение астени… короче — дрищ.
Очередное незнакомое слово прозвучало мрачно, как если бы сама судьба устами капитана выносила Дурте смертный приговор. Принц, разумеется, и не подумал испытать какой-либо из оттенков отчаяния — ибо искренно полагал отчаяние эмоцией постыдной и недопустимой. Но сударь капитан на этом не остановился.
— Иммунитета никакого, — мрачно промолвил он, протирая ладони влажной тряпицею, — а чёрт его знает, что я там с собою приволок…
— Оружие, одежду… — добросовестно принялся вспоминать Кави.
— Помнишь тот холм, где мы после взрыва-то очутились? — не слушая, спросил Немец, — ну, с нефтью, помнишь?
— Суров Холм, сударь капитан, разумеется.
— Как думаешь — молодой дотуда доберётся? На своих двоих, и чтоб никому не попасться.
— Вполне, отчего же, — с некоторым недоумением пожал плечами принц. Как будто лесной эльф, задавшийся целью остаться неприметным в лесу, может сей цели не достигнуть. Цель же… — О! Вы говорите об оставленном нами секрете? Том малом ларце из гладкого оранжевого дерева?
— Соображаешь, — одобрительно сказал сударь капитан, — горжусь тобой. Кави! молодой! Ставлю боевую задачу…
— Ваше беспокойство лишено всяких оснований, сударь капитан, — сказал принц, наблюдая, как младший последний раз машет им рукой и скрывается за ближайшим взгорком. На душе сделалось определённо тоскливо. — К утру обернётся.
— А что, эльфы все в темноте-то видят?
— Увы; только лесные. В городских семьях ночное зрение постепенно утрачивается за ненадобностью.
— Правильно, — хмыкнул Немец, — «за ненадобностью». Пойдём-ка в дом.
За время их отсутствия несчастный Дурта снова пришёл в себя и теперь тяжело ворочался, пытаясь хоть чуть удобнее устроиться на низком ложе. Достойный мудрец поднял на входящих воспалённые глаза, попытался было произнести какую-то очередную мудрость — но тут же и зашёлся в приступе мучительного мокрого кашля.
Немец терпеливо дождался, когда сипящие и булькающие звуки немного стихнут, и, протянув руку, ощупал высокий лоб с крупными каплями испарины. Дурта поморщился, но каким-либо иным образом возмущения не выказал. Казалось, он, — вопреки очевидному, — никак не может поверить в собственное внезапное нездоровье. Кави припоминал, что мудрец действительно хворал весьма редко… о да; пожалуй что и ни разу за всё время их знакомства — там, в будущем.
— Рановато лысеешь, Дурта, — осуждающим тоном произнёс сударь капитан. — Лысый мудрец никому не нужен, запомни.
— Эээ… — только и нашёлся ответить недужный.
Кави, много более привычный к своеобычным манерам капитана, тихонько рассмеялся.
— Жар, вижу. Мокрота отходит… Здесь болит?
— Здесь… и здесь, — подтвердил Дурта, вяло указывая на разные участки собственной груди.
— Угу, — пробормотал Немец, перехватывая его запястье, — тихо…
Несколько долгих мгновений все молчали; сударь капитан держал тонкую руку своего случайного пациента. Кави поймал взглядом страдальчески прищуренные глаза Дурты и улыбнулся так тепло и ободряюще, как только умел.
— Я не доктор, — сказал сударь капитан, закончив слушать кровяную жилку, — но пневмония, уверен.
— Эээ… давайте проясним: «пневмо» — это, как понимаю…
— Лёгкие, Дурта, лёгкие. Не душа.
— Не душа? — протянул достойный мудрец таким разочарованным тоном, что будь у принца хотя бы малейшие сомнения в серьёзности лихорадки — они немедля рассеялись бы.
Увы; сомнений и так не оставалось.
Немец поднял и встряхнул тыкву с подслащённым чиндом.
— Как можно больше пей. Что? Разговорчики. Пойдём, принц.
На крыльце сударь капитан остановился, похлопал себя по карманам и дёрнул щекой. Вполне бездумно, по известной уже Кави привычке пробежался пальцами по своему «калашу» — последнее время с оружием Немец не расставался, словно человека угнетало сознание неопределённой, но близкой опасности.
Эльфу тоже было не по себе — и тако же он не смог бы указать на источник угрозы.
— Значит, у тебя никаких симптомов? — в который уж раз спросил Немец, присаживаясь на пороге и подтягивая шнуровку высоких башмаков.
— Ни малейших, сударь капитан, — в тон ему ответил Кави, устраиваясь рядом: им предстояло долгое ожидание. — Ни малейших.
— Всё лучше, — пробормотал капитан. — Вот что: расскажи-ка мне о той, как её — Великой чуме.
Только бы не вирусная, подумал капитан. Только бы не вирусная.
Тетрациклин из индивидуальной аптечки — это антибиотик, годится только против бактерий. Второй препарат — сульфадиметоксин… какие-то вирусы он, кажется, подавляет — вот только какие?..
Содара-то явно был болен, те конвоиры тоже. Все, кто с ним общался. Ушастые в полном порядке… правильно, Кави говорит, что и в ту знаменитую эпидемию заражению оказались подвержены только люди.
Вот так, капитан. Что-то ты с собой такое приволок, что-то очень и очень нехорошее.
Может, «по дороге» чего подхватил?.. После взрыва той злополучной гранаты мир вокруг моргнул, а в следующее мгновение сменился другим, совсем другим миром — вот этой самой чёртовой Вишвой. Так-то в обнимку с принцем и чебурахнулись в болото. И ни единой царапины, что самое удивительное, хотя от «эргедешки» в паре-то шагов должно было поцарапать, ещё как. Ни контузии, ни даже баротравмы.
Не худо, а, капитан? Вот так: щёлк — и ты в другом мире, причём живой-здоровый.
Только вот приволок с собой какую-то дрянь.
Хотя как знать — возможно, это твои собственные микробчики подсуетились. У тебя-то микробчиков много, просто ты их не замечаешь — иммунитет, всё по-взрослому. А, выходит, для местной-то детворы твои микробы в диковинку, не обучены аборигены им противостоять.
Это в книжках-фильмах здорово: угодил в Зазеркалье — и сразу свой. А на деле вона как оно-то, оказывается. Микрофлоры с микрофаунами не совпали — и гудбай, Америка. То есть, гудбай, Варта. Бродят печальные эльфы по руинам городов, хлопают печальными ушами — где же, где человеки? кто теперь угостит нас морковкой да сахарком?..
Ты теперь смертельное оружие, капитан. Ходячая бактериологическая война.
Впору напялить балахон, — вот как у Дурты, например, — колокольчик… что там прокажённым полагается?..
«Оттого что мы больны, у нас отнимают свободу.»
Сюда бы врачей, учёных… а «прислали» тебя, дуболома.
Да хоть понять бы, кто прислал-то…
И, кстати, как там наш собственный курьер, интересно?
— Он успеет, — перехватив брошенный на часы взгляд, ответил Кави-старший на невысказанный вопрос. — Юному охотнику предстоит преодолеть, в сущности, совсем не столь большое для него расстояние. Иллюзия значительной удалённости этого места от Сурова Холма создаётся длительностью наших странствий, а также своеобразным изгибом Нади, каковому изгибу с неизбежностью следует и рельеф этого берега. Не извольте испытывать беспокойство, сударь капитан.
«Какой же ты болтун-то», с улыбкой подумал Немец, «ведь только-только проснулся подменить, только что над Дуртой своим хлопотал — а не лень языком-то трепать».
— Подарю я тебе часы, — сказал он вслух. — Обещал — значит, подарю. Пока самому нужнее. Считай, что мы на боевом.
— В нашем общении я вовсе не следую побуждениям корыстного характера, — смущённо поджал уши эльф. — Хотя вынужден признать, что мастерство работы, тонкость и прочность металла, изящество механики — всё это выходит за рамки моих прежних представлений. Безусловно, обладание Пагди приучило меня к мысли о существовании истинно высоких путей в кузнечной поэзии, но Ваши наручные часы — о! это шедевр, превосходящий воображение.
— Да обычный часы, и металл самый обычный. Ты бы видел, что у нас попы-то носят. Золото, платина, драгоценные камни… и чем святее — тем камни драгоценнее.
— Драгоценные камни?..
— Ну, алмазы, изумруды, не знаешь разве?
— Алмаз в Земле обладает какой-то особенной ценностью? — осторожно опешил Кави.
— В земле-то нет, а вот если выкопать…
Эта более чем очевидная мысль явно произвела на принца какое-то непростое впечатление. Сонное выражение окончательно покинуло его узкое лицо.
— Но как пара ударов лопатой может изменить ценность камня?
— А что, — поинтересовался капитан, — хочешь сказать, у вас тут алмазы где попало позакопаны, что ли?
— Не «где попало», безусловно — не повсеместно. Однако и в окрестностях, к примеру, Нагары я мог бы указать с десяток залежей, где те же алмазы, — не говорю о прочих камнях, — добываются с глубины не более двух или трёх аршин.
— Эге, — сказал капитан, — это я удачно зашёл. Если не врёшь, конечно.
— Есть умы столь лживые, что даже истина, высказанная ими, становится ложью, — с большим достоинством произнёс Кави. — Я же не лгу. Алмазы, — колотые алмазы, — не представляют в Варте сколь-либо особенной ценности, но используются для изготовления стрел, кухонной утвари, для резки подков… сур весть чего ещё. Впрочем, златокузнецами тако же используются.
Вот так, подумал капитан. Ты теперь вроде как миллионер — если додумаешься, как бы пару мешков с собой утащить. А что? у нас-то богачи как разбогатели — Союз растаскивая. А тут, считай, булыжник. Не стыдно.
Но он тут же опомнился: ни о богатстве, ни тем более о возвращении думать не приходилось. В комнате за спиной хрипел Дурта… и хоть ухи не просил, но явно помирал.
Какая бы зараза ни вызывала эту чёртову пневмонию, но, судя по всему, Вишва ей противопоставить ничего не могла.
Только бы не вирус, снова подумал капитан. Вирус-то антибиотиком не проймёшь.
Но уже к полудню чудесное воздействие лекарства сделалось очевидным. Дурта задышал ровно, высокое чело его очистилось от болезненно-липкого пота, кашель заметно присмирел.
Сударь капитан всё с той же регулярностью проверял температуру, щупал кровяную жилку на руке больного — но прежней суровой озабоченности в его лице и голосе уж не читалось.
— Рады мы потому, что прогнали чуму, — умиротворённо промурлыкал он после очередного осмотра, и Кави с великим облегчением уверился наконец, что угроза миновала.
— Сие невозможно расценить иначе как чудо, — растроганно проговорил принц, — подлинное чудо, удивительное, в высшей степени необыкновенное.
— Да какое там… — устало сказал человек, — самое обыкновенное. Просто вам тут антибиотики-то в новинку, вот и реагирует организм. Погоди, пару поколений похимичите — куда как туже это всё пойдёт. У нас так было.
— О, сударь капитан! Вы просто не понимаете восхитительной сути происходящего — ведь обладание столь замечательными пилюлями дарует нам возможность пресечь ту самую Великую чуму, о коей я имел честь поведать Вам не далее чем накануне. Верно ли я предполагаю, что сии лекарства наделены свойством противостоять самому обширному множеству болезней?
— Более-менее. Только напрасно ты радуешься-то.
Сударь Немец неторопливо приложился к чашаке с дымящимся чиндом и потянулся за ларцом с чудотворными пилюлями.
— Смотри сам. Тетрациклина два по пять таблеток, сульфадиметоксина — пятнадцать. По одной таблетке мы уже истратили, но, судя по эффекту, это именно антибиотик сработал. Да, вот этот.
— Девять пилюль, — с глубоким разочарованием протянул Кави. — Всего лишь девять жизней…
— Содара, Севати твоя, ещё человек несколько. Это при условии, что на остальных подействует не хуже, чем на Дурту.
— Нет ли способа увеличить запас чудодейственного средства? Растительный мир Варты богат самыми разнообразными целебными травами, посему я уверен, что…
— Я-то не фармацевт, — сухо покачал головой сударь капитан. — А и был бы — всё равно ни оборудования, ни чего там полагается… нету ничего. Одна аптечка, и та гражданского образца.
— Быть может, Дурта?..
— Оклемается окончательно — спросим. Чего щас-то гадать.
Немец вздохнул, снова пригубил из к чашаки и с типично-человеческой безжалостностью добавил:
— Но ты особо не надейся.
О нет, подумал Кави, я предпочту сохранить надежду, ибо уныние нынче есть роскошь чрезмерная. Сколь бы ни уступала принесённая Немцем «пневмония» Великой чуме во внешних проявлениях — но и такой заразы с лишком хватит, чтобы край обезлюдел. Ежели, разумеется, опасения сударя капитана справедливы, и именно он послужил источником болезни… нет ни малейшей уверенности в том, что человек не несёт в себе какого-либо ещё более ужасающего проклятия, пусть и с большим сроком созревания.
О, Дурта, Дурта!.. скорее же поправляйся: сколь не хватает теперь твоих знаний и твоей мудрости.
— Где там молодой-то? — спросил сударь капитан. — Опять на дереве дрыхнет? Свистни, пусть ещё суслика подстрелит — бульона сварим Дурте.
Юный эльф действительно почивал в ветвях друпады; даже и сорок лет спустя Кави-старший с нежной ностальгией помнил приятную шероховатость коры этого старого дерева, уютный пряный аромат прохладных листьев. Разве мыслимо, чтоб лесной эльф не испытывал врождённой приязни к эльфийскому дереву?.. Чужаку не дано испытать подобного чувства.
Кави-старший охотно разделил бы полуденный отдых Кави-младшего, но сударь капитан, как обычно, рассудил верно: Дурта решительно нуждался в укреплении невеликих его жизненных сил, а следовательно — в охотничьем таланте юного эльфа.
Принц легко поднялся на ноги, поправил ножны и шагнул к двери, наново связанной бечёвкой. Он ухватился было за служившую ручкой верёвочную петлю, как почувствовал, что волоски на тыльной стороне его ушей встают дыбом. Тонкий эльфийский слух опередил утомлённое событиями последних дней сознание.
Кави резко повернулся к Немцу.
— Лихо, — сказал сударь капитан, мгновенно вникая в ситуацию и подхватывая оружие.
— В лесу, — негромко сказал Кави, — и, полагаю, со стороны реки.
Мой «зевок», мимоходом подосадовал капитан. Пожалел утомлённого ночным переходом эльфёнка, пожалел утомлённого ночной вахтой Кави… себя пожалел.
Он осторожно, укрываясь за узкими проёмами окон, выглянул наружу. Среди редких деревьев копошились тёмные фигурки. Метров двести — для СВД не расстояние.
Так что, капитан, снова жить захотелось? В Эрефии не срослось — решил хоть среди эльфов оттянуться? Отдохнуть, угу, в себя прийти… отдохнул.
— Гвардейцы, сударь капитан, — тихо сказал принц, отрываясь от своего сектора, — и армейские. Каковые для нас гораздо хуже.
— Почему не штурмуют-то? — так же вполголоса спросил Немец.
— Не могу знать, — развёл ушами Кави, — армейские, да в тяжёлых бронях, приближаются медленно, но неотвратимо… всего вернее я предположил бы, что именно, как Вы изволите говорить, «штурм» и намечается.
— Кем?
— О, тем, кто собирал сие разношёрстное воинство. И, сколь помню, кроме Лорда-Хранителя сделать это во власти… пожалуй, лишь коменданта Нагары. Однако же Твур на подобный поступок без повеления Содары никогда не решился бы.
— Опять Содара, значит.
— Увы, сударь капитан, увы. Сей благородный человек, как я уже имел честь характеризовать его Вам, склонен к решительности как в суждениях, так и в поступках. В отсутствие же отца, императора Адинама Доброго, некому удержать Лорда-Хранителя от проявлений подобной решительности.
— Мне, вообще-то, другое не понятно: как он нас тут выследил. Да ещё так быстро. Есть идеи?
— Дурта… — совсем уж тихо проговорил Кави.
— Вот и я так думаю, — согласился капитан, кидая быстрый взгляд на крышку подвала.
— Нет, сударь капитан, — встряхнул кудрями эльф, — я по-прежнему считаю, что маскировать погреб совершенно бессмысленно: ежели Содара захватил с собою хотя бы и одного опытного перквизитора… да, пожалуй, и гвардейцы с лёгкостию великой отыщут сей секрет.
— Всё лучше, чем… — начал было Немец, но тут же сдался: правота Кави была очевидной. — Подниму шум — уйти сможешь?
Принц снова покачал головой:
— Маги.
Маги, подумал капитан. Чёрт бы их побрал: наработанные тактические схемы летели к чертям, а для продумывания новых не было ни времени, ни вводных.
Осторожный оптимизм внушало то, что сводный отряд Содары до сих пор не приступал к активным действиям. Видимо, эльфёнок успел удрать — и не раскрыл количественного состава осаждённых.
«Нас всего трое», подумал капитан, «из которых один больной ботаник, и в придачу юноша, почти ребёнок. А скажут, что нас было четверо.»
— Сударь капитан?.. — нетерпеливо позвал Кави.
Немец жестом направил эльфа к задней стене, в его сектор наблюдения. Фазенда Дурты была совсем невелика, и тихому разговору ничто не мешало. Как бы ни божился принц, будто ни один самый крутой маг не способен затуманить сосредоточенный разум, а только Устав, — и здравый смысл, — никто не отменял. Уставы — они кровью пишутся; здравый смысл — тем более.
Кровь бывший капитан спецназа ГРУ предпочитал проливать чужую… Он криво усмехнулся: за то и судили.
За то и убили.
— Как у вас тут принято — будут какие-то требования выдвигать?
— Содара разумен, — подумав, сказал принц, — и, пожалуй, больше склонен к демонстрации жестокосердия, нежели к жестокости как таковой.
— Так чего он хочет-то?
Эльф немного помолчал.
— Меня и Кави-младшего — казнить. Дурту… вернее всего, отправить на галеры; впрочем, в его случае Содара вполне способен проявить добросердечие. Вам же, сударь капитан, вряд ли угрожает серьёзная опасность.
Немец отпрянул от проёма. Длинная, даже на вид тяжёлая стрела с щедрым посвистом промелькнула перед его лицом и, никого не задев, вонзилась в дощатый простенок.
— О да; Первый легион, — с какой-то неуместной гордостью сказал Кави, рассматривая всё ещё дрожащую стрелу, — красное оперение, настоящий металлический наконечник… А ведь это было моё именное подразделение… там, в будущем.
— Горжусь тобой, — мрачно сообщил Немец.
— Капитан! — протяжно донеслось с опушки. За время разговора солдаты подошли совсем близко. — Капита-ан!
— Содара, — сказал эльф, — Содара. И, судя по изрядной хрипотце и прерывистости голоса, благородный человек действительно болен.
— Держи свой сектор, — строго напомнил капитан, и, осторожно выглядывая в узкую щель, закричал в ответ: — На связи!
— Спокойно, капитан! — после небольшой паузы продолжил Содара, — Варта не воюет с Пачимом! Выйди, и будь гостем императорского дома.
— В этом он не обманет, — тихо сказал Кави, подрагивая ушами.
— А эльфы? — закричал Немец.
— Эльфы? — слышно было, как мучительно закашлялся Содара, — эльфы не нужны. Ты снимешь проклятие, или умрёшь вместе с ними.
Правильно, подумал капитан, неслышно меняя местоположение. Микробные теории они тут пока не изобрели, с их точки зрения пневмония — именно магия: заразились все, кто со мной контактировал, течение болезни быстрое, как лечить — непонятно. «Проклятие».
И ведь не объяснишь — все явно на нервах.
— Ты слышишь меня, капитан? Я знаю, что ты колдун! У меня твоё оружие! Я дарую полное прощение, если ты снимешь проклятие с меня и моей… если вылечишь заболевших!
— Это очень сильное колдунство! — закричал капитан, придерживая СВД, — Мне потребуется время! И помощь моих друзей!
На этот раз пауза продлилась дольше, а в лесу забурлило некое движение. Кусты раздвинулись, и на поляну одновременно, чётко выдерживая дистанцию выступили четверо мечников в тяжёлых доспехах. На первый взгляд броня эта больше всего напоминала самурайскую — примерно такой же набор пластин, подвязанных какими-то бредовыми верёвочками.
Ну да, подумал капитан, с металлом-то у них туго, как и у японцев. А сходные предпосылки рождают сходные выводы. От сабельных ударов должно защищать более-менее… но не от СВД.
За первой шеренгой Немец рассмотрел высокого человека в закрытом шлеме с плюмажем… Да, это был Содара. Капитан снова приложился к оптике и тут же выругался вполголоса: принц вышагивал, держа в руках автомат. Ладони его лежали на «стопятке» совершенно правильно, и, насколько, можно было судить с такого расстояния, чуть ли не привычно.
— Cук-кин сын! — вполголоса пробормотал Немец, лихорадочно вспоминая, успел ли он в тот раз снять оружие с боевого взвода. — Неужто разобрался?..
Строй солдат замер, очевидно, повинуясь неслышной отсюда команде. Содара вскинул оружие. Упитанный человечек в зелёной мантии, — никак маг?.. — семенивший вслед за принцем, быстро заткнул уши.
Грянул выстрел; в воздух. Зелёный человечек негромко взвизгнул — кажется, выброшенная гильза прилетела ему.
Разобрался, сукин сын.
— Капитан! — закричал Содара, пережив очередной приступ кашля. Солдаты, каменея лицами, прикрывали болезного командира. Зелёный маг озабоченно бормотал под нос. — Ты видишь, я овладел твоим колдовством! Выходи и сними проклятие, я обещаю тебе жизнь и безопасность.
— Мне нужны гарантии для эльфов! — проклиная всё на свете, ответил Немец. — И всех, кто со мной!
— Никто не смеет ставить условия Лорду-Хранителю Великой Варты! — совсем уже взорвался Содара, потрясая оружием и багровея на глазах. Если бы не пневмония… впрочем, даже здоровый командный голос на капитана всё равно впечатления бы не произвёл; Немец поморщился и отстранился от оптики. — Капитан! покамест я был добр; зри же гнев мой!
Высокий штиль, машинально подумал капитан, а Кави-то, бедолага, постоянно так разговаривает.
— О, сударь капитан! — прошептал за спиной полный драматизма голос эльфа, — Мнится мне, средь окруживших Содару воинов слышен глас…
— Держи сектор, — не оборачиваясь, прорычал сквозь зубы Немец.
Передние мечники чуть расступились, открывая взору принца. Содара бесшабашным жестом скинул шлем, вероятно, не выдерживая подскочившей температуры. Бормочущий маг спешно встал так, чтобы оказаться подальше от хижины, но бормотать не прекратил.
Из-за высокого дерева в центр построения шагнул ещё один солдат. Перед собой он вытолкал на поляну щуплую невысокую фигуру, в которой капитан узнал Кави-младшего.
Локти юноши были туго стянуты за спиной, и солдат держал его за высоко вздёрнутые кисти рук. При очередном рывке лицо эльфёнка исказила гримаса боли, он резко поднял голову, посмотрел как будто прямо в глаза капитану и открыл рот, собираясь что-то закричать.
Содара вскинул автомат, направил ствол точно в грудь юноши и потянул за спусковой крючок.
То ли сказывалось отсутствие особой поспешности, то ли сударь капитан хоть немного привык к седлу — однако держался он нынче намного увереннее. Со стороны и не сказать, что совсем недавно один лишь внешний облик уныло сгорбившейся в седле человеческой фигуры вызывал у Кави столь непочтительную весёлость.
Впрочем, сударь капитан не боялся показаться смешным. Краткое, но весьма, весьма богатое на события знакомство с ним и вообще утвердило Кави в том наблюдении, что менее всего высокородный Немец задумывался о внешних проявлениях — о чём бы ни шла речь. О да — именно высокородный; достоинство происхождения выдавало решительно всё: экономные манеры человека; его прямые и ясные суждения — признак непривычки подстраиваться под чужое мнение; незаурядное воинское мастерство; ответственность, наконец, немедленная и бескомпромиссная ответственность за тех, кто, — вольно или невольно, — вверил тебе свою судьбу.
Даже если речь идёт о ничтожных лесных эльфах — и о противостоянии с могущественнейшей человеческой империей.
Кави задумчиво сузил глаза, окидывая взглядом мирно беседующих Немца и Содару.
Что же; сейчас какого-либо противостояния отнюдь не наблюдалось — и эта способность столь споро перейти от вооружённого столкновения к мало что не дружеской беседе тако же говорила принцу-консорту Великой Варты весьма, весьма о многом.
Он поднял уши; привычное напряжение верхних мышц чуть натянуло кожу скул, раздвинув губы в еле заметной улыбке. Охранник справа ощутимо заволновался: Кави понял это не глядя, тем паче, безо всяких слов — почувствовал по утяжелившемуся дыханию гвардейского коня.
Что же; он согласился отдать Пагди, но, по всей видимости, зрелище поединка произвело впечатление вполне достаточное для того, чтобы внушить определённое почтение к… да, этому странному эльфу в истасканном чёрном камзоле — даже и безоружному эльфу.
Он улыбнулся уже вполне открыто и, повернув лицо к гвардейцу, покачал головой: нет, никаких враждебных намерений у меня нет. Всего лишь желание прислушаться к беседе двух достойных человек, оторвавшихся от основной группы на дюжину корпусов.
Гвардеец нахмурился, но, поколебавшись, препятствовать не стал. Как бы то ни было, однако же путешествие в Нагару они совершали в статусе не пленников, но почётных гостей.
И, должно признать, как бы всё произошедшее ни выглядело со стороны, в приведших к такому итогу событиях сударь капитан рисковал много большим, нежели сам Кави.
— Да, — сказал капитан. — Ты сильно рисковал. И, будь уверен, парой вот этих-то царапин ты бы не отделался.
— Со мной сорок воинов, — заметил Содара, искоса присматриваясь к собеседнику, словно пытаясь убедиться в серьёзности угрозы.
Но угрозой слова капитана, конечно, не являлись. Он просто объяснял ситуацию.
— Я убил бы их всех, — равнодушно сказал Немец, — и тебя.
— Спокойно, капитан, — принуждённо рассмеялся принц. — Неужто тебе так дорого это лесное отродье?
— Они со мной.
— Откуда ты? — помолчав, спросил Содара.
— Живым я туда уже не вернусь, — пожал плечами Немец.
Принц закашлялся. Зелёный человечек ударил пятками ослика, встряхнулся всем своим круглым упитанным телом и забормотал ещё усерднее.
— Ты не из Пачима, капитан, — убеждённо сказал Содара, вытирая губы рукавом. Сейчас стало заметно, что кровавое пятно на повязке расплылось обширнее. Но за жизнь Содары капитан не волновался: в чём-чём, а уж в таких-то поверхностных ранах местные айболиты разбирались.
— Зря ты поехал верхом, — всё-таки сказал Немец.
— Мне уже лучше, — ответил принц, высокомерно вздёргивая подбородок.
Капитан вздохнул.
— Да не может тебе быть лучше. Раньше чем через пару часов температура… жар спадать не начнёт. От кашля раны не закроются, а ты нам живой-здоровый нужен — ещё с батей твоим разбираться, всё такое.
— Я обещал вам свою протекцию, — ледяным тоном произнёс принц, — Его Императорское Величество прислушается к моему голосу.
— Молодец, — хмыкнул капитан, — горжусь тобой.
Дело, в общем-то, хозяйское: охота дураку в седле кровью истекать — вперёд. Хотя понять можно: гвардейцы смотрят, надо престиж хоть так поддержать.
— Откуда ты, — снова не выдержал Содара.
Капитан помолчал.
— Тебе название моей Родины нужно или что?
— Покамест — название.
— Родился я в Советском Союзе, — сказал Немец, неожиданно для себя самого чувствуя, как перехватывает дыхание.
Что-то эдакое, видимо, ощутил и принц.
— Это империя?
— Можно сказать и так, — согласился капитан. Не объяснять же инопланетным доходягам — что такое был СССР. И у нас-то, на Земле, многие уж не поверят, а ведь тридцати лет не прошло.
— Это человеческая империя? — спросил Содара, ёрзая в седле.
— Человеческая, — медленно сказал капитан, — ещё какая человеческая. Единственная человеческая.
Содара указал на разбитую, но всё равно тщательно сберегаемую им «стопятку»:
— И там владеют искусством изготовления вот такого оружия?
— И даже круче.
- «Круче»?
— Мощнее, — поправился Немец, — намного.
— Мощнее… — пробормотал принц. Глаза его горели тем сладким воинственным огнём, какой на Земле частенько встречается у людей, технично откосивших от армии.
Совсем не тот случай, напомнил себе капитан.
— Как далеко твоя Родина? — осторожно поинтересовался Содара, очевидно, что-то эдакое уже прикидывая.
Немец покачал головой.
— Живым — я туда не попаду.
— Ты изгнанник?
— Старики верят, — сказал капитан, мысленно проклиная собственную неспособность удержаться от пересказа идиотских анекдотов, — что если быть честным, хорошо работать и не грешить, то после смерти попадёшь в Советский Союз.
Он тут же понял, что и глум-то этот — всего лишь защитная реакция на боль: так бесшабашно горько, бывает, хохмят уходящие «под промедол» раненые солдаты.
Но спохватываться было поздно: Содара широко распахнул глаза и придержал коня.
— Твоя империя пала?
Капитан красноречиво промолчал.
— Ты вынужден скрываться, потому что?.. — продолжал принц.
Капитан молчал, выдерживая самое непроницаемое выражение лица, на какое только оказался способен. Заржать над романтичным сопляком… это было бы уже чересчур.
Романтичный сопляк тем временем прокручивал свои шестерёнки.
— Твой род… — по-хитрому зашёл он издалека, — кто правил Советским Союзом?
Капитан молчал, молчал жестоко, возвышенно, эпично.
— Твой отец… — почти жалобно проговорил Содара, неумолимо дозревая до кондиции.
Двадцать лет парню всего, подумал Немец, ну ёлы-палы.
— Да, — сдаваясь, тихо произнёс он с умеренно трагическими интонациями в голосе, — мои родители были из тех, кому принадлежал Советский Союз.
Формально-то он не соврал… чёрт возьми, эти слова и фактически были правдой! Но разве мог средневековый наследник престола истолковать их хоть как-то близко к правде?..
Тем более, что и волшебное оружие, и волшебные таблетки… очень многое становится очень понятным и очень объяснимым.
Тем более, что уступить другому принцу, пусть и изгнаннику — это ведь совсем, совсем не то же самое, что проиграть какому-то там лесному эльфу.
Ну что, капитан — удачно пошутил, а?
— Сударь Немец, — торжественно произнёс Содара, разворачивая коня и строго выпрямляясь в седле, — от лица Его Императорского Величества правителя Великой Варты и владетеля сопредельных земель Адинама Доброго приветствую Ваше Высо…
Вот так, капитан.
А, с другой стороны — почему бы и нет.
— Отставить, принц, — быстро, тихо и убедительно сказал Немец, наклоняясь к собеседнику; гвардейцы конвоя замерли в сёдлах, но как-либо вмешаться пока не решились — накрепко Содара инструктировал. — Слишком много заглавных букв. Обращайся ко мне как прежде: капитан Немец. Да, и не кричи уж так-то — горло береги.
Горло перехватило: отрывистый, резкий звук, произведённый оружием сударя капитана, много неприятнее сказался на чувствительном эльфийском слухе, нежели отдалённый выстрел Содары.
Кави сглотнул, отгоняя дурной страх: голос себя-младшего он распознал вполне уверенно, как и угрозу принца… вот только почему не последовало второго выстрела?.. неужто Немец опередил Содару? Судя по сдавленным проклятиям, доносившимся со стороны опушки, Лорд-Хранитель остался жив… возможно, всего лишь ранен?
— Сударь капитан… — с немалым напряжением выдавил Кави, сглатывая снова — ком в горле никак не желал проходить.
— Держи сектор, — резко сказал Немец, но всё-таки сжалился над вынужденным стоять спиной к сцене основных событий эльфом, — живы все. В «калаш» я ему засадил.
— Как?
— Кверху каком, — бесцеремонно отрезал сударь капитан, но в такой момент принцу и в голову не пришло бы отметить очередное нарушение этикета, даже столь вопиющее. — СВД у меня-то, не «макар».
— Кави-младший?..
— Говорю, жив твой… жив ты.
— Содара?
— Держи сектор, — сухо проговорил Немец.
Оба замолчали. Эльф держал сектор и прислушивался, человек же… Кави мог лишь слышать его дыхание — и находить хотя бы малое успокоение в том обстоятельстве, что дыхание это звучало ровно и вполне уверенно.
— Поднимите мне крышку, — жалобно прозвучало из-под ног, и прихваченный бечевою деревянный щит, коим прикрыт был спуск в погреб, довольно бестолково задёргался, — я хочу всё видеть!
Кави кинул быстрый взгляд назад. Сударь капитан не оборачиваясь отступил от своего наблюдательного пункта на шаг и всем весом надавил на крышку.
— Сиди, Дурта, сиди, — негромко сказал Немец, переждав очередной поток приглушённых «невежд», «дикарей» и «тумулов». — Шальная пуля… стрела, то есть… хотя теперь уже и пуля — вот зараза-то!.. Короче, прилетит гостинец дуриком — и кранты. А тебе ещё расшифровывать там чего-то.
— Карг, сударь капитан, — подсказал Кави.
— Правильно. Вот Карг расшифруешь — тогда пожалуйста, гробься на здоровье.
— Эээ… тут сыро, — донеслось из погреба, — и скучно.
— Врёшь, конечно, — спокойно сказал Немец, — стал бы ты свитки-то свои в сырости держать.
— А «скучно»? — заинтересованным тоном предположил погреб, с очевидным удовольствием втягиваясь в дискуссию.
Но диковатые сии препирательства оказались прерваны самым решительным образом.
— Капитан! — раздался далёкий хриплый голос Содары. После единственного, но явно более чем убедительного выстрела сударя капитана гвардейцы во мгновение ока, сохраняя строй и прикрывая своего принца одоспешенными телами, втянулись обратно в лес. Кави слышал скептическое хмыканье человека, и вынес из него то впечатление, что ни расстояние, ни частоту деревьев достаточной защитою от собственного «калаша» Немец не считает.
Это обстоятельство внушало определённый оптимизм: несмотря на численное превосходство противника, возможность контролировать ситуацию не утрачена.
Однако и Кави-младшего, — живого, хвала сурам! — отступившие гвардейцы забрали с собою.
— Капитан! Щенок твой лесной у меня, здесь!
— Цел он там? — прокричал в ответ Немец, тут же мягким движением переступая к другому проёму в стене — благо щелей в грубо пригнанных досках хижины хватало.
— Цел покамест.
— Постарайся, чтоб «покамест» растянулось! — посоветовал сударь капитан. — А то я-то твой гнев уже узрел, как бы тебе мой не пришлось!
Эльфийский слух уловил то ли возмущённый, то ли обескураженный подобной высокомерной декларацией кашель Содары. Судя по всему, принцу недужилось всё крепче, несмотря на усилия колдунов-целителей. Впрочем, зелёное крыло Академии вряд ли ранее сталкивалось с подобными напастями… Увы; сколь нелепо сложившееся противоречие: решительность Лорда-Хранителя в поисках спасения от болезни препятствует этому самому спасению!.. и чем решительнее действует Содара, тем острее делается сие бессмысленное противостояние.
— Твоё колдовское орудие подвело меня! — закричал принц. — Но меч не подведёт! Я даю тебе четверть хоры на то, чтоб…
— Сколько это? — немедля спросил человек, припадая одним глазом к оптической трубе своего «калаша».
— Чуть менее, нежели миновало с момента Вашего выстрела, — так же тихо ответил эльф, — ежели помните, хора соответствует одному земному часу.
— Правильно, — сказал Немец, беспрерывно и энергично перенацеливая ствол оружия, но, очевидно, не находя искомого, — вспомнишь тут. Чёртова истеричка!..
Кави, разумеется, отнёс замечание на счёт Содары, который, всё более теряя голос, продолжал выдвигать условия сдачи.
— Увы; он всего лишь нащупал наше слабое место, сударь капитан, — вполне искренно произнёс эльф. К единожды убитому им Содаре он действительно ни малейшей враждебности нынче не испытывал. — В сущности, в его положении…
— Пат, — сказал Немец, — «драгунов» — девятнадцать, плюс четыре к ПМ… сперва снять офицеров и лучников…
— И магов.
— И магов. Затем в ножи…
— Пагди, — напомнил эльф.
— Пат, — согласился сударь капитан. — Не успеть нам мелкого вынуть.
— Не успеть, — скрепя сердце вынужден был признать Кави, безотчётно оглаживая рукоять меча.
Верный Пагди выручал его уж столько раз… тем паче — теперь, когда за спиной принца-консорта тяжким грузом пролегли годы бесчисленных сражений, даровавших эльфу не только глубокое искренное отвращение к отъятию жизни, но и опыт, бесценный опыт; знание будущих событий и угроз; и непревзойдённое, — в его времени, — мастерство мечника. Ежели в сорок лет он сумел убить — неужто на девятом десятке не сумеет воздержаться от убийства?
Сколь бы ни был упрям и самолюбив Содара — есть ли выход лучший?..
Усилием воли унимая затрепетавшее сердце, Кави отвлёкся наконец от созерцания обращённого к берегу склона; «держать сектор» далее было бессмысленно. Поспешно, с отчётливым опасением быть остановленным сударем капитаном, эльф пересёк небольшую хижину Дурты и, старательно игнорируя возмущённый, хотя и сдавленный окрик человека, ударом ноги распахнул хлипкую дверь.
Встать в проёме он, разумеется, не решился — да и не было в том нужды: жест его и сам по себе привлёк достаточно внимания. Содара умолк. Заскрипели взводимые рога тяжёлых луков. Эльфу показалось даже, что бормотание боевых магов стало заметнее — конечно, последнее было лишь игрою воображения.
Он набрал полную грудь воздуха и, чуть склонившись к проёму, но не смея пока и уха казать, прокричал:
— Ритам!
Тишина встала такая — будто слышалось, как опадают с приметной друпады желтеющие листья.
— Я требую поединка! — крикнул Кави.
— Поединка Ритам требует… эльф? — произнёс Содара, выделяя последнее слово настолько презрительной интонацией, что оно прозвучало явным оскорблением.
— О да, — совершенно спокойно ответил Кави.
Надо ему побольше самостоятельности давать, подумал капитан. Отлично держится, лихой парень. Вот когда надо — умеет же трындеть строго по делу. И момент удачно выбрал: гвардейцев тут вроде как из знати вербуют, а при такой толпе дворянчиков формальные правила Содара, скорее всего, соблюдёт.
Преимущество феодализма: сюзерен перед вассалом тоже за что-то да отвечает, хотя бы честью. При капитализме-то и этого нет — откуда ж у капцов честь возьмётся?.. У капцов одна сплошная выгода, а честь — ей на выгоду плевать. «Слово купеческое» — это только в сказочках для дурачков.
Капитан неуютно повёл плечами. Выпустить, что ли, Дурту из подвала?.. Да нет, спину «мудрец» толком не прикроет, зато возни с ним… такие уж они, мудрецы: кто на что учился.
Кави, по крайней мере, ритуалы всякие дворцовые вызубрил. Авось и разберётся.
Ни в какую святость никаких там поединков Немец, разумеется не верил. Был бы дураком — давно б зарезали в каком-нибудь «мирном» ауле. Опыт, горький опыт приучил: если дикарь клянётся могилой матери, здоровьем детей или всякими своими вшивыми «богами» — обманет наверняка, с гарантией. Единственное, что может удержать дикаря от предательства — неизбежность последующих физических неприятностей.
Но лучше, конечно, вовсе не давать дикарям возможности нагадить. Тяжело в Варте без СВД, а, капитан?
Он сморгнул одним глазом: от долгого контакта с резиной прицела веки начинали чесаться. Благо, хоть сейчас необходимости в оптике не было — действо разворачивалось совсем рядом, на полянке перед хижиной.
— Ритам — не для лесного отродья, — процедил Содара.
Ага, подумал капитан, с интересом рассматривая Лорда-Хранителя. Раз «не для отродья» — чего ж ты разговоры разговариваешь? Был бы так уверен — не повёлся бы на Ритам-то этот.
Кави вздохнул:
— Поединок Ритам — право каждого, кто обладает мечом.
— Эльф говорит верно, Ваше Высочество, — хмуро подтвердил один из солдат. Мечники в тяжёлых доспехах стояли полумесяцем, но оружия своего не доставали, да и Немцу линию огня не блокировали. Удобно.
— Благодарю тебя, достойный Сена, — величаво склонил голову Кави.
Надо же, подумал капитан, тот самый Сена. Помнится, эльф-то его очень хвалил, говорил, в генералы выбьется. А ведь, судя по «достойный», не из дворянчиков.
— Откуда тебе известно… — начал было будущий генерал, но к этому моменту Содара уже справился с очередным приступом кашля и, естественно, перехватил лидерство в переговорах.
- «Меч»! — высокомерно заявил принц. — Откуда у лесного отродья меч? Ты украл у жрецов церемониальный клинок из мягкой бронзы?
Полумесяц воинов охотно откликнулся смешками.
— Украл, — всё так же спокойно согласился Кави. — Но не в прасаде. И не из бронзы. Сейчас я достану клинок, медленно и левой рукой. Сохраняйте безмятежность.
Смешки стихли. Содара скривил рот, но прервать арию Кави не успел: тот аккуратно положил руку на рукоять своей сабли и быстро, но так же плавно переступил влево. Напряжённые взгляды присутствующих оказались прикованы к движущейся фигуре эльфа, на любые слова никто уже внимания не обратил бы.
«Вот сейчас запросто можно было бы…», подумал Немец, но додумывать, конечно, не стал.
Медленно, всем телом разворачиваясь так, чтобы ни Содара, ни его солдаты не смогли усмотреть малейшей угрозы, Кави вытянул из ножен узкий, чуть изогнутый клинок.
Чуть изогнутый клинок хищно блеснул на солнце, и благородный Содара, сузив глаза, безотчётно положил ладонь на черен собственного меча. Полумесяц слегка вздрогнул, но иных признаков утраты душевного равновесия никто из воинов, разумеется, не проявил: опытного мечника трудно напугать мечом, — даже таким, как Пагди, — а гвардейцы… на то они и гвардейцы.
Кави очередной раз поблагодарил суров: в первую встречу с Лордом-Хранителем тот оказался слишком захвачен чудесным оружием сударя капитана. Окажись гвардейцы чуть менее брезгливы в обыске пленников, прояви Содара чуть больше внимания к пожиткам эльфа… но нет, никому и в голову не пришло, что «лесное отродье» может обладать чем-то несравнимо более ценным, нежели «калаши» человека в странном пятнистом камзоле.
Тогда принц-консорт выдержал побои и унижения… теперь же в руках его тусклым грозным огнём полыхал козырь, пренебречь которым не сумел бы и самый искусный чалайный дурта.
Кави поднял руку выше, так, чтобы лезвие меча, который держал он неудобным обратным хватом, могли рассмотреть и маги, стоящие несколько поодаль.
Но в дополнительных подтверждениях не было необходимости: Содара, — наследный принц Варты, — немедля признал семейную легенду.
— Спокойно, — сказал он, сопровождая слово лёгким манием руки. — Это то, о чём я думаю?
— О да.
— Когда?
— Не в этом времени, — медленно покачал головой Кави, прекрасно понимая чувства принца, — не в этом мире. Здесь же… врата гробницы Адинама Первого остались в неприкосновенности.
— И почему ты жив? — спросил Содара, не отрывая взора от меча. — Если это действительно Пагди…
— Ты признал Пагди. А Пагди — признал меня.
— Ты эльф, — бросил Содара, тонко ломая бровь.
— Я эльф, — согласился Кави, чувствуя, что невольно подражает смиренно-вызывающим интонациям сударя капитана.
Лорд-Хранитель глухо закашлялся. Зелёные маги, — теперь их было уже двое, — громче забормотали свои канды откуда-то из-за солдатских спин.
— Чума — проклятье мараны? — прямо спросил Содара, вытирая губы рукавом.
Эльф, плавным движением возвращая клинок в ножны, встряхнул чёрными локонами.
— Это не чума. Ещё не чума, — тут же поправился он. — Подлинная, Великая Чума придёт в Варту позже.
Содара не отрываясь смотрел в глаза эльфу, и Кави понял его взгляд.
— О нет, — сказал он, утешая себя тем, что, в сущности, вовсе не лжёт, — в тот раз до конца поветрия ты не дожил.
Губы Содары дрогнули, но немедля снова сжались в тонкую упрямую линию.
— У тебя есть меч, эльф, — произнёс он медленно, но твёрдо, — ты имеешь право на поединок Ритам. Даже если это действительно Пагди… я дам тебе поединок.
Вот так, капитан. Чего-то ты не знаешь. Средневекового солдата ножиком-переростком явно не напугать, а эти вот все — что-то как-то присерьёзнели.
Пагди, Пагди… что ж за Пагди-то такой.
Чисто внешне — узкая полоса металла, скорее тёмного, чем блестящего. Простая, обмотанная истёртым кожаным ремешком рукоять. Невзрачные ножны. Ни украшений, ни драгоценных камней… хотя у них же тут к камням-то совсем иное отношение. Короче, ничего выдающегося, меч как меч.
Если сравнивать с любым другим клинком, который попадался на глаза капитану в Варте — гораздо более тонкий. Мечи гвардейцев, даже самого Содары, — тем более — простых солдат, — выглядели куда массивнее. Сперва Немец не мог понять — зачем вообще нужны такие тяжёлые клинки, если нет необходимости прорубать мощный доспех. Затем сообразил, что всё намного проще: в Варте наблюдались явные трудности с металлом.
Во-первых, его было мало.
Во-вторых, он демонстрировал довольно паршивое качество.
И вряд ли проблема заключалась в местных кузнецах — в целом-то качество ковки впечатления беспомощности не производило. Ну, не прецизионная, понятно, обработка. Но вполне нормальная такая, бодренько и с узорчиками. А вот сам металл… о чём говорить-то, если уж у них тут лошадиные подковы приспособились резать из какого-то мягкого речного камня? То ли в тутошней руде не хватало каких-нибудь легирующих элементов, то ли углерод здесь впитывался по-особому — но ковать тонкие и одновременно прочные клинки в Варте не умели.
Правильно, подумал капитан, обычное дело. Вот у японцев был такой линкор «Ямато»: здоровеннейшая дура, самая толстая броня — но не самая надёжная. Не хватало японской стали прочности, отставала технология. А когда с качеством-то швах, приходится его толщиной компенсировать. У земных самураев это получилось так себе.
У здешних — ещё хуже.
Нет, у Содары-то как раз клинок был ничего, явно лучше, чем даже у гвардейцев. Правильно: принц, наследник… в иных обстоятельствах его меч мог бы показаться великолепным. Но не сейчас — скромная узкая полоса металла в руке эльфа производила куда более убедительное впечатление.
Содара, так грамотно взятый «на слабо», стоял в центре — доминировал. Кави рассказывал, что по здешним меркам Лорд-Хранитель считался бойцом исключительным, даже без учёта, что папин сын.
Эльф деликатно уместился чуть поодаль. Уши он снова убрал под волосы, истрёпанные рукава чёрного с серебром камзола аккуратно подвязал.
Воины, — вперемешку гвардейцы и простые солдаты, — разошлись кругом. За их спинами, ближе к деревьям, трудолюбиво бормотали сразу двое зелёных человечков: давешний толстячок и ещё один, в мантии менее яркого оттенка.
Маги. Вылечить от земной пневмонии они не могли — могли только застопорить развитие болезни. И то — пока не выдохнутся бормотать. Пока вроде не выдыхались, видимо, сказывался навык. Хотя от хижины Дурты старались держаться подальше, это было хорошо заметно даже отсюда.
Обзору никто не препятствовал: поединок Ритам должен быть виден любому желающему.
Капитан желал, ещё как. Если эта бредовая поножовщина поможет наконец выкрутиться из не менее бредовой осады — отлично. Задача максимум — наладить связи дружественного характера с местным населением.
Оно, население, вроде как, и само остро нуждалось в дружбе. Точнее, в таблетках — но это часто одно и то же. Так что Немец надеялся на благоприятный исход мероприятия.
Лопоухий-то хвалился, будто и сам первый фехтовальщик. Значит, будем надеяться, а, капитан?
Он на ощупь отломил кусок шашаки, кинул в рот.
Ни отлить, ни кости кинуть… да начинайте ж вы там!
Там — начали.
Содара коротко шагнул вперёд и, резко задирая вверх локоть, вскинул вслед за ним кисть руки. Массивное лезвие сверкнуло в лучах нежаркого солнца и, описав дугу, взрезало воздух там, где только что стоял эльф. Кави своего оружия даже не поднял и парировать удар не пытался, просто отступил в сторону по кругу.
Ещё два раза человек повторил атаку, совершенно безуспешно. Затем попробовал подступиться с другой стороны — эльф по-прежнему легко уходил с линии удара.
Немец начинал понимать, как действует Кави. Эльф даже не смотрел на сам меч, ему было достаточно сопоставить начальное движение локтя противника с направлением первого шага, из чего угол атаки определялся совершенно однозначно.
Забавно, подумал капитан, пережёвывая твёрдый солоноватый сыр. Действует Содара быстро, жёстко. С пневмонией-то он быстро вымахается.
Но Содара, конечно, дураком не был — и тактику сменил.
Он всё так же коротко шагнул на противника, но в этот раз начал замах не с плеча и локтя, а кистью. Теперь меч набирал скорость более плавно, и появлялась возможность подправить его траекторию в последний момент. На втором шаге Содара рубанул сверху.
Он почти задел Кави. Почти.
Эльф мгновенно отступил левой ногой, перенося на неё вес тела и меняя фронтальную стойку на правостороннюю. Прежде, чем Лорд-Хранитель успел продолжить атаку, Кави вскинул свой меч — теперь уворачиваться пришлось Содаре.
И с этого момента рисунок боя изменился кардинально: Кави начал атаковать сам.
Он по-прежнему действовал вторым номером, от защиты. Но каждый последующий замах Содары приводил лишь к тому, что Кави выстреливал руку с мечом в направлении противника, вынуждая того комкать собственное движение. Как бы ни пытался Лорд-Хранитель варьировать высоту, скорость, направление удара — любой замах лишь открывал его для мгновенной контратаки.
И противопоставить этой, в общем-то, примитивной технике человек не мог ничего, потому что тяжёлый меч в его руках для подобного скоростного фехтования не годился никак.
Немец через оптику окинул взглядом лица солдат. Лица были безрадостные. Опытные мечники понимали тяжесть ситуации, в которой оказался их принц.
Содара рубил.
Кави — колол.
Эльф явно старался не доводить свои уколы до касания. Но Содара уставал, уставал всё заметней. Двигался он уже ощутимо медленнее, чаще делал перерывы между атаками. Шлемом принц пренебрёг; даже отсюда капитану были видны слипшиеся на лбу волосы и капли пота, разлетавшиеся в разные стороны при резких движениях.
Поединок длился уже минут десять. Содара ещё пытался что-то сделать, но вот, наконец, лезвие Пагди коснулось его груди — чуть выше края доспеха, чуть ниже судорожно глотающего воздух горла. Серая ткань рубахи несильно окрасилась багровым. Воины круга неслышно заволновались, и капитан напрягся — но нет, похоже, к поединку Ритам все относились серьёзно.
Если что — папашка не одобрит, подумал капитан.
Вторая царапина — плечо.
Ещё одна, — совсем слабая, — подбородок.
Всё было ясно.
Содара, упрямо закусив нижнюю губу, в очередной раз попытался сделать хоть что-то — но на этот раз Кави колоть не стал. Он дождался момента, когда занесённый меч пойдёт вниз, развернулся на носке передней ноги и пропустил падающий клинок мимо себя. Вымотанный уже до предела Лорд-Хранитель подобного не ожидал; лезвие его меча уткнулось в землю, и Кави резким, до невозможности пафосным движением, — и в этом смешном пафосе делаясь похожим на какого-нибудь прямо-таки лилльского палача, — сверху вниз перерубил меч Содары у самой рукояти.
Человек, тяжело и обречённо задыхаясь, распрямился. Отбросил бесполезный обломок, жестом приказал воинам оставаться на месте. Повернулся к Кави.
Эльф поднял Пагди, медленно выпрямил руку и поднёс меч к лицу Содары. Он повернул лезвие сперва одной стороной, затем другой, так, словно вид клинка должен был в чём-то убедить недавнего противника.
— Ритам, — сказал Кави.
Наступило продолжительное молчание.
Содара встряхнул головой, с силой обтёр окровавленное лицо обеими руками и, отрывая мокрые ладони, просипел:
— Ритам.
Капитан убрал палец со спускового крючка.
А уж после переправы какие-либо сомнения в справедливости того совершенно очевидного наблюдения, что принц Содара поправляется, отпали окончательно.
— Я же говорил, — повторил сударь капитан, — только напрасно полтаблетки потратили.
Содара неопределённо повёл плечами, словно извинялся за проявленную им подозрительность: именно он настоял на том, чтобы одну из частей разделённой напополам пилюли употребил Немец. Вторую половину принял сам Лорд-Хранитель; ещё по «полоти» чудодейственного средства досталось двоим наиболее тяжело захворавшим гвардейцам. Лекарством менее, — по словам человека, — мощного образца Немец решительно пренебрёг, предпочитая возложить свои чаяния на микстуру «тетрациклина».
Чаяния оправдались: исцеление, убедительное исцеление пришло ко всем — за исключением, разумеется, сударя капитана, каковой и без того ежели на что и сетовал, так исключительно на впустую истраченную половину пилюли.
Кави, однако, вполне понимал положение Содары и отнюдь не собирался упрекать принца в чём бы то ни было.
— Ладно, — вздохнул сударь капитан, взвешивая в ладонях два крохотных полупрозрачных футляра с пилюлями, один из которых оказался уж опустошён чуть более чем наполовину. — Четырнадцать жизней. Решать тебе, Содара.
— Ваше Высочество, — безотчётно поправил принц, но безо всякой акцентуации, а, вернее, из желания разговаривать на одном языке с тем, кого признал равным себе. Кави же, куда более знакомый с личностью пришельца из иного мира, испытывал совершенную убеждённость, что в конечном итоге все и всяческие разговоры станут вестись именно на языке Немца. — Ты уверен, что маги Академии не смогут разгадать секрет твоего снадобья?
— Понятия не имею, — повёл плечами сударь капитан, — попытка-то не пытка… Но только нет здесь никакого секрета, обычная химия.
— Химия… кое-кто в жёлтом крыле занимается и вопросами взаимодействия стихий. Но узнать точнее мы покамест не можем: надобно дождаться возвращения гонца.
— Ты объяснил, чтоб он в городе ни к кому не приближался?
— Разумеется, капитан Немец, разумеется. Однако если проклятие исходит лишь от тебя…
— Не «проклятие». Не «проклятие», чёрт возьми! Просто — болезнь. Я, допустим, тебя заражаю, ты — следующего. Сам говоришь-то: сеструха твоя слегла? слегла. Гвардейцы. Теперь солдаты.
— Спокойно, капитан. Всё это так, но ведь хворь Севати развивается много медленнее моей. А с тех пор, как мы проследили за фокусником, что-либо в характере хворобы могло и перемениться.
Сударь капитан придержал коня:
— Да сколько я должен одно и то же долдонить. Медленней — но развивается. Что изменится-то? Божьим духом все поправятся? Не прячь ты голову в песок, Содара. Думай. Спасти ты сейчас можешь — четырнадцать человек.
Принц промолчал и отвернулся. Рот его сжался в привычную уж горькую линию.
Увы, подумал Кави. Он глубоко понимал ныне суть духовного терзания Лорда-Хранителя. Дело было не только в том, что отец-император, отправляясь в тяжёлый, но, — как было известно эльфу, — победоносный поход, оставил сыну цветущую столицу — затем лишь, чтоб по скором уж прибытии узреть город во власти чудовищного поветрия. Судьба жестока в своих забавах, и воля суров лежит вне пределов человеческой власти — равно же как и человеческого разумения.
Но теперь же судьба поставила пред молодым принцем куда более бессердечный предмет: именно ему предстояло решить, кто в Нагаре останется жить — а кому предстоит умереть. И подлинный ужас сей дилеммы заключается в том, что любой, решительно любой выбор — это убийство. Пусть и опосредованное… нет, менее всего сам Кави, — сколь бы остро ни разрывалось его сердце от сочувствия к принцу-наследнику, — желал бы сейчас разделить с ним эту тяжесть.
Разумеется, можно было не сомневаться в том, что Севати милость принца не минует ни при каких обстоятельствах…
Слух эльфа различил впереди конское ржание, бряцание воинского снаряжения, приветственный шум; Кави кинул взгляд на дорогу. О да; за этим же поворотом располагалась застава Первого легиона — головной дозор встретился со своими. Следовательно, Малых врат столицы вскорости достигнет и остальная часть отряда.
— Жёсткий карантин, — в очередной раз напомнил Немец, склоняясь к Содаре. В седле сударь капитан держался и правда много увереннее; впрочем, он и вообще быстро учился. — Особенно из города. «Колючка» есть в наличии? Хотя отставить, у вас же с металлом напряжёнка… Поставить блок-посты, обеспечить подвоз продовольствия, но близко никого не подпускать.
— Я помню, капитан, — отстранённо сказал Лорд-Хранитель. — Ты полагаешь, таким способом нам удастся сохранить хотя бы часть горожан?
— У некоторых и так-то должен быть иммунитет… — уклончиво сообщил Немец, — если наши таблетки работают, то, значит, и анатомия одинаковая, а тогда и болезни должны быть примерно схожие. Ты сейчас не о Нагаре думай.
— О чём же мне заботиться, как не о благе горожан? — искренно поразился Содара.
— О Варте, принц, о Варте. В нерезиновую вашу… в столицу, говорю… В общем, переехать желающих найдётся. Главное, чтоб вся страна не вымерла.
— Неужели есть опасность и подобного исхода? — ужаснулся принц.
Сударь капитан задрал подбородок и с наслаждением поскрёб ногтями изрядно отросшую щетину; заметно было, что под ногтями уж черным-черно. Кави очередной раз возблагодарил суров за эльфийскую безбородость.
Впрочем, эльф и без того испытывал острую нужду в омовении.
— Ну… — протянул Немец, неприятным взглядом осматривая ладонь, — с гигиеной вашей я пока толком-то не ознакомился, но наблюдение одно имею. Вроде как есть надежда до бати твоего продержаться.
— В этом нет нужды, — сказал Содара несколько резче, чем, вероятно, следовало, — покамест Лорд-Хранитель Варты — я; и я уполномочен решать подобные вопросы самостоятельно.
— Горжусь тобой, — сообщил сударь капитан, — только лучшие-то маги, говоришь, в поход ушли?
Молодой принц, признавая правоту собеседника, кивнул и отвернулся. Кави мало что не телесно чувствовал его желание загладить вину пред императором. И не из страха, нет: подобное предположение мог бы выдвинуть лишь явный глупец. Содарой двигало чувство ответственности.
«Он будет прекрасным правителем», подумал эльф, «наследник по крови, человек…»
Многажды лучший правитель, нежели удалось сделаться самому Кави.
— Ты полагаешь, нам следует избрать тактику выжидания? — спросил Содара, оглаживая холку своего жеребца. Кони ощутимо волновались от предчувствия скорого отдыха.
— И стратегию, — кивнул Немец, похлопывая себя по карману с ларцом, — четырнадцать.
Лицо Содары еле заметно исказила гримаса душевной муки, и Кави почувствовал себя должным прийти на выручку принцу:
— До возвращения императора Адинама Доброго осталось четыре дня, — сказал он, подгоняя коня.
С тех пор, как сударь капитан всё же настоял на включении эльфа в «ближний круг», Кави отнюдь не злоупотреблял своим правом на участие в совете. Впрочем, он вполне сознавал, что даже успей завоевать некий авторитет в глазах принца — тот всяко не мог не отнестись к подобной осведомлённости с извинительным недоверием.
— И с чего ты так решил… эльф? — скептически поинтересовался Содара, вздёргивая подбородок.
— Он тебе расскажет, — немедля вмешался сударь капитан, еле заметным движением головы указывая на сопровождающих всадников. — Потом. Если захочешь.
— Гонец с известием о славной победе прибудет не далее как завтра, ранним утром, — понизив голос, сказал Кави. — Уверен, Ваше Высочество более чем в состоянии самостоятельно решить, требуют ли несколько часов преимущества в осведомлённости существенных мер секретности.
Несколько мрачных мгновений Содара, хмурясь, пытался определить, не скрывается ли в словах его недавнего повергателя тайной насмешки, но, разумеется, таковой не обнаружил и ограничился неопределённым кивком.
Кави, безусловно, и в голову не пришло бы смеяться над Содарой. О нет; эльфом двигало искренное желание хоть немного облегчить груз ответственности, упавший на плечи молодого принца столь внезапно. Конечно, отчасти к сему рыцарскому порыву примешивалось желание оказаться в известном смысле гонцом, принесшим благую весть… эльф отчётливо сознавал, что как мечник заслужил уважение; но не дружественность, увы, отнюдь не дружественность.
И всё же, всё же… первостепенное значение теперь имел совсем иной вопрос: кому достанутся чудесные пилюли сударя капитана.
Возможность исцеления немногих избранных лишь острее подчёркивала безысходность положения всех остальных. Тако же при глубоко неправедном общественном устройстве богатство некоторых лишь подчёркивает скудость многих…
— Да у нас-то так же, — зевая, резюмировал капитан, — сто семей в жиру утопли, а остальные с голодухи мрут.
— Но, как я понял, — с сомнением заметил Кави, — Земля достигла многажды большего изобилия и могущества, нежели мой мир?
— И что толку? Этим — всегда мало. У нас вон тоже некоторые: «когда ж они нажрутся, когда ж они нажрутся…»
Капитан потянулся всем телом, расправил руки. Потряс затекшими ладонями.
— Никогда, — сказал он, вставая. — Никогда они не нажрутся. Потому что у них смысл жизни — жрать. И гадить.
Он покачался на месте, разминая ступни.
— Ходу, Кави. Уже должно подействовать.
— Увы, — довольно уныло пробормотал эльф, шагая вслед за Немцем, — сомневаюсь, чтоб меня допустили к общению с принцессой.
Человек рассмеялся:
— Меня-то допустят. Расскажу потом.
Вот так, капитан. Поединки поединками. Впрочем, ты б сеструху за чучмека тоже не отдал бы, а? Это Кави повезло ещё, что эльф — орка бы так точно…
Вообще, забавно тут у них с нацменьшинствами. Угнетать не угнетают, а и воли не дают. Тех же эльфов, например, — даже городских, — ни в армию, ни тем более в гвардию не берут.
Он откинул полог палатки, прищурился, привыкая к свету, и огляделся.
Деревянных двухэтажных бараков, где раньше располагались гвардейские казармы, на всех, конечно, не хватило. Армейцы быстро и деловито отгородили рогатками дополнительную территорию, разбили шатры, выставили посты.
Гвардейские тройки сперва специализировались по более тонкой работе — филонили. Товарищ Содара, однако, быстро зарядил шороху, и профитилённые дворянчики взбодрились.
Из Нагары потянулась тоненькая струйка добровольцев. Или «добровольцев» — при грамотном подходе разница чисто номинальная. Прибывали, в основном, ремесленники, чиновники, маги из Академии. Форменная чернота лагеря разбавилась зелёными, жёлтыми, тёмно-алыми и прочими разноцветными робами колдунов. Изнеженную волшебную публику селили в казармах, чиновников — по палаткам, работягам не досталось даже тряпичной крыши.
Никто, впрочем, не роптал.
Хотя паники в городе пока не наблюдалось, скрыть от горожан какие-то серьёзные нелады было невозможно. Прежде, чем Лорд-Хранитель спохватился, — и затребовал консультации у докторов Академии, — зараза успела распространиться достаточно широко. Да даже и прими Содара какие-то меры… какие? ничего он сделать-то не мог. Кроме того, что сделал.
Толковый мужик, подумал капитан. Молодой просто.
И эльфов не любит — но эльфов-то здесь никто не любит, даже сами эльфы.
Удачно, конечно, вышло, когда гонец от папы Адинама прибыл в точно указанное Кави время. Люди вообще любят, когда им что-нибудь хорошее предсказывают — а уж если ещё и сбывается…
— Не положено, — зыркнул на Кави здоровенный гвардеец, перекрывший своей бронированной тушей проход к лазарету. Принцессу Севати, спешно и в глубокой тайне привезённую из города, разместили именно там.
— Он со мной, — сказал Немец, не сбавляя шага.
С прохода туша не сдвинулась, но приобрела на редкость своеобразный изгиб: капитану гвардеец демонстрировал опаску и уважение, а Кави — тоже опаску, но ещё и презрение. Конструкцию увенчивала трепетная готовность умереть, но не пропустить кого бы то ни было к принцессе.
— Вам тоже нельзя, — с явным сожалением сообщил гвардеец, — приказ Его Высочества.
Капитан подумал и упираться не стал. В конце концов, таблетку-то девчонка получила — остальное уже детали. В другой раз надо будет сослаться на необходимость консультации с магами, точно. И одному идти, без Кави.
Он махнул рукой доблестному гвардейцу и развернулся к Малым вратам.
Нет, с эльфом и туда по-любому не пустят.
Ушастых в лагере, ясно, не наблюдалось, если не считать Кави-старшего, деликатно державшегося в тени капитана. Заметно было, что в этом бардаке бывший будущий принц-консорт чувствовал себя не слишком-то уютно — не находилось ему тут дела, да и со статусом серьёзные непонятности.
Кави-младший тем более не казал носу из отведённого под магическую мастерскую домика. Неграмотный эльфёнок неожиданно продемонстрировал редкую страсть к печатному слову и теперь помогал Дурте сортировать какие-то там древние свитки. Достойный мудрец накопил действительно солидную коллекцию книг — некоторые из его сокровищ вызвали ажиотаж даже у магистров Академии.
Теперь полевая библиотека пополнялась вывезенными из столицы свитками, и всклокоченный Дурта лихорадочно шерстил эти материалы, выискивая одному ему ведомую главную Военную Тайну.
Так что, капитан, делать-то будем? Относительную свободу нам Содара предоставил, а куда девать её, эту свободу — сказать позабыл.
Оно, конечно, понятно. Лорд-Хранитель сейчас в разъездах: готовится папу встречать, проверяет блок-посты на юге и западе… хотя толку-то. Немец был железно уверен, что кто захочет — тот из Нагары выберется. Да сам же принц-то заразу и разнесёт; или вон хоть фуражиры его.
Без карантина, ясно, тоже не обойтись…
— Ладно, — сказал Немец, — карантин — на то и карантин. Пойдём-ка наших умников встряхнём.
— Эээ… — встряхнул копною рыжих волос достойный Дурта, — но, скажите на милость, какие ещё действия могу я тут порекомендовать? Даже и тебе самому вполне очевидно, что сугубо магическими средствами одолеть поветрие не удастся.
— Да ладно, — удивился сударь капитан таким невинным тоном, что истинная подоплёка вопроса сделалась для Кави совершенно понятной, — вон же, сколько колдунов-то пригнали. И зелёные, и всякие. Скажешь, зря?
— Скажу. Зря, напрасно и, более того, всуе. Магия может сдержать развитие хворобы в уже заболевшем, и то при условии, что мера сей хворобы не достигла ещё определённого фатального предела. Магия может предотвратить передачу немочи от одного человека ко другому. Я даже готов принять на веру твоё учение о крошечных существах, посредством которых и…
Дурта резко замолчал и воздел ладони к высоким залысинам.
— Кави!.. — произнёс достойный мудрец.
— Слушаю? — сказал старший.
— Чего? — сказал младший.
— Не «чего», а «слушаю», - строго поправил старший.
— Ну, слушаю, — огрызнулся младший, независимо передёргивая плечами.
— Эээ… — сказал Дурта, с очевидностью игнорируя перебранку, — подай же мне четвёртый тубулус… тот, с двумя жёлтыми полосками.
Юный тумул надкусил яблоко с другого боку, поболтал в воздухе ногами и сделал вид, будто собирается спрыгнуть с верстака. Не прямо сейчас, нет… но в самом ближайшем и несомненном будущем.
— Отставить тубулус, — сказал сударь капитан, пресекая попытку достойного мудреца улизнуть в мир возвышенной учёности.
Немец подождал, пока Дурта вернётся в себя, и с великой терпеливостью пояснил:
— Микробы — научный факт. Но сейчас это не важно. Сейчас важно понять, что делать дальше.
— Эээ… Содара… — с тоской поглядывая на недоступные нынче свитки, предпринял очередное усилие Дурта, но Немец был неумолим.
— Очень хорошо, что Содара, — сурово отрезал сударь капитан, — но только Содара твой сейчас и сам не знает, куда бы нас приткнуть. Мы здесь лишние сейчас.
— Давайте проясним: кто лишние?
— Мы лишние, — спокойно ответил Немец. — Здесь и сейчас. Некуда нас в уравнение-то приткнуть.
- «Уравнение», - задумчиво протянул Дурта, — полагаю, я понимаю, о чём идёт речь…
— Я полкниги уже по Варте этой шарюсь, — с заметной тоскою продолжал сударь капитан, — а полезного для общества пока ничего не сделал. Ничего, понимаешь? Почти исключительно собственным выживанием занимаюсь, а кроме этого — ничего.
Кави выслушал сии сентенции с огорчением, хотя виду, разумеется, не подал. Сударь капитан, впрочем, несмотря на тщательно демонстрируемое отчаяние, оказался достаточно внимателен, чтобы обратить внимание на поникшие уши эльфа.
— Ну, Кави выручил, конечно… — сказал человек, — ну да мы тут все друг друга выручаем-то, по очереди. А! Вот чуму ещё приволок — это да, большое дело.
— Уравнение… — сказал Дурта, привычно увлекаясь новым для себя понятием, — давайте проясним: уравнение подобно весам, в коих мы на одну чашу помещаем, к примеру, поступки добрые, на другую же — деяния дурные; баланс сих умозрительных весов и будет определять полезность того либо иного явления для, как ты говоришь, общества; я прав ли?
— Прав… Думья, — согласился сударь капитан, и уважительная тонкость поименования не ускользнула от слуха принца.
Определённо: Немец последовательно и осторожно выводил достойного мудреца на обсуждение вопросов, суть которых оставалась пока скрытой от понимания эльфа; эльф, однако, чувствовал, что суть эта, — буде сделается постижима, — окажется ему крепко не по нраву.
— Скажи на милость, — сказал достойный мудрец, видимо поощрённый уважительным согласием Немца, — а ведь принесённое тобой поветрие… решительно, ежели взяться уравнивать чаши — что-то должно оказаться и на другой…
— Сударь капитан вернул в Варту Пагди, — неожиданно для себя самого подал голос Кави.
В сей же миг он осознал, что подобным речением ни на алпаку не погрешил против внутреннего своего убеждения. Сколь странным и противуестественным ни показалось бы положение при взгляде со стороны, но в сей момент Кави действительно чувствовал, что возвращение Пагди ценит превыше спасения себя самого.
Осознание это оказалось поистине неожиданным, но, в сущности, вполне объяснимым. В конце концов — с дорогим его сердцу мечом он успел уж проститься, входя в Вартулу… как и со всем остальным. Как и с самим собою. Он возвращался в прошлое своего мира, дабы спасти будущее своего мира — такая задача стоит любых потерь.
Севати…
Бывший будущий муж императрицы горько встряхнул иссиня-чёрными прядями.
Увы; принцесса предназначена младшему Кави. Так судили суры.
Старший же… старшему разумнее всего было бы занять подобающее место — место старшего брата. Советчика и помощника, но не самостоятельного игрока за этим чалайным столом, о нет. Знание грядущих событий — важное подспорье не только в устроении дел личных, но и в целом для Варты; а Варте он готов служить столь же преданно и беззаветно, как служил в прошлой жизни.
А в подобном служении — мыслимо ли сыскать лучший инструмент, нежели Пагди?
— А, — сказал младший, весело болтая босыми ногами, — это тот волшебный меч? Мне рассказывал Дурта… ой!.. то есть, достойный Думья! Ну вообще…
— Надень, наконец, сандалии, — сказал Дурта, — ты в храме знания. Книги не терпят непочтительности.
— Подумаешь… — сказал юный тумул, поджимая пятки под верстак, — это смотря какие книги.
— Ты пока никаких не читал, — резонно заметил мудрец, — а посему…
— Пагди, — напомнил сударь капитан.
— Эээ… да. Так вот, сколь помню обстоятельства вашего появления в Вишве, именно Пагди ответственен за перенос. Обращаясь к метафоре «уравнения», с изрядной долей уверенности должен отметить, что…
— Мы погибли, — сказал Кави.
— Эээ?..
— Что?
— Чего? То есть — слушаю.
— Нет, здесь как раз «чего»… поешь тебя суры! ну что за дикарь — драконья погибель!
— Мы погибли, — повторил Кави, — там, на входе в бетонное подземелье, сударь капитан.
— За весь коллектив не скажу, а я-то вот вроде пока жив — смотри.
— Ох!..
— Х-ха, ха-ха-ха!..
— Эээ…
— Ох… Уверяю Вас, сударь капитан, в подобных телесных воздействиях нет ни малейшей надобности. Я далёк от какого бы то ни было помрачения рассудка. И, к слову, порукой моему душевному благополучию, — равно как и телесному, — служит этот самый предмет разговора…
— А если не царь? — с интересом уточнил капитан.
— Любого другого прикосновение к Пагди умертвит либо лишит разума. Не непременно в тот же миг, однако наверняка.
— Содара-то пока не царь, а ты его порезал. И я, кстати, тоже не царь, а за меч держался запросто.
— Пагди признает и не причинит вреда любому законному властителю любой державы: настоящему, бывшему — или предначертанному.
Вот так, товарищ капитан, поздравляю. Ты теперь, оказывается, предначертанным успел заделаться. Арагорном, итить-колотить.
Что-то, видимо, не особенно приятное промелькнуло в его лице, потому что эльф поджал уши и торопливо уточнил:
— Ведь Вы не почувствовали какой-либо угрозы, исходящей от моего меча, сударь капитан?
— Нет, — честно ответил Немец, — сабля как сабля.
— Скажи на милость… — сказал Дурта, шелестя очередным свитком, — а всякий обычный смертный при виде Пагди должен чувствовать мистическое беспокойство, вызываемое ореолом мараны. И вот что пишет по этому поводу достославный Манас Гора…
— Отставить гору, — сказал капитан, чувствуя, что его против воли начинает затягивать водоворот этого бреда. — А у нас, когда ты «вованов» рубил?
— Меч в моей длани покорен воле обладателя, — покачал головой Кави. — Я не жаждал гибели этих людей и убивал лишь тех, кого нельзя было усмирить иным способом. Ежели я не пожелаю, Пагди не причинит вреда сверх того, что причинил бы обычный клинок.
— Вот здорово! Вообще…
— Эээ… Весьма примечательна также история появления Пагди во владении Адинама Первого, основателя императорской династии Великой Варты. Хотя нет, «Великой» державу начали называть уже позднее, при Адинаме Железном, каковой, следует отметить, совместно с…
— Дурта! — сказал капитан, понемногу свирепея. — Меч.
— Эээ… вот. Манас пишет, что меч рода Адинамов сберегает своего владельца, устраняя всякую смертельную опасность, непосредственно угрожающую таковому.
— Какому «таковому»? — с интересом спросил Кави-младший, метко вышвыривая огрызок очередного яблока в узкое оконце.
— Владельцу, — пояснил Дурта. — Не сори.
— Нормально, — отмахнулся эльфёнок. — Я потом заколдую — сад вырастет.
— Ты не умеешь колдовать, — заметил старший.
— Я потом научусь.
Капитан заинтересованно посмотрел на принца. Тот взгляд истолковал верно и с улыбкой покачал головой. Понятно: магия-то не всем доступна.
Всё равно парнишка лихой — хотя бы тянется.
Вот, судя по старшему, в фехтовальщики-то выбился.
— Выходит, — сказал капитан, возвращаясь мыслями к более насущной теме, — когда граната рванула — мы оба умерли, но Пагди нас вроде как с того света вытащил?
— Совершенно так, сударь капитан.
— Эээ… не вполне. Рассуждая более строго, вы не столь умерли, сколь очутились в ситуации, когда гибель ваша сделалась решительно неизбежной; я прав ли?
Эльф и человек синхронно кивнули.
— А! — уверенно сказал Дурта. — Тогда и ваше прибытие сюда объяснимо более чем несложно: Пагди перенёс вас в Вишву, выполняя предсмертную волю своего владельца. И, полагаю, я не особенно ошибусь, если предположу, что воля эта обусловлена…
— Не ошибёшься, достойный Думья, — поспешно прервал его Кави-старший, косясь на Кави-младшего. Немец не сдержал улыбки; эльфёнок, захваченный рассказом, ничего особенного не заметил.
— Эээ… да-да, я понимаю. Тогда в сей поистине чудесной истории остаётся указать лишь на единственную загадочную частность: каким образом Пагди признал сударя Немца подлежащим своей протекции?
— Я держался за рукоять, — хрипло сказал капитан.
— Пред самым разрывом? когда пытались отстранить меня от гранаты, сударь капитан?..
— Да.
— О да…
— Вот и ответ, — со сдержанным торжеством сказал Дурта. — Давайте проясним: верно ли собрал я мозаику событий в то самое «уравнение»?
— Верно, Думья, верно, — согласился капитан, оценивая раскрывающуюся перспективу. — Значит, я по здешним понятиям законный царь. Меч меня признал… ха! Содара-то тоже признал.
— Эээ?..
— Не суть. Кави!
— Слушаю?
— Ага, слушаю!
— Не ты. Когда Содара должен был вернуться-то? Не пора нам на выход?..
По выходе из магической мастерской, кою сударь капитан упорно именовал «избой-читальней», человек долго стоял недвижно. Так долго, словно пытался сквозь толстые подошвы своих необыкновенных закрытых сандалий прочувствовать, как растёт жухлая истоптанная трава. Но трава, — даже и самая свободная и молодая, — тянется к солнцу слишком медленно, чтобы её развитие оказалось заметно глазу — или стопам, сколь ни тщись человек вжаться в землю.
— Нет, — сказал человек, решительно поднимая голову, — нет.
— Позвольте уточнить, — аккуратно спросил Кави. — Что именно имеете Вы в виду, столь категорично отрицая некое неизвестное мне положение либо суждение?
Сударь капитан некоторое время молчал.
— Знаешь, эльф, — сказал он наконец, и в его устах расовое поименование прозвучало почти ласково, — у нас на Земле любят поговорку одну. Писатель написал… писатель умный был, а повторяют часто дураки. Так часто бывает-то, знаешь.
— Но что же это за поговорка, о которой идёт речь? — спросил Кави, испытывая серьёзную неловкость, как будто заглядывал в ту часть души сударя капитана, куда ему вовсе, вовсе не следовало бы заглядывать; правду молвить — у всякого из нас можно сыскать такой уголок.
- «Мы в ответе за тех, кого приручили».
Кави чуть поразмыслил и осторожно заметил:
— Мне представляется, что поговорка сия хоть и отмечена некоторым внешним ореолом мудрости, однако же…
— Так и есть, эльф, — сказал сударь капитан, очевидно не слушая, — всё-то наоборот. Да нет, это всё правильно… но это кому как, на самом-то деле. А я — это я в ответе за тех, кто меня приручил.
— Почему так?
— Потому что позволил себя приручить, — улыбнулся Немец.
От слов, от улыбки, от спокойной простоты речи сударя капитана веяло мертвенным холодом; но Кави было совершенно ясно, что там, где сам он видел повод для по меньшей мере встревоженности, там капитан усматривал некую необъяснимую надежду.
Однако… надежду — на что?
— Не боись, ушастый, — сказал человек, по всей видимости, читая эльфа подобно развёрнутому свитку, — на крайний случай… будет у тебя ещё один ангел-хранитель.
Прежде, чем Кави успел хоть как-нибудь ответствовать на сию пугающую сентенцию, сударь капитан встряхнулся всем телом и продолжил:
— А ты, помнится, говорил — алмазы у вас дешёвые. Смогёшь достать сколько не жалко?
— Отчего же, — в изрядном недоумении пожал плечами Кави. Достать мало что не бросовый камень было без труда хоть у кузнецов, хоть в оружейне.
— Сообрази, — приказал сударь капитан, впадая в своё привычно бесцеремонное, но ничуть уж не раздражающее состояние. — Бегом. Точка сбора — в палатке у нас. Воинское приветствие разрешаю не выполнять. А я пойду пока Содару встречу…
Действительно: прибытие отряда Лорда-Хранителя возвещали далёкие звуки гарьянов. Лагерь наполнялся приятным острому уху бывшего полководца шумом… о да; Кави желал бы занять соответствующее место у трона: опыт, знание грядущего, преданность Варте — всё это заслуживало сколь можно более полного применения в предстоящих, — да и нынешних, — испытаниях.
А Пагди, который пришлось полудобровольно отдать Содаре… что же; его отсутствие не помешает пусть и не благородному, но достойному эльфу остаться собою.
И каково же оказалось удивление Кави, когда первым, что довелось узреть ему по возвращении в шатёр, стало в высшей степени довольное лицо сударя капитана — о да, Немец держал в руке Пагди!
— Содара излишки передал, — ответил благородный человек на невысказанный вопрос принца. — Только я их тебе не отдам: у тебя документов нету.
Кави только что и вздохнул, безошибочным навыком прозревая очередную каверзу.
— Камешки принёс? — спросил сударь капитан.
Храня всё то же заинтригованное молчание, эльф устроился за походным столом и передал человеку два увесистых мешочка.
— А теперь слушай, эльф, — сказал Немец, быстро проверив содержимое и спрятав «сокровище» в свой мешок. — Что бы ни случилось — держись прежним курсом. Не волнуйся. Работай головой. Будь внимателен. Теперь ты в ответе. Понял?
— Сударь капитан… — выдавил Кави, вновь поддаваясь ощущению холода, которое так не вязалось со спокойной улыбкой человека.
Немец намотал ремень мешка на левую руку, в её же ладонь перекинул Пагди. Правой достал пистолет — тот самый «макаров»… ну да и неоткуда здесь было б взяться иному.
— Сударь капитан! — закричал Кави, вскакивая из-за стола.
— Не бойся, эльф, — улыбнулся Немец, поднося к виску ствол пистолета, — я иду, я живой, я один на Земле. Принцессе привет!
Грянул гром.
— Зашибись! — тихо-тихо произнёс Немец, опуская приятно тёплый пистолет.
Вот так, капитан. Живой ты, а? Пагди-шмагди, магия-шмагия. Ведь до конца-то не верил.
А вона как — живой. Дома.
Он огляделся по сторонам и быстро спрятал руку с «макаром» в карман бушлата.
Недостаточно быстро.
Со стороны заколоченного пластиковыми щитами бывшего Мавзолея ко всё ещё приходящему в себя капитану уже выдвигались люди в форме с оружием… и люди в гражданском, но тоже, очевидно, не с пустыми руками. От ближайшего поста охраны торопились двое автоматчиков… кавказцы из кремлёвского полка. Славян, признанных ненадёжными, сюда не набирали уже года два, после памятного инцидента с младшим сержантом Юрьевым, который получил письмо из дома, — откуда-то с-под Ставрополя, — ночь просидел, глядя в одну точку и не отвечая на вопросы… а на утро отобрал у караула автомат и расстрелял шестерых чернявых сослуживцев.
Громкая была история-то, рассеянно вспомнил капитан, тоже ускоряя шаг и прикидывая, рискнут ли снайперы работать по толпе. Гуляющие на площади расступались перед ним, как перед инопланетным диверсантом из какого-то идиотского фантастического романа, который он читал пару лет назад… нет, слишком мало было народу, чтобы надеяться затеряться в толпе.
Зря «макара» засветил… ага, надо было зарезаться попробовать, что ли, вот этой самой саблей. Оно, ясное дело, не так удобно-то…
Он всё-таки не выдержал и украдкой ощупал висок. Дырки, конечно, не обнаружилось.
Сзади раздался полицейский свисток, тут же к нему присоединился ещё один, справа. Немец вильнул в сторону, всё ещё машинально притворяясь незаметным. Получалось плохо: от угрюмого мужика с мечом люди разбегались уже откровенно.
Вот так, капитан, теперь и ты сам в «ролевики» угодил.
Он непроизвольно рассмеялся.
В этот момент левую щиколотку хлестануло огнём, брусчатка под ногами звонко цокнула. Рядом кто-то взвизгнул. Капитан автоматически порадовался за боеготовность кремлёвской снайперской группы и метнулся к Воротам Толерантности — больше отходить было некуда.
Один из постовых полицейских в арке что-то кричал в переговорник. Второй как раз отлепил спину от рамки металлоискателя и поворачивался навстречу бегущему капитану.
«Не за дубинку-то хвататься надо, клоун», подумал Немец, сходу вынося ему челюсть. Второму полицаю он с удовольствием влепил с ноги, — распоротая кожа щиколотки отозвалась острой, но поверхностной болью, — и «замком» добил сверху.
Собирать трофеи было некогда. Капитан шагнул к «Нулевому километру».
Со стороны Манежки раздался шум, грубые и злые крики. Немец присел и резко выглянул из-за края досмотрового стола. Оценивать ситуацию бывший капитан спецназа ГРУ умел профессионально.
ОПОН, автоматчики… ого — броневики подогнали. Брошенный букет, разбитая в суете бутылка шампанского… на четвереньках отползает какая-то невезучая невеста… вот непруха-то!.. разбегаются гости и испуганно матерящиеся «стрельцы»… не на то ты смотришь, капитан — вот лучше-то на серых посмотри… Всё, с этой стороны тоже перекрыли.
Как ждали.
Ладно, капитан, ладно. Ты парень-то лихой, да и, на крайняк, Пагди поспособствует.
Он понадёжнее перехватил рукоять меча и отступил в глубину арки.
Один из полицаев так и валялся в глухой отключке, широко раскинув по брусчатке руки. Второй понемногу приходил в себя, и Немец крепко ухватил его за шиворот, другой рукою вытягивая Пагди из ножен. Понятно, не целиком — сантиметров двадцать.
— Фамилия, — негромко и убедительно проговорил капитан во всё ещё мутноватые глаза полицая.
— С… с-старший сержант… Бугаенко.
— Дети есть?
— Д-двое.
— Жаль, — с искренним огорчением сообщил капитан, деловитым движением лезвия срезая пистолетный шнур и прохлопывая карманы форменного бушлата, — жаль детишек-то сиротами оставлять.
— Не надо, — жалобно согласился старший сержант.
— Да тут такое дело.
— Не уйдёшь ты, — сказал старший сержант, — по Красной точно не уйдёшь, а на Манежке митинг тут, за выборы…
Вот оно что, подумал капитан, защёлкивая клинок в ножны. Значит, просто совпадение — никто не ждал.
— Извини, дружок, — сказал он, перекидывая меч за спину и проверяя табельный Бугаенко. Полицай, не реагируя на собачью кличку, проследил за переменой приборов и судорожно сглотнул. — На митингах-то народу много, авось и уйду. Придётся тебе заложником поработать. Поработаешь, а?
— Не надо, — сказал Бугаенко, снова сглатывая и понятливо ведя глазами вправо. Немец проследил за его взглядом и обнаружил в стене арочного свода неприметную плоскость листового металла.
Он мысленно пожурил сам себя, что проворонил такой очевидный вариант, и вопросительно встряхнул сержанта за воротник.
— Служебка, — пояснил полицай. — А там из цоколя…
Не дослушав, капитан чуть наклонился и кинул взгляд на видимый отсюда сектор Красной площади. Кремлёвцы подходить вплотную как-то не особо торопились. С другой стороны — с чего б им торопиться-то?..
Так, снайперы здесь не достанут… вторая арка забрана решёткой, слышно будет сразу. Служебка? да, служебка у этих наверняка отработана. Надо спешить.
Зевак на площади уже разогнали. Немец привстал и с лёгким сердцем несколько раз выстрелил из полицайского ПМ в направлении приближающихся серых фигурок. Фигурки рассыпались в стороны. На Манежке тоже сделалось тише, но было ясно, что и это тем более не надолго.
— Ну твою ж демократию… — пробормотал Бугаенко, с тоской наблюдая за собственным пистолетом в злодейских руках, — ну заколебусь же рапорта теперь писать…
— Вот не о том ты щас думаешь, сержант, — успокоил его Немец, — ну вот не о том.
— Ты не убийца, — мотнул головой полицай, — что, думаешь, мы тут…
— Очухался ты, погляжу, — заметил капитан таким укоризненным тоном, что Бугаенко мгновенно втянул голову в воротник бушлата. — Ключ есть?
— Нет. Там электронный…
— Ну твою ж демократию, — сказал Немец, прикидывая возможность прострелить замок. По всему выходило — нет возможности.
— Я полностью исключаю даже тень подобной возможности, Ваше Высочество, — твёрдо сказал Кави. — Даже ежели не брать в расчёт высочайшую ответственность, столь свойственную характеру сударя капитана, следует указать и на откровенную бессмысленность подобного, как Вы изволили поименовать его поступок, «предательства». Я уверен, что…
— Спокойно, эльф, — отрывисто проговорил Содара, раздражённо поводя латными плечами. — Никто не говорит о предательстве… покамест.
Вполне заметно было, что досада Лорда-Хранителя в высшей степени естественна; о да! и сам Кави чувствовал себя расстроенным донельзя. Эмоциональное напряжение, связанное с обстоятельствами ухода сударя капитана…
Он впервые всерьёз задумался о тех чувствах, которые должен был вызвать его собственный добровольный уход в Вартулу. Севати… но нет, нет! тот шаг в ритуальный круг не был шагом изменника — даже если и оказался вынужденным отступлением. Отступлением на сорок лет в прошлое…
Теперь оставалось лишь твёрдо верить, что и немыслимое самоумерщвление Немца — такой же вынужденный отход… несомненно, в его родной мир, ибо оснований для предположения об ином месте назначения просто нет.
Но и там, в Земле — никто не ждёт сударя капитана… ежели верно понял Кави немногое рассказанное человеком, рассказанное скупо и с застарелой душевной болью, которую Немец, разумеется, считал необходимым скрывать — и которая казалась столь очевидной чуткому эльфу. Судя по всему, Земле не нужны истинные воины — честные, умные, ответственные, подлинно благородные…
Возможно, Земле вообще не нужны люди.
Он закусил губу, удерживаясь от впадения в неуместную и недостойную умственную экзальтацию, и накрепко наказал себе подробно расспросить сударя капитана про обстоятельства, превратившие того в изгоя.
Когда сударь капитан вернётся.
— Он вернётся, — сказал Кави, упрямо встряхивая головой.
— И с чего ты так решил? — спросил Содара, недовольно наблюдая, как опадают иссиня-чёрные локоны эльфа. — Он забрал Пагди. С таким призом твой капитан спокойно проживёт остаток жизни где-нибудь… а, впрочем, при должной сноровке — и вернёт себе своё царство. При должной сноровке… хм.
Не дожидаясь, пока в глазах принца разгорится возбуждённый злой огонёк, Кави уверенным тоном произнёс:
— Он человек. Это не та порода, что может позволить себе уйти навсегда.
Разумеется, на столь грубую расовую лесть Лорд-Хранитель купиться не мог. Однако ж — смягчился.
— Ты определённо утверждаешь, что в момент выстрела капитан держал рукоять меча?
— Да, Ваше Высочество. И держал крепко. Это не могло быть ничем иным, нежели намерением…
— Мне решать, чем это могло быть, а чем не могло, — резко оборвал его Содара. — И чем бы это ни было, известие об утрате меча Адинамов — не та новость, которая порадует моего победоносного отца. Не говоря уж об остальных… новостях.
Что же, подумал Кави, чуть заметно улыбаясь. Обсуждая с ним подобные вопросы, — да ещё именуя Его Величество в терминах родства, — Содара демонстрировал, что по-прежнему расценивает эльфа в качестве персоны, достойной… пусть не доверия — хотя бы опосредованного участия в принятии решений такого масштаба. Даже если это явилось непроизвольным следствием умопотрясающих событий последних дней.
Лорд-Хранитель испытывал явное раздражение. Столь же явным представлялось, что вызвано это раздражение не именно Кави, и, сознавая это, эльф всё же решил задать ещё один вопрос.
— Ваше Высочество, — деликатно поинтересовался он, — но, ежели Вы придаёте Пагди такое великое… обоснованно, впрочем, великое значение, то почему отдали его сударю капитану?
Содара расправил закованные в броню плечи. Большую часть времени он нынче проводил в доспехе, и плетёная друпада кресла жалобно заскрипела под тяжестью августейшего тела.
— Не знаю, — сказал принц, поднимая на эльфа потемневшие от усталости глаза, и неожиданно улыбнулся. Тонкий шрам на подбородке заживал хорошо и почти уж перестал быть заметным. — Твой капитан зашёл ко мне в шатёр, отдал склянки со снадобьем — и забрал меч. Просто сказал, что ему теперь нужен меч. И я отдал.
Кави молчал. Улыбаться в ответ было глупо, но он улыбался.
— Зачем ему алмазы? — спросил Содара.
— Он купит на них лекарства.
— Я дал бы ему золота… — задумчиво произнёс Лорд-Хранитель, — разве можно хоть что-то взять за алмазы?
— Он возьмёт.
— Но как?
— Так же, как взял Пагди, — сказал Кави, остро осознавая в этот момент разницу в возрасте между собой и Содарой.
— В плече магов умерло ещё трое… Академия уже не в состоянии обеспечивать даже себя. Это означает, что скоро и в остальных плечах лагеря поветрие будет некому сдерживать.
— Возможно, если Ваше Высочество решит истребовать магов из подходящих отрядов Его Величества… — осторожно заметил Кави. — Нет необходимости подвергать опасности заражения всё войско. По крайней мере, до возвращения сударя капитана.
— Он вернётся, эльф? — спросил Содара.
— Он вернётся, Ваше Высочество.
— А мне вернуться надо.
— Куда вернуться? — с некоторым интересом уточнил сержант. Понятно: жить-то охота парню.
— Куда надо, — сказал капитан, защёлкивая браслет на второй руке невезучего полицая. Бугаенко с живым интересом следил за обнаручиванием напарника. — В Интернет-то ходишь? Слышал про меня поговорку? он, мол, вернётся, придёт за тобой и накажет. Обязательно.
— Кого накажет?
— Кого надо. Главное — что обязательно.
Он поправил бушлат, присматриваясь к своему блёклому отражению в рамке металлоискателя. Коротка кольчужка-то… ладно, сойдёт. Кого сейчас удивишь обтёрханным ментом… У администрации денег не хватает уже и на полицаев — опору режима. Ставка сделана на отдельные «элитные» подразделения, ЧОПы и армейцев. Ну и овцеватость населения, это уж как полагается.
Он хмыкнул и повернулся к Бугаенко:
— Ты понимаешь, что я тебе шанс даю?
— Не дурак, — с тоской вздохнул сержант. — Оставил бы ты меня здесь? Всё равно из органов попрут. Как минимум.
— Зато живой останешься. Когда я вернусь.
Полицай покачал головой:
— Здесь, может, и останусь. А на Манежке точно положат, с тобой за компанию.
— Не ссы, котяра, — сказал Немец, выглядывая из-за стола, — там ещё митинг-то разгонять не начали. Говно командование у тебя, а, сержант?
— Другого нет, — безразлично согласился Бугаенко.
— Потому и нет… вставай давай. Поиграем в смерть хазарскую.
Было ему совершенно ясно, что из сержанта хазарской смерти особо-то не вылепишь. Не тот характер у сержанта. Скучноватый у сержанта характер.
Немец весело оскалился и ощупал глубины экспроприированного бушлата — всё-таки алмазы надо забрать с собой. Прочая снаряга была не так важна, только оружие и камешки. Оставались у капитана кой-какие связи с прошлых времён… сложно столько прожить на нелегале и не обзавестись соответствующими знакомствами. Сбыть алмазы — так хватит на столько тетрациклина этого… Конечно, гранёные бриллианты стоят куда дороже. Но и рынок этот посложнее, а «сырой» камень можно спихнуть под видом якутской контрабанды.
Один мешочек он сунул в карман бушлата, уминая завалявшуюся там сигаретную труху и коробок спичек. Второй надорвал и достал прозрачный камешек. Покрутил под носом у разминавшего ноги Бугаенко.
— Знаешь, что такое? Выведешь — отсыплю.
Тот только кивнул и отвёл глаза.
Хреново. Не верит сержант.
И не верит, похоже, не персонально ему — а что вообще уйти удастся.
Ладно, капитан, терять-то тебе всяко нечего, а?
Он сложил меч с дубинкой в одну руку, так, чтобы ПР-73 больше бросалась в глаза, чем ножны. Подхватил Бугаенко под локоть.
— Сделай вид, что говоришь по рации. И лицо поскоромнее давай. Всё нормально, короче, на обед идёшь.
— Нам не положено.
— А ты как бы самоходом.
Он вытолкнул сержанта из-под арки, навстречу вялому митингу и вражеской армии с автоматами, броневиками и матюгальниками.
— Вынужден указать тако же и на то обстоятельство, что речь идёт всё же не о чьей-либо вражеской армии. Да и Его Величество в народе не просто так называют Добрым.
— Эээ… не просто, конечно. Величество у нас доброе. Вот злое бы на крюк повесило, за-под ребро, а доброе — за шею, как положено. Да ведь всё одно повесит.
— Ну нормально, вообще… За что повесит-то?
— Говорю же: за шею.
— Ну нет, я в смысле, что…
— Кави, прошу тебя, не сбивай с толку почтенного мудреца.
— Да какой я мудрец, драконья погибель! Был бы мудрец…
— Тебе решительно не в чем укорить себя, о почтенный Думья! Если уж лучшие маги Академии, — и не только лишь одного зелёного её крыла, — по сю пору не в состоянии распознать источник заразы, паче того — изыскать хоть какое-нито средство противостоять ей!..
Но тут уж Кави осёкся, ибо взгляд Дурты как-то особенно убедительно наводил на мысль, что сравнение даже и с лучшими магами Академии гордый мудрец вовсе не воспринимает в качестве комплимента.
Что же; гордость и гордыня суть понятия различные. Достойный Дурта имел полное право испытывать гордость, ибо всю жизнь свою подчинил обретению знания, а тако же, — что, правду молвить, куда важнее, — поиску закономерностей, кои позволяют из знания наличного произрастать знанию новому, доселе небывалому. Есть ли в мире высший повод для жреческой гордости, нежели умение постигать тончайшие невидимые связи, коими и связали великие суры крупицы наших манасов и судеб?.. пусть покуда и не столь высоко приподнимается полог вселенской тьмы — однако ж приподнимается, приподнимается! позволяя питать надежду, что когда-нибудь, глядишь, да и поднимется он напрочь.
Гордыня ли служит основанием сей надежде? о, как раз гордыня многажды более свойственна тем самым академикам, что нынче до донца исчерпывают свои силы в скорбных попытках хоть как-то сдержать распространение поветрия. И пусть маги несоизмеримо превосходят доброго Дурту в могуществе своего колдовства, пусть опираются они на традиционные, веками отточенные декрипитации мастерства… сколь бы споро ни научился ты преодолевать однажды и навсегда проторенный путь — но увы, путь этот способен привести тебя лишь в ту же самую, однажды и навсегда определённую точку. Попытайся ты не то что изменить цель прибытия, но даже и просто срезать дорогу — тут же и завязнешь в непролазно-глухом лесу незнания да непонимания. И никогда, никогда не одолеть тебе сию чащобу, пока не заставишь ты самоё себя обучиться особым навыкам и правилам хождения там, где нет ещё торных, истоптанных путей.
Вот этому-то принуждению и посвятил свою жизнь Дурта; и ладно б одну лишь собственную жизнь!.. Отца-пандарина, с немалым скандалом изгнавшего Дурту из монастыря, где провёл тот сиротскую юность, в чём-то можно понять — и уж точно не следует осуждать слишком строго.
О да, улыбнулся про себя Кави, вспоминая грядущие годы. Что с того, что годы эти с неизбежностию сложатся теперь совсем иначе, нежели сложились в памятной ему реальности?.. не таков друг Дурта, чтоб позволить какой ни на есть реальности отвлечь его от истинно важных вопросов.
— Мы не знаем истинной причины поветрия, — сказал он, не желая далее углубляться в тонкости фундаментального противостояния Дурты с магами Академии, — но на сей момент несомненно одно: Варта не извлечёт никакой выгоды от применения репрессий в адрес вольных либо случайных спутников сударя капитана. Кроме того, я только от Его Высочества — и должен отметить, что благородный принц Содара не испытывает по отношению к нам какой-либо враждебности.
— Он не считает?.. — спросил Дурта, приглаживая растрёпанную рыжую шевелюру.
— Нет, — твёрдо сказал Кави, — Лорд-Хранитель разделяет наше мнение о причинах ухода сударя капитана.
— Ну, он, конечно, человек… но он не предатель вообще!
— Слезь с верстака. И сколько можно грызть эти яблоки, скажи на милость?
— Они вкусные.
— Самые обычные.
— В лесу он до сей поры имел возможность отведать лишь дичков, — пришёл на выручку младшему Кави Кави старший. — Нам ли с тобою, о достойный Думья, осуждать юного лесного эльфа за неожиданное пристрастие к…
— Да пусть, пусть ест! — отмахнулся Дурта, дёргая рукавом халата слишком резко для того, чтоб принц-консорт не сумел разглядеть за этим жестом некоторого смущения. — Живота не жалко — пусть ест! Вы, дикари… кругом чума, кругом гибнет весь мир, и мы вместе с ним, а этот юный тумул…
— Ну тем более, вообще, а чего еде пропадать? — с удовольствием сказал юный тумул, вальяжно подкидывая на ладони вполне ещё мясистый огрызок.
Да, с усмешкой подумал Кави-старший, быстро этот я освоился: спервоначалу-то выедал до косточек, да и косточки тоже потом разгрызал. Лучше бы о Севати думал, что ли…
А вот к Севати теперь, когда Немец исчез, дорожка им обоим заказана… ладно, в самом деле, пусть уж младший, — чем с тоски понатворить глупостей, — заедает разлуку вторым ящиком сочных краснобоких яблок.
— Эээ… хотя бы огрызки не разбрасывай, драконья ты погибель, — напомнил Дурта, явно более из желания оставить за собою право старшинства.
— Ага, — покладисто согласился мальчишка.
И, — разумеется, — тут же запустил огрызком в узкое оконце «избы-читальни».
И, — удивительно, — промазал.
— Баба-ах! — вдохновенно произнёс Кави-младший, ничуть не смущённый густым сочным звуком, порождённым соприкосновением остатков яблока с тонкой дощатой стеной домика. — Нормально, да? Как «калаш» у человека, да?
— Даже не похоже, — раздался за их спинами знакомый насмешливый голос, и сердце Кави-старшего пропустило такт. — У «калаша»-то звук стальной, хлёсткий. И резкий — ну вот примерно как у тебя с этих яблок понос-то будет.
— Ра! Он вернулся! — дурниной заорал мальчишка, спрыгивая с верстака, но Кави-старший успел первым. Шагнув к ухмыляющемуся человеку, он что было сил заключил того в объятия, с трудом, правду молвить, удерживая уместную, но всё же не вполне достойную слезу.
Сударь капитан отсутствовал всего-то менее половины суток…
— Вот так, орлы, — сказал видимо довольный Немец, выворачиваясь наконец из тройных объятий, — ну всё, отставить сопли. Здесь твой меч-то, всё в порядке.
— Сударь капитан!.. «Меч»!..
— Всё, всё. Отставить.
Человек вздохнул, оправляя свой новый камзол… о да; прежний был пятнисто зелёным, этот же — куда менее приятного глазу мглисто-серого оттенка. Определённо, искусство туалета в Земле нуждалось в решительном переосмыслении…
Мешка при сударе капитане тако же не наблюдалось.
Но сам Немец — да, определённо был жив, здоров и привычно жизнерадостен.
Капитан прислушался к чему-то и поднял указательный палец. Не сразу, но все замолчали.
Прежде, чем Кави сообразил как следует насторожить и свой слух, дверь «избы-читальни» распахнулась вовнутрь от сильного удара каменной подошвы. В проёме, широко расставив ноги, стоял грозный Содара. За спиной его маячили не менее одоспешенные караульные.
— Та-ак, — сказал Содара, старательно багровея лицом. — И как это понимать?
— За спичками ходил, — сказал сударь капитан, вынимая из кармана маленькую сплющенную коробочку. — А вы чего тут все переполошились-то?
— Да ты понимаешь, высочество, это у нас на Земле традиция такая. Мы с друзьями каждый год отдыхать ходим, во соседние миры, — окал капитан окладисто, с удовольствием: он был… ну, пусть не дома, но в мире Вишвы всё хотя бы казалось не настолько тошным, как на Земле. — Вот я и подумал: принесу-ка Варте вашей дар огня. Нельзя же попасть в другой мир — и не попрогрессорствовать чуток, как считаешь?
— Самогарные прутья известны в Варте со времён Манаса Горы, — сухо сообщил Содара, — но не пользуются популярностью по причине дороговизны в сравнении с обыкновенным огнивом. Кроме того, они имеют склонность отсыревать.
— Беда. Воском пробовали покрывать?
Лорд-Хранитель неприятно сузил глаза.
— Не морочь мне голову… капитан. Мне нужны не измышления, а ответ на заданный вопрос.
— Который?
Принц раздул ноздри, пару раз прерывисто вздохнул, но багроветь на этот раз не стал. Наверное, уже поленился.
— Ты отправился за своим снадобьем. Я могу это понять и не буду покамест обсуждать осуществимость подобного шага. Да, вероятно, у нас и нет иного выхода… по сведениям из Нагары, чума всё же проникла в город — твой «карантин» не помог!
«Ну-ну», хмуро подумал капитан, «мой — помог бы».
— Ты не присягал Варте, — продолжил тем временем Содара, — у меня нет права ни карать, ни даже бранить тебя, сколь бы вздорным и неоправданным ни казался мне такой риск. Ты вернулся целым и невредимым, ты даже принёс обратно Пагди. Но где, люби тебя суры, снадобье?!
Да, вздохнул Немец, Содара прав. Операция спланирована и проведена безграмотно. Любовь-то сурова нам без надобности, а в остальном — твёрдая двойка. Дорвался, называется, до дела.
Нет, капитан, вот только оправдываться-то не надо, а?
— Оправдываться не буду, — сказал капитан. — А дело было так.
Со стороны — ну, выбредают двое полицаев на Манежку. Мало ли, какие у них там были мероприятия, под Воскресенскими-то. А только что на Красной стреляли — так это, дорогие россияне, дело привычное: Чечня кругом. Пока там ведомства раскачаются, оповестят друг дружку, мол, подозреваемый направляется в сторону несанкционированного собрания граждан, примите меры… Инерция, сила природы. Или, кому больше нравится — божественная сила.
У вас ведь щас всё божественное, а? Даже власть-то из откуда? из «от бога». Каким богам молитесь — такая у вас и власть, дорогие россияне.
— Да не дёргайся, — сказал капитан, — ты ж представитель власти, идёшь на митинг. На Охотном тачку поймаем, прокатимся — и отпущу.
Бугаенко принуждённо улыбнулся и неосознанно неприличным жестом потеребил рацию.
— А то смотри, — добавил Немец, больше из озорства, — со мной пойдём, до Педжента.
— Куда? — вяло поинтересовался сержант.
— Куда надо. Дела намечаются большие.
— Не, — сказал Бугаенко, — у меня тут… а это точно алмазы у тебя?
— Точно.
— Из Педжента?
Вот же твари, с привычной ледяной ненавистью в адрес администрации подумал капитан, даже это умудрились отнять.
Сколько этому сержантику? Ты семьдесят третьего, он, самое позднее, девяностого… и совсем другой народ. Это же из вот таких мелочей и складывается: отщипывай в каждом поколении по кусочку — и в русских очень скоро не останется ничего русского.
Ты, Немец, хоть и немец — но ты русский немец. А этот серый хоть и русский — а уже вроде как и нет.
— В Педженте, в Педженте, — вздохнул Немец, сдержанно оценивая обстановку. Он намеревался пройти сборище так, чтобы не слишком светиться перед настоящими полицаями, но и не попасть дуриком под раздачу от митингующих.
Ленивые патрули на Воскресенке внимания на них не обращали — больше высматривали, кого бы выдернуть из толпы. Предстояло пройти внешний кордон. Перед выходом в «БээР» Немец чисто выбрился; теперь оставалось надеялся, что в нахлобученной на самые брови форменной ушанке его разрекламированная внешность окажется не такой приметной.
Как сказал бы Кави — «увы».
У грязного ППСного «бобика» с ноги на ногу топтался скучающий лейтенант. Сперва он только скользнул по двум сослуживцам рассеянным взглядом, с недоумением задержавшись на Пагди. Потом посмотрел пристальнее, в лицо капитану. Потом безразлично отвернулся.
Отвернулся очень безразлично.
И постукивать себя палкой по бедру перестал.
Бугаенко что-то почувствовал и тоже напрягся, вопросительно посматривая на капитана.
Ладно, подумал капитан, зато не скучно.
— Здорово, Смирнов! — забубнил Немец, шагая прямо к полицаю и выпучивая глаза, — вам суточные выдали? И нам нет, прикинь? Ты когда тут? Ты как хочешь, а мы с Бугаём щас к полкану. Давай с нами? Вам же тоже не выдали?..
Зачарованный нехитрым «цыганским гипнозом», лейтенант машинально отступил на шаг назад, за машину — только для того, чтобы тут же пропустить прямой в подбородок. Место было хорошее: высокие полицайские машины стояли в ряд, перекрывая сектора обзора.
Но не везёт — значит, не везёт.
Во-первых, челюсть у лейтенанта оказалась чугунная: от поставленного капитанского удара поплыть-то поплыл, а в осадок не выпал — и даже что-то замычал, вскидывая к лицу полусжатые кулаки.
Во-вторых, всё-таки заметили. Заржали и заулюлюкали.
Прежде, чем веселящиеся ОПОНовцы успели сообразить, что происходящее не может быть объяснено простой дракой двух полицаев, капитан приложил одну руку к груди, развернулся на пятках и, указывая мечом куда-то в сторону Александровского сада, заорал:
— Двое! Флаги, холодняк!
Рефлексы… ОПОН как ветром сдуло.
Бугаенко смотрел на происходящее разинув рот. Капитан подцепил его под локоть и выволок из-за машины, к митингующим.
Волнение докатилось уже и до первых кордонов: сотрудники суетились и переговаривались по рациям, но машинально смотрели всё-таки на толпу. Капитан наклонил голову пониже и увлёк сержанта за собой, неназойливо прикрываясь от ненужных взглядов его по-прежнему вялой тушкой.
Сзади кричали и матерились бегущие ОПОНовцы, топали тяжёлые рифлёные подошвы.
Они почти вклинились в толпу, когда какая-то сутулая полицайская спина, — явно случайно, — перегородила им путь.
— Стоять! — заорали сзади.
Немец знал, что кричат-то не им, но тут же почувствовал, как напрягся Бугаенко. Прежде, чем капитан успел отреагировать, внезапно набравшийся духовитости сержант рванулся вперёд и, ухватив сослуживца за плечо, полуразвернул полицая к себе, одновременно прячась за ним и оттаскивая в сторону.
— Это он! — завопил Бугаенко, указывая на Немца. — Это!..
«Дурак», с оттяжкой подумал капитан, вытряхивая из ушей собственную фамилию. Теперь он оказался в центре внимания. Притихшая было толпа раскрывалась ему навстречу, начинала роптать. Обострившимся, почти эльфийским слухом капитан ловил знакомые оружейные звуки.
— Стоять! — заорали сзади. Вот теперь уже адресно. — Руки за голову, мордой в пол!
«Простите, ребята», подумал капитан, пригибаясь и противолодочным зигзагом ныряя в толпу митингующих. Если щас стрелять начнут… ну да вы тут все за свободу митингуете, а за свободу-то и пулю словить не жалко.
Это, конечно, была мыслишка животная, подлая, но выхода не было. Несмотря на огрехи планирования и подготовки, операцию следовало вытягивать, и, когда полицаи первого кордона вломились за ним в толпу, он, по-прежнему пригибаясь, запустил руку в карман бушлата и, резким движением разрывая ткань мешочка, вычерпнул полную горсть камней.
— Алмазы! — заорал он дурным голосом, жестом сумасшедшего сеятеля расшвыривая драгоценности вокруг себя, — бриллианты из Якутии! Налетай! Алмазы! За демократию!
К тому моменту, как в дело пошло содержимое второго мешочка, на Манежке бушевала настоящая битва.
«Булыжник — оружие пролетариата», с удовольствием подумал капитан, поднимая руку. К тротуару тут же вильнула машина — на удивление приличный «японец».
— На Куусинена? — спросил Немец, наклоняясь к приоткрытому окну.
Пуля ударила его в левую лопатку.
Он сполз по капоту, пытаясь вытерпеть слепящую боль и перекатиться хотя бы на бок. Сломанное зеркало повисло на разноцветных проводках.
Второй выстрел перебил позвоночник чуть ниже пушистого воротника.
— Вот так я и вернулся, — сказал капитан, отщипывая ещё ломоть сыра. — Говоришь, спички не нужны вам?
— Правильно, — подтвердил сударь капитан, — только тут вот какая штука: меч-то у меня выбило ещё первым попаданием. Я его в левой руке держал, а когда в спину зацепило…
Кави придержал коня.
— Но к исходу… фатального свойства привёл лишь второй выстрел?
— Сложно сказать, — хмыкнул Немец. — На втором я потерял сознание, это факт. А там — кто знает. Может, и ещё добивали.
— Ежели предположить, что Вы оказались в состоянии всё же подобрать Пагди пред самым наступлением мараны…
— Исключено, — покачал головой сударь капитан, — говорю же: выбило меч из руки. Он перелетел через капот… да, «железной кареты». И упал на проезжую часть. Не, ну парень-то я лихой, в отключке и с хребтом перебитым — мог и перепрыгнуть, как полагаешь?
— Я полагаю, — медленно произнёс Кави, — что теперь можно с великой определённостью утверждать: Пагди истинно признал Вас.
— Это как? — спросил капитан, ловко спешиваясь перед самым входом в шатёр. В искусстве верховой езды он и впрямь за последнее время преуспел изрядно. Предупреждённые часовые молча посторонились, давая доступ к лёгкому пологу.
— Надеюсь, мы немедля убедимся в правоте моего суждения, — тихо ответил Кави, вслед за Немцем входя в шатёр и склоняя голову. — Ваше Высочество?
— Высочество, — сказал сударь капитан, с привычно хозяйским видом осматриваясь по сторонам.
— Капитан, — сухо ответствовал Содара, — эльф.
Лорд-Хранитель с явным облегчением расправил плечи и повернулся к обступившим его людям:
— Благодарю всех. Малый Совет свободен.
Лейтенанты принца с поклонами покидали шатёр. Из знакомых Кави лиц на Совете присутствовал только Твур — как всегда, в одеяниях гражданского покроя и расцветки; как всегда, благородный комендант с подозрением оглядел вновь прибывших персон. Эльф с чистой теплотой улыбнулся старому соратнику, мало что не физически воспринимая исходящие от того волны бдительности.
Содара манием руки призвал к себе Немца и Кави. Дождавшись укромности, принц безо всяких околичностей обратился к сударю капитану:
— Снова?
— Да, — просто ответил капитан.
— Ты уверен, что на сей раз тебе удастся?
Немец пожал плечами.
— Чего гадать-то. Идти по-любому придётся. Да и не внагляк иду — Дурта мне инструкцию зачитал.
О да; Кави присутствовал при выяснении обстоятельств, приведших к переходу сударя капитана в мир Земли. Будем надеяться, достойный мудрец верно толкует регламент обращения с норовистым мечом. По крайней мере, Дурта с уверенностью ручался за то, что при правильном соблюдении ритуала Пагди должен не только перенести своего владельца, — живого и невредимого, — в то место, кое тот сочтёт наиболее для себя родным и приютным, но и обеспечить подобающее хронирование. В прошлый «выход» расхождение в темпах течения времени между Вишвой и Землёй составило существеннейшую величину: по личным ощущениям самого Немца, в своём мире он провёл едва ли более половины часа…
Это обстоятельство, правду молвить, изрядно напугало всех причастных к рискованной затее: а ну как путешествие сударя капитана за чудесным лекарством займёт столь много времени, что само возвращение его в Вишву сделается бессмысленным?.. Но нет, Дурта решительно клялся всеми известными сурами, что при должном обращении с Пагди дальнейшее подобное расхронирование исключено.
— Пойми же, эльфийский ты дикарь! — вопиял достойный мудрец, запуская пальцы в рыжие свои волосы, — Тот самый Карг, который, как утверждаешь, ты принёс с собою из грядущего… кстати, когда наконец?.. да! тот самый Карг — всего лишь набор правил, определяющих способ добиться от Пагди нужного проявления мистической силы меча Адинамов. Не столь, впрочем, самого меча, сколь… хотя… да! Ты понимаешь, что Пагди существует как бы одновременно во всех мирах и во всех временах?
— Полагаю, о достойный Думья, — уместно соглашался Кави, — что оснований сомневаться во множественности миров и времён у нас более не осталось.
— А это означает лишь то, что и твой приход из иного времени, и появление капитана, — нечего ухмыляться! — и малые расхождения в протекании времени меж гранями наших миров — всё это суть проявления одних и тех же проявлений Пагди, только что в различных проявлениях этих проявлений… эээ…
Кави встряхнул локонами, отвлекаясь от свежих, и, — что греха таить, — приятных впечатлений. При всей самовосторженности Дурты, отказать достойному мудрецу в целеустремлённости никак нельзя; равно как немыслимо было бы лишить его права считаться первым знатоком законов человеческого колдовства… пусть и в грядущем. Что же; разобрался тогда — разберётся и сейчас.
— От лица Варты, — с подобающей торжественностью выпрямился над штабным верстаком Лорд-Хранитель, — желаю тебе удачи, капитан.
— Ваше Высочество, — осторожно вступил в беседу Кави, — нам потребуется Пагди…
— Там, в пирамиде, — почти рассеянно ответил Содара. — К слову, эльф. Я последовал вчерашнему совету и… «припахал»… да — «припахал» твоих городских сородичей к работе в полевом госпитале. Теперь уже в обоих госпиталях. Эльфы действительно полностью невосприимчивы к чуме, посему я желал бы обсудить возможность привлечения и…
Кави переглянулся с Немцем. Сударь капитан шагнул к дальнему пологу и вынул из стойки меч.
— Ваше Высочество, — осторожно заметил Кави, — сударь капитан взял Пагди.
— Я вижу, — с недоумением сказал принц. Сейчас он хмурился, но лишь слегка, словно не вполне был уверен, что и в самом деле следует испытывать настороженность.
— Меч династии Адинамов в руках у человека из другого мира, — вкрадчиво сообщил эльф.
Человек из другого мира дружелюбно помахал ножнами.
— Спокойно, — сказал Лорд-Хранитель, обращаясь, скорее, к самому себе.
Следует отдать ему должное, подумал Кави, осознание перемены в ощущениях потрясло Содару довольно умеренно.
— Вот как, — сказал принц, — ты полагаешь?..
— Достойный Думья утверждает, что Пагди способен самостоятельно выбирать себе владельца…
— Споборателя, — довольно невесело уточнил Лорд-Хранитель, — если уж мы признаём за мечом право на свободу подобного волеизъявления.
Кави легко поклонился.
— Вы правы, Ваше Высочество. Так или иначе, то обстоятельство, что меч утратил остроту своего союза с Вами в пользу… иной привязанности, вовсе не означает…
— Не трудись, эльф, — Содара высокомерно вздёрнул подбородок. — Я сын Адинамов и знаю семейные легенды. Пагди выбирает того, кому нынче нужнее. Пусть так. Покамест.
Он наконец перевёл тяжёлый взгляд на капитана; Кави только сейчас осознал, что почти с самого начала разговора Лорд-Хранитель безотчётно избегал обращаться к Немцу.
Эльф немедля сообразил, что и сударь капитан, — обыкновенно не слишком склонный к кротости, — хранил терпеливое молчание.
Судя по всему, теперь эта мысль пришла в голову и обоим человекам.
Мужчины переглянулись.
Один из них был зрел; другой полагал себя зрелым.
Делить им было нечего.
— Пусть так, — повторил Содара, потирая виски. — Чума проникла в город. В ремесленном квартале серьёзное нестроение. Я приказал полностью перекрыть Южные врата. Мне предстоит сдержать прорыв мастеровых — по крайней мере, так говорят мои извещатели в городе.
— Когда? — спросил капитан.
— В ближайшую ночь. Иначе чума распространится по всей Варте, туда, где маги уже не смогут сдержать её.
— Да по-любому распространится, — хмыкнул сударь капитан. — Поставить пару станкачей напротив ворот…
— Что ты чувствуешь? — всё-таки не выдержал Содара, с очевидностью не воспринимая рассуждения о воинской тактике мира Земли, в другое время, несомненно, чрезвычайно интересные.
Капитан задумчиво покачал на ладони ножны.
— Мне страшно, — прямо сказал он, нимало, видимо, не стесняясь подобного признания. — Я не хочу умирать.
— О сударь капитан! — воскликнул Кави, отчаянно завидуя обоим человекам. Эльф вызволил Пагди из гробницы, и колдовской меч верно служил ему долгие годы… либо же, — как знать! — сам он служил мечу… но никогда, никогда не чувствовал принц-консорт такой великой нутряной связи с древним клинком… — Сила Пагди не допустит Вашей смерти.
— Я не смерти боюсь, — пояснил сударь капитан, и в глазах его заплясали знакомые озорные искорки, — я боюсь, что вот помру — а меня потом Безруков сыграет.
— Именно тебе, о достойный Сена, и предстоит сыграть праму в задуманном предприятии.
— Я не буду, — сказал Сена, мотая головой.
— Надо, Федя, надо, — забавляясь ситуацией, заявил капитан.
— Эээ… Сена. Имя это пачимского происхождения, и на диалекте наших западных соседей означает…
Силён мужик, подумал капитан. А ведь досталось Сене неслабо — после того случая, на поляне, когда умный Кави обратился к нему по имени. Подозрения в каком-то жутком сговоре с непонятными пришельцами удалось погасить с трудом и не сразу, только после того, как Содара поверил рассказу о путешествии во времени. Да и то, товарищ Твур, — нынешний комендант-исполнитель Нагары, — всё ещё пытался играть в шпионов. Ушастый, правда, говорил, что этот местный СМЕРШевец даже через сорок лет так и останется параноиком, но при том действительно раскроет десяток-другой заговоров — и бывший капитан спецназа ГРУ как-то автоматически начинал думать о Твуре в интонации благожелательной, как о коллеге.
Собственно, и в отношении Сены приходилось полагаться на вынесенное из будущего мнение Кави. А мнение было самое положительное: парень проявит себя исключительно лояльно и дослужится аж до генерала.
Потому сейчас и выбрали.
Ну и, — не без задней мысли, — чтоб понемногу вовлечь надёжного человека в их компанию.
А как иначе-то? Ни одно крепкое товарищество не строится на совместном увлечении музыкой, пивом или японскими порномультиками.
Только в общем деле.
Желательно — покровавее.
— Сена, — сказал Немец, — надо, чтоб ты отрубил мне голову.
— Я солдат, — заявил упрямец. — Я не палач.
— Приказ Лорда-Хранителя.
— Я солдат. Я не палач.
— Мне не нужен палач, — сказал капитан, — мне нужно, чтоб ты отрубил мне голову.
— Найдите орка.
— Эээ… давайте проясним, — разумеется, влез неугомонный Дурта. — Оркам не свойственна стремительная, милосердная жестокость. Шаманическая природа их дикарской магии требует продолжительных, предельно мучительных… эээ… мучений жертвы. Всё их первобытное общество же и построено именно на учреждении такого пыточного порядка, чтоб причинить захваченным в рабство представителям соседних народов наиболее возможно извращённые, жестокие и глубокие страдания — и как можно более продолжительные притом! Исторгаемая же в ходе истязаний жизненная энергия истязаемых даёт орочьим шаманам возможность…
Ого, подумал капитан, а Дурта-то наш как разошёлся — соловьём заливается. То ли тихий садюга по натуре, — бывают такие… энтомологи, — то ли действительно у орков колдунство повышенной интенсивности.
— Его Величество покончит с орками, — веско проговорил Сена. — Его Величество возвращается со славною победой. И будут ещё походы.
На этих словах взгляд Кави слегка вильнул в сторону и притуманился, из чего внимательный капитан сделал вывод, что победа Его Величества оказалась какой-то не особенно уж славной.
Ладно, хватит лясы точить.
— Сена, — жёстко сказал капитан, — ты отрубишь мне голову. Сейчас. Здесь, надо рвом. Ты сделаешь это быстро и чётко, потому что страдать я и сам-то не хочу, а у тебя лучший удар в армии.
— Я солдат. Я убиваю врагов.
— Пагди, — сказал Немец.
- «Пагди»? — недоуменно переспросил Сена.
— Дур… Думья, втолкуй товарищу.
Мудрец втолковывал, Кави присутствовал — для убедительности. Капитан проверял снарягу. Идти решил в том же трофейном бушлате: во-первых, неприметно — как известно, граждане свободной Эрефии стараются не задерживать взгляд на полицаях; во-вторых, другой земной одежды всё равно не было.
ПМ, «сучка», неприметные золотые кольца — скинуть скупщикам или в ломбард… алмазы брать не стал. Что здесь камень бросовый — что у нас там оказался. Да и не будет времени сбыть блестяшки: после учинённого-то на Манежке аттракциона неслыханной щедрости чёрный рынок должен стоять на ушах — и на попа, одновременно.
Капитан усмехнулся. Извини, Ильдар, не хотел тебя подставить. Да ведь ты-то всё равно не при делах, откупишься, не впервой.
— Сударь капитан… — произнёс неслышно подошедший Кави. — Может быть, всё же есть некоторый резон…
— Резон — есть. Но я пойду один.
Эльф мрачно покачался на каблуках.
— Очередная неудача может ввергнуть Варту в пучину хаоса невиданного размаха и глубины. В ближайшие недели нас ожидает пришествие Великой Чумы, и если уж нынешнее поветрие, не предусмотренное никакими…
— Любой хаос лучше нынешней стабильности. Потому что в хаосе можно проиграть, но зато можно и выиграть. А в «стабильности» — по-любому кирдык. Не сегодня — так завтра.
— Я искренно желаю помочь Вашему предприятию, сударь капитан, — твёрдо заявил Кави.
— Знаю. Не дёргайся ты. Всё нормально. Работа как работа.
Он повернулся ко рву. Достойный мудрец дожимал упёртого рубаку, тыча тому в нос каким-то очередным свитком. Рубака давно дожался, но по привычке всё ещё «тормозил».
— Сена! — позвал капитан. — Шагом марш.
Он облокотился на козлы. Вообще-то, кровь брызнуть не должна — Пагди перенесёт целиком. Но психологически так казалось легче.
Снова стреляться было бы куда приятнее, но Дурта накрепко советовал на этот раз обойтись местным инструментарием — для большей предсказуемости переноса.
— Просто думай о том, где желаешь очутиться после переноса, — очередной раз посоветовал подошедший мудрец. — Воображай место, где сочтёшь себя наиболее дома. И крепче держись за меч. Возложи на него свои надежды о спасении.
Капитан только отмахнулся свободной рукой.
— Давай, Сена. Хорошо отрубишь — потом неделю можешь меня не бояться.
Тот уже достал свой здоровенный, ухоженный клинок и, ничего не уточняя и не переспрашивая, внешне бесстрастно примерялся к замаху.
Солдатский характер у парня. Тупой, но солдатский.
— Давай, — сказал капитан, ворочая горлом в тугом воротнике. — До щелчка.
— Почему «до щелчка»? — опешил Дурта, вставая сбоку, так, чтоб не попасть под удар.
— Потому что в армии всё делается до щелчка. Сена, твою ж!.. Руби давай — сколько мне тут раком-то торчать? над пропастью в лесу…
Свистнул клинок.
Мир погас.
Капитан раскрыл глаза и распрямился. Хотел было ощупать шею, но только усмехнулся и опустил дёрнувшуюся было руку.
Он стоял на пустом и, судя по истресканному асфальту, основательно заброшенном плацу. Единственный включённый фонарь светил слабо, неохотно, но и сумерки по-настоящему сгуститься ещё не успели. Трёхцветная тряпка флага бессильно подрагивала под редкими порывами тёплого юго-восточного шелонника. В хорошо знакомом двухэтажном здании управления горело единственное окно.
— Значит, «думай о доме», - произнёс капитан, понимая, что отмякать-то душой сейчас совсем не время.
Но мир вокруг был тих и печален, только где-то дальше, в посёлке лениво погавкивала собака, да, кажется, бубнил телевизор. У подъезда управления, в грязноватом «бобике» с армейскими номерами беспечно посапывал водила-ефрейтор, и капитан обошёл автомобиль сзади, почти не прячась.
Он быстро, держась в тени, заглянул в освещённое окно кабинета, усмехнулся и направился ко входу в управление.
Дверь с проржавелым доводчиком стояла полуоткрытой, вестибюль был тёмен и глух. Немец шёл по коридору всё с той же неловкой усмешкой, задыхаясь от воспоминаний. Здесь он не чувствовал ни малейшей угрозы, только почти физически невыносимую тоску по прошлой, настоящей жизни.
Он остановился в сантиметре от падавшей из открытой двери кабинета полосы тёплого жёлтого света, машинально не желая топтать её подошвами. Из комнаты доносилось редкое пощёлкивание кнопок клавиатуры.
Капитан поправил Пагди, — ремень так и норовил сползти с плеча, — и неслышно ступил вперёд.
— Здравия желаю, товарищ полковник, — тихо сказал Немец.
Человек за столом недоуменно поднял голову. Некоторое время он рассматривал нежданного посетителя сквозь тонкие очки для чтения, потом, дрогнув веками, стянул их пальцем за дужку и встал из-за стола навстречу капитану.
— Эдуард?!. - спросил товарищ полковник, явно не веря своим глазам.
— Нет, — ответил Немец, улыбаясь новым лицом, — похож просто.
— Эдуард, сукин ты сын! — сказал полковник, шагая к нему.
Мужчины крепко обнялись.
— Неужели действительно ты? — спросил полковник, отстранясь, но не отнимая рук.
— Так точно, Юрий Николаевич. Кто ж ещё-то.
— А говорили, ты в Германию подался, к родителям.
— А Вы слушайте, что говорят, — рассмеялся капитан.
— Екатерина…
— Сперва у Шамана отсиживался, — перебил его Немец, привыкший некоторых тем избегать, — потом уйти пришлось. В ЮВО тогда плотно обложили. Сделал морду эту в… в одной больничке.
— Признать тебя, знаешь, всё равно можно, — сказал Юрий Николаевич, рассматривая капитана в упор.
— Чем богаты, — отмахнулся Немец, — да, в общем-то, и не стремился.
— Присаживайся, что ж мы стоим, — спохватился полковник, подводя гостя к обшарпанному дивану. — А в Одинцово — это ты шумел, с неделю как?
Капитан молча улыбнулся. Столкновение в промзоне теперь казалось невероятно далёким и почти не реальным.
— Располагайтесь тоже, Юрий Николаевич. Разговоры будем разговорить.
Сослуживцы разговаривали.
Чая в термосе хватило, конечно, на полглотка каждому, а ничего другого под рукой не нашлось. Будить своего водителя, ефрейтора Колесникова, полковник по понятным причинам не хотел. Капитан тоже: здесь ему было хорошо и без чая.
— Странно, что и свет не отключили, товарищ полковник.
— С чего бы вдруг — посёлок вполне живой себе. Да и часть формально пока на балансе.
— Вас же ещё в ноль девятом в ИВВАИУ передислоцировали?
— Да уж… резвится, знаешь, Табуреткин.
— А здесь тогда что?
— Ну как что. Консервация, матбаза… много всего. Вот мотаюсь: учёт-сортировка, подготовка-доподготовка… — полковник кивнул на раскрытый ноутбук. — В Иркутске с местом всё-таки гораздо туже. Хотя, конечно, город.
— Оно-то так, товарищ полковник, — сказал капитан, — но мне и Сосновый всегда нравился.
— Без чинов, — махнул рукой полковник, — пять лет, знаешь, не виделись. А хочешь — прокатимся? Посёлок, конечно, давно не тот, что даже при тебе. Но всё-таки.
— Хотеть-то хочу, Юрий Николаевич. Но некогда. Я по делу.
Он выразительно «пошелестел» пальцами.
Полковник выглянул в окно. Немец проследил за его взглядом. Водила так и дрых в седле.
«Страхуется старик», подумал капитан, «хотя понять-то его можно, как не понять».
— Ничего криминального, Юрий Николаевич.
— Это по твоим меркам, может, и ничего, — ответил полковник, оценивающе разглядывая полицайский бушлат. — А у меня, знаешь, семья. Что за дело, говоришь?
— Да бизнес у меня тут, с монголами. Так, по мелочи таскаю всякое, чтоб штаны только не падали. А щас мне партию лекарств заказали. Вы про матбазу-то упоминали… как насчёт «консерву» потрошнуть?
Полковник откинулся на спинку дивана.
— Ну ты даёшь, Эдуард. Вот уж, знаешь, не подумал бы…
— Юрий Николаевич, — терпеливо сказал капитан, — Вы хоть со мной-то в эти игры не играйте, ладно? Я понимаю всё.
Он запустил руку во внутренний карман и вывалил на стол с дюжину золотых колечек.
— Пока лом. Потом, если дело пойдёт, ещё валюты подкину. Я могу и в гражданскую пойти, но — сами понимаете. А Вы потом всё равно через округ докупитесь.
— Что надо? — рассматривая кольца и что-то по-быстрому прикидывая, спросил полковник.
— Антибиотики. Лучше всего — тетрациклин. Можно в АИ, можно так.
— Когда?
— Сейчас.
— Сколько?
— Всё, что есть, — честно ответил капитан.
Полковник только и хмыкнул от такой наглости.
— Ну, знаешь… — протянул он, карикатурно прищуриваясь, — может, и мне с монголами попробовать наладить?
— А то Вы не наладили.
— А как без этого сейчас?
— Не осуждаю. Так что с заказом?
- «Золотой час»? — почти серьёзно спросил полковник.
- «Золотой час», Юрий Николаевич, — спокойно ответил Немец.
Полковник побарабанил пальцами по столу, по-прежнему не прикасаясь к рассыпанным кольцам.
— Ну что, знаешь, — сказал он наконец. — Если б это не ты… Придётся всё-таки проехаться.
Ехали неспешно — некуда было спешить. Все и всяческие возможности противостоять грудной чуме достигли своего окончательного предела. Разделённый на обособленные плечи лагерь умирал, но, — отдадим должное решительности и целеустремлённости Лорда-Хранителя, — умирал медленно, не утрачивая подобающего достоинства. Впрочем, сколь угодно великая мера достоинства пред знаком мараны не имела более существенного значения — после того, как маги наглухо закрылись в своём плече, стало ясно, что нет надежды и на их бесконечные канды.
Кави не счёл бы нужным осудить академиков — их усилий не хватало уж и на поддержание собственного благополучия. К омерзительному сладкому смраду, источаемому бездыханными телами воинов, мастеровых, лавочников, аристократов… что же; всяк живёт по-разному — но гниёт одинаково, и одинаково истлеет; итак, в сие равнообильное зловоние всё гуще вплетался теперь фетор и из плеча магов.
Принц Содара намеревался отвратить подходящее войско своего отца от переправы через Нади, но забрать из него в своё распоряжение всех ушедших в поход академиков. Даже маги красного крыла, специализирующиеся на боевой магии, могли бы немало повлиять на распространение поветрия… так надеялся Содара.
Сам Кави, — о, разумеется! — возлагал надежды только лишь на возвращение сударя капитана. Колдовство Вишвы могло в известной мере сдержать развитие хвори — но никакую хворь нельзя сдерживать вечно, и любой заражённый, едва лишившись магической поддержки, немедля устремлялся к неотвратимой погибели.
Ещё день или, быть может, чуть более дня — и марана накроет весь лагерь, ибо заражению подверглось подавляющее большинство людей в нём.
Кави имел общение с городскими эльфами, которых Содара привлёк к работе в лазаретах. Соплеменники смотрели на беседчика с недоумением, — ибо одним из их круга он не был, в Нагаре сих лет наружность его, конечно, оставалась пока совершенно неизвестною; лесной же эльф не мог бы обладать подобной одеждою, манерами и свободой перемещения, — однако разговаривали охотно. Остроухие служители Вада утверждали, что из поддавшихся поветрию людей сам по себе не поправлялся никто… при том невосприимчивость к хвори, — исходя из предположения об уже повсеместном её распространении, — демонстрировал лишь каждый десятый в лагере. Кави начинал понимать, что так и оставшаяся необъяснимой болезнь, некогда прозванная Великой Чумой, ни в сиддху не годилась нынешней, занесённой Немцем.
Что же; будем «сжигать мосты по мере их появления», подумал Кави, c непроизвольной улыбкой обращаясь мыслями к сударю капитану. Он подхватил сию странноватую сентенцию от Немца и хоть, правду молвить, не вполне понимал её внутреннюю логику, однако же всё чаще начинал прибегать к логике наружной. Да и найдётся ли, в самом деле, какой-нито иной способ существования в мире, где каждый твой шаг, — сколь бы ни был этот шаг размерен, взвешен и продуман там, далёко в грядущем, — приводит лишь ко всё большему увеличению меры окружающего хаоса?..
Хвала сурам, теперь, по крайней мере, прежний гнетуще-мнительный вопрос «вернётся ли сударь капитан?..» сменился куда более уверенным и нетерпеливым «когда же, драконья погибель, он принесёт, наконец, своё снадобье?!»
Кави мягко пришпорил коня, нагоняя Лорда-Хранителя. Группа всадников во главе с Содарой оторвалась от остальной делегации — почтительный сын торопился приветствовать победоносного отца; как накрепко запомнил эльф, Адинам Добрый пренебрёг расположенным чуть выше по течению Нади паромом, предпочтя переправиться вброд. В иных обстоятельствах эльф предпочёл бы затеряться во вторых рядах встречающих передовой дозор Его Величества, но сейчас эльфу следовало встать ближе к недалёкому уж высокому берегу. Совершенно немыслимо было бы загодя предупредить Содару обо всём — и Кави стремился оказаться рядом с принцем, дабы иметь возможность подсказать ему какое-нито из суждений, способных оказать потребное воздействие на Его Величество. Своенравного монарха необходимо было удержать от соприкосновения с поветрием.
Знание грядущего — поистине бесценная вещь…
Он безотчётно поправил поясной ремень, как привык за долгие годы обладания иным бесценным сокровищем — Пагди.
Меча на поясе, разумеется, не обнаружилось, но жест не остался незамеченным — комендант-исполнитель, бросив на эльфа настороженный взгляд, немедля склонился влево и принялся нашёптывать Содаре нечто эдакое, несомненно, предостерегающее. Благородный Твур получил свою полоть чудесной пилюли при первых же признаках нездоровья — однако ж и это не примирило его с постоянным присутствием возле Лорда-Хранителя неких подозрительных, — о, весьма, весьма подозрительных! — персон.
Кави тихонько, подрагивая кончиками ушей, рассмеялся. Благородный Твур ажно искрутился в седле — обаче Содара лишь отмахивался от него, сосредоточив всё внимание на противуположном берегу.
Наследник империи нынче был хмур, неразговорчив и крут затылком.
Предобещанная городскими видоками попытка прорыва карантина случилась ранее ожидаемого, и вместо намеченного мягкого удержания мастеровых в стенах Нагары… увы; гвардейцы купно с армейскими лучниками побили стрелами множество горожан. Бунтовщики, расплёскивая кровь и припасённые к прорыву камни, поворотили от ворот на север, разнесли торговые ряды и надавили крми в купеческом квартале, но до Больших врат уже не добрались, истратив порождённый отчаянием запал по дороге.
Новых донесения из города с тех пор не поступало, и оставалось лишь догадываться о размахе разгорающегося в Нагаре поветрия… Зато фуражиры доставили сведения из Лиха, — малого пахотного погоста на севере от Нагары, — и сведения эти вселяли новый ужас: старый, но доброимённый деревенский маг прислал описание двух случаев неизвестной ему хвори, и описание это в точности совпадало со столь уж печально знакомыми приметами «бактериальной пневмонии».
Содара имел более чем веские основания к угрюмости: все усилия по предостережению подходящего войска могли оказаться заведомо тщетными…
Грудная чума всё разбойнее и неотвратимее шагала по Варте.
— И самолёты тоже?
— Всё продали. А что не — то растаскали на металл.
— Жаль, — сказал капитан. — Хотя, помню, «Катюшу» ещё в моё время загадили. Но всё равно жаль.
Полковник сдержанно чертыхнулся и сбавил газ. Машину тряхнуло на очередной колдобине: сворачивали с Маргелова.
— Да, знаешь, не тот посёлок стал. В нулевых ещё народ из Улан-Удэ понаехал, детей везли. Интернет сделали, кабельное… культурно жилось. Да ты помнишь. А сейчас — старики да «контрабасы». Детсад закрыли — «Боровичок», помнишь?
— Смутно, какие мне сады-то… А гарнизон живой?
— Это само собой.
Полковник на мгновение отвлёкся: пересекали границу между «верхним» и «нижним» городками. Капитан проводил глазами пустую остановку сто тридцать четвёртого маршрута.
- «Эйфеля» помнишь? — спросил Юрий Николаевич, кивая на стеллу.
— А то, — улыбнулся Немец. — Хожено-перехожено. Мы через КПП?
— Нет, конечно. По «генеральской» срежем.
— Что за «генеральская»?
— Бывшая школьная. К нам же тут Ким Чен Ир, знаешь, приезжал.
— Это когда? — спросил капитан, машинально отмечая это ностальгическое «к нам».
— В одиннадцатом, — сказал полковник, лихо вписываясь в объездной круг. Заметно было, что водит он с удовольствием. — Ну, знаешь, с Бадминтонычем.
— Бадминтоныча тогда ещё Лунтиком звали, — усмехнулся Немец.
— Один хрен. Откинься малеко.
Капитан «малеко» откинулся, отводя лицо в тень. Юрий Николаевич приветственно отмахнул рукой постовой машине и, почти не снижая скорости, вырулил на «генеральскую». Полотно здесь и правда было заметно лучше.
— Пару лет назад парнишка тут один отличился, — с удовольствием сказал полковник. — На джипе с лебёдкой подкатил — и блок убрал.
— Куда?
— А на другую дорогу, которая к коттеджам.
Капитан рассмеялся.
— Нашли, конечно?
— Конечно, нашли. Начгар, знаешь, на говно изошёлся: «партизан», «террорист»!..
— Не видали они пока партизан-то, — заметил Немец.
Юрий Николаевич покосился на него, но ничего не сказал.
— А кстати, товарищ полковник, — ненавязчиво поинтересовался капитан, — как у вас тут сейчас с контролем за оружием?
Товарищ полковник промолчал так надменно и одновременно тоскливо, что капитан на эту тему совершенно успокоился.
Остаток пути мужчины провели в раздумьях, но без разговоров.
Свернув к шлагбауму, полковник дважды погудел. Свет в будке проходной не горел.
— Трифонов! — заорал Юрий Николаевич, мало не до половины высовываясь в открытое окно. — Хорош там харю мять, жопа бородатая!
Будка к его крику осталась внешне безразлична, но шлагбаум дрогнул и медленно пополз вверх.
— Не удивится, что Вы сами за рулём? — спросил капитан.
— Нет, я часто отпускаю. Колесников, — ну, водила мой, — сынок генеральский. Пристроили дурака на тёплое местечко. Проще, знаешь, самому всё сделать.
— Эт’ точно, — хмыкнул капитан, поправляя ножны и распахивая дверцу, — у Вас-то тёплое, как же.
Хантер оставили перед самым входом. Немец разминал ноги и, задрав голову, рассматривал ангар.
— Грузовые ворота не могу, извини, — сказал полковник, продёргивая небольшую пластиковую карту сквозь щель электронного замка, — мы через служебный коробки вытащим.
— Да я справлюсь, — сказал капитан, рассеянно прикидывая, как бы половчее вернуться в Вишву с грузом. Дурта уверял, что Пагди перенесёт всё, что хозяин сабли сочтёт «неотъемлемой частью» себя — так переносится одежда, именно так при первом переходе удалось захватить с собой оружие.
Капитан планировал просто-напросто привязаться к ящикам с таблетками, поэтому захватил с собой тонкую верёвку из какой-то популярной в Варте волокнистой ткани. Хотя это, по большому счёту, проблема так себе, небольшая проблема-то. Куда важнее — запланированное очередное самоубийство.
Что, капитан, входишь во вкус, а? Так привык считать себя мёртвым, что теперь каждый выстрел — как напоминание: живой, капитан, живой!..
Выстрелами в здешних сопках никого не удивишь, но хотелось, конечно, гулять потише. Особенно — полковника не взбудоражить бы. По всему, старое знакомство сулило перспективы весьма нажористые. В «монголов» Дед, разумеется, и на секунду не поверил, но насчёт посотрудничать — посотрудничаем.
— Пойдём, — сказал полковник, проходя во вторые двери, — медицина тут в самом конце, насколько помню.
Свет в предбаннике горел тускло, а верхний решили не включать: ангар глухой, но всё-таки… Капитан шёл осторожно, с хозяйственным интересом осматриваясь по сторонам.
— Что за склад-то, не пойму? — спросил он наконец.
— Да, знаешь, пересортица всякая, — ответил полковник, переступая через бухту, кажется, пожарного рукава. — Потому сюда и привёз. Там дальше нормальные, но там и охрана, учёт…
— Да понятно. Что, и «коробочки» — пересортица? — уточнил Немец, указывая на пару БТР, сиротливо приткнутых у самых ворот. Судя по печальному виду, стояли они тут давно.
— Нет, — вздохнул Юрий Николаевич, — это года два назад с полигона под крышу загнали, чтоб не мозолили. Сюда проходи. Только голову пригни.
Капитан, шагая вслед за ним, послушно пригнул голову, а когда распрямил, его взору открылся длинный ряд стеллажей с пыльными ящиками. Судя по знакомой маркировке на ближайшем — то, что надо.
— Всё — АИ? — спросил он, плотоядно втягивая ноздрями воздух.
— Только эти. Тебе именно тетрациклин?
— Антибиотики. Любые, главное — побольше.
По словам Кави, население Нагары — до ста тысяч человек. Предположим, оценка завышена: считают в Варте хреново, выяснить общее население империи так и не удалось. Примем за миллион, хотя вряд ли.
Даже если каждую таблетку пополам… интересно, что эффект настолько мощный. Плюс потенциальный «рынок сбыта» в соседних с Вартой человеческих государствах. Но это вопрос не выгоды — ответственности.
Так.
— Мало, — сказал Немец, лихорадочно перекладывая в голове цифры.
Полковник аж задохнулся.
— Ну, знаешь! Да тут хватит всю твою Монголию от сифилиса пролечить.
— Юрий Николаевич, — веско проговорил капитан. — Я Вам предлагаю нормальное дело наладить, понимаете? Вы не коммерс, знаю, но дело есть дело. Я возьму всё, что здесь есть, но мне нужно намного больше. С оплатой вопроса не встанет. Поднимите связи в городе. Я даже готов взять китайское производство, хотя это на самый крайний случай.
— Ну, знаешь, — повторил полковник. — Если б это не ты… Ты вот то, что есть, как вывозить собрался? Хантер не бездонный, два ящика в багажник, два на заднее… и то если в городе не тормознут.
— В город мы не поедем, — успокоил капитан бывшего командира. Судя по реакции полковника, тот предполагал отдать от силы два-три ящика, но теперь-то был готов разговаривать разговоры и в масштабах посерьёзнее.
Хантер, говоришь…
Капитан задумчиво потрогал подбородок. Запустил руку во внутренний карман бушлата, надорвал чуть прихваченную нитками подкладку. В тусклом свете мелькнул подкинутый на ладони увесистый золотой кругляш. Полковник осёкся и замолчал.
Ведь совсем не жадный мужик, подумал капитан. Нормальный, честный и толковый командир. А вот ведь время какое странное — золото кому угодно рот заткнёт.
— Смотри, Юрий Николаевич, — с точно рассчитанной интимностью переходя на «ты», сказал Немец, — монгольская. Видишь, профиль: это герой их народный — Сухбаатарын Элбегдорж Барабек-Батыр. У меня таких монет много. Очень много. И мне нужно очень много тетрациклина.
Полковник перевёл взгляд на Немца. Сузил глаза, немного поразмыслил и медленно кивнул.
Нет, подумал капитан. И всё-таки дело не в деньгах, это тебе не алмазы по Манежке горстями расшвыривать. То есть, и в деньгах тоже, но в первую очередь — чует полковник, что действительно тебе тетрациклин этот очень нужен и важен.
Если и попытается задрать цену…
— А вот что, Юрий Николаевич, — сказал капитан, — а продай мне «коробочку».
Ужасающего вида железная колесница, чуть накренясь, стояла ровно посередь брода. Напуганные кони с диким ржанием рвались обратно на берег, напуганные всадники личной охраны выхватывали тяжёлые мечи. Несколько стрел ударились в бронированный борт — для того лишь, разумеется, чтобы, бессильно отскочив, упасть в реку.
Его Величество император Великой Варты, империи людей, Адинам Добрый, не обращая внимания на залитые внезапным фонтаном одежды, недвижно восседал в высоком седле. Замечательный его конь, чувствуя настроение хозяина, перебирал каменными подковами у самой кромки воды, но вперёд не шёл, равно же и не пятился.
На западном, высоком берегу Нади тоже случилось некое волнение — но многажды меньшее, ибо и осведомлённость встречающих естественным образом оказалась выше.
Как бы то ни было, но падающие с небес телеги, да притом столь тщательно со всех сторон закрытые, что кажутся скованными из единого куска металла… только что колёса, — огромные в обхвате и поперечнике, дутые, подобно плавательному пузырю неведомой хищной рыбины, — только что колёса и выдавали истинную суть предмета.
Да и, правду молвить, не с самых небес упала сия телега. Но проявилась прямо из воздуха, беззвучно и вся вдруг, в паре локтей над поверхностью реки. Нади в месте брода раскинулась широко и текла неспешно; колесница рухнула в неё сразу всеми колёсами, возметая воды.
Вот как это выглядит со стороны, подумал Кави, с глубокой душевной теплотой вспоминая своё возвращение из Земли: ровно тако же они с сударем капитаном сверзились в нефтяное озерцо на вершине Сурова Холма.
Разумеется, сие драматичное появление не могло быть ничем иным, кроме как возвращением Немца.
Лорд-Хранитель бросил быстрый взгляд на эльфа и, очевидно, в простоухой его улыбке найдя полное подтверждение собственным мыслям, привстал в седле и закричал что было сил:
— Ваше Величество! Наново прошу Вас: не вступайте покамест в воды реки!
За прошедшую с момента встречи половину часа горло бедный принц сорвал уже весьма основательно.
Адинам Добрый молчал, рассматривая колесницу. Насколько мог видеть Кави, лицо монарха не выражало ровным счётом ничего.
Да, подумал эльф, наследственную тугоуздость августейшей фамилии сложно одолеть даже столь откровенно и непосредственно явленным чудом. Однако ж, правду молвить, всякому истинному правителю свойственна известная самостоятельность в некоторых суждениях — даже если суждения эти суть заблуждения.
Он непроизвольно подумал о сударе капитане, и, словно бы откликаясь на эту мысль, выступ на верхней стороне колесницы дрогнул и с тишайшим сытым рокотом провернулся на четверть круга. Кави был готов отдать в чалайный долг собственные уши, но длинное, толстое, в высшей степени угрожающего вида копьё, грозно нацеленное теперь в сторону противоположного берега, несомненно являлось оружием — и, судя по размерам, несравнимо более мощным, нежели ручные самострелы Немца.
Копьё зажужжало, и конец его быстро пополз вверх, за считанные секунды приняв без малого зенитальное положение. Содара, так и продолжая раскачиваться в стременах, с откровенным восторгом смотрел на происходящее — о да; Кави помнил, с каким острым интересом Лорд-Хранитель расспрашивал некогда сударя капитана об оружии Земли.
Всё вокруг, наконец, устало суетиться. Содара опустился в седло. Охрана императора сомкнула ряды вокруг своего монарха. Адинам Добрый, строго блюдя всё ту же наружную невозмутимость, открыл рот, дабы, вернее всего, изречь некое августейшее повеление.
И, словно дождавшись этого именно момента, копьё на колеснице рявкнуло вдруг, — глухо, грозно, хищно, — и расцвело болезненным для глаза оранжевым цветком, мгновенно, впрочем, увядшим и втянувшимся обратно в тупой наконечник.
Короткая нетолстая чурка соскользнула по железному боку вздрогнувшей колесницы. По медленной воде, где едва успела осесть речная муть, разбежались робкие частые круги.
Вдругорядь ржали кони, приседая под ошеломленными всадниками. Гвардейцы молчали. Благородный Твур затянул было некий охранительный канд, но, — ввиду нехватки опыта, — быстро прервал камлание. Содара побледнел — надо думать, от вящего восторга.
Кави успокоил коня шлюссами. Бедное животное определённо имело право на испуг — гигантский самострел Земли в этом мире прозвучал слишком, запредельно чуждо; даже и ручные орудия сударя капитана не производили столь нутряного впечатления.
Возможно, дело в басовитости выстрела, решил Кави и выехал чуть вперёд.
— Ваше Высочество, — почтительно склонился он к принцу, — прикажете спуститься поприветствовать сударя капитана?
Лорд-Хранитель встряхнулся всем телом, нахмурил брови и снова привстал в седле.
— Не стрелять! — закричал он, адресуясь к охране Адинама Доброго. Нелишне: из лесу к реке выдвигались всё новые встревоженные воины.
Содара одним-единственным, необычайно ёмким и повелительным жестом приказал своей свите оставаться на месте — эльфа же, напротив, позвал вслед за собою. Кави счёл, что принц несколько недоволен храбростию своих гвардейцев; безмолвный упрёк сей он полагал безосновательным, однако, разумеется, поджал шпоры.
Двое всадников почти галопом, рискуя переломать своим коням ноги, скатились с высокого берега и, рассыпая радужные брызги, приблизились к колеснице. Содара потянул поводья и медленно, с недоверчивым восхищением всматриваясь в острые бока предмета, двинулся кругом. Более же опытный Кави отыскал взором то место в боку телеги, которое счёл наиболее походящим на дверцу.
Он совсем уж было набрался духу постучать в серо-жёлто-зелёный железный борт, как услыхал краткий приятный скрежет. Голова лошадного эльфа оказалась почти вровень с основанием грозного копья, и Кави с немалорадостным предвкушением наблюдал, как в крыше колесницы откинулся небольшой лючок.
— Здравия желаю, — весело сказал сударь капитан, высовывая голову из растворившегося отверстия. — Что, гвардейцы больше стрелять не собираются? Машина твёрдая — а я-то мягкий.
— Это не гвардейцы, — с удовольствием ответил Кави, — это личная охрана Его Величества. И нет, они отнюдь не собираются осыпать нас стрелами.
Немец ловко упёрся обеими руками в основание люка и одним плавным сильным движением вытянул себя наружу, умостившись таким образом прямо на крыше.
— Но, сударь капитан, — спросил Кави, — зачем же Вы стреляли из сего оружия, более подобающего сурам, нежели смертным?
— Схулиганил, — озираясь по сторонам, ответил Немец. — Дай, думаю, схулиганю — и схулиганил. Ого-го меня занесло, а?
Он склонился к люку, вытянул из него какую-то весьма, на взгляд эльфа, нечистую ветошь и принялся оттирать ею свои масляно блестящие ладони.
Темнело.
С восточного берега что-то кричали. Кави прикидывал, как бы половчее осведомиться об успехе задуманного предприятия. Впрочем, человек выглядел уж очень умиротворённым, что наводило на мысли положительного свойства.
Рядом всхрапнул конь Содары. Принц завершил своё отважное путешествие вкруг колесницы.
— Капитан, — подъезжая ближе, сухо произнёс Лорд-Хранитель, — зачем ты стрелял?
— Воинский салют в честь Его Величества. Вот его, — не моргнув глазом пояснил капитан, указывая пальцем себе через плечо, — величества. И вообще: они первые начали.
— Покамест мы начнём с лагеря, а именно — с плеча магов. Те из них, кто встанет на ноги, должен немедленно приступить ко чтению целительных кандов. Это позволит нам выиграть время, потребное для раздачи снадобья остальным. Как только удастся восстановить порядок в лагере, мы озаботимся судьбою горожан. Кроме того, я считаю крайне важным немедля привлечь к лекарской работе боевых магов из войска. Таково моё предложение, Ваше Величество.
Содара склонился в быстром поклоне и, осторожно скрестив ноги, снова устроился на чапраке. Или попоне — капитан не особенно разбирался в этих тонкостях. Да и в целом, лошадиные покрывала, которыми застелили крышу БТР, выглядели довольно глупо. Хотя, приходится признать, с задачей своей справились успешно — высоким договаривающимся сторонам было ощутимо спокойнее сидеть на этих ковриках, чем на самой крыше.
Вот так, капитан. Хочешь дать народу что-то новое — заверни это новое во что-то старое. А иначе — не поймёт народ-то. А то и вовсе свихнётся. Раз один человек от новых впечатлений, случается, с ума сходит — почему целый народ не может? Бывают, бывают и такие — сумасшедшие народы. Душевнобольные.
Вот, например, здешние орки…
Так, капитан, отставить. Демонизация противника — стандартный элемент пропаганды, с древнейших времён. Что бы местные вояки ни рассказывали — а ты не верь. В хорошем смысле не верь — пока сам не убедишься. Мало ли, каких небылиц, — из самых искренних побуждений, — не наплетут солдаты побеждённой армии.
А войско Адинама вернулось из «победоносного» похода побеждённым. Уж эти признаки капитан различать научился очень хорошо; слякотной официальной пропагандой его было не пронять. Когда сам кровью надышался… да что там говорить-то. Кто знает, тот знает.
Эта армия — знала.
И Адинам знал.
Император сидел на башне, сразу на двух покрывалах. Не потому что августейшие задницы как-то особенно боятся всего нового — просто у башни БТР-80А форма неудобная. А устроиться на броне, как делают все нормальные люди, Адинам не снизошёл. Ну правильно.
При этом мантию император скинул сразу, как только выяснилось, что эта мокрая портьера мешает ему забраться на «коробочку». Крепкий седой старик, обгоняя оруженосцев, подогнал коня к самому борту, надёжно ухватился руками за скобы и одним движением вскинул себя на броню. Выпрямился, кашлянул, окинул прищуренным взглядом тот и другой берега, слегка притопнул каблуками высоких кавалерийских сапог по металлу. Неспешно провёл ладонью по стволу пушки.
Ладонь чуть заметно дрожала. Капитан решил, что император-то и правда стар, особенно по местным меркам. Стар, устал в походе… и определённо не чувствует себя победителем — как бы гордо ни держал спину.
Привычка выглядеть царственно — это всё равно только лишь привычка.
— Здесь будем говорить, — уверенно заявил Адинам, слегка дёргая кистью руки. Очевидно предупреждённые оруженосцы немедленно принялись устилать крышу «коробочки» попонами.
Короче, как-то разместились, и даже довольно удобно.
Говорили по-военному, только о главном. Прикидывали — насколько хватит привезённых Немцем двенадцати коробок с «волшебным снадобьем». Быстро выяснилось, что заботиться о карантине для подтягивающего арьергарды войска смысла нет — «грудная чума» растекалась по Варте, как «демократия» по России.
Со сходными последствиями. До глобального, необратимого вымирания населения дело пока не дошло, но признаки пневмонии оказались отмечены у жителей ещё как минимум двух дальних, северных деревень. Император узнавал всё более полную картину бедствия — и всё более мрачнел. Брови папа с сыном хмурили совершенно одинаково.
— Мы должны оградить от поветрия прежде всего войско, — мрачно сказал Адинам.
Содара вздохнул и принялся распрямлять ноги.
Император скупым жестом разрешил наследнику говорить сидя; мгновение подумав, распространил милость и на остальных присутствующих.
Не формалист, подумал капитан. Вроде бы, вполне годное величество.
— Чума всё равно распространится на всех, — заявил Содара, ёрзая на попоне. — Но болезнь не убивает немедля — у войска есть фора. Нам же следует в первую голову лечить тех, у кого запаса времени уж не осталось. Посему я и предлагаю не пытаться покамест любой ценой оградить войско, но лишь постараться растянуть распространение поветрия так, чтобы вновь заболевшие получали снадобье постепенно.
Лорд-Хранитель повернулся к Немцу.
— Если же привезённого капитаном лекарства не хватит…
— Не хватит, — уверенно подтвердил капитан.
— Не хватит. Тогда…
— Привезу ещё, — сказал Немец, с интересом наблюдая, как Адинам с интересом наблюдает, как Содара позволяет себя перебивать.
— Таково моё предложение, Ваше Величество, — заключил Содара.
Адинам задумчиво кашлянул.
— Чума не имеет свойства возвращаться?
— Ваше Величество, признаков повторного заражения мы не наблюдали ни у кого из исцелённых, — осторожно ответил Твур. — Но вернее могут сообщить лишь маги зелёного крыла, каковые маги, увы, не выдержав тягот поветрия, затворились и забаррикадировались…
— Дурта скажет точно, — вмешался капитан, торопясь закрепить позиции.
- «Дурта»?
— Думья, — чуть скривившись, поправил наследник. — Городской фокусник, писец…
— Пусть, — сказал Адинам, отмахиваясь от явно второстепенных сейчас вопросов. — Так.
Он сосредоточенно покашлял.
— Лорд-Хранитель. Собери по две команды на каждое из плечей лагеря. Пусть одна команда раздаёт лекарство, вторая же обеспечивает порядок в плече. Назначь в команды разумное количество воинов из числа тех, кто проявил себя полностью невосприимчивым к чуме. Остальных здоровых воинов собери в десятки, каждую из которых пусть…
Ну что, подумал капитан, с привычной отстранённостью слушая скупые приказы. Нормальное командование. Бывает лучше, бывает хуже. Главное, о солдатах думает прежде, чем «за себе». Очень часто одного этого оказывается достаточно.
— Так точно, — машинально ответил Немец, прежде чем понял, о чём спросил его император. Он тут же подобрался. — Лекарство будет доставлено.
— Когда?
— С поставщиком договорено на завтра.
Адинам тыльной стороной ладони стряхнул со лба капли пота. В шатком свете факелов рука дрожала сильнее.
— Пусть, — сказал император. Уточнять детали он не стал, и это капитану тоже понравилось. — Теперь мы хотим знать о мече.
Кави ещё раз придирчиво осмотрел лезвие. Поправлять тут уж было нечего; да, правду молвить, вовсе не так плох оказался выбранный им клинок. О да — не Пагди… далеко не Пагди. Но сравнения с легендарным мечом не выдержал бы ни один другой — даже столь умелой выделки, как этот. Увы; новое оружие Кави неизбежно оказалось и тяжелее, и грубее Пагди… что же, рука опытного мечника проявит достаточную смертоносность и с таким клинком.
Кави вздохнул, отложил наконец чубук и поднял взгляд на полог шатра. В рассветном гомоне лагеря чуткое эльфийское ухо уверенно различило шаги Немца.
Вернулся сударь капитан в виде чрезмерно взъерошенном, даже учитывая ещё одну бессонную ночь.
— Да, — сказал человек, неприятным жестом потирая шею, — император ваш — крепкий мужик.
— Но Его Величество не мужик, — в изрядном недоумении ответствовал Кави, — Его Величество есть прямой потомок благороднейшего из благороднейших родов Варты — династии Адинамов, каковая династия берёт свой исток…
— Дурта где? — сказал Немец, бесстыдно пренебрегая историческим уроком.
Что поделать? сударь капитан с очевидностию вкладывал в понятие «мужик» совсем иной, — хотя и явно одобрительный, — смысл.
Кави вздохнул, наново дивясь различиям в понимании просвещённости. Сам он провёл мало не треть жизни, постигая в свитках даже и само искусство велеречивых изъяснений, — существовал ли иной путь для безродного лесного эльфа?.. — и в меру сил неукоснительно старался соблюдать правила «высокого стиля». Сударь капитан, в свою очередь, неизменно демонстрировал глубокий ум, ясную и чёткую речь, прямоту суждений… но столь внезапно выбранить Его Величество «мужиком»…
Предположить, будто собственное происхождение сударя капитана в такой мере высоко, что с высоты сей становится несущественным различие в благородстве меж монархом и землепашцем — нет, это было бы уж слишком.
Пагди… Пагди, однако, продемонстрировал полное сродство с Немцем, куда более полное, чем даже и с наследником.
— Дурта пребывает в своей мастерской, — сказал Кави, отказываясь далее предаваться столь непростым размышлениям, но находя опору в более земных заботах, — учит меня читать.
Немец оторвался от чашаки с водою. Тонкий аромат дорогой перчёной мадьи вполне объяснял жадность, с которой сударь капитан запивал последствия ночного совета. Впрочем, Адинам Добрый был весьма умерен в употреблении хмельного — но обойтись без ритуальной приветственной братины сам Император никак не мог, а приправа из крми способна иссушить и более привычное к ней горло; иссушить, к счастию, лишь горло, но не разум.
— Ему что, заняться нечем? — поморщился сударь капитан. — А кстати…
Вытирая губы, он присел на чурбан с другой стороны верстака. Запустил руку в мешок, достал небольшую деревянную пластину… о нет, это была — «книга».
Кави уже знал, что именно в таких книгах, собранных из сшитых либо склеенных прямоугольных листов, хранили свои свитки люди Земли. Понять смысл подобного обустройства эльф не мог — очевидно ведь, что куда удобнее поставить обычный свиток на препсу и читать, медленно перематывая с нижнего стержня на верхний. Так и строка схватывается единым взглядом, да и сложнее потерять оставленное место в свитке, ежели возникает вдруг надобность оторваться от чтения.
Спросив взглядом разрешения, Кави, преодолевая непривычку, откинул верхний толстый лист и с любопытством вперил взгляд в крупные чёрные знаки.
— Дальше листай, — ободрил его сударь капитан.
Эльф перекинул несколько рыхлых сероватых страниц. Знаки сделались мельче, но ничуть не более понятны.
— Увы, — сказал Кави, отстраняясь от книги, — этот язык мне не знаком.
— Вот и я ваши свитки читать не могу. А язык-то — понимаю и даже говорю. Много говорю и, похоже, слишком убедительно.
— Рискну предположить, что знание вагну передано Вам при переносе, сударь капитан. Согласно сведениям, изложенным в работах Манаса Горы, Пагди…
— Да это-то понятно, сказал Немец, снова потирая шею, — тут другое…
— Рискну предположить, — рискнул предположить Кави, — что поиск взаимопонимания с Его Величеством потребовал от Вас известной меры вескости, не так ли, сударь капитан?
Немец как-то исподлобья взглянул на эльфа, но тут же отвёл глаза.
— Читать, значит, учится, — протянул он задумчиво, явно избегая скользкой темы.
— Ровно так же некогда Дурта учил читать и меня самого, — с тёплой ностальгией сказал Кави. — В его скромной хижине скрывался я после бегства из Нагары, после того, как прятаться в гробницах стало уже невозможно. В это время Варта праздновала возвращение войска… а чуть позже начали проявляться и первые знаки пришествия Великой Чумы. Я безмерно тосковал по принцессе Севати, расстаться с которой вынудили меня…
— Ты рассказывал. Тоскует мелкий-то?
— Он ничем не выдаёт своей грусти, — пожал плечами Кави, — лесной эльф, дитя суровой, безразличной к чувствам смертных…
— А ты? — бесцеремонно прервал его Немец.
Мгновение эльф поколебался, но расправил плечи, гордо поднял голову и негромко, но с величайшей твёрдостию заявил:
— Я принял решение не вступать с юным Кави в борьбу за сердце и руку Севати. Так судили суры.
— Горжусь тобой, — довольно мрачно сообщил сударь капитан, — обеими версиями горжусь.
Эльф смутно чувствовал, что не вполне понимает некие вновь открывшиеся обстоятельства, однако обстоятельства сии явно оказались порождены встречей капитана с Его Величеством, — странно было б ожидать какого-либо иного, менее судьбоповоротного исхода подобной встречи! — а потому и оставались пока внешними по отношению к нему самому.
Он предпочёл промолчать.
— Ладно, — сказал Немец, устало перебираясь на узкий лежак у стены. — Четыре часа поспать я должен. Не тот возраст-то уже.
— Я разбужу Вас, — вызвался было Кави, но Немец постучал по стеклу своих замечательных наручных часов.
— Ложись спать. Завтра… сегодня днём большое веселье в лагере намечается.
Человек поворочался и, не дождавшись вопроса, пояснил:
— У Адинама все признаки пневмонии.
— Не думаю, чтоб это составило для нас теперь хоть какую-нито проблему, — пожал плечами Кави.
— И Великой Чумы, — закончил Немец.
— О…
— Так что ложись, — повторил сударь капитан, поочерёдно прихватывая пальцами боковые поверхности часов и вглядываясь в маленькое стекло. Человек перехватил взгляд эльфа и добавил успокаивающе:
— А часы — подарю. Обещал же.
«Коробочку» вытягивали конями. Тяжёлые мосластые битюги, хрипя и надрывая могучие покатые спины, выволакивали машину к западному берегу — ближе к лагерю и столице. Ни сильного течения, ни глубокого ила в месте брода не наблюдалось, но дело всё равно шло туго. Ящики с медикаментами разгрузили солдаты, вручную — но весу-то в тех таблетках… а БТР сам по себе — пятнадцать тонн.
Лошадок было жаль, но демонстрировать самобеглые возможности техники Немцу вусмерть не хотелось. Не то чтоб из каких-то конкретных опасений… бывший капитан спецназа ГРУ, вдобавок семь лет проживший на нелегале, просто привык тихариться. Скрывать личность, перемещения, мысли, чувства, намерения; тем более — наличие и характеристики вооружения. Никогда не знаешь, как «сыграет» информация. Любое вскользь брошенное слово способно перевернуть мир — пусть только твой, личный, который ты полагал таким надёжным, уютным и безопасным.
Слово там, слово здесь — и покатились камушки с горы, на ходу обрастая неприятностями. Несложные ведь правила: если новый знакомец сходу начинает рассуждать о смене власти — провокатор, к гадалке не ходи. Никогда ни в чём не признавайся, не соглашайся даже с самыми доброжелательными обвинениями даже в самых ничтожных проступках: сейчас в каждый сотовый встроен диктофон, а в каждого яростного оппозиционера — пламенный стукач-охранитель.
Правила эти, конечно, ни от чего не гарантируют — но вероятность-то проблем снижают. А раз снижают — соблюдай, пехота. Ну, и спецура — не брезгуй.
Сейчас капитан сожалел и о том, что так по-удалому выстрелил из пушки. Нет, эффектно, конечно, вышло. Но по сравнению с тем же «калашом» — ничего принципиально нового. «Могём!» — ну могём, дальше-то что.
Конечно, новые возможности… как ни крути — обретённое почти бессмертие пьянило. Терминатор: производство немецкое, сборка отечественная. Пробег… ну, пробегал, дело житейское.
Что, капитан, натерпелся? Натерпелся — там?
Немец привычным жестом коснулся подбородка.
Нет. Не смей вдруг начать себя жалеть.
Там ли, здесь… любой мир устроен по одним и тем же законам. Не потому, что законы эти хороши, а потому что других не существует. Различие лишь в том, как люди используют эти законы, как собирают свой мир — пусть из одинаковых элементарных кирпичиков.
На берегу ругались солдаты — под колёсами БТР крошились клинья из обожжённой глины. Взмокшие возницы нахлёстывали битюгов. С настолько тяжёлыми телегами Варта обращаться явно пока не научилась.
— Дерево! — крикнул капитан, привставая в стременах и указывая рукой в сторону рощицы ниже по течению. — Нарубите брусьев!
— Да, сударь капитан! — донеслось сразу несколько голосов. Гвардеец, руководящий спасением «коробочки», принялся раздавать указания. Солдаты, нещадно призывая суров, искали топоры.
Капитан улыбнулся, снова опускаясь в седло. Никакого формального статуса в Варте он по-прежнему не приобрёл, зато вот как-то умудрился приобрести власть неформальную. Здесь, конечно, капитан — звание высокое. Но не настолько, чтобы солдаты, — и даже гвардейцы, — начали безропотно подчиняться любому прохожему, вздумавшему объявить себя носителем этого звания.
Да, Варта приняла его хорошо… а в лице Адинама — так и слишком. Но на службе у короны капитан всё-таки не состоял.
Откуда ж оно на самом-то деле рождается — это самое «право отдавать приказы»?..
Надо побриться, подумал Немец. Несолидно.
Да и скоро опять на ту сторону. Зажиточных монгольских бизнесменов всегда отличала страсть к бритью, а, капитан?
Он потянул поводья, разворачивая коня.
С пригорка к берегу, очевидно торопясь, спускалось трое всадников. Первым на рысях шёл Содара — не признать алый плюмаж и богатые доспехи принца было невозможно.
Ага, подумал капитан. Раз наследник сам приехал — значит, симптомы-то проявились даже быстрее, чем можно было предположить.
С одной стороны — нехорошо, конечно.
Он слегка ударил шпорами, выдвигаясь навстречу. Всадники, приветствуя друг друга, сошлись над обрывом. Лорд-Хранитель бросил быстрый взгляд на реку, но тут же повернулся к капитану.
— Его Величество? — уверенно спросил Немец.
Содара отрывисто кивнул, не сводя с него глаз. Капитан чуть мотнул головой, указывая на гвардейцев. Принц поморщился и, не оборачиваясь, отмахнул рукой за спину. Жалобно скрипнули пластины доспеха.
— Мы не сможем долго скрывать болезнь императора, — сказал капитан, дождавшись, пока охрана наследника отгарцует подальше.
— Да, — непривычно кратко ответил Содара. — Мы должны исцелить Его Величество до того, как…
«Мы», насмешливо подумал Немец.
Ну, по крайней мере, парень-то искренно взволнован. Не похоже, что торопится на папино место.
— Кроме того, несвоевременная болезнь Его Величества может осложнить отношения с сопредельными государствами.
Армия вымотана северным походом, перевёл капитан. Резервы истощены, запасы подъедены, в районе эпидемия… ящур.
А соседи не спят, правильно.
— Я привёз книги по эпидемиологии… по борьбе с поветриями, — сказал он вслух.
— И?
— Никто из местных не может их прочесть.
— Ты прекрасно владеешь вагну. Ты мог бы перевести свои свитки… пусть только самое важное, то, что поможет нам…
— Я не врач, — покачал головой капитан, — я не могу отличить важное от неважного. Можно было бы пояснить отдельные моменты. Но не науку, изложенную в этих книгах. Они рассчитаны на совсем иной уровень технологии. И другой уровень общества.
— Мы кажемся тебе дикарями? — вскинул исцарапанный подбородок Содара.
— Нет, — сказал капитан, ничего не поясняя.
Он предпочитал не обращать внимания на справедливые обидки всяких сопляков, даже принцев.
Впрочем, сопляк сопляку рознь: Содара понял его верно и прикусил язык.
— Его Величество не верит ни в какую «Великую Чуму», - сказал принц после непродолжительного молчания. Из рощицы доносился бодрый перестук топоров. Всхрапывали кони, стрижеными хвостами отгоняя мошкару.
— Носовое кровотечение уже открылось? — спросил Немец, любуясь отблесками на пластинах доспеха.
— Нет, — неохотно произнёс принц, нахмурив брови, — но тонкие жилки лопаться начали. Обе зеницы Его Величества совершенно красны от разлившейся крови…
— Так осень на дворе, — равнодушно заметил капитан, — яблоки созрели.
Содара всё-таки не выдержал и раздул ноздри.
— Капитан! — начал было принц, багровея лицом.
— Ты не хрен с бугра! — резко сказал Немец. — Ты принц! Император — твой отец. Хочешь спасти? Хочешь спасти отца, хочешь спасти Варту — заставь Его Величество выслушать эльфа.
— Пусть, — произнёс Его Величество, одолев очередной приступ жестокого кашля. — Варта — империя людей. Но мы всегда готовы обратить наше внимание и к словам эльфа. Даже столь безумным словам.
Кави переглянулся с Дуртой. Достойный мудрец сосредоточенно поджал губы: признаки совпадали, однако совпадали даже и с избытком — наряду с привычными уже проявлениями Земной «пневмонии», император убедительно демонстрировал залитые кровью очи, тонкую сетку жилок на лбу и щеках, неуёмную дрожь в пальцах…
Сомнений не оставалось.
— Ваше Величество, — упрямо произнёс Содара, — вынужден указать на то обстоятельство, что, несмотря на ряд довольно убедительных доказательств, — каковые доказательства, впрочем, могут оказаться и ловкой подделкой, — у меня по-прежнему остаётся изрядно сомнений в действительности…
— Пагди, — напомнил император.
— Мы не можем быть уверены, что это и в самом деле Пагди.
— Мы можем быть уверены, — с веской иронией ответил Его Величество, на этот раз явно избегая использовать «мы» в форме множественного числа величия. — Мы — Адинамы.
С этим вполне очевидным положением принц, разумеется, спорить не решился, однако попытался зайти с иной стороны.
— Я отправлял всадников к гробницам. — заявил он, — Покой усыпальницы Адинама Первого не нарушен.
— Мы поклонились гробницам. На нашем обратном пути в Нагару. Меч, несомненно, внутри.
— Отец!..
Адинам Добрый вскинул руку. Ладонь заметно дрожала.
— Вы убедили нас в существовании «грудной чумы». Пусть. Да и сложно было бы не убедиться, — император закашлялся, сырые пунцовые морщины некрасиво стянули высокий лоб. — Но «Великой Чуме», о которой столь красочно рассказывает нам эльф, просто неоткуда взяться.
Кави, который не знал императора в прошлой жизни, но привык относиться к отцу Севати с известным пиететом, — и даже в меру сил подражать его государственной мудрости, — с ужасом наблюдал происходящее. Этот сильный, могущественный человек отказывался признавать очевидное. О да; самому Кави решительно нечем было подтвердить свои слова, своё принесённое из грядущего знание. Однако в справедливости этих слов и этого знания вернее всего уверяло даже и поверхностное сравнение признаков — ибо первым из проявлений Великой Чумы являлось лопанье кровяных жилок в теле.
Затем дрожание конечностей — и сие дрожание у Адинама Доброго делалось всё более явственным.
Затем — кровотечение из внутренних полостей человеческого тела.
Помутнение зрения, затем — сознания.
Наконец — неотвратимая, мучительная смерть.
Знаменитое династическое упрямство Адинамов понуждало Его Величество объяснять очевидное усталостью после тяжёлого похода, внезапной «грудной чумой», даже преклонным возрастом. Однако уверовать в приход той самой Великой Чумы, предсказанной ещё во времена основателей династии, император отказывался — непреклонная воля играла с ним злую шутку, заставляя закрыть глаза на неизбежное.
Кави понимал, что отчасти виноват в этом сам. На сегодняшнем совете он рассказал всё, что помнил о начале поветрия, — умолчав, разумеется, обстоятельства, связанные с Севати, — и подобная решительная откровенность оказалась чрезмерной даже для императора.
Его Величество, задыхаясь, кашляя и грозно блестя алыми очами, безапелляционно утверждал, что, раз Пагди не покинул пределов гробницы Адинама Первого, то условие пророчества не нарушено — и Варте ничто не угрожает!..
О милосердные суры! сколь, оказывается, легко сломать бесстрашного, непреклонного человека — достаточно лишь указать на неизбежность крушения дела всей его жизни!.. и вот мудрейший из правителей прячет уши в дупло друпады.
— Итак, — сказал Его Величество. От Кави не укрылось мгновенное замешательство монарха: император решал, не стоит ли ему подняться — и предпочёл остаться на походном троне. — Мы примем снадобье от «пневмонии». Что же касается распускаемых здесь слухов о якобы пришествии в наши земли Великой Чумы…
— А кто вообще сказал, будто эту самую Великую Чуму в Варту должен принести именно Пагди? — с видом глубоко отстранённым осведомился сударь капитан.
Однако, подумал Кави, сей доблестный храбрец ныне осмеливается прерывать речи уж и самого Адинама, хотя бы даже и Доброго.
Эльф, затаив дыхание, присмотрелся к диспозиции, немедля определив опытным уж взором: глубокая задумчивость Немца служила лишь искусно надетой маской — бесцеремонным своим вопросом сударь капитан пока всего лишь промерял глубину под днищем бедама.
Вполне, впрочем, успешно — вспышки монаршего гнева не последовало. Кави заметил, как с новой надеждой поднимает поникшую было голову почтительнейший Содара.
Его Величество довольно вяло шевельнул августейшей ладонью.
Его Высочество немедля сделал знак почтенному Дурте.
— Эээ… так гласит пророчество, — заявил достойный мудрец, с очередным поклоном выступая вперёд. Столь высокая аудитория недавнему полунищему городскому фокуснику всё ещё казалась в диковинку. — В свитках Манаса Горы, атрибутированных периодом Первых Царей, явственно и неоднократно указано, что именно изъятие Пагди из гробницы, в коей и похоронен сей могущественный клинок, приведёт к падению Варты, каковое падение…
— Падению Варты или появлению эпидемии? — спокойно уточнил сударь капитан.
— Первое.
— Значит, Варта не падёт.
— Эээ…
— Правильно, Дурта — элементарно. Пагди на месте, с Вартой будет всё в порядке. Осталось решить вопрос с Великой Чумой.
— Давайте всё же проясним…
— Проясним, куда мы денемся. Итак, симптомы Великой Чумы подробно и незатейливо описаны у этого вашего пророка, так?
Дурта, Содара и сам Кави, заворожённый уверенным тоном Немца, кивнули единомоментно. Ежели и были в сём потоке красноречия какие-нито дискурсивные изъяны, холодная страстность изложения не оставляла желания их искать. Сударь капитан качнулся с носка на пятку, чудные его башмаки приятно скрипнули.
— Но Пагди — не источник заразы. Почему? правильно — потому что иначе она уже давно бы бушевала по всей Варте. А у нас бушует что? правильно — пневмония. У которой, во-первых, симптомы-то совсем другие, а, во-вторых, мы её прекрасно лечим. А в-третьих, кстати, Твур, подай платок Его Величеству.
Общество поворотилось к монарху. Адинам Добрый с великим недоумением истекал тёмной носовой кровью.
Благородный Твур взвизгнул и кинулся к своему императору.
— Откиньте пологи! — закричал страже Лорд-Хранитель. — Скорее!
В шатре сделалось светлее. Кави с наслаждением подставил саднящее лицо порыву свежего воздуха.
Августейшую кровь уняли быстро; места для призрачных фантомов уже не оставалось.
— Ваше Величество, — громко и чётко воскликнул сударь капитан, неожиданно для Кави опускаясь на колено у подножия трона. Эльф, правду молвить, привык уж ко многому, но столь духоподъёмного изъявления преданности мог ожидать менее всего. — Ваше Величество! Несгибаемость пред лицом очевидного, нежелание тратить последние мгновения жизни на поедание таблеток — признак воистину великого правителя. Государь! Я горжусь тем, что, пусть и кратко, но служил под Вашим началом! Прощайте, Ваше Величество.
У Кави уши полезли на затылок; у присутствующих людей — зеницы на чело. Немец резко поднялся, щёлкнул каблуками и, склонив голову в кратком поклоне отступил на шаг.
— Ах, каков молодец, суров сын… — проговорил Адинам Добрый, с новым интересом разглядывая сударя капитана. Тот хранил смиренное молчание. — Каков молодец… Ну да пусть, пусть.
Немец поднял плутовской взгляд, переглянулся с императором и осклабился так довольно, что и Кави немедля успокоился.
— Лорд-Хранитель! — произнёс монарх, наново промокая седые усы фуляром. — Что с магами?
— По-прежнему, Ваше Величество, — кратко ответствовал Содара, поправляя рукоять меча. — Разрешите принудить их открыть плечо?
— Отряд готов? — спросил император и, дождавшись уверенного кивка принца, продолжил. — Отдай его под начало капитана. Посмотрим, как наш молодец договорится с академиками. Наследнику же невместно ссориться с будущей опорой трона.
Лорд-Хранитель молча кивнул. Какого-либо недовольства в манере принца чуткий Кави заметить не смог.
— Ваше Величество, — сказал Содара, — наказанная мера снадобья распределена по десяткам. Разрешите приступить к стенам Нагары?
Адинам Добрый согласно шевельнул ладонью. Лёгкое облегчение оказалось недолгим, император грузно откинулся на троне.
— Твур! — негромко, но отчётливо бросил Содара, указывая на отца. — Капитан!
Мужчины направились к выходу.
— Капитан! — слабо проговорил император открывая глаза. Немец повернулся. — Вчерашнее предложение остаётся в силе. Подумай.
— Я подумаю, Ваше Величество, — коротко согласился сударь капитан.
Интересно, подумал Кави, что же это за предложение такое?..
Эльф переглянулся с Дуртой. Повеления покинуть пределы императорского шатра они не получали. Мудрец слегка пожал плечами и старые друзья обратили внимание к процедуре приёма чудесного снадобья.
Благородный Твур, невыносимо гордый возложенной на него миссией, приблизился к трону, отворил бледно оранжевую шкатулку и с великой торжественностью вынул из неё маленький голубой флакончик.
Индивидуальных аптечек, — с их ударными дозировками тетрациклина, — оставалось совсем мало, и капитан, поколебавшись, рекомендовал приберечь стратегический запас на крайний случай. Уверенности в такой же звериной эффективности гражданских блистеров, конечно, и быть не могло, хотя первые страдальцы, получив по полной таблетке, вроде как продемонстрировали ожидаемое улучшение.
Капитан прикидывал потребное количество медикаментов — если повезёт и Юрий Николаевич сразу пригонит обещанную фуру, хватит всего одной ходки «на ту сторону». Не то чтоб Немцу не хотелось домой… напрягала необходимость очередного бравурного суицида. Пафосная волшебная неуязвимость обретала всё более фальшивые черты; объяснить собственный внутренний протест капитан не мог, но твёрдо понимал, что нельзя превращать чрезвычайное в норму.
Это как там, в горах. Сперва страшно — любому здоровому человеку страшно. Потом, через пару недель организм привыкает считать себя мёртвым, и бояться становится скучно и незачем.
Но так не бывает навсегда. У всякого движения должна быть цель, потому что если нет цели, то и… хм… цветовой дифференциации штанов тоже нет.
Капитан склонился в седле, критически осматривая собственную одежду. Обе штанины радостно демонстрировали близкое знакомство с тёплыми и влажными конскими боками.
Лента недоуменно всхрапнула и покосилась на нового хозяина ласковым фиолетовым глазом.
— Всё хорошо, девочка, — сказал Немец, добродушно оглаживая косички гривы.
Надо всё-таки завести подседельник… или как там называется эта попонка?.. в таких штанах спасать мир как-то неудобно. Вернусь в лагерь — накручу хвосты завхозам. Кто у нас там главный по тарелочкам? Вроде Твур. Нда… этому-то, пожалуй, накрутишь. Понятно, почему его Адинам на кассу посадил.
Капитан кинул взгляд на часы и самую чуть, не обижая, пришпорил Ленту.
Касса, значит… Нет, барыжить сырыми алмазами — это не выход, в Улан-Удэ и Иркутске связей на эту тему нет. Да и у полковника вряд ли. С золотом ситуация тоже виделась не особо радужной, почти впритык: казну империи, — и так не слишком глубокую, — вычерпал северный поход.
Прогулялся, называется, лихой парень Адинам за шерстью… Капитан машинально снял со штанины ещё несколько жёстких светлых волосков.
Ладно. Главное, что маги наконец завязали сачковать и приступили к работе согласно штатного расписания. По словам Кави, в прошлый раз Великую Чуму они всё-таки как-то одолели; теперь, да ещё с учётом Карга — глядишь, и вовсе придушат в зародыше.
Капитан негромко рассмеялся.
«Квест» с магами он решил самым скучным способом, какой только пришёл ему в голову. Ни уговаривать трусливых колдунишек, ни тем более штурмовать баррикаду Немец не стал.
Он взял взаймы два самых больших меча, какие только смог найти в своём отряде: в Варте человек без оружия благородным однозначно не считался. Впрочем, как и везде.
Ножны Немец закинул за спину, так, чтобы массивные чёрные рукояти эффектно торчали из-за плеч. Никто здесь подобным идиотским образом меч не носил — а уж сразу два… можно было надеяться, что это произведёт впечатление.
В помощники себе капитан выбрал одного из солдат, с лечением которых не справились маги. Внешность у огненно-рыжего паренька была достаточно характерной, чтобы вчерашнего безнадёжного больного узнали, а голос — достаточно громким, чтобы услышали.
Капитан лениво, подчёркнуто расслабленно подъехал к баррикаде. Следом бойцы его отряда подгоняли телегу с таблетками. Немец приказал не особенно торопиться: земля перед баррикадой ещё хранила следы нескольких огненных ударов — мятежные маги, одурев от бессилия перед заразой, не рвались общаться с парламентёрами.
— Маги Академии! — негромко произнёс капитан, сохраняя на лице всё то же скучающее выражение. — Раздача лекарства от грудной чумы начнётся через четверть часа на площади перед Малыми Вратами. Норма выдачи — одна порция на человека.
Рыжий паренёк с энтузиазмом набрал воздуха в свежеоздоровлённые лёгкие и принялся повторять за капитаном — втрое громче. Немец прекрасно знал, что и его собственную скучноватую речь по ту сторону баррикады было слышно вполне отчётливо, но стремился удвоить порцию надежды на спасение — попутно отняв время на ненужные сомнения.
Академики… процент умных людей среди них не выше, чем в среднем по населению. Иначе и не бывает: что в детском саду, что в университете — соотношение умных и дураков всегда примерно одинаковое. Другое дело — мотивация… ну вот, мотивируем. Как умеем.
— Согласно приказа Его Императорского Величества Адинама Доброго, при раздаче лекарства академический статус больного не учитывается. Повторяю: раздача лекарства осуществляется в порядке живой очереди в соответствие с тяжестью состояния. Запас ограничен. Вон у той телеги. По одному. В очередь.
«…Сукины дети», закончил Немец про себя, с глубоко безразличным видом разворачивая лошадь. Рыжий старательно доорал капитаново «послание к евреям» и поспешил вслед за Немцем.
— Сударь капитан, — спросил паренёк, из почтительности придерживая коня на полкорпуса позади своего командира, — а подействует? Я думал, Вы будете грозить, что…
— Посмотрим, — пожал плечами капитан, жалея, что в суматохе даже не успел узнать имени рядового.
Любопытный солдатик стал одним из первых, кто получил дозу тетрациклина. Просто оказался рядом в нужный момент. А теперь раздувался от благодарной гордости, попав под начало своего спасителя. Магов боится до одури, — видно, видно, — но идёт куда приказано и делает что должен.
Вот так, капитан. Поработай с мальчишкой ещё чуток — и он за тобой хоть против магов выйдет, хоть против…
Интересно, понимает ли сам старый император, какую игру он затеял с пришельцем? Или просто привык рассчитывать на многолетний опыт царственного интриганства? Ну-ну, дружище Адинам, горжусь тобой.
Впрочем, никто не знает, какие у старика там карты припрятаны. Может, он на магов ставку делает.
— Сударь капитан… — снова высунулся рыжий, явно вдохновлённый благодушной ухмылкой командира. Лента иронически дёрнула ушами. — Сударь капитан, а Вы совсем-совсем колдовства не боитесь? Говорят… ой, я не то хотел спросить… А почему Вы не взяли с собой боевых магов из войска?
Лихой парень, подумал капитан, вона как раздухарился.
— Потому что маги, — пояснил он рыжему, подбирая уздечку. — Не хватало, чтоб ещё и войсковые снюхались с этими. Про цеховую солидарность слышал? Случается, большие глупости люди делают из солидарности.
— А… — протянул паренёк, с почтением впитывая малопонятную пока мудрость.
Капитан склонился к телеге.
— Всё готово? — спросил он у сержанта, командовавшего разгрузкой.
— Да, сударь капитан, — мрачно сказал гвардеец. — Но только я бы всё ж таки взял хоть пару красных, да десятку факельщиков, да две десятки арбалетчиков. Это ж колдуны! Они ж себе на уме, суров не чтят. Ни за что ж так не отворятся…
С противоположной стороны площади послышался протяжный скрип. Грубо сколоченная из деревянных щитов секция баррикады закачалась, оторвалась от земли и выдвинулась вперёд. В просвете замелькали жёлтые и зелёные одежды.
Мятежные маги торопились вступить в ряды живой очереди. Наверное, в соответствие с тяжестью состояния.
Состояние наследника оставалось тяжёлым, но спешно призванные маги успели скрепить рану своими целебными кандами.
— Как произошло? — хмуро спросил сударь капитан, покинув на скорую руку разбитый шатёр и подошед к Кави.
Под тяжёлым взглядом Немца эльф почувствовал себя виноватым — хотя, разумеется, виноват не был ни в чём: он прибыл к Большим вратам уж после того, как услыхал наинеприятную новость.
— Его Высочество выехал на переговоры, дабы потребовать от бунтовщиков открыть врата и отступить в глубину купеческого квартала. Горожане ответили насмешками и оскорблениями. Принц изволил разгневаться, вступил в перепалку, в праведном негодовании подъехал к стенам ближе, чем следовало…
— И поймал стрелу, — закончил капитан. — Понятно.
Он поднял половинки сломанного древка, задумчиво осмотрел окровавленный снаряд.
— Значит, говоришь, металлические стрелы — редкость у вас?
— Не сами стрелы, сударь капитан, — с готовностью пояснил Кави, — я упоминал лишь об относительной редкости и дороговизне стальных наконечников. Подобных этому.
— А перья?
— Перья хакки, какая-нито особая подкраска отсутствует… Оперение, увы, вполне заурядное. Мы не сможем указать на владельца этой стрелы. Да и, правду, молвить, сударь капитан, в нестроении, охватившем нынче город, кто угодно мог бы овладеть…
— Сена! — позвал Немец, по обыкновению не желая дослушать до конца столь продуманные и весомые речи эльфа. — Сена, в момент выстрела принц поднимал коня на дыбы?
— Нет, — уверенно заявил Сена, не прекращая своего занятия — достойный воин пучком травы оттирал кровь с поддоспешника. Выходило, разумеется, скверно — войлок следовало бы немедля замочить в холодной воде.
— Ты уверен? — спросил Немец.
— Да, — всё так же коротко ответил Сена.
— Как стоял конь?
Достойный воин изобразил.
Капитан нахмурился, поставил левую ногу на край поилки, приложил ладонь с расставленными большим и указательным пальцами.
— Смотрим. Содара лицом к воротам. Стрела проходит ровно под бедренной костью, так? Брони тут как раз нет… Распарывает артерию, пробивает кожу… кожу седла. И застревает в боку у лошади.
— Лишь наконечник, сударь капитан, — пояснил Кави, начиная улавливать сомнение человека. — Боевой конь от такой ничтожной царапины не мог бы… Но ведь Вы говорите о необычности ракурса, под которым снаряд пронзил тело Его Высочества?
— Смотрим, — повторил Немец. — Смотрим угол: снизу вверх, правильно. И, говоришь, били со стены?
— Да, — сказал Сена, — там на земле ещё много стрел.
— А вот эта?
— Застряла в седле. Я её сломал. Иначе было не вынуть. Снял принца. Оторвал вот отсюда войлока, закрыл жилу. Тут подоспели гвардейцы. Мы перетянули поясом вот тут, — достойный воин тоже поднял ногу и показал на себе. О да, именно так и следовало унимать кровь из светлых жил. — Позвали магов.
— Горжусь тобой, — в том же лаконичном стиле сообщил сударь капитан. — Бедренная артерия кровью истекает за пару минут. Считай, принца ты спас. Будешь представлен к правительственной награде.
— За честь служим, — с достоинством заявил очевидно польщённый воин, возвращаясь к своему туалету.
Немец ненавязчиво отвёл Кави в сторону от сгрудившихся у шатра гвардейцев.
— У Содары враги есть? — не обинуясь спросил он эльфа.
— В Варте… не думаю, сударь капитан, — сказал Кави, уже вполне понимая суть вопроса, — наследник любим народом. Если же говорить о возможности проникновения в Нагару вражеского лазутчика, да ещё и способного с такого расстояния поразить из лука…
— Вот и я думаю, — согласился Немец. — Содара молод, конечно, горяч — но не дурак. Слишком близко подъехать… это ведь на инстинктах уже.
— И стрела, — напомнил совершенно согласный Кави.
— Правильно. Скажи-ка, вон за тем домиком у нас что?
Эльф присмотрелся.
— Это странноприимный дом лавочника Таскара. Сколь бы ни злословили горожане о деловых качествах сего достойного купца, однако ж почтение к сурам…
— Не отвлекайся.
— Все эти здания суть просто привратные сооружения, — вздохнул Кави. — Небогатые харчевни, склады, мелкие лавки для жителей пригородов… о да, сударь капитан, злонамеренный лучник вполне мог укрыться в том проулке!..
— Смотрим — там низинка, здесь натоптано…
Немец показывал пальцами соотношение высот. Кави согласно кивал. В душе его понемногу воцарялось стылое предчувствие ещё больших неприятностей.
— Насколько сильно бьёт армейский лук?
— О да, — в задумчивости прикинул эльф, — ни статский, ни, тем паче, лёгкий охотничий… позвольте наново осмотреть снаряд.
Сударь капитан позволил.
— Нет… — развёл ушами эльф, — обмотка выглядит свежей, но многие лучники пренебрегают клеем. Увы; потёки крови исключают всякую возможность…
— Наконечник, — напомнил сударь капитан.
— Бронебойный, гранёный, — уверенно сообщил Кави, — сей снаряд был излажен на одоспешенную цель, в этом сомнений быть не может.
— Армейский?
— Фасон армейский. Однако же сей смертоносный металл доступен вовсе не исключительно воинам, и многие радетельные лучники позволяют себе…
— Может быть отравлен?
— Конь жив и в здравии… — холодея от ужасной идеи, сказал Кави.
Поспешность, с которой Немец ринулся обратно к шатру, навела эльфа на мысль, что сие опасение стало неожиданностью и для самого человека.
— Сена, — резко сказал капитан.
Здоровяк безотчётно, из въевшейся в кожу солдатской привычки, вытянулся во фрунт.
— Отвечаешь за безопасность принца, — капитан понизил голос, — доверять пока больше некому.
За спиной сперва притихла, но немедля снова зашумела охрана Его Высочества. Прежде, чем надменные гвардейцы успели перейти к явному выражению своего недовольства, Немец развернулся на каблуках, уверенно выдвигаясь вперёд.
— Двое, вы — у входа в шатёр. Остальные — занять периметр… встать по окружности. Любые попытки проникнуть внутрь — пресекать, злоумышленников брать только живьём. Повторяю: только живьём!
— Его Величество намерен лично побеседовать с покусителем, — тихонько подсказал эльф.
Капитан повторил. Вышло убедительней, чем смог бы сам Кави.
— Благородная гвардия! — предельно серьёзно закончил Немец. Человек явно проникался рыцарским духом Варты. — Судьба империи в ваших мужественных руках!
Гвардейцы, примеряя самые свои суровые лики, занимали указанные позиции.
— А мы? — всё столь же тихо спросил Кави, следуя за сударем капитаном ко входу в шатёр.
— Сперва отобщаем магов, — уверенно ответил Немец. — Потом возьмём Нагару.
— Нет уж, — сказал капитан, выплёвывая изжёванную травинку, — вот папу извещать совсем не надо.
— Но…
— Сам подумай: вот приходишь ты к Адинаму и говоришь — так мол и так, Нагара в руках мятежников, наследник, — кровиночка! — при смерти, в гвардии, по всему, заговор.
— Полагаю…
— Правильно полагаешь. Или слегка по-другому — Нагара взята и ждёт возвращения законной власти, Его Высочество поранился при штурме, прибудет с докладом после оказания первой помощи. Как?
— Существенно лучше, — признал Кави.
— Вот. Нельзя же к командованию со сплошной недотыкомкой являться. Кровь из носу — а локальный успех обеспечь. Так что пусть товарищ Адинам спокойно выздоравливает. Не будем пока беспокоить товарища.
— О да, и осталась самая чуть: взять город. За всю историю Варты столица ни разу не была взята с боем. Ныне же речь идёт о противостоянии с собственным народом, ибо ежели горожане и восстали супротив законной императорской власти, то лишь в силу очевидной на момент восстания безысходности своего положения.
— С карантином и в самом деле следовало действовать мягче, — легко согласился капитан, который и вообще не любил спорить по таким пустяковым поводам. — Но раз уж так вышло — что теперь, порядка не наводить?
— Отнюдь нет, сударь капитан, — затянул свою шарманку эльф. — Я лишь указываю на то обстоятельство, что в выборе методов наведения порядка следует исходить из предпосылок, приведших к нарушению такового порядка, ибо вполне очевидно, что горожан подтолкнула к бунту угроза голода, а вовсе не природная склонность к таковому бунту, каковая склонность…
Капитан раздражённо прихлопнул ладонью по прикладу.
— Любой нормальный человек всегда склонен к бунту, — сказал он сердито. — От природы законопослушны только овощи. За эльфов, орков и прочих гнумов — не скажу. А человек — всегда бунтарь. Пока живой. А если настоящий человек — то и после.
Кави попытался было возразить, но куда там: наболело у капитана. Гвардейцы наличные расклады просекли сразу — и так же сразу признали, что быстрое и относительно малокровное взятие столицы искупит… многое искупит. Армейцы тем более: Сена пробасил своё «капитан говорит верно», остальные только покивали да и разошлись на позиции.
А этот… милая моя, чучело лесное.
— Слушай, — сказал капитан, — ты что, действительно не понимаешь? Там же, в городе, сейчас не шутки шутят. Там грабят мастеровых, купчих насилуют, людей режут, понимаешь? Эльфов, кстати, тоже. Эльфийки у вас красивые?
— О да.
— Потом познакомишь. Если, конечно, хоть одна выживет.
Капитан с мстительным удовольствием дождался, пока впечатлительный Кави отсодрогается, и снова зашёл в другой стороны — всегда полезно чередовать воздействие.
— Вот ты как думаешь, они из-за голода бунтуют?
— Полагаю…
— Нет. Нет там никакого голода. С начала карантина недели не прошло, в Нагаре ещё и лошадей резать не начали. Да хватит ушами дрыгать. Как будто средневековый город напугаешь небольшим перерывом в снабжении.
Он на мгновение задумался.
— Кстати, и чумой особо не напугаешь, если уж по-гамбургскому. Кстати. Морные рвы для чего, говоришь, отрыли?
Ага, подумал капитан, это удачно вспомнилось. Эпидемии-то в Варте — ситуация штатная. Как им и положено. И никакие зелёные айболиты тут принципиально не играют, потому что магия стоит денег, а денег у простого народа отродясь не бывало. Как ему и положено.
— Горожане Нагары не склонны к бессмысленному проявлению…
На этом месте Кави, привыкший, что его постоянно перебивают, выжидательно замолчал. Капитан посмотрел на бывшего будущего принца со снисходительной стариковской нежностью. Эльф поджал уши.
— Император далеко, — рассудительно сказал Немец, — остальная власть в полном составе сбежала. Голода-то нет — а предчувствие есть. Ну и побузить охота, конечно, потому что нормальному человеку всегда охота побузить. А открыть ворота теперь уже страшно, потому что отвечать-то придётся. Кто в итоге пострадает?
— Однако сии обстоятельства отнюдь не означают…
— Прежде всего, они означают, что надо наводить порядок.
Воины империи в идеальном порядке застыли на отведённых им позициях. Тяжёлых латников выставили всего три десятки, из них половина с топорами. От гвардии — только лучники. Осадных орудий не было вовсе: сударь капитан намеревался войти в город наскоком, малой кровью, избегая полноценного штурма.
Немец как-то очень естественно перехватил главенство и над отрядом Лорда-Хранителя — Кави прозревал в этом, скорее, желание лейтенантов принца переложить груз ответственности на чужие плечи; эльф дивился не столь способности принять власть, сколь умению превратить эту власть из нарицательной в действительную.
Немца слушали и слушались.
Он собрал вкруг себя лейтенантов принца и сержантов своего отряда, истребовал карты и долго сидел над свитками. Морщился, требовал пояснений, — читать вагну сударь капитан не умел, — ругал суров своего мира, бездарность ситуации, да и политику вообще.
Суждения воинов слушал с очевидным вниманием, по всей видимости, тщательно удостоверяясь в разумности собственных мыслей. Непривычность для себя боевой задачи Немец не скрывал, но ссылался на исторический опыт и некую особую смелость, каковая смелость, якобы, и сама по себе способна брать города.
В импровизированный военный совет сударь капитан ввёл и Кави, чем вызвал некоторое смутное неудовольствие лейтенантов. Однако ж задавал такого рода вопросы, на которые эльф оказался в состоянии дать ответы уверенные, точные и остроумные.
Кави заслуженно гордился собой, особенно теперь, когда воины застыли в ожидании — в расстановке сил была толика и его разумения.
Вдалеке проморосила тонкая барабанная дробь, сразу затем вторая, но уже о другую сторону ворот.
— Поехали, — негромко и сосредоточенно проговорил сударь капитан, припадая зеницей к зрительной трубе своего замечательно длинного «калаша».
Кави приподнялся над взгорком и подал знак взмахом руки. Брызги утренней росы зябко рассыпались в свежем воздухе.
Совсем молодой огненно-рыжий солдат верхом на светлой кобыле выехал на площадь перед Большими вратами — сударь капитан не мелочился и войти в мятежную столицу намеревался нарочито с парадного входа.
На высоких белокаменных стенах города замелькали бледные лица горожан. Выражений из такой дали рассмотреть было, разумеется, невозможно, однако разнообразное оружие в руках бунтовщиков Кави наблюдал более чем несомненно; ничего даже бы и отдалённо схожего с приветственными чашаками мадьи, увы, не наблюдалось.
Глашатай воздел правую руку, демонстрируя копьё с императорским вымпелом.
— Жители славной Нагары! — начал паренёк, надсаживаясь в доброжелательном вопле.
Жители славной Нагары ответили гнусным улюлюканьем, и Кави напряг уши, безошибочно предчувствуя обострение переговоров.
Так и вышло.
Прежде, чем рыжий солдат сумел продолжить своё воззвание к бунтовщикам, последние приступили к боевым действиям. В глашатая полетело сразу несколько камней; разумеется, расстояние оказалось слишком велико для столь примитивных снарядов: запасы камня, — а тако же и смолы, шшили, толчёного крми и прочая, прочая, прочая… — в привратных башнях предназначались для отражения лишь непосредственного приступа.
— Давай, давай… — пробормотал рядом голос Немца.
Кави оторвался от созерцания безобразной сцены у Больших врат. Сударь капитан быстро водил стволом «калаша», очевидно, пытаясь высмотреть на стенах нечто ведомое ему одному.
Глашатай на площади снова попытался воззвать к доброй воле бунтовщиков. На сей раз в него полетели стрелы.
Расстояние было рассчитано с таким запасом, чтобы юный солдат успел по меньшей мере разглядеть угрозу. Первые снаряды рассыпались безобидным недолётом. Более точную стрелу паренёк принял на молниеносно вскинутый щит. Оставаться под обстрелом и далее означало бы проявить самоубийственную глупость.
Рыжий воин ловко закинул щит за спину и дёрнул поводья. Пригибая голову и отчаянно пришпоривая лошадь, он поскакал прочь от столь негостеприимных врат.
— Ну!.. — глухо прогудел сударь капитан, по-прежнему не отрываясь от зрительной трубы.
Теперь Кави отчётливо мог видеть фигуры на стенах. Упоённые лёгким успехом бунтовщики вставали в рост, нимало не таясь, потрясая луками и прочим оружием.
Чу! в просвете зубцов мелькнула… — стыдно молвить! — румяная и округлая человеческая сидальница. По крайней мере, так надеялся искренно потрясённый Кави — представить эльфа, столь бесстыдно выставляющего на всеобщее обозрение столь интимную часть тела… нет, это было б выше его скромных сил.
Сидальница парила над крепостной стеной — весомо, грубо, зримо. Спустя мгновение несколько её товарок присоединились к ужасающему афронту.
— Вот так, — рассмеялся рядом сударь капитан, вытягивая указательным пальцем металлический крючок своего «калаша».
Хлёсткий и сухой выстрел ударил по ушам — отвыкший от сего звука эльф непроизвольно напряг раковины.
Сидальница на стене вспыхнула кровавым фонтаном — и немедля исчезла в тени зубцов. Очевидно, глумящиеся бунтовщики не сразу осознали произошедшее, ибо прежде, чем крики злобного веселья сменились сперва недоуменной тишиной, а затем воплями ужаса, сударь капитан успел поразить ещё две румяных мишени.
— Та-ак, — пробормотал он сквозь зубы, — гей-парад разогнали. Давайте лучников.
Ещё один лучник нелепо раскинул руки и упал со стены.
Капитан быстро перезарядил винтовку. Первый магазин — три жопы, четверо бандитов. Второй — ещё шестеро; только бандитов: грозить империи филеем никто больше не рисковал. Для не снайпера, да на таком расстоянии — вполне пристойно.
Он лязгнул затвором и снова припал к прицелу. Левый глаз капитан держал открытым, это позволяло легко отслеживать шевеление на стенах.
Шевеления не наблюдалось.
Вот так, капитан. Считай, в один ствол подавил огневую мощь целой крепости. Хоть и гражданских: безнаказанность мгновенно превращает честных граждан в мародёров, а кровь — делает милых обывателей убийцами и насильниками. Потому и надо гасить первые же дурные искры, пока вчерашние «нонкомбатанты» не нахватались боевого опыта.
Над выступом в зубцах вскинулась тёмная фигура с длинным луком в руках. Капитан тут же сместил прицел. Бандит натянул тетиву, целясь в сторону слишком далёких для него солдат.
Капитан дождался второго выдоха, — торопить собственное дыхание по такому ничтожному поводу он не собирался, — и плавно вытянул спусковой крючок.
— Сыр выпал, — пробормотал он негромко, наблюдая, как скрюченная фигурка цепляется то за собственный живот, то за белый камень стен… теперь за воздух…
Прийти на помощь подстреленному, втянуть его в укрытие никто даже не пытался — бандиты накрепко связали звук выстрела с необъяснимо-грозным и невидимым для них убийцей. Самых тупых и агрессивных лучников капитан выбил первыми, на остальных нагнал страху… всё шло по плану.
— Кави, — произнёс он не оборачиваясь, — отмашку.
Пока барабаны набирали темп, Немец поменял позицию. Ночью солдаты выбрали лишнюю землю в некоторых сомнительных местах, в других накидали всякого хлама, и переход остался совершенно незаметным для осаждённых — раскрывать огневую позицию не хотелось. Не то чтоб кто-нибудь в этом мире мог эффективно противостоять огнестрелу — а расслабляться всё-таки нельзя.
Капитан мимолётно пожалел об отсутствии бесшумных стволов. Сюда бы «Винторез»… да с ночной оптикой…
Он невесело усмехнулся.
Что, капитан, тоскуешь по «работе»? Не ври — тоскуешь. Спецназ бывшим не бывает. В другой мир попал — так и здесь всё согласно ВУС. Как будто из миллиардов людей на Земле некая насмешливая сила выбрала именно тебя, всего такого красивого, умелого и обаятельного. И именно тогда, когда жизнь твоя вроде как закончилась, и терять-то уже нечего.
Ведь вроде только что сидел в линялых подмосковных кустах, ныкаясь от «вованов» — а теперь лежишь в полуразрушенном домике у Больших ворот столицы иного, сказочного мира и прикрываешь наступление латников на эти самые ворота.
— Сударь капитан, — зашептал из-за спины встревоженный голос Кави, — вероятно, есть смысл сменить Ваш длинный «калаш» на «калаш» более короткий? Насколько могу судить, длинный «калаш» не в состоянии испускать более одного снаряда за раз, а в намеченном штурме от нас, по всей видимости, потребуется существенно большая плотность огневой поддержки.
— Кави, — проникновенным тоном отозвался Немец, — вот объясни мне такую вещь. Значит, «плотность», «огневая поддержка» и прочее тэпэ — это-то ты усвоил. И в разговоре применяешь грамотно. Для эльфа. Для лесного. А вот запомнить, чем СВД от АК отличается — это никак? Железное, стреляет — значит, сразу «калаш»?
— Мнилось мне, так проще, — простодушно ответил Кави. — Да ведь и вообще культура моего народа предполагает большее внимание к понятиям умозрительного свойства, — ибо понятия сии сложны и тем особенно достойны внимания, — нежели к тонкостям мира сугубо материального.
— Понятно, — сказал Немец, — эльфы — это негры наоборот.
— Сударь капитан!..
— В хорошем смысле.
Кави умолк, очевидно, переваривая метафору. Вряд ли он знал, кто такие негры, но быть одним из них, даже «наоборот», эльфу явно не хотелось.
— Да ты не волнуйся, — одобрительно сообщил Немец, — ты же будешь умозрительным негром. Особенно достойным.
— Я слышу приближение латников, — вежливо сказал Кави.
Время штурма капитан рассчитал так, чтобы до начала приступа успеть обустроиться на новой позиции. Никаких дополнительных приказов отдавать не пришлось. Шаги приближающейся тяжёлой пехоты сливались с раскатами барабанной дроби.
Первой шла, — как ни странно, — первая десятка. Половина солдат сжимала в руках топоры, другая — щиты и короткие иззубренные бронзовые мечи. Щиты, впрочем, сейчас были куда нужнее.
Гвардейцы-лучники рассыпались по окрестным укрытиям, зорко наблюдая за любой тенью меж зубцов; капитан искренно надеялся, что работы для гвардии сегодня окажется не слишком много. Дальше, вдоль стен кружили конные разъезды. Вероятность отчаянной вылазки осаждённых Немец оценивал как ничтожную, но, как любой нормальный грамотный командир, предпочитал переигрывать подобные вероятности.
Со стен доносились первые встревоженные крики. Капитан опять припал к прицелу.
Первая десятка подошла довольно близко; судя по встревоженному сопению Кави, на расстояние, вполне удобное для лука.
Так и вышло: крики над стенами усилились, сделались истеричнее и агрессивнее. Сразу несколько лучников вывернулись из-за укрытий.
Наблюдатели первой десятки подали голосом условленный сигнал. Латники мгновенно застыли на месте и заслонились щитами.
Две или три стрелы завязли в дереве. Раненых не оказалось, пехота, наглухо закрывшись, стояла на месте.
Капитан начал работать по лучникам.
Выстрелы, щепки, осколки белого камня… вопли, брызги крови, мёртвые бандиты. Даже если только раненые — всё равно уже не противники.
- «Двухсотые»… - заворожённо прошептал Кави, во все глаза рассматривая избиение. Про обязанности снайпера-наблюдателя эльф, похоже, забыл напрочь.
— Нет, — сказал капитан, быстро меняя магазин. — «Двухсотые» — это только свои. Чужие — тушки. Например.
«Двухсотых», - своих, — пока не было. Десятка потопталась на месте и, повинуясь командам наблюдателей, опять поползла вперёд.
Снова крики, снова лучники на стенах — уже меньше, уже по-настоящему напуганные.
Часть стрел теперь летела в сторону огневой позиции капитана.
Минус магазин.
Ещё один рывок вперёд — и первая десятка уткнулась в ворота. Охрана подняла щиты и ощерилась мечами. Топоры ударили в брёвна — посередине, прицельно вырубая затвор.
Из бойниц надвратной башни вывалилось несколько вялых камней. Причинить какой-то вред штурмующим они не могли, но Немец всё же пару раз выстрелил в тёмные каменные щели — не срикошетит, так хоть ещё немного напугает.
— Кави, — сказал капитан, откладывая винтовку. — Командуй второй и третьей.
Он взял автомат. К тому моменту, как топорщики первой десятки устанут рубить ворота, должна подоспеть смена. Разогреть смолу никто из бандитов не догадался — характерного дыма над башней не наблюдалось. Тяжёлых орудий у горожан не было тем более.
Оставалось вскрыть ворота, перебить, — желательно, издали, — самых наглых — и планомерно занимать город.
— Обычная полицейская операция, — сказал сударь капитан и, непонятно ухмыльнувшись, добавил, — на моём месте так поступил бы каждый.
Его Высочество поёрзал на боку — ни сидеть, ни даже сколь-либо удобнее расположиться на спине он ещё не мог.
— Спокойно, капитан, не скромничай. Ты взял столицу, не потеряв ни единого воина даже раненым!
— Одного раненым потерял, вообще-то. Ридра наступил на грабли… уже в городе, у конюшен.
Содара посмотрел на Немца, Немец на Содару. Оба рассмеялись.
— Просто грамотно использованное техническое и тактическое преимущество, — продолжил сударь капитан, отбрасывая шутейный тон. — Плюс деморализация противника. Обычные-то горожане. Это даже не штурм, просто инженерная операция.
— Нагара покамест не была взята приступом — за всю свою историю.
— Кстати, об истории, — сказал Немец, — с географией… Я тут с картами-то поработал. Каково население Нагары?
— Свыше ста тысяч человек, — недоуменно ответил принц. Казалось, он на мгновение почувствовал себя экзаменуемым, хотя по тону сударя капитана было вполне очевидно, что это отнюдь не очередная его ехидная каверза.
— Кави, — повернулся Немец, — сколько народу живёт… жило… будет жить…
Тут сударь капитан запнулся, но, судя по тонкой его улыбке, вовсе не оттого, что не мог подобрать слова. Он отулыбался каким-то своим мыслям да и продолжил:
— Когда ты отправлялся в прошлое, сколько народу жило в Нагаре?
— Свыше ста тысяч человек и нелюдей, — отрапортовал Кави.
— А площадь?
— Которая из площадей? — поинтересовался эльф, не вполне понимая существа вопроса. — Базарная, Судебная, Пьяная, Надмостная? Площадь Левшей? Горбатая?..
— Какова территория, занимаемая городом?
Кави подумал и назвал число.
— Отставить, — сказал Немец. — Единицы измерения у нас разные, так я не соображу. Вот что: выросла территория за сорок лет?
— О! — сказал вдохновлённый Кави. — Не менее чем вдвое. Довольно отметить лишь, что современная мне Нагара полностью примыкает к реке, целиком охватывая даже и излучину Нади.
— А восточная стена? — поинтересовался Лорд-Хранитель.
— Разобрана совершенно.
— Однако! При тех бродах? Да оркам достаточно будет отрядить…
— Город вдвое больше, — сухо проговорил сударь капитан, — плотность населения, как понимаю, примерно та же?
Кави утвердительно кивнул.
— Полагаю, несколько даже выше. Городские орки, не говоря уж о гномах, предпочитают жить более скученно.
— Орки — в Нагаре?! — возопил было Содара, потрясённо выпучив зеницы, но тут же прикусил губу, переживая боль в простреленном бедре.
Эльф развёл ушами.
— Плотность выше, площадь вдвое — а население всё равно «сто тыщ», - меланхолично произнёс сударь капитан.
Оба насельника уставились на него.
— Реальное население Нагары по моей оценке составляет не более двадцати тысяч, — выждав положенное время, заявил Немец. — Разговоры о ста — элемент пропаганды.
— Что за безумие?.. — неприятным тоном поинтересовался Лорд-Хранитель, раздувая ноздри.
— Дурта показывал мне свитки. На вашем языке «сто тысяч» обозначается одним словом, такая длинная черта с тремя закорючками.
Капитан поводил в воздухе пальцем, довольно точно воспроизводя традиционное рукописное начертание слова «сто тысяч».
— И вслух это произносится как одно слово.
— Разумеется, в одно, сударь капитан, — согласился Кави. — «Сто тысяч».
— Уверен, звучит красиво, — сказал Немец, внимательно наблюдая за шевелением губ эльфа, — вот только я это слышу в два слова. По-русски слышу.
— Однако вопрос сей мы уж разбирали, пришед к выводу, что действие волшебной силы Пагди таково, что различия в восприятии языков наших…
— Кави, — отмахнулся капитан, — соберись.
- «Элемент пропаганды»… - протянул Лорд-Хранитель раздумчиво. — Такой «элемент» есть просто яркое слово, не имеющее соответствия в действительности?
— Соответствие-то обычно имеется, — признал сударь капитан, — но вранья не исключает. Я не говорю, что пропаганда — это всегда плохо. Очень часто это как раз единственное, что можно хоть как-то противопоставить действительности.
— Но «сто тысяч» — и «двадцать»?..
Кави передёрнул ушами. «Двадцать тысяч» даже звучало как-то… немило слуху.
— В книгах у Дурты точно так же: «сто тысяч». А этим книгам-то — по четыреста лет.
— Вторая династия… — проговорил Кави. — И всё же — столь умопотрясающее расхождение с наблюдаемой нами фактичностью… я никогда не мог бы и помыслить о том, чтобы…
— Это моё оценочное суждение, — пожал плечами Немец, — плюс-минус лапоть. Но лапоть вряд ли большой. Так, лапоток. Подземного-то города у вас тут не наблюдается?
Насельники разом покачали поникшими головами. Подземный город — экая нелепица. Чай, не гнумы какие… о суры! не гномы, не гномы!..
— Капитан, — поморщился Содара, стряхивая с себя дурман нежданного откровения, — и всё же: к чему сей логогриф?
— Мне нужны карты империи, — просто сказал Немец.
— Портуланы Варты суть великий государственный секрет, — произнёс Лорд-Хранитель голосом столь пронзительным и высокомерным, что Кави немедля и вполне уверился в неизбежности обретения сударем капитаном желанного доступа к означенным портуланам. — Сведения о протяжённости и взаимоположении земель империи составили бы…
— Набеги? — привычно перебил сударь капитан. — Орки?
Принц помолчал.
— Набеги, — признал он наконец. — Орки.
— Так я ж не орк, — с предельной, практически иконописной простодушностью поведал Немец, — могу подписку дать.
Кави безотчётно поджал уши, но нет — угрозой сии слова, разумеется, не являлись. Судя по течению разговора, сударь капитан, совсем недавний пришелец в мир Вишвы, предвидел некое всесветное нестроение, какового сам Кави, — несмотря на весь его государственный опыт несбывшегося будущего! — предвидеть не умел. Но ощущал; о да! и тонкие волоски на тыльной стороне его ушей вставали дыбом. Сур весть — отчего; однако добрый эльф свыкся уж с тем, что и само по себе присутствие Немца словно дарует возможность прозревать вероятные беды.
Видимо, неясными угрозами грядущего проникся теперь и Лорд-Хранитель. Он как-то особенно раздумчиво огладил перевязанную рану, поднял взгляд и твёрдо пообещал:
— Как только я встану на ноги, мы отправимся к Его Величеству. Ты получишь портуланы — и я сделаю всё, чтобы ты получил и место в Совете. Если, разумеется, примешь решение остаться в Варте.
— Слушай, принц, — сказал сударь капитан, — ты к папе не ходи пока. Полежи пока при смерти, ладно?
— Сударь капитан, — снова зашёл лопоухий, теперь уже напрямую, — я по-прежнему пребываю в недоумении: что побудило Вас отсоветовать принцу прибыть с докладом к Его Величеству?
— Кави, — сказал капитан, мягко соскакивая на землю и отбрасывая поводья, — я не собираюсь тянуть на себя одеяло и присваивать незаслуженные почести. Если ты об этом.
— Но отчего тогда…
— Потому что почести, во-первых, заслуженные. Во-вторых, у меня их и так переизбыток.
«Знал бы ты — насколько переизбыток», с тоской подумал капитан, наблюдая за эволюцией чувств, отражающихся на узком честном лице эльфа. Дотерпев, наконец, до гримасы, которая заменяла Кави полное понимание, он продолжил.
— Я солдат. И не знаю слов любви…
- «Любви»?.. — с беспокойством уточнил эльф.
— Фигура речи, — вздохнул Немец. — В общем, не надо мне тут ни перед кем холуйствовать. Там не привык — а здесь уж и привыкать поздно.
Кави согласно покивал.
— Я и так-то займу в этом мире любое место, какое пожелаю. Ну, вот только орочьим шаманом, — добавил Немец, с ехидным удовольствием наблюдая, как эльф непроизвольно передёргивает ушами, — да, вот орком уже не стану.
— Хвала сурам… — пробормотал Кави, вслед за капитаном входя в «избу-читальню».
Зрелище открылось примечательное и даже, — для непривычного наблюдателя, — в чём-то пугающее.
Дурта пытался утопить Кави-младшего.
Разъярённый всклокоченный мудрец крепко держал эльфёнка за шиворот и методично, размеренно возил узкой мордочкой по залитой чернилами столешнице письменного верстака. Заметно было, что силу нажатия достойный Дурта тщательно соизмеряет, явно не желая понасажать в свою жертву слишком много заноз.
Жертва упиралась, хихикала и поджимала уши.
Дурта сыпал разнообразными проклятиями, выдающими в нём человека поистине образованного, начитанного — но, увы, далёкого от подлинной сермяги.
— Отставить, — с сожалением сказал капитан. — Что опять случилось?
Мудрец разжал пальцы, — давящийся смехом эльфёнок радостно сполз под стол, — и вытер трудовой пот ладонью. Само собой, часть чернил осела на лбу… впрочем, смотрелась эта каляка-маляка даже как-то гармонично.
— Испортил свиток! — сказал Дурта. — Испортил свиток!..
— Не воздух же, — спокойно перебил капитан, сознательно сбивая духовный надрыв возмущённого книжника. — Свиток древний?
— Древний! Вернее… эээ… не в том дело! Я ему говорю: пока не освоил стило и воск — свитки портить и не вздумай. А этот дикарь, скажите на милость…
— Я не нарочно, — донеслось из-под стола, — я, вообще, взялся переписывать, а там слово смешное — «споборатель». Я стал писать и засмеялся. И линейка поехала. И вообще, чернила пролились… немножко.
- «Немножко»?! — взвыл мудрец. — Вся хартия, верстак, даже линейка! Драконья погибель…
— Ага, — мстительно заявил эльфёнок, — а ты меня этой линейкой хотел…
Старший Кави засмеялся в голос.
— Всё было именно, ровно так, почтенный Думья! — сказал он почти с восторгом, указывая на изгвазданный стол. — И даже в сей же день. А свиток назывался — «О природе больших и малых последствий, проистекающих из одного и того же корня».
— Эээ… да, — подтвердил мудрец.
— Однако, помнится, в тот раз ты выдрал меня линейкой. Верстак в твоей замечательно гостеприимной хижине существенно меньше габаритами, а потому и менее пригоден для экзекуций подобного свойства. Многажды, многажды довелось мне в те дни прочувствовать и твой справедливый гнев, и тяжёлую твою линейку!..
— Потому что ты варвар! Был дикарём — и останешься навсегда.
- «Кави линейка попа шлёп-шлёп», - задумчиво проговорил капитан голосом ровным, как грозят непослушным трёхлеткам.
И, конечно, привлечённый заклинанием эльфёнок тут же высунул из-под стола любопытное чумазое лицо.
Кави-старший засмеялся.
Дурта засмеялся тоже — достойному мудрецу, как всякому нормальному учёному, было скучно тратить слишком много времени на одни и те же эмоции.
И капитан усмехнулся тоже. Он хотел было сказать: «Вылезай. Давай бояться вместе» — но решил, что нельзя из книги в книгу повторять одни и те же шутки.
— Вылезай, — просто посоветовал он эльфёнку. — И умойся. А то принцесса разлюбит.
— Какая принцесса? А, Севати…
Немец переглянулся с Кави-старшим. Тот с явным недоумением развёл ушами.
— У тебя что, другая принцесса заначена? — осторожно поинтересовался капитан.
— Чего? А… не. И вообще.
Эльфёнок, — твёрдо уверившись, что ни пороть, ни топить в чернилах его никто больше не собирается, — выбрался из-под стола.
— Вы с Её Высочеством поссорились? — мягко спросил старший.
— Да я её вообще с тех пор не видел вообще, — заявил младший, отряхивая короткие штаны.
— Скучаешь?
— Не, — простодушно ответил эльфёнок, скосив глаза на кончик носа и пытаясь рассмотреть следы чернил, — нормально.
— Кави, — ещё более вкрадчиво обратился к нему старший, — ты ведь знаешь, мы с Её Высочеством принцессой Севати вступили в законный брак, сразу же после того, как она взошла на престол Варты. Я сделался консортом императрицы и долгие годы…
— Ага, ты рассказывал.
«Так», подумал капитан, «та-ак».
— С принцессой целовался? — прямо спросил он.
— Целовался.
— Жениться будешь?
Эльфёнок нехорошо замялся.
— Не… ну как. Н… носеоло…
- «Гносеологически», варвар! Драконья погибель…
— Ага. Гносеологически рассуждая, я слишком молод и прочитал недостаточно книг, чтоб жениться. А ещё она ведь человек. Хоть и принцесса, конечно. И красивая вообще. А вот достойный споборатель Дурта… ой, Думья!.. Думья говорит, что…
- «Споборатель»?! — пробормотал капитан, хватаясь за голову, — «споборатель»!..
— Стрела пришла не со стены.
— А… откуда же?
Сударь капитан внушительно молчал, вперив мрачный взгляд прямо в зрачки благородному Твуру. Дождавшись, когда означенные зрачки расширятся от понимания, он понизил голос и ещё более внушительно произнёс:
— Да.
Комендант с чуть слышным посвистом втянул воздух и заозирался по сторонам.
— Т-с-с, — сказал Немец, понижая голос. — Кругом враги.
Кави, с самого начала беседы изображавший собою скорбную вапус, с великим трудом сохранил каменное выражение лица. Уж ему-то было более чем ясно, что сударь капитан играет и теперь.
Играл, впрочем, чудно — что вкупе с благоприобретённым чутьём убеждало эльфа в весомости причин.
— Думаю, — продолжал обработку Немец, — что истинную подоплёку событий ты понимаешь не хуже меня. Наверняка даже лучше меня. Просто уверен.
— Заговор? — с надеждой в голосе предположил благородный Твур.
Сударь капитан с великой почтительностью смежил веки.
— А почему… — начал было комендант, да тут же осёкся.
Кави с почти уж профессиональным интересом пронаблюдал, как отражается на простоватом лице Твура палитра переживаний. Немец тако же дотерпел до потребного ему оттенка, после чего тихо продолжил:
— Нет, Твур, нет. Подумай сам: ты ведь знаешь, что предложил мне Его Величество.
Благородный Твур вильнул взглядом в сторону Кави, но быстро отвёл сузившиеся очи и кивнул.
— И видел, насколько горячо принц поддержал это предложение.
— Верно, — с некоторой неохотой признал комендант.
— Я друг Содаре, — твёрдо сказал Немец, — а Содара — друг мне. И моя главная защита в этом мире.
«О да!», скептически подумал Кави, «ежели кому и нужна защита, то уж всяко не тебе, о добрый капитан».
— И самое главное, — сказал добрый капитан, — будь я заговорщиком, стал бы говорить тебе? Кому угодно — но тебе?! Самому Твуру?..
Несколько через край, подумал Кави, даже для сего чарующе-беспардонного пришельца… но нет, нет; сударь капитан вполне уверенно играл праму в щекотливом разговоре. Немец увлёк коменданта возможностью раскрыть заговор, — неоспоримый, очевидный, опаснейший для трона заговор! — и теперь поспешал на ходу отклеивать сиддхи.
— Мы не имеем права спугнуть заговорщиков, — сказал капитан, — но и бездействовать…
— Лазутчики орков? — торопливо спросил комендант. — Вернее всего, экспозитура, действующая в рамках…
— Единственный воин, которому я могу доверить охранять тебя, это Сена.
— Сена, Сена, Сена?..
— Это он спас принца, — просто объяснил сударь капитан.
— Ах, Сена.
— Держи его при себе. Всегда. Если ты погибнешь от рук заговорщиков — спасти Варту станет некому. Поэтому держи при себе Сену. Даже когда пойдёшь на доклад к Его Величеству: измена может таиться на самом верху.
И как это ему удаётся, с некоторой даже завистью подумал Кави. Сам он, нешто, верит в то, что говорит — покуда говорит?..
— Но это не всё, — продолжал сударь капитан, доверительно склоняясь к раздувшемуся от важности предстоящей задачи Твуру. — Когда ты будешь обходить лагерь…
— Зачем же мне обходить лагерь?
— Насколько я помню, ты собирался лично раскрыть заговор против Его Величества?
— Непременно!
— И проявить свою знаменитую проницательность в личных беседах со всеми, кого сочтёшь потенциально опасными?
— А. Вернее всего.
— Так вот, благородный Твур. Даже самый мудрый герой не в состоянии не смыкать глаз круглые сутки. Поэтому тебе потребуется ещё один спобо… сотрудник.
Самый мудрый герой протестующе округлил рот — увы, не любил комендант новых лиц, не доверял.
— Твур, — жёстко сказал сударь капитан. — Пусть лучше враги убьют кого-то другого, чем тебя.
Герой, поражённый перспективой, предпочёл рот захлопнуть.
— Ридра будет сопровождать тебя, но держаться на дистанции. Его задача — отслеживать у подозреваемых проявления страха, недовольства, агрессии. На твоём фоне обычного солдата никто и не заметит.
Не заметить огненно-рыжего Ридру на фоне, правду молвить, довольно невзрачного, в одежде вечно предпочитавшего серые тона Твура… впрочем, Кави, разумеется, не стал вмешиваться в беседу.
— Твур, — духоподъёмным голосом произнёс Немец, — ты комендант столицы величайшей империи. Фактически, третье лицо этой самой величайшей империи. Без твоего руководства я не справлюсь, мы все не справимся. Задача ясна? Приступай.
— Зачем Вы так, сударь капитан? — неловко спросил Кави. — Твур молод, но далеко не дурак. Он разгадает суть Вашей престидижитации, и разгадает весьма скоро.
— Лихой парень, — в заметном рассеянье согласился Немец, — пусть разгадывает. Я особо-то и не скрываю.
— Тогда зачем?..
Сударь капитан вздохнул, но, по всей очевидности, счёл право эльфа на понимание ситуации достаточно весомым.
— Твур сопляк, — негромко, но убеждённо и убедительно сказал он, — такой же, как ты. Да, блин, как все вы тут. Нетинебудет, блин, пропащие мальчишки… Не вздумай обижаться.
Кави встряхнул ушами, показывая, что нет — и не думает. Ему, разумеется, было немного обидно.
С другой же стороны… в словах сударя капитана сейчас звучало столь много искренной раздумчивой тоски, что проще было прислушаться, нежели попытаться сию тоску «не заметить».
— Я не к тому говорю, чтоб высказать и успокоиться. Взрослеть — придётся. И человеком становиться тоже придётся.
— Я чистокровный эльф.
— Неважно, — отмахнулся сударь капитан. — Эльф, шмельф… хоть гнум с рогами.
— Из разумных рас рога бывают только у драконов, — осторожно заметил Кави.
— Драконы хищники?
— О да. О да!..
— Тогда это не рога, рога бывают только у травоядных. Да не суть. Главное — человеком стать всё равно придётся. Взрослым человеком. Именно тебе, эльф. Больше некому.
— Я не понимаю Вас, сударь капитан, — признался Кави. Ему было совершенно ясно, что Немец не высказывает и малой доли тех мыслей, которые, очевидно, давно уж кипят в умной плешивеющей его голове. Эльф впервые всерьёз задумался о том страшном духовном напряжении, в коем должен бы пребывать пришелец из иного, — пусть и такого страшного! — мира, придя в Вишву.
— Поднапрягись. Думаешь, слов из книжек нахватался — и всё, взрослый человек? Ну, эльф, эльф!.. не тряси ушами-то. Ладно. Чёрт с тобой, цветочная душа. А Твур… что Твур.
Кави молчал.
— Комендант — должность декоративная, — сказал сударь капитан. — Император, Лорд-Хранитель… при вашей концентрации командования в Нагаре комендант особо-то ни к чему. Надо бы, кстати, принцип единоначалия у вас тут внедрить…
Спутники неспешно подъезжали к «избе-читальне». Встречные солдаты и гвардейцы приветствовали сударя капитана радостными взмахами рук. Немец доброжелательно отвечал на салюты.
— Отец у Твура — предыдущий комендант?
— Точно так, сударь капитан.
— Парень молодой. Не дурак. Ищет, чем заняться… ну, вот я ему занятие и подкинул. Судя по твоим рассказам — в будущем станет неплохим контриком. Нехай учится.
— А как же Ридра?
— Ложная цель.
— Позвольте?..
— Рыжий, честный… влюблённый. Ну, допустим. Таскается всюду за Твуром, но как бы сам по себе. И присматривается. Ну?
— Ах вот оно что! Но как же в таком случае…
— Сеня.
— Сена?
Сударь капитан с большой иронией посмотрел на эльфа.
— Большой, тупой… влюблённый. Ну, допустим.
— Достойный Сена отнюдь не туп, — сказал Кави, досадуя на столь внезапную неблагожелательность Немца по отношению к действительно достойному человеку.
— Я знаю, — спокойно сказал Немец. — Но выглядит типичным солдафоном. И с инстинктами у него всё хорошо. А мне от него аналитика не нужна, только инстинкты.
— Ах вот оно что!.. — снова воскликнул умиротворённый Кави, осознавая наконец истинную подоплеку умысла. И, после секундного размышления, с беспокойством добавил: — Однако же, сударь капитан! Вы подвергаете всю троицу ощутительному риску.
— Да, — просто сказал сударь капитан, отвечая на очередное приветствие.
Пред самым крыльцом «избы-читальни» он придержал поводья, вполне уж умело разворачивая смирную светлую кобылку.
— Значится, так. Я сейчас к Адинаму — за Пагди. А ты собирай ребят. Только тихо. Вещей по минимуму, чёрт с ними, со свитками. Понял меня?
Сызнова ничего не понимая, Кави всё-таки кивнул.
— Встретите меня у рва.
— Однако зачем?
— Голову мне отрубишь, — будничным тоном пояснил Немец, — чё-та сёдня лень стреляться.
Эльф с тягостным чувством передёрнул ушами.
— Дело житейское, — сказал сударь капитан, и Кави в очередной раз поразился глубине духовной дерзновенности человека. — Я уйду — в лагерь не возвращайтесь.
— Снова вернулся я сюда, — тихонько промурлыкал капитан.
Он сидел на поваленном дорожном знаке и смотрел на солнце. Солнце лениво уходило за сопки; сопки истекали нежным морковным соком.
Дорожный знак гласил категорически и надменно: «движение без остановки запрещено».
Капитан скосил глаза на исцарапанный красный восьмиугольник и усмехнулся. Поднял прицел, всматриваясь в узкую ленту дороги. Серо-коричневое облачко пыли делалось всё виднее, огибало близкую сопку. Пришло время спускаться навстречу.
Место он выбрал приметное, у поросшей дурным красноватым лишайником скалы. Впрочем, валунов-то в здешних краях имелось в избытке, просто сомнительного характера сделку следовало проводить подальше от лишних глаз — эта объездная дорога вполне годилась.
Капитан присел на корточки, выглянул из-за скального выступа — так, чтобы остаться незамеченным в высоком ковыле. Кортеж из двух машин медленно тормозил у назначенной точки.
В первой машине, — том самом «бобике», - сидел полковник. Водитель был незнакомый — крепкий молодой парень в необмятом новеньком хабэ не по погоде. Рук с баранки парень не убрал, мотор не заглушил, головы к начальству не повернул — Немец испытал первое беспокойство.
Паранойя, капитан?
Выживают только параноики.
По-хорошему-то, операцию уже сейчас следовало сворачивать и уходить, но капитан перевёл взгляд на вторую машину.
Гражданский грузовик, длинномерная фура. Если забита коробками хотя бы наполовину — этого должно хватить на всю Варту, с запасом.
Немец ждал, больше вслушиваясь, чем рассматривая кортеж. Из машин никто не выходил; водитель грузовика, — средних лет штатский, — тоже сидел неподвижно.
Когда договаривались о цене, Немец позволил полковнику ободрать себя как липку. Так было меньше шансов, что всё-таки сдаст. Хотя по-любому — преступление, и служебное, и вообще.
Мир губит вина.
Водитель «бобика», не поворачивая головы, раскрыл рот и проронил несколько слов. Полковник вышел из машины. Захлопнул дверцу, сытно потянулся, прошёл немного вперёд. Шагал Юрий Николаевич неловко, с расстановкой, как будто крепко отсиделся в дороге.
Чёрт с ним, рискнём, а, капитан? В худшем случае — Пагди вынесет.
Все его спецназовские инстинкты вопмя вопили: пора сматывать удочки. Рефлексы согласно подвывали и даже, вроде бы, слегка повизгивали, прям как Твур. Полностью сознавая, что обнаглел уже до какой-то немыслимой, крайней крайности, капитан поправил перевязь меча под бушлатом и скользнул из-за скалы на дорогу.
Бывшие сослуживцы встретились на полпути.
— Живой… — как-то смущённо произнёс полковник, протягивая руку.
— Смерти на свете нет, Юрий Николаевич, — согласился капитан, — а где рулила твой?
— Заболел Колесников, — сказал полковник, — знаешь… подвёл меня.
— Вот злодей. Такого ценного товарища подвёл.
— Нет. Совсем не ценного.
Хреново, подумал капитан.
— Да ладно прибедняться-то, — сказал он ласково. — Привёз, что обещал?
— А как же. Деньги при тебе? Мне, знаешь, семью кормить.
Кстати, подумал капитан.
— О семье заботишься. Хорошо. Помнишь ведь, что я тебе обещал?
Полковник удивлённо уставился на Немца.
— Вижу, помнишь, — угрожающим тоном произнёс капитан. — Нам твоих прирезать — как высморкаться. С полицией не связывался?
В глазах Юрия Николаевича загорелся удовлетворённый огонёк понимания.
— Нет, конечно, — ответил он, покачивая головой, — не дурак.
— Ну, тогда готовь товар. Я за деньгами.
Пятиться спиной означало бы спровоцировать атаку немедленно, без шанса уйти в укрытие, поэтому Немец с максимально беззаботным видом развернулся и шагнул к скале. Полковник — к «бобику», но как-то кривовато, словно намеревался свернуть на полдороге.
Ладно, подумал капитан, чёрт с ними, с таблетками-то. Будем надеяться, хоть Юру из-под удара вывел: сошлётся на угрозы семье — не шутка. В запас, конечно, всяко выпихнут.
А сдал, судя по всему, действительно Колесников.
Жаль. Теперь-то и вправду придётся аптеки грабить.
Время… всегда только время. «Время — параметр человеческих деяний; где нет времени…»
В спину мягко толкнуло беспокойством. Капитан машинально ускорился и сместился вправо. Но всё-таки поздно — прилетело в затылок.
Удар пришёлся слабо, на излёте, но тут же быстрые жилистые руки подхватили Немца за колени, отрывая от земли.
«Надо же», машинально подумал капитан, изворачиваясь в полёте, «какой тихушник нашёлся».
Так и есть: тот самый крепыш из «бобика». Немец скомпенсировал падение ладонями и что было силы пнул парня каблуком в подбородок.
Боевые таланты крепыша, очевидно, тихарением и исчерпывались — удар он держал слабовато.
— Да, любимая, да! — пропыхтел капитан, перекидывая ногу так, чтобы попытаться провести классические «ножницы». Как ни странно, получилось. Всё ещё слегка оглушённый крепыш ткнулся разбитой мордой в землю.
Проклиная тяжёлый трещащий бушлат, капитан прокатился по пыльному ковылю, ухватил парня за шиворот и, возвращая долг, пробил в затылок. Потом ещё два раза — за ухо и в основание челюсти. Быстро охлопал, нашёл пистолет и не глядя сунул себе в карман.
Парень тихо хрипел. На дороге хлопали дверцы машин, гулко стонал металл фуры, привычно грохотали берцы. Скрежетала чья-то рация.
Удерживая парня за шиворот, спиной к себе, капитан вытащил «сучку», высунул руку из-за скалы и выпустил короткую очередь — просто по дороге, чтоб пыль поднять.
Топот рассыпался по обочинам. Ответных выстрелов пока не последовало.
Капитан приставил горячее дуло к коротко остриженной голове парня. Тот было дёрнулся, но тут же замер.
— Вэвэ?
- «Рысь», - невнятно ответил крепыш.
— А ну, мяукни, — предельно серьёзным тоном потребовал Немец и, не дождавшись ответа, продолжил: — Приказ — живым?
— Так точно, да. Но в случае…
— Нет, любимая, нет, — сказал капитан. — Когда ж до вас дойдёт… На колени встань.
Парень чуть слышно всхлипнул, но подчинился. Конечно же, капитан не собирался стрелять — но пусть всё-таки пока постоит.
— Не ссы, котяра, — сказал Немец, тихо шагая назад, — переаттестация.
Преследователи что-то кричали в мегафон. Было ясно, что в это самое время приметную скалу охватывают с флангов.
Возможности оторваться в сопках не было, этот фактор капитан учёл ещё на этапе планирования выхода — в надежде, что потенциальная группа захвата расценит это как преимущество. Немец собирался от души напылить, а затем либо подставиться под пули, либо просто застрелиться. Вот явно демонстрировать способность гулять между мирами — вот этого не хотелось вусмерть.
Зато весело, а, капитан?
Он отступал в неглубокую расселину, держа под прицелом крепыша и дорогу.
Глухо булькнул подствольный гранатомёт. Капитан машинально наклонил голову и прикрыл глаза.
Но граната оказалась светозвуковой. Повезло: рванула перелётом, за спиной — били прямо с дороги, навесом.
Кашляя и проклиная хитрозадый полицейский спецназ, капитан припал к скале и опустился на одно колено. Слух отрубило напрочь. Где-то на грани видимости мелькали неясные тени.
Капитан забросил за спину АКСУ, достал заначенную «эфку», привычно свёл усики и выдернул чеку. Зажал гранату подбородком — наверняка. Протянул руку, чтоб схватиться за Пагди.
Меча не было.
Перевязи под бушлатом тоже.
Капитан поднял голову — граната упала на колени. Он машинально придержал её рукой.
Далеко впереди, в узком треугольнике пыльной, залитой солнечным соком дороги, не оборачиваясь и прихрамывая бежал давешний крепыш.
Крепышу, очевидно, очень хотелось жить, поэтому он рискнул кинуться под вполне вероятный выстрел своих товарищей. Или же в самом деле — капитана категорически не собирались убивать.
Так или иначе, крепыш удрал уже слишком далеко.
А в руке парень сжимал ножны с сорванным в драке Пагди — такой-то вот маленький сувенир.
— Нет, любимая, нет, — сказал капитан.
Радостно и звонко цокнул капсюль.
Мир погас.
— Навсегда?!
— Нет, разумеется, нет! Плохо же ты знаешь сударя капитана, о юный Кави.
Юный Кави зябко передёрнул ушами — с реки ощутимо тянуло холодом. В этой малой пещерке никаких свитков Дурта не хранил, потому и выбрали её в качестве временного пристанища и убежища: храни суры, да и не почуют беглецов имперские маги.
Беглецов… наново беглецов.
Кави по-прежнему не мог постичь необходимости в их бегстве из лагеря, однако прилежно и ответственно исполнил повеление сударя капитана. Теперь же, излагая юному себе историю собственных странствий, он, пожалуй, впервые задумался о том, почему со столь примечательной охотою разделяет даже и помыслы Немца; казалось бы, весьма чуждые ему помыслы.
В самом деле, ведь что ему чужой, — изначально чужой, — человек? Да, в Земле всё было ясно: там оказался он совершенно нежданно, лишённый как понимания происходящего, так и каких-нито перспектив; да, сударь капитан поспособствовал возвращению эльфа в родной мир — немедля отдав долг за спасение собственной жизни.
Но здесь, в Вишве?.. О, вовсе не так виделся Кави его путь в былом. Однако ж с самого их появления в Варте и цели, и тропинки, к сим целям ведущие, определял именно человек.
— Сударь капитан, возможно, и не всегда знает, что делать, — медленно произнёс Кави-старший, обращаясь к Кави-младшему, — никто не способен знать всё и всегда. И уж верно он не «самый великий воин на свете», сколь бы необыкновенным военным навыком ни обладал. Истинное достоинство заключается не в силе и даже не в мудрости, но в стремлении действовать, ибо самая могучая сила и самое полное знание суть ничто — без побуждающей их воли.
С удивительной, болезненной ясностью пришёл на ум ему памятный выстрел, когда Немец впервые уходил в родную ему Землю. Нынче такие перемещения сделались мало не обыденностью, но на ту пору… Только теперь начинал Кави осознавать, что сударь капитан, правду молвить, не рассчитывал всерьёз выжить, — ибо законы колдовства чужды его миру, а, следовательно, и понятиям, — однако ж и отступиться от намеченной жертвы было выше его сил — ибо жертва та сулила пусть малый, но шанс на успех.
Много меньший шанс, нежели тот, на который полагалась попытка Кави занять место в голове юного тумула.
Юный тумул молчал, впитывая мудрость. Последнее время, — как пристрастился он ко чтению, — жизненные приоритеты мальчишки-эльфа претерпели известные изменения. И наиболее пугающим из них было… о да, да! — откровенное нежелание развивать отношения с Севати.
В чём оказалась причина? Сур весть… В иные моменты думалось Кави, что младший уступил ему сие поприще ровно так же, как сам он отдавал первенство Немцу — душой принимая вящую приспособленность человека к главенству. Однако дела сердечные суть состязание отнюдь не того свойства, где следует уступать, кому бы то ни было и что бы то ни было.
— А я думаю, капитан вообще никому в бою не уступит. Может, даже оркам.
— Кави, — с улыбкой сказал старший, — легенды о непобедимости орков в рукопашной сильно преувеличены.
— Самими орками, — заметил Дурта, тонкими ломтями нарезая шашаку.
— Самими орками, — согласно развёл ушами эльф, — «элемент пропаганды», если угодно. Я, помнится, не единожды сходился с ними в бою и, как легко заметить, жив-здоров.
— Из лука не считается, — сказал юный тумул, ковыряя пяткой влажный песок. — Вот если б на мечах…
— На мечах, Кави, на мечах. Пагди — забыл?
— А… да, точно. Милосердная память… накинула полог забвения. А без меча?
Старший укоризненно уставился на младшего:
— Воистину!.. иной раз складывается у меня впечатление…
— Импрессия! — важно вставил младший, откровенно радуясь возможности блеснуть выученным словечком.
— О да, ещё какая!..
— В безоружном бою орки непобедимы, — сказал Дурта. Последнее время Кави начинало мниться, будто достойный мудрец несколько даже и раскаивается в успехе своих педагогических дерзаний. — Это правда. Или же почти непобедимы.
— О да, но только лишь за счёт выдающихся физических кондиций — именно боевое мастерство у степных племён развито всё ж таки относительно слабо.
- «Кондиций»? А это что это за слово вообще?
— Значит, шкура слишком толстая, — пояснил Дурта. — С такой кондицией и мастерства никакого не надо, я прав ли?
— Как сказать… — уклонился от прямого ответа старший эльф. — Ежели вспомнить, к примеру, то своеобычное оружие, возможности коего демонстрирует сударь капитан…
— А он сам по себе оружие, имп… имманентное вообще.
И в это самое мгновение, когда старший Кави, окончательно утрачивая умиротворённость, собрался было потребовать от своей младшей вариации прекратить использовать слова, смысла которых юный эльф объяснить пока не в состоянии — иначе говоря, прекратиться ругаться…
За тонким пологом, прикрывавшим вход в пещеру, послышался негромкий хлопок, затем отборнейшая ругань и наконец звук, какой издаёт довольно крупное человеческое тело при падении в холодную воду.
Сударь капитан отогревался у костра. Рядом же, растянутые на палках, сохли его одежды.
— Почему туда всегда посуху, — вяло пробормотал Немец, отхлёбывая из тыквы, — а как обратно — так обязательно в воду?..
Шутейный тон его нисколько не обманывал Кави. Ситуация, правду молвить, сложилась препаршивая.
Всего прежде, сударь капитан вернулся вовсе без сулёного волшебного снадобья от чумы. На той стороне ожидала его засада, и засада такого изрядного свойства, что даже бывалый Немец не смог обратить предначертанное поражение в очередную победу.
— Да нет, я понял-то всё сразу, — объяснил он весьма откровенно, — просто думал — вдруг они на приманку хоть чуток таблеток захватили. Контрольная закупка, всё такое. Мало ли.
Увы; будто бы огромная, больше капитановой «коробочки» грузовая телега осталась на той стороне.
Как и Пагди.
И это последнее обстоятельство было воистину многажды большей трагедией, ибо вместе с Пагди исчезла самая возможность добыть столь необходимое Варте снадобье.
Кави всполошился сразу, едва лишь друзья ринулись из пещеры навстречу знакомому голосу, едва лишь сделалось видно, что терзаемый в объятиях, мокрый сударь капитан лишился меча.
— Кави! — поспешно обратился он к младшему, — немедля ищи меч! пока не унесло его течением.
К чести юного тумула, тот, нимало не обинуясь, ринулся было в воду — затем лишь, чтоб оказаться пойманным за розовое острое ухо.
— Стой, — мрачно сказал сударь капитан, — нет меча.
Остаток вечера прошёл… сперва в тягостном молчании; затем во всё более жарком поиске выхода из сложившейся бедовой диспозиции; наконец — наново в молчании. Немец, впрочем, в основном отмалчивался — то ли имел особые планы на будущее, то ли, напротив, никаких планов не имел и потому особенно остро переживал свой крах.
Кави склонялся к последнему — ибо без Пагди…
О суры! Эльф с неприязнью к себе самому чувствовал, что в присутствии сударя капитана снова утрачивает какую бы то ни было тягу к самостоятельной борьбе.
— Ладно, — сказал наконец капитан, делая последний глоток мадьи, — в этот раз я крепко подмёрз. Пойду спать. Молодого в караул не ставь, сам знаешь.
Правду молвить, юный эльф в последнее время сделался много ответственней и уж не позволил бы себе заснуть на посту… впрочем, Немец как всегда был прав.
Хотя так и не объяснил причин, согласно которым надлежало им укрываться в этой пещере.
Друзья досиживали у вяло иссякающего огня. И Дурта, и сам Кави испытывали такое оскудение духа, что даже и не пресекли притязаний юного эльфа на тыкву с остатками мадьи. Сказаться сие обстоятельство не замедлило.
Петь мальчишке, разумеется, воспретили, — из дальнего грота доносилось серьёзное, мужественное похрапывание сударя капитана, — но помешать говорить… проще оказалось дождаться, пока сия ирина благоглупостей, хвастовства и неуместных цитат из древних свитков иссякнет самосильно.
— А нет, здесь нормально вообще, — вальяжно поблёскивая глазами, вынес мальчишка очередной свой не особенно воздержный вердикт. Прочие завязанные им темы беседы покамест не вызвали особого интереса у взрослых, и юноша тщился высечь хоть какую-нито искру внимания. — Нормальная пещера. Ты молодец, Дур… Думья. Га-аржусь тобой. Но завтра всё равно в город пойдём. Или в лагерь? Или в город…
— Спать ложись, драконья погибель, — сумрачно приказал достойный Дурта. — Куда нам теперь в город…
— А что? Вот капитанова одежда просохнет — и пойдём. Аутентично. Меча-то больше нет вообще, теперь Адинам опомнится.
Дурта переглянулся с эльфом.
— Кави, — осторожно сказал достойный мудрец, обращаясь, разумеется, к младшему, — давай проясним: что тебе известно о том, почему капитан принудил нас покинуть лагерь? Это как-то связано с покушением на принца Содару? Неужели Его Величество полагает, будто кто-то из нас причастен к…
— А всё известно, — радостно сообщил мальчишка, торопясь поделиться откровением. — Капитан думает, что это Адинам приказал убить Содару.
— Что?! — разом прошипели оба взрослых.
— Ага. А зачем ему теперь Содара? Он же хотел Северные княжества отдать Содаре в кормление, а когда пришёл капитан, он же захотел их отдать ему.
— Кто отдать кому? — слегка шалея, переспросил старший.
— Адинам. Капитану. Адинам — капитану. Отдать Северные княжества.
— Ложись спать, действительно. И больше никакой мадьи, исключено.
— А вот и нет! — запротестовал юный тумул. — Я же был в шатре вообще. Ну, не в самом шатре, а я рядом подслушивал. Адинам говорит: женишься. А капитан говорит: ага, и полцарства впридачу. И смеётся так, по-капитански. А Адинам говорит: пока только Северные княжества, а престол потом, после моей смерти. А про эльфов своих, говорит, забудь, что нам эльфы. Им, то есть, эльфы. А капитан говорит…
— Погоди, — медленно сказал Кави-старший. — На ком «женишься»?
— А как на ком? На Севати. Аутентично же.
Старший эльф судорожно сглотнул внезапно пересохшим ртом.
Мир вокруг него… о нет, не погас. Однако накренился и затрещал во швах.
— Так мы ж совсем немножко оскверним. Аккуратно.
— Аутентично, — пробормотал эльф, перепрыгивая ещё одну поваленную друпаду. Капитан расслышал, не понял — но решил не уточнять.
В этой части леса продвигаться верхом стало уже невозможно, — из-за рельефа местности и требований скрытности, — потому лошадок пришлось оставить на уютной зелёной полянке недалеко от дороги. Пусть отдохнут, бедолаги, заставили их сегодня потрудиться.
Выдвигаться решили поутру, едва продрав глаза. Хотя решение-то было очевидным, но без обсуждения — разве ж можно без обсуждения?
— Замуж поздно, сдохнуть рано, — сказал Немец, проверяя оружие, — надо новый Пагди добывать.
— Эээ… — напомнил Дурта, — Пагди един во всех мирах и временах. Как утверждают источники периода Первой династии, а, в частности, достославный Манас Гора…
— Отставить гору. Без меча я: а — домой не попаду; бэ — таблеток не привезу; вэ — Адинам огорчится.
— А он всё равно теперь огорчится… — уныло влез Кави-мелкий. Выглядел эльфёнок сегодня паршиво, даже уши поникли.
— Останешься с Дур… с Думьей, — сказал Немец, — охраняй мудреца.
Но всем было ясно, что идти добывать Пагди придётся капитану со старшим эльфом.
Кави образца «+40» оптимизмом, впрочем, тоже как-то не блистал.
— Успокойся уже, а? — сказал капитан, поймав очередной подозрительный взгляд эльфа. — Нет у меня никаких коварных планов. В смысле, обычно есть — но уж точно не в цари податься.
— Позвольте заметить, сударь капитан!.. — с видом оскорблённой непорочности вскинул уши Кави. — Я не подвергаю ни малейшему сомнению искренность Ваших намерений и взглядов. Однако Пагди, Пагди — о, для вас, людей, этот колдовской меч обладает неизъяснимой…
— Нет никакого «сродства». Не чувствую. Может, Адинаму с головой и поплохело… хотя родного сына за кусок железа променять…
Кави попытался вставить какую-то очередную пафосную дурь, но капитан не позволил:
— Вот ты сам — в консортах походил. Как, понравилось?
— Это же всесторонне иное дело! Во-первых, Регентский Совет…
— Да то же самое дело. Нормальный человек в старшие по подъезду не особо рвётся, а уж в цари-то… И, кстати, чтоб два раза не вставать — в консорты я тем более не собираюсь. Ты понял, или повторить? Не буду я на Севати на твоей жениться, успокойся.
Кави заткнулся.
Немец сделал вид, будто Кави заткнулся самостоятельно.
Дурта с сожалением, с таким свойственным учёным аскетам покровительственным сожалением посмотрел на спорщиков:
— Его Величество прикажет…
— Как прикажет, так и обломается, — зло отрезал Немец, загоняя на место очередной патрон. — Заведомо преступный приказ исполнению не подлежит.
Что-то, видимо, эдакое проскрежетало в его голосе, неприятное, — даже по капитанским меркам, — настолько, что собеседники ощутимо поёжились.
Он, конечно, тут же опомнился. Варта — не ростовское судилище, здесь цыбульников нема — нельзя срывать злость, усталость, растерянность на ни в чём не повинных людях. И ни в чём не повинных эльфах тоже нельзя.
Что, капитан, нервы? Нервы, куда без них-то. Оно, конечно, понятно. И ведь, — особенно-то поганая мыслишка, — если пути на Землю больше нет, самый сытый вариант — действительно в цари податься.
Обложили, итить-колотить!.. Иван Васильевич Бунша тире Подколесин. «В разжиженном состоянии», прости, Фёдор Михалыч.
— А почему ты не хочешь жениться? — простодушно поинтересовался эльфёнок, очевидно не выдерживая всеобщего мрачноватого молчания. — Севати красивая.
— Ты совсем с друпады рухнул? — сказал капитан, дощёлкивая магазин. — А — я женат…
— А ну и что, ну и что! Вот у орков…
— Бэ — ей шестнадцать, мне сорок два почти. Я, по-твоему, на кого больше похож: на орка или на престарелого сатира?
— На орка, конечно, — без малейшего колебания заявил эльфёнок, — только клыков нет и кожа не…
— Молодец, — сказал капитан, обращаясь к старшему Кави, — горжусь тобой, достойную смену воспитал. Собирайся живей. Конокрадствовать пора.
Цель была определена — и к Немцу медленно, но неотвратимо возвращалось привычное расположение духа. Во второй половине дня, когда до гробниц оставалось всего ничего, вернулось окончательно.
— Далеко ещё?
— О нет. Сейчас мы одолеем сию ирину, выйдем на взлобок — и грандиознейшая из гробниц, усыпальница Адинама Первого раскроется пред нами во всём своём духоподъёмном великолепии.
— Помнится, ты говорил — это просто небольшой такой курган, с колонной?
— Так и есть, однако величие первого из императорского рода Варты столь значительно и ощутимо…
Кави замолчал. Это было странно — обычно его бесконечные славословия приходилось останавливать более принудительным способом.
— Что не так? — тихо спросил капитан, наблюдая нервные подрагивания эльфийских ушей.
Кави поморщился.
— Я не слышу колокольцев, каковые должны висеть на привратных шестах, сударь капитан, — признался он с некоторым смущением. — Либо слух мой несколько огрубел в общении с Вашими громобойными орудиями… что, полагаю, навряд, ибо продолжительность и интенсивность этого общения…
— Либо? Не томи.
— Либо же наше намерение посетить гробницу Адинама Первого совпало во времени с посещением сего святого места очередной делегацией родовитого дворянства. Однако традиционный осенний выезд к местам поклонения и возвышенной скорби в этом году уж состоялся. Право, теряюсь в догадках — ежели только допустить, что…
— Это надолго?
— Обычно не долее двух или трёх недель. Возможно — месяц. За такой срок даже и самые усердные искатели буколических увеселений, как правило, иссякают сердцем и поспешают вернуться в город. Впрочем, ежели у гробниц решили разбить малый лагерь беженцы из Нагары, пережидающие здесь чуму и общее нестроение…
— Обойти можно?
— Полагаю, вряд ли, сударь капитан. В своё время мне довелось попасть во внутренние помещения гробницы весьма своеобычным путём…
— Ты сдуру влез на колонну, — терпеливо сказал капитан, — земля была сырая, «поплыла», свод не выдержал, ты провалился. Так?
— Увы. В своё оправдание должен отметить…
— С пригорка, говоришь, гробницу видно?
Спустя полчаса капитан осторожно покинул свой наблюдательный пункт. Кави он оставил внизу — в рамках поставленной разведывательной задачи эльфийский слух существенно уступал такой волшебной штуке, как ПСО-1М2.
— Надо было всё-таки нормальный «блик» захватить, — тихо и слегка растерянно сказал капитан, убирая прицел в поясную сумку, — всё лучше, чем эта игрушка.
— Что есть «блик», сударь капитан? — вежливо спросил Кави.
— Бинокль. А вопрос у меня такой: зелёные и с клыками — это, я так понимаю, явно не делегация родовитого дворянства?
Орков оказалось воистину много. Слишком много, чтобы счесть появление их отряда на самых подступах к Нагаре простой случайностью либо дерзким, но всяко преходящим набегом. Увы; человек и эльф вступили в нежданное, но смертельное противоборство с воинами авангарда. Сколь велика численность войска, следующего за передовым отрядом — сур весть. Кави мог лишь надеяться, что гибель его, — а тако же и гибель Немца, — окажется хотя бы не совсем уж напрасной.
Сударь капитан начал экономить заряды к своему оружию почти сразу же, как эльф и человек добрались до вершины гробницы. В первый миг столкновения заботиться о бережливости не приходилось…
Двое всадников вывернули на взлобок в молчании, без столь свойственных оркам бранчливых покриков и улюлюкания. На ходу разворачивая власяные арканы, зелёнокожие устремились к застывшим проведчикам. Невысокие выносливые лошадки набирали скорость — да, правду молвить, и расстояние от склона до обсервационного пункта оказалось совсем невелико.
Оцепенение продолжалось лишь самую чуть. Сударь капитан, срывая с плеча «калаш», кинул быстрый взгляд на Кави и, очевидно, прочитав в ответном взоре всё, что желал прочитать, вскинул своё оружие и, упирая широкую часть в плечо, прицелился в орков.
Длинная очередь прогрохотала яростно и наверняка, подобно проклятию суров. Первый из всадников вылетел из седла, всё так же молча — очевидно, убитый наповал. Второй не успел выпростать ноги из верёвочных стремян и упал вместе с раненной под ним лошадью. Бедное животное, в смертной муке извиваясь на камнях, раздавило своего наездника; отчаянный вопль орка затих почти сразу же.
Сударь капитан краткое мгновение ещё выцеливал противников, но тут же, удостоверясь в их несомненной гибели, обернулся к гробницам. Оценив возможную угрозу, человек вернулся в исходную позу и припал на колено.
— Держи сектор, — отрывисто приказал сударь капитан, указывая себе за спину, и Кави поспешил встать с ним спина к спине. Меч, толку от которого теперь было бы не много, эльф доставать из ножен не стал.
— Ты их не слышал? — спросил Немец, судя по движению плечей, продолжая выцеливать взлобок.
— Шаманы, — уверенно пояснил Кави, впрочем, и правда чувствуя себя несколько виноватым, — то не шайка. То идёт орда.
— Уходим в лес? — спросил сударь капитан.
— Только не к ирине. Я слышу остальных.
Магия способна затуманить лишь тот разум, хозяин коего не желает, — либо же не способен, — в полной мере его использовать. Теперь, когда Кави знал, чего ожидать — о, теперь он слышал и тихое конское всхрапывание, и тонкое бряцанье оружия, и приглушённые переговоры на оргну… сомнений не было: орочьи разъезды успели перекрыть обратный путь в лес.
— Исключено, сударь капитан, — сказал эльф прежде, чем Немец успел увлечься каким бы то ни было решением. Он уж знал редкостную способность человека прививать другим собственные стремления. — Два… или даже три разъезда — в чаще нас перестреляют спешенные лучники, «калаш» станет бессилен.
- «Зелёнка», чтоб её… — сквозь зубы процедил капитан. — Они нас видят?
— Шаманы, — повторил Кави, для убедительности поворачиваясь вполоборота, — всего вернее, с авангардом следует пара белых шаманов. Их колдовские навыки не столь глубоки, однако ж всеохватны.
— Тогда так… — начал было человек, решительным жестом перехватывая ремень «калаша», и в этот момент первая стрела навесом ударила в землю, всего-то в нескольких шагах от проведчиков. Каменный наконечник встретился с каменистым тонкозёмом — и рассыпался злыми хрустальными слезами.
Кави развернулся всем телом, ухватил Немца за плечи, поджал ноги и немедля оттолкнулся ими что только хватило сил. Человек, — хвала сурам! воздерживаясь от ругательств, — вслед за эльфом покатился по склону; на покинутой ими позиции бессильно причитали орочьи стрелы. Пиета стояла такая, что сделалось совершенно ясно — орки не испытывают ни малейшей потребности экономить стрелы.
Из этого наблюдения, в свою очередь, явствовало, что имперские посты у гробниц вырезаны подчистую… вероятно, тако же и Лих, и Утара, и Калитва-Корень… О милосердные суры! как же племена успели так быстро собрать орду? Быть может, всё не столь страшно, как показалось на первый…
Некая сила рывком поставила эльфа на ноги. Кави осознал, что в падении чувствительно приложился головою о камни; впрочем, для распалённого бойца потрясение оказалось пустячным и скоротечным.
— Ходу! — прямо в пыльное лицо ему прорычал сударь капитан и дёрнул за собой. Человек с очевидностию намеревался уйти за курган — решение вынужденное, но, на взгляд Кави, вполне приемлемое.
Он встряхнул ушами и, набирая шаг, выхватил наконец свой меч.
К тому моменту, как беглецы достигли выступающего из глубокой сырой тени валуна, в безмолвном согласии намеченного на роль укрытия, за их спинами уже дробно грохотали каменные подковы орочьих коней.
Сударь капитан перекинул своё оружие через руку, прижался к камню и, пропуская мимо себя эльфа, прицелился в преследователей. Кави успел мимоходом поразиться сосредоточенному спокойствию человеческого лица — такое умиротворение более подобает храмовым ритуалам, нежели военным действиям.
Капитан прищурился, словно читал сложный, но тем особенно духотворный канд.
Залязгал металл «калаша».
Одна, вторая… четыре длинных очереди.
Звон отлетающих «гильз»… столь тонкая кузнечная работа — и столь чудовищная расточительность!..
Едкий фетор горелого «пороха».
Лошадиный храп, удары копыт, ржание, плач.
Остервенелые вопли… о нет, орки превосходят собственных коней во многих качествах — в том числе, в решимости.
— Сударь капитан! — закричал Кави.
Немец резко обернулся.
С противуположной стороны кургана, низко припадая к лошадиным гривам, выворачивали всадники ещё одного разъезда. Об арканах речи уж и не шло — копья, топоры, знаменитые их деревянные мечи… Кто-то из орков заносил над головою короткую сулицу.
— Твою!.. — сказал Немец. — На высоту!
В уговорах Кави не нуждался. Сударь капитан парой коротких очередей несколько охолонил пыл преследователей и следом за эльфом ринулся к вершине кургана — благо склон гробницы с этой стороны изрядно оплыл и сделался весьма пологим.
Поминая местных и земных суров, выворачивая подошвами комья глины, беглецы с великой поспешностью вознеслись на самую макушу кургана, туда, где плоское навершие гробницы венчала обрядовая колонна.
Сударь капитан тяжело ходил боками, — вероятно, всё ж таки сказывался возраст, — но отдышаться беглецам не дали: в приметный белый столб немедля полетели стрелы. Кави не боялся выстрелов навесом, — колонну накрывал надёжный деревянный шарман, — но достать могли и пролётом.
Сколь, однако ж, ироничны суры: в прошлой жизни он прятался под сей колонной от холодного осеннего дождя — ныне укрывается под нею от стрел…
Подниматься на курган верхом, полным строем, орки пока не рисковали, предпочитая развлекаться поношениями и стрельбой. Изредка кто-либо из наиболее молодых и отчаянных воинов, демонстрируя особую удаль, выскакивал вперёд — тогда сударь капитан прибегал к убеждению посредством своего «калаша». Но орков ощутимо меньше не становилось — громовые очереди же делались всё короче, всё расчётливей… пока, наконец, не превратились и вовсе в одиночные выстрелы.
Кави было ясно, что запас снарядов у Немца иссякнет много ранее, нежели оркам надоест сия странноватая осада. Вряд ли и сударь капитан питал на этот счёт какие-нито иллюзии.
— Ты с собой ничего не захватил? — спросил человек в перерыве между выстрелами, скупо кивая на мешок эльфа.
— Увы, сударь капитан, — развёл ушами Кави.
Он мимолётно сожалел об отсутствии хотя бы лука… впрочем, и от традиционного эльфийского оружия успел отвыкнуть бывший будущий принц. Будь у него Пагди — о, сколь много зеленокожих забрал бы доблестный эльф с собою к маране!..
Одинокая стрела вонзилась в столб прямо у эльфа над головою, брызнула мелкая щепа. Кави безотчётно пригнулся. Гнусные вопли орков делались решительно невыносимы.
— Тот курган? — сказал сударь капитан, присовокупляя к «калашу» третью, последнюю огневую шкатулку. — Слушай меня! Гробница — та самая?
— О да, сударь капитан, — неожиданно для себя самого прозревая невысказанные ещё намерения человека, сказал Кави, — сию именно колонну обрушил я вовнутрь в прошлый раз, однако тогдашние проливные дожди…
— Слушай меня! — шёпотом закричал Немец, перекрывая орочий гвалт. — Где конкретно крыша провалилась? Вспоминай!
— Сию, сию минуту!
С искренным усилием Кави напряг память — но память молчала, и, предпочитая памяти наитие, эльф ткнул пальцем в один из углов основания колонны.
Сударь капитан одной рукою вытащил из кармана столь знакомый эльфу рифлёный металлический плод.
— Слушай меня! Подвал помнишь? Граната рядом — хрень, нормально всё будет. Смотри.
Немец, удерживая наготове свой «калаш», ещё плотнее прижался к колонне и протянул руку.
— Смотри, — просипел он, примеряясь к указанному эльфом углу. — Как дёрну кольцо, сразу…
Кави пригнулся, запоздало уворачиваясь от очередной стрелы. Немец сдавленно вскрикнул.
Эльф поднял голову — затем лишь, чтобы с ужасом увидать древко стрелы, пригвоздившей предплечье сударя капитана к столбу. Судя по всему, оркам удалось наконец сыскать позицию, с которой макуша кургана простреливалась наверняка.
Не вполне отдавая себе отчёт в приоритетах, Кави потянулся за выпавшей гранатой. Сударь капитан, белея от очевидной боли, резко втянул воздух и ухватился за оперение второй рукой.
Прежде, чем он успел обломить древко, ещё одна стрела с влажным хрустом вошла ему под правую лопатку.
Капитан хрипло зарычал и, с очевидностью изнемогая от жестокой боли, высоко вскинул голову.
Третья стрела пронзила человеку горло.
Алая кровь из распоротых светлых жил хлынула обильно и широко, заливая основание обрядовой колонны. Сударь капитан угас почти мгновенно, молча, подобно срубленной свече. Рот его последний раз искривился, принимая поцелуй мараны, но лицо тут же приняло расслабленное и умиротворённое выражение, словно человек приветствовал свой окончательный уход из оказавшегося столь нерадушным к нему мира.
Кави молча, безотчётно отстраняясь в сторону, созерцал картину этой стремительной гибели. Он ждал, ждал, когда тело Немца исчезнет, привычно уж рассыпаясь слабым голубоватым сиянием. Но нет — ничего подобного не произошло.
Перенос, — спасение! — не свершился, и только лёгкий холодок прощальным касанием приласкал поджатые уши эльфа.
Кави цепенело сжал в руках гранату, так сильно, словно этим можно было унять захлестнувшую его ненависть.
Он ненавидел стрелы, прервавшие жизнь капитана.
Ненавидел капитана, оставившего его пред лицом даже не смерти, но участи много горшей.
Ненавидел себя за то, что в бытность принцем-консортом не восстал против решения Регентского Совета позволить поганым оркам селиться на священной земле Варты — пусть теперь это решение и сделалось несбыточным грядущим.
Ненавидел мир, ненавидел стремление к миру, ненавидел всё, что хоть как-то противостоит жажде войны.
Кави теперь было всё равно, что именно сделать предметом ненависти, ибо кроме ненависти не оставалось уже почти ничего: ежели повезёт — быстрая смерть; много вероятней — годы, десятилетия немыслимых мук в руках палачей-шаманов.
Орочьи колдуны, очевидно, почуяли гибель сударя капитана — поток стрел прекратился, равно как и вопли. Кави слышал бряцанье оружия и перебор копыт — всадники неспешно восходили к вершине кургана.
Эльф опустил взор к гранате.
О да; можно было предпринять попытку взорвать разрушительный снаряд прямо здесь, как и планировал сударь капитан. Однако… однако человек имел обширный практический опыт применения гранат, а потому и мог с известной уверенностью гарантировать успех предприятия. Кави же, в свою очередь, хоть и обладал некоторым представлением о свойствах сих снарядов, но представление это, правду молвить, носило характер куда более умозрительный.
Неудачный подрыв гранаты мог убить самого подрывщика, даже и не обрушив кровли кургана. Либо паче того — открыв оркам дорогу к заключённым в гробнице сокровищам.
Кави бросил последний взгляд на исковерканное тело человека, — прости, о благородный Немец: не в огненном бедаме суждено тебе уйти к сурам, — и выпрямился, дабы сделаться вполне заметным подступающим всадникам.
Рук поднимать эльф не стал: подобные жесты у орков однозначно воспринимались как попытка представить себя выше ростом, иначе говоря — как агрессия. Менее всего желал бы он оказаться зарубленным на месте — теперь, когда доблестный бой давал возможность очутиться рядом с главарями орды.
Малое мгновение Кави тешил себя надеждой убить взрывом гранаты кого-нито даже и из верховных вождей-шаманов — но, разумеется, не позволил пустым мечтаниям разрушить свою сосредоточенность.
Первые всадники приблизились уже на расстояние копейного удара, каменные и даже бронзовые наконечники нацелились на эльфа сразу с нескольких сторон. Кави запоздало сожалел, что не успел спрятать «калаш» сударя капитана, но быстро понял, что орки не обращают внимания на побитый стрелами труп Немца — в понимании детей степи дальнобойное оружие самоочевидно соотносилось с природной эльфийской сноровкой.
Два или три копья, впрочем, наскоро удостоверились в безжизненности человеческого тела — но и только. Живой пленник, разумеется, был оркам многажды интереснее.
Кави стоял, сложив руки на животе, — словно прикрывая рану, — так, чтобы заслонить гранату от ненужных взоров. Но орки уже, по всей видимости, уверились в духовной сокрушённости эльфа; гнусно ухмыляясь и отпуская какие-то наипрепаскуднейшие шуточки на своём дикарском наречии, всадники разводили в стороны лошадей, чтобы дать дорогу кому-то из вожаков орды.
Крупный чёрный конь медленно подымался к вершине кургана, и сердце Кави радостно вострепетало: приближавшийся всадник нёс цвета племени. Судя по богатым железным поручам и шлему — главарь не из последних.
Орк лениво шевельнул босыми ступнями — стремена из витых гуновых верёвок натянулись, вороной захрапел и остановился так близко, что Кави чувствовал каштановый запах конского дыхания.
— Йэлф? — разочарованно протянул всадник. Шлема он снять и не подумал, но, судя по голосу, был совсем молод; вероятно, кто-то из сыновей вождя. — Всего лишь йэлф.
— И длинноносый, — подал голос кто-то из ближайшего окружений, очередной раз тыча копьём в тело Немца.
— Кто ты, йэлф? — с вялым высокомерием поинтересовался сын вождя, не обратив на мёртвого человека ни малейшего внимания.
Разговор шёл на оргну, которым, — правду молвить, — Кави владел далеко не в совершенстве: слишком уж великое значение в орочьем говоре придавалось интонационным тонкостям. Однако же на те слова, что заготовил теперь эльф, — слова ясные, простые — и страшные в ясной своей простоте, — навыка его хватило с избытком.
— Я твоя смерть, — сказал Кави, гордо поднимая уши и выдёргивая из до сей поры спрятанной гранаты металлическое кольцо.
Вернее молвить — пытаясь выдернуть: кольцо точки своего крепления не покинуло.
Кави усилил тягу.
Безуспешно.
— Что? — спросил орк, с интересом склоняясь в седле.
— Зри гнев мой! — в отчаянии крикнул Кави, напрягая уж все силы.
Проклятое кольцо охотно гуляло одним своим краем, но выдёргиваться — даже и не помышляло. О суры! Сколь же велика была телесная мощь сударя капитана, что столь легко мог он управляться с железными своими снарядами?..
— Что? — переспросил всадник, с очевидностию приходя в недоумение.
Кави мысленно взвыл от досады и резким взмахом руки отправил гранату прямо в лоб главарю. Металл снаряда сошёлся с металлом доспеха, граната бесполезно отлетела на землю и покатилась по склону кургана. Орк задумчиво почесал шлем.
Кави схватился за рукоять своего меча, надеясь лишь на то, что в суматохе заколют его достаточно быстро.
Тупой конец копья пришёлся эльфу в затылок, сбивая с ног и милосердно лишая чувств.
— Ритам, — прохрипел эльф, — ритам!..
На мгновение вопли орков стихли, для того лишь, чтобы снова смениться ещё более радостным и зловещим улюлюканием. Прозвучал короткий приказ, и Кави поставили на ноги — даже, кажется, слегка и отряхнув. В поле зрения эльфа втиснулась знакомая железная личина.
— Ритам? — с ощутимым удовольствием произнесла прорезь для рта. — Йэлф хочет ритам?
— О да, — ответил Кави, сплёвывая пыль и кровь. — Ещё как хочет.
— Мои шаманы не позволят тебе умереть, — объяснила маска.
Увы, подумал Кави, теперь — не позволят.
— А тебе? — дерзко поинтересовался он у маски.
Под личиной гулко затарахтело — орк смеялся.
— До меня ты не доберёшься, — сообщил он наконец. Беседа шла на вагну — орк говорил медленно и избегал сложных интонаций. — Тебя убьёт первый же воин. Но ты не умрёшь: шаманы не позволят. Выбирай.
Кави ощутимо тряхнуло — державшие его руки исчезли. На вытоптанную траву у ног эльфа упал меч. Орочий: деревянный, с обсидиановыми шипами; его собственный металлический клинок успел перекочевать в распоряжение одного из лейтенантов.
Кави наклонился, — тошнотворный ком ринулся к горлу, в глазах заплясали багровые бидалаки, — и подобрал меч. Поднял голову, осматривая толпу ухмыляющихся орков.
Орда, сомнений нет. Полноценная орда, пять или даже шесть племён. Ежели столь велик её всего лишь авангардный отряд…
Он ткнул клинком, указывая на высокого долгоногого воина. Орки охотней всего полагаются на грубую силу… что же; озадачим публику.
Никаких дополнительных условностей в ритуале Ритам не требовалось; толпа радостно загомонила и отхлынула в стороны, освобождая место для поединка. Вожак в железном доспехе неспешно устраивался в плетёном переносном троне. Долгоногий, счастливо ухмыляясь, выбежал вперёд. Судя по бедноватой плахте, роду он был незнатного; зато, судя по одобрительному гиканью товарищей — воин не из последних. Меч в руке он держал, разумеется, деревянный, лишь самую чуть лучше того, что достался эльфу.
— Тс-тс-тс! — закричал долгоногий, раскручивая клинок. — Йэлф-йэлф-йэлф! Дохлое мясо!
Кави хорошо знал ту лёгкую эвфорию, что почти всегда охватывает орков в преддверии доброй драки. А уж поединок Ритам… надеюсь, ты окажешься достаточно беспечен и уверен в своём мастерстве, орк.
Он слегка пошевелил кистью, выбирая эквилибр. Опытному мечнику нет нужды размахивать клинком, чтоб почувствовать и понять своё оружие. Разумеется, будь у него нынче Пагди — к рассвету эльф перебил бы всех зелёнокожих, что сгрудились сейчас на площадке перед курганом.
Будь у него Пагди, будь у него силы… соблюдай орки святость поединка Ритам…
Хвала сурам — никому и в голову не придёт, что магическая защита, надёжнейшим коконом укрывающая гробницу, является столь уязвимой в единственном месте кургана. Пагди суждено остаться в усыпальнице Адинама Первого навеки, он более не послужит доброму делу — но не послужит и злому.
Кави кривовато усмехнулся и бросил взгляд на вершину кургана. Орки так торопились позабавиться с новой живой игрушкой, что не удосужились даже забрать снаряды, поразившие сударя капитана. Показалось ли эльфу — но чу! будто бы серая хакка, оперение одной из стрел, едва заметно шевельнулась на фоне темнеющего неба.
Он резко поджал уши, отгоняя постыдные мечтания.
Нет.
Никто не придёт во твоё спасение.
Никто не сделает за тебя твоё дело, не выполнит твой долг.
Не явится из иного мира, из куртуазных древних свитков, из юношеских фантазий.
«Придётся взрослеть» — так ли, о сударь капитан?
Как обидно — повзрослеть лишь пред самым ликом мараны… но, правду молвить, даже и это удаётся не слишком многим.
Кави улыбнулся и сделал резкий выпад в сторону противника. То был далеко не лучший выпад — и долгоногий, разумеется, легко увернулся, немедля сократил дистанцию и нанёс ответный удар.
Орк полагался на силу, и это, — в общем случае, — стало бы верным решением. Ни одному эльфу не выстоять сколь-нибудь долго даже против такого худощавого зелёнокожего.
Однако менее всего Кави собирался затягивать поединок.
Он стремительно шагнул навстречу клинку долгоногого, подставляя свой деревянный меч под отвесный удар. Клинки столкнулись и застряли друг во друге, зацепившись обсидиановыми зубьями.
Толпа в восторге взвыла — грубым сердцам орков всегда по душе брутальные забавы.
Кави удерживал своё орудие обеими руками, — правая на рукояти, левая у острия, — словно бойцы орудовали обыкновенными дубинами. Долгоногий нависал над эльфом, наваливался всей тушей. Будь орк немного массивнее — Кави, вне всяких сомнений, не сумел бы устоять и в первые мгновения такой сшибки.
Но он устоял. Дождавшись момента наивысшего напряжения сил обеих сторон, Кави резко качнулся вперёд и вправо, одновременно позволяя своей левой руке уступить нажиму. Орк провалился было, но тут же шагнул вперёд правой ногой, удерживаясь от падения.
Хорошо, равнодушно подумал Кави. Всегда лучше убивать умелых бойцов, нежели зелёную, — во многих смыслах зелёную, — молодёжь.
Он мгновенно сместил левую руку на рукоять меча, удерживая его обратным хватом; пальцами же правой нанёс орку точный и быстрый удар по глазам.
Сам по себе удар в око не столь уж опасен — особенно, ежели в качестве жертвы выступает орк. Но ничтожного по продолжительности мгновения растерянности противника хватило Кави для того, чтобы немного повернуть клинок, разрывая захват, и отшагнуть вправо, увлекая меч левой рукой.
Деревянная полоса устремилась к зелёной шкуре; острейшие зубья каменного стекла вспороли предплечье, подбородок, лоб орка.
Порезы оказались не столь уж и глубоки — но долгоногий непроизвольно отшатнулся и вскинул руки, инстинктивно закрывая лицо.
Эльф, упругой спиралью раскручивая верхнюю половину тела, нанёс второй удар — ровно в середину живота противника. Меч с отвратительным трепетом встретил зелёную кожу.
Кави с силой протянул клинок и, не оборачиваясь, шагнул в сторону от убитого, — уже убитого, — орка. За спиной его раздался удивлённый сдавленный стон, затем густой и волглый всхлип — то из распоротого зелёного брюха выпали на землю дымящиеся кишки.
— Ритам, — хрипло произнёс Кави, направляя клинок куда-то в притихшую толпу, наугад.
Ему было уже всё равно, кого убивать следующим.
Приходилось признать: орки вели себя вполне достойно.
Увы; страсть их к бесконечным бессмысленным поношениям, разумеется, не иссякла, в известном смысле сделавшись даже и ещё грубее и непристойнее — ежели только признать таковое возможным. Однако меч Кави орки предоставили вполне пристойной работы, каких-нито пакостей чинить не пытались и даже давали роздых после каждого поединка, бесконечной чередой застивших последние часы.
Для самого Кави это было хорошо. О нет, фантомных чаяний эльф не питал — в конце концов ему предстоит оказаться повергнутым. Ежели и понадеяться на некое итоговое везение, то лишь на достойную гибель в бою. Никто в здравом рассудке не пожелает себе угодить в плен, принять, быть может, годы пыток, превратившись в топливо тёмного шаманского колдовства… орки истязают своих жертв отнюдь не затем, чтоб выведать какие-нито особенные секреты.
Но даже орки не чужды своеобычного воинского благородства — и способны даровать быструю смерть противнику-храбрецу. Поэтому-то до предела измотанный Кави с таким отчаянным упорством вызывал на Ритам всё новых и новых поединщиков.
Впрочем, готовность вожака авангарда продолжать бойню свидетельствовала вернее всего о том, что спешить оркам некуда. Орда пришла всерьёз; ослабленной нестроением последних недель Варте предстояло отразить полномасштабное вторжение Степи.
Что же; не впервой, подумал Кави, жадно хватая ртом тяжёлый холодный воздух импровизированного ристалища.
Он тут же спохватился и заставил себя дышать носом. Глубокие, медленные вдохи… вот так, до самого нутра — как бы ни хотелось бросить окровавленный деревянный клинок и упасть на колени, дать измождённой плоти заслуженный роздых, отринув прочее всё.
Вздор.
Плоть ничто — без побуждающей её воли.
Сударь капитан сражался бы до конца.
Сударь капитан сражался до конца.
Кави снова бросил взгляд на курган, обретая силы в памяти о человеческом героизме.
— Ритам! — хрипло бросил эльф в галдящую толпу орков.
Чадящие факелы и высокие костры поодаль давали не так уж много света. Что же; милость суров, природное эльфийское преимущество — орки в темноте видят почти так же скверно, как люди. Куда более важным стало то обстоятельство, что Кави приучил воинов орды бояться себя.
Второму поединщику он отсёк кисть руки, в первые же мгновения боя.
Третьего, — огромного мускулистого простака, выставленного на бой с явной целью задавить эльфа грубой массой, — изрезал множеством мелких царапин, да так, что зеленокожий бедолага насмерть истёк кровью прежде, чем успел осознать собственное поражение.
Четвёртому вогнал в глазницу выпавший из меча осколок каменного стекла — деревянные клинки слабели, расшатывались, и Кави сумел незаметно забрать один из зубьев в левую руку.
Затем… так ли уж важно, как умирают орки? Плодятся они, подобно сорной траве — и столь же беспечно гибнут; убивай сколько достанет умения и силы, главное — убивай. Эльф отнюдь не рассчитывал когда-нито поведать об этом дне своим внукам.
Севати…
Что же; теперь, когда старший Кави убран с чалайной доски, младшему волей-неволей придётся… о да — повзрослеть.
Подумать только, усмехнулся бывший принц-консорт. А ведь он почти смирился с тем, что рука прекраснейшей Севати и впрямь достанется сударю капитану…
«Во благо Великой Варты».
Он посмотрел на собственную руку — та ощутимо дрожала. Сердце с натугой толкало словно бы загустевшую кровь, и разбухшие от непомерного труда жилы не успевали опадать, как назначено им сурами. Пот сделался вязок, почти перестал улетучиваться и тем снимать жар. Несколько полученных ссадин, по отдельности ничтожных, кровоточили уж совсем слабо.
Пожалуй, лишь хорошо знавший Кави наблюдатель мог бы отметить, что уши эльфа стоят по-прежнему вызывающе, а узкие, с полопавшимися жилками глаза, не утратив и капли дерзости, исполнились безразличия к чему бы то ни было, кроме жажды убивать.
О, ненависть! славная, благородная, всевозвышающая ненависть! Сколь ни воспевают стихотворцы любовь — но воссиять она оказывается способной лишь после того, как исполнит свой долг ненависть. И сколь ни упиваются самые отъявленные дикари сознанием своей дикости — всё бледнеет пред яростью цивилизованного разумного. Лишись люди всех прочих своих способностей, помимо способности впадать в умоисступление — даже и тогда господствовали бы они над континентом; и Кави, всю сознательную жизнь стремившийся уподобиться людям, и теперь не собирался отступать от стремления сего.
Тёмная гундосая толпа уже выплюнула в круг очередной зелёный сгусток, и эльф, не позволяя себе шататься от усталости, двинулся навстречу.
Орк, — жилистый, упрямый, низколобый, — атаковал сходу, и Кави немедля же парировал удар. Связки руки отозвались ноющей молочной болью; впрочем, эльф и без того понимал уж, что в силовом противостоянии с зеленокожим рубакой шансов у него не особенно много. Что делать! надобно иной раз и отступить.
Отказываясь от прямого противостояния, он вовсе перестал принимать точные резкие атаки противника на свой клинок. Развернувшись так, чтобы представлять собою как можно более узкую цель, Кави опустил переднюю руку и принялся отступать от орка мелкими короткими шажками. Удары он более не парировал, но всякий раз чуть смещался влево, разрывая при том дистанцию — и отбрасывая, подправляя концом клинка линию вражеской атаки.
Зубья клинков крошились, сталкиваясь с блёклым звоном; дерево тревожно вибрировало в руке. Зеленокожий был полон сил — и тратил их с беспощадной расточительностью; эльф с холодной расчётливостью берёг каждую алпаку оставшейся в нем энергии. Ни разу с начала поединка не отступил он далее самого необходимого минимума, ни разу не позволил противнику задуматься о тщетности таких, казалось бы, беспроигрышных атак. При этом всякий раз, как орк, теряя терпение, рвался вперёд, Кави вскидывал меч чуть выше — угрожая, вынуждая умерить пыл.
Колоть он уже не мог — не позволяли ни форма клинка, ни изнеможенное тело. Орк пытался навязать бой в бешеном темпе, но Кави избегал любого лишнего движения, позволяя противнику изматывать себя самого.
Упрямый поединщик, кажется, понемногу привыкал к тому, что эльф, выдерживая круг, всякий раз отступает в одну и ту же сторону…
Некстати забурчало в животе — как давно довелось эльфу насладиться последней трапезой?.. Странно: теперь он должен бы грезить о воде — однако ж мечтает о куске мяса. Да, кусок мяса довершил бы дело! Вот чего не хватает ему сейчас для решающего удара, вот из-за чего проигрывает он этот бой! Обыкновенный кусок говядины сейчас мог превратиться для него в разницу между победой и поражением.
С великой, почти осязаемой горечью устремил он все помыслы к вожделенному куску мяса; и в момент очередного своего малого отступления чуть замешкался, «забыл» сдвинуться влево. Зеленокожий, безотчётно восполняя несуществующий ныне разрыв, сместил линию атаки вправо.
Кави мгновенно шагнул вперёд и, разворачивая кисть руки, нанёс короткий удар снизу вверх, целясь противнику в низ живота. О, далеко не тот мощный, способный рассечь ажно до грудины удар, коим славился эльф в лучшие свои военные годы. Однако ж вполне точный — из-под распоротой плахты по грязно-зелёным ногам обильно хлынула кровь.
Орк, — ослеплённый болью; не умирающий, но убитый, — взвыл дурниной и в последнем остервенении рубанул наугад, почти не целясь. Кави видел направление удара и в иных обстоятельствах с великой лёгкостью избегнул бы угрозы. Но теперь он даже не пытался оторваться; он сделал всё, что мог, и для него всё было кончено.
Эльф прикрылся мечом — в той мере, в какой повиновались ему мускулы. Удар орочьего клинка пришёлся на рукоять, отсёк Кави два пальца и глубоко задел третий.
Cтиснув зубы от боли, эльф перекинул липкую рукоять меча в левую ладонь. Орк стоял перед ним на коленях, выронив меч и зажимая руками распоротый пах. Красная горячая жижа хлестала на землю. Кави неловко замахнулся и, уже из чистой солдатской добросовестности завершая работу, ударил ровно по темечку. Стеклянные зубья глубоко застряли в черепе — меч вывернуло из обессиленно дрожащей руки.
Он мягко опустился на землю.
Вот теперь — всё.
Прости, Варта — я не успел всполошить твоих воинов о приходе орды.
Прости, капитан… видишь? я совсем взрослый.
Звёзды и факелы кружились над ним в упоительном беззлобном хороводе. Капитан рассказывал, что рисунок созвездий в Вишве совершенно отличен от привычного ему… да, теперь это было ясно и эльфу.
Младший. Теперь ты один.
Железная личина вплыла в круг света и заслонила небо. Кави улыбнулся ей, как доброму знакомцу.
Дурта — прости, что звал тебя Дуртой.
Искалеченная ладонь судорожно вцепилась в траву.
Пальцы… вряд ли кто-нито озаботится их подобрать. Они останутся здесь, втоптанные во влажную землю, прорастут высокими стройными друпадами, дадут плоды — мириады маленьких смеющихся Кави…
Севати…
— Ритам! — прошептал он в железное лицо.
Его грубо перевернули, проволокли по грязи, принялись вязать руки. Тяжёлая нога наступила эльфу на голову, ухо оказалось плотно прижатым к земле.
Он втянул разбитыми ноздрями запах сырой крови и беззвучно засмеялся: земля сотрясалась под каменными подковами боевых коней. Кавалерия шла споро, в боевом порядке — и приближалась со стороны Нагары.
Первые десятки имперской конницы вывернули с дороги. Могучие боевые кони, яростно храпя и отбрасывая копытами комья земли, набирали ход. Расстояние от опушки было совсем не велико, но невозможность взять образцовый разгон с лихвой компенсировалась узостью площади перед гробницами.
В этот раз человеческие маги вчистую переиграли увлечённых созерцанием бесконечного поединка шаманов: нападение оказалось замеченным не более как за пару минут, иначе говоря — совершенно внезапным. Не все орки успели даже и подняться в сёдла, тем паче — собрать встречный строй. Главарь орков ревел на своих лейтенантов; лейтенанты надсаживали глотки, пытаясь организовать оборону. Пехоты в ордынском авангарде, разумеется, не оказалось вовсе; наскоро выставленные копейные заслоны выглядели откровенно жалко.
Имперский ударный строй выходил на конечную прямую, выгибался хищным полукругом, стремительно покрывал последние алпаки расстояния. Всадники трёх передних десяток, — дюжие, рослые, опытные солдаты, поголовно в стальных доспехах, — пригибались к сёдлам, баюкая тяжёлые таранные копья в сдвоенных ременных петлях.
В последний миг пред столкновением воздух словно застыл. Звуки угасли — исступлённые орочьи вопли сделались неслышны, как будто воины разевали клыкастые рты лишь потому, что им не хватало дыхания. Причудливые факельные тени замерли; даже ветер иссяк.
Стылая тишина продлилась самое краткое мгновение.
Тяжёлая конница империи вошла в соприкосновение с первым заслоном орков.
Металл копий не находил преграды в дощатых орочьих доспехах, рвал зелёную кожу, сминал плоть, крушил кости. Отчаянно визжали поднимаемые в воздух воины заслона. Зеленокожие дрогнули, ломая строй и растекаясь в стороны.
Прочные, — в запястье толщиной, — таранные копья щепились, как лучины. Редкие встречные стрелы находили всадников, дырявили броню. Люди вылетали из сёдел, пропадая под копытами зашоренных коней, но это ничего не меняло — оркам приходилось многажды хуже.
Жестоким ударом атакующие смели первый заслон. Теряя скорость, опрокинули второй. Завязли в третьем, совсем уж, впрочем, жидком.
Вторым составом прошла мечная кавалерия. В бешеном темпе прижимаясь к флангам, всадники посекли множество орков, пытавшихся укрыться в проходах между курганами. Затем мечники покрыли остаток расстояния до кавалерии первого состава и ввязались в жестокую рубку, окончательно ломая сопротивление заслона.
Отхлынувшие к дальним гробницам орки, понукаемые железнолицым главарём, всё-таки успели организовать копейный строй и теперь набирали скорость для, — пусть не встречного, — ответного удара.
Человеческая конница, однако, на сей раз боя не приняла, расступаясь к курганам. Орки на всём ходу прошли мало не половину площади — для того лишь, чтоб оказаться под ливнем стрел. Подоспевшие лучники Варты, — вперемешку армейские и гвардейцы, — били часто и наверное. Опустошив тулы, стрелки немедля рассыпались по опушке, где всадники уже не могли бы до них дотянуться.
Поредевшая, ещё более упавшая духом конница орков преодолела последние алпаки площади. Путь сей вёл к Нагаре, но нечего было и думать о продолжении скачки — лесная дорога оказалась напрочь перекрыта стволами поваленных деревьев. С импровизированной баррикады снова посыпались стрелы, но отнюдь не это обстоятельство послужило причиной для очередного жестокого расстройства: со стороны площади уверенно приближалась грозная кавалерия Варты. Резня у гробниц утратила принципиальную остроту, и теперь основные силы были брошены на добивание орков конных — всё ещё способных на прорыв.
Люди успели устать, измахаться — но кровь зовёт кровь, первая решительная победа призывает следующую. Изломанный орочий строй превратился в толпу; теперь степь не могла уж оказать существенного сопротивления империи.
Зеленокожих кололи пиками, рубили в сёдлах, сбивали с коней стрелами и цепами, стягивали наземь баграми — и там, на священной земле Варты, топтали копытами и ногами, глушили палицами, резали костяными ножами; убивали, убивали, убивали — как только и должно поступать с орками. Как от веку заведено в такой войне, пленников брали неохотно; да, правду молвить, и сами степняки, меряя по собственной мерке, предпочитали биться до конца.
Многие из орков, — особенно пешие на площади, на время выведенные из-под удара, — стремились уйти в лес. Но и там находили их стрелы: малые группы городских эльфов успели рассеяться по округе во время основного боя и теперь выслеживали беглецов. О да, городская жизнь постепенно притупляет и остроту ночного зрения, и навык обращения с луком — однако ж и того, и другого вполне хватало для действенной стрельбы по непривычным к лесу оркам в зябкой предутренней тьме.
Впрочем, уйти удалось тако же многим.
Возможно, железнолицему следовало поставить сильнейших воинов не в первый, но в третий заслон.
Возможно, авангарду следовало, не принимая боя, загасить факелы, крупными группами разойтись по редколесью, дождаться рассвета и подхода основных сил… возможно.
Более чем разумно предположить, что оркам и вовсе не следовало приходить в Варту; хотя дальнейшие события показали, что не прийти они не могли.
Так или иначе, этот бой империя выиграла бесспорно. Авангард орков оказался разгромлен наголову.
Железнолицего главаря настигли у ближней ирины и, захлестнув арканом, выдёрнули из седла. Он грянулся оземь, попытался было вскочить на ноги — но старый, опытный лейтенант Первого легиона задавил степняка своим конём. Орка схватили, сдёрнули шлем, заломили руки. Он дёрнулся раз, другой, изогнулся всем своим сытым надменным телом, цапнул быструю солдатскую руку мыльным ртом. Рука отдёрнулась, орка принялись топтать ногами, выколачивая клыки, суставы и пенную юшку — вместе с остатками силы, спеси и воли к сопротивлению.
— Спокойно, — коротко бросил подъехавший Содара, сплёвывая осколок зуба. Капля пота сорвалась с подбородка; принц вытер разбитые губы латной перчаткой, не замечая, что разошедшиеся кольца креплений саднят кожу. — Хватит покамест. Вяжите эту суку. Сур весть — потом обменяем.
Несмотря на усилия лучших зелёных магов, Содара ещё не успел полностью оправиться от последствий ранения у стен Нагары. Однако, — такова природа юности, — не утерпел, влез в драку. В лютой сшибке у баррикады Его Высочеству напрочь ссекли правую бровь. Лицо Содары, наскоро замотанное прокровавленным холстом, дёргалось от боли — но дёргалось как бы само по себе, вне сознания принца.
Телесные ощущения начали возвращаться к нему лишь тогда, когда один из лейтенантов доложил, что у гробницы Адинама Бессловесного, в отбитой у орков волокуше найден эльф по имени Кави; и найден живым.
— Сударь капитан погиб… — сказал эльф по имени Кави, с трудом раскрывая заплывшие чёрной синевой глаза.
— Я знаю, — ответил склонившийся над ним Содара. — Сейчас он подъедет.
«Коробочка» выкатила на взгорок весело, — мало что не с молодецким посвистом, — и встала так резко, что гвардейцы горохом обсыпались с брони.
Немец откинул крышку водительского люка и высунул наружу небритое лицо. Всё вокруг благоговейно затихло. Он повертел головою, нырнул обратно в люк, выключил фары и только затем, наконец, выбрался на землю целиком.
— Ну и побоище, — пробормотал капитан, рассматривая в зябком утреннем свете площадь перед гробницами.
— Удачное выступление, — с бледной улыбкой сказал неслышно подъехавший Содара. — Здравствуй, капитан. Твои говорящие шкатулки сильно помогли управлять строями. Жаль, не захватил ты побольше…
— Батареи всё равно скоро сдохнут, — рассеянно перебил капитан, — на большой поход с рациями даже не надейся. Где Кави?
Вместо ответа принц кивнул на заводного коня; верная Лента шла с обозом из столицы, и выбирать не приходилось. Впрочем, в седле капитан держался уже намного увереннее и чувствовал себя в силах справиться с лошадкой и поноровистее.
— Охранение, — коротко бросил он лейтенанту и поставил ногу в стремя.
— Да, сударь капитан! — отсалютовал гвардеец, потирая ушибленные при падении места.
Никакой официальной должности у Немца по-прежнему не было.
«Спаситель Варты», «будущий повелитель Северных княжеств» и «наречённый принцессы Севати» — не официальные, правильно, капитан?..
Он кривовато усмехнулся и направил коня вслед за Содарой. Лекарский шатёр был разбит прямо посреди площади; добрались буквально за пару минут.
Кави оказался в сознании и поприветствовал капитана взмахом руки. Правой, обмотанной бинтами. Судя по благостной ухмылке, эльф пребывал под воздействием некоего местного анестетика.
— Ну, слава богу! — со вздохом облегчения сказал капитан. — А я-то боялся, что тебе указательный отрубили.
— П-почему, сударь капитан?
— А чем бы ты тогда в носу ковырялся? — рассудительно объяснил Немец. — Согласись, трагедия. А так всего один мизинец потерял.
— И безымянный, — ревниво заметил Кави. Похоже, боевым увечьем он вроде как даже и гордился.
— Ну, два. Будешь, как Ельцин. Тот тоже — в детстве спёр гранату, товарища убил, а себе два пальца оторвал. И ничего, на самый верх пролез.
— Он сделался царём? — с живым интересом спросил Содара.
Капитан поморщился.
— Да нет, какой там царь… так, говно пьяное.
— Сударь капитан! — с обидой сказал Кави. — Как не совестно Вам сравнивать меня…
— О, лаешься! — сказал Немец, расплываясь в улыбке. — Считай, здоров.
Следующие четверть часа ушли на выкачивание из героического эльфа подробностей. Не о ранении, и даже не о поединках. Выясняли планы орков — ну, вдруг при пленном-то не особо стеснялись.
Увы — «быстрый» оргну Кави не понимал.
— Значит, про драконов ничего не говорили? Не хвастали? — в очередной раз уточнил Немец, понимая, что теперь «очередной» означает «последний». Мучить парня и дальше было просто незачем.
— Нет, сударь капитан, — пожал плечами эльф, — простите…
— Вот чудак-человек, — сказал Немец, — он Варту спас — и туда же: «простите».
Кави смотрел на него странно. Вероятно, «анестезия»-то выветрилась не совсем.
— Он покамест просто не понял, — сказал Содара, обращаясь к капитану; но тут же повернулся к эльфу. — Мы успели подтянуть конницу только потому, что ты всю ночь развлекал орков… чем ты их тут развлекал. Иначе зеленомордые успели б закрепиться на курганах, и выбить их к пределу стало бы многажды сложнее. По счастию, наши копьеносцы оставались по сю сторону Нади: не было нужды вводить их в город. А лёгкую пехоту мы перекинули прямо из лагеря, благо, им-то собраться — что крми раздавить.
— Но как вы узнали, что орки здесь? — озадаченно спросил Кави. — Маги?..
— Ну так что, не передумал спорить? — ухмыляясь, спросил капитан Содару. Тот покачал забинтованной головой.
Некоторое время все молчали. Раненый растерянно, посетители — выжидающе.
— Почему Вы живы, сударь капитан? — спросил Кави, поднимаясь на локтях.
— Ага, — сказал капитан, — «наркоз», гляжу, отходит.
— Перстень твой, — неохотно признал Лорд-Хранитель.
— В Фонд Мира отдай, — отмахнулся капитан.
— Почему Вы живы?! — настойчиво повторил эльф.
Капитан привычным жестом потрогал подбородок, присел на край соломенного тюфяка, служившего тут чем-то вроде госпитальной койки. У Кави-то тюфяк оказался ещё довольно чистым и даже почти не рваным.
— Итальянцы меня уважали, — пробормотал Немец.
Тут он поймал испытующий взгляд эльфа и решил, что всё-таки имеет смысл несколько и посерьёзнеть.
— Не знаю, — честно сказал капитан. — На третьей стреле я отрубился. Сколько всего стрел-то было, кстати? Ну вот, на третьей. Открываю глаза — стою среди халуп каких-то белокаменных.
— Дворцовый парк, — подсказал Содара.
— Так точно. Стою в фонтане по колено. Одежда в клочья, на самом — ни царапины. Смотри.
Он оттянул ворот и продемонстрировал поражённому эльфу щетинистое горло. Затем руку. Кави убедился в заявленном отсутствии царапин и непроизвольно покосился на собственную попорченную ладонь.
— Не журысь, хлопче, — сказал чуткий капитан, — до свадьбы отрастут.
Кави изобразил ушами почтительное сомнение, но спорить не стал. Правильно: чудесное спасение Немца явно произвело на эльфа куда большее впечатление.
В несколько фраз обсудили подробности.
— Нет, — покачал головой капитан, — Пагди не появился. Но в гробнице его тоже, кстати, нет.
Он тут же сообразил, что этим замечанием перечёркивает собственные слова о том, будто не чувствует никакого «сродства» с мечом; впрочем, Кави проговорки не заметил.
— Но как же в сём случае, — озабоченно проговорил эльф, — соотнести ту непреложную истину, что…
— Никак, — сказал капитан, решительно поднимаясь. — Сам подумай: откуда мне-то знать?
— Пора, — напомнил Содара.
— Знаю, что пора, — сказал Немец, отряхивая брюки. — Извини, Кави, у нас тут войнушка намечается.
Он надавил эльфу на плечо, не давая тому вскочить на ноги.
— Отставить. Ты, Лёха, хоть и в новом костюме, и вообще парень отличный… Поправляйся, ладно? Я тобой действительно горжусь, но на текущий момент — отвоевался ты. Поправляйся давай.
Не слушая слабых возражений Кави, товарищи покинули шатёр. Содара ещё задержался, настрого приказав айболитам героического эльфа с поводка не спускать.
Капитан сидел на изрубленном пеньке, оставшемся от привратного шеста, и задумчиво пинал каблуком втоптанный в грязь колокольчик. Содара молча остановился рядом.
— Так как? — спросил капитан.
Вместо ответа Лорд-Хранитель только пожал плечами.
— Тогда работаем по основному варианту, — резюмировал Немец. — Разворачиваемся здесь, стругаем духа — там видно будет.
Дух спёкся практически сразу — на втором пальце. Похоже, доканала его даже не боль, а безразличная готовность капитана продолжать эту размеренную шинковку до упора. Норматив полевого допроса — пятнадцать минут; ещё полчаса Немец потратил на изучение орочьей физиологии — суставы, основные артерии, болевые точки. Принципиальных отличий от человека обнаружить не удалось. Ну клыки, ну шкура… кстати, кожа у орка оказалась действительно на редкость прочная, вот только не зелёная, а серая. Харкотно-долларовый оттенок придавала ей щетина: густая растительность покрывала почти всё тело пленника и, очевидно, призвана была служить чем-то вроде естественного камуфляжа — местная степь, по слухам, отличалась высокой и свежей травой.
— Не журысь, хлорофиллушка, — добродушно сказал капитан, оттирая нож обрывками плахты, — до свадьбы… мда. Хотя как знать.
— Моё имя Урмика, — в очередной раз напомнил орк, изо всех сил сохраняя хотя бы видимость достоинства. — Я младший сын Ангъула, вождя руки Паани, Вождя Вождей, Попирателя…
- «Попирателя»? — перебил Немец. — Много попёр-то?
— Шестая часть Степи, — важно заявил Урмика.
Капитан аж присвистнул:
— Папочку-то твоего, кстати, не Чубайсом кличут?
— Его имя — Ангъул, — заново принялся вещать орк, — вождь руки Паани, Вождь Вождей, Попиратель…
Не очень умный орк, с усмешкой подумал Немец. А вслух сказал:
— В общем, знатно попёр, одобряю. А я вот тоже бывший император, веришь? Одной шестой мира владел.
— Бывший? — жадно спросил сын попирателя.
Но и не дурак, подумал Немец, далеко не. И ведь как быстро отошёл от боли, а?
— Моя империя была разрушена. Чёрным колдуном, с кровавым пятном на черепе и опарышами внутри. Теперь мои города зарастают сорной травой, а народ мой распался на множество враждующих меж собой племён — примерно как у вас в степи.
— В Степи, — машинально поправил впечатлённый былинной интонацией орк, и капитан задумался: с чего бы это ему самому удаётся понимать такие тонкости, как регистр букв — в устной-то речи.
— В Степи, — переглядываясь с Содарой, повторил он на пробу — и отметил согласный кивок пленного.
— А как же Чёрный Колдун одолел твои громовые стрелы? Ведь ты один поразил три полных ладони воинов, прежде чем…
Орк замялся. Вряд ли он боялся разозлить капитана упоминанием о гибели. Скорее, просто не знал, как эту гибель, — и последующее воскрешение, — обозвать.
— А что стрелы, — сказал Немец, придирчиво осматривая лезвие, — стрелы… стрелы-стрелы-стрелы… Вот граната — это да. Если бы тогда Кави успел усики разогнуть…
Он с великим почтением снял с пояса «лимонку». Игнорируя обеспокоенные взгляды Содары, продемонстрировал орку усики, которые надлежало разогнуть. Так же благоговейно вернул гранату на пояс. Урмика, затаив дыхание, впитывал вражескую мудрость. Про искромсанную ладонь парень явно и думать забыл.
— А ты думаешь — почему Кави так сражался? — пафосно вопросил Немец. — Граната — оружие величайших воинов. Надо только успеть усики разогнуть.
— Эльф… — сказал Урмика, очевидно, что-то там себе прозревая.
— Эльф, эльф, — ответил капитан голосом мультяшного волка. — И у нас таких бойцов — каждый первый. Кто с гранатами, кто так. Спрашивается: чего вы на Варту-то полезли?
— Испокон, — объяснил орк. — Таково наше умонастроение.
Нет, всё-таки дурак, подумал Немец. А вслух сказал:
— Правильно. Менталитет.
— Что?
— Менталитет, — повторил капитан, отбрасывая остатки плахты. — Это когда всякие маленькие, но гордые работать не хотят. Ты, кстати, в курсе, что у тебя блохи?
— Это конские, — с неохотой пояснил Урмика, — суры благословили ими всадников Степи, дабы знаменовать…
— Смотри-ка, Высочество, — восхитился Немец. — Оказывается, суры благословили! Вот это он и есть — менталитет. А ты, Высочество, моешься каждый день, всё полезное с себя смываешь. Как степь завоюем — не вздумай этим благословлённым бани строить: оккупантами станут звать.
— Мы моемся, — угрюмо сообщил орк.
— Горжусь вами. Ты, гляжу, оклемался? Ваше Высочество — приступайте. Там ещё восемь пальцев осталось.
— И всё же, капитан: откуда ты настолько чисто владеешь оргну? Я изучал наречие орков с четырёхлетнего возраста и занимался с лучшими…
— Я по-русски говорил, — ответил Немец, промокая залысины рукавом. Даже временная пыточная требовала создания особенной атмосферы: духота, сумрак, доброжелательное внимание палачей… — Я всё время говорю только по-русски.
— Но как же…
— Если чего-то нельзя высказать по-русски, то и высказывать незачем.
Немец рассчитывал хотя бы некоторое время понаслаждаться замешательством Содары, но тот довольно быстро пришёл в себя.
— Пагди! — сообразил принц.
— Он самый, — согласился капитан. — Теперь задумайся вот о чём: впервые с орками я встретился уже тогда, когда Пагди был утрачен. Более того — утрачен в другом мире.
На этот раз принца проняло куда глубже, но пробуксовывать слишком долго капитан ему не позволил.
— А кстати, — сказал он, аккуратно обходя наскоро отрытую противокавалерийскую яму. Армия спешно укреплялась на позиции. — Ты ведь наверняка стихи пишешь?
Содара слегка порозовел. От его стандартной гневной багровости оттенок отличался в заметно более приятную сторону.
— Я… я давно вышел из возраста бессмысленного щелкопёрства, — поведал он капитану, высокомерно вздёргивая подбородок.
— Правильно, — сказал Немец, — а ты из раннего что-нибудь почитай. Чтоб прекрасный принц — да не рифмачил?.. Спой, Высочество, не стыдись.
— Ну, — сказал прекрасный принц, — разве что из раннего.
Он подождал, пока спутники минуют очередной гвардейский пост, — обменялись салютами, — откашлялся и глуховатым, особым «поэтическим» голосом принялся декламировать:
Прелестных ветрениц пленительная свежесть
Не разбудит меня от скуки безмятежной.
Отраден мне мечтательный покой
В объятьях маричиасаны золотой.
Власов листва и тонкий стан девичий…
Капитан слушал. Большим знатоком поэзии он себя не считал, но темп, рифмы, прочая атрибутика — в общем, всё в переводе звучало практически идеально; встречавшиеся шероховатости относились, по всей видимости, к заслугам исключительно оригинала.
Спутники направлялись к той самой, памятной гробнице — Адинама Первого. Содара полушёпотом витийствовал, Немец рассеянно внимал. Армия лихорадочно таскала брёвна и рыла канавы. У ручья отмывался какой-то невезучий эльф, спросонья выпавший из друпады.
— Ну, — самым своим дипломатичным тоном произнёс капитан, когда принц всё-таки выдохся, — ещё не Пушкин. Но уже, слава богу, и не Бы-Бродский. Горжусь тобой.
— Это поэты Земли? — спросил явно польщённый вниманием принц.
— Пушкин — да.
— А Быброд…
— Ты уверен, что нет смысла продолжать допрос этого Урмика?
— Младший сын, — сказал принц, стряхивая с себя приятную графоманскую негу, — нет… ничего сугубого он более уже не расскажет.
— Согласен, — неохотно признал капитан. — Пять «рук» — это много?
— Половина Степи, — сказал Содара с мрачной гримасой, — Всего же у орков восемь полных племён. Пять рук — огромное войско. То, однако, не беда: доводилось и паче. Куда более меня покамест волнует дракон.
— Маги?
— Маги… Ты ведь знаешь, синие могли обмануться. Но и жёлтое крыло в полном составе подтверждает нарушение эквилибра стихий.
— Восстановить смогут?
— Единожды пришед, дракон покорится лишь прямому удару.
— Красные?
Содара неуютно повёл бронированными плечами.
— Сами по себе… против дракона они бессильны. Варта дважды переживала нашествие орды со змеем. Оба раза дракона удалось поразить лишь великими пороками, укрытыми за городскими стенами: камни на некоторое время сдерживают жар дыхания змея, зачарованные же красными и жёлтыми магами снаряды пороков способны достичь…
Капитан слушал в пол-уха, прикидывая перспективы использования БТР против очередной неведомой зверушки. Значит, если встать в какой-нибудь рощице, от шаманов прикрыться магами… Пушечка у нас тридцать миллиметров, автомат, и по вертикали до семидесяти градусов… Дракона примем за живую силу или всё-таки за вертолёт? по вертолётам эффективная — до полутора тысяч… ага, правильно, но выстрелов-то осталось всего…
Содара словно прочитал его мысли:
— Металл «коробочки» не сможет долго противостоять дыханию дракона. Нам следует отойти за стены Нагары.
— Орда, — с сожалением сказал капитан, — северные деревни-то уже вырезали.
— Это же простые мужики, — равнодушно пожал плечами Содара, — зато мы сохраним войско.
Немец фыркнул и обернулся к спутнику.
— Слушай, принц… Ты подражаешь Его Величеству — и правильно делаешь. Может быть, настоящий властитель и обязан быть сволочью — принимать на себя грехи народа, прочая такая метафизика. Вот только это всё имеет смысл, когда ради народа. А ты — не сволочь. И не торопись становиться. Кровь не обманешь.
Содара, уже поставивший было ногу на склон кургана, резко повернулся к капитану. Раскрыл рот, но тут же захлопнул его, принуждая себя сдержать голос. Облизнул губы.
— Когда ты понял, что я не родной сын Его Величества?
— Только что, — честно ответил капитан.
До подхода тяжёлой пехоты и обозов оставалось ещё более часа, и капитан всё-таки сподобился взобраться на курган. В общем-то, понять растерявшихся похоронщиков можно было — он и сам не знал, что делать с собственным трупом и какие чувства полагается испытывать, рассматривая этот самый труп.
— Мда, — сказал капитан, не находя более точных междометий, — лихой я парень-то.
Он потыкал бездыханное тело ногой: тело выглядело вполне бездыханным. Эльфы похоронной команды вынули стрелы, но бушлат и всё остальное срезать, конечно, не стали. Погоды стояли так себе, прохладные, да и времени прошло не слишком много — но тонкий запашок уже делался заметен.
— Надо же, — пробормотал Немец, — какой я, оказывается, несимпатичный…
Нет, не было у капитана никаких чувств. Не было, и всё. Ну я, ну валяюсь, ну «двухсотый»… дело-то привычное. Все мы немного лошади. Куда интереснее оказалось посмотреть на картину, открывавшуюся с вершины гробницы: следы прошлого побоища многое говорили опытному глазу.
Немец прикинул, где оставить резерв на случай отхода. По всему, основные силы орды выдвигались именно к северным низинам. Численное преимущество, превосходство в коннице… дракон, опять же. Сам капитан, — доведись ему играть за орков, — даже при таком раскладе предпочёл бы обойтись без лобового столкновения. Но степняки, похоже, нацелились на масштабную, решающую битву.
Он прикинул возможность на скорую руку сформировать пару бригад спецназа. Значит, работа преимущественно в «зелёнке», причём родной. Что, если вообще отказаться от лошадей, опереться не на мобильность, а на рельеф? В условиях здешних коммуникаций — новаторство. Отставить, капитан, не с того конца зашли: подгоняем задачу под наличный инструмент. Надо смотреть карты — без нормальных карт это всё пустое умствование… чёртовы «портуланы» и чёртова секретность. Так, на севере организовать сеть схронов; работать малыми группами, допустим, четвёрка лёгких мечников, плюс два эльфа, плюс… ах ты, всё равно придётся управление налаживать, а подходящих средств связи в этом мире нет. Так, слюда, свинец, медь; электролитами Дурту озаботить. А пока использовать магов, правильно? Кодифицировать основные команды…
— Ваше Сиятельство… — переминаясь с ноги на ногу, позвал старшина похоронщиков, — как прикажете поступить…
Эльф замялся, не умея продолжить. Уши, спрятанные под легкомысленно раскрашенные пряди волос, робко поджались. Городским меньшинствам запрещалось носить оружие, луки снова отобрали сразу после боя; похоронщики щеголяли баграми и деревянными лопатами.
Капитан наскоро проверил пожитки «двухсотого» себя. Нет, всё кроме одежды успели подчистить орки. Он с сожалением распрямился.
— Как поступить… похороните меня. Желательно — за плинтусом. Не получится — тогда хотя бы как героя. Варте ведь нужны герои? всем нужны.
— Ваше Сиятельство! — испугался старшина. — Подобные вопросы, имперской важности вопросы находятся в ведении…
— Хватит гадить мне в мозг! — рявкнул Немец. — Вопросы свои решай сам! Либо научись — либо сиди в друпаде и не ной, что люди тобой подтираются.
Он рывком развернул эльфа к трупу:
— Это — просто тело. Закопай, кинь в общий костёр, что у вас тут принято. Мне оно теперь без надобности.
Похоронщик мелко закивал.
Ладно, подумал Немец, зря срываюсь. Как знать: вероятно, не все созданы для того, чтобы быть серьёзными ответственными людьми. Вероятно, кто-то должен на всю жизнь остаться именно несерьёзным и безответственным эльфом — хотя бы просто в назидание остальным. Ролевики, любители аниме, писатели-фантасты… Если таких слишком много — для популяции это, конечно, беда. А если чуток, то ничего, неплохо даже. Самое оно — поржать над великовозрастными дуплозаврами.
Капитан успокаивающе взмахнул рукой: всё нормально, мол. Быстрым шагом, почти бегом спустился с кургана. Пришла пора встречать издёрганное переходами войско во главе с Адинамом, пришла пора наконец-то получить эти чёртовы совсекретные карты.
Идти было легко: за спиной, на вершине кургана он оставлял своё мёртвое прошлое.
— Живёхонек, драконья погибель!
И добрый Дурта взъерошил свои кудлы таким знакомым жестом, что у размякшего на лазаретных разносолах Кави на глаза навернулись слёзы.
А младший ничего не сказал, зато заключил старшего в радостные объятия — и на сей раз слёзы у героя прямо-таки брызнули. Он утёр тщетную влагу краем тонкого покрывала. Бока разболелись невыносимо; хвала сурам — сломанные рёбра не пронзили ему нутро, однако ж и без того впечатлений доставляли изрядно.
Кави наново окинул друзей взглядом и улыбнулся. Случаются в жизни всякого эльфа такие особые моменты…
— А как же пальцы? — встревоженно спросил младший.
— Сударь капитан молвил: до свадьбы отрастут.
— Аутентично вообще! Как это — отрастут?
— Эээ… — вмешался несколько более быстрый разумом Дурта. — «До свадьбы»?
— Так он молвил.
— Скажите на милость… Следует ли полагать сию сентенцию аутен… о суры! достоверным, достоверным свидетельством того, что капитан Немец принял решение отказаться от борьбы за руку и сердце известной нам особы?
— Увы, — искренно ответил Кави, — увы; не имею малейшего представления. Сударь капитан есть натура замысловатая. Словеса его нечасто бывают пусты — но и столь же редко оказываются доступны нашему пониманию немедля, в миг их произнесения.
— Ага, претенциозные у него слова! Но, вообще-то, всё равно…
— О юный тумул! Сколько повторять: «Наставление в царедворных пристойностях для благородных мужей» есть свиток восхитительный — но для дикаря вроде тебя совершенно неурочный! Всякой крми своя хора!
— В рамках заявленного солипсизма мои анабасисы более чем консистентны, — с достоинством возразил юный тумул, и добрый Дурта на некоторое время выпал из беседы.
Эльф из лазаретной обслуги тихомолком притащил ещё одну тыкву отменно крепкой мадьи. Среди городских сородичей Кави ныне безоговорочно считался героем — следовательно, баловнем. До лесных эльфов слухи о его ратном подвиге пока, очевидно, не дошли; однако ж дойдут непременно.
О суры; уцелела ли родная деревушка?..
— Драконья погибель! — опамятовался Дурта. — Давай проясним: если предположить, что Немец в свойственной ему манере выражает только лишь…
О да, с некоторой даже и досадой подумал Кави. Достойному мудрецу в голову не пришло поинтересоваться его состоянием. Разумеется, «тело — лишь сосуд для разума». Что значит парочка эльфийских перстов в сравнении с судьбой империи?..
Младший Кави смотрел на старшего удивительно понимающим взглядом. Раненый помахал ему искалеченной ладонью.
— Это того стоило, — с улыбкой сказал он юноше. — Запомни.
— Эээ… что? — сказал Дурта. Он как раз закончил изложение очередной, свежеиспечённой гипотезы о тайных мотивах Немца.
Кави было совершенно ясно, что никаких тайных мотивов у сударя капитана нет. Эльф и вообще чувствовал себя прошедшим некий особый жизненный предел, за коим все и всяческие тайны утрачивают сокровенность своей сути; паче — прямое и прозрачное, как дютим, умонастроение Немца.
— Сударь капитан планирует принять бой с ордой, — сказал эльф, адресуясь более к сурам, нежели к присутствующим в шатре. — И взять в нём верх. С наименьшими возможными потерями, так, чтобы завтрашней битвой заложить основание грядущей полной победы над Степью.
— Сие невозможно. Да один лишь дракон…
— Мы говорим о сударе капитане, — напомнил Кави. — И я буду стоять рядом с ним, сколь хватит сил.
— Даже и не думай, варвар, — ласково произнёс Дурта, очевидно встревоженный телесным и духовным состоянием эльфа, — тебе сейчас не то что вставать в ряды, тебе и просто подыматься…
Кави откинул покрывало и сел на тюфяке, упираясь в солому левой рукой. Правду молвить, рука дрожала; да тако же и всё остальное. Он перевёл дыхание, надеясь, что болезненная гримаса останется незамеченной.
Однако опасения его оказались напрасны: Дурта устремил изумлённый взор на голый торс эльфа, но теперь глаза достойного мудреца менее всего выражали сомнения в благополучии Кави.
— Что это? — спросил человек, указывая на безобразные чёрные рубцы, рассыпанные по телу эльфа.
Младший охнул.
Кави осмотрел себя.
— Это Карг… ключ к Каргу, — сказал он, поднимая глаза.
— О суры, неужели это Огнь Орков?
— Да. Ты, о Думья, — грядущий ты, — выжег во мне верную последовательность начертания последнего глифа. Ты предполагал, что из памяти моей с неизбежностью должна испариться часть знаний и навыков, ибо разуму юного Кави после переноса предстояло вместить вдвое больший их объём. Каковому объёму… кхм… могло и не хватить места.
— Огнь Орков… я… я выжег тебя здесь… и вот здесь?
— О да. И ещё в десятке реперов. До кости. И сквозь кость. И во всё время сей процедуры ты сохранял меня в полном сознании — посредством магии запретного чёрного крыла. Лишь подобная боль могла хотя бы отчасти служить порукою тому, что я не забуду начертание глифа. Не вини себя, о достойный!..
— Почему, — возопил Дурта, содрогаясь волосами, — почему?! Почему же ты сразу не сказал мне, что несёшь на своём теле последний недостающий глиф? Всё это время я бился над сей исключительной сложности задачей вслепую, мало не отчаялся уж решить её — и вот теперь!..
Кави собрался с мыслями. Он сохранил глиф — но напрочь вышвырнул из памяти воспоминания о той немыслимой муке, которую пришлось ему вынести… в самом деле, почему же он не сказал Дурте?
— Я забыл, — ответил эльф, в сей неловкий момент вполне признавая себя воистину слабоумным.
— Да, — признал капитан, — слабоумного он изображал старательно, даже слишком. Но я предполагал, что парень может кинуться и напрямую к Вам.
Его Величество усмехнулся, на взгляд Немца — несколько высокомерно. Хотя на то оно и величество.
— Твуры испокон верны короне, — сказало величество, — вся кровь их рода… Впрочем, пусть. Однако ответь: с какой целью затеял ты сие дознание, даже и не попытавшись обратиться напрямую к магам синего крыла?
— А как иначе? — вопросом на вопрос ответил капитан. — Либо Твур трясёт гвардию, либо бежит сдавать меня. В любом случае, сам Содара тут ни при чём, а волна-то разойдётся. Останется только посмотреть, кто дёрнется.
— И «дёрнулись» Мы?
— Так точно, Ваше Величество. Дёрнулись Вы.
Адинам коротко рассмеялся, закашлялся. Откинулся на походном троне, звякнул увешанной перстнями ладонью. Немец не мог определить, всерьёз ли сердит император, но продолжал дразнить собеседника из необходимости проверить кое-какие собственные соображения.
— Ну пусть, пусть… Бесспорно, капитан, ты действовал из благородных побуждений. Мы по-прежнему полагаем, что ты станешь добрым Нашим наместником в Северных княжествах. Исходя, разумеется, из…
Ну-ну, подумал капитан, ты сперва войну-то выиграй. Или надеешься, я тебе голову Ангъула этого принесу на блюдечке, ради княжеств, которые ещё даже не завоёваны?
— Ваше Величество, — терпеливо произнёс он вслух, — князь — это всё, конечно, мило, славно… только не по мне.
Адинам неприятно прищурился.
— И что же тогда «по тебе»?
— Принц Содара предан Вам и государству, Ваше Величество, — срезал круг Немец. — Подготовленный правитель, талантливый военачальник… почтительный сын. Сын, Ваше Величество.
— Мы взошли на трон после гибели брата, Адинама Седого, — глухо сказал император. Без привычного доспеха, сгорбленный — он казался совсем маленьким и похожим на орла из «Маппетов», которых капитан смотрел когда-то в детстве. — Обычай Варты требовал унаследовать не только престол. Вара, вдова Нашего брата, со временем сумела стать Нам доброй супругой…
— Но на момент вашей свадьбы…
— Да. Вара была уже непраздна. Принц Содара записан Нашим отпрыском, однако… однако.
— Я знаю, Ваше Величество. Не всё ли равно?
Старый император поднял голову.
— Капитан. Капитан. Неужели ты действительно настолько мало ценишь трон Варты?
Правильно, подумал Немец. Поди объясни гражданину монарху, что это такое — быть Советским человеком. Поди объясни, что в сравнении с таким званием все их тутошние титулы — просто опилки.
Он неожиданно усмехнулся.
Да любой нынешний сопляк душу дьяволу продаст за подобное «приключение». Начитаются говна всякого в Интернете, — такими же сопляками нашкрябанного, — и давай мечтать-наяривать: «кто тут в цари первый? нет никого?..»
И не будет.
Царствия небесныя дрочкой не стяжают.
А вот душу профукать — это запросто. Дьяволы ведь тоже небрезгливые пошли… какой народец — такие у него и бесы.
Хотя это-то как раз можно и переиграть, а, капитан?
— Нет, Ваше Величество, — сказал Немец, — я очень ценю Варту…
— Но в её престоле ты не заинтересован, — закончил фразу Адинам, распрямляясь в кресле и потирая руки. — Что же. Пусть. Ты надеешься отвоевать трон своей Родины. Это Мы вполне понимаем — и надеемся на последующий благожелательный союз двух наших империй.
«Щас», подумал капитан, старательно сохраняя невозмутимо-согласное выражение лица, «восемнадцатой республикой пойдёшь, сразу после монголов и Израиля».
— Но готов ли ты поставить на кон судьбу Варты, отвергая пророчества Манаса?
— А что за пророчества? — осторожно уточнил Немец. — Это которое «на престол взойдёт неродная кровь»?
— Так.
— Во-первых, принц Содара формально не родной. Там же, насколько помню, не сказано, что неродной всей династии. Вполне может быть, что только предыдущему правителю. То есть Вам.
— Проклятый Думья… — пробормотал Адинам.
— Во-вторых, что — пророчества? пророчества пишут люди. А людям свойственно нести всякий бред. Особенно в пророчествах, потому что всё равно проверить никто не успеет.
— Кто же поведал тебе подобную нелепицу?
— Какую именно, Ваше Величество?
— Про людей, кои якобы составляют свитки с пророчествами.
— Неужто эльфы?
— Изо всех разумных рас Вишвы, — медленно проговорил император, — единственно лишь драконы обладают даром прозревать грядущие события.
— А как же Манас, который Гора?..
— Он был Перерождённым. Змеем, возродившимся в человеческом теле — дабы служить Варте. Этого не сказал тебе твой бесстыжий «мудрец»?
— Не сказал. Наверное, и сам не знает.
— Это знают все, — веско проронил император, откровенно наслаждаясь хотя бы такой маленькой победой.
— Потому и не сказал, — вздохнул Немец.
— Именно змей Манас по прозвищу Гора, пришед во служение Первому из династии Адинамов, подарил тому волшебный меч, известный тебе под именем Пагди.
Понятно, подумал капитан. Понятно. Волшебный меч, «бесценный артефакт» — с одним-единственным, незначительным таким дополнительным свойством… Действительно — змей.
— Никто иной, как он научил людей Варты бороться с другими драконами посредством пороков и магии, — продолжал император, — и он же прочертил пределы земель Наших, указав в тех пределах…
— Карты! — сообразил капитан, выруливая к более практическим вопросам, — портуланы. Вы так и не освоили геодезию, не научились составлять карты самостоятельно — поэтому вынуждены пользоваться древними драконьими свитками?
— Они всего лишь точнее, — признался Адинам Добрый, — намного точнее. Портуланы Манаса составлены с точки зрения дракона.
— С высоты его полёта?
— Так. И это не свитки, но дифтеры из кожи змеиных крыльев. По преданию, Манас рыдал самоцветными слезами, вырезая куски собственной плоти. Портуланы сии бесценны.
— Всё лучше, чем по «Беломору»-то летать, — согласился капитан, смутно осуждая звучание слова «дифтера». — Кстати, Ваше Величество…
В этот раз Варта сумела выставить всего двадцать две тысячи, скажем так — штыков. Потенциальный мобрезерв капитан оценивал примерно в сотню — вместе с расовыми меньшинствами, подростками и стариками. Немцы в сорок пятом гребли всех подряд — но и требования к работе огнестрелом гораздо ниже. Орудовать мечом, копьём, луком куда сложнее.
Тем более, когда в державе по-прежнему беснуется чума, времени на сборы уже нет, а противник выставил как минимум полсотни тысяч всадников, и неизвестное количество степняков ещё на подходе.
— Мобильность, — объяснил капитан, опускаясь обратно в седло. — По факту, орки позволили армии твоего отца измотать себя саму. Я смотрел маршрут — никакого смысла в этих блужданиях по степи не было.
— Его Величество рассчитывал, что орда примет бой, — ответил Содара. — Он намеревался разбивать их руки одну за одной, постепенно углубляясь в степь.
— Да нормальный план-то. И он даже мог сработать. Если б оркам было что защищать. Территорию, в смысле. Население, материальные ценности, недвижимое имущество. Но им-то защищать нечего, сворачивай шатры да откочёвывай — и не забудь колодцы отравить. А генеральное сражение они готовы принять сейчас — когда готовы.
— Трусливые орки… — пробормотал принц.
— Умные орки. Ангъул-то их — вообще, похоже, не дурак. Эдак у него и усики разогнуть ума хватит.
Содара подозрительно покосился на него единственным зрячим глазом, но от темы всё-таки предпочёл не отклоняться:
— Нам стоило бы перенять их стратегию — отойти, чтобы затем…
— А мы и отойдём, — сказал Немец, — потом. Если захочешь.
— Ты не рассчитываешь на победу? — с мукой в голосе поинтересовался Содара.
— Рассчитываю. Иначе и возиться бы не стал, сразу перешёл к партизанской тактике.
— Но зачем же тогда планировать отступление — после ожиданного триумфа? Победитель тот, за кем осталось поле боя, так гласит извечный опыт…
— У вас свой опыт, у меня свой. На Земле я, вообще-то, военный ВУЗ закончил, причём из лучших.
— Наследник империи не мог бы учиться худо, — вздёрнул подбородок Содара. — Тебе нет нужды уверять меня в своём военном таланте.
— Так я и не убеждаю. Во-первых, талантов у меня — с три короба, особенно военных. Во-вторых, я историю учил. А история такая штука, из которой много чего можно позаимствовать.
— Невозбранно?
— И даже беспрепятственно. Так что сегодня мы сперва товарища Ганнибала обдерём, а потом — товарища Кутузова. У вас с ним, кстати, много общего. Вот смотри…
Спустя четверть часа спешившиеся соратники оторвались от схемы предстоящего боя.
— Твой план ясен, непротиворечив, — медленно произнёс принц, — но до крайности авантюрен. В сущности, ты предлагаешь вместо одного сражения провести два? Однако же после первого боя солдаты и гвардия окажутся утомлены, запасы стрел истощатся…
— Зато противник оба раза сможет задействовать меньше половины наличных сил. И, заметь, второй заход не предполагает интенсивного использования стрелковки. Смотри…
Ещё пять минут. Принц действительно умел соображать быстро.
— Дракон, — сказал он наконец, — ты забыл о драконе.
— Я говорил с Дуртой. Драконы не отличают людей от орков.
— Ты хочешь сказать… — воскликнул Содара, прозревая, — что сражений будет три? Покамест твоя железная колесница…
— И вот это — действительно авантюра. Хотя Дурта сурами божится, что птичке хватит пары попаданий. Как минимум, для аварийной посадки.
— В таком случае отчего же не направить «коробочку» и против собственно орков? Если сделается возможным сломать их таранный строй…
— Нет «бэка» к пулемёту, — признался капитан, охлопывая взволновавшуюся было Ленту по тёплому сухому боку, — не успел украсть.
— Украсть? — выпучил глаз Содара. Термин ему был вполне знаком, но до понимания реалий капитализма наследный принц ещё явно не дорос.
— А ты как думал? — с раздражением сказал Немец. — Думал, мне в самом деле кто-то БТР продаст? «Коробочку» с консервации угнал, остальное… что удалось по ангарам начубайсить — то и начубайсил. Рации вон твои ненаглядные…
- «Калаши»?
— Исключено. Патронов мало, а напугать — строй не напугаешь.
— Спокойно, капитан! Моё предложение таково…
Ещё минуты три. В низине бряцало оружие, всхрапывали кони. Армия скрипела сандалиями, гвардия — луками. Солдаты спешно перекапывали землю на флангах, вбивали колья; эльфы разворачивали шатры походных лазаретов.
— Новатор, — сказал капитан, отрываясь от схемы. — Горжусь тобой. Но!
Содара поспешно встряхнул песочницу и обратился во слух.
— При одном условии: сам ты в заваруху не полезешь.
— Мой долг… — начал было принц, но Немец не дал ему разбагроветься.
— Твой долг — унаследовать империю. Впереди большая война. Степь сильна, на этом поле ничего не кончится, даже если сегодня и завтра мы разгромим орду наголову. Я отказался от командования, — в твою пользу! — совсем не только потому, что Адинам стар и…
— Его Величество отнюдь не желает видеть меня своим наследником! Его Величество… он пытался убить меня.
— А ты не сглатывай. Вот так. Нашёл время бабу из себя строить. Пытался — и пытался; не сумел же. Дурак у тебя батя, что поделать. Ты-то сам не уподобляйся.
— Капитан Немец!.. — зло сказал Содара.
— Вот так. Ну, не дурак, не дурак. Мудрый правитель, всё такое. За что его добрым-то прозвали?
— Его Величество воспретил рубить кисти рук за ковыряние в носу и ушах, равно как и….
— Вот видишь. И правда добрый. А что пытался — так это Пагди виноват.
Немец подождал, пока эта мысль укоренится в голове принца.
— Ты не задумывался, — вкрадчиво сказал он наконец, — как так вышло, что твоя сестра, принцесса — и запала на лесного эльфёнка?
— Я по-прежнему не вполне уверен, что сия история грядущего правдива.
— Кави врать незачем. Старшему, я имею в виду. Здесь и сейчас ему эта правда ничем не поможет, а вот навредить — ого-го как навредит. Думай.
— Пагди? — сказал принц, подумав.
— Правильно. Я по-вашему читать не умею, да и времени нет в свитках копаться. Но вот вопросы: а — с чего бы бате твоему так ко мне воспылать? и бэ — что там Манас-то пишет про падение Варты?
Содара всё-таки был очень, очень молод. Он поднял на капитана полный надежды одинокий глаз, раскрыл рот…
— Нарочный! — раздался крик одного из гвардейцев охранения.
Орки в конце концов согласились начать обмен заложниками.
Меняли всех на всех, не чинясь. Так уж было принято в Вишве. Капитан сперва ехать не хотел — толкнуло любопытство. Но ничего особо важного разглядеть пока не удавалось, — привычная оптика давала более полное представление о раскладе предстоящего сражения, — так что Немец сосредоточился на обмене.
Пленных орков набралось пятнадцать голов. Тяжёлых разметили на телеге, остальные, — привязанные, конечно, — двигались к точке обмена самоходом. Чуя близкую свободу, «зелёные человечки» веселились, харкались по сторонам и горланили какой-то местный шансон, пока охрана не отходила их плётками.
— А только я бы всё ж таки взял хоть два десятка женщин. Зачем нам полон? Лучше ж женщин взять.
Гвардейский сержант сильно сердил капитана, но орать на него ввиду неприятеля было никак нельзя.
— Ты что несёшь, сержант? — прошипел Немец. — Это товарищи твои боевые, у гробниц захваченные. Какие бабы тебе, совсем оскотинел?
— А только не понимаю ж я Вас, сударь капитан, — так же тихо, но убеждённо заявил гвардеец, — зачем они нам? Теперь уж… Я бы лучше женщин взял.
Капитан зло сплюнул, остро жалея, что не случилось возможности взять с собой того же Сену. Этого туповатого гвардейца, — если переживёт кампанию, — он твёрдо вознамерился загнать в самый дальний гарнизон.
Две группы всадников медленно сближались посреди равнины. Дальше на север разворачивались ряды степняков.
«Да», подумал капитан, «удовольствие от того, что ты просто живёшь, очевиднее именно тогда, когда ты имеешь варианты это удовольствие потерять».
Отвлекаясь от вредных мыслей, он присмотрелся к лагерю противника.
Противника было много, шатров тоже от души. За лагерем, над дальним лесом колыхалось в воздухе смутное сероватое марево — шаманы прикрывали от чужих взглядов парящего в небе дракона.
— Змей же, сударь капитан, — подсказал сержант, чувствуя и пытаясь хоть как-то сгладить неудовольствие Немца, — только змей же на землю никогда не садится, он же как садится, сразу ж умирает.
— Ты встречался с драконами?
— Нет.
— Тогда откуда знаешь?
— Все же знают. Что ж тут знать?
Капитан отвернулся: орки подъехали уже совсем близко. Их делегацию возглавлял массивный, широкоплечий, не по погоде легко одетый детина в такой же металлической маске, какую носил Урмика.
Переговорщики сошлись; все спешились. Выполнять воинское приветствие Немцу сейчас и в голову бы не пришло, но на кивок главаря он ответил.
— Хастагра, — глухо произнёс орк.
Это имя капитан уже знал: выручать из плена Урмику прибыл его старший брат.
— Немец, — ответил Немец, радуясь, что его-то имя короче на целый слог.
Хастагра молча мотнул шлемом в сторону двух волокуш. Капитан указал на телегу. Хастагра кивнул и, не проронив больше ни слова, отправился проверять «товар». Немец помедлил и шагнул к волокушам.
Пленные, — всего шесть человек, — лежали на досках вповалку. Это не вызвало беспокойства капитана — свою партию он доставил не хуже. Его несколько волновали откромсанные на допросах части тел, — пострадал не только Урмика, — хотя Содара и его лейтенанты в один голос уверяли, что на подобные мелочи орки и внимания не обратят.
Он подошёл ближе, понемногу настораживаясь всё больше. От волокуш потянуло тяжёлым, мясным запахом.
— Это ж шаманы, суров не чтят, — произнёс тихий голос у него за спиной. — Надо было женщин взять.
Немец, всматриваясь в странно неподвижные тела пленных, сделал ещё шаг. Теперь он мог уже рассмотреть некоторые подробности. Кожу на затылке стянуло ледяной волной.
Один из лежащих людей повернул голову на звук:
— Кто… здесь?..
— Немец, — сказал капитан, с ужасом и отчаянием признавая Сену в этом запёкшемся куске плоти.
Пленник попытался улыбнуться тем, что теперь заменяло ему губы.
— Я знал, — прохрипел Сена, не раскрывая глаз: глаз у него тоже не было, из багрово-бурых провалов торчали деревянные колышки с неизвестными капитану символами на торцах. — Прости, Немец. Твур. Его… Адинам отправил нас к гробницам. Прости.
Капитан склонился над другом.
— Всё в порядке. Мы отбили гробницы, меняем вас на наших пленных.
— Нет, — сказал Сена, качая головой. Колышки в глазницах дёрнулись, заплясали. — Убей. Ты… мой должник. Не хочу. Ридра.
Немец быстро осмотрел волокуши. Ридра лежал в соседней. Верхняя часть черепа у него отсутствовала, и серая оболочка мозга выступала наружу. По аккуратно спиленной поверхности кости вилась тонкая длинная надпись, очевидно, на оргну. Остатки рыжих волос по краям были заплетены в тонкие косички, продетые в отверстия на плечах и спине. Прорезы в коже сочились гноем. Ридра беззвучно плакал и смеялся, не отзываясь на слова и касания.
Остальных пленников капитан не знал. Выглядели они не лучше. Все были живы и находились в относительном сознании.
— Это ж шаманы, — повторил гвардейский сержант. — Лучше б…
— Отставить, — хрипло сказал капитан. — Надо срочно медиков сюда…
— Не. Пару дней же протянут и без магов. Их же шаманы накачали.
Капитан сглотнул.
— Зачем?
— Шаманы, — пожал плечами гвардеец. — Откуда же им силы брать? Сударь капитан!..
Но капитан не слушал. Он развернулся и пошагал к месту сбора.
Ростом Хастагра превосходил Немца на целую голову. Капитан подошёл к нему почти вплотную. Орк наклонил личину. Железные брови и подбородок маски были искусно сформированы из маленьких рельефных закорючек, прочитать которые капитан не мог.
Некоторое время он рассматривал маску, сверяя начертание значков с символами на колышках Сены и черепе Ридры. Потом пришёл к выводу, что это не имеет особого значения.
— Я убью вас всех, — с абсолютной уверенностью произнёс он в бесстрастную личину. На душе сделалось самую малость полегче.
Маска склонилась ниже.
— Ритам?
— Ритам, ритам, — сказал капитан.
— Спокойно, спокойно, капитан, — обеспокоенно произнёс Содара. — Он просто убьёт тебя. Без Пагди… Моё предложение таково: под прикрытием ритуала мы начнём атаку всеми наличными силами, причём вместо того, чтобы вострубить в гарьяны…
— Вострубим, — сказал Немец, поправляя сбрую, — куда мы денемся. Только потом.
— Но момент внезапности благоприятствует…
— Да они тут же дракона выпустят — и пожгут нас в чистом поле, как солому. Ангъул не дурак. Надеюсь. Сам понимаешь.
Содара, конечно, понимал — спорил из страха за жизнь капитана.
— Ну-ну, — со смехом говорил капитан. — Покажи-ка мне лучше, как у вас тут принято меч держать.
Принц хватался за голову, но показывал. Немец запоминал.
Приковылял из госпиталя Кави, потребовал права выступить против Хастагры лично. Был оттаскан за уши и принужден к демонстрации ещё каких-то хитрых поз. Немец запоминал.
Никаких фигур и приёмов он смотреть и не собирался, разучивал только позы поэффектней; «разучивал», конечно, — это громко сказано: ухватывал по верхам, предполагая адаптировать по ходу пьесы.
Содара с Кави переглядывались и пожимали: человек плечами, эльф — ушами. В последнее время эти двое стали неплохо понимать друг друга, но капитана оба понять не могли.
— Старший сын Ангъула — лучший мечник Степи, — говорил Содара. — И дело отнюдь не в одном лишь несомненном его превосходстве в силе и выносливости, но и в неподдельном мастерстве. Даже мои шансы в бою один на один с орком обыкновенных способностей всего лишь чуть выше половины. Супротив Хастагры же…
— А без меча?
— Это самоубийство, капитан!..
— Не привыкать. Полагаю, вряд ли у них военная аристократия так уж часто на кулачках дерётся, а?
Содара наскоро нашёл среди воинов нескольких, кто знал манеру безоружного боя орков. Их Немец выслушал с куда большим вниманием.
— Вот так-то, — сказал он наконец, с немалым удовлетворением убеждаясь, что законы развития воинских ремёсел во всех мирах примерно одинаковы. — Содара! Добровольцами в круг идут вот кто…
Капитан неторопливо спустился к назначенному месту — там же, в центре низины. Лениво придержал Ленту.
Хастагра, — теперь почти полностью голый, в плахте и шлеме, — сидел на чурбаке. Двое «зелёных человечков» из орочьей половины круга разминали своему вождю мышцы могучей спины.
— Кобыла, — сказал Хастагра, поднимая личину, — человечий воин ездит на кобыле!
Орки засмеялись послушно, но от души.
— Смеётся над кобылой тот, кто не осмелится смеяться над её хозяином, — спешиваясь, сказал капитан. — Я не думал, что будущий вождь Степи окажется таким трусом.
Хастагра коротко рассмеялся — маска загудела.
— А я не думал, что ты настолько глуп, человек, — презрительно ответил он, вставая с чурбака и расправляя спину. — Иначе вместо благородного поединка раздавил бы тебя голыми руками, как давят крми.
Немец внутренне возликовал.
— Понимаю, — сказал он, неторопливо снимая бушлат, — на мечах-то тебе ничего не светит.
Мужчины стали друг напротив друга. Воины обеих сторон формировали неровный круг. Капитан поднял руку и слегка прищёлкнул пальцами; к нему немедленно подбежал один из гвардейцев и, сгибаясь в низком поклоне, протянул аккуратно связанную циновку.
Немец взялся за перевязь; циновка развернулась с мерным шелестом. Людская половина круга с благоговейными возгласами опустилась на колени. Орки застыли в недоумении.
Капитан протянул руку к ставшему видимым теперь мечу. Провёл пальцами по тусклому холодному лезвию, задержался на богатом эфесе, положил ладонь на кожаную рукоять. Клинок был прекрасен.
Немец поднял оружие и, закрыв глаза, приложил себе ко лбу. От суеты последних дней голова немного болела, металл лезвия удивительно приятно холодил кожу. Капитан постарался, чтобы со стороны это казалось каким-то особым воинским ритуалом — сделал постное лицо и мужественно напряг скулы.
— Это ещё что? — поинтересовался Хастагра, не выдерживая продолжительного молчания. Он уже взялся за собственный меч — великолепный полностью стальной клинок.
Капитан выждал ещё пару мгновений и лишь затем недовольно раскрыл глаза.
— Ты знаешь, что это, — ответил он с торжествующей полуулыбкой.
— Нет. Не знаю.
Немец старательно удивился. Плавным движением он принял одну из тех поз, что демонстрировали ему Кави и Содара.
— Любопытно, — мягко сказал капитан, — ты ничего не чувствуешь?
— Вонь? — с раздражением спросил орк. — Ты всё-таки обделался от страха?
— Князь! — окликнул капитан, не оборачиваясь и храня безмятежную полуулыбку. Один из гвардейцев немедленно подбежал к нему из круга. — Князь, отвечай, что за клинок держу я сейчас в руках?
— Это ж Пагди, государь, — подобострастно дыша, ответил гвардеец. — А только это ж любой князь знает, что это ж Пагди. Вот которые суров не чтят…
— Благодарю тебя, князь, — взмахнул ладонью Немец, перетекая в следующую позицию. Гвардеец поклонился ещё ниже и бегом вернулся в круг.
- «Пагди»? — иронично спросил орк.
— Любой воин царской крови немедленно признал бы этот меч, — так же мягко, но с поразительной для него самого надменностью сказал капитан. — Я признаю Пагди. Его Величество признаёт Пагди. Даже младший князь Пачима признаёт Пагди. Но ты не признал Пагди. Ты не признал Пагди, меч истинных царей. Либо ты не воин, либо… твоя матушка не отличалась скромностью, а, Хастагра? А мудрый Ангъул — он-то хоть знает, от кого на самом деле его старший сын?
На последних словах Немец повысил голос, и теперь уже воины Варты взорвались издевательским хохотом и свистом.
Хастагра стиснул рукоять меча. Кожа его ещё больше посерела, многочисленные шрамы на ней потемнели. Но самообладания орк не утратил, и Немец убрал палец с крючка спрятанного в кармане пистолета.
— Один порез, — подзудил капитан противника, — единственная царапина. Ты готов умереть?
— А ты уверен, что сумеешь нанести мне эту царапину? — зарычал орк, взмахивая собственным клинком. — Я лучший мечник Степи, и я…
— Лучший — по сравнению с тем зелёным сбродом, который был перебит у гробниц одним-единственным эльфом? — презрительно осведомился капитан. — Твой младший брат уже рассказал тебе про свой позор, а, Хастагра? Эльф, Хастагра! Всего лишь жалкий эльф! А знаешь ли ты, кто учил этого эльфа бою на мечах?..
— Кто бы ни учил, сейчас он встретится со своей смертью! — довольно непоследовательно заявил орк.
Капитан изобразил самую задумчивую из стоек, какую только мог вообразить, вспоминая самурайское кино.
— А ты и в самом деле храбрый воин, Хастагра, — произнёс он торжественным голосом. — Что же. Я дам тебе шанс доказать, что ты действительно сын своего отца.
Для спецназа рукопашный бой — ремесло факультативное: «в драке побеждает тот, у кого осталось больше патронов». Однако случается и так, что патронов поровну, нож потерялся где-то по дороге, а победить всё равно очень хочется.
Или, например, надо взять языка.
Или, — вот как сейчас, — спровоцировать здоровенного молодого орка на драку без оружия.
В сорок один год, как ты ни старайся, тело выглядит либо на сорок один — либо ещё хуже. На фоне мощного зелёного парня в юбке капитан, оставшийся в штанах и ботинках, смотрелся слабовато, чего уж там-то. В каком-то смысле он даже рад был, что Хастагра не удосужился снять шлем: под железной личиной надменные ухмылки не так заметны, а то ведь дикарь, который позволяет себе достаточно долго над тобой насмехаться, подлежит уничтожению немедленному — вместо спланированной Немцем показательно-назидательной казни.
Нет уж. Мы волноваться себе не позволим, мы из нас не выйдем. Мы всё сделаем аккуратно, постепенно, возвышенно и романтично. Чтоб девочки визжали, а, капитан?
Хастагра широко раскинул руки, — крепкие такие, длиннющие грабли, — задрал голову и взревел дурным голосом. Рисовался, гадёныш, перед своими; ну и страху нагонял. Если б капитан такое видел впервые, впечатление было бы сильным. А так — ну бычара, ну орёт… авось, пупок вылезет.
Особенно если понимать, что парнишка-то сильно струхнул Пагди. Предложение Немца решить вопрос врукопашную орк принял как дар небес, аж личина затряслась. Человека Вишвы этот лось действительно забодал бы с гарантией. Вот только капитан вовсе не собирался с ним драться, в смысле «обмениваться ударами». Он намеревался Хастагру убить — строго по науке.
Большинство подходов к безоружному бою так или иначе берут своё начало из боя оружного: так уж повелось, что крестьяне, купцы, мастеровые и прочая бюрократия убивают несколько менее профессионально, чем профессиональные воины. А воины, — даже без оружия, — всё равно непроизвольно повторяют те движения, которые отточили согласно ВУС…
Хастагра свернул митинг, наклонил голову и двинулся на капитана. Этого странного человека орк всё равно немного опасался и первый удар нанёс издалека, глубоко прогибаясь в пояснице и подворачиваясь на носках.
Как и ожидалось — длинный, размашистый, загребущий такой ударище.
Хастагра бил кулаком, но бил так, словно всё ещё держал в руке свой здоровенный стальной ятаган.
Ага, подумал Немец, выполняя наиклассическую ошибку рукопашника — оттягивая корпус назад. Серый кулачина, весь в жёстких зелёных волосках, проплыл перед его носом так медленно, что капитан успел удивиться отсутствию на костяшках татуировки — чего-нибудь вроде «ВАСЯ» или совсем уж быдляцкого «ЛДПР». Но всерьёз задумываться о подобной ерунде было лень и некогда, потому что орк замолотил ручищами в добром темпе. Ногами Хастагра, — аристократ, конник, — бить даже не пытался. Лёгкие пристрелочные «стяжки» ему тоже явно были неведомы — зачем, когда в мечной сшибке молодая сытая сила позволяет с одного удара развалить врага напополам?..
Капитан отступал на легких ногах, отрываясь от ударов когда одной головой, когда корпусом. Он совершенно не рассчитывал вымотать противника, — на пятом десятке худо-бедно умнеешь, — только притереться к удобной для того дистанции. Ростом Хастагра превосходил его на голову; разницу в весе капитан оценивал в пару десятков килограммов, причём далеко не жира. Бой вполне мог закончиться досрочно: прилетит такая дынька, пусть даже не слишком точно — и ляжешь, никуда не денешься. Ляжешь — не встанешь; и капитан демонстративно уходил от ударов зелёного Валуева.
Хастагра постепенно переставал опасаться, привыкал к безнаказанности. Сперва он ещё подставлял под возможный ответный удар личину, — надеялся, что Немец сломает кулак, — но теперь шагал вперёд всё агрессивней, бил быстрее, загребал глубже. Капитан оказался вынужден подправлять некоторые атаки собственными встречными ударами — только в конечности, по касательной. На издевательские вопли орков он внимания не обращал, как и на смутный гомон своего полукруга. Значение имела только эта страшная ветряная мельница.
Длинные удары тяжелы, зато короткие — гораздо короче. Опыт — не самая худшая замена молодой реакции и скорости; бывают замены и похуже.
Наконец, темп и логика перемещений орка оказались совершенно «прочитаны» капитаном. Выждав удар, завершающий очередную серию, вместо отхода по прямой он шагнул под кулак противника, пропуская его над собой. Выбросил правую руку навстречу Хастагре, — кулак жёстко пришёлся в солнечное сплетение, — и тут же пробил левой в печень. Скручиваясь по движению, вытанцевал за спину орка.
Будь у Немца нож…
Хастагра, — сын вождя, — даже не пошатнулся: слишком много мускулов, слишком много адреналина, слишком много наглости. Он мгновенно развернулся, прочёсывая скороспелыми ударами то место, где только что находился капитан.
Немец, успевший отбежать довольно далеко, раскинул руки и, непристойно дрыгая тазом, презрительно захохотал, передразнивая рисовку Хастагры перед боем. Гвардейцы откликнулись дружным топотом и криками; орки яростно засвистели. Все в круге видели прошедшие удары, и хоть ущерба они не нанесли — капитан всё же продемонстрировал уязвимость противника.
Если Хастагра и зарычал, то слишком тихо, чтобы это можно было услышать из-под маски. Он резко шагнул вперёд и нанёс очередной удар; и на этот раз, — наконец-то! — почти прямой.
Играть капитан больше не мог. На первой же атаке он сместился на полстопы вправо, прихватил кисть орка левой рукой, а основанием ладони правой, подсаживаясь и вставая, изо всех сил пробил в локтевой сустав.
Когда злой тренированный мужик, весом эдак под сотенку, выбивает тебе выпрямленный локоть — это, граждане орки, больно. Шибко больно. Кость вышла из сумки с приятным бильярдным стуком.
Вот теперь Хастагра зарычал куда менее сдержанно. Инстинктивно дёрнул руку, — но капитан и не думал её удерживать, — и наотмашь хлестнул правой.
Расслабленной кистью.
Мысленно улыбаясь, капитан склонил голову и пропустил оплеуху по касательной. Даже такой слабый удар показался ему весьма чувствительным; на автомате он вскинул правую руку, принимая в сгиб локтя кисть противника; тут же накинул сверху свою левую. Подшагнул, перераспределяя вес тела.
Орк потянул руку к себе. Капитан снова не препятствовал, двигаясь вслед за накрепко захваченной кистью и выжидая момента, когда угол в локте сделается равным девяноста градусам.
Обыватели склонны воображать, будто бойцы спецназа — сплошь мастера боевых искусств, изучающие каждый по сто тыщ секретных приёмов. К счастью, это не так: люди опасных профессий ежели и склонны предаваться каким-нибудь милым безумствам, то уж точно не настолько нелепым.
Нормальный, половозрелый боец в работе обычно использует, — и, соответственно, осваивает, — двадцать, много тридцать мордобойных формул. И не «секретных» — а чтоб работали. Осваивает накрепко, «от зубов».
Из этих двух десятков приёмов до совершенства доводятся пять, шесть, редко семь. Есть такое слово — «коронка».
Одной из «коронок» Немца был узел локтя.
Прямой угол, кулак противника направлен к его голове… ах, мы и кулак-то сжать не успели? ну, тем более. Эх, дуби-и-инушка!..
Хастагра всхряпнул, прочертил босыми ногами красивейшее воздушное па и грянулся оземь. Падать с коня он умел, потому и здесь не расшибся, но особой роли это уже не играло. Продолжая удерживать кисть, капитан сместился влево, почти подпрыгнул и всем своим центнером обрушился на вытянутую вверх руку противника, жёстко выставив колено.
Физика, всегда только физика.
Лучевая кость Хастагры не выдержала обстоятельств.
Орк взвыл, забился под навалившимся человеком. Немец, прижимая колени, развернулся, откинул правый кулак себе за спину и несколько раз ударил под плахту, сильно и почти наугад. Попал — потому что противник провернулся под ним, укрывая пах.
И окончательно «отдал» руку.
Капитан, скручивая сломанное предплечье, навалился снова, ещё и ещё, всем телом, пока не почувствовал, что осколок кости рвёт мясо. Хастагра ревел, бился под ним, яростно дёргая железной своей личиной — но не мог пустить в ход даже клыки.
Немец подналёг. Кость пробила серую шкуру руки, кровь из разорванной вены хлестнула по маске. Орк выгнулся дугой, почти сбросив с себя капитана, и тому пришлось наступить коленом на выбитый локоть левой руки.
Он чуть докрутил сломанное предплечье и потянул его вверх. Осклабившись жутко и окончательно, капитан двигал острый осколок кости выше и выше, к самой маске; надеясь только, что мероприятию никто не осмелится помешать.
Когда кость заскрежетала по металлу шлема, Хастагра понял. Крови он потерял не так уж и много; попытался было отвернуть голову — но Немец запыхтел и навалился последний раз, направляя острый край под самую расписную железную бровь, в провал глазницы, в мягкое.
— За Сену! — прошептал капитан, низко склоняясь к ненавистной маске. — А щас будет за Ридру… Всех, до последнего!
Когда ноги Хастагры наконец перестали подрагивать, капитан выпрямился и вытянул вошедший в мозг орка осколок его же кости. Немного чёрной жижи выплеснулось из-под маски — но и только.
Немец стащил с убитого шлем; посмотрел в окровавленное лицо, но плевать, конечно, не стал.
Вообще-то, изначально он предполагал просто застрелить Хастагру под шумок, а потом вложить персты в рану и заявить, что это «оно само». Но и так неплохо получилось, а, капитан?
Он голыми руками, на глазах двух армий убил лучшего бойца Степи, притом не пропустил ни единого удара. Хотя и взмок, конечно, как сволочь.
Немец тяжело поднялся на ноги. Круг молчал: люди заворожённо, орки — в ошеломлении.
К тому моменту, как продрогший капитан натянул рубаху и накинул бушлат, зелёные опомнились. Сперва по их шеренге прокатилось нехорошее волнение, затем гулкий шёпот недоумения и скорби наполнился яростью. За несколько ударов сердца, — как оно обычно и случается, — настроение круга переменилось; круг лопнул, и две оскаленные дуги покатились навстречу друг другу, стремительно превращаясь в отрезки прямых.
— Это ж орки! — радостно вопил над самым ухом капитана «младший князь Пачима». — Они ж Ритам не чтут! Бей!..
— Оставить! — крикнул Немец. — Гвардия, стоять!
Гвардейцы, недоверчиво озираясь, притормозили; орки, напротив, ускорились. Капитан неспешно вынул «макаров», присел на колено и методично принялся расстреливать набегающий строй мечников.
Как в тире — из восьми выстрелов в цель ушло семь.
Не как в тире — попадания в «яблочко» никто не требовал.
— Гвардия! — сказал Немец, меняя магазин. — А вот теперь — бей.
Хастагра привёл с собой в круг родовитых конников. Капитан отобрал тёртую-битую тяжёлую пехоту; вопросы аристократизма и вообще занимали его довольно слабо.
Закончилась эта сшибка немного предсказуемо. Варта потеряла одного убитым, ещё двое получили лёгкие ранения. Орки полегли все.
Нести себя на руках Немец, конечно, не позволил.
— Живо! — сказал он восторженно окружившим его бойцам. — Собрать хабар и по коням. Своего не бросать. Полминуты!
Но прежде, чем истекло отпущенное время, земля под ногами ощутимо дрогнула. Капитан проворно обернулся: по ту сторону низин приходила в движение конница Орды.
А ещё дальше, там, где парил над землёю скрытый от глаз дракон, разгорались в высоком небе медленные сполохи молний.
Отблески молний ложились на сталь машины. Мутное облачко приближалось к рощице, где капитан укрыл «коробочку». Двигалось оно небыстро, — дракон выписывал некие промежуточные эволюции в воздухе, — но уверенно.
— Магов надо отводить, — сказал Немец, рассматривая мелькающий в глубине облака тёмно-синий силуэт. — Чего он там круги-то нарезает?
— Эээ… дракон не может коснуться земли, потому вынужден всё время держать себя на крыльях. В сущности, шаманы и не собирались призывать змея надолго, ибо призванный змей с той же лёгкостию обернётся против своих властителей, с каковой обрушивается он на врагов, каковая лёгкость…
— И как он тогда врагов-то выбирает?
Дурта облизал губы. В последнее время он осунулся ещё больше: сказывалась почти непрерывная работа над Каргом. Раны, выжжёные расплавленным металлом в теле Кави, действительно складывались в ключ, и мудрец лихорадочно раскручивал свои свитки и калькуляции, пословно собирая желанную формулу.
В смысл Карга Немец так пока и не вникал, — слишком уж всё закрутилось, — но искренно надеялся, что оно того стоит. Мудрец выглядел бледно, нещадно тиранил эльфёнка, путал слова и на вопросы реагировал не сразу.
— Никак, — вмешался Содара прежде, чем Дурта собрался с мыслями, — дракон покамест летит в заданном шаманами направлении. Он атакует цель, которая покажется ему наиболее достойной.
— Самой опасной?
Принц мгновение подумал.
— Самой крепкой. Жизнь дракона в облике змея не столь продолжительна, чтобы он позволил себе тратить дыхание на беззащитную добычу. Именно сие обстоятельство даёт шанс войску, отнимая его у нас…
— Не «нас», а «вас»? Вы-то сейчас с позиции — бегом арш!
— Капитан!..
— Сударь капитан!..
— Эээ!..
— Выполнять! И магов отвести.
— Но шаманы…
— Отставить. Шаманы, по всему, меня ведут с самого поединка — смотри на трассу.
— Эээ…
— На дракона, Дурта, на дракона!
— Сударь капитан снова прав: змей, не взирая на странности его перемещений, идёт ровно на нас. Однако же не могу понять причины, по которым движение его столь неторопливо.
Все молчали. Капитан лихорадочно проверял снарягу.
— Змей даёт время коннице, — сообразил наконец Содара, более искушённый в здешней военной тактике. — Да, несомненно. Ангъул намерен подгадать время таранного удара таким образом, чтобы к сему моменту дракон успел уничтожить нас.
— Не «нас», а «меня».
— Его Величество ведёт тяжёлые пороки…
— Содара! Орки будут ждать, пока отработает авиация. Ты главком — делай дело!
— Но…
Капитан не слушал. Формальной власти над принцем у него не было и быть не могло — оставалось продавить верное решение волевым порядком; поэтому возражений Немец просто не слушал.
— Кави!
— А? Внимаю скрупулёзно.
— Не ты. Старший, Кави! Держи часы. Обещал.
— С-сударь капитан!..
— Я подыхать не собираюсь, — сухо снизошёл Немец. — Как учил: большая стрелка, засечёшь время от подхода дракона до начала конной атаки. Выполнять! Дурта!
— Позвольте прояснить…
— Забрал эльфёнка. Чтоб парень жив остался, понял меня? Высочество, тебя тоже касается. Твою мать, долбоиды! Ходу!..
Долбоиды разбегались по коням.
Содара коротко отсалютовал и умчался уводить оба отряда магов: было ясно, что на этот раз шаманы их переиграли всухую — сказывался избыток силы от множества жертвоприношений.
Неуклюжий Дурта кое-как заполз в седло — капитан с сожалением отдал ему смирную Ленту; один из гвардейцев склонился и подхватил узду. Да, так лучше: не хватало ещё мудрецу свернуть шею по дороге. В последней беседе Дурта проговорился, что призванный зверь, — как существо иного мира, — вполне способен погубить даже обладателя Пагди; но теперь у капитана не было и меча…
Капитан перехватил взгляд Кави: да, эльф понимал всё. Бессмысленное задание с часами его не обмануло.
Чёрт с тобой, ушастый. Работа есть работа.
Немец замахнулся на лошадь Кави. Не дожидаясь удара, умное животное оттолкнулось от земли и рвануло по склону холма. Капитан остался один.
Он повернулся к низинам. Облако подкочевало совсем близко, сделалось заметно прозрачней. Шаманский камуфляж рассеивался за ненадобностью. В оптику СВД тёмно-синий ящер наблюдался совершенно отчётливо. Громадная зверюга всё меньше рыскала по сторонам, всё точнее выбирала направление полёта.
До рощицы на холме, где капитан оборудовал огневую позицию, дракону оставалось минут пять лёту.
Соляры оставалось — хоть залейся: капитан разорил кожевенную гильдию Нагары. Сейчас, наблюдая приближение дракона, он смутно подумал, что избыток горючки всё-таки следовало слить. Как-то вот не возникало мысли о необходимости последующих манёвров.
Он быстро прикинул возможность метнуться на место мехвода и перегнать машину дальше по склону, но тут же отказался от этой идеи. Времени на эксперименты не оставалось, а если Дурта не совсем уж заврался, дракон легко варьирует ширину и направление своего табельного «огнемёта».
Немец ещё раз проверил пульт: переключатель темпа стрельбы — на одиночном; не хватало высадить крохи «бэка» в одну очередь. Вытер ладони о штаны, прижался к холодному мягкому налобнику прицела. Радуясь чистоте перископа, — всё-таки не «тракторист», так, по верхам, — повёл башню вправо; уютно заурчали моторы.
Так, ещё чуток, вот так… ох, итить-колотить! До чего ж ты здоровый!
В оптике 1ПЗ-9 дракон выглядел по-настоящему огромным. Тёмно-синяя громада, мерно работая кожистыми крыльями, пёрла, казалось, прямо на капитана. Хребет то проваливался, то резко выгибался горбом; мышцы спины переливались могучими волнами. Лап у дракона визуально не наблюдалось, вероятно, поджал к корпусу. Хвост, — шипастый, длинный, вихлястый, — наблюдался. Облако маскировки рассеялось окончательно, и на фоне светлого неба контуры змея выглядели темнее тела, словно обведённые химическим карандашом.
Теперь капитан мог разглядеть и голову: прочие составляющие «конструкции» дракона ходили ходуном, и лишь эта единственная двигалась чётко по прямой, нацелившись ровно на позицию «коробочки». Лоснящаяся морда цвета индиго больше всего походила на ромбик мармелада, усеянный оспинами и бородавками, утыканный иглами, колючками и разжёванными зубочистками. При известной доле воображения в этой неопрятной мешанине можно было разглядеть и рога, и гуцульские усы… дракон казался знакомым; не другом, но определённо…
Мгновенное оцепенение тут же прошло.
— Цыпа-цыпа-цыпа, — ласково сказал капитан, мысленно классифицируя эту дуру по разряду «временно живой силы».
Он прикинул расстояние: чёрт с ним, главное — идёт ровно. Поправил углы по горизонтали и вертикали… так, максимум — семьдесят градусов, не дай бог тебе эту сволочь пропустить в зенит… вот так, капитан… правильно? правильно, вот та-ак. Говорила мне мама: не читай фентези…
Выстрел.
2А72 рявкнула, словно упиваясь собственной силой; машина дрогнула. Тускло вякнул автомат заряжания. Загазовки Немец не опасался — у БТР-80А пушка и спаренный пулемёт установлены вне башни. Опасался промазать.
«Молоко».
Дракон атаки и не заметил — пёр всё так же напрямик, вихляя корпусом. За подобную наглую «походку» капитан не раздумывая влепил бы любому срочнику минимум три наряда. Чудилось в этой разболтанной повадке нечто вызывающее, как будто зверюга плевать хотела на тридцать миллиметров ОФЗ.
Ладно, цыпа.
Выстрел.
Нет попадания.
Выстрел.
Нет.
Капитан закусил губу. Дракон подошёл совсем близко. Теперь на гнусной поверхности морды почти угадывались и глаза. Вопреки опасениям, дополнительной скорости зверюга не набрала, но рисунок работы мышц явно изменился: прежде змей всего лишь направлял себя, скользил по воздуху, теперь — протискивался сквозь него. Угол наклона крыльев изменился, площадь их увеличилась.
Да как же эту дуру катапультами-то сбивать умудряются?.. Ладно.
Капитан наощупь, не в силах оторваться от завораживающей картины, потянулся к пульту и перевёл темп стрельбы на «малый».
— Снайпер бьёт издалека… — пробормотал он, коротко выжимая гашетку.
Пушка благодарно взвыла — и тут же смолкла. «Коробочку» слегка развернуло и проволокло по траве.
Над полем боя пророкотал чудовищной силы рёв раненного зверя.
Дракон падал, разорванное правое крыло истекало синим дымом.
— Ну же, родной, — пробормотал капитан, отслеживая траекторию падения в перископ, — давай-давай, падай.
Дракон падал. Длинный колючий хвост бешено рубил воздух, мышцы груди вздымались и сокращались резко, неравномерно. Кости поражённого крыла, видимо, остались целы, и зверь сваливался влево, компенсируя ранение. Других повреждений капитан не видел.
Он быстро проверил боекомплект: пусто.
Хотелось надеяться, что дракон всё-таки коснётся земли. Ну и, конечно, что такое касание действительно станет для него смертельным.
Капитан припал к окуляру, и увиденное его не порадовало. Змей понемногу приспосабливался к ситуации, ложился на целое крыло; падение чудовищной синей конструкции замедлялось.
Теперь на игольчатой поверхности морды можно было различить тёмные блестящие поверхности глаз. Ни ожидаемых змеиных зрачков, ни радужки, ни век. Просто два синих треугольных провала, начинающихся краями от бешено вздутых сейчас защёчных мешков.
Глаза располагались фронтально: хищник.
Прочитать какое-то там их «выражение» Немец, конечно, и не пытался, но в этот момент ему сделалось особенно ясно, что для мира Вишвы змей действительно чужой.
— Па-дай, — сердечно попросил капитан, — плохо ты меня знаешь, цыпа.
Дракон очередной раз судорожно свёл крылья. В сравнении с близкими деревьями он казался по-настоящему огромным. Кожистая перепонка задела верхушку некстати подвернувшейся берёзки, снесла её и отшвырнула далеко в сторону.
— Зря, — сказал капитан, — незаконная вырубка леса карается…
Словно отвечая на упрёк, дракон сжал защёчные мешки. Края пасти разошлись, сверкнули частые ряды зубов. Индиговая мармеладина осветилась чистым голубоватым отблеском.
Змей загудел, как перегретая газовая колонка, широко повёл мордой. Струя пламени волной разошлась по земле. Рощица вспыхнула сразу вся, словно сухостой в жаркий год. Неожиданно сильный огненный вал докатился почти до самой «коробочки»; капитан почувствовал тошнотворный запах горящих покрышек и крепко пожалел машину.
Вот теперь точно настала пора уходить.
Он соскользнул с подвесного сиденья, подхватил автомат, и метнулся к левой двери. На выходе из боевого отделения в лицо дыхнуло жаром: рощица горела весело. Надеясь, что в уродливую голову дракона не придёт идея повторить фокус прямо сейчас, Немец соскочил с подножки и, пригибаясь, понёсся прочь от машины. Судя по характеру повреждений, зверюга вполне уязвима и для автоматного огня — оставалось только выбрать позицию.
Пробежать ему удалось всего несколько шагов.
За спиной загудела газовая колонка. Капитан инстинктивно бросился на землю. Огненная струя, — на этот раз куда более узкая и точная, — срубила дерево метрах в пяти перед Немцем. Он ужом перевернулся на спину и вскинул автомат.
Дракон, широко раскинув крылья, завис над холмом. Падение прекратилось — то ли шаманы подкинули свежую порцию маны, то ли восходящий поток воздуха от горящего леса помог зверю выровняться и даже набрать высоту. Скорее, второе: кожистые складки жадно ловили горячий воздух.
«Коробочка» полыхала.
Тварь раздула мешки.
Немец быстро прицелился и в несколько длинных очередей высадил весь магазин в уродливую морду. Промахнуться на таком расстоянии было сложно; пули ударяли в тёмную плоть, выбивая из неё облачка синего дыма.
Дракон затряс головою и завизжал — как мог бы визжать трёхэтажный деревянный дом. Крик боли тут же сменился гудением, и змей, торопясь ударить, снова кашлянул огнём.
Спецназ ГРУ качественно работает даже по драконам — на этот раз чистое голубое пламя прошло неточно, ниже, ударило в и без того дымящийся БТР.
Лопнули колёса, зазвенели разбитые фары. «Коробочку» тряхнуло и повалило на бок; ствол пушки зарылся в землю. Корпус машины скрыл капитана от потерявшего ещё немного высоты дракона. Змей судорожно заработал крыльями.
Немец перекатился влево, за обломок берёзки. Поменял магазин и прицелился. Он собирался поймать момент, когда голова дракона покажется из-за края корпуса.
Но «коробочка» взорвалась. Сорванная башня, — медленно, как оно обычно и бывает в воспоминаниях тех, кто всё-таки выжил, — полетела в сторону Немца.
Он дёрнулся вправо, закрылся оружием. Раскалённая глыба башни, вздымая землю и ломая пни, пронеслась мимо. «Калаш» ударил капитана в лоб, содрал кожу; ерунда. Ремень автомата захлестнул левую руку и, прежде чем лопнула антабка, сломал Немцу запястье.
Он тихо взвыл от боли. Поджал сломанную руку, поискал глазами «калаш» — не нашёл. Скрежеща зубами, схватился за карман с ПМ. Приподнялся на локте.
Безобразная голова медленно всплывала над опрокинутой машиной. Вот раскрылась зубастая щель, затрепетали защёчные мешки. Злой голубой свет мерцал в углах пасти.
По-хорошему-то, надо было менять позицию, но оглушённый Немец двигаться не мог. Он поднял пистолет и тщательно прицелился.
Дракон загудел.
Тонкая стрела ударила зверя в нижнюю челюсть.
Тонкая. Эльфийская.
Капитан, когда в тюрьме сидел, много книг перечитал. В основном, фантастики; где ж ещё её читать? Разве свободный, счастливый человек станет читать фантастику? тем более — писать.
Так что сидел себе капитан посиживал, всякой бред почитывал; и думал, что ни черта эти фантасты жизни не знают. Пока молодой, только из профессии — ещё что-то живое пишет. А потом только сплошные сопли из головы.
Вот, например, запомнился ему в одной книжке эпизод: берёт некий эльф колчан — и запихивает в него три сотни стрел. Немец тогда только хмыкнул, но книжку всё равно добил — зек не может позволить себе роскоши не дочитать даже явную чушь. Эпизод со стрелами многое сказал ему об авторе: больше, чем хотелось бы автору; и гораздо больше, чем хотелось узнать самому Немцу.
Вот и здесь… мастер-класс по идиотизму эльфёнок уже продемонстрировал — когда попёр на змея с охотничим луком. Теперь развлекал единственного, — если не считать самого дракона, — зрителя чудесами эквилибристики.
Мелкий вертелся ужом — то запрыгивал на поваленные стволы деревьев, то нырял под них; замирал на месте и тут же резко кидался в сторону; приседал, юлил, сосредоточенно отслеживал противника. Лишённый возможности манёвра дракон вертел головой и чихал сгустками пламени. Пока безуспешно — Кави уворачивался.
В редкие моменты передышки эльфёнок вскидывал лук и пускал очередную стрелу в уродливую морду змея. Часть снарядов сгорала в воздухе, часть шла мимо цели; некоторые попадали. Лёгкие стрелы впивались в индиговую шкуру, не нанося видимого урона: так только, взметнётся тёмно-синий дымок — да тут же и рассеется в воздухе. Дракон — не кролик.
Пока храбрый эльфенок предавался змееборчеству, капитан успел прийти в себя, перетянуть запястье платком и даже подобрать автомат: оружие было испорчено безнадёжно. ПМ оказался забит землёй; капитан прикинул возможность вычистить его одной рукой — плюнул, убрал пистолет. Вынул последнюю гранату. Незаметно подполз к опрокинутой коробочке — авось да не заметит дракон. Выглянул из-за края.
Жизнь — не фентези: стрел в эльфийском туле оказалось всего-то десятка два. Кави вскочил на ствол поваленной друпады, запустил руку за спину и вскинул оружие. Стрела вонзилась дракону точнёхонько в защёчный мешок — не произведя, вопреки надеждам, особого впечатления. Змей лишь на мгновение поперхнулся, но тут же снова раздул свой «огнемёт».
Кави в два прыжка перелетел ближе к позиции капитана. Пошарил рукой — тул оказался пуст. Эльфёнок в отчаянии уставился в землю; видимо, искал возможность подобрать одну из упавших стрел.
— Беги, дурак, — негромко сказал капитан, готовя гранату.
Дракон теперь то ли не мог, то ли ленился бить по площадям. Он чихнул коротко и не слишком прицельно. Сгусток голубого огня ударил рядом с Кави, отбрасывая того в сторону. Лёгкий эльфёнок пролетел несколько метров и шлёпнулся на мягкую землю, потеряв по дороге лук. Мальчишка тут же вскочил на ноги и, на ходу срывая с себя перевязь, кинулся под защиту БТР.
— Дура-ак, — сказал капитан, зажимая гранату сгибом локтя. Запястье отозвалось резкой болью. Немец выдернул кольцо, перехватил скобу и приготовился.
Кави нырнул под броню.
— А, человек? — закричал он капитану прямо в лицо. — Как я его, а? Аутентично?!.
— Сиди, дурак! — зарычал Немец, понимая, что свободных рук для вразумления идиота уже не осталось.
— Ха! — всё так же экстатически заорал мелкий Кави, пытаясь отобрать у капитана гранату. — Праща! Праща же!
Он потряс кожаным ремнём, наскоро свёрнутым в петлю.
Капитан встал на одно колено и что было сил пнул дурака свободной ногой. Эльфёнок хлопнулся на спину, растопырил уши и радостно заржал: парня захватил редкой силы боевой транс.
Нервный гул газовой колонки приближался. Капитан выждал ещё несколько секунд, быстро выглянул из-за нижнего края корпуса.
Тёмно-синяя громадина, мощно работая крыльями шла прямо на «коробочку». Ублюдочная морда сейчас вихляла из стороны в сторону, как и всё тело; мешки надувались и опадали, иглы топорщились, складки кожи безобразно морщинились. За тварью тянулся жидкий, почти незаметный шлейф синего дыма.
Пора.
Немец отпустил скобу УЗРГМ, отсчитал три удара сердца, вскочил на ноги — и отправил гранату прямо в гнусную, совсем уже близкую морду зверя.
— Бабах, — сказал капитан, приседая в укрытие.
— Бабах? — с сомнением уточнил эльфёнок, всё ещё подрагивая от смеха.
Бабахнуло.
Капитан с Кави, — каждый со своей стороны, — потянулись оценить результат.
Дракон, снова зависнув в воздухе на широко расправленных крыльях, мотал головой. Часть игл на морде оказалась сметена разрывом; синий пепел ссыпался мелкими хлопьями.
Больше видимых повреждений у твари не наблюдалось.
Зверюга свела крылья, рывком подымаясь на пару метров выше. Задрала голову и пронзительно закричала. Навела морду на «коробочку», надула мешки…
— Ух ты! — с восторгом сказал эльфёнок. — Ну вообще!
Вот так, подумал капитан. Вот теперь, похоже, всё.
Пламя ударило в «коробочку», встряхнуло пятнадцатитонную машину. Шустрый эльфёнок успел откатиться; капитана ударило в грудь и бок, отбросило на землю. Не критично, да и не до того сейчас: всё лучше, чем подставиться под огонь.
Впрочем, он отчётливо сознавал, что следующий удар дракона станет для них с Кави последним — судя по частому звуку крыльев, тварь набирала высоту. Пустить огонь валом змей, видимо, уже не мог; в манёвре он также оставался ограничен, иначе давно бы обошёл ненадёжное укрытие.
Немец на всякий случай снова проверил пистолет — нет, безнадёга.
Он пошарил глазами по земле: меч, так успешно изображавший Пагди в поединке с Хастагрой, валялся в паре шагов. Капитан подцепил ножны, подтянул к себе.
— Кави, — позвал Немец, — держи!
Эльфёнок безотчётно схватился за рукоять.
— Слушай мою команду, — прошипел капитан, — этот меч доставить принцу Содаре. Любой ценой, лично в руки. Ты понял? Любой ценой! Хоть сдохни по дороге, но чтоб…
Другого способа отправить Кави подальше с «передовой» капитан придумать не мог. Мальчишка смотрел на Немца, совершенно явно не слушая.
— Значит, я сейчас его отвлеку, а ты с другой стороны — там откос, и сразу ныряй в…
Кави разжал ладонь, роняя клинок. Капитан мысленно взвыл и приготовился навешать сопляку пощёчин — пока не поздно, вывести из ступора.
Сопляк, всё так же игнорируя человека, перехватил свёрнутый в петлю кожаный ремень и принялся искать на земле… камень? Этот идиот всерьёз собирается сбить дракона камнем?
— А! — неожиданно заорал эльфёнок. — А-а-а!..
— Утентично, — машинально подсказал капитан, понимая, что парня сорвало с нарезки, и унять его сейчас просто нечем; нечем было даже как следует схватиться за голову — сломанная рука стреляла острой болью.
Камень всё никак не находился, но тощий эльфийский берсерк, которого подобные мелочи остановить уже не могли, подхватил первый попавшийся ком грязи и радостно загнал его в широкую часть петли. Похоже, ремни лесных эльфов изначально предполагали двойное назначение, подумал капитан.
Прежде, чем он успел предпринять хоть что-нибудь ещё, Кави вскочил на ноги, в два скачка вспорхнул на корпус «коробочки» и принялся раскручивать петлю. В горизонтальной плоскости, — задеть, конечно, никого не опасался, — и на вид весьма умело. Одновременно парень умудрялся пританцовывать, петь, строить дракону гнусные рожи и ругаться.
Немец, шалея от библейской извращённости сцены, выглянул из-за укрытия. Дракон раздувал мешки.
Но Кави успел первым.
Свободный конец пращи вылетел из его руки далеко вперёд. Ком грязи промелькнул в воздухе и ударил змея в широкую грудь. Место соприкосновения взорвалось настолько ярким голубым светом, что капитан, совсем уж было собравшийся стряхнуть мальчишку с БТР, прищурил глаза.
Дракон застыл на месте. От раны в груди к концам крыльев заструились дрожащие ручейки огня. Пламя бежало по извилистым каналам, как кровь по сосудам. Там, где капилляры заканчивались, огонь выплёскивался наружу дымными струйками.
— Земля чужого мира, — заворожённо проговорил Немец.
Голубое свечение наполняло гигантского зверя всё полнее. Дракон дёрнулся раз, другой, попытался свести крылья. Он застыл в воздухе, как в янтаре — не падая, утратив вес и весомость. Тёмно-синие ошмётки разлетались по сторонам; хвост последний раз дрогнул и рассыпался пеплом.
Наконец огонь добрался до шеи, захватил голову.
Дракон тонко, бессмысленно заскулил и взорвался.
Поток раскалённого, слепящего пламени хлынул по сторонам. Огонь ревел, кусал чужую ему землю, тут же распадаясь на отдельные языки.
Волна жара сбила капитана с ног, покатила по грязи, ударила спиной о чудом уцелевший ствол дерева. Огненный язык ощупал тело убитой «коробочки», фыркнул, поджался — и вломился внутрь. Металл корпуса на глазах менял форму, отекал и сминался. Лопнула какая-то последняя стекляшка.
Прижатый к дереву Немец пытался восстановить дыхание. Эльфёнка в поле зрения не наблюдалось — поэтому капитан смотрел на крупные капли расплавленной стали, которые медленно, чудовищно медленно летели прямо в него. Пора бы им было остыть, да вот не остывали — только сопротивление воздуха вытягивало их в стрелы.
Жидкий металл ударил Немца в грудь, живот, руки. Пробил изорванную одежду, вошёл в плоть, прожигая её до костей.
Капитан потерял сознание.
— Не спи, — произнёс чей-то равнодушный голос, — замёрзнешь.
— Живой, значит, — сказал капитан, раскрывая глаза. Может, и стоило поиграть в бессознанку, но любопытство пересилило. — Вот уж не думал. И, вижу, не поумнел.
— Поздно мне умнеть, — всё так же безразлично заявил собеседник.
Немец приподнялся на локтях.
— Ну как поздно? Никогда не поздно. А то сам вроде старый, а шуточки всё те же, детский сад. Эльфам на смех.
Собеседник впервые пошевелился.
— Это и вправду эльфы?
— Они самые. На орков, я так понимаю, ты уж насмотрелся?
— С высоты не очень видно.
— Ну вот. Теперь заземлился.
Собеседник коротко хохотнул:
— Да. Это ты опять молодец.
— Не я, — сказал капитан, — на этот раз тебя совсем пацан уделал.
— Смену себе растишь? Таких же псов бешеных?
— Обидно, понимаю, — сочувственно сказал капитан. Вооружённых собеседников обычно не дразнят, но случай был особый. — А ты ещё погавкай: полегчает.
Оба молчали. В мягкой тишине капитан мог различить звуки движения армий в низине. Будь в Вишве в ходу огнестрел, Немец, пожалуй, и «шахматы» бы начертил…. кстати!
Он приподнялся на здоровой руке, сел, неуютно поёрзал — незаметно нащупывая «макаров».
— Даже не думай, — сказал собеседник, не оборачиваясь, — говорил же: я тебе не пацан.
Пистолета в кармане действительно не оказалось, зато капитан впервые после пробуждения получил возможность оценить собственную одежду. Бушлат, штаны, берцы — всё в дырах; капли металла оставили множество отверстий с оплавленными краями.
Немец разворошил пальцем одну из прорех. Кожа руки щеголяла безобразным чёрным шрамом от глубокого ожога. Ни малейшей боли, впрочем, капитан не испытывал.
Он вообще чувствовал себя почти прекрасно, — если не считать сломанного запястья, — как будто раны, нанесённые ему именно драконом, тут же и затянулись без следа. Но следы-то были на месте — и подозрительно походили на шрамы от ожогов Кави.
Кави.
Эльфёнок? Нет, про мелкого мы подумаем позже. Теперь нужен старший.
Гибель дракона не могли не заметить из лагеря. Судя по звукам в низине, настоящее сражение ещё не началось. Если потянуть время, Содара и Кави наверняка отправят отряд…
— Тебе не холодно, майор? — участливо спросил Немец. — Давай бушлатом поделюсь.
— Земля ещё горячая, — ответил Рябышев, разгребая пепел босой пяткой.
— А в халатике чего?
— А я прямо из больнички, — в тон капитану сообщил майор. — Батаева помнишь?
— А должен?
— Улан-Удэ, СОБР, срочник.
- «Рысёнок»? Помню, как же.
- «Двести».
— Свои, на дороге?
Майор покачал головой.
— В дурке. Сошёл с ума, потом скончался.
Немец настороженно молчал. Рябышев наконец развернулся полностью, и стало видно, что он держит в руке.
Пагди.
Немец молчал.
— Это твой, — сказал Рябышев.
Немец молчал.
— Твой, твой. Батаев, потом ещё двое. Просто подержались.
— Боженька наказал. Грешно чужое брать.
- «Детский сад», говоришь? — усмехнулся майор.
— Уел, — легко согласился Немец. — А ты-то как — тоже подержался?
— Пришлось. Меня ведь тогда только-только заштопали… — Рябышев задрал подбородок, демонстрируя уродливый розовый шрам на горле, — давлю банку, тебя вспоминаю. Кормят через трубочку… комиссовали сразу почти.
«Ах ты, бедняжечка», подумал капитан, «и чего это я себя замочить не позволил?..».
— Уроды, — сказал он сочувственно, — боевого офицера!..
Рябышев посмотрел на него с такой иронией, что Немец зарёкся льстить майору. Точнее, льстить так откровенно: время-то всё равно надо было тянуть до победного.
Но Рябышев и сам явно хотел выговориться.
— Приходит командир мой, морда в мыле. С ним эти… говорят: холодняк тот? Тот, говорю. Возьми, говорят, убедись.
— И как, убедился?
— Нормально. Эти переглядываются, мол, счастливый ты, майор… я тогда и поклялся тебя всё равно достать.
— Чего вдруг? — удивился капитан.
— А сам не знаю, — искренно ответил Рябышев. — Меч держу — и так вдруг накатило… У меня ведь в жизни этой ничего не осталось: сын сторчался давно, жена… всю дорогу по общагам — кто выдержит?
— От мужика зависит, — философски заметил Немец, вспоминая некоторые личные обстоятельства.
— Ничего от нас не зависит, — жёстко сказал майор, словно искал утешение в этой показной жёсткости, — мы — псы цепные. Наше дело — служить.
— За всех не скажу, — покачал головой Немец, — кто пёс, кто змеюкой вон заделался… а я лично — человек. Вопрос выбора.
— Кожевников мёртв, — неожиданно сказал Рябышев.
Капитан вздрогнул от неожиданности. Кожевников, — тот самый бывший мент из Астрахани, который укрывал его и помог сделать новое лицо, — мёртв?..
— Как?
— А ты как думаешь? — усмехнулся майор. — Большую ты волну поднял, Эдя. След за тобой кровавый.
— Не за мной, — чувствуя, как подступает к горлу металлический привкус, сказал капитан. — Не за мной. Перед вами. Вам, чтоб ногу поставить, надо крови плеснуть — потому что только по крови шагать умеете. За мной-то, может, и трупы… псов ваших, а за вами — пустота. И Чечня, сплошная Чечня кругом.
— Ну вот, — сказал Рябышев, поднимаясь с бревна, — теперь и здесь Чечня будет. Меч бери.
На мгновение капитану показалось, что майор собирается отдать ему Пагди. Но нет — Рябышев носком босой ноги подкинул ему грязные ножны ритуального меча. Немец машинально поднял оружие, рывком встал на ноги. Кисть левой руки отозвалась ноющей болью.
— Я там, в палате, меч взял, — сказал майор, — и всё сразу понял. Всё. А потом раз — в глазах круги синие. И тишина.
— И мёртвые с косами? — поинтересовался Немец, разминая ноги; но Рябышев уже не слушал.
— А потом здесь. Смотрю на вас на всех из-под неба… представляешь? Думаешь, победил нас? Думаешь, одним драконом дело ограничится?
— Хотелось бы надеяться, — сказал капитан, прохаживаясь так, чтобы встать против солнца, — у меня ужин скоро по расписанию.
— Там, здесь. Коммуняки, дерьмократы… эльфы, орки, гоблины… Мне всё равно! Я власти служу. Ты сюда пришёл — испортил всё. А я исправлю. Ты хотел по-своему — а я по правилам сыграю, как положено.
— За орков поиграть охота?
— За власть!
Рябышев с наслаждением выругался, разогревая себя перед дракой. Капитан чуть поморщился. За время своего… — чёртов Кави! — своего анабасиса он успел крепко отвыкнуть от мата.
— Батаев, говоришь? — спросил Немец, пристально разглядывая противника.
— Что?
- «Рысёнок», говоришь, свихнулся?
Рябышев раздражённо взмахнул клинком — как-то слишком умело, надо признать, взмахнул.
— Свихнулся, сдох. Что?
— Так ведь и ты свихнулся, — вкрадчиво сказал Немец. — Тенденция, как думаешь?
— Дур-рак ты, капитан… — презрительно усмехнулся Рябышев. — Всё разговоры говоришь.
— Кстати, о разговорах…
— Здесь тебя оставлю, — сказал майор, не слушая.
— А осилишь?
— Не ты первый. Я ещё в Союзе кандидата выполнил. Ка-ак раз по сабле, представляешь?
Ага, подумал Немец, корректируем план.
— Не беда, — дружелюбно сообщил он Рябышеву, отводя оружную руку вбок. — Я приём секретный знаю.
Он двинул большим пальцем, — ножны плавно съехали по клинку, — и выбросил руку вперёд. Ножны полетели в майора. Тот с редкой сноровкой отбил их своим мечом, но в это время капитан уже развернулся и во весь опор бросился вниз по склону холма.
Бежалось ему легко, и даже боль в сломанной руке беспокоила не слишком. В этой жизни ко всему можно привыкнуть, в том числе и к боли — пожалуй, именно к боли и следует привыкать в первую очередь.
Рябышеву всяко приходилось хуже — тот бежал босиком и матерился на каждой щепке. Больничный его халатик развевался, как пепельный шлейф за сбитым драконом.
Метров через двести капитан притормозил, развернулся и швырнул в преследователя мечом — лишний вес. Ножом бы, глядишь, и попал; от этой железяки Рябышев просто увернулся, не желая даже отбивать. Майор теперь молчал — берёг дыхание. Капитан молчал тем более.
Так и бежали по горелому лесу два немолодых мужика: бывший капитан спецназа ГРУ удирал от бывшего дракона.
Немец бежал и думал, жив ли эльфёнок. Ещё думал об отдыхе, шашаке, возможности сходить по малому прямо на бегу; и о том, что не дай бог Рябышев вычистил и сберёг «макаров».
О чём думал Рябышев, оставалось только догадываться. Капитан окончательно уверился в безумии майора: РФ, XXI век — «служу власти»!.. Но, — псих или нет, — а бежал бодро, упёртенько; хотя, конечно, всё равно отставал. Жаль — отставал медленнее, чем хотелось.
Ещё через полкилометра Немец с облегчением увидел на берегу ручья группу конных. Явно люди Варты, явно торопятся — и торопятся навстречу.
Наконец-то, подумал капитан, отплёвываясь едким потом. Бушлат он давно скинул, но всё равно задыхался — возраст есть возраст. Как же эта сволочь держится? ему ж за полтинник…
Эта сволочь взвыла, — тоже заметила конных, — и прибавила ходу.
— Дурак! — на бегу закричал капитан. — Ты сдохнешь скоро! Сядь, отдохни!
Но Рябышев, конечно, не внял. Ненависть отлично заменяет и здоровье, и способности, и ум.
Всадники пришпорили коней. Лидер группы узнал капитана, — мудрено было не узнать, — выхватил саблю и завертел ею над головой.
— Пагди! — заорал Немец на сближении. — Отставить!..
Дыхалки шибко не хватало, и всадники, очевидно, не расслышали. Капитан ворвался в их круг на последних каплях морально-волевых. Со стоном наклонился, тяжело дыша уперся ладонями в колени — и тут же застонал громче: перелом-то никуда не делся.
— Сударь капитан! — закричал ему прямо в ухо тот самый сержант-«князь», соскакивая с коня, но не решаясь подставить плечо. Двое всадников спешились, остальные выстраивались в полукруг, настороженно готовясь встретить Рябышева.
Бегущий майор в голубом халатике действительно выглядел страшновато.
— У него Пагди, — проскрипел капитан, — в мечи не брать!..
Он с усилием выпрямился, ухватил одного из гвардейцев за руку и притянул к себе. Или себя к нему — здоровый кабан попался. Так или иначе, на ногах капитан уже почти не держался, пора было опереться хоть на кого-то.
Он обернулся, собираясь продолжить командование, — безумного майора следовало бить издалека, луками или пиками, — но увидел, что сержант и без того времени не терял. «Князь» выхватил у одного из всадников тяжёлое длинное копьё и занял позицию. Расхристанный преследователь всё так же ломился по прямой к Немцу; всадники потянули поводья, расступаясь; «князь» широко размахнулся и с птичьим каким-то клёкотом саданул древком Рябышеву по коленям.
Тяжёлое копьё пошло горизонтально земле, как одинокая вертолётная лопасть. В последний момент майор даже успел подпрыгнуть. Древко ударило его по ступням — окровавленные пятки взметнулись в воздух. Рябышев с болезненным воплем упал на спину. «Младший князь Пачима» с натугой воздел копьё и, надсадно хэкая, приложил майора тупым концом.
Рябышев попытался прикрыться Пагди, но, — волшебный или нет, — меч для такого противостояния оказался слабоват. Сержант успел отоварить жертву ещё раза три, пока древко всё-таки не сломалось; гений обмолота с энтузиазмом потянулся за следующим бревном.
Майор слабо ворочался на земле. Немец, жестом запретив солдатам следовать за ним, подковылял к Рябышеву, одной ногой перешагнул и уселся сверху; так, чтобы заблокировать возможность вырываться.
Протянул руку и попытался отнять Пагди. Рябышев вцепился в рукоять наглухо. Немец нажал ему на ноготь большого пальца, «добавил колена», потихоньку разжал упрямому майору ладонь и забрал меч.
— Умничка, — ласково сказал капитан, — вот ты и Пагди мне принёс.
— Ненавижу, — простонал Рябышев.
— Зря. Меньше ненавидел бы — глядишь, иначе всё сложилось.
Майор задёргался, пытаясь стряхнуть обидчика, но Немец сидел плотно.
— Да и нет в тебе настоящей ненависти, — сказал капитан, рассматривая бывшего дракона. — Ты себя жалеть привык. Жена, сын… «афганку»-то небось возил из-за речки? Ну так чему удивляешься, что сын сторчался? По вере вашей.
— Все возили!
— Не все. Не кивай на «всех». Нет никаких «всех»! Есть ты — и твой долг.
— Мой долг — тебя достать!
Капитан рассмеялся:
— И как, достал?
Рябышев только заскрипел зубами.
— Ты же знаешь: я невиновен, — ещё раз попытался Немец. Он всё-таки должен был убедиться.
— Ты виновен. Тебя закон признал виновным. Значит, ты виновен.
— Не закон признал, а судья. Закон меня два раза оправдывал.
— Не закон оправдывал. А присяжные — люди. Власть тебя виновным признала!
— Ты говоришь: власть важнее людей?
— Да!
Сильным коротким движением капитан перерезал Рябышеву горло. Убедился, что меч разделил позвоночник. Подождал, пока перестанет вытекать кровь.
Встал, отряхнул меч.
Одобрительно молчали всадники.
— Сударь капитан!.. — воскликнул «князь», обеспокоенно присматриваясь к Немцу. Капитан смахнул слёзы.
«Так закончилась история майора Рябышева, дурака-дракона. Он не был по-настоящему злым. Зло-то можно убить, зло умирает. А вот дурь — дурь бессмертна.»
Ну что, капитан, сойдёт за некролог?..
— Фабрики Нижнего Тагила, — произнёс он вслух, с некоторым усилием отключая пафосный образ мыслей.
— Чего?..
— Фабрики Нижнего Тагила, — повторил капитан. — Был у нас в Ростове паренёк один, в соседней камере. Вечно песенку крутил; вот что-то вспомнилось [3].
Сержант почтительно молчал. Наверное, думал, что капитану пришлось убить дорогого сердцу друга, и ритуал прощания подразумевает такую вот своеобразную истерику.
— Фабрики Нижнего Тагила, — сказал Немец, задумчиво рассматривая Пагди. — Хороший меч, согласись?
— Сударь капитан… — осторожно заметил «князь». — Это ж… там Его Высочество же беспокоиться изволят…
«Да», подумал капитан, «поскорбели — и хватит. Пора войну выигрывать.»
— Коня, — скомандовал он. Привычным жестом дотронулся до подбородка; и спохватился: — Только обожди… я до кустиков.
–
[3] — The Bates — Independent Love Song
Время текло теперь по-новому, словно капитан вырвался наконец из бесконечного телесериала последних лет. Суету уносило потоком; впервые за долгое, долгое время удалось остановиться и посмотреть вокруг.
Сейчас капитан видел окружающий мир настоящим: прежде он казался ярким и быстрым — теперь пестроты стало меньше, зато прибавилось понимания. Впервые это ощущение кольнуло Немца, когда он рассматривал секретные карты Вишвы. Потом лилась кровь — и стало не до того. Но едва всё хоть немного устаканилось, выдалась свободная минутка посидеть-подумать — капитан сидел как на иголках.
Битву в низинах капитан проспал.
Раздавая салюты, въехал в расположение, сполз с коня у самого полководческого верстака Содары. Принц и лейтенанты восторженно набрали воздуху в лёгкие — но выразить ликование не успели: Немец выполнил воинское приветствие, раскрыл рот и отключился.
Остаток сражения он провёл в лазарете, под присмотром магов зелёного крыла и Дурты. Маги забалтывали руку и «ушиб всей бабки»; достойный мудрец тыкал палочкой в ожоги и бормотал себе под нос, периодически проясняясь ликом.
Капитан мирно спал.
Впрочем, и без его участия всё сложилось неплохо.
Поединок на холме наблюдали обе армии. Люди встретили гибель дракона великим воодушевлением; степняки, конечно, приуныли. Желая приободрить деморализованное войско, умный Ангъул всё-таки додумался разогнуть усики трофейной гранаты. Вернее — поручил это благородное деяние Урмике: беспалый жаждал реванша и умолил отца воспользоваться чудо-артефактом.
Младший сын вождя умудрился выжить: ему всего лишь оторвало руку. Самого Ангъула контузило и посекло осколками; старый хитрец выбыл из строя на несколько дней.
Возможно, план битвы, предложенный капитаном, и не являлся вершиной средневекового тактического мастерства. Вот только противная сторона лишилась командования: главарь без сознания; старший сын убит; младший, — и того хуже, — дурак. Некому оказалось разгадывать, противостоять, преодолевать, воодушевлять… Лейтенанты Ангъула честно отработали полученные перед боем приказы — двинули конницу туда-то и туда-то, строй за строем.
С этого момента битвой дирижировал Содара.
Безвозвратные потери Варты составили почти пять тысяч человек. Ещё двенадцать тысяч раненых, включая эльфов. Степь потеряла убитыми более тридцати — почти всю «каменную» конницу.
К закату подошли подкрепления. Ангъул намеревался использовать более слабые части второго эшелона для преследования и зачистки разбитого войска Варты. Вышло иначе: разъярённые, пьяные вкусом победы люди жестоким встречным ударом опрокинули новую порцию орков.
Пленных уже не брали, мёртвых не считали.
Ставка Ангъула ушла.
Содара сгоряча собирался было углубиться в степь, но стиснул зубы и от карательной экспедиции отказался. «Покамест».
Вопреки планам Немца, поле битвы осталось за людьми. В этом смысле аналогию с Кутузовым Его Высочество «не дожал»; да, впрочем, и повязку скоро сняли — отмытый от засохшей крови глаз видел по-прежнему. На месте срубленной брови волнился шрам; со временем маги забормотали и его. Конечно, бровь так и не отросла, но внешность Содары это ничуть не испортило — кто же опустит взгляд ниже короны?..
Лес горел ещё долго, но в конце концов догорел. Армейские команды разбирали завалы.
Нашли «макаров»: пистолет оказался аккуратно вычищен, но совершенно побит расплавленным металлом. Вероятно, с оружием возился Рябышев, когда скучал, ожидая пробуждения капитана.
Нашли остатки корпуса БТР, и Немец разрешил перековать их на оружие. Качество металла поразило местных — кузнецы исхромались в недоверчивом восторге. Содара томно вздыхал и просил наладить межмировое культурно-торговое взаимодействие; Немец задумчиво рассматривал Пагди и отговаривался общими фразами — совсем о другом он думал; хотя и обещал переговорить со знакомыми работягами из Тагила, которым не помешала бы небольшая партия алмазов.
Никаких следов дракона найти не удалось, даже пепла. Маги жёлтого крыла негодовали. Но капитана их истерики не волновали: совсем о другом он думал — почему Рябышев?..
— Эээ!.. — объяснил Дурта. — Да ведь человек сей взял Пагди — и тем сделался особенно заметным в пространстве стихий. Кого ж ещё могли призвать дикарские шаманы для воплощения в змея? Тем паче, что в момент призыва этот самый Рябушев преисполнен был злобы и лютости в отношении тебя. Я прав ли?
— Рябышев, — автоматически поправил Немец. — Прав. Ты всегда прав.
— Ну уж, — польщённо смутился мудрец.
— Почему он не погиб, когда мелкий убил дракона?
— Его человеческое воплощение защитил Пагди — ровно как, полагаю, в своё время защитил этот меч и достойного Манаса. Если же спросишь ты меня, почему Пагди с такой охотою вернулся к тебе…
— Не спрошу, — сказал капитан, поднимаясь из-за верстака.
Совсем о другом он думал: мелкий Кави пропал.
И снова оказался прав достойный мудрец: «драконья погибель» дрыхла в друпаде, ниже по склону холма, куда не докатились огненные волны. Мальчишка умудрился уцелеть после падения — и даже подобрать СВД. Так и спал в обнимку с закопчённой винтовкой, пока не нашли его эльфы из похоронной команды.
Кави-старший собирался было оттаскать себя за уши, — от тревог и в назидание, — да капитан воспретил.
— Герой, — сказал он при всех. Эльфёнок приосанился.
— Спокойно, эльф, — великодушно рассмеялся Содара, — а ведь и взаправду герой.
Капитан увёл принца в сторону, подальше от ушей:
— Этот парень убил дракона. Куском дерьма. Дай ты ему дворянство.
— Капитан… ты знаешь прекрасно, что не в одном лишь моём желании сокрыта суть вопроса. Его Величество никогда не даст эльфу подобных привилегий. Никогда.
— Ты наследник.
Его Высочество прищурился:
— А ты — кто?
— Ты наследник, — повторил капитан. — А я… пора мне домой. Одно скажу: береги Кави. Обоих.
— Оба герои, — согласился принц. — Но эльфы.
— Не об том думаешь, Высочество. Ты будущий царь… ну, император, как угодно. Монарху нужны рыцари, опора трона. Паладина вернее Кави ты не найдёшь.
— Но он всего лишь эльф!
— Этот «всего лишь эльф» спас Варту. Причём дважды, если даже не считать самого прыжка в прошлое. А ему для этого, между прочим-то, умереть пришлось.
— Ради моей сестры…
— Для него это одно и то же! — рявкнул капитан. — Правильная женщина — это и есть Родина. Не власть, не сортир на даче тёплый. Жена, дети… да просто люди вокруг.
Немец перевёл дух.
— Ты что, действительно не понимаешь? Он… они оба простые парни. Но они хотят служить чему-то великому. Так дай ты им это великое — позволь служить Варте! И хватит гадить мне в мозг: отпиши им это чёртово дворянство. Чтоб служилось веселее. Чтоб ни одна сволочь в Совете не посмела…
— Законы, — мрачно сказал Содара, — законы Варты не дозволяют…
— Перепиши. Царь ты или не царь.
— Отнюдь нет!
— Батя твой не вечен. Чем раньше войдёшь в силу — тем проще будет потом.
Глаза принца нехорошо блеснули:
— Надеюсь, Его Величество, да благословят его суры, продлит своё правление в вечность, — отчеканил он.
— Впереди большая война, — пропуская мимо ушей ритуальные скороговорки, сообщил капитан. — На севере Степь, на западе — Пачим.
— И гномы неспокойны… — подтвердил Содара, с удовольствием уходя от скользких вопросов престолонаследия.
— Гнумы всегда неспокойны, — авторитетно согласился капитан. — Ты будешь хорошим императором.
— Капитан!..
— А если перестанешь перебивать — то, может, и до коронации доживёшь.
Немец дождался, пока Содара сдует ноздри.
— Ты будешь хорошим императором, — повторил он уверенно. — Потому что каждому времени нужен соответствующий лидер. А ты прирождённый военачальник, ты готов учиться. Ты любишь Варту, а после всего вот этого, — Немец широким жестом очертил низины, — Варта верит в тебя.
— Капитан… пророчество Манаса гласит, что Варта падёт, как только…
— Да хрен с ним, с Манасом. Он одно гласит — а ты другое гласи давай. Самые важные пророчества — это те, которые мы пишем сами. Единственно важные.
Содара рассмеялся, поддаваясь чистой уверенности капитана:
— Законы, пророчества… ты говоришь так, будто легко переписать начертанное. И предначертанное.
— Коронуешься — и перечерчивай. Не люди для законов — законы для людей. И для эльфов. И для гнумов.
— И для орков?
— И для орков, — не принял подначки Немец. — Для всех. Закон — для людей. Потому что когда наоборот — это значит, что говно такой закон. И тогда люди тоже становятся говном. А когда закон говно и люди говно — очень скоро ни закона не останется, ни людей.
Соратники помолчали.
— Оставайся в Вишве, капитан, — сказал Содара.
— Домой мне надо, — в тон ему ответил Немец. — Потому как долг революционный к тому нас обязывает.
— А как же Севати?
— А что Севати? Всю дорогу — «Севати, Севати»…
— Спокойно, капитан, — рассмеялся Содара. — Ты хотя бы посмотри.
Принц явно был уверен, что красота его сестры как минимум поколеблет революционную решимость капитана.
Ридра умер на следующие сутки, ранним утром; сознание его так и не прояснилось.
Сена жил ещё четыре дня, пока Немец не заставил зелёных магов отступиться. Он был уверен, что прямодушный силач-пачимец сделал бы для него то же самое.
А потом скончался и старый император.
Нет-нет, капитан его вовсе не убивал. Честно.
Адинам почувствовал себя плохо в пути и вынужден был с полдороги вернуться в лагерь у Малых врат, где и слёг. К тому времени, как авангард Первого легиона во главе с Содарой вихрем ворвался в лагерь, Его Величество впал в беспамятство; принц не успел лично порадовать отца известием о победе.
Капитан учинил допрос коменданту. Твур поначалу прятал глаза, но быстро убедился, что Немец за прошлое «стукачество» зла не держит, а даже вроде и одобряет.
— Нет, нет, нет же!.. — твердил подследственный, — я верен Его Величеству, я всё делал верно.
В доказательство он демонстрировал голубой пенал, таблетками из которого пичкал Адинама.
Дошло до капитана не сразу.
— Это?! — спросил он Твура.
— Это, это, — закивал комендант, — «согласно инструкции».
— Это — голубой, — сказал Немец севшим голосом. — Противорвотное. Не тетрациклин. Ты что наделал, скотина?!
Но быстро выяснилось, что таблетки из голубых пеналов, — за большие деньги: коррупция — она и в Варте коррупция, — принимали также несколько богатых купцов. Все эти люди поправились.
Зелёные маги в один голос утверждали, что император умирает не от чумы — ни земной, ни Великой. Капитан поверил не вдруг, но после натурных экспериментов вынужден был извиниться перед Твуром: противорвотное исцеляло ровно столь же надёжно, как антибиотик.
Не меньшую эффективность продемонстрировали оба радиозащитных препарата, а также сульфадиметоксин.
Немец распотрошил коробки с совсем уж белибердой: глюкозой, углём, аскорбинкой… Попробовал уменьшать дозировку, разделяя таблетки пополам, затем вчетверо…
Для исцеления от чумы достаточно было любой крупицы любого земного лекарства. Тут уж развёл руками даже Дурта.
— Эээ… — сказал достойный мудрец. — Эээ…
Это было невероятно, и в иное время капитан ликовал бы — но сейчас думал совсем о другом. Он плюнул на эксперименты и наскоро организовал артель по расфасовке панацеи: надо было дожимать эпидемию.
На следующий день старый Адинам скончался. От естественных причин.
Содара удалился в отпевальню, оплакивать дядю-отца.
В белом крыле Академии собрался Проторегентский Совет — маги, аристократы, видные купцы, главы ремесленных гильдий. Примерно через час доброжелатели донесли капитану, что собравшиеся всерьёз обсуждают возможность передать трон Севати. Ещё через пятнадцать минут подходы к белому крылу оказались перекрыты баррикадами, а цоколь здания завален хворостом.
Капитан въехал в крыло верхом на Ленте, прострелил лодыжку одному из особо визгливых архимагов и, не покидая седла, равнодушно поинтересовался, кто из присутствующих намерен дожить до утра. Через полчаса принц Содара был официально провозглашён следующим императором Адинамом.
Немец поздравил высокое собрание с удачным решением; Проторегентский Совет так и не превратился в Регентский; Лента отметилась по-своему.
Не то чтобы капитан был заинтересован в укреплении абсолютизма… но и отдавать Варту в руки шестнадцатилетней дурынды, которую до сих пор даже не видел, он не собирался. В своё время, — там, в будущем, — Севати империю уже профукала; одного раза вполне достаточно.
Никакой формальной власти в Варте капитан по-прежнему не имел. Просто немного зачерствел в общении. Да и думал — совсем о другом.
Он думал о Карге: Дурта божился сурами, что всё-таки расшифровал последовательность. У капитана рисунок шрамов, — прощальный поцелуй дракона, — отличался от того, что принёс из будущего Кави. Отличался — но, несомненно, соответствовал Каргу. Именно эти различия, мелкие детали позволили Дурте выявить главное.
— Уравнение, — объяснил он капитану, — это, ежели дать себе труд вдуматься, довольно просто. Мне с самого начала следовало вообразить, что носитель Карга есть одна из составляющих такого уравнения.
Мудрец взял стило и прочертил две длинных горизонтальных черты. С редкой сноровкой пририсовал к каждой по дюжине закорючек.
— Я всё равно по-вашему не читаю, — заметил капитан, вглядываясь в песочницу.
— Эээ… это уравнение, для наглядности. Хотя, разумеется, давно пора обучиться. Если уж остроухий дикарь в состоянии столь легко…
— Не отвлекайся.
— Да. Вот. Зри же.
Дурта последовательно очертил совпадающие закорючки, подчеркнул различия — и торжествующе уставился на Немца.
— Фантастика!.. — потрясённо проговорил Немец, старательно выпучивая глаза. В рисунке он не понимал ровным счётом ничего.
— Ага! — вскричал Дурта, потрясая кудлами. — Ты убедился?
Капитан вяло прикинул, не стоит ли уронить челюсть, но решил не переигрывать.
— Убедился, — он кивнул. — Убедился — это вообще не то слово. Просто невероятно. Ты действительно мудрец. Не то чтобы я когда сомневался…
— Оставь славословия, о благородный капитан, — скромно перебил его Дурта, — всё сказанное тобою очевидно и без слов. Ежели б Отец-пандарин видел меня сейчас — о, ежели б! с какой уместной ныне всепобедительностью плюнул бы я ему на…
— А теперь-то что? — спросил Немец, не желая разделять столь своеобразные помыслы.
Дурта осёкся.
— Эээ… как что? Теперь ты получил то, чем грезил, я прав ли?
— А чем именно я грезил? — осторожно уточнил капитан.
— Всемогуществом, разумеется. Ты грезил всемогуществом.
— Я?!
— О да. Все примитивные натуры грезят всемогуществом, — заявил мудрец с такой уверенной простотой во взоре, что капитану почти расхотелось его пристукнуть.
— И в чём заключается это всемогущество?
— Драконья погибель! Да ведь теперь ты в состоянии путешествовать отнюдь не только лишь между мирами!
Мудрец повернул песочницу набок.
— Зри. Левое и правое превратилися в верх и низ, а верх и низ, напротив…
— Так, и что?
— То же самое перемещение, что прежде перемещало тебя в пространстве, теперь, после перемещения частей уравнения, станет перемещать…
— Дурта!..
— Эээ… Думья.
— Нет. Дурта. Именно что Дурта.
Мудрец обиженно затих.
— Думья, — терпеливо сказал капитан, — я что, смогу летать в прошлое?
— Да, — просто ответил мудрец. — Но не далее даты твоего рождения. И, разумеется, не летать. Для того, чтобы возродиться в ином времени, тебе придётся умереть во своём… но это, в сущности, мелочи, я прав ли?
— Да, я уже привык. А почему всемогущество-то?
— Эээ… но ведь теперь ты сможешь исправить любую, совершенно любую допущенную тобой ошибку. Ведь ровно с такой целью и отправился в прошлое Кави.
Бедный Кави мандражировал настолько явно, что это становилось уже почти неприличным. Даже мелкая его версия — и та воспринимала происходящее куда спокойней.
— О да, разумеется, — желчно сообщил бывший принц-консорт, — ведь юный я отнюдь не испытал блаженства супружеского союза с прекраснейшей из женщин Вишвы!
— Слушай, а что — действительно так хороша? — поинтересовался коварный капитан.
Следующие полчаса он только уважительно поддакивал — и спокойно размышлял о своём. Ближе к финалу эльфийских излияний Немец впервые задумался о том, что за всё время пребывания в Вишве ни разу не видел местных женщин.
Приём в честь предстоящей коронации оказался первым светским мероприятием Варты, на котором предстояло побывать капитану. Он сменил одежду, побрился, — конечно же, используя Пагди, — выяснил тонкости этикета; ничего особенного. Герою кампании полагалась свита — он затребовал всех ближних своих в этом мире.
Кави-старший подобрал себе новый клинок — тонкий и лёгкий, из годного металла. Конечно, до Пагди этому мечу было далеко, но Кави не желал менять ВУС.
— Все эльфы от природы амбидекстры, — объяснил эльф капитану. — Я учился мечному бою у людей, кои суть правши, потому и избрал основною десницу; ныне же перейду на шуйцу — то не горе.
Кави-младший выправил новый костюмчик — до ужаса чёрный, с серебряными нитями в самых вызывающих местах. Вкус в одежде у эльфа за сорок лет совершенно не изменился.
Дурта причесался.
«Младший князь Пачима», сперва так не полюбившийся Немцу, и в самом деле отхватил дворянство — и совершенно потонул в мечтах о том, с каким шиком навестит родную деревню.
— Ты уходишь, потому что уровень цивилизованности нашего мира недостаточно высок для тебя? — прямо спросил Содара.
— Да примерно один хрен. У вас со стен жопы, у нас — в телевизоре. В Варте как-то честнее даже.
— Здесь ты никогда ни в чём не будешь нуждаться. Получишь подобающий удел… более чем подобающий удел! Совет подтвердит твоё княжеское достоинство. Я… Мы назначим пенсион…
— Спецназ денег не берёт. И мой тебе совет: не привыкай «мыкать».
— Отчего же? — опешил вот-вот император. — Множественное монархическое есть освящённый временем…
— Глупо звучит потому что, — объяснил Немец. — Ты ведь молодой совсем, к народу пока близкий. Армия тебя на руках носить готова, горожане. Это знаешь что? это капитал. Не разменивай по копеечке.
— Истинному правителю зазорно измерять народную приверженность деньгами, — твёрдо заявил Содара.
Немец аж умилился.
- «Грозный», - радостно сказал он принцу. — Как коронуешься — бери кличку «Грозный». До «Стального» тебе далековато, конечно… но дорогой идёшь — верной.
— Ещё не вдруг, — сказал Содара. — Для принятия второго династического титулования мне предстоит свершить некое деяние, условно равновеликое деяниям прежних правителей Варты.
Он на мгновение задумался.
- «Грозный», ты полагаешь?.. Да, это… это звучит. А поскольку править я намерен рукою твёрдою, решительной…
— Главное, чтоб не невидимой, — сказал капитан и, видя естественное недоумение принца, пояснил: — Ну, невидимой рукой. Рынка.
- «Рынка»? — насторожился Содара. К обязанностям хранителя Варты ото всякой эдакой дряни будущий император относился серьёзно. — Невидимый рынок… полагаю, это некий фантастический зверь твоего мира, вероятно, хищник?
— Фантастический, ещё какой, — покладисто согласился капитан. — Похлеще дракона. Хороших людей со свету сживает, плохих — делает ещё гаже. Хотя и не просто хищник — паразит. Живёт в головах у идиотов.
— Но — «невидимая рука»?!.
— Невидимая, точно говорю. Одна единственная, кривая и растёт из жопы.
Его пока ещё Высочество изволил слегка содрогнуться.
— Хоть ты не мандражируй, — ободрительно сказал Немец, — правь себе спокойно, всё равно не доживёшь.
— Однако ж! Редкое утешение… И отчего же?
— На твой век феодализма хватит.
— Но затем?..
— Капцы придут. У-у-у! Страшно?
— Не особо, — надменно сообщил Содара.
— Вот и мы не боялись, пока они не пришли.
— Тогда ты и утратил свою власть?
— Я утратил свою страну. И свой народ.
Принц замолчал. Задумчиво протёр рукавом жирно блестящий череп — волосы пришлось сбрить, согласно траурного ритуала. Капитан мимолётно подумал, что холодное золото короны неприятно коснётся голой кожи; хорошо, что коронация ещё не скоро.
— Ты намерен вернуть себе свою страну? — поднимая глаза, спросил Содара.
— Надо хотя бы попробовать, — честно ответил Немец.
— Не попробуешь — пожалеешь потом. Крепко пожалеешь. Во-первых, всё-таки настоящая принцесса. Во-вторых — она ж тебя любит.
— Прям, — беззаботно взмахнул ушами мальчишка, — ей просто скучно было. Адинам её за какого-то из Пачима хотел выдать вообще, а тот из Пачима — вообще старик какой-то. Ну, нормально? А потом я Пагди украл… то есть украду. То есть…
— Я понял. В этот раз придётся очаровывать без Пагди.
— Ага, нормально. Да кто я без Пагди?..
— Герой, — серьёзно сказал капитан. — Победитель дракона, спаситель Варты. Между прочим, наследственный дворянин.
Долгое общение с мудрецом не прошло для эльфёнка даром: лицо его приобрело такое же вдохновлённо-нелепое выражение.
— Ну так ты дай товарищу принцу на трон взойти, — с улыбкой сказал капитан, — поправит он ваши законы… расовые.
— Аутентично!.. — прошептал мальчишка. — Экзем… экстемпорально! Ну вообще! А? А можно мне Пагди?
— Нельзя, — строго сказал Немец. — Самому пока нужнее. Зато могу совет дать. От брата-храбреца брату-храбрецу.
Эльфёнок польщённо навострил уши.
— Не трынди! — сказал капитан. — Что книжки читаешь — молодец; без книг мозги не отрастут. Только ты из книг вместо смысла выхватываешь кучу ненужных слов. Посмешнее чтоб, подиковинней. Ладно б втихаря смеялся — ты ж потом эту какофонию на собеседника вываливаешь.
Уши поджались, дрогнули и снова заострились; внимал парень.
— Ты чего хочешь: выпендриться — или чтоб тебя поняли?
— Чтоб поняли. А, ну, и вы… это самое. Выпендриться.
— Так вот самый выпендрёж — это когда слова простые, а ты ими самое сложное можешь объяснить. Да так, что любая сволочь поймёт.
Эльфёнок сосредоточенно подумал.
— А старый я? Он красиво говорит вообще…
— А старый ты — такой же сопель, как и ты молодой. Редчайший случай: имеешь возможность не повторить собственных ошибок.
— Возможно, это и ошибка, — сказал старший Кави, — но это моя ошибка.
— Нет. Севати пострадала не меньше, даже больше. И Варту вы профукали — вдвоём.
— Мы старались.
— Верю, — с усмешкой сказал капитан. Эльф мрачно покосился на него. — Ещё б вы не старались. А дай угадаю: к врачам обращались?
— Разумеется. К магам зелёного крыла.
— Самым-самым наилучшим?
— Сударь капитан!
— Из тех, кто входил в Регентский Совет?.. Там, в будущем.
Кави сосредоточенно поджал уши.
— Ну? — сказал Немец, выждав разумное количество времени.
— Сударь капитан…
— Вот так она и приходит, олигархия. Когда императрица старится, не оставив наследников. А муж у ней и вовсе — эльф… л-лесной.
— Но благо Варты…
— Давно спросить хотел: ты совсем дурак? Алгоритм-то простой. Назначил главврача, через месяц Севати не залетела — назначаешь следующего. В связи с кончиной предыдущего мерзавца. Повторять до удачного разрешения от бремени.
— Сударь капитан, это чудовищно!
— Нет. Это работает. А чудовищно — это просрать страну, за которую отвечаешь.
Мужчины сцепились упрямыми взглядами. Капитан был уверен, что очередной конфликт мировоззрений не приведёт к конфликту их носителей.
Во-первых, дураком Кави всё-таки не являлся, просто не мог пока смириться с мыслью о предательстве высшей знати Варты — хотя кому ж ещё предавать?..
Во-вторых, момент капитан подгадал точно: времени на ссору уже не оставалось.
Загудели смешные местные трубы — гарьяны, стража вскинула церемониальные мечи. Галдящая толпа придворных спешно пыталась притвориться высоким собранием.
— Ей-а Императорская Высочества! — надрывая глотку, заорал герольд. — Белая Роз-за Великой Варты! Принцесса Сева-ати!
— О суры… о суры!.. — прошептал Кави.
В ряду придворных он стоял левее и должен был увидеть входящую принцессу чуть раньше капитана. Немцу выпало редкое удовольствие: сперва увидать реакцию эльфа — и лишь затем то, на что этот эльф так бурно готовился отреагировать.
Толпа пришла в движение. Военные вытягивались в салютах, штатские склонялись в поклонах. Кави без колебаний вскинул руку; теперь он носил изящные чёрные перчатки.
Ещё мгновение — и глаза эльфа расширились, наполняясь слезами; капитан даже смутно позавидовал такой остроте чувств.
— Как ты прекрасна!.. — еле слышно пробормотал Кави.
Капитан повернулся.
За колонной мелькнул краешек широкого белого платья. Цокнули каблучки. Шелестели многочисленные юбки.
Капитан вытянул шею.
И обомлел.
Принцесса Севати, Белая Роза Варты, с нежной улыбкой скользившая к ним по мраморному полу, оказалась стройна, изящна и, пожалуй, действительно необычайно мила — если, конечно, вам кажутся привлекательными девушки с клыками, серой кожей и зелёными волосами.
Тяжело расставаться с неприятными знакомцами: ведь ты их так и не убил.
С приятными — гораздо легче. Хоть и не зайдёт человек к тебе в гости, не пожмёт руку, не выпьет чаю, не оставит комментария… Грустно, конечно; только ты всё равно знаешь, что жив человек и, — хотелось бы верить, — счастлив, пусть и без тебя.
Рано или поздно он вернётся, — а, капитан? — зайдёт в гости, пожмёт руку…
А и не вернётся… что ж; всяко бывает на этом свете — и всяко бывает на том. Кому-то достаточно гвоздя, кому-то следа, кому-то — знать, что есть, есть ещё в мире эти люди-гвозди. В этом мире — и тем более в том.
Будь гвоздём.
Будь гвоздём!
Будь таким гвоздём, — ровным, стальным, непреложным, — оставь такую память — и такой след, чтоб стена, которую держишь, никогда и не помыслила развалиться.
Чтоб чертям стало тошно. В том мире — и особенно в этом.
Чтоб брамины писали про тебя книги и слагали гимны. «Над этими гимнами глумится обиженный обыватель, но святой и ясновидец слушают их со слезами» — да, капитан?
Ты ведь можешь.
— Не могу, — сказал капитан. — Остался бы, но — не могу. Очень уж по земным книгам соскучился.
Если что и есть хорошего в фантастике — так это её способность подготовить читателя к любому, сколь угодно невероятному явлению, какое только пожелает встретиться ему на пути.
Смотришь на какую-нибудь первейшую-наираспервейшую красавицу-принцессу — а у красавицы клыки и зелёные волосы. Но в обморок не падаешь — ибо зачем падать, если через пять минут тот же Дурта всё тебе подробно и уверенно растолкует.
— Эээ… — сказал Дурта. — Скажите на милость — почему «орк»?
— Зелёная. И с клыками.
Дурта сосредоточенно уставился на принцессу. С балкона, куда капитан для разъяснений вытащил достойного мудреца, парадную залу видно было прекрасно. Принцесса милостиво улыбалась кому-то из пачимской делегации; клыки кокетливо вздёрнули верхнюю губку; тонкая серебряная диадема соблазнительно оттеняла сероватое лицо.
— Женщина, — уверенно сказал Дурта. — Человеческая юница. Весьма и весьма и весьма…
— Клыки видишь?
— Вижу.
— Волосы?
— Лиственные.
— Кожа серая?
— Как и подобает.
— Орк же! — трагическим шёпотом закричал Немец.
— Да почему?! — в не меньшем недоумении воскликнул мудрец. — Почему… эээ, почему… Капитан! Давай проясним: как выглядят женщины твоего мира?
Пусть и не через пять минут, но полчаса спустя загадка разгадалась.
Всё женщины всех разумных рас Вишвы, — за исключением драконов, половое распределение которых оставалось неизвестным, — выглядели примерно одинаково: как орки. И объяснялось это весьма просто: именно от орков все эти разумные расы и происходили.
Женщина любой расы могла понести от мужчины любой же расы. Ребёнок мужского пола непременно оказывался похож на отца: от человека рождался маленький человечек, от орка — оркёныш, от эльфа — ушастое друпадолюбивое чудо. Девочки приходили в этот мир только и исключительно оркийками.
Дурта, впрочем, утверждал, что определённые различия имеются, и местные определяют расу женщины с первого взгляда; так любящая мать различает однояйцевых близняшек.
— Избирательная эволюция!.. — почти с восторгом резюмировал капитан, отмечая в памяти непременно поинтересоваться у Содары настоящими причинами бесконечной войны с орками.
Ему хотелось выдать нечто глубокомысленное: например, пафосную фразу о высшей разумности матери-природы. Это прозвучало бы смешно — но, конечно, не было бы справедливым.
Мужчины Вишвы любили своих женщин именно такими — зелёненькими и зубастыми. Во-первых, никаких других они и не знали. Во-вторых, ежели настоящий мужчина захочет изменить свою женщину — к добру ли, к худу, но завсегда того и добьётся; к сурам эволюцию!..
А принцесса…
Принцесса-орк — что ж такого? обыкновенное дело, если вдуматься. Тем более что Севати производила впечатление самое приятное. Так уж оно заведено у них, у клыкастеньких: если женщина хочет нравиться — она нравится.
Но, конечно, не настолько, чтоб ради этого стоило остаться в Варте.
И уж тем более — переходить дорогу Кави.
Вон он как на свою ненаглядную уставился. Аж в четыре глаза.
— Я не люблю её, — безнадёжным тоном поведал Кави-старший.
— Правильно, — согласился капитан, рассматривая инкрустацию на здоровенном серебряном кубке. — Кого должен любить эльф? Эльф должен любить…
— Я не люблю её!..
И добрый эльф заломил уши таким отчаянным жестом, что капитан отбросил шутейный тон.
— Дай угадаю, — сказал он доброму эльфу. — Эту ты не любишь. А любишь ты…
— Ту. Прежнюю Севати.
— Из будущего? Старую?
— Что делать?.. — простонал Кави, закрывая лицо дрожащими руками.
— Жить, — сказал Немец. — Держать стену. Оставить след. И приглядывать за мелким.
— Эээ… но неужели Варта недостаточно велика для тебя?
Немец потрогал подбородок — и всё-таки решился.
— Дай палочку. Ну, стило… — он встряхнул песочницу, выравнивая поверхность. — Вот твоя Варта.
Он в несколько быстрых штрихов очертил контуры империи. Память на эти вещи у капитана была военная, профессиональная — Дурта согласно затряс шевелюрой.
— А вот Москва.
Он добавил неровный овал.
— Это твой мир? — заинтересованно прищурился мудрец.
— Это столица моего мира. Точнее, одной моей державы.
— А сама держава…
— В десять тысяч раз больше, — сказал Немец, разрушая робкую надежду мудреца, что речь идёт о своеобразном городе-государстве.
Дурта убито молчал.
— Вся твоя империя для меня, — безжалостно сказал капитан, — это поездка на метро. На одной конечной сел, на другой вышел, книжку захлопнул — вот и вся Варта.
— Великая Варта никогда не забудет того, кому обязана столь многим.
— Это кого?
— Тебя, капитан. Оставь свои шутки.
— О, голос-то какой командный. Горжусь тобой: сразу видно — император.
Всё ещё Содара грустновато улыбнулся.
— А чего вы все такие серьёзные? — спросил капитан, оглядывая друзей.
Кави-старший. Строгий, сосредоточенный. Влюблённый — по-настоящему безнадёжно.
Кави-мелкий. Как-то вдруг повзрослевший, но это только видимость — взрослеют не вдруг. Ещё не влюблённый — по-настоящему.
Дурта? Нет, всё-таки Думья. Столько всего ещё не сказано…
Содара. Почти Адинам, чуть было не оставшийся просто Содарой. Пустяки: крепче будет.
— Чего приуныли-то? — повторил капитан. — Я же не навсегда ухожу. Просто дел накопилось, то, сё. Планету приберу — и вернусь. Обязательно.
— А… честно-честно? — вздёрнул уши эльфёнок.
— Ты же знаешь, — улыбнулся Немец. — Я не предатель. Я иду, я живой, я один на земле. Хочешь, расскажу, что было дальше?
Подтянутый, представительный мужчина расположился в кресле так, чтобы скрыть свой рост. Виктор Михайлович прекрасно понимал, что не дело переводчику выходить на первый план. Особенно теперь, когда и самому хотелось стать как можно более незаметным — он испытывал страх.
У настоящих профессионалов и страхи обычно профессиональные. Нет, не ошибиться где-нибудь в грамматике — это было исключено по определению; скорее — опоздать с переводом, исказить оттенок смысла, недослышать или, напротив, уловить чуть больше положенного.
Но сегодня Виктор Михайлович испытывал страх совсем иного рода. Мастер слова затруднился бы с подбором точного определения; это чувство напоминало то, какое накатывает на ребёнка при первом осознании собственной небессмертности.
Напротив его «клиента», - переводчик предпочитал отстранённость в работе, — в глубоком кресле возле камина уютно устроилась госпожа Маргарет Тетчер, премьер-министр Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии.
Госпожа Тетчер улыбалась многозначительно и плотоядно, немигающими влюблёнными глазами вперившись в собеседника. Так мог бы выглядеть флирт в исполнении паучихи.
Сметая формальные преграды, госпожа Тетчер скинула туфли и поджала ноги; периодически она кокетливо подёргивала пальцами — через равномерные интервалы времени. От ступней госпожи Тетчер еле заметно тянуло сладковатым ароматом свежестриженных ногтей.
Виктора Михайловича слегка мутило, но переводчик, обслуживающий советскую делегацию, не может позволить себе роскоши сблевать на официальных переговорах. Да и, в конце концов, близкое знакомство с Раисой Максимовной тоже неплохо закалило его продолговатый мозг [4].
Переводчик кинул взгляд на своего коллегу — нет, по лицу англичанина невозможно было сказать, что тот чувствовал запах. То ли так же умело скрывал тошноту, то ли — привык к вони. Англичанин же.
Виктор Михайлович перевёл глаза на клиента. Тот широко улыбался, шевеля в воздухе волосатыми руками и поблёскивая знаменитым пятном. Судя по наклону головы, клиент снова рассматривал длинные желтоватые зубы госпожи Тетчер — бедняжка полагал их цвет признаком натуральности. Переводчик, безусловно, не собирался развеивать заблуждения простодушного провинциала: каждый должен заниматься своим и только своим делом. Даже если клиент намеревается продать Родину — настоящий профессионал обязан всего лишь обеспечить быстрый и однозначный перевод заявленной стоимости.
— Dear Misсha! — проникновенным тоном сказала госпожа Тетчер.
— Уважаемый Михаил Сергеевич, — автоматически перевёл Виктор Михайлович, против собственной воли подпуская в натренированный голос интимных интонаций.
Тонкий слух переводчика отметил, как в глубине особняка что-то как будто звякнуло; затем несколько раз быстро цокнуло; затем послышался тихий мужской вскрик, словно кто-то из секретарей случайно порезался ножом для бумаг.
Где-то за дверью, не чересчур далеко, но и не особенно близко, послышался шум. Это был приятный, успокаивающий шум — не очень громкий, но и не так чтобы тихий. Не вполне монотонный, но и не излишне многозвучный. Умеренно звонкий — хотя и не сказать, что глухой. Вероятно, именно с таким звуком происходят во Вселенной события, на которые мы никак не можем повлиять — и, что куда важнее, не испытываем такого желания.
Именно с таким звуком отворилась дверь в кабинет.
До обоняния переводчика донеслись отчётливые запахи металла, оружейной смазки и почему-то конского пота. Диковатое сочетание перебило аромат ногтей госпожи Тетчер; дышать стало немного легче.
Виктор Михайлович сидел спиной ко входу; оборачиваться ему остро не хотелось. Видимо, сказывался всё тот же профессионализм: переводчик не может позволить себе отвлекаться на шум Вселенной.
Избегая неуместных телодвижений, Виктор Михайлович смотрел на своего коллегу. Тот, безусловно, уступал советскому человеку в профессионализме: англичанин побледнел, глаза его расширились, он вознамерился встать.
За спиной зашуршало и звякнуло.
— Не вставай, — произнёс приятный мужской голос.
Говорил он по-английски, причём с таким великолепным произношением, что Виктор Михайлович даже несколько позавидовал. Так уж устроен этот язык, что и носителям приходится напрягаться, выдавливая из себя подобающее звучание; нежданный гость, однако, говорил без малейшей натуги — тем не менее, безусловно, носителем не являлся.
— Сиди, говорю, — сказал гость, — я на минуточку.
И всё же переводчик принимающей стороны не выдержал — вскочил на ноги. За спиной цокнуло. Точно посередине высокого английского лба, над самой переносицей образовалась маленькая чёрная дырочка. Коллега рухнул на ковёр.
— А надо было язык учить, — спокойно произнёс голос.
Судя по шороху одежды, гость перевёл ствол на госпожу Тетчер.
— Ого, — произнёс голос, наполняясь счастливыми интонациями, — и Железная Пипка здесь! Это я удачно зашёл.
Запах стриженых ногтей сделался резче. Лицо госпожи Тетчер из влюблённого режима переключилось в стандартный. Она успела агрессивно вскинуть голову, даже опустить одну ногу на ковёр — и лоб её украсился такой же аккуратной дырочкой.
Тело госпожи Тетчер опрокинулось на широкий подлокотник кресла.
Цокнуло ещё дважды; нарисовались два пулевых отверстия в области сердца. Кровь брызнула на дряблую шею и огромное янтарное ожерелье. Тело госпожи Тетчер сползло на ковёр у самого камина.
— Осины нет, — задумчиво сообщил голос, — придётся тебе так полежать.
Только теперь клиент, прежде словно загипнотизированный зубами и феромонами госпожи Тетчер, начал реагировать.
— Что, что такое? Как понимать?..
И Михаил Сергеевич, упираясь в подлокотники, резко развернулся к двери:
— Т-товарищ!..
Виктор Михайлович быстро отвёл взгляд. Боковым зрением он успел заметить камуфлированный рукав, ладонь с пистолетом…
Мелькнула тень; металлический предмет глухо вошёл в соприкосновение с родимым пятном. Михаил Сергеевич мяукнул и вылетел из кресла, мягко уткнувшись лицом в колени госпожи Тетчер.
Высокие договаривающиеся стороны возлежали драматически, как преступные любовники. Босые ступни госпожи Тетчер всё ещё подрагивали — с той же механической размеренностью.
— Обернуться не хочешь? — спросил голос.
— Нет, — сказал Виктор Михайлович, — не хочу.
Волосы госпожи Тетчер понемногу начинали заниматься от огня.
–
[4] — отдел головного мозга, «заведующий» рвотой.
Далеко-далеко, в другом мире, откуда злу нет возврата, капитан по прозвищу Немец вытирал нож пучком свежей травы.
Степь вокруг полыхала сочной зеленью. Где-то за холмом прятался разъезд орков — ордынцы выслеживали одинокого человека в пятнистых одеждах, непонятно как забравшегося в глубь их владений. Но капитан не опасался нападения: сегодня он намеренно попался на пути довольно крупного отряда и перебил его почти полностью; по-настоящему волшебный артефакт — автомат Калашникова.
Судя по воплям уцелевших, орки признали в человеке того самого колдуна, что нанёс им такой чувствительный удар в низинах. Теперь зелёные прятались в зелёном, выжидая момента.
Капитан намеревался предоставить.
— Да ты же болтаешь всё время, — объяснил он существу.
Существо билось в путах и тонко мычало, отплёвываясь кровью и багровея приметным родимым пятном на лысине.
— Болтаешь, болтаешь… не могу же я допустить, чтобы ты и оркам всё разболтал, правильно?
Существо хрипело, извиваясь в траве, как личинка мясной мухи.
— Ну, извини. И не дёргайся особо — не так я страшно люблю. Знаю, что больно. Это целительная боль. Очистительная.
Существо билось затылком о мягкую землю. Наверное, признавая правоту капитана.
— Да как за что? — удивился капитан. — Да за всё. Ты же Родину мою продал — вот за это.
За то, что был я Советский человек — а потом вдруг немцем оказался. Не «лучшим», конечно, но тут уж кто на что учился.
За то, что друг мой детства в Израиль умотал и щас там с М-16 бегает, вместо «калаша». Можешь представить? Ну, чтоб нормальный человек по доброй воле М-16 выбрал? Ну вот. За то, что всех нас ненормальными сделал.
За фашиков, которые во Львове маршируют.
За Прибалтику.
За Сумгаит, Карабах, Таджикистан.
За Чечню, которая кругом Чечня.
За Кондопогу.
За Москву, в общем, тоже.
За Югославию, Ливию, Ирак.
За миллионы убитых. И ещё большие миллионы нерождённых.
За то, что всю эту свору выпустил — в Кремль да на экраны голубые.
За гей-парады, кстати, тоже.
За «стену» сломанную. Что за мания у вас такая — ломать? Мы строим, держим — а вы только ломаете.
За то, что после всего сломанного, преданного, проданного, испоганенного — тебе хватает бесстыдства и подлости не удавиться где-нибудь на осине в лесу глухом, а ездить жизни нас учить. Что, в Лондоне под шконкой не сидится?
За Родину.
За Сталина, конечно. Какая ж Родина без Сталина?
Жаль, поздновато я родился — кукурузника не достать. Так что придётся тебе отдуваться, говорливый наш. Ну ничего, ты парень лихой — отдуешься.
— Да зачем? Можно, конечно, табличку прилепить — так я по-здешнему писать не умею. И что я там напишу-то? «Пидор Меченый»? Так ведь пидоры обидятся: они хоть и пидоры, но не настолько.
«Антихрист»? Мелковат. Да и не поймут орки-то.
Тебя ведь даже Иудой не назовёшь. Иуда одного Христа продал. А ты — триста миллионов.
Триста миллионов богов — и ты их всех продал. Га-аржусь тобой.
Ладно.
Будешь «Чёрным Колдуном» — это-то Урмика точно в курсе, опознает. Пиар я тебе уже сделал.
— Да какая разница, чего ты там не делал. Уже не сделаешь.
Не всё ж тебе пиццу рекламировать, правильно? Новое мышление предполагает ускорение и диверсификацию: теперь вот ритуальные услуги порекламируешь. У орков спрос широкий.
— Да прям. Не умрёшь. Деталей не знаю, но шаманы умереть не дадут. У них вся магия на том основана, что жертва мучается вечно.
Вечность мук.
Вечность.
Тебе — слишком мало.
— Да мне-то много не надо, я солдафон обычный. Только и умею, что бегать да стрелять.
Только бегать чего-то вот надоело, знаешь. Содара мне пенсион предлагал; как думаешь — не пора на пенсию?.. Домик завести, огород.
Барабан, щенка бульдога…
Грядки. Копать, сажать, поливать.
Прополка, опять же.
Никак нельзя без прополки, как думаешь?
Займусь, пожалуй, прополкой. Дело-то привычное: бегай да стреляй.
— Да это ты зря. Если огород как следует наладить — неплохо жить можно. Вообще: если всё наладить — превосходно можно жить. Солнечный круг, небо вокруг, «Буран» летает. Сплошное комильфо, как думаешь?
По уму жить, — да с собственного огорода, — так Запад сам развалится. С тобой-то они ва-банк пошли, на медные деньги. Кто ж знал, что ты дешёвка такая.
Рябышев квартиру получит. Он ведь почему такой злой был? Потому что у него квартиры не было. А я теперь присмотрю. Пусть служит.
Глядишь — и с прополкой подсобит.
— Да. Шеварднадзе, Яковлев… кто там ещё-то?
Нет, не только наши, конечно. Ты ведь видел: Железную Пипку я уже того — прополол.
Ну, чего молчишь? А… я же тебе язык вырезал.
Да и ладно. Я и так всех вас знаю.
Всех.
До последнего.
— Да вот, разболтался я что-то сегодня. Видимо, заразное. Ты-то за всю жизнь дела доброго не сделал, только языком болтал — то на съездах, то у Рейгана в жопе.
А мне некогда.
Работать надо.
Вот так.
Бывай.
Лента чуть вздрогнула, но тут же успокоилась — к выстрелам она уже привыкла. Капитан опустил автомат.
Орки в траве сперва застыли. Потом поняли, что обнаружены, и один за другим стали подниматься на ноги. Этот странный долгоносый в пятнистых одеждах желал чего-то странного — но явно не крови.
Капитан тронул поводья и щёлкнул языком: он не хотел обижать ласковую кобылку шпорами. Метров через двести он обернулся — убедиться, что орки медленно и недоверчиво подбираются к месту его последней стоянки в этом мире.
Степь полыхала зелёным, цветом надежды.
Лента печально фыркнула — путь предстоял неблизкий.
— Привыкай, — рассмеялся капитан, оглаживая косички гривы. — Ничего ещё не кончилось.