Разверзся ад кромешный, и, как видно, неожиданно подошли к концу мои золотые дни в мирном убежище президентской резиденции.

Да, наверно, и не могло такое счастье продолжаться слишком долго. Это была для меня диковинная передышка, о какой еще за несколько месяцев до того я и мечтать не мог; прежде всего мне казалось немыслимым, что я могу стать специальным помощником президента — особенно нынешнего президента; и еще диковиннее было обнаружить, что и здесь не боги горшки обжигают и что эта работа может стать блаженным оазисом, в котором я найду отдохновение от законодательства о налогообложении корпораций. Теперь наконец-то я сложил дважды два и понял подоплеку моего таинственного назначения на эту должность. Казалось бы, глупо было бы считать, что в таком деле может сыграть роль чистый случай, однако чем дольше я в Вашингтоне, тем лучше я понимаю, что большинство людей в этом городе склонны действовать с холодной рассудительностью цыпленка, которому отрубили голову. От этого меня просто холодный пот прошибает.

К счастью для моего душевного спокойствия, в книжном шкафу, стоящем в этой большой сумрачной комнате, среди бесконечных рядов покрытых пылью правительственных публикаций, имеются семь томов биографии Джорджа Вашингтона, написанной Дугласом Саутоллом Фрименом, и шесть томов книги Уинстона Черчилля «Вторая мировая война». Время от времени я открываю один из томов то того, то этого труда, чтобы еще раз убедиться, что и во времена этих двух великих людей дела обстояли почти так же, как сейчас. Черчилль называет Версальский договор — это детище коллективной мудрости и долготерпеливых трудов всех ведущих политиков Европы — «прискорбным и маловразумительным идиотизмом». Как я сейчас вижу, это определение вполне приложимо почти к любой политической деятельности. Не удивительно поэтому, что в мире все вверх дном — и так, видимо, было с тех пор, как Хаммурапи приказал своим писцам взять глиняные таблички и начать клинописью описывать его великие деяния.

Позвольте мне рассказать, какую я получил позавчера встряску, чтобы вы поняли мою точку зрения на то, как делаются дела в этом пупе земли. Когда я впервые прилетел в Вашингтон из Нью-Йорка и получил короткую аудиенцию у президента в Овальном кабинете — это был единственный раз, когда я его видел до позавчерашней встряски, — я объяснил, что если я поступлю на это место, то я не смогу работать по субботам, но буду возмещать это время в воскресенье или ночью. Президент слушал меня сначала недоуменно, а потом словно что-то вычисляя. Он выпятил губы, широко раскрыл глаза, поднял свои кустистые брови и то и дело мрачно кивал. Затем он рассудительно заметил:

— Превосходно. Мне это нравится, мистер Гудкинд. — Он правильно произнес мою фамилию — с ударением на первом слоге. — Должен сказать, что у меня было немало сотрудников-евреев, но вы первый, кто поставил такое условие, и мне это нравится. Очень нравится. Это превосходно.

Тут я должен сразу же оговориться, что я отнюдь не сверхблагочестив. По субботам я, кроме того что читаю молитвы, в основном лежу на диване и читаю, или же отправляюсь на прогулку со своим черным лабрадором по кличке Скрудж и прохожу милю-другую вдоль реки. Ни за что на свете я не пожертвую этим своим тихим еженедельным бегством от тревог и забот. Это субботнее высвобождение из беличьего колеса занятий законодательством о налогообложении корпораций помогло мне не свихнуться в те годы, когда я работал на Уолл-стрит.

Но суть дела не в этом. Суть дела в том, что в довольно ранние годы своей жизни я пристрастился к Талмуду. Я не просиживаю над его пухлыми томами дни и ночи напролет, как делал мой дед, но даже работая в фирме «Гудкинд и Кэртис», я приходил на службу раньше времени и, подкрепляясь четырьмя-пятью чашками крепкого кофе, час-полтора каждое утро изучал Талмуд. Я не буду об этом чересчур долго распространяться. Просто поверьте мне на слово, что под прозрачной арамейской поверхностью Талмуда скрывается бесподобное собрание блистательных правоведческих тонкостей, переплетенное с преданиями, таинствами, красочными картинами прошлого и поразительными откровениями великих умов в мощном столкновении друг с другом. Я не способен постичь всю глубину Талмуда, но я вчитываюсь в него уже не одно десятилетие.

После того как я обосновался в этом учреждении и понял, что я обнаружил бездонный колодец спокойствия, я не видел причины, почему бы мне не принести сюда Талмуд, дабы и здесь соблюдать свой обычный распорядок дня. И вот позавчера сижу я за своим столом, открыв перед собою толстый фолиант, и под моей ермолкой кипит напряженная работа по разгадыванию задачи о том, насколько обоснован был закон о разводе, привезенный из Испании в Вавилон, как вдруг, представьте себе, отворяется дверь и в комнату без всяких церемоний входит — кто бы вы думали? — президент Соединенных Штатов Америки собственной персоной. Обе стороны смущены и озадачены.

Я вскакиваю, срываю с головы ермолку и захлопываю свой фолиант. Чистый рефлекс. Президент говорит:

— О, простите! Я вам помешал? Ваша секретарша, видимо, вышла, и…

Неловкая пауза, пока я собираюсь с мыслями.

— Господин президент, вы вовсе не помешали. Для меня это большая честь, и… э…

Мы молча глядим друг на друга. Это может показаться нелепым и невероятным, но так оно и было: гой вошел в комнату в Белом доме, где еврей изучал Талмуд, и подобающим образом извинился. Я знал, что у президента есть небольшой укромный кабинетик на первом этаже этого здания, но когда он вошел ко мне таким образом, я был совершенно ошарашен. Мы с минуту молчали. Потом своим глубоким президентским голосом — одним из тех, какими он умеет говорить, подражая чревовещателю, при том, что все эти голоса исходят из одного рта, — президент спросил:

— А что это за громадная книга, мистер Гудкинд?

— Это Талмуд, господин президент.

— А, Талмуд. Это превосходно.

Он попросил у меня разрешения заглянуть в книгу. Я показал ему текст, указал на датировку комментариев, рассказал об истории публикации Талмуда и о том, где жили комментаторы, и тому подобное: это была моя обычная краткая экскурсия для непосвященных. Это совсем не скучная экскурсия. На одной и той же странице Талмуда вы можете найти мнения знатоков многих стран и веков, начиная от времени Иисуса или даже раньше и всех более поздних столетий вплоть до девятнадцатого; и все эти комментаторы часто обсуждают и истолковывают один и тот же правоведческий вопрос. Насколько мне известно, больше нигде в мире не создано ничего подобного. Президент — человек сильного и острого ума, хотя не все это признают, далеко не все. Его лицо осветилось. Он бросил на меня быстрый взгляд и сказал самым естественным тоном:

— А вы и вправду понимаете все, что тут написано?

— Я бы сказал, что я скольжу по поверхности, господин президент. Я происхожу из семьи раввинов.

Он кивнул. С его лица исчезло мимолетное выражение расслабленности и осталась усталость и глубокая озабоченность. Теперь он выглядел лет на десять старше, чем два месяца назад, когда я увидел его впервые.

Я услышал его голос:

— Дэвид, я хотел бы с вами потолковать. Ваши внушительные познания — это для меня очень важно. Давайте немного поговорим. Здесь тихо и спокойно.

Так оно и было. Тихо, как в склепе. Он сел, и я тоже сел. Итогом этой чрезвычайно странной «беседы» было то, что я написал для него текст телевизионного выступления об Уотергейтском деле. Это был явно непредсказуемый и неожиданный поворот в жизни Дэвида Гудкинда, юриста и всегдашнего приверженца демократической партии, — диковинный поворот, к которому я не стремился, хотя и ничуть не более диковинный, чем обстоятельства, приведшие меня на работу в Белый дом.

Не беспокойтесь: об Уотергейтском деле я здесь писать не собираюсь. Если это дело, как я ожидаю, само собой заглохнет — на это, естественно, президент надеется и к этому он старается вести, — то быть по сему: на глиняных клинописных табличках будет на века записан еще один случай «прискорбного и маловразумительного идиотизма». Весь этот уотергейтский скандал начинает мне напоминать один случай, происшедший после того, как я впервые рассорился со своей подружкой Бобби Уэбб из-за того, что затеял интрижку с блудливой, но доброй девочкой по имени Соня Филд.

Когда наша страсть начала остывать, Соня связала мне теплый свитер — бесформенную, мешковатую хламиду, которая сидела на мне как на корове седло. Вместе со свитером Соня прислала сентиментальное письмо, которое сделало свое дело: я снова почувствовал к ней влечение; для нашей интрижки, находившейся тогда на последнем издыхании, это письмо было как внутривенный укол глюкозы. От Сониного свитера отвязалась и свободно болталась одна нитка; я отрезал ее ножницами, но когда я стал носить свитер, она снова отвязалась, и я снова ее отрезал. Потом, когда я однажды почему-то напился — наверно, после того, как Бобби Уэбб позвонила по телефону и наговорила мне гадостей, на что она была большая мастерица, — я увидел, что проклятая нитка снова болтается. Я потянул за нее. Я тянул и тянул, и Сонино вязание начало распускаться. Это привело меня в ярость, и я продолжал тянуть, так что в конце концов передо мной на полу оказалась гора шерсти, а моего свитера как не бывало. И я остался без свитера.

Президент незадолго до того был переизбран на второй срок — причем переизбран таким большинством, какого еще не было ни у одного президента в американской истории. И вот от его президентства, как от моего свитера, отвязалась и некрасиво болталась эта уотергейтская нитка, и президент не мог ее ни отрезать, ни ввязать обратно. Но наш президент — это тертый калач, которому палец в рот не клади, а президентство — это такой свитер, который связан очень прочно.

Начнем с дородной женщины в русской кофте и длинной черной юбке; эта женщина бьет молодую девушку, хлещет ее по лицу, колотит по рукам и по плечам, а девушка пытается защитить руками лицо и голову — не кричит, не плачет, только заслоняется, как боксер, которого атакует более сильный противник. И вдруг девушка отнимает руки от своего красивого лица и переходит в контратаку, начинает лупить своими маленькими кулачками по лицу своей мачехи. Мачеха от удивления и боли отшатывается и начинает визжать:

— Караул! Помогите! Она с ума сошла! Караул! Убивают!

А тем временем мама — потому что этой девушке предстоит стать моей матерью, да, да, именно этой светловолосой краснощекой девушке лет пятнадцати, со сверкающими от гнева голубыми глазами, — гонит свою тучную, съеживающуюся от страха мачеху по комнате и выбегает за ней следом на грязную улицу, все еще колотя ее по спине. Мачеха, спотыкаясь, тяжело бежит по деревянному настилу между домами в синагогу к моему деду и орет благим матом:

— Она с ума сошла! Караул! Сара-Гита хочет меня убить! Караул!

Мама между тем возвращается в дом, вся трясясь от радостного возбуждения, в которое ее привел ее собственный безрассудный поступок. Из спальни испуганно выглядывают ее сводные братья и сестры, дивясь отчаянной смелости этой кровожадной Сары-Гиты. А, зрители! Мама степенно идет к столу и, изображая полнейшее самообладание, садится и начинает спокойно есть плойку.

По крайней мере, так мама сама излагает это событие. Я знаю о ней только по ее рассказу. Историю пишут победители. Мачехи давно уже нет на свете, никто о ней не помнит, а если и сохранилась о ней какая-то память, то только в рассказе об этой драке. Очень может быть, что она была ангелом долготерпения, идеальной женой раввина, наиболее почитаемой женщиной в Минске, но я в этом сомневаюсь. Однако и мамина версия тоже вызывает у меня некоторые сомнения.

С мамой всегда было трудно ладить. Однажды она схватила кирпич и бросилась на сторожа строительной площадки в Бронксе, когда он шлепнул меня по мягкому месту, чтобы отогнать от груды бревен. Я кинулся наутек, больно мне не было, но я испугался. Мама все это видела. Она треснула сторожа кирпичом, а потом вызвала полисмена, чтобы тот арестовал сторожа за оскорбление действием и нанесение побоев. Я отправился в суд в качестве свидетеля. Судья был всем этим делом немало озадачен, поскольку у обвиняемого голова была вся перевязана и сквозь бинты проступали пятна крови, тогда как ни на маме, ни на мне не было ни царапины. После несколько сбивчивого допроса судья выгнал нас вон. Все это припоминается мне очень смутно, но я совершенно ясно помню истошный крик моей матери, когда она опускала кирпич на голову сторожа:

— Как ты смеешь бить моего ребенка?!

Однако не будем отвлекаться. Мама не будет играть большой роли в моем рассказе. С другой стороны, если бы не случай с плойкой, меня бы здесь не было. То, что в тот день случилось, было несомненной причиной того, что мама эмигрировала в Америку и в результате я появился на свет. Отсюда и начнем.

Так вот. Как всем известно, когда вскипает молоко, на поверхности образуется пенка, она на литовском диалекте идиша называется плойка. В детстве меня от нее просто тошнило. Когда мама делала мне какао, она прежде всего снимала с него пенку. Потому-то она при этом однажды и рассказала мне историю своей драки с мачехой, и потом я слышал эту историю сотни раз. В Минске — или, может быть, только в доме моего деда — плойка считалась, видимо, редчайшим деликатесом. Икра, трюфели, фазаны, персики в шампанском не шли ни в какое сравнение со свежей, липкой, желтоватой плойкой. Мамина мачеха, раввинша из соседнего городка под названием Кайданов, родила моему деду семерых детей, и, по маминым рассказам, они всегда получали плойку, а мама — никогда. Эта кайдановская гарпия не только таким подлым образом дискриминировала свою падчерицу, она еще и люто ненавидела маму и все время ела ее поедом за то, что та была куда красивее, чей ее собственные дети. Я цитирую маму. Она говорит также, что Кайданов был известен тем, что все тамошние уроженцы были отпетые сволочи.

Ну, так вот, то, что маме не давали плойки, ужасно ее бесило, и тут-то кроется самый главный момент всей этой истории. Каждый, кто пытается лишить маму чего-то, принадлежащего ей по праву, рано или поздно об этом пожалеет. В тот памятный день мама — уже изрядно выросшая, чего эта кайдановская дура не сообразила, и явно ощущая себя в свои пятнадцать с половиной лет совсем взрослой женщиной, с вполне округлившейся грудью, — решила, что, Бог свидетель, настала пора вскипятить молоко и съесть плойку. Другие дети были меньше ее, и, конечно, им полагалось в первую очередь все молоко, какое было в доме; но мама восстанавливала давно попираемую справедливость. Кайдановская баба застала ее за этим занятием и, не вникая, что и почему, набросилась на нее.

— Почему ты ударила свою мать? — спросил мой дед, прибежавший домой из синагоги.

— Она мне не мать, и я ее не ударила, — ответила мама. — Я только дала сдачи.

Вот так и случилось, что дочке раввина, которой еще и шестнадцати лет не стукнуло, разрешили — и, по сути дела, чуть ли не велели — одной уехать в Америку. Мама была тогда очень красива и стройна как тополь, она была словно пополам перерезана в талии, стянутой корсетом. Я видел ее фотографию, сейчас уже изрядно потускневшую, снимок был сделан на пароходе. Понять не могу, каким образом нищая девочка из захолустного Минска ухитрилась вырасти такой красавицей, но она и вправду выглядела как шикарная манекенщица, вот она, вся в турнюрах, с пышным бюстом и роскошными длинными волосами, в шляпке с широкими прямыми полями, стоит, опершись на поручни, около спасательного круга. Я скажу вот что: если какая-то дочка российского раввина могла отважиться на то, чтобы в одиночку отправиться в Америку, то это должна была быть моя мать. Когда недавно я советовался с ней, принять ли мне диковинное предложение работать в Белом доме, она решительно заявила:

— Почему нет? Скажи «да». Мир принадлежит тем, кто дерзает и рискует.

Погодите. Вот вам пример того, как человека может подвести память и как опасно доверять мемуарам — да и, возможно, любым историческим трудам. Вот я честно пытаюсь рассказать все, как было. И, однако же, немного подумав, я вспомнил, что ведь на самом деле я вовсе и не советовался с мамой, поступать ли мне на эту работу. А свой афоризм, который я сейчас процитировал, она изрекла совсем в другое время и по другому поводу. Дело было так. Несколько лет назад мы отдыхали на одном из островов Карибского моря. Мы остановились в отеле на вершине горы — все мы, то есть моя жена и дети, я сам и мама. Перед нашим отъездом моя сестра Ли, нарушив первую форму семейной секретности, раскрыла маме наши с Джен отпускные планы, и мама сразу же позвонила и пригласила себя поехать вместе с нами.

В тот день на этом острове с утра шел тропический ливень: с неба низвергались настоящие водопады, все отсырело и дымилось. Мы боялись, что ударит ураган. Однако, едва лишь наступило время, когда положено купаться, мама потребовала, чтобы я немедленно отвез ее на пляж. Она утверждала, что это «всего лишь дождик», который, того и гляди, кончится. Джен и дети говорили, что выходить из дому, когда разверзлись такие хляби небесные, — чистейшее безумие, но для меня было проще поехать, рискуя быть смытым в море, чем спорить с мамой. И вот мы отправились в нашем взятом напрокат «вольво»; пока мы по серпантину спускались с горы, машину окатывало каскадами мутной, грязной жижи, низвергавшейся с уступов; нас, в наших купальных костюмах, кидало из стороны в сторону, а дождь молотил по машине, как град. Но не успели мы подъехать к пляжу, как облака неожиданно умчались прочь и на очистившемся лазурном небе засияло карибское солнце. Мама немного поплескалась в прибое, набегавшем на совершенно пустой пляж, затем уселась в прибрежной пене и, нежась на солнце, стала, как ребенок, загребать руками и ногами.

— Мир принадлежит тем, кто дерзает и рискует, — сказала она.

Она была тогда уже слишком стара, толста и неуклюжа, чтобы по-настоящему плавать. Может быть, эти слова сами собой вспомнились мне много позднее — когда я получил по телефону предложение, приведшее к тому, что я теперь работаю здесь. Не знаю.

Как бы то ни было, не так-то просто было маме отправиться в Америку. Где взять деньги на дорогу? У раввинов в России обычно за душой медной полушки не было. Но вот каким образом мама раздобыла деньги на пароходный билет. Эта история кое-что говорит и о маме, и, как мне кажется, о русском еврействе, а более всего — о моем деде, который в этой хронике сыграет немаловажную роль под именем «Зейде». Мама же вскоре исчезнет из рассказа.

Ну, так вот. В нашем старом галуте было принято, что когда умирал раввин, преимущественное право занять его место получал его сын или зять. Здесь, в «а голдене медине», где община может заключить с раввином хороший контракт и положить ему весьма солидное жалованье, да еще дать в придачу дом, машину и кучу разных других дополнительных льгот, — здесь, если раввин умирает или уезжает в другое место, синагогальный совет, естественно, опрашивает претендентов на освободившуюся должность и выбирает из них, кого захочет. Это в чистом виде бизнес — точно такой же, как, например, когда нанимают тренера футбольной команды. Но не так делались дела в Минске. Женившись на маминой матери, мой дед тем самым закрепил за собой место в одной из лучших минских синагог — в Романовской синагоге. Раввином там был знаменитый реб Исроэл-Довид Мосейзон, и, поскольку ни один из его двух сыновей не был раввином, первым претендентом на его место был «Зейде». Реб Исроэл-Довид, мой прадед, в честь которого меня назвали, был человеком большой учености. Он написал книгу под названием «Мигдал Довид», что значит «Башня Давида»: это сверхсверхкомментарий к книге «Сифтей хахамим» («Уста мудрецов») — сверхкомментарию к комментарию Раши к Торе. Коль скоро «Башня Давида» была не ходким детективным романом, а ученым трактатом, реб Исроэл-Довид напечатал эту книгу за свой счет тиражом семьсот экземпляров. Один экземпляр мама привезла в Америку — в доказательство своего высокого происхождения. Этот экземпляр хранится у меня до сих пор. Страницы от времени пожелтели и стали ломкими, но книгу все еще можно читать. Мне доводилось ее просматривать, и, могу вас уверить, это очень, очень хорошая книга — для тех, кто сколько-нибудь разбирается в талмудических тонкостях.

Обычно реб Исроэл-Довид спал не больше четырех часов в сутки, а остальное время дня и ночи посвящал изучению Торы; однако когда он писал свой сверхсверхкомментарий, он сократил себе время сна до двух часов. Это уж он перестарался. Когда его дочь выходила замуж, он был так болен и слаб, что его ветром качало, он не мог сам ходить, и на свадьбу его принесли на носилках. То есть, если говорить цинично, у «Зейде» виды на будущее были самые блистательные. Однако поток ученых восхвалений, обрушившихся на «Башню Давида», придал ребу Исроэлу-Довиду новых сил, здоровье его полностью восстановилось, и «Зейде» не оставалось ничего иного, как вернуться в знаменитую Воложинскую иешиву, снова приступить там к занятиям и ждать. Жены молодых раввинов в России знали, что им придется смиряться с таким благочестивым отреченьем их мужей от суеты мирской — иногда на многие годы, в ожидании того, когда ангел смерти обеспечит им постоянную работу.

О маминой матери я знаю только одно — каким образом случилось, что она вышла замуж за «Зейде». Когда «Зейде» был еще молодым ешиботником без гроша за душой, он проезжал как-то через Минск и остановился на субботу в доме реб Исроэла-Довида. Моя бабка влюбилась в него и не преминула сообщить ему об этом. Поведение, не подобающее, конечно, раввинской дочке, но так уж случилось. «Зейде» был, разумеется, совсем-совсем не пара для дочери «Башни Давида», как все называли реб Исроэла-Довида. Хоть и блестящий знаток Талмуда, «Зейде» был гол как сокол — сын простого, набожного деревенского трактирщика, у которого ветер свистел в кармане. Однако же, видно, у моей бабки было в характере что-то такое, что потом было и у мамы; ну, долго рассказывать, что да как, но кончилось тем, что к «Башне Давида» пришла смущенная сваха с брачным предложением от «Зейде». Был такой скандал, что небу стало жарко. Реб Исроэл-Довид, само собой, отказал «Зейде», обосновав свой отказ более чем возвышенным аргументом: дескать, «Зейде» не обладает достаточно глубокими познаниями в еврейском правоведческом кодексе — книге «Шулхан арух».

Из того давно исчезнувшего дома на Романовской улице Минска, через пропасть длиною почти в сто лет, через моря и континенты, доносится до меня дерзкий ответ моей бабки ее величественному отцу, как о том повествует наше семейное предание:

— Ну и что? Или мне за «Шулхан аруха» выходить замуж, что ли?

Эта отважная женщина, оставшаяся для меня смутной тенью, умерла во время родов, дав жизнь маме. И ее дерзкий ответ, донесенный до нас семейным преданием, — это главное свидетельство того, что она существовала. Чтобы она жила у меня в воображении, мне этого ответа вполне достаточно — и, возможно, читателю тоже. Ее звали Лея-Мирьям, или, сокращенно, Лея-Мира. В ее честь была названа моя сестра Ли, с которой вы познакомитесь, когда придет пора.

Но мы все еще не вывезли маму из Минска. За шифскарту — то есть билет на пароход — нужно было выложить двести рублей, а где нищий «Зейде» мог достать такие деньги? Это же было целое состояние.

В мою жизнь «Зейде» вошел суровым седобородым стариком на седьмом десятке, но это был уже совсем не тот «Зейде» из Минска, который женился сперва на дочери одного раввина, а потом на дочери другого. «Зейде» брал себе жен только из сливок общества, и между первой женой и второй он не долго куковал вдовцом. В те годы, как рассказывала моя тетка Соня, он был высоким, плечистым, задорным крепышом, и долгие годы, проведенные за изучением Талмуда, не убили в нем веселости и жизнелюбия. Ему, конечно, нужна была женщина в доме, и он женился на дочери кайдановского раввина, а почему бы и нет? Я ни разу не слыхал от «Зейде» ни одного худого слова о покойной маминой мачехе. Он даже, как мне кажется, иногда вспоминал о ней с какой-то затаенной тоской, но, конечно, не при маме, это уж точно. А теперь — о том, откуда мама раздобыла двести рублей.

По-моему, всем понятно, что, женившись по очереди на двух раввинских дочках, «Зейде» получал места сразу в двух синагогах. Казалось бы, чего лучше? Но сразу две синагоги для одного раввина — это, пожалуй, чересчур много добра в одной клети. Когда именитый автор «Башни Давида» в конце концов умер, причем не в таком уж преклонном возрасте, и «Зейде» примчался из Воложина в Минск, чтобы с подобающей скорбью вступить в права наследования, ему преградило дорогу препятствие по имени реб Янкеле.

Реб Янкеле до того много лет был помощником реб Исроэла-Довида. Вам следует уразуметь, каковы в нашем старом галуте были служебные обязанности раввина, считавшегося талмудическим светилом. Прославленный автор «Башни Давида» за год два-три раза вел общественную молитву и с важным видом выносил суждения по особо сложным правоведческим вопросам, а в остальное время он лишь придавал блеск общине самим своим присутствием, внушавшим священный трепет, тогда как всю повседневную работу выполнял его помощник: он учил мужчин Талмуду, давал домохозяйкам указания насчет кошерности или некошерности той или иной курицы и так далее. А светило-раввин тем временем предавался ученым занятиям, молился, размышлял и писал. Таким образом, реб Янкеле завоевал уважение многих членов общины, которые и слышать не хотели о том, чтобы вакантное место усопшего реб Исроэла-Довида занял какой-то чужак, а не реб Янкеле, которого они так хорошо знали. Фракция сторонников реб Янкеле доказывала, что, коль скоро «Зейде» сейчас женат на дочери кайдановского раввина, то его-то место он и должен унаследовать, не так ли?

Это звучало вполне логично, и казалось, что бедняге «Зейде» уже ничто не светит, но у него в запасе был козырной туз — а именно моя мама. Дело в том, что мама была любимицей всех, кто молился в Романовской синагоге; как она сама объясняет, ее любили за острый ум и красоту. И вот фракция сторонников мамы вышла в бой против фракции сторонников реб Янкеле. И когда рассеялся пороховой дым, в Романовской синагоге оказалось сразу два раввина: каждому из них отвели свое почетное место у восточной стены. Два раввина в одной синагоге? Невероятно, но факт. И такое положение длилось много лет.

А затем скончался кайдановский раввин — отец второй жены «Зейде». Наверно, «Зейде» охотно занял бы монопольное место в Кайданове, но и здесь на пути у него возникло препятствие. В делах, касающихся добывания средств пропитания, у русских евреев мало что делалось без сучка без задоринки: уж слишком это были, в большинстве своем, бедные, голодные и отчаявшиеся люди. В Кайданове жил другой зять скончавшегося раввина, и он, само собой, тоже хотел занять освободившееся место. Конечно, у «Зейде» было право старшинства. Однако он жил в другом городе, и у него уже была своя община — или, по крайней мере, половина общины — в Минске. Этот аргумент и выдвинула кайдановская фракция противников «Зейде». «Зейде» претендовал сразу на два раввинских места — и в результате оказался где-то посередке между ними.

После долгой свары жители Кайданова сочли за благо кончить дело миром и предложить «Зейде» отступные — двести рублей, что по тем временам были порядочные деньги, — за то, чтобы «Зейде» остался в Минске и позабыл про Кайданов. Судьбе было угодно, чтобы эти отступные были ему предложены как раз в самый разгар кризиса из-за плойки. К тому времени жена «Зейде» уже предъявила мужу ультиматум, касающийся этой полоумной падчерицы, пытавшейся ее убить. Вопрос был поставлен ребром, и ультиматум звучал, как он звучит на многих языках по самым разным поводам: «Или она, или я!»

Но просто так, за здорово живешь, послать Сару-Гиту в белый свет как в копеечку было невозможно. Мама была столпом фракции сторонников «Зейде» в минской синагоге, и она, подобно Самсону, могла обрушить ему на голову своды храма, хотя бы только для того, чтобы похоронить среди развалин и свою мачеху. Однако мама сказала, что, ладно уж, пусть так, она готова уехать — но только при условии, что она сможет отправиться в Америку. И тогда «Зейде» взял у кайдановцев отступные, купил маме билет на пароход и смирился с тем, что до гробовой доски ему предстояло руководить лишь половиной общины. Ибо реб Янкеле был молод и здоров как бык.

Как рассказывала мама, в то утро, когда она уезжала из Минска, всеми овладело сентиментальное и грустное настроение. Многие пришли посмотреть на такую сенсацию, как прощание с шестнадцатилетней девочкой, которая одна как перст уезжает в Америку. Ну, а уж если мама собирает зрителей, то не в ее обычае ударить в грязь лицом. Когда после прощальных объятий она вышла из дома на улицу, то, по ее словам, обернулась к «Зейде» и воскликнула, обливаясь слезами:

— В последний раз я переступаю порог отцовского дома!

Затем, под всхлипывания присутствующих, растроганных этим драматическим выходом, мама влезла в телегу, которая должна была доставить ее на Брест-Литовский вокзал. Так мама двинулась в путь в «а голдене медине».

Однако отнюдь не в последний раз переступила она в тот день порог отцовского дома. Никому не удастся избавиться от мамы за какие-то двести рублей. Кайданову и «Зейде» предстояло увидеть ее в Минске еще раз.

Теперь — несколько слов о моем отце и о том, как случилось, что он уехал из Минска.

Сейчас принято говорить о мобильности населения в нашем обществе. В еврейском Минске такого и в помине не было. Мои родители росли в нескольких кварталах друг от друга, но ни разу друг с другом не встретились. Да и как они могли встретиться? Она была внучкой раввина большой Романовской синагоги; он был сыном скромного служки — шамеса — в маленькой Солдатской синагоге на Николаевском холме. Так нет, они должны были покинуть родные места, переплыть Атлантический океан и встретиться в Новом Свете, чтобы там породить нашего героя — Дэвида Гудкинда.

А сейчас я должен на короткое время прервать свое повествование и рассказать кое-что о другом человеке — о младшем брате моего отца, дяде Хаймане. Я не буду пересказывать своими словами историю о том, как дядя Хайман катался на ледяной глыбе, — историю, которая стала зародышем папиных детских мечтаний об Америке. Дядя Хайман рассказывал эту историю куда лучше, чем смог бы рассказать я. И вообще дяде Хайману следовало бы стать писателем, а не бизнесменом. В России таланты многих евреев были задавлены нищетой и царскими законами, которые отгораживали евреев от университетов, от престижных профессий, от больших городов и даже в провинции — от изрядных слоев населения страны. Может быть, именно поэтому мы, отпрыски русских евреев, оказавшихся в свободном обществе нашей «а голдене медине», часто лезем из кожи вон, чтобы достигнуть как можно большего. Но это — преходящая черта нашего поколения. Наши дети — американцы до мозга костей — проявляют здоровую и обнадеживающую склонность отдышаться и не лезть в беличье колесо.

Дядя Хайман набросал свои автобиографические заметки уже в старости, незадолго до смерти. Я давно уже говорил дяде, что хорошо было бы ему написать мемуары, и только недавно я обнаружил, что он таки начал их писать. На его похоронах, это было лет пять тому назад, ни тетя Соня, ни мой кузен Гарольд ничего мне об этом не сказали. Впрочем, им было не до того: тетя Соня была слишком подавлена горем, да и кузен Гарольд тоже был не в лучшей форме. Не от горя, вовсе нет. Гарольд — человек весьма хладнокровный, он — психоаналитик в Скарсдейле, где занимается какими-то важными исследованиями поведения подростков с неустойчивой психикой. Гарольда трудно вывести из равновесия, но ему туго пришлось, когда он перевозил останки дяди Хаймана.

Дело в том, что умер дядя Хайман в Майами, а все наше семейство живет в Нью-Йорке или его окрестностях. Еще лет шестьдесят тому назад тетя Соня и дядя Хайман купили себе погребальные участки в Куинсе, и поэтому кузену Гарольду пришлось полететь из Скарсдейла в Майами, чтобы привезти тело дяди Хаймана в Куинс для похорон. Случилось это в феврале, погода была такая, что хуже некуда. До Флориды Гарольд все-таки добрался, но когда он летел назад, с телом дяди Хаймана в багажном отделении, началась жуткая метель, и самолету пришлось сделать вынужденную посадку в Гринсборо в Северной Каролине. После того как самолет сел, аэропорт закрыли для полетов, его начисто занесло снегом, и там-то дядя Хайман сидел — точнее, лежал — целых два дня. Ему-то было все равно, но совсем не все равно было Гарольду, особенно если учесть, что у него на руках была еще рыдающая восьмидесятилетняя мать, которая ела только кошерную пищу — а не так-то легко достать кошерную пищу в аэропорту города Гринсборо. К тому же Гарольд вел бесконечные телефонные разговоры с родственниками и сотрудниками похоронного бюро, то откладывая похороны, то назначая их снова, то снова откладывая. Вдобавок в это время Гарольд вел наблюдение над несколькими особенно трудными скарсдейлскими подростками, и им необходимо было регулярно беседовать с ним в любое время дня и ночи. Его секретарша дала подросткам номер телефона-автомата в аэропорту Гринсборо, и Гарольд два дня почти безвылазно сидел в телефонной будке, выходя из нее разве только, чтобы справить нужду. Служащие аэропорта приносили ему в телефонную будку кофе, бутерброды, газеты и все что нужно, но только не ночной горшок.

Короче говоря, у него голова шла кругом, и поэтому Гарольд совершенно забыл о записях воспоминаний дяди Хаймана, которые он обнаружил у его смертного одра — в большом конверте из плотной бумаги, адресованном мне. Гарольд сунул этот конверт в сундук, куда он в беспорядке побросал также множество других вещей, оставшихся от дяди Хаймана, — в том числе несколько книг на идише, которые Гарольд не мог прочесть, а если бы и мог, то не захотел бы, коллекцию старых пластинок на 78 оборотов с записями кантора Йоселе Розенблата, фотоальбом со снимками дяди Хаймана в военном мундире во время первой мировой войны и кучу старых программок Ист-Сайдского театра на идише, которые, как Гарольд сообразил много позже, могут быть ценными реликвиями американской истории. Сейчас он пытается их продать. Поэтому он и заглянул недавно в старый сундук и, роясь там, среди всякого хлама наткнулся на адресованный мне конверт. Гарольд прислал мне этот конверт по почте, и я обнаружил в нем обрывки воспоминаний дяди Хаймана, записанные дикими каракулями на самых невероятных бумажках: на оборотках старых счетов и циркуляров, на бланках незаполненных анкет и на каких-то случайно попавшихся ему под руку листках разных размеров.

Я этот конверт куда-то сунул и забыл о нем, и если бы в один воскресный день не пошел сильный дождь, то, может быть, конверт навеки затерялся бы или валялся бы где-то еще лет пять, а то и до самой моей смерти. Однако поскольку пошел дождь, я начал наводить порядок в ящиках своего письменного стола и обнаружил там записи дяди Хаймана — и прочел их. Я готов был заняться чем угодно, только бы не убирать стол. И вот тогда-то у меня зародилась мысль снова попытаться взяться за перо и написать эту книгу, когда я прочел историю дяди Хаймана о том, как папа катался на глыбе льда. Почему? Попытаюсь объяснить. Во мне возникло давнее полузабытое осознание — возникло очень остро, — осознание того, как я любил своего отца, как сильно повлиял он на меня в поворотные моменты моей жизни и как все-таки, несмотря на все это, я мало о нем знаю. Мама до сих пор жива, и сейчас она вызывает у меня в основном юмористическое настроение, хотя очень удачно получилось, что я теперь живу в Джорджтауне, в трехстах милях от Нью-Йорка. Недавно я сказал ей по телефону, что я начал писать книгу.

— Хорошо, — ответила она. — Напиши и обо мне.

Как же, как же!

Но дядя Хайман пишет — и он прав, — что я никогда толком не знал, что за человек мой отец. Наверно, для того, чтобы его понять, я и начал писать эту книгу. Чтобы найти ключ к пониманию, необходимо крепко порыться в памяти, и потому-то я и изливаю вразброд свои воспоминания на эти страницы. Точно так же, как человек вываливает все из карманов, если он никак не может найти ключ от дома.

Итак, вперед — вниз с холма: в исчезнувшем Минске детских лет моего отца, в еврейском мире Восточной Европы, уничтоженном как Карфаген; вперед — вниз с холма, на глыбе льда, — вперед, так, что ветер свистит в ушах, по сверкающему снегу русской зимы, — вперед, мимо солдатских казарм, мимо синагоги, прямо к реке, прямо к широкой черной полынье, вырубленной мужиками во льду.

Дядя Хайман, передаю слово тебе.

«Я не пытаюсь стать писателем. Нижеследующие заметки — это не автобиография…

Когда я открываю книгу своих воспоминаний, я нахожу там несколько страниц, рассказывающих о событиях, основополагающих в истории нашей семьи. Одно такое событие оставило неизгладимый след. Оно вспоминается мне так ясно, как будто все это произошло вчера. Но произошло это семьдесят лет тому назад…

В кладовых нашего мозга есть неизгладимые происшествия или события, которые дремлют там, пока…»

Так-то вот. Дядя Хайман оставил после себя еще немало заметок — они написаны на аккуратных линованных листах четким почерком тети Сони: должно быть, он их ей диктовал, некоторые его рассказы — например, о том, как водонос Хай-кель дрался в синагоге со своей женой, у которой была скрюченная рука, — могли бы вас немало позабавить, но все это не имеет никакого отношения к рождению Дэвида Гудкинда. Однако «поруш» — имеет. История с «порушем» занимает добрую половину страниц, написанных рукой тети Сони, и именно благодаря «порушу» мой отец смог эмигрировать, так что я вкратце изложу эту историю. Она к тому же кое-что добавит и к характеристике шамеса Шайке Гудкинда, моего второго деда, которого я никогда в жизни не видел: он прожил всю жизнь и вырастил большую семью в своем бревенчатом отсеке, отгороженном от синагогальной прихожей в Минске.

До тех пор как я прочел воспоминания дяди Хаймана, я почти не думал о том, что, в сущности, у меня было два деда, потому что в моей жизни такую большую роль сыграл «Зейде». Я понятия не имею, как выглядел мой другой дед, не знаю, как и когда он умер. Знаю только, что он был еще жив, когда мама ездила из Америки в Минск — задолго до моего рождения — и там снова переступила порог отцовского дома. Там она впервые увидела Шайке Гудкинда. Так она мне однажды рассказала, добавив, что ее свекор был «приятным человеком». И больше ничего. Как я понимаю, дочери раввина не слишком приятно распространяться о своем родстве с каким-то шамесом или о том, что ее муж родился и вырос в бревенчатом отсеке, отгороженном от синагогальной прихожей.

Вы можете прервать меня и спросить: что это за странные воспоминания моей бабки о своем детстве? Как случилось, что женщина из богатой семьи — с большим домом, слугами, тройками лошадей, хрустальными люстрами и всем прочим — вышла замуж за бедного шамеса, чтобы жить с ним в какой-то бревенчатой хибаре? Разве я сам не рассказывал вам, что русские евреи были голь перекатная? Может быть, моя бабка все это выдумала?

Вовсе нет. Было в России несколько еврейских купцов, у которых водились деньги, и моя бабка была дочерью такого купца. Но у бабки одна нога была короче другой. Хромоножка с приданым и благочестивый шамес, живущий в бревенчатой хибаре, — это, по нормам нашего старого галута, была вполне нормальная пара. Но — не все сразу. К бабке мы еще довольно скоро вернемся.

Итак, о «поруше». Когда я о нем расскажу, вы поймете, как, по сравнению с ним, был далек от религиозного фанатизма мой дед-шамес. Иначе вы узнали бы о нем только то, что рассказал дядя Хайман: как он избил своего сына за то, что тот катался на ледяной глыбе в шабес. А на самом деле, судя по тому немногому, что я о нем знаю, Шайке Гудкинд был добрейший человек на свете. А вот «поруш» был совсем другого поля ягода: это был настоящий религиозный фанатик, каких немало встречалось в старом галуте.

Прежде всего, нужно объяснить, что такое «поруш». «Поруш» — это человек, который отрешился от всего земного, дабы посвятить себя изучению священных книг. Этот минский «поруш» был-таки да настоящий «поруш». Спал он на лавке в синагоге. Питался сухарями да водой. Он был щуплый, чахлый, кожа да кости. Дядя Хайман не рассказывает, кто он был такой и каким ветром занесло его в Солдатскую синагогу в Минске. Но он там был, и он был «поруш». Пока было светло, он изучал Талмуд, раскрыв его перед собой на подоконнике, а когда наступали сумерки, зажигал свечу и продолжал изучать Талмуд до полного изнеможения, которое гнало его растянуться на своей лавке. Проснувшись чуть свет, он поднимался со своего жесткого ложа и снова принимался за Талмуд.

Поскольку Всевышний заповедал, что мужчине нехорошо жить одному, «поруш» имел жену; и коль скоро шабес — это время отдыха и развлечения, даже для «поруша», — не говоря уже о заповеди «плодиться и размножаться», — «поруш» в пятницу вечером уходил из синагоги, проводил ночь дома и в субботу вечером возвращался в синагогу продолжать свои ученые занятия. Так-то, пока он проводил время то тут, то там, у него родилось четверо детей. Его жена, обезумевшая от нищеты, иногда врывалась в синагогу и устраивала мужу такие скандалы, что по сравнению с ними драки между водоносом Хайкелем и его женой, у которой была скрюченная рука, казались сплошным воркованьем. Но, судя по всему, попреки жены отскакивали от «поруша» как от стенки горох; не исключено, что, пока она осыпала его бранью, он даже не отрывался от своих занятий.

Шамес Шайке воспринимал это как должное. В том, ныне исчезнувшем мире «поруш» был вполне обычной фигурой, вызывавшей даже восхищение. Однако же некоторые мелкие черты характера именно этого святого мужа были многим в досаду. Так, он взял себе в привычку выносить суждения по разным вопросам религии, что, как указывает дядя Хайман, имел право делать только раввин. Вызывала раздражение и чрезмерная забота «поруша» о чистоте собственных мыслей. Он всегда был начеку, чтобы оградить себя от греховных помышлений, но это было безнадежное дело. Не говоря уже о человеческих слабостях и несовершенстве человеческой натуры, в самом же Талмуде полно рассуждений, касающихся секса; это совершенно естественно, коль скоро Талмуд есть обобщение всего человеческого опыта. О сексе в Талмуде говорится мудро, терпимо и, по правде говоря, в весьма недвусмысленных выражениях. Поэтому, пытаясь и штудировать Талмуд, и одновременно избегать нечистых мыслей, бедняга «поруш» оказывался между молотом и наковальней.

Но когда нечистые мысли приходили-таки ему в голову, он опрометью бросался к рукомойнику и тщательно мыл руки. Рукомойник был не слишком вместительный, и к тому же, как мы помним, водопровода в синагоге не было. Когда «поруш» наталкивался в Талмуде на особенно откровенную страницу, он за какой-нибудь час мог опорожнить весь рукомойник. А наполнять рукомойник водой было обязанностью шамеса. Мой дед должен был с ведром идти в прихожую к бочке, которую по утрам наполнял водонос Хайкель, тащить ведро в синагогу и наливать воду в рукомойник. Молящиеся приходили в синагогу по два раза в день, и, перед тем как начать молиться, они мыли руки. Пустой рукомойник мог стоить шамесу места и зарплаты. Так что у шамеса была основательная причина держать зло на «поруша» из-за его заботы о чистоте собственных мыслей.

Тем не менее дед никогда не просил «поруша» изучать Талмуд где-нибудь в другом месте и мирился с его присутствием. Таков уж был шамес Шайке Гудкинд, мой дед с отцовской стороны. Мне вовсе не кажется, что с этой стороны у меня такое уж низкое происхождение, как думает мама. У меня нет маминого высокомерного отношения к шамесам, коль скоро я, так сказать, сам наполовину шамес.

Кстати, «поруш» — это слово на иврите, которое означает «отделившийся», «аскет». В христианской Библии оно звучит как «фарисей».

Моя сестра Ли — колоритнейшая фигура, но если ей хочется оставить по себе память, пусть напишет собственную книгу. Она родилась первая. И очень быстро. Никто никогда не говорил, что она была недоношенной, и однако же, если отсчитывать от дня свадьбы наших родителей, она появилась на свет на три недели раньше, чем положено. Я впервые решил эту конфузную математическую задачу, когда мне было лет тринадцать. О своих вычислениях я поведал Ли (она в это время мыла посуду после шабеса), но она сказала только:

— А, заткни фонтан, болтаешь неизвестно что!

Ей было в ту пору семнадцать лет, и она на всех тогда постоянно огрызалась.

В это время «Зейде» уже приехал из России и жил у нас. Едва успев появиться, он первым делом потребовал, чтобы к главному выключателю было подсоединено реле, которое по пятницам автоматически выключало в квартире все лампочки точно в половине одиннадцатого вечера — для того, чтобы никто не мог выключить свет вручную. В эпоху создания Талмуда электрического освещения еще не было, но раввины конца девятнадцатого века превосходно сумели приспособиться к этому замечательному изобретению. Они постановили, что электричество есть не что иное, как одна из форм огня, который, естественно, запрещено зажигать и тушить в шабес. Никакой проблемы.

Но пятничный вечер имел для Ли огромное значение: в этот вечер она обычно устраивала в гостиной вечеринки со своими знакомыми мальчиками. Казалось бы, неожиданное затемнение в половине одиннадцатого должно было интенсифицировать процесс ухаживания, однако на самом деле все получалось как раз наоборот: ее кавалеров это отпугивало. Она их не предупреждала заранее — небось стеснялась признаться, что у нее дома такое средневековье. Несколько позднее я расскажу о том, каким курьезным образом моя семья приспособила свои религиозные убеждения к «а голдене медине». Мы жили, я бы сказал, сверхнасыщенной еврейской жизнью, но все же ко времени появления в нашем доме «Зей-де» ни Ли, ни я не имели никакого представления о том, что выключатели в пятничный вечер — это табу. Однако же «а голдене медине» или не «а голдене медине», а спорить с «Зейде» мама и папа не стали, и реле было установлено.

Для Ли это был удар в солнечное сплетение. Сейчас ей уже за шестьдесят, она давно бабушка, но до сих пор ее холодный пот прошибает, когда она вспоминает про эти пятничные затемнения: она снова и снова ворошит былые обиды и предает анафеме то реле, особенно когда она в очередной раз пытается бросить курить (ее норма — две пачки в день; тем не менее она здорова как лошадь). Итак, ни один из ее бронксовских еврейских ухажеров не отваживался в неожиданно наступившей темноте нащупать дорогу к Ли. Наоборот, все они старались как можно скорее нащупать дорогу к двери и кубарем скатывались вниз по лестнице — и больше не приходили. Так рассказывает Ли. Я должен заметить, что позднее она вышла замуж за превосходнейшего человека — врача из Порт-Честера, штат Нью-Йорк. Ей бы поблагодарить «Зейде», вместо того чтобы поминать его лихом пятьдесят лет спустя. От всех этих ее бронксовских ухажеров с потными руками и прыщеватыми щеками ей было бы проку что от козла молока.

Здесь, на рассказе о смерти отца, я должен прервать свое повествование — еще даже не начав основной истории. Странная манера изложения, но я описываю все в том порядке, в котором мне это вспоминается.

Как раз когда я писал о том, с какими приключениями кузен Гарольд перевозил тело дяди Хаймана — это было несколько страниц тому назад, — позвонил заместитель государственного секретаря. Я схватил телефонную трубку. До того я уже несколько дней не делал на работе ничего, кроме как писал эти воспоминания. Тело мое было здесь, а мысли мои носились далеко-далеко — на похоронах дяди Хаймана. Я как раз собирался приступить к описанию того, как раввин, служивший заупокойную службу, — чисто выбритый молодой человек, работавший, по-видимому, сдельно, — изумил нас всех, воздав хвалу покойному дяде Хайману за то, что он был выдающимся зубным врачом. Он перепутал дядю с другим покойником, лежавшим в соседнем помещении и ожидавшим своей очереди среди только-только начавших собираться скорбящих. Узколицый сотрудник погребальной конторы в коричневой ермолке подскочил к раввину и что-то прошептал ему на ухо, и раввин ничтоже сумняшеся мгновенно переключился на цветистую импровизацию относительно общественной значимости торговли галантереей. Я не успел описать эту погребальную церемонию, потому что зазвонил телефон.

И вот теперь мы с заместителем государственного секретаря должны встретиться с израильским послом; на повестке дня встречи — обсуждение последних дебатов в ООН об Израиле. Не знаю, чего мы добьемся. В ООН всегда идут дебаты об Израиле, и результаты голосования — всегда против Израиля, со счетом сто семьдесят девять или около того против одного-двух. Чистейший театр абсурда, сплошной Сэмюэл Беккет. Сведите всю драму к одинокой фигуре, попавшей в отчаянное и, казалось бы, совершенно безнадежное положение, но ухитряющейся выжить только благодаря неуничтожимости человеческого духа. О да, старик Джойс знал, что делал, когда он сделал Улисса маленьким сиротливым евреем среди оравы враждебных ему дублинских ирландцев.

Я собирался приступить к рассказу отом, как мой отец начал свою жизнь в Америке, и о его двух компаньонах-минчанах, вместе с ним открывших прачечную. И как только я вернусь к своей истории, на сцене появятся клоуны.

Может быть, это было глупо, но в кинувший четверг я захватил эту рукопись с собой в Нью-Йорк (я поехал туда вместе с израильским послом на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, хотя это не имеет никакого отношения к делу) и прочел ее маме. Слушая, она улыбалась, иногда смеялась, а иногда впадала в задумчивость. Она теперь уже почти не видит, и не может читать, и плохо слышит, и ковыляет с палкой, но ум у нее по-прежнему ясный.

— Мама, я правильно изложил факты?

— Да, — ответила она, но в ее голосе ощущалось разочарование.

— В чем дело?

Пауза. Она грустно покачала головой:

— Это так коротко.

Ах, вот в чем дело! Я мог бы это предвидеть.

Послушай, мама, вспомни: ты родилась задолго до того, как братья Райт впервые поднялись в воздух на своей «Китти Хок». Но сейчас прошло уже четыре года с тех пор, как Нил Армстронг побывал на Луне, а ты все еще с нами. Твоя жизнь протекла в самые сумасшедшие, самые трагические, самые невероятные, самые славные, самые опасные годы истории человечества, и ты дожила до нашего безумного и зловещего времени, когда никто не может поручиться, что в ближайшие сутки над миром не опустится последний занавес, который положит конец и нашему с тобой существованию, и всей этой жуткой человеческой комедии. В буквальном смысле слова! Когда я вспоминаю, что мне довелось увидеть в Белом доме, — когда я думаю о том, в каких руках находится шнур от последнего занавеса, — меня мороз по коже подирает. У меня начинается бессонница. Расстраивается желудок. Я гоню от себя эти мысли — то есть делаю только то, что делает весь наш дурацкий мир, — вместо того, чтобы, призвав на помощь хоть какой-то здравый смысл, сделать что-то для нашего спасения, пока еще не поздно. Собственно говоря, если я не сумею закончить свою повесть достаточно быстро, я, может быть, вообще не успею ее закончить в то время, пока еще остается в живых кто-то, кто печатает и читает книги. Так что, мама, я и дальше буду стараться писать покороче. Ничего не поделаешь.

И все же я знаю — я вижу по маминым глазам, — что именно ее тревожит. Я не рассказал историю ее замужества. Что ж, признаюсь, я сделал это нарочно. Об этом я мог бы написать особую книгу — о романе Алекса Гудкинда и Сары-Гиты Левитан, или Зеленой кузины, как ее прозвали в компании молодых минских евреев, когда мама появилась среди них в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде. Ее грустное «это так коротко» преследует меня, и поэтому я сейчас расскажу — по возможности, без всяких прикрас — историю замужества Зеленой кузины.

Я рассказываю это для мамы, это дань памяти давно сгинувшему миру ее юношеской любви; это маленький венок, который я как бы бросаю с Бруклинского моста, и пусть этот венок поплывет вниз по течению Ист-ривер, все еще омывающей то место, где это случилось. Правда, там мало что сохранилось от того красочного времени, от оживленных еврейских толп — только заколоченные синагоги, прогорающие лавочки кошерных деликатесов да обветшалые здания, в которых когда-то собирался «Рабочий кружок» и издавалась ежедневная газета «Форвертс»; да еще сидят кое-где в пыльных конторах седые клерки, похожие на призраков: они пьют чай и разговаривают на надрывающем душу идише.

Моим первым соприкосновением с внешним миром было знакомство с Полем Франкенталем. Он был не так уж далеко вовне. Мы жили в квартире 5-Б, а Франкентали — в квартире 5-А; обе квартиры находились на верхнем этаже многоквартирного дома на Олдэс-стрит, в Южном Бронксе.

Как мама справилась с задачей не допустить того, чтобы двое маленьких детей случайно выпали из окна квартиры на пятом этаже? Постоянно держать закрытыми окна? Нет, это не годится: мама считала, что в квартире должен быть свежий воздух. Нет, мама сделала вот что: когда мы переехали в эту квартиру, она взяла сначала Ли, а потом меня за лодыжки, высунула нас по очереди вниз головой за окно и подержала так некоторое время, пока мы в ужасе визжали и корчились, глядя на асфальтовый тротуар с высоты пятого этажа. Это подействовало. Сам я не помню, как мама применила ко мне это сильнодействующее средство, я знаю об этом только из ее рассказов, но я ей верю. По сей день, когда мне случается высунуться из открытого окна, у меня возникает неприятное ощущение, которое отдается в мошонке. Джойс пишет о том, как «мошонка сжимается при взгляде на бушующее море». Ну, так вот, на меня то же самое действие производит открытое окно на высоком этаже, и для этого у меня есть своя собственная основательная причина.

В положенный срок мама отвела меня в ближайшую школу, где в то время Ли уже училась во втором или третьем классе, и записала меня при этой школе в детский сад, при этом она, не моргнув глазом, соврала насчет моего возраста. Совесть ее не мучила: она терпеть не могла этих гойских глупостей, согласно которым нужно было ждать, пока Минскеру-Годолу стукнет шесть лет, прежде чем определить его в школу. Я уже мог произносить фразы и выражения на иврите, и она считала, что в школе мне вообще нечего будет делать. Я действительно быстро все схватывал, и это обернулось для меня ужасом почище, чем когда меня, держа за лодыжки, высунули головой вниз из окна. И здесь главным сжимателем мошонки был Поль Франкенталь — вот вам реплика, которая служит ему сигналом выйти на сцену.

У Франкенталей было больше денег, чем у нас, — вплоть до того момента, когда Франкенталь-старший уплыл куда-то вверх по реке и оставил свою семью дожидаться его в изящном собственном доме возле бульвара Грэнд-Конкорс. Так что, казалось бы, у миссис Франкенталь не было причин кому-то завидовать. Это была красивая женщина с большими темными глазами, вьющимися черными волосами и обаятельной белозубой улыбкой. Однако же она была не «йох-сенте», а ее усатый муж был совсем-совсем не «йохсен». Может быть, в этом-то и все дело. Франкенталям не хватало родовитости, благородного воспитания. Поль Франкенталь пил кофе. А моя сестра Ли и я вынуждены были поступать согласно песенке, которой нас обучила мама:

Однако миссис Франкенталь, жившая от нас через лестничную площадку, попыталась ввести меня в соблазн, и это привело к тому, что я получил вторую трепку, запавшую мне в память.

Мы сидели у нее на кухне — миссис Франкенталь и я. Вошел Поль, запыхавшийся после того, как взбежал по лестни-це на пятый этаж; он вспотел и хотел пить. Миссис Франкенталь предложила ему стакан молока.

— Вместе с кофе, — командирским тоном сказал Поль.

Миссис Франкенталь дала ему кофе, пополам разбавленный молоком. Поль выпил, поглядывая на меня с презрительным торжеством, и снова убежал играть на улицу, полную стольких увлекательных нечестивостей. Миссис Франкенталь предложила и мне выпить молока. Я согласился. Печенья. Я согласился.

— Добавить кофе в молоко? — спросила она с белозубой улыбкой.

— Нет, спасибо, миссис Франкенталь.

— А вот Поль любит кофе с молоком.

— Мне мама не разрешает.

— О! Хорошо, возьми молоко и печенье в гостиную.

Я пошел за ней в гостиную, выходившую окнами на улицу, захватив с собой свой стакан молока и очень вкусное шоколадное печенье с начинкой из пастилы. Такое печенье я мог есть только у Франкенталей: может быть, потому-то я так любил бывать у них на кухне. Мама пекла печенье сама. Она объясняла, что магазинное печенье вредно для здоровья, да к тому же нет никаких гарантий, что оно не испечено на свином жиру. Но я быстро учился не тревожиться о нечестивых ингредиентах в печенье и конфетах. Греховная Америка!

— Значит, мама запрещает тебе пить кофе? — сказала миссис Франкенталь, устраиваясь рядом со мной на длинном мягком диване.

— О, да.

— Только кофе?

— Нет, еще и чай.

— Неужели? И что-нибудь еще?

— Конечно. Еще много чего.

— А что еще тебе запрещают есть, Дэвид? — спросила миссис Франкенталь, улыбаясь, как Бабушка в сказке «Красная Шапочка».

Сцепив пальцы на затылке — так, как, я это видел, часто делали взрослые мужчины, — я откинулся на диване и принялся рассказывать миссис Франкенталь о суровых запретах в доме Гудкиндов. Моя основная мысль заключалась в том, что мама морит нас с сестрой голодом, чтобы исправить наш характер. А миссис Франкенталь все называла и называла разные кушанья и напитки. И я все отвечал, что, дескать, нет, нет, нет, нам нельзя есть и то, и это, и вот это; и с упоминанием каждого нового запретного продукта миссис Франкен-галь становилась все более смиренной и преисполненной восхищения перед маминым нравственным величием. Я был на седьмом небе, когда сидел, откинувшись на диване и сцепив пальцы на затылке, и потрясал эту взрослую женщину каждым своим словом.

— А хлеб тебе есть разрешают?

— Немного. Может быть, один ломтик в неделю.

— Неужели? Только один ломтик хлеба в неделю? Ты уверен? Не больше?

— Конечно. Иногда даже меньше.

Порка, которую я потом получил, стерла из моей памяти многие подробности. Но до сего дня — а ведь это произошло пятьдесят лет тому назад, — до сего дня, если мне случится откинуться на диване и сцепить пальцы на затылке, у меня в мозгу начинает мигать предупреждающий красный свет, и холодный компьютерный голос бесстрастно произносит: «Сейчас ты, того и гляди, сваляешь дурака!». Так что, видимо, порка сделала свое дело. Но наказание настигло меня не сразу. Я весь день играл на улице. Только когда Ли вышла забрать меня домой, у меня возникло ощущение, что быть беде.

Кстати, Ли до сих пор жалуется — даже сейчас, когда она уже седая и у нее артрит, — что со стороны наших родителей было очень нехорошо возложить на нее обязанность каждый вечер идти на улицу и разыскивать меня, чтобы привести домой к ужину. Она утверждает, что ей приходилось кричать: «Дэ-э-э-эвид! Дэ-э-э-эвид!» — на весь квартал, рыская по задним дворам и пустырям — иногда добрый час, — прежде чем она меня находила. Мне больно слушать, как она сейчас сводит старые счеты. Но эта ее обида — полнейшая нелепость. Большей частью я вечером сам приходил домой, голодный, как волк, еще до того, как папа возвращался из прачечной «Голубая мечта». Для Ли нет большего удовольствия, чем ворошить свои давние обиды; по-моему, от этого у нее повышается адреналин, что полезно при ее артрите, и к тому же обходится даром, в отличие от кортизона, который стоит бешеные деньги. По крайней мере в тот вечер ей не пришлось меня долго искать: я сидел прямо на ступеньках нашего подъезда на Олдэс-стрит, болтая с другими мальчишками. В тот вечер, вместо того чтобы, как обычно, сказать, что пора ужинать, Ли с каким-то таинственным видом заявила, что меня требует мама.

Ну что ж, я потопал вверх по лестнице, почему-то предчувствуя, что мне достанется на орехи. Маму я застал на кухне, она была в ярости.

— Исроэлке!

— Да, мама.

— Миссис Лессинг сказала мне, что ты сказал миссис Франкенталь, что я морю тебя голодом.

(О, Боже!)

— Она так сказала?

— Один ломтик хлеба в неделю! Один ломтик! Ты это сказал миссис Франкенталь? Да или нет?

Продолжая что-то чистить или мыть в раковине, мама глядела на меня, сверкая глазами. Она не любила тратить время попусту и вполне могла устроить бурную сцену, продолжая в то же время выковыривать глазки из картофелин. Как выяснилось, миссис Франкенталь целый день рассказывала всем и каждому на всех пяти этажах нашего дома, как Гудкинды морят голодом своих детей; не удовлетворившись нашим домом, она понесла эту историю дальше — в соседний дом, где жила миссис Лессинг, мамина давняя приятельница еще по «Кружку».

Что ж, я был вынужден признаться. И я не мог даже сделать попытку оправдаться тем, что эта Бабушка Красной Шапочки, живущая в соседней квартире, сбила меня с толку, заставив поверить, что, рассказывая о наших гастрономических запретах, я, в сущности, расхваливаю свою мать. Я этого и сам тогда не понимал. Я просто-напросто попал в западню. Все детство — это серия таких западней, и, попадая в них, мы постепенно учимся жить.

— Ну почему ты лгал? Почему ты всегда так лжешь? Или ты не знаешь, что бывает с лгунами? Или тебе в этом доме не дают есть сколько хочешь? Ну, погоди, придет папа…

— Мама, пожалуйста, не рассказывай папе!

Но, когда папа пришел домой, она ему все рассказала — и поручила наказать меня за то, что я лгал. И хотя я был маленьким, и хоть мне было очень больно, я видел, что папа страдает не меньше меня. Когда он меня порол, у него было такое выражение, как будто пороли его самого. Это был эпизод с глыбой льда, повторившийся в следующем поколении. Мы, мужчины из семьи Гудкиндов, не созданы бить своих детей. Мне мучительно вспоминать о том единственном случае, когда я ударил свою дочь Сандру; что же до моих сыновей… Ладно, к черту все это! После порки я заполз на стоявший в гостиной диван-кровать, который на ночь раскладывали для нас с Ли. Там, лежа на жестком кожимите, я выплакался. А потом пришла Ли и положила мне руку на плечо. Я посмотрел на нее. Она сжимала в руке кусок шоколадного печенья с начинкой из пастилы, и она дала его мне.

Это был ее звездный час. Я бы мог понять, если бы она стала злорадствовать над моим несчастьем. Но вместо этого она дала мне печенье, она ласково на меня посмотрела, и в глазах у нее стояли слезы; тогда-то я понял, что такое сестра, больше того — я начал понимать, что такое женское сердце. Этим поступком Ли искупила то, что случилось в метель, — это моя на нее единственная серьезная обида; и, кроме того, я тогда понял, что Ли тоже не очень-то соблюдает запрет на магазинное печенье. Я подумал, что это печенье Ли, наверно, получила не от миссис Франкенталь, а от Поля; и, вместо того чтобы сразу же это печенье съесть, как сделал бы всякий разумный ребенок, она оставила его на потом, по какой-то странной причуде, понятной только девочкам.

Когда я сел, утешенный, вытирая глаза и жадно поглощая шоколадное печенье, Ли шумно накрывала в кухне на стол для ужина, а папа с мамой беседовали, как обычно, о делах в прачечной. И тут я успокоился и понял, что наказали меня не за дело. Конечно, я лгал. Но ведь на эту ложь меня натолкнула взрослая миссис Франкенталь. А мама рассердилась не на то, что я солгал; просто ее вывело из себя то, что из-за этого она глупо выглядела в глазах миссис Франкенталь. Ее бесило, что эта баба из квартиры 5-А сумела опозорить большую «йохсенте», и поэтому мама приказала папе устроить мне выволочку. Только и всего! Это был тот же уровень, что и перебранки между мной и Ли. Мягкое место у меня все еще побаливало от папиной порки, но я вдруг ощутил жалость к нему и высокомерное презрение к маме. За один день я стал намного старше.

Дочитав мои заметки до этого места, вы уже, надеюсь, поняли, что слова «внутри» и «вовне» означают не просто то, что относится соответственно к евреям и неевреям. Все гораздо сложнее. Поль Франкенталь был евреем. Из еврейской семьи была и девочка, которая обнажила свои ягодицы для моего «медицинского осмотра». Евреями были почти все в нашем квартале, кроме учительниц — таких как мисс Ригэн, мисс Диксон и мисс Коннолли, которые, конечно же, были пришельцами из космоса. В нашей маленькой уличной банде Поль Франкенталь называл неевреев «хриштами». Он знал про «хриштов» кучу похабных песенок и анекдотов, которые я очень плохо понимал: я не знал, на что они намекают, настолько насквозь еврейским был наш район Бронкса.

Теперь этого района больше нет, там остались лишь сгоревшие и разрушенные остовы домов. Хоу-авеню и Фэйли-стрит сейчас выглядят, как Сталинград во время войны. Из сотен синагог тогдашнего Южного Бронкса осталась всего одна: это — Минская синагога, которую основал мой отец вместе с очень набожным евреем Моррисом Эльфенбейном. Они пополам внесли деньги, необходимые для открытия синагоги. Эльфенбейн был большим магнатом в торговле готовой одеждой в Нижнем Ист-Сайде, а позднее удачно занялся перепродажей недвижимости в Западном Бронксе. В свое время я подробно расскажу вам все, что знаю о Моррисе Эльфенбейне и о «Фиолетовом Костюме» — захватывающем начинании, почище путешествия аргонавтов за Золотым руном. Да, так вот, еще совсем ребенком, я собственноручно заложил краеугольный камень этой синагоги и пришлепнул на нем известку позолоченным мастерком, на котором было выгравировано мое имя; мама до сих пор хранит этот мастерок где-то у себя в шкафу. В прошлом году, после того как Минскую синагогу в очередной раз осквернили какие-то хулиганы, я там побывал, поговорил с полицейскими и дал моей тетке Рэй денег на то, чтобы установить на дверях и окнах железные решетки. Пока что это помогает.

У тети Рэй хранятся ключи от синагоги. Она живет в единственном обитаемом доме, оставшемся в квартале среди сгоревших зданий, в которых черные незастекленные провалы окон смотрят на прохожих, как глазницы черепов. Каждую субботу тетя Рэй приходит в синагогу и отмыкает ее для десяти-двенадцати старых евреев, которые, рискуя быть ограбленными, бредут туда помолиться. Позднее я расскажу одну-другую историю из тех, что происходили в Минской синагоге в ее лучшие времена, но сначала вам нужно познакомиться с моей «мишпухой». Слово это идиш заимствовал из иврита. Но каково его точное значение? Что ж, давайте заглянем в мой большой «Словарь Ветхого Завета» под редакцией преподобных Брауна, Драйвера и Бриггса. Вот как преподобные определяют исходное ивритское слово «мишпуха»:

1. КЛАН. Семья — группа людей, связанных узами кровного родства.

В более свободном разговорном значении — ПЛЕМЯ.

В более широком значении — народ, нация.

Неплохо для Брауна, Драйвера и Бриггса — лексикографов-хриштов. Пойдем дальше.

Наша «мишпуха» жила в основном в Южном и Западном Бронксе, с аванпостами в Бруклине и в Нью-Джерси. Это племя поначалу состояло из папиных Гудкиндов и маминых Левитанов — всевозможных кузенов, кузин, дядей и теток. А когда в Америку приехал «Зейде», привезший с собою Фейгу, дочь кайдановки, были активизированы совершенно новые связи — с кайдановской родней, которую «Зейде», ретивый мишпушник, тут же разыскал. Так что у нас было изрядно разбросанное племя — с центром в Бронксе, этом новом Минске.

В Бронксе, по соседству с нами, жили семьи дяди Хаймана и дяди Йегуды. Папа доставил обоих своих братьев в Америку и помог каждому из них начать свое собственное дело. Дядя Хайман всю свою жизнь корпел в галантерейном магазине, а дядя Йегуда так полностью и не взял в толк, как делаются торговые дела в «а голдене медине». Начал он с того, что открыл музыкальный магазин, в котором продавались виктролы, граммофонные пластинки и ноты. Я этого никогда не мог понять, потому что ярым меломаном у нас в семье был дядя Хайман, тогда как дядю Йегуду музыка интересовала не больше, чем прошлогодний снег. Более того, Йегуда был меланхолик и человеконенавистник — из тех людей, которым противопоказано заниматься розничной торговлей. У него и усы были как у мистера Диринга. Покупатели быстро раскусили, что Йегуда не только ни бельмеса не смыслит в музыке — он еще и не любит людей и только о том и мечтает, чтобы они оставили его в покое. Они так и сделали. Во всем Нью-Йорке не было более безлюдного места, чем музыкальный магазин дяди Йегуды, который напоминал дом, населенный призраками: по стенам громоздились полки с бесчисленными новехонькими виктролами, покрытыми густой пылью, и аккуратные стеллажи с непроданными пластинками и нотами, а в углу за прилавком, притулившись на табуретке, сиротливо маячил дядя Йегуда, свирепо озирая свое пустынное владение и зловеще поглаживая усы, словно он обдумывал новый коварный план, как отнять у Перл Уайт ее алмазные копи.

Йегуда женился на урожденной американке — смазливой девице по имени Роза. Это был молниеносный брак. В течение двух недель с того дня, как дядя Йегуда открыл свой музыкальный магазин, они успели встретиться, познакомиться, влюбиться друг в друга с первого взгляда и пожениться. Роза не могла похвастаться родовитостью, она была нерелигиозна, у нее не было ни гроша за душой, и она нигде не работала (все это я знаю с маминых слов); но она, безусловно, была красотка — что да, то да. Мама всегда недолюбливала тетю Розу. Все началось с того, что Роза случайно забрела в магазин дяди Йегуды через день-другой после того, как он открылся. Она оглядела нагромождение начищенных до блеска виктрол, которые папа закупил для дяди Йегуды, взяв для этого заем в банке, и решила, что у Йегуды небось денег куры не клюют. Она тут же закинула удочку и без труда подцепила на крючок несмышленого пескаря. Никто и глазом моргнуть не успел, как они поженились. А потом у тети Розы было вдоволь свободного времени, чтобы поразмышлять о непроданных виктролах и нетронутых запасах пластинок с записями Карузо и Галли-Курчи — и сообразить, что ее поимели.

Должно быть, было вполне естественно (как вам может объяснить любой психоаналитик средней руки), что Розина реакция на это открытие вылилась в затаенную ненависть не к ее мужу Йегуде, а к моему отцу. Роза не могла простить ему всей этой груды виктрол, из-за которых она так опростоволосилась. На Йегуду же она всю свою дальнейшую жизнь более или менее просто не обращала внимания. Они до сих пор женаты, они бродят мимо друг друга по своей квартире в Майами. После того как Йегуда всю жизнь был завзятым атеистом и американским ура-патриотом, он на старости лет вдруг обратился к религии. Когда бы вы его ни встретили на племенной «бар-мицве» или свадьбе, он сразу же принимается клеймить позором нечестивые обычаи Греховной Америки. А тетя Роза продолжает есть свиное мясо, не видя никаких причин менять свои привычки только из-за того, что ее супруг, как она это понимает, свихнулся на возвращении к истокам. Дядя Йегуда (кстати, его внешнее имя — Джералд) завел себе отдельные кастрюли для мясного и молочного, ест из бумажных тарелок и большую часть своего времени проводит в небольшой синагоге, где подвизается в качестве шамеса. Дядя Йегуда сделал полный оборот. Идеальной четой их не назовешь, но все-таки, после пятидесяти девяти лет супружества, они все еще — в одной упряжке.

Ну, так вот, музыкальный магазин дяди Йегуды в конце концов прогорел. Затем так же прогорело ателье химчистки, затем — скобяная лавка. В тех редких случаях, когда Йегуде перепадали какие-то деньги, он, по словам мамы, незамедлительно напяливал их на Розины плечи в виде мехов. Мама утверждает, что за много лет до того, как она надела первый в своей жизни мех, у Розы уже была меховая горжетка, меховая жакетка и меховое манто. Может быть, мама слегка преувеличивает, а с другой стороны, это может объяснить тот факт, что Роза родила Йегуде троих детей. Как я понимаю, мой отец периодически брал ссуду в банке и помогал Йегуде открыть очередное дело. Йегуда постепенно распродавал в убыток все свои запасы, тем временем живя на валовую выручку и радуя тетю Розу новыми мехами. После того как наступал крах, та же история повторялась снова и снова: Йегуда с помощью папы открывал новое дело, которое снова прогорало, а тем временем тетя Роза рожала нового ребенка.

Примерно в то время, когда папа доставил в Америку «Зейде» и тетю Фейгу, что влетело в копеечку, Йегуда в очередной раз прогорел — на этот раз, кажется, с магазином по продаже кухонно-ванных принадлежностей. Он задумал открыть торговлю дешевыми украшениями для одежды и хотел, чтобы папа раздобыл ему начальный капитал. Но тут мама взъерепенилась и пресекла эту затею: хватит, сказала она, больше никаких мехов для тети Розы из папиных заработков! Тогда папа повел Йегуду в банк, где Йегуда сам взял ссуду, выписав несколько векселей. Однако папа вынужден был гарантировать эти векселя, так что потом все опять пошло по-старому. Йегуда регулярно задерживал платежи, и папа регулярно платил по векселям, да еще с процентами. Поскольку формально должником числился Йегуда, то банк каждый раз посылал требование об уплате сначала ему, и Йегуда воспринимал это как невыносимое оскорбление, нанесенное ему по папиной вине.

По мнению дяди Йегуды, папа сумел уехать в Америку только потому, что выдал себя за Йегуду, дабы отбояриться от царской рекрутчины. Не будь Йегуда белобилетником, папа мог бы по сей день ходить в военном мундире и есть свинину где-нибудь на Урале или в Омске — если бы его вообще не укокошили в мировой войне. Йегуда ощущал себя папиным освободителем, папиным спасителем. Так как же папа осмеливается позволять гойскому банку донимать его, Йегуду, какими-то дурацкими векселями?

Это был веский аргумент, хотя на самом деле, после того как папа сбежал из Минска, у Йегуды, в сущности, не было больших неприятностей. Все кончилось тем, что, когда Йегуда снова объявился, унтер, ведавший рекрутским набором, счел за благо согласиться на пятирублевую взятку и позабыть обо всей этой истории: ведь птичка все равно уже упорхнула. Как-то я спросил дядю Йегуду, почему все-таки он получил белый билет. В ответ дядя почему-то взбеленился и стал яростно кричать что-то о виктролах, свинине и векселях. После этого я никогда не поднимал этого вопроса, и он до сих пор остается необъясненным.

В конце концов донельзя разобиженный Йегуда ударился в амбицию и вместе с тетей Розой переехал в Вашингтон-Хайтс, порвав все дипломатические отношения и с банком и с папой. После этого мы видели его и тетю Розу очень редко. Лет тридцать спустя они появились на «бар-мицве» моего сына Александра; тетя Роза была вся скрюченная из-за какой-то спинномозговой болезни, оба они были седые, и дядя Йегуда к тому времени уже ударился в религию. Он при всех устроил грозный перекрестный допрос старшему официанту относительно десерта и отказался к нему притронуться, крича, что в нем наверняка есть то ли масло, то ли свиной жир — не помню уж, что именно. К тому времени папы уже почти двадцать лет не было в живых, но мама была в полном здравии. Она сразу же разделала Йегуду под орех, и в конце концов он нехотя съел полдюжины бисквитов.

Короче говоря, переезд из определенных кварталов Бронкса означал разрыв с племенем — почти полный, как было с Йегудой, и достаточно реальный, когда мы сами переехали в Манхэттен. Оглядываясь на свое детство и юность, я вижу, что нашим внутренним миром всегда была семья, племя, «мишпуха». Кого-то из родственников можно было любить или не любить, можно было предпочитать им общество того или иного человека из внешнего мира, но «мишпуха» предъявляла определенные кровные притязания. До некоторой степени это и поныне так. Я пишу эту книгу только потому, что недавно я съездил в Скарсдейл к кузену Гарольду на обрезание его второго внука. До того я не видел Гарольда пять лет — с похорон дяди Хаймана. Теперь Гарольд рассказал мне, что он нашел конверт с заметками своего отца, я попросил его прислать мне этот конверт, и вот — я пишу эти записки.

Кстати, это было первое обрезание, сделанное кому-либо из сыновей или внуков Гарольда. Кузену Гарольду нет никакого дела до иудейской веры. Он не только никогда не ходит в синагогу — он ни разу не дал ни гроша Объединенному еврейскому призыву или какой-либо другой еврейской благотворительной организации. Он сам сообщил мне об этом на обрезании своего внука, явно гордясь своим холодным здравым смыслом. Он и ухом не повел, когда двое из его троих детей вступили в брак с неевреями, И все же на этом самом обрезании, когда читалось благословение, у Гарольда глаза были на мокром месте. А потом, когда он крепко заложил за галстук, он пел старые песни на идише, приплясывая и прищелкивая пальцами, как Зеро Мостель в спектакле «Скрипач на крыше», сатиновая ермолка у него сбилась набок, и по его обычно непроницаемому лицу катились слезы. Позже кузен Гарольд объяснил мне, что он эмоционально лабилен и потому еврейские обряды и еврейская музыка производят на него такой эффект, но это ничего не значит.

По правде говоря, я подозреваю, что это я виноват в Гарольдовом отпадении от религии. Он сам объясняет это тем, что еще в отрочестве прочел Менкена, а также своей профессией. Он говорит, что психоаналитик-фрейдист может верить в «эти штуки» не больше, чем в лесных эльфов. Тем не менее он отнюдь не отговаривает своих пациентов от приверженности еврейским религиозным фантазиям, если они, как он выражается, дают им успокоение. Такова его позиция — более чем непредубежденная и рациональная. Но я думаю, что истоки Гарольдова безбожия восходят к его «бар-мицве» и к той ужасной роли, которую в ней сыграл я, в чем я вскоре, как мне ни неохота это делать, исповедуюсь.

В юности мы с Гарольдом были очень дружны, и среди вещей, которые нас связывали, было то, что мы оба терпеть не могли некий зеленый суп, который можно было бы назвать супом нашей «мишпухи». Племенной обычай требовал, чтобы люди, связанные родственными узами, время от времени ходили друг к другу в гости. Мы не пренебрегали этим обычаем, делая для этого иной раз довольно большие концы в папином «форде» или ходя пешком к родственникам, жившим по соседству. Для нас, детей, это означало, что мы должны были тоскливо ожидать, пока взрослые не кончат тараторить на идише, после чего на столе появлялся зеленый суп — густая жидкость цвета желчи с какой-то нарубленной кислой зеленью. У этого супа было русское название, напоминающее чиханье, — что-то вроде «щавл»; и это кушанье неизменно подавалось на семейных сборищах. Мы с кузеном Гарольдом состязались в умении строить друг другу страшные рожи, когда нам приходилось поедать это яство старого галута.

А потом мы наловчились незаметно удирать перед тем, как наступало время поглощать зеленый суп. Незадолго до начала трапезы, когда сборище взрослых бывало уже в полном разгаре и все говорили одновременно, перекрикивая друг друга — обычный метод оживленной беседы в «мишпухе», — мы могли незаметно уходить и приходить, когда нам вздумается. Выскочив из дома, мы складывали вместе наши накопления, — центы, пятицентовики, редко десятицентовые монеты — и покупали пирожные с кремом или кулек конфет, деля их между собой. Как мне сейчас кажется, в Бронксе тогда на каждом углу была либо кондитерская, либо конфетная лавка. К тому времени, как мы возвращались назад, мы могли надеяться, что — если нам повезет — угроза зеленого супа уже миновала.

Будучи почти сверстниками и живя всего лишь в нескольких кварталах друг от друга, мы с Гарольдом продолжали дружить еще долго после того, как Поль Франкенталь канул во мрак забвения, откуда его время от времени продолжает извлекать память. Франкенталь не фигурирует в моей основной истории, но в ее завязке он определенно сыграл немалую роль. Кроме того, разъяснив нам, чем большие мальчики занимались на пустыре, он проявил себя в своей истинной ипостаси — первого настоящего вестника Извне.

Больших мальчиков можно было бы назвать самураями Олдэс-стрит. Некоторые из них были старшие братья ребят из нашей компании. Им было лет по четырнадцать-пятнадцать, и мы для них были жалкие букашки. Теплыми вечерами они стояли на перекрестках, покуривая сигареты и задирая больших девочек. Иногда они принимались гонять мяч, и в такие минуты мы старались не попадаться им на глаза. Кастовая система городских улиц, основанная на разнице в возрасте, могла бы стать благодарным материалом для социологов; возможно, они уже разрабатывают эту тему, получают на эти исследования федеральные дотации и выдают на-гора пухлые отчеты, которые пылятся на складах правительственного издательства, как непроданные пластинки Карузо и Галли-Курчи в музыкальном магазине дяди Йегуды. Во всяком случае, на пустыре большие мальчики занимались онанизмом.

В тот период моей жизни я знал о сексе не больше, чем о постоянной Планка. У меня была сестра, мы с ней спали на одной диван-кровати, а ванну принимали отдельно, и мне, конечно, было известно, что мое тело выглядит не так, как ее. Однако же наши родители отличались пуританской скромностью: у нас в доме не произносилось не слова, имевшего хотя бы отдаленное отношение к сексу. Иногда я увлекался той или иной девочкой (прежде чем мы покончим с Бронксом, я должен буду рассказать вам, по крайней мере, о Розалинде Кац), но я был совершенно невинен Я представления не имел, откуда берутся дети, но это не был для меня животрепещущий вопрос. Меня куда больше интересовало, как достать денег на мороженое.

Поль Франкенталь все это исправил.

Я до сих пор вижу эту картину, как в кино. Олдэс-стрит, сумерки, пятничный вечер — начинается шабес. Когда папа придет домой, он будет в парадном костюме и в шляпе, что означает, что он побывал в синагоге; но моя память прокручивает пленку того вечера, начиная задолго до его появления. Мы, дети, не сидим, как обычно, на ступеньках крыльца, а сгрудились в темном углу между крыльцом и стеной дома, около металлической трубы. Я стою, поставив одну ногу на трубу. Не спрашивайте меня, почему я помню эту подробность, но я ее помню — и буду, наверное, помнить всю жизнь. Может быть, в тот вечер мы собрались не на ступеньках, потому что там сидят девочки, а тема, которую мы обсуждаем, — это сугубо мужской разговор, первый такой разговор в моей жизни.

Поль Франкенталь с авторитетным видом, полный презрения к нашему невежеству, разъясняет нам, откуда берутся дети. Потрясенные и шокированные, мы едва верим своим ушам, но он разбивает вдребезги наш скептицизм, рассказывая, как он наблюдал, чем большие мальчики занимаются на пустыре. Большие мальчики, оказывается, делают движения, которые Поль описывает во всех подробностях и которые кажутся мне идиотски бессмысленными; и через некоторое время, по словам Поля, «оттуда» брызгает «зеленовато-белая жижица»: вот из нее-то и появляются дети.

— Твой папа засовывает свой болт в твою маму, понимаешь, и брызгает этой жижицей в щель, откуда она писает; так это и делается.

Таково было откровение Поля Франкенталя. Стало быть, все мы появились на свет в результате того, что наши папы изгадили наших мам, вбрызнув в них свою «зеленовато-белую жижицу».

В этот самый момент на улице появляется папа в своем парадном субботнем костюме.

— Исроэлке, пора ужинать, — говорит он нежно, поднимаясь по ступенькам в свете уличного фонаря.

Скребя подошвой о трубу, я отвечаю сдавленным голосом:

— Сейчас приду, папа.

Он почему-то останавливается на верхней ступеньке и смотрит вниз на кучку мальчиков, сгрудившихся в сгущающихся сумерках вокруг трубы. Поль Франкенталь заткнулся. Все остальные тоже молчат, и вид у нас, наверно, порядком смущенный. По крайней мере, у меня. Постояв с минуту, папа устало улыбается.

— Только не задерживайся! — говорит он и входит в подъезд, и я слышу его шаги, когда он начинает подниматься по лестнице на пятый этаж.

— Вот так-то они это и делают, — заключает Поль Франкенталь таинственным голосом. — Твой папа делает это с твоей мамой, понимаешь? Он впрыскивает ей эту зеленоватобелую жижицу, и через девять месяцев из этой же самой щели появляешься ты. Так-то вот.

Каким образом я впервые узнал о Ку-ку-клане? Опять же от Поля Франкенталя. Так мы произносили это слово на Олдэс-стрит. Ку-ку — два смешных слова. Но Ку-ку-клан — это было нечто такое, что вовсе не вызывало смеха. До сих пор у меня проходит холодок по спине, когда я пишу это слово.

Я смутно вспоминаю, как однажды, собравшись в сумерках на пустыре, мы пекли на костре картошку, и Поль Франкенталь — наш злой гений — нагнал на нас страху, предупредив нас, что мы должны съесть картошку и убраться с пустыря засветло — до того, как нас тут застукает Ку-ку-клан. Конечно, он имел в виду Ку-клукс-клан. Он был большой мастер подхватывать от взрослых какие-то намеки на суровую правду жизни и преподносить их в таком виде, что у нас поджилки тряслись.

Как рассказал Поль Франкенталь, Ку-ку-клан — это бандитская организация хриштов, расплодившаяся по всей Америке; члены Ку-ку-клана закутываются в белые простыни и напяливают на головы белые остроконечные капюшоны, чтобы походить на призраков. Иногда они ездят на лошадях. Но главное — это то, что они ненавидят евреев. При свете пылающих крестов они убивают и подвергают страшным пыткам тех евреев, которых им удается поймать. Эта информация так нас ошарашила, что раз в жизни мы усомнились в правдивости Поля Франкенталя и обвинили его в том, что он слышал звон, да не знает, где он. Что до меня, то я был уверен, что он заливает, хотя у меня вся кровь застыла в жилах, когда я представил себе банду призраков, скачущих верхом и убивающих евреев. Мы все в один голос сказали Полю Франкенталю, что все это — «бушва» — то есть то, что по смыслу, хотя и не по семантике, означает примерно то же, что «бред сивой кобылы».

— Ладно, — сказал Поль Франкенталь. — Не верите — поглядите сами.

И он повел нас на Южный бульвар.

— Вот!

Там висела афиша нового фильма, который должен был скоро пойти в «Бульваре» — самом большом кинематографе нашего района, на афише была в красках изображена толпа всадников, скакавших куда-то ночью на фоне огромного горящего креста; они были в белых балахонах и остроконечных капюшонах. На плакате не хватало только еврейских жертв: видимо, их пока что еще не схватили, но как раз за ними, наверно, и охотились всадники.

— Ну, что, бушва? — язвительно спросил Поль Франкенталь.

Не помню, как назывался этот фильм, я его так и не посмотрел. Да я бы и не решился на него пойти, даже если бы меня в кинематограф пустили даром. Никакой фильм с вампирами не мог бы меня так напугать.

Стало быть, жуткое франкенталевское откровение подтвердилось. Ку-ку-клан существовал. Про него даже сделали фильм. Теперь хришты уже были не смешными и жалкими существами из франкенталевских похабных песенок и анекдотов. Они стали Врагом. И отличаться от них, быть евреем было теперь уже не самым естественным состоянием в мире — теперь это означало быть объектом ненависти, добычей, за которой охотятся, притом без всякой видимой причины. Хотя первое потрясение со временем поутихло, все мое детство прошло под тенью страха перед Ку-ку-кланом. Во время президентских кампаний 1924 и 1928 годов вопрос о Ку-клукс-клане стал одним из пунктов предвыборной борьбы, и в эти годы газеты помогли мне понять, чем именно пугал нас Поль Франкенталь. Со временем я и мои друзья начали даже отпускать шутки насчет Ку-клукс-клана и антисемитизма. После того как в Германии пришел к власти Гитлер, я в своей юмористической колонке, которую в студенческие годы писал для нашей университетской газеты, придумал и напечатал, как мне казалось, очень смешной заголовок, который мне вовек не забыть:

Понимаете, я был тогда недоросль, семнадцатилетний свободомыслящий гуманист, считавший себя умнее всех на свете. Я твердо знал, что горластый немецкий политик с усиками — это клоун, вроде Чарли Чаплина, и что на свете нет никакого Ку-клукс-клана.

А теперь — несколько слов о Розалинде Кац, а потом об обеде, на котором подавали морскую пищу. И на то и на другое упала тень Ку-клукс-клана.

А был ли он вообще, этот обед, на котором подавали морскую пищу?

Если верить маме, то нет. Когда я спросил ее об этом, у нее сразу же перестал работать слуховой аппарат. А когда мне все-таки удалось добиться того, чтобы она меня услышала, она вся сморщилась и сказала:

— Какой такой обед? Какая морская пища? Ты что, умом двинулся? Как мы могли есть морскую пищу? Ты что-то путаешь. Может, Реувен Бродовский и ел морскую пищу — в этом своем саду, который зарос сорной травой и был весь замусорен консервными банками. Да Бродовский и вообще был как гой, а его женушка еще и того хуже: они готовы были есть что угодно — кошек, крыс, собак. Но у нас никакую морскую пищу сроду но подавали.

Моя сестра Ли годами разглагольствовала об этом обеде с морской пищей, поэтому я сообщил ей, что сказала мама. Ли пришла в такое негодование, что аж задымилась — я имею в виду, в буквальном смысле слова: у нее тогда как раз был период, когда она бросала курить, но она подошла к бюро, отомкнула какой-то ящик и достала пачку «Кэмел». Она зажгла сигарету с таким видом, словно поджигала рейхстаг, и выпустила дым через нос.

— Мама сказала ЧТО-О-О? — то ли зарычала, то ли завизжала она.

— Мама сказала, что у нас морскую пищу сроду не подавали.

Ли плюхнулась на диван, воздела обе руки к небу, как бы призывая Бога даровать ей терпение. Потом она долго молча курила, возведя очи горе и скрипя зубами. Очень уж ей не дают покоя дела давно минувших дней.

— Ты помнишь об этом что-нибудь? — отважился я спросить.

— Что-нибудь? Я помню ВСЕ!

Куря одну сигарету за другой, пока пепельница не наполнилась до краев, Ли яростно поделилась со мной воспоминаниями об обеде, на котором подавали морскую пищу, и это было очень яркое описание. Нужно пояснить, что Ли ужасно любит все съедобные дары моря. Моллюски, устрицы, омары, креветки, крабы — все, что угодно. Если какое-то существо живет в воде и не имеет ни плавников, ни чешуи (а кошерны только те водяные создания, у которых есть и плавники и чешуя) — это подходящая пища для Ли. Конечно, не мое дело, что она ест. Это уж пусть она сама улаживает, как говорят в индустрии развлечений, с Хозяином Наверху. Дом у нее вполне кошерный, и в Дни Трепета она исправно ходит в синагогу — но она обожает морскую пищу. Я говорю об этом только для того, чтобы объяснить, что у нее есть веские причины помнить про тот обед.

Так на чем мы остановились? Можно, конечно, верить маме, когда она отрицает, что такое когда-то было, но, как однажды выразилась Ли, мама иной раз склонна подправлять историю не хуже Советской Энциклопедии. Но в данном вопросе — зачем бы ей это? В конце концов, она и папа были молодые иммигранты, которые боролись с мощным водоворотом перемен, затянувшим в себя дядю Яиля. Что ж плохого было в том, чтобы попробовать морскую пищу? Но пусть будет записано в анналах, что мама это отрицает. Я расскажу то, что я сам помню, — это во многом совпадает с версией Ли.

Как я уже упомянул, в школе я довольно быстро все схватывал. За меня, должно быть, работали мои минскер-годоловские гены, и, к тому же, мне везло. В нашем районе открылась новая школа — начальная школа № 75; она была построена на лугу, где раньше стоял наш «дом с привидениями», и когда эту школу строили, именно эту строительную площадку охранял сторож, которого мама треснула кирпичом («Как ты смеешь бить моего ребенка?!»). В эту новую школу всех нас перевели из нашей прежней школы в массовом порядке, или, точнее, в беспорядке. Поскольку в моем классе учащихся было больше нормы, а я ходил в самых успевающих, то, чтобы хоть слегка разгрузить мой класс, меня решили досрочно перевести классом выше. Там в это время изучали что-то диковинное, вроде дробей или сослагательного наклонения; и мне пришлось-таки попотеть, чтобы догнать своих однокашников. Но у меня все шло хорошо до тех пор, пока я не перегнал Поля Франкенталя.

Раньше, когда Франкенталь перешел в седьмой класс, он этим ужасно форсил на Олдэс-стрит, потому что в седьмом классе ученики на каждом уроке проходили новый предмет, который вел другой учитель; Франкенталь фуфырился, что он уже больше не будет, как малявки, весь день сидеть в классе с одним и тем же учителем: «Разные пред-ме-ты! Вот!». Моя сестра Ли перешла в седьмой класс за год до Франкенталя, и она тоже порядком фордыбачилась из-за того, что проходила разные пред-ме-ты. Но Франкенталь так задирал нос, что дальше некуда, хотя вообще-то он к школьной учебе относился с полнейшим презрением. Он постоянно пересказывал какие-то грязные слухи об учителях и отпускал о них шутки, вроде такой: «Миссис Хеннесси подала в суд на муниципалитет за то, что он построил тротуар слишком близко к ее жопе»; или он читал о них похабные стишки — например, об одной учительнице, женщине с очень большим бюстом, которая в классе нередко ставила всем нули оптом:

У Поля Франкенталя мозги были как своеобразное решето: они просеивали всю входящую информацию, оставляя в себе одну лишь грязь и мерзость. Моя же память, как вам может показаться, скорее напоминает чердак, на котором свалено в одну кучу все вместе: и драгоценное, и никому не нужное.

Но, как бы то ни было, перейдя в седьмой класс, Поль Франкенталь ужасно заважничал; сначала он только и делал, что выхваливал одного из своих учителей — мистера Уинстона. Поль заявлял, что мистер Уинстон, его классный руководитель, внешне как две капли воды похож на Дугласа Фэрбенкса, и, мало того, по словам Франкенталя, этот бедовый парень уже трахнул всех училок. Поль хвастался этим так, словно это сделал не мистер Уинстон, а он сам: типичный случай самоотождествления со своим героем. Тринадцатилетний Франкенталь всех нас, малолеток, прочно обскакал, утвердившись на своем двойном Олимпе верховода Олдэс-стрит и ученика класса, в котором изучают пред-ме-ты! И вот, пожалуйста, в один прекрасный день в класс мистера Уинстона в сопровождении мисс Мак-Грат, учительницы шестого класса, входит не кто иной, как малолетка Дэви Гудкинд из квартиры 5-Б, этакий религиозный маменькин сыночек, который ни в морду дать, ни камня бросить не умеет, невинный дурачок девяти с половиной лет.

— Вот ваш новый ученик, — сказала мисс Мак-Грат, в которую я тогда был влюблен, обращаясь к мистеру Уинстону, в котором действительно было что-то от Дугласа Фэрбенкса. Я заметил, что при виде мисс Мак-Грат у мистера Уинстона заблестели глаза, а она, выходя из комнаты, кокетливо ему улыбнулась. Гм! Неужели — она… типун мне на язык!

Мистер Уинстон посадил меня на свободное место в первом ряду. Я был безутешен из-за разлуки с мисс Мак-Грат. Мистер Уинстон, стоя у доски, говорил что-то о квадратном корне; для меня это была китайская грамота. До того я успел провести в классе мисс Мак-Грат всего один месяц и получил посредственно по прилежанию за то, что на уроках, вместо того чтобы слушать, о чем-то мечтал — главным образом о ней. Меня вовсе не радовало, что меня перевели в более старший класс, и дома я об этом повышении ни словом не обмолвился. Я горевал из-за мисс Мак-Грат и из-за гнусного подозрения, что она «делает это» с мистером Уинстоном — может быть, в этот самый вечер. Как же, я ведь сам видел, какими они обменялись сладострастными взглядами. А кроме того, я боялся Поля Франкенталя. Об этом мне и нужно было думать, а не о чудовищном блуде мисс Мак-Грат с мистером Уинстоном.

На следующий день я как будто уловил, в чем суть квадратного корня. Класс мало что понимал, и мистер Уинстон терпеливо объяснял это снова и снова, поочередно вызывая к доске то одного, то другого и пытаясь им растолковать, что это такое, на самых простых примерах. Я тем временем стал решать эту задачу сам для себя в своей тетрадке. Наконец к доске был вызван Поль Франкенталь. Мистер Уинстон написал на доске: √625 и передал мел Полю, который уставился на доску с тупой ненавистью. Я поднял руку и выпалил:

— Мистер Уинстон, ответ будет — двадцать пять?

— Отлично, Дэвид, — сказал мистер Уинстон, одарив меня такой нежной улыбкой, что я сразу же изменил свое мнение о нем. Этот обаятельный человек, конечно же, не мог «делать это» с мисс Мак-Грат. Да, в сущности, не так-то уж я и пекся о мисс Мак-Грат.

— Дэвид, подойди к доске, — сказал мистер Уинстон, — и покажи Полю, как ты это вычислил.

Франкенталь, что-то буркнув, передал мне мел. Взглянув на меня исподлобья, он пошел на свое место. И пока я показывал на доске, как я решил эту задачу, он, сидя за партой, буравил меня взглядом. А еще говорят, что не бывает дурного глаза!

Я понимаю, что, рассказывая обо всем этом, я выставляю себя в самом невыгодном свете. Все мы знаем таких маленьких всезнаек, которые всюду выскакивают с ответами. Так? Ну, а теперь два слова в мою защиту. Вы должны принять во внимание мое особенное положение на Олдэс-стрит. В квартире 5-Б я был сокровищем, которое неустанно ублажали, но на улице я был ничто, неженка-паинька, гога-недотрога — не такой, конечно, как Говард Рубин, но все-таки порядочное ничтожество, жалкий прихлебатель Поля Франкенталя, которым я восхищался и к которому, при всех его грехах, чувствовал какую-то смутную симпатию. То, что он ходил в вожаках, было нечто само собой разумеющееся. И тем не менее я чувствовал, что мой социальный статус в нашей компании был ниже того, что я заслуживал. Может быть, во мне говорила унаследованная от мамы йохсентовская гордость. Какой я ни был маленький тихоня, но в глубине души я всегда считал себя «йохсеном». Квадратный корень из 625 впервые дал мне возможность встретиться с Полем Франкенталем тапо а mano, и я не упустил своего шанса.

В тот же вечер я рассказал маме, как я отличился с квадратным корнем. Во-первых, я унасекомил могучего Франкенталя, чем я очень гордился. Кроме того, когда я кончил решать задачу, мистер Уинстон одобрительно хлопнул меня по плечу и сказал: «Молодец!», о чем я, конечно, тоже сообщил маме. Я рассказал ей, что Поль Франкенталь учится в моем новом классе и что именно Поля я уложил на обе лопатки. Мама заставила меня рассказать эту историю снова, попутно задав кучу вопросов:

— Говоришь, квадратный корень из 625? А где ты сидишь? А где сидит Поль Франкенталь? Так он, значит, не мог сообразить, а? Экая дубина-переросток! Вот тебе четвертак, можешь его истратить, на что захочешь, ты — мамина гордость. Гм! Говоришь, квадратный корень из 625, так? Мне нужно занять у миссис Франкенталь немного сахарного песку!

И она пулей понеслась прочь. А сахарница-то у нас была полна до краев. Должно быть, мама этого не заметила.

Целый четвертак! До универмага «Вулворт» на Южном бульваре меня сопровождала добрая половина ребят с Олдэс-стрит, чтобы разделить со мной улов сладостей, приобретенный на двадцать пять центов. Другая половина стоически осталась с Полем Франкенталем, когда он издевательски прошипел:

— Кому нужны твои дерьмовые конфеты?

Боже, как я гордился, уводя ребят с Олдэс-стрит от Поля Франкенталя! В те дни и за пять центов в «Вулворте» можно было купить целую гору конфет. Нагрузив своих последователей шоколадными батончиками, тянучками и мармеладом, я покинул их, чтобы в одиночку насладиться земляничным мороженым с шарлоткой. Никогда прежде я так не радовался жизни! В девять с половиной лет я был невинен, как Адам до грехопадения. Мне казалось, что наконец-то я нашел себя, стал тем, кем я должен быть, — большим «йохсеном»; мой час настал!

В тот день, когда я уходил из школы, у меня после укола болела рука и еще больше болело сердце. Стены класса были, как обычно, увешаны абрисами ведьм и дырчатыми тыквами, а в кондитерских продавались маски, оранжевые праздничные свечи и все такое. Но на Олдэс-стрит, нужно вам сказать, канун праздника Всех Святых отмечался совсем по-другому. Может быть, это и сейчас так. У детей иной раз долго сохраняются в обиходе довольно древние обычаи. Мы не ходили, как положено, от двери к двери, требуя подарков. Вместо этого, облачившись во всякое рванье, мы с криками носились по кварталу, зажав в руке кусочки мела, и помечали им друг друга. А большие мальчики размахивали чулками, плотно набитыми мукой, и били ими всех, кому не удавалось увернуться. Но их мы старались избегать. Чулком с мукой можно ударить довольно больно — как сильно запущенным футбольным мячом, — да вдобавок после этого ударенный был с головы до ног белый.

Погруженный в свои невеселые думы, я брел домой, совершенно забыв, что сегодня — канун праздника Всех Святых. Неожиданно из-за угла ко мне подскочил маменькин сынок Говард Рубин и с криком: «День Всех Святых!» провел мне мелом по спине. Этим он мне напомнил, что сегодня за день. Этот болван, конечно, все напутал, бросившись на меня с куском мела, когда еще вовсю светило солнце. Всему свету известно, что канун Дня Всех Святых положено начать отмечать только после того, как стемнеет и зажгут фонари. Но что толку было дать таску Говарду Рубину, которого лупили все кому не лень! Мальчик, который в первые теплые апрельские дни выходил на улицу в коротких штанах и носках, — как все мы, — но при этом в длинных желтых кальсонах, заправленных в носки, — с такого что было взять?

Значит, День Всех Святых? Что ж, тем лучше. Гоняться за девчонками было обычно очень весело, они кричали и визжали, как нимфы, убегающие от сатиров. В последние годы моя сестра Ли в канун Дня Всех Святых старалась не выходить из дома, потому что банды мальчишек, носившиеся по улицам, стали для девочек настоящим бичом. Пока еще было светло, я приготовил уроки, а когда за окном стемнело, я надел толстый свитер и наполнил карманы кусочками мела. Ли хмыкнула, что я идиот, если мне нравятся такие детские забавы. Но что она знала о моем горе и о том, что мне нужно было чем-то отвлечься? Я кубарем скатился по лестнице и выбежал на прохладную вечернюю улицу.

— День Всех Святых!

Из-за угла выскочил, хихикая, Говард Рубин. Я ощутил, как он провел мелом по моей больной руке. Без особого задора я тоже полоснул его мелом:

— День Всех Святых! Куда все подевались?

— Они пошли с Полем на Хоу-авеню. А мне мама не велела отходить от дома.

Жалкий сморчок!

Издалека, от угла Хоу-авеню, слышались молодецкие мальчишеские крики и девчачий визг. Значит, Поль и другие затеяли там свою игру, и мне оставалось только зажать в руке мел и ждать. И, как и следовало ожидать, вскоре из-за угла, визжа и смеясь, выбежали три девочки, за которыми гнался Поль и еще несколько мальчишек. Никто не старался бежать очень быстро, это была явная игра. Неожиданно девочки завизжали по-настоящему и ринулись в ближайшую парадную. На другом конце квартала появилась группа незнакомых ребят с чулками в руках.

Как раз в этот момент Поль увидел меня.

— Эй, ребята, это Срулик! — крикнул он. — А ну, все за Сруликом!

Вся его команда бросилась на меня с дикими криками:

— Срулик! Срулик!

Тон, которым Поль выкрикнул мое имя, не предвещал ничего хорошего. Более того, в отличие от прошлых лет, сейчас у Поля был в руке уже не кусок мела, а чулок с мукой. С другого конца улицы приближалась кучка незнакомых парней. Я заколебался — что делать? Остаться на месте и сражаться? Или быстро вбежать на крыльцо и юркнуть в парадное? Но зачем? Чего ради? Стоит ли праздновать труса, как Говард Рубин? Ведь это же мои приятели, ребята с Олдэс-стрит. Поль Франкенталь — мой верховод. Когда они приблизились ко мне, я дружелюбно улыбнулся. Поль сразу же отрезал мне путь к отступлению, вскочив на нижнюю ступеньку крыльца. Затем он начал напевать:

— В синагогу мчится пулей Срулик, Срулик, Срулик, Срулик!

Ребята сразу же взяли меня в кольцо, как мы обычно делали, когда дразнили какую-нибудь девчонку, и все подхватили песенку, смеясь и гримасничая. Незнакомые парни с чулками остановились и стали молча наблюдать. Я больше не был уверен, кто для меня опаснее: мои же товарищи, которые вдруг ни с того ни с сего накинулись на меня и стали дразнить Сруликом, или большие парни, которые лишь молча смотрели издали. Инстинкт подсказал мне, что делать. В окружившем меня кольце был Говард Рубин, и когда он оказался напротив меня, я издал громкий вопль и бросился на него. Он отшатнулся, и я выскочил из кольца и бросился в проход, ведший на задний двор.

— Держи его! — закричал у меня за спиной Поль. — Все за Сруликом!

Задний двор, окруженный со всех сторон стенами домов, был уставлен шестами, к которым прикрепляли бельевые веревки. Мы тут годами играли в прятки, и этот район боевых действий я хорошо знал.

— Сру-лик! Сру-лик!

Крики гулко отдавались во дворе. Выглянув из своего укрытия между мусорными баками, я увидел, что к Полю и его команде присоединились большие парни, которые размахивали чулками с мукой и весело скандировали:

— Сру-лик! Сру-лик!

Это был тот же ритм, в котором я слышал на пляже в Орчард-Бич слова:

— Жи-ды! Жи-ды!

Из этого двора через проход, предназначенный для дворника, был выход на Хоу-авеню, и через этот выход я собирался незаметно улизнуть. Обычно все такие проходы по вечерам запирались на навесные замки, но я обнаружил, что, если вынуть из скобы разболтавшиеся шурупы, калитку в проходе можно было легко открыть. Мне много раз удавалось удрать из двора через этот проход, когда мы тут играли в прятки. И вот теперь я выскочил из своего укромного убежища и метнулся к проходу через открытое пространство, освещенное луной. Кто-то крикнул:

— Вот он!

Но я уже снова был в тени. Я юркнул в проход, взбежал по ступенькам и трясущимися руками стал вынимать шурупы. Сзади я слышал приближавшиеся голоса:

— Он сюда вошел, я видел… Да нет, дурак, вот сюда… Он должен быть здесь… Срулик, Срулик! Где ты?

Дверь приоткрылась. Спасен! Я нажал на нее плечом. Она приоткрылась еще чуть-чуть и дальше не поддавалась, послышался скрежещущий звук. И только тогда я увидел, что ее удерживает новый навесной замок на цепи.

— Сру-у-улик!

— Эй, ребята, вот он! — это был голос Поля Франкенталя. В темном проходе — яркая вспышка света. Крики, гвалт. Мне в лицо ударяет вспышка карманного фонаря.

— Это он? — спрашивает незнакомый голос.

— Да, ребята, это он, это Срулик, — отвечает голос Поля Франкенталя.

В свете фонаря на меня надвигается тень Франкенталя, раскручивающего в руке чулок.

— Поль, в чем дело? За что? Что я тебе сделал?

— Ну, много чего сделал!

Я делаю рывок — мимо Поля, прямо на свет карманного фонаря. Фонарь падает. Звон разбитого стекла. Тьма, хоть глаз выколи. Крики, толкотня. Я протискиваюсь сквозь толпу и пытаюсь сделать рывок назад, во двор, но на меня накидываются — прежде других Поль Франкенталь, его голос перекрывает все другие голоса:

— Сру-лик! Сру-лик!

Он ударяет меня чулком по щеке. Звон в ушах. Поль Франкенталь:

— День Всех Святых!

Другой удар чулком. Еще один, еще, еще.

— День Всех Святых! — удар.

— День Всех Святых! — удар.

— День Всех Святых! — удар.

Я падаю.

Сыплются удары, спину и рукава полосуют куски мела; крики, смешки. Я лежу лицом вниз, пытаясь защитить руками голову от опускающихся чулок, кашляю в задыхаюсь в мучном облаке.

— День Всех Святых! День Всех Святых!

Голоса начинают затихать, я слышу удаляющиеся смешки и голоса, распевающие, как поют марширующие солдаты:

— В синагогу мчится пулей Срулик, Срулик, Срулик, Срулик!

Таково было мое прощание с Олдэс-стрит. Вскоре после этого у нас поселилась Бобэ, и нам пришлось переехать.

Поль Франкенталь тускнеет в памяти после того вечера, когда меня дразнили «Сруликом». Вообще-то, по правде говоря, он и потом много лет меня преследовал, и он еще появится в моем повествовании. Но сейчас в Белом доме опять стоит дым коромыслом, мне, того и гляди, придется прерваться, и кто знает, когда я потом снова смогу вернуться к своему рассказу. Так что не удивляйтесь, если я в следующей части понесусь галопом по Европам: вы знаете почему. До сих пор я описывал в основном то, что было Вовне, — то есть Олдэс-стрит моего детства. Теперь необходимо сказать несколько слов и о том, что, одновременно с событиями на Олдэс-стрит, происходило Внутри. Когда я вспоминаю об этой стороне своей жизни, она представляется мне как бы происходившей в каком-то другом измерении.

Мою бабушку у нас в доме звали не иначе, как «Бобэ» — это слово на идише, должно быть, происходит от русского слова «баба», «бабка»; так что так мы и будем ее здесь называть.

«Бобэ» поселилась у нас вскоре после злополучного для меня Дня Всех Святых. Мы с Ли, конечно, знали о ее существовании еще задолго до того; слышали мы и о некоем «дяде Велвеле»: их обоих папа собирался вызвать к себе из старого галута. «Бобэ», как вы понимаете, была папиной матерью, а дядя Велвел был мамин сводный брат, сын «Зейде» от кайдановки. Кайдановской наследственностью, возможно, и объяснялись все выбрыки дяди Велвела, о которых речь впереди.

Папин отец к тому времени уже умер в России, которая стала Советским Союзом. «Бобэ» осталась одна, и жила она в страшной нужде, потому что рабоче-крестьянский рай был не самым подходящим местом для благочестивой старой вдовы синагогального шамеса. По задуманному плану, дядя Велвел должен был приехать вместе с ней, и предполагалось снять им на двоих маленькую квартирку, с тем чтобы Велвел — холостяк лет двадцати с гаком — работал в папиной прачечной, или преподавал иврит, или еще каким-то образом зарабатывал на жизнь, а «Бобэ» вела бы для него хозяйство. Такой план, то есть использование дяди Велвела, придумала мама. Я вовсе не хочу сказать, что мама все это придумала для того, чтобы сбыть с рук «Бобэ» и не селить ее у себя; хотя если бы и так, что в этом такого? Принимая во внимание долгий опыт человечества, это было бы только разумно, даже если бы маме до смерти хотелось жить под одной крышей со своей свекровью. Мама познакомилась с папиной матерью еще когда ездила в Минск. Не знаю уж, как они там поладили, но мама явно спала и видела, как бы вытащить дядю Велвела в Америку.

Так что в течение некоторого времени у нас за ужином даже о делах в прачечной не говорили столько, сколько о «Бобэ», о дяде Велвеле, о шифскартах, визах, паспортах, денежных переводах и Эллис-Айленде — и больше всего о денежных переводах для дяди Велвела. Дядя Велвел был выше головы занят улаживанием своих долговых обязательств, подкупом советских служащих, оформлявших выезд за границу, покупкой одежды и другого багажа, необходимого для путешествия; и он все просил еще и еще денег. Вывоз «Бобэ» из Советской России прошел как по маслу, но вывоз дяди Велвела все больше и больше влетал в копеечку. То и дело от него приходило очередное письмо или телеграмма, и после этого в Минск отправлялся очередной денежный перевод. Наконец все было улажено. Отчаянная попытка мамы устроить так, чтобы они отплыли на одном пароходе из Риги, не удалась, но дядя Велвел заказал себе билет на пароход, уходивший через три недели после бабушкиного.

И вот «Бобэ» прибыла. Мы с Ли, пялясь сверху вниз в узкий пролет лестницы, смотрели, как она тяжело поднималась со ступеньки на ступеньку, опираясь на папину руку. Наше первое впечатление было, что это — маленькая хромая старушка в парике, робко улыбающаяся из-под рыжего мехового воротника. Она вошла в квартиру и сразу же заговорила на галутном идише, да и потом она ни на каком другом языке никогда не говорила. И она поселилась у нас. Другого выхода не было. У дяди Хаймана не было свободной комнаты, а дядя Йегуда как раз незадолго до того прервал с нами дипломатические отношения, обозлившись за то, что папа позволил очередному алчному банку донимать его векселями. Ну, ладно, в конце концов, это было всего лишь на три недели, пока прибудет дядя Велвел. Мама уже присмотрела квартирку, в которой можно было отлично поселить дядю Велвела с «Бобэ».

Мама с папой приняли «Бобэ» по-царски: они отдали ей свою собственную спальню, а нас с Ли выселили с диван-кровати в гостиной и отправили спать на кухню: Ли на раскладушке, меня — на полу. Ну что ж, в тесноте, да не в обиде — хотя дух в квартире был тяжелый. Я имею в виду дух в самом буквальном смысле слова, ибо «Бобэ» натиралась какими-то привезенными с собой жидкими мазями, которые помогали от ревматизма, и запах этих мазей я, казалось, ощущал даже в школе, хотя, наверно, это был обман обоняния. Но мама все повторяла и повторяла, как заведенная, что это ведь только на три недели, на три недели, на три недели.

Ну так вот, прошло три недели, и мы с Ли отправились вместе с родителями встречать пароход, на котором должен был прибыть дядя Велвел. Мы стояли на причале у поручней и смотрели, как с огромного проржавевшего судна сходят на пристань семьи иммигрантов. Мама то и дело вскрикивала:

— Вот он! Вон Велвел! Нет, Велвел ниже ростом! — И так далее.

И она все время перебегала с места на место, чтобы лучше видеть спускавшихся по трапу пассажиров. Постепенно поток иммигрантов иссяк. Велвела не было. Папа поднялся на пароход, через некоторое время он вернулся со странным выражением на лице и обратился к маме по-русски. Они всегда переходили на русский язык, когда хотели, чтобы мы не поняли, о чем они говорят. Но на этот раз они просчитались: мы все поняли по их жестам, по их тону, по выражению лиц. Вот как примерно протекал этот разговор:

ПАПА. Его нет на пароходе.

МАМА. Как! Этого не может быть! (В отчаянии озираясь вокруг.) Неужели мы его пропустили?

ПАПА. Да нет; его даже не было в списке пассажиров.

МАМА. Но я звонила в пароходную компанию, и он был в списке!

ПАПА. Да, но он не отплыл из Риги. Его не было на пароходе. Мне это сказали офицеры.

МАМА. Они с ума сошли! Его задержали на Эллис-Айленде. Отправляйся туда и вытащи его.

ПАПА (очень терпеливо). Сара, говорю тебе, его нет в пароходном списке. Что-то случилось, и он так и не отплыл из Риги. Он все еще там. Со всеми деньгами.

МАМА (чуть не в крик). Может быть, ты перестанешь спорить и первым же паромом поедешь на Эллис-Айленд? Может, у него глаза больные или спину скрутило. Поезжай на Эллис-Айленд и вытащи его, слышишь? И не слушай никаких отговорок. Если что не так, позвони советнику Блюму, он кого угодно вытащит с Эллис-Айленда. А я отвезу детей домой. Позвони мне с Эллис-Айленда, чтобы мне поговорить с Велвелем.

ПАПА. Ну, а если он все-таки не на Эллис-Айленде?

МАМА (яростно). Поезжай! Поезжай! Он на Эллис-Айленде!

Эллис-Айленд — это небольшой остров в нью-йоркской бухте, на котором в те годы производилась проверка иммигрантов. Немало несчастливцев, проплывших мимо Статуи Свободы, так и не сумели пробраться в Америку дальше Эллис-Айленда. У меня есть дядя в Минске — сейчас ему девяносто три, — которого с Эллис-Айленда отправили обратно, потому что у него была ушная инфекция; он посмотрел издали на небоскребы Манхэттена и поплыл назад через океан, чтобы прожить всю свою жизнь в Советском Союзе. Мы до сих пор переписываемся на идише. После немецкой оккупации Минска он один остался в живых из всех тамошних Гудкиндов и Левитанов. Каким-то образом ему удалось вовремя эвакуироваться на Урал, и там он переждал войну.

Итак, папа отправился на Эллис-Айленд, но Велвела там не было. После того как папа с этим сообщением вернулся домой, мама была сама не своя. В нашей пропахшей мазями квартире все ходили как в воду опущенные. У «Бобэ» был похоронный вид — это начался ее первый приступ хандры. После этого периодические приступы бабушкиной хандры стали частью нашей жизни. Я приходил из школы, и Ли шепотом сообщала мне еще в передней, что у «Бобэ» началась хандра. Это означало, что нам нужно сторониться не только «Бобэ», но еще и мамы, да и к папе тоже лучше всего не подступаться.

В обычное время «Бобэ» была улыбающейся, почти легкомысленной старушкой. Ее хорошо уложенные седые волосы выбивались из-под коричневого парика, который полагалось носить богобоязненной старой еврейке. Она весело хлопотала на кухне, мешая маме, но готовила очень аппетитное шоколадное печенье, пеклеванные хлебцы, макароны и штрудели, которые, по-моему, мама недостаточно ценила. Но когда у «Бобэ» начиналась хандра, все менялось. Она на всех нагоняла страх. На лице у нее было выражение смертной тоски, парик исчезал, она громко топала по квартире, беспрестанно расчесывая свои седые волосы, падавшие ей на плечи, она ни с кем не разговаривала и не отвечала, когда к ней обращались. Или же она запиралась у себя в комнате, откуда исходили миазмы тоски и жидких мазей. Это могло продолжаться день за днем, и в первый раз это случилось именно тогда, когда мама взбеленилась, узнав, что не прибыл Велвел. До того дня мама всячески обхаживала «Бобэ», сдувая с нее каждую пылинку, но когда ее постиг этот удар, маска упала, а у «Бобэ» началась хандра.

Здесь нужно добавить, что тайна неприбытия Велвела разъяснилась лишь несколько месяцев спустя, когда на адрес папиной прачечной пришло из Риги длинное письмо на идише. Папа прочел его вслух за ужином. «Бобэ» в тот день была в нормальном настроении, но у мамы, когда она выслушала письмо, началась такая хандра, какая никакой «Бобэ» не снилась. В письме говорилось примерно следующее:

Май 1973 г.

Египет собирается напасть на Израиль. Наступление назначено на середину мая; об этом сообщает разведка и свидетельствуют очевидные факты. Из-за этого я всю ночь не спал, чтобы успеть закончить рассказ о кислой капусте до того, как мой мир и покой будет, видимо, надолго нарушен. Но у меня не хватило времени. Поэтому, возможно, последние страницы были написаны как бы спустя рукава, скороговоркой. Вот уже за окнами снятого нами дома в Джорджтауне заалел рассвет. Погасли уличные фонари. Нужно хоть немного поспать.

Надеюсь, мне все-таки удастся закончить эту книгу, но пока я не вижу никаких возможностей продолжать писать в этой крутящейся бетономешалке, которую называют Белым домом. С другой стороны, если я уволюсь и вернусь в свою адвокатскую контору — а я обдумываю этот шаг, — на моей рукописи можно будет поставить крест. У меня снова голова пойдет кругом от юридических хитросплетений, а пытаться писать в редкие свободные часы — это дохлый номер.

Но дело в том, что я уже почти полюбил этот Богом забытый темный, пыльный кабинет, в котором я торчу в Белом доме; мне по сердцу час за часом сидеть одному, исписывая страницу за страницей. Я уж было предвкушал, что скоро смогу снова пережить в своем воображении так быстро промелькнувшие радужные годы с Бобби Уэбб; но вот я все еще топчусь на одном месте — застрял на рассказе о бабушке и ее кислой капусте. Я могу только постараться не упустить нити своего рассказа — в надежде, что я смогу к нему вернуться, как только у меня будет свободное время и подходящее умонастроение. Но пока что мне придется до поры до времени свернуть свиток моих поэтичных воспоминаний и обратиться к суровой прозе сегодняшней жизни.

Эйб Герц отозван домой. Он позвонил Сандре на ночь глядя и поднял ее с постели, чтобы сообщить ей, что он «возвращается на круги своя». Во время «войны на истощение» — так называют в Израиле не очень широко известный, но весьма дорого обошедшийся пограничный конфликт после Шестидневной войны — Эйб год служил в зоне конфликта, на Суэцком канале. Сандра ворвалась к нам в спальню и разбудила нас. Я уже раньше слышал — и в Белом доме, и от израильского посла, что в Израиле объявлена боевая тревога, но я держал язык за зубами. Джен чуть ли не всю ночь сидела с Сандрой, они пили виски и обсуждали положение, а я сел писать.

Моей беспокойной дочери Сандре двадцать один год, она — красавица-брюнетка, и у нее такие глаза, что сопротивляться им я могу, только подшучивая над ней. Этими глазами она сражает мужчин, как лазерным лучом. И не только молодых, но любых. Она ходит в заплатанных лохмотьях и великолепно в них смотрится, но если хочет, она может за полчаса превратиться в шикарную гранд-даму. В глазах не чающего в ней души отца Сандра выглядит как еврейская претендентка на звание мисс Вселенной; к тому же котелок у нее варит, и ей пальца в рот не клади: она с отличием кончила Уэллсдейский колледж, она эрудированна, уверена в себе, и, по неясным пока причинам, она явно намерена всячески отравлять жизнь Израилю Дэвиду Гудкинду. Примерно в то время, когда я занялся налоговыми проблемами Объединенного еврейского призыва и стал его главным юрисконсультом, Сандра привела в дом араба, студента из Саудовской Аравии, учившегося в Йельском университете. Вообразите себе, если можете: молодой араб из состоятельной семьи сидит в канун субботы за кошерным ужином, при свечах, в доме нью-йоркского еврея, и слушает, как хозяева дома читают молитвы на иврите. Вот что такое Сандра Гудкинд, и вот каков ее диапазон, поскольку сейчас у нее роман с Эйбом Герцем, хотя ни она, ни он в этом не признаются.

Ага, моя милая Сандра Гудкинд вроде бы просунула свою изящную ножку в дверной проем? Справиться с Сандрой можно только одним способом. Я осторожно, но решительно отодвинул ножку назад и захлопнул дверь. У меня и так голова кругом идет.

Прежде всего, позвольте мне сказать несколько добрых слов о Реувене Бродовском, а то я только то и делал, что честил его в хвост и в гриву. Бродовский действительно сократил папе жизнь, и он действительно был мелким, очень мелким человечишкой, исходившим слюной от зависти, — воистину «идиот писаного закона». От всего этого я не отрекаюсь.

Но была в характере Бродовского и другая сторона. По сей день, когда мне случается есть кошерные деликатесы — бастурму, говяжью грудинку, говяжий рулет, особенно с шинкованной капустой и маринованными огурцами, и особого сорта белый картофельный салат по-бронксовски, — я всегда вспоминаю Бродовского и его семью. О его дородной супруге и ее журнальных вырезках я уже рассказывал. Но я ничего не рассказывал о его детях, которые были оборотной стороной его ненависти к моему отцу: этих троих мальчиков и одну девочку он любил до безумия.

Но при чем тут деликатесы? А при том, что компаньоны — владельцы прачечной «Голубая мечта» — имели обыкновение воскресными вечерами собираться семьями в закрытом помещении прачечной и устраивать холодный ужин на бумажных тарелках. Взрослые вели деловые разговоры, и, конечно же, больше всех разглагольствовал Бродовский. А пока раскаты его идиша гулко отдавались в тонувших в темноте высоких сводах, мы, дети, ползали по холодным стиральным и сушильным машинам, играли в прятки в пахнувшем мылом полумраке среди огромных кип белья и даже спускались в страшную темную бойлерную и шлепали там по жирным мыльным лужам.

В этих играх моим первым напарником был Феликс Бродовский. Однажды мы с Феликсом, блуждая с карманным фонариком по неосвещенному складу, наткнулись на какие-то нагромождения пыльных ящиков, заваленных деревянной трухой. Когда мы открыли один ящик, мы увидели в нем сверкающее золото и серебро. Я тогда только что прочел «Тома Сойера»; и я, конечно, решил, что это — спрятанное сокровище и теперь мы будем всю жизнь богаты. Мы кинулись назад к родителям, которые объяснили, что это всего лишь старые оловянные блестки и мишура, оставшиеся от «Вулворта», и цена им — ломаный грош; и они продолжали свои деловые разговоры, поглощая грудинку и картофельный салат. Сотня таких воскресных вечеров навеки связала в моем сознании кошерные деликатесы с вечными раскатами голоса Реувена Бродовского.

Феликс, младший сын Бродовского, был примерно моим ровесником; у него было бельмо на глазу, он был толстый, как его мать, и так же беспечен и добродушен. Мы дружили до тех пор, пока однажды, во время перемены в еврейской школе, он стал издеваться надо мной за то, что я сделал смешную ошибку в переводе какого-то места из книги пророка Самуила. Боюсь, я слегка хватил через край, когда, обидевшись, назвал его «мордастым мудаком». Это, конечно, было не очень элегантно, но Феликс еще добавил масла в огонь: как все толстяки, он если уж взбесился, то словно белены объелся. Он стал гоняться за мной в классе по партам, потом выгнал меня в коридор, а оттуда на лестницу; он кричал, что убьет меня, и никто — ни школьники, ни даже учителя — не мог его унять. И, когда он вопил, интонации у него были точь-в-точь как у его отца, когда тот вопил, что не позволит пролить кровь Сэма Бендера. Феликс кричал, что он мне покажет, как называть его «мордастым мудаком», и все повторял и повторял эти слова, оповещая таким образам всю школу, из-за чего разгорелся сыр-бор. Еврейская школа помещалась в старом деревянном здании, и, когда Феликс гонялся за мной по коридорам и лестницам, весь дом ходил ходуном и грохот стоял такой, что впору мертвеца разбудить.

Наконец нас изловили двое учителей, которые поволокли нас к директору — суровому человеку по имени мистер Абрамсон. Из-за Феликсова бельма казалось, что он смотрит не на мистера Абрамсона, а куда-то в сторону, и он снова выкрикнул в воздух:

— Я не дам называть себя мордастым мудаком!

У мистера Абрамсона аж очки с носа слетели. Он их поднял и молча сделал рукой знак, чтобы мы вышли из кабинета. Никого из нас не наказали. Наверное, мистер Абрамсон был слишком ошарашен, чтобы принять какие-то меры. Как нетрудно заметить, Феликс тоже был в достаточной мере «идиот писаного закона», хотя вообще-то он был неплохой парень. И, в довершение всех бед, с того дня его в этой школе иначе не называли, как «мордастым мудаком». Я подозреваю, что даже мистер Абрамсон мысленно его так называл. Аллитерация оказалась очень прилипчивой.

Как бы то ни было, Бродовские были кланом — членами «мишпухи», заклиненными друг на друге. Когда дети Бродовского выросли, я побывал на их свадьбах. Трое мальчиков и их сестра — все они вступили в брак очень рано, и их свадьбы просто светились семейной привязанностью. Это не были шикарные дорогие свадьбы, и даже религиозного духа в них было немного. Но когда эти молодые Бродовские обнимали и целовали друг друга — и целовали свою мать, утопавшую в розовых кружевах и в гардениях, и целовали своего седого отца, у которого от радости глаза были на мокром месте, — вы ощущали, что перед вами действительно любящая семья, и понимали, что такое настоящие узы крови. Бродовский, видно, был хороший отец, иначе у него не было бы такой семьи.

Дружба, завязавшаяся еще в старом галуте, и тот неоспоримый факт, что Бродовский взял папу в дело без денег, сыграли, конечно, свою роль, но, наверно, папа не смог выгнать Бродовского из дела в первую очередь именно из-за того, какой Бродовский был семьянин. Не знаю, восхищаться ли мне папой за это или жалеть его. Но так или этак, сейчас уже тридцать лет, как слишком поздно об этом думать.

Я сообщил мистеру Уинстону, что мама придет в школу, чтобы зарегистрировать в школьных документах наш новый адрес. Сверкнув своей дуглас-фэрбенксовской улыбкой, мистер Уинстон ответил, что он будет рад с ней познакомиться. Это знакомство произошло на следующий день после катаклизма, возникшего из-за кислой капусты.

А теперь, приступая к описанию следующего великого переворота в моей жизни, я должен рассказать про мамин флирт с мистером Уинстоном. Это более чем странная история. Маму я об этом и не пытался расспрашивать: попробуй я только — ее слуховой аппарат тут же на несколько дней выйдет из строя. Как ни странно, моя сестра Ли тоже ничего об этом не помнит, и я уж не буду ей напоминать, а то она Бог знает что напридумывает и потом год за годом будет еще больше приукрашивать свои фантазии, так что, дай срок, мистер Уинстон затмит даже обед с морской пищей. Уж лучше не надо.

Вы, конечно, понимаете, что мама всегда была чиста, как горный снег. Когда речь идет о большой «йохсенте», иначе и быть не может. Она просто сглупила, но сглупила в крупном масштабе — в мамином масштабе. Мама никогда ничего не делала вполсилы.

В автобусе, отправлявшемся в лагерь «Орлиное крыло», среди группы больших мальчиков, сидел Поль Франкенталь. Да, вот это была неожиданность! Мистер Уинстон не сказал мне, что Поль едет в тот же лагерь, а сам Поль, с тех пор как мы переехали на Лонгфелло-авеню, в школе делал вид, что не замечает меня. В автобусе он снова притворился, что он меня не видит. Когда я, проходя мимо, махнул ему рукой, он отвернулся и с прежней олдэс-стритской самоуверенностью продолжал что-то рассказывать о бейсболистах Бэйбе Руте и Луисе Гериге, снова повторяя свою старую выдумку, что его отец с ними знаком.

Один из слушателей Поля, красивый мальчик с густой курчавой черной шевелюрой, недоверчиво измерил Поля чуть прищуренными глазами, насмешливо скривив верхнюю губу. Он сидел у открытого окна, сцепив руки; на нем были длинные брюки, светлые клетчатые носки, щегольской пиджак и галстук. Я увидел, как этот мальчик поднял к лицу руки, сложенные лодочкой, а затем выдохнул в окно струйку дыма. Уф! Поль Франкенталь, случалось, тоже покуривал иногда на школьном дворе. Но делать это в автобусе, под самым носом у воспитателей! Кто мог быть этот парень? Я прошел дальше по проходу. Так я впервые мельком увидел ныне прославленного писателя, запечатлевшего в своих произведениях жизненный опыт американского еврейства.

Автобус прибыл в лагерь около полудня, и все мы, еще в нашей городской одежде, строем прошагали в столовую. Я хорошо помню нашу первую трапезу в этом огромном гулком деревянном строении: ростбиф с картофельным пюре и зеленым горошком; а лучше всего я помню, как я удивился, увидев на столах кувшины с молоком и масленки. Поскольку я надеюсь, что эту эпопею прочтет широкая читательская масса неевреев, я должен объяснить, почему это меня удивило. Мы, религиозные евреи, никогда не едим мясные продукты вместе с молочными. Никогда! Запрет на это содержится в Торе, и он подробно истолкован в Талмуде. Моя мать держит особую посуду для мясных продуктов и особую — для молочных. То же — моя жена. То же, кстати сказать, и моя сестра Ли. Свою страсть к омарам, лангустам и устрицам она удовлетворяет вне дома, но на кухне у нее посуда для молока хранится отдельно от посуды для мяса. И вот — на тебе! — школьники и воспитатели, приехавшие в лагерь «Орлиное крыло», намазывали хлеб маслом и обильно запивали ростбиф молоком.

Сейчас, когда прошло столько времени, мне уже трудно припомнить, как именно я на это реагировал. Я вращаюсь среди христиан. Сам я не ем мясное вместе с молочным, но я привык к тому, что люди вокруг меня постоянно это делают — и не только христиане, но и евреи. Мы живем в светском обществе. Многие евреи давно порвали с нашими традициями, особенно зажиточные люди, которые нуждаются в помощи налоговых юристов. Когда мой клиент по фамилии, скажем, Гольдберг за обедом в ресторане привычным тоном заказывает свиной шницель и стакан молока, я не устраиваю сцен. Я не получил указания Свыше пытаться переделывать мир, в котором я живу, хотя я в вышеописанном случае могу немного охладеть к собрату Гольдбергу и даже сплавить его другому юристу. Я ведь не получил и указания Свыше обслуживать всех, кто ко мне обратится.

Так вот, насколько я помню, эта первая трапеза в «Орлином крыле» отнюдь не вызвала у меня морального негодования. Мистер Уинстон, как я уже рассказывал, заверил маму, что «Орлиное крыло» — это еврейский лагерь. Наверно, молоко и масло было поставлено на стол для тех, кто не религиозен и хочет их, и мне не следовало из-за этого впадать в праведный гнев. Живи и давай жить другим! Что же до самого мяса, то не мог же «Дуглас Фэрбенкс» соврать относительно такой серьезной вещи, правда? Мясо-то уж наверняка кошерное. С такими увещеваниями мой голод обратился к моему сознанию, и я набросился на ростбиф. От мороженого, которое подали на десерт, я отказался, и после обеда я почувствовал себя одновременно и сытым и добродетельным. И тем не менее это была для меня большая неожиданность. Ой, мама, куда ты меня послала?!

Набрасывая заметки об этой поре моей жизни, я записал: «Пропустить лагерь «Маккавей», там не было ничего существенного, да и невозможно об этом рассказать». Однако делая эту заметку, я совсем забыл, что там произошла история с медалями. Эти пять медалей стали зарядом динамита, который взорвался на моей «бар-мицве» и разнес мою жизнь на куски, как мина. Невозможно пропустить лагерь «Маккавей».

Летний лагерь «Маккавей» находился в Катскиллских горах. Основал его некий мистер Дрессер. Если бы эту историю рассказал Питер Куот, он изобразил бы мистера Дрессера самым презренным евреем, какой только существовал в мировой литературе после диккенсовского Феджина, однако на самом деле мистер Дрессер был всего-навсего мелким выжигой, вроде мистера Сайдмана. Начальником лагеря он нанял человека, которого звали Чарлз Аттлет, и его телосложение полностью соответствовало его фамилии. Поначалу лагерь так и назвали — «Атлет», — не столько в честь его первого начальника, сколько потому, что этот лагерь замышлялся как спортивный. Однако дело не пошло, и, потеряв попусту целый год, мистер Дрессер переименовал лагерь в «Маккавей» и сделал его кошерным. Мистер Аттлет остался на посту начальника, но, поскольку он был ревностный католик и всегда носил на своей широкой волосатой груди огромный крест, мистер Дрессер нанял главным тренером экс-чемпиона по боксу еврея Бенни Ленарда. Кроме того, он вдвое снизил цены. В Бронксе все слышали о Бенни Ленарде, и так-то меня заарканили в этот лагерь вместе с тремя сотнями других мальчиков и девочек. Мама, памятуя о конфузе с «Орлиным крылом», сразу же ухватилась за возможность послать меня в настоящее кошерное заведение, а папа был тогда в очередной раз на мели, так что он соблазнился дешевизной. Режим в лагере был довольно свободный: мы могли делать все, что нам вздумается. Мальчики не были отделены от девочек, как в «Орлином крыле», и, к удовольствию всех воспитателей и многих мальчиков из старшего отряда, в лагере бурным цветом расцветал секс. Словом, это было не совсем такое место, какое воображали себе мои родители, когда посылали меня в настоящее кошерное заведение.

Старший воспитатель лагеря был некий дядя Джек — высокий, сухопарый мужчина в очках, которого все звали «гон-донный король». В этом не было ничего оскорбительного, это была просто констатация факта. Один мальчик из старшго отряда был при нем на особых поручениях — вроде ординарца, однажды он зачем-то заглянул в чемодан дяди Джека и обнаружил там чудовищное количество презервативов — кажется, буквально несколько тысяч. Ему одному, конечно, всего на одно лето столько было не нужно. Я думаю, дядя Джек запасся ими не только для себя, но и для того, чтоб продавать их другим воспитателям и некоторым особо доверенным старшим мальчикам. Если это было так, то, скорее всего, и мистер Дрессер был в курсе дела и получал свою долю от прибылей. Мистер Дрессер был не из тех, кто мог бы упустить свой барыш от подобного гешефта в лагере.

В моем отряде мальчики были еще слишком молоды, чтобы пользоваться услугами дяди Джека, но, тем не менее, они проявляли такой живой интерес к сексу, что мне пришлось из этого отряда убраться. Я просто не мог этого выносить. Я не был чрезмерным скромником ни тогда, ни позднее, но был у нас в отряде парень по прозвищу Гогочка, над которым все остальные постоянно измывались — в те минуты, когда они не занимались сравнением длины своих членов в состоянии эрекции и не делали многих других вещей, которые даже Питер Куот небось не сумел бы правдоподобно описать. Я не знал, как скоро им надоест заниматься Гогочкой и вздумается взяться за меня. Поэтому в один прекрасный день я сложил свой чемодан и перенес его в палатку другого воспитателя — дяди Сэма, который руководил лагерной самодеятельностью; мне казалось, что там поспокойнее.

Там действительно было поспокойнее. В этой палатке спали старшие мальчики, которые большую часть времени проводили у девочек. Возвращались они усталые до одури и сразу же засыпали. Лишь через несколько дней я заметил, что дядя Сэм, как видно, ночная птица, потому что днем он почти все время спал. Не помню, чтобы я хоть раз видел его вместе со всеми в столовой. В лагере «Маккавей» каждый шел есть, когда он был голоден, и брал, что давали. В положенные для приема пищи часы в столовую мало кто ходил, потому что еда там была никудышная. Но рядом с лагерем были закусочная и киоск, где продавали бутерброды; они были открыты круглосуточно, и там всегда было полно едоков. Обе эти забегаловки наверняка принадлежали мистеру Дрессеру. Чем хуже кормили в лагерной столовой, тем лучше шли дела в закусочной и киоске, и, очевидно, из обеих этих золотых жил мистер Дрессер извлекал хороший навар.

Дядя Сэм впервые обратил на меня свое драгоценное внимание после того, как зарядили дожди, которые не прекращались целую неделю, палатка все время то тут, то там протекала, и ее обитатели постоянно передвигали свои кровати с места на место — туда, где посуше. В какой-то момент течь началась как раз над головой дяди Сэма; на него полилась струя воды, которая его разбудила.

— Что ты тут делаешь? — спросил он меня, вытирая голову полотенцем.

В этот момент кроме него и меня в палатке никого не было. Я был весь мокрый, потому что нигде не было уже ни одного свободного сухого места, куда я мог бы передвинуться. Я лежал на кровати, завернувшись в дождевик, и читал книгу.

— Я недавно перешел в ваш отряд, — ответил я.

— Как так? Ты же из младших.

Дядя Сэм встал, толкнул чью-то кровать прямо под дыру в пологе, из которой лило, как из ведра, а на освободившееся сухое место передвинул свою кровать.

— Я хочу участвовать в самодеятельности.

— Кто тебя сюда перевел?

— Гондонный король.

— А, ну ладно, тогда пускай. Что ты умеешь делать?

— Петь и декламировать стихи.

— Хорошо! Ты нам пригодишься!

Но нужно поскорее покончить с лагерем «Маккавей»: ведь я хотел рассказать только о медалях. Анархия, царившая в лагере, мне нравилась: я мог читать, сколько мне вздумается, и никто не заставлял меня заниматься спортом. В лагере иногда устраивались игры, но не было никаких спортивных занятий по расписанию, и, честно говоря, крутившийся вокруг сексуальный карнавал меня забавлял. Я думаю, он мог бы позабавить даже императора Калигулу. По своей полнейшей тогдашней невинности, сам я в этом карнавале участия не принимал, но то, что я видел вокруг, мне на многое открыло глаза.

За лето в лагере было два родительских дня — один в июле и один в августе, в эти дни мы получили на обед роскошные бифштексы. В июле на родительском дне появился Бенни Ленард: это был единственный раз, когда мы его видели. Он устроил для родителей массовый образцово-показательный урок бокса для двух сотен мальчиков. Это была, конечно, чистой воды показуха. А вечером состоялся подготовленный дядей Сэмом концерт самодеятельности, на котором я взял реванш за свое неучастие в уроке бокса. Еще на репетициях я забавлял всех разными шутовскими выходками, и дядя Сэм сказал, что я буду клоуном, и дал мне сольный номер. Этот номер имел бешеный успех. Бенни Ленард, сидевший в первом ряду, хохотал до слез и катался от восторга, хотя я издевался над его тучностью и старческим маразмом, да и вообще над всей этой показухой для родителей. Родители тоже смеялись до упаду. Клоун может сказать немало правды, и ему это сходит с рук. На следующий день Бенни Ленард вызвал меня в контору лагеря и вручил мне «Медаль Бенни Ленарда за мужское актерское мастерство». Он вынул ее из стоявшей на столе мистера Дрессера коробки, полной медалей. Это была первая медаль.

На втором родительском дне, в августе, мистер Аттлет показал свой коронный номер: напрягая роскошные мускулы, он разорвал надвое телефонную книгу, потом голыми руками разогнул подкову и сделал еще что-то в этом роде. Это все просто напрашивалось на пародию, и в тот же вечер я сатирически изобразил мистера Аттлета на эстраде. Последовал новый успех; и никому это не понравилось больше, чем маме. Она и папа сидели в первом ряду. Первый родительский день, в июле, они пропустили, но в августе они приехали, и мама смеялась так громко, что чуть не сорвала мне номер. К счастью, всем в лагере хотелось развлечься чем-то, помимо секса — им они к концу лета уже были сыты по горло, и они не обратили внимания на чрезмерно смешливую даму, сидевшую в первом ряду. После представления мистер Аттлет позвал меня и моих родителей в свою палатку и там преподнес мне «медаль Чарлза Аттлета за спортивные достижения».

Вы не поверите, но мама восприняла эту награду вполне серьезно. Спортивные достижения! Да ведь на спортплощадке я выглядел как слон в посудной лавке! Потому-то, наверно, эта медаль доставила мне еще больше удовольствия, чем мое выступление. Все лето в лагере я день за днем лежал на своей койке и читал, питаясь шоколадными батончиками и бутербродами с фисташковым маслом. За все это время в лагере «Маккавей» я не пробежал и нескольких шагов, а от купанья я отказался, потому что в воде было полно пиявок. Я выглядел как чахоточный евнух — незагорелый, объевшийся, располневший. Однако мама моей «спортивной» медали ужасно обрадовалась и расцеловала мистера Аттлета. Папа же за все время, что он был в лагере, почти не раскрыл рта. На следующее утро, когда они уезжали, папа, садясь в машину, сказал только, что мне надо бы подзагореть. Мама же с восторгом рассматривала две мои медали, которые она забирала с собой: медаль Бенни Ленарда она тоже взяла.

— Мой медалист! — воскликнула она, когда папа завел мотор. Папа поглядел на меня, покачал головой, и машина тронулась.

Дядя Сэм удостоил меня медали «За достижения в театральном искусстве», а потом я получил еще одну медаль — «За достижения в журналистике»: итого вышло уже четыре. В лагере «Маккавей» не очень хорошо кормили, но зато медалями никого не обделяли, что же касается журналистики, то дело тут вот в чем: дядя Сэм перед каждым из родительских дней выпустил на мимеографе по одному изданию лагерного журнала под названием «Маккавейская менора». Готовя каждое из этих изданий, дядя Сэм усаживал меня за пишущую машинку, выдавал мне груду восковок и давал задание напечатать список ожидавшихся родителей и несколько историй из лагерной жизни — все, что мне придет в голову. Это, по сути дела, было мое первое в жизни серьезное упражнение в области изящной словесности. Труднее всего было обходиться без упоминаний о сексуальной жизни лагеря. Готовя второе издание, я так устал, что, не подумав, что я делаю, прямо так-таки и назвал нашего старшего воспитателя «гондонным королем». Я не имел в виду ничего дурного, я просто позабыл, что это издание предназначено для родительских глаз. Меня обругали, но не наказали: лето уже кончалось, и всем все было до лампочки.

А пятая медаль? Ее я получил по-честному — когда кончил школу: это была золотая медаль за успехи в английском языке и литературе. Я ее храню до сих пор. Позолота все еще блестит как новая, а надпись на медали гласит:

Всю свою жизнь, добиваясь успеха, я обычно кончал тем, что удостаивался похвал за такие исковерканные «выдающиеся» успехи.

Я уже упомянул и том, что папа как раз в то время был на мели. Но как это могло быть, если прачечная должна была вскоре переехать в новое большое здание и дело вроде бы процветало? Пожалуй, мне нужно подробнее объяснить положение, потому что папа был способный и энергичный человек, и вам не понять, почему у него были денежные затруднения, если вы не будете знать о том бремени, которое он нес на своих плечах. Папа прошел большой путь с того времени, когда его прачечная помещалась в крохотном закутке в Нижнем Ист-Сайде, где папе приходилось тащить на себе Бродовского и Гросса, но и теперь их все еще приходилось тащить.

Я не очень-то интересовался папиными делами. Время от времени он брал меня в новое огромное здание, где теперь помещалась «Голубая мечта». Это был трехэтажный дом, занимавший целый квартал около реки Бронкс и увенчанный трубой, которая возвышалась над всеми окрестными домами. Почему я не пытался скрывать, что эти визиты меня мало интересовали, хотя понимал, что папе это неприятно? Должно быть, прежде всего потому, что мне вовсе не улыбалось стать владельцем прачечной и провести всю свою жизнь среди грязного белья и запаха мыла и хлорки. Все, что касалось прачечной, я мысленно гнал от себя. И однако же, я знаю — мне говорил об этом адвокат, который вел и выиграл мамино дело против папиных компаньонов после его смерти, — что папа придумал и установил в прачечной какие-то уникальные механизмы, которые потом были установлены во многих других прачечных. У папы, без сомнения, были природные технические способности.

Папа приносил домой экземпляры журнала «Век прачечных» и показывал нам заметки, рассказывающие о его «Голубой мечте». Моя сестра Ли, которой тогда было около семнадцати и которая немало думала о том, как бы произвести впечатление на своих обожателей, извлекала из этих заметок немалую пользу. Недавно я обнаружил в каком-то ящике у нее на чердаке пожелтевшую, ломкую газетную вырезку тех времен, когда я ее развернул, она чуть не рассыпалась на крошки, но я сумел ее прочесть, и, судя по ней, мамин адвокат сказал чистую правду. Боже, каким молодым выглядит папа на фотографии, напечатанной рядом с этой заметкой: он стоит, как обычно, опустив одну руку в боковой карман пиджака, щурится на солнце и улыбается, явно испытывая удовольствие и гордость при виде дела рук своих — еще не достроенного здания новой прачечной. На вырезке аккуратным папиным почерком выведена дата: эта заметка появилась в газете за неделю до моей «бар-мицвы».

Это было для папы трудное время: у него очень болела спина, и он все еще платил по векселям дяди Йегуды: тот, как вы помните, отказался платить, возмущенный бездушием и жадностью эксплуататорского банка. Папа платил по этим векселям несколько лет. «Бобэ» тогда жила уже не у нас, а вместе с тетей Ривкой, которую папа наконец-то умудрился доставить в Америку вместе с дядей Перецем — тем самым, которому не нравилась капиталистическая система. Дядя Перец — маленький человек с тихим голосом и огненно-рыжей шевелюрой — в конце концов преодолел свое отвращение к капитализму в достаточной степени для того, чтобы принять два бесплатных билета на пароход в капиталистическую Америку, а в этой самой Америке поселиться в квартире, за которую платил папа, и стать владельцем маленькой немеханизированной прачечной, которую папа ему купил, взяв очередной заем в банке.

А теперь — о дяде Велвеле.

Дяде Велвелу папа и после его женитьбы продолжал посылать деньги. Однако, спросите вы, а как же его рижский тесть, богатый маклер по торговле сеном и фуражом, обещавший взять Велвела компаньоном в дело? Ну так вот, теперь письма дяди Велвела были полны обличений этого лицемерного святоши, этого бездушного скряги, который готов выгнать на рижскую улицу собственную родную дочь — плоть и кровь свою — вместе с ее двумя очаровательными деточками и верным мужем. Я не могу изложить все подробности. Письма Велвела изобиловали пламенными диатрибами и талмудическими цитатами, но были довольно бедны конкретными фактами — за исключением того факта, что ему нужны деньги.

Велвел подал в суд на своего тестя, в доме которого он жил со своей семьей. Это, писал Велвел, создало в доме весьма накаленную атмосферу, но ему пришлось пойти на это ради своей жены. Велвел проиграл свой иск, и после этого тесть сказал, что он готов позабыть обо всем, подать Велвелу руку и снова взять его в дело. Однако Велвел, как он писал, разгадал этот коварный трюк: тесть предложил ему пойти на мировую, так как понимал, что уж в апелляционном-то суде Велвел наверняка выиграет дело. И Велвел подал апелляцию. Тут его ждал страшный удар: в апелляционном суде он снова проиграл. Но только потому, клялся Велвел, что тесть дал на лапу судьям. Папа посылал Велвелу деньги на оплату его судебных издержек, но теперь, после апелляции, Велвел был разорен дотла, его дети ходили в лохмотьях и пухли с голоду, и он решил вместе со своей семьей эмигрировать в Палестину.

По словам Велвела, Земля обетованная манила его, как она должна манить каждого еврея. Кроме того, его старый друг из Минска делал в Палестине большие деньги на выращивании апельсинов, и он хотел, чтобы Велвел приехал к нему и стал его компаньоном и управляющим на плантации. Помимо денег на проезд от Латвии до Палестины, Велвел хотел также, чтобы папа одолжил ему две тысячи долларов на покупку доли в апельсиновой плантации. Папа с мамой долго об этом спорили, поэтому я хорошо запомнил, сколько именно Велвелу нужно было денег. Загнанный в угол, папа решил ему в этом отказать, потому что у него самого ветер свистел в кармане пуще, чем у Велвела. Как раз незадолго до того папа послал большую сумму «Зейде» на проезд в Америку вместе с его дочерью Фейгой: это были деньги не только на билеты, но еще и на взятки советским служащим, которые оформляли ему и Фейге заграничные паспорта и выездные визы.

Так что папа написал дяде Велвелу, чтобы тот на него не рассчитывал. Велвел ответил, что в таком случае он подает заявление в Общество помощи еврейской эмиграции с просьбой о займе для переселения с семьей в Америку, и он попросил папу прислать ему подписанное им обязательство — разумеется, это чистая формальность, — гарантирующее, что Велвел и его семья не будут претендовать в Америке на социальные пособия. После этого папа сразу же пошел и взял в банке еще один заем и отправил Велвелу все деньги, необходимые для переезда в Палестину.

Так что теперь вы имеете представление о том, какие заботы иссушали папу.

Манхэттенская школа имени Таунсенда Гарриса была бесплатной средней школой, в которой можно было за три года окончить четыре класса. Подобно прачечным с доставкой белья на дом, существование таких школ было одной из приятных особенностей добрых старых дней. Ничего подобного в Америке нет уже несколько десятилетий. Когда я сдал вступительные экзамены в эту элитарную школу, мама с папой были вне себя от радости. Для меня это означало долгие ежедневные поездки от дома до Манхэттена и обратно на трамвае или на метро. Но и речи не было о том, чтобы отказаться от возможности пойти в такую школу, как школа имени Таунсенда Гарриса; и в ознаменование столь эпохального шага вперед в моей жизни мне справили лиловый костюм.

Кстати, эти поездки на трамвае и на метро весьма ускорили мое сексуальное обучение, начатое ранее Полем Франкенталем, журналом «Le Sourire» и лагерем «Маккавей». В часы пик меня безнадежно сдавливала и стискивала со всех сторон беспомощная женская плоть, а если мне удавалось найти сидячее место, бедный Исроэлке, куда бы он ни взглянул, с затаенным дыханием смотрел, как за окном женские юбки колоколом вздымались на ветру и обнажали ноги до самых подвязок на ляжках. Понять не могу, как старина Питер в своем раблезианском творчестве упустил описать эротическую сторону поездок в общественном транспорте. Возможно, это объясняется тем, что он учился в платной частной школе неподалеку от дома. Подобно «порушу», я испытывал немалые душевные терзания из-за своих нечистых помышлений, и у меня не было наготове рукомойника, чтобы смыть грех. О, как тяжелы муки подростка, воспитанного в религиозной строгости! Но хватит об этом, особенно в таком легкомысленном тоне. Пора уже перейти к делу — то есть к лиловому костюму.

Мама решила, что «йохсен», поступивший в школу имени Таунсенда Гарриса, достоин того, чтобы обрядиться в свой первый в жизни костюм — как положено, с длинными брюками, с пиджаком и галстуком. Поэтому она повезла меня в квартал магазинов мужской одежды в Нижнем Ист-Сайде, где одевался папа. Одежда там стоила дешевле, чем у нас в Бронксе, а особенно дешево она продавалась в магазине Майклса, помещавшемся прямо под грохочущей надземкой маршрута Е-1. Это был темный, тесный, неуютный магазин, то и дело сотрясаемый грохотом проходящего над ним поезда, но поскольку — именно по этой причине — аренда помещения стоила здесь гроши, мистер Майкле имел возможность продавать свой товар дешевле пареной репы. Впрочем, он, наверное, этого не делал бы, если бы мог; но тогда он бы вообще ничего не продал. Когда я впервые увидел себя в трехстворчатом зеркале, облаченного в длинные брюки, я был вне себя от восторга, но очень скоро восторг сменился раздражением. Мама добрый час торговалась, заставляя меня надевать и снимать разные костюмы. Вскоре мне хотелось только одного: чтобы мама поскорее выбрала мне костюм — какой угодно, хоть первый попавшийся, — и можно было бы наконец уйти. Для меня любой костюм был КОСТЮМ, а от постоянно грохотавших сверху поездов у меня началась головная боль.

Наконец мама усмотрела какой-то костюм ярко-лилового цвета, висевший на верхней перекладине, и попросила показать его. Ее предупредили, что этот костюм очень, дорогой: он продавался вместе с жилеткой, с двумя запасными парами брюк и вдобавок с запасной парой гольфов — слишком много материала, никто не хочет платить за столько всего. Мама сказала, что это не важно, пусть я его померю. Костюм сняли, и я снова пошел в примерочную и влез в этот костюм. То, что я увидел в трехстворчатом зеркале, мне не очень понравилось. Как ни мало я понимал в таких делах, я видел, что костюм сидит на мне как на корове седло, да и цвет был какой-то неприятный: темно-лиловые полосы на светло-лиловом фоне.

— Он ему велик, — сказала мама.

— Вы не ожидаете, что он будет расти? — спросил мистер Майкле, полный, бледный, лысый человек с грустными глазами.

Мама пощупала материал.

— Железо! — сказал мистер Майкле. — Сталь! Этому костюму сносу не будет, он же в нем будет ходить всю жизнь.

Забегая вперед, я должен сообщить, что мистер Майкле сказал святую правду. Костюм оказался прочным, как кольчуга. Должно быть, он и до сих пор где-то существует, и какой-то незадачливый школьник вынужден его носить.

Мама неохотно кивнула. Она знала толк в материалах, и она поняла, что под ее пальцами — сукно, которое переживет века.

— Сколько?

— Миссис, вы не захотите этот костюм, он слишком дорогой, — сказал мистер Майкле, оглядывая ее с ног до головы своим печальным взором. Но он назвал цену. Мама охнула и предложила половину. Мистер Майкле вздохнул и сказал, что коли так, так он уж лучше отдаст костюм бесплатно, в подарок. Он добавил, что у него больное сердце, а это последний оставшийся костюм из большой партии, и он отдает его даром. Он сказал, что при его здоровье он не может себе позволить всерьез обсуждать цену, предложенную мамой: уж лучше потерять деньги, чем рисковать еще одним инфарктом.

Мама стояла насмерть. Половина!

Мистер Майкле вздохнул и уступил один доллар. Мама подняла свою цену на полдоллара. Позиции сторон все еще были довольно далеки друг о друга. Последовал долгий спор, шум которого часто перекрывал грохот надземки, а я тем временем стоял, рассматривая свое отражение с трех разных сторон, и, чтобы убить время, сравнивал два своих профиля. Наконец, тяжело дыша и хватаясь за грудь, мистер Майкле прохрипел, что он хочет покончить с этим делом и поэтому скажет свое последнее слово, и он снизил цену еще на доллар.

— Ладно, Дэвид, — сказала мама, — снимай костюм и пошли домой!

Придерживая руками брюки, я снова поплелся в примерочную. Мистер Майкле со слезами на глазах начал умолять маму взять костюм в подарок. Он действительно плакал, из его печальных глаз катились самые настоящие крупные слезы, которые он вытирал носовым платком. Это было очень грустное зрелище. Чтобы его утешить, я сказал:

— Это не важно. Мне все равно не нравится цвет.

— Цвет? Что плохого в этом цвете? — всхлипывая, спросил мистер Майкле. — Это замечательный цвет. Все студенты носят костюмы такого цвета.

— Снимай костюм, Дэвид, — сказала мама.

— Дэвид, окажи мне услугу, — со стоном сказал мистер Майкле, взяв меня за локоть. — Выйди на улицу и посмотри, как этот костюм выглядит при дневном свете. Это очень приятный цвет.

Он вывел меня из магазина. Под эстакадой надземки дневного света было не густо, но, как бы то ни было, там костюм выглядел еще хуже. Теперь я заметил, что на нем были лиловые полоски не одного, а двух тонов, одни чуть бледнее других, отчего создавалось впечатление, будто костюм грязный.

— Мне не нравятся костюмы в полоску, — сказал я.

— Что? — закричал мистер Майкле, потому что как раз в это время на верху загрохотал поезд.

— Я терпеть не могу костюмы в полоску, — закричал я в ответ.

В этот момент в дверях появилась мама.

— Подожди меня здесь, — прокричала она мне. — Я пойду позову Морриса Эльфенбейна.

У мистера Майклса и без того лицо было далеко не румяное, но теперь оно утратило какую бы то ни было краску. С видом приговоренного к смерти мистер Майкле жалобно сказал:

— Эльфенбейна? Зачем Эльфенбейна? Миссис, прошу вас, не нужно Эльфенбейна.

Но мама уже исчезла за углом.

— Насчет полоски ты не прав, сынок, — наставлял меня мистер Майкле, пока мы шли обратно в магазин. — Костюм в полоску — это самая последняя мода. Сейчас все носят костюмы в полоску. Можешь брать этот костюм, можешь не брать, но если ты действительно хочешь выглядеть как студент, нужно носить костюм в полоску.

Он сел за облезлый письменный стол и стал, вытирая платком глаза, что-то писать в толстом гроссбухе. Я примостился на каком-то ящике, ибо ходить в спадавших брюках было опасно. Прошло несколько минут и несколько поездов — и в магазине появилась мама вместе с Моррисом Эльфенбейном.

Я хорошо знал Эльфенбейна, потому что он часто приходил к нам, когда папа устраивал у себя заседания синагогального совета. Кроме того, по праздникам он был у нас в синагоге главный «баал тфила» — то есть непрофессиональный кантор. Когда, накинув на голову талес с серебристой каймой и раскачиваясь из стороны в сторону, он в Йом-Кипур пел великий древний псалом:

я вам говорю, не нужно было знать иврита, чтобы вас всего пробирала дрожь. Он был изумителен.

Изумителен он был и сейчас, но это был совсем другой Моррис Эльфенбейн — не Эльфенбейн-кантор и не Эльфенбейн из синагогального совета. Теперь Моррис Эльфенбейн вошел в магазин мистера Майклса, как матадор на арену: глаза у него горели, он весь рвался вперед — на быка, чтобы поразить его с первого удара. Но со столь же решительным видом поднялся ему навстречу и мистер Майкле: это был отважный бык, понявший, что наступает его смертный час, но готовый встретить удар бестрепетно, с открытыми глазами и высоко поднятой головой.

Поединок длился недолго, и велся он на таком скороговорочном идише, что я едва успевал следить за смыслом. Вопрос о том, нравится мне лиловый костюм или нет, даже не обсуждался. Конечно же, мне предстояло носить этот проклятый лиловый костюм. Едва лишь Моррис Эльфенбейн вышел на арену, стало ясно, что исход боя предрешен. Для зрителей интерес был только в том, какими средствами Моррис Эльфенбейн прорвет оборону своего противника и когда именно он нанесет последний, завершающий удар. Мама оценивала мастерство атакующего с нескрываемым удовольствием. Мистер Майкле уступил еще доллар, и еще один, и еще полдоллара. Как вы понимаете, оба они были вполне зажиточные коммерсанты. Наконец запрашиваемая цена почти приблизилась к той, которую с самого начала предложила мама.

Конечно же, сам Моррис Эльфенбейн с этого ничего не имел. Он и мистер Майкле схлестнулись в состязании, древнем, как Вавилонские зиккураты, и в то же время животрепещущем, как только что выуженная рыба. Когда Эльфенбейн вонзил клинок по рукоятку, повергнув Майклса на колени, у того уже был совсем не такой печальный вид, как раньше: в этот отчаянный миг глаза его сверкали боевым огнем.

— Он же просто смешон, — сказал маме Эльфенбейн, когда все кончилось, и победоносно пожал своими широкими плечами, полуобернувшись к двери. — Ну, я пошел в свою лавку. Вези малыша домой.

— Ладно, Эльфенбейн, — простонал сраженный Майкле, признавая победу более сильного противника. — Будь по-твоему.

Эльфенбейн тут же повернулся и пожал руку Майклсу, у которого вид все еще был трагический, но в то же время как бы и довольный — как у Гамлета, который, после того как его только что убили, встает и кланяется публике. Майкле выдержал характер: он сокрушенно покачал головой, глядя на маму, и сказал ей, что она сделала самый выгодный гешефт в своей жизни; в это время она уже выписала ему чек, и он, улыбаясь, упаковывал костюм. Я подозреваю, что он уже много лет спал и видел, как бы наконец сбыть этот костюм, и теперь он был счастлив. Но, во всяком случае, Эльфенбейн позаботился о том, чтобы Майкле выручил за этот костюм как можно меньше.

После смерти Эльфенбейна в мире не осталось никого, кто умел бы торговаться, как он. Но, надеюсь, он был бы доволен тем, как я сумел одолеть президента компании «Парама-унт» при заключении контракта на экранизацию книги «Сара лишается невинности». Этот большой босс немного напоминал мистера Майклса: он был такой же маленький, толстый и лысый, и у него был такой же трагический вид и печальные глаза. Когда он снова и снова повторял, что отказывается от сделки, а один раз даже грустно вздохнул и сделал вид, что уходит, я вспоминал историю с лиловым костюмом и продолжал стоять на своем. Кстати сказать, налоговое управление только и делает, что играет с нами в «продажу лилового костюма». Но я выигрываю чаще, чем проигрываю, потому что в моем лице налоговое управление имеет противника, который учился у Морриса Эльфенбейна. Мы рискуем в один далеко не прекрасный день превратиться в пыль и дым, потому что наши русские друзья, кажется, думают, что атомная война — это тоже лиловый костюм; и если придет час апокалиптической схватки, то да хранит нас дух Морриса Эльфенбейна!

А теперь — о тех печальных событиях, которые последовали за покупкой лилового костюма.

Не знаю, есть ли еще сейчас в американских средних школах почетные общества под греческим названием «Ариста». Возможно, модное сейчас поветрие борьбы против всех и всяческих элитарных групп уничтожило эти общества под корень. Все это курам на смех! Уничтожение элитарных групп происходит в то время, когда мы стандартизируем хромосомы и вручаем всем покупателям одинаковые наборы товаров. Но элитарные группы существовали, существуют и будут существовать. Вопрос лишь в том, кто определяет, какая группа элитарная, а какая — нет. И кто решает, что вы или я удовлетворяем тем высоким требованиям, которые предъявляются к претендентам в члены элитарных групп. Но такие рассуждения могут привести нас на опасную дорожку, ведущую к таким вещам, как расизм и геноцид, так что мы в нашем развлекательном рассказе, с вашего позволения, обойдем этот скользкий вопрос стороной.

Конечно, в обществе «Ариста», существовавшем в школе имени Таунсенда Гарриса, критерии элитарности были несколько произвольными. Например, если вы жили за пределами Манхэттена, путь в «Аристу» был для вас начисто заказан. И даже если вы жили в Манхэттене, но выше 96-й улицы, особенно в Вест-Сайде, вам тоже «Ариста» скорее всего дала бы от ворот поворот. Но зато если вы жили в Ист-Сайде, между 59-й и 96-й улицей, вы могли считать себя на коне. Подобно тому, как в былые эпохи принадлежность к королевскому дому или к аристократическому роду определялась происхождением, в школе имени Таунсенда Гарриса возможность принадлежности к «Аристе» определялась местом жительства.

И вот здесь-то и была зарыта собака для Эбби Коэна и Монро Бибермана. Отец Монро Бибермана был строительным подрядчиком, и у него была квартира на Парк-авеню, ниже 96-й улицы. Монро был принят в «Аристу», едва лишь он переступил порог школы имени Таунсенда Гарриса. Одновременно он сразу же стал членом редколлегии «Стадиона» — школьной газеты, для которой «Ариста» была питательной средой. Что же до Эбби Коэна, то он, как и я, жил в Бронксе и ездил в школу на трамвае. Эбби Коэн и другие бронксовс-кие дикари годами надрывались до седьмого пота, пытаясь проникнуть в редколлегию «Стадиона», и часто без толку. Эбби помирал — хотел попасть в «Аристу», но беда в том, что для этого ему нужно было получить приглашение в нее вступить, а Эбби Коэна никто не приглашал.

Отец Эбби Коэна был врач-кардиолог, но, увы, он практиковал в Бронксе, на Проспект-авеню. В юности доктор Коэн порвал со своей строго ортодоксальной еврейской семьей, чтобы поступить на медицинский факультет, и в результате он стал завзятым атеистом. Эбби в этом отношении усвоил взгляды своего отца, я же был традиционно религиозен, и мы годами об этом спорили — когда ехали в школу на трамвае и когда в большую перемену выбегали поесть и Эбби покупал у лоточников булочки с горячими сосисками, насмехаясь над моими опасениями, что эти сосиски могут быть свиными, а то и еще почище — с примесью кошачьего или собачьего мяса. Эбби знал всю грязную подноготную политической жизни школы имени Таунсенда Гарриса, и это он просветил меня относительно того, какое классовое неравенство царит при приеме в «Аристу». Меня это, впрочем, не трогало. Мне было просто-напросто наплевать. Мне ни разу даже в голову не пришло попробовать попасть в редколлегию «Стадиона» или в «Аристу». Не спрашивайте, почему. Наверно, мне казалось, что игра не стоит свеч.

Я так жил всю жизнь, подобно простоватому киногерою, который то и дело избавляется от опасности, даже не подозревая, что ему угрожало: какой-то злодей бросает на него сверху тяжелый сейф — и промахивается на миллиметр, или пытается его взорвать, но отсыревший фитиль гаснет, не догорев до запальника, или подливает ему яду в суп, но из тарелки сперва прихлебывает ложку незадачливый официант, который тут же падает мертвым. Например, когда я учился на юридическом факультете, я даже не подозревал, что клика гудкиндофобов из кожи вон лезла, чтобы я не смог попасть в редколлегию «Юридического обозрения», — и не добилась своего. Я узнал об этом лишь много лет спустя, да и тогда едва мог этому поверить. А в школе имени Таунсенда Гарриса я понятия не имел, что члены «Аристы» презирали «этого дурака в лиловом костюме» и отпускали обо мне за глаза обидные шутки.

Для неприязни ко мне у них была небось та же причина, что и у Поля Франкенталя, — мои раздражающие минскер-годоловские успехи. Я шутя-играючи сдавал экзамены по латыни и по геометрии, я мог без труда настрочить сочинение по литературе на большой перемене во время партии в шахматы, пока мой противник обдумывал ходы, — и все это я делал в своем жутком лиловом костюме. Но и я не во всем хватал с неба звезды. Раз за разом я чуть не проваливался по истории, потому что ни в какую не умел зазубривать даты и подробности. И еще я жутко плавал по рисованию, которое в школе имени Таунсенда Гарриса было чуть ли не самым важным предметом: каждый месяц мы должны были выдать на-гора два «листа» — то есть рисунка или картины, — а в перспективе и композиции я так же слепо разбирался, как и в стиле одежды. Но, конечно, бывали у меня иногда и такие взлеты, как квадратный корень из 625, и это портило кровь кое-кому из «Аристы», но я никогда не знал, когда и как это происходило. Ну, а если мне случалось опростоволоситься, лиловый костюм добавлял масла в огонь. На мне было клеймо.

Честно говоря, я могу припомнить только один случай, когда я в школе имени Таунсенда Гарриса совершил действительно скверный поступок. Я украл учебник французской грамматики у парня по фамилии Баум — вовсе не члена «Аристы», а такого же трамвайного смерда, как и я. Баум знал, что это я украл книгу, и он обвинил меня в этом, но я отрекся; и тогда он закричал, что, если ему удастся это доказать, он добьется, чтобы меня исключили из школы. На эту кражу я решился потому, что раньше я уже потерял в трамвае два таких учебника, а попросить третий было чревато немалым штрафом и двадцатью часами оставления после уроков, и у меня не хватало пороху предстать перед мамой и папой с таким приговором. Если Баум до сих пор жив и случайно прочтет эту книгу, пусть он мне напишет, и я верну ему стоимость учебника французской грамматики со всеми процентами, накопившимися за сорок пять лет. Не знаю, что еще я могу сделать. Баум, я искренне прошу прощения!

До сих пор я не рассказывал об этом своем преступлении ни одной живой душе, кроме Бобби Уэбб. Как-то мы с ней в ресторане «Золотой рог» здорово окосели от армянского коньяка, и я выложил ей историю о французской грамматике Баума. После этого чуть ли не каждый раз, когда я нализывался в ее обществе, я почему-то всегда начинал снова и снова рассказывать об этом случае. Бобби была очень терпима, и первые десять-пятнадцать раз она участливо все выслушивала. Но однажды, когда мы лежали в постели в моем номере в «Апрельском доме», мне почему-то взгрустнулось, и я в который раз начал исповедоваться в своей краже. Тогда Бобби, обняв меня, сказала:

— Да, да, дорогой, но, может быть, уже не стоит об этом вспоминать? Я уверена, что Бог давно тебя простил.

А когда я возразил, что в этом никогда нельзя быть уверенным, она ответила:

— Ну, я-то тебя точно прощаю, и ради Христа, заткнись же ты, наконец, об этом Бауме и его идиотском учебнике!

Это было заблаговременное предупреждение о том, что ее терпение не безгранично. Мне нужно было зарубить это себе на носу.

Однако что касается моей «бар-мицвы», я тут не буду делать из мухи слона. Я расскажу лишь о том, как ужасно она повлияла на мое положение в школе имени Таунсенда Гарриса.

Мне казалось, что моя «бар-мицва» была отмечена так, что пышнее некуда, хотя я и не удостоился банкета в отеле «Шато-де-Люкс», как мой кузен Гарольд. У папы тогда было туго с деньгами, и такого банкета он просто не мог себе позволить. Впрочем, дядя Хайман и тетя Соня тоже не могли, но ради того, чтобы пустить всем пыль в глаза, они выложились до отказа. И не подумайте, что кузен Гарольд позволил мне забыть что он, а не я, праздновал свою «бар-мицву» в «Шато-де-Люкс», вообще-то он был не из хвастунов, но тетя Соня до того годами не давала ему покоя, вечно его шпыняя: «Почему ты не такой, как Дэвид?». Но с банкетом Гарольд меня явно обскакал, и он потом колол меня этим при всяком удобном и неудобном случае.

Но не подумайте, что и тетя Соня позволила маме забыть про «Шато-де-Люкс». И не подумайте, что мама не была преисполнена решимости сделать все возможное, дабы, чей бы сын ни справлял «бар-мицву» в «Шато-де-Люкс», всем и дальше было бы ясно как день, кто в «мишпухе» большая «йохсенте» и у кого сын — Минскер-Годол. «Hinc illae lacrimae», как говорили древние римляне, если я правильно помню свои уроки латыни в школе имени Таунсенда Гарриса: то есть «Отсюда — эти слезы». Ибо именно мамина решимость не дать тете Соне провести хоть один из ее жалких дней, нежась в лучах славы, привела к тому, что пошла прахом моя школьная карьера. Сама «бар-мицва» моя прошла чудесно. Но мамино тщеславие привело к тому, что эта «бар-мицва» имела трагические последствия и разбила мои честолюбивые мечтания.

Здесь важно указать, что кузен Гарольд никогда не был сколько-нибудь религиозен. Его отец, дядя Хайман, отнюдь не держал себя за серьезного «маскила», как дядя из Бэй-Риджа, но он любил слушать по радио оперы, читать романы, ходить в драматический театр и толковать обо всем этом в компании. Конечно, выросши в бревенчатом отсеке синагогальной прихожей в Минске, нельзя не проникнуться достаточно глубоко еврейским духом, но своим еврейством дядя Хайман никому глаза не колол.

Однако же Гарольд ходил, как принято, в еврейскую школу. На школьных субботних молитвах он сидел рядом со мной, открыв перед собой молитвенник, и бормотал что-то вроде «Раз картошка, два картошка…», потому что пока губы у него двигались, учителя к нему не придирались. Гарольд вполне умел читать на иврите, но ему куда больше нравилось повторять: «Раз картошка, два картошка». Я же, наоборот, старательно выговаривал каждое слово на иврите; иногда я даже вел молитву и произносил короткие проповеди, чередуясь с куда более красноречивым, чем я, старшим мальчиком по имени Джулиус Левин.

Этот Джулиус Левин, кстати, стал позднее ортодоксальным раввином, а потом вдруг взбунтовался, поменял свое имя и фамилию на Джуда Ливис, и теперь он видный манхэтгенский реформистский раввин. Как-то я был в его синагоге на похоронах профессора философии из Колумбийского университета — заядлого агностика Вивиана Финкеля, которого я очень любил. Будь его воля, профессор Финкель ни за что бы не позволил выставлять свой труп на всеобщее обозрение в синагоге или, если на то пошло, вообще в каком бы то ни было молитвенном доме. Однако его сестра была прихожанкой этой конгрегации, и вот, ничего не поделаешь, едва он успел умереть, как его схватили и притащили в синагогу, где он торжественно лежал в открытом гробу в красивом синем костюме и всем своим видом показывал, что все это его интересует как прошлогодний снег. Когда Джулиус — то есть Джуда, — дабы показать, как благочестив был усопший, вплел в свое надгробное слово несколько цитат из его книг, мне показалось, что профессор Финкель, того и гляди, вылезет из фоба и убежит прочь, но он, как ни в чем не бывало, продолжал лежать, и чем дальше, тем больше показывал, что все это интересует его еще меньше, чем прошлогодний снег.

Меламед — то есть учитель, — руководивший проведением моей «бар-мицвы», был седовласый джентльмен по фамилии Вайль, которого все почтительно именовали «мар Вайль». От него приятно пахло ароматными турецкими сигаретами, которые он курил не переставая. Каждую сигарету мар Вайль сперва разрезал на три или четыре коротких обрубка, которые он курил отдельно, насадив на что-то вроде булавки, до тех пор, пока обрубки не превращались полностью в дым и пепел, так что не оставалось никаких окурков. То ли у мар Вайля были очень нечувствительные губы, то ли булавка как-то охлаждала горящий табак, но он мог, не обжегшись, насладиться последней затяжкой перед тем, как сигарета окончательно превращалась в пепел и дым. Да, мар Вайль явно умел экономить даже на окурках. Директору крошечной еврейской школы при Минской синагоге приходилось знать счет деньгам.

Перед «бар-мицвой» я ходил к мар Вайлю домой, чтобы разучивать свою роль на этом торжестве, и мы с ним занимались на маленьком заднем дворике, заросшем подсолнухами. Мар Вайль любил книгу пророка Исайи, он был хороший педагог, и, когда он вдалбливал в меня каждое слово и каждую фразу, глаза у него сияли, а руки плясали у меня перед глазами в каком-то странном танце. До сих пор, когда я перечитываю эту главу Исайи, я снова вижу его пляшущие руки, в одной из которых пляшет обрубок сигареты на булавке.

Но это между прочим. Конечно, мар Вайль не шел ни в какое сравнение со знаменитым учителем иврита из сенсационной повести Питера Куота «Пахучий меламед» — Шрагой Глутцем, который пропах чесноком и луком и имел неприятную привычку ковырять в носу и оттирать козявки с пальцев о донышко стула. Питер Куот справедливо гордится образом Шраги Глутца, которого он от начала до конца выдумал без всяких прототипов. Эпизод, в котором мальчик застает бородатого, в ермолке Шрагу, когда тот онанирует, наблюдая в щелку, как мать мальчика отправляет естественную потребность, вызвал серьезную академическую дискуссию: одни восхищались этой сценой, другие негодовали. Профессор Леви Зильберштейн из Амхерстского колледжа в солидной статье, напечатанной в книжном обозрении газеты «Нью-Йорк таймс», взял Питера под защиту, назвав этот эпизод «высшим богоявленческим проявлением отчуждения в литературе, запечатлевшей жизненный опыт американских евреев». Мар Вайль, конечно, не мог бы совершить ничего хоть сколько-нибудь столь же живописного или богоявленческого.

Но, с другой стороны, мар Вайль не мог бы и бить меня линейкой по пальцам до тех пор, пока, как это произошло в повести Питера, я бы не швырнул ему в лицо Тору, дал ему ногой в причинное место и прыгнул со второго этажа в сад, крича во весь голос, на манер Джона Уилкса Бута: «Я не еврей, я американец!». Мар Вайль был добрый старый учитель, не годящийся для изображения в качестве литературного персонажа. Но я думаю, что если уж Шрага Глутц удостоился целой повести, мар Вайль все-таки заслужил, чтобы написать о нем два-три абзаца, поскольку, по крайней мере, мар Вайль существовал.

А теперь — правдивая история моей «бар-мицвы».

Наутро после «бар-мицвы» я вместе с папой снова пошел в синагогу. Какой контраст! Там было мрачно, тихо, почти пусто; в глубине Моррис Эльфенбейн и несколько стариков надевали талесы и тфилин. У меня теперь были новые собственные тфилин, и мар Вайль научил меня их накладывать. До «бар-мицвы» мне было еще не положено произносить в молитве имя Божье, а теперь, укрепляя у себя на лбу черные кожаные коробочки, я гордо произносил молитвы, и папа глядел на меня сияющими глазами. Это-то, конечно, было хорошо, но в остальном — как все тут жалко выглядело! Без меня они, в сущности, не смогли бы даже составить «миньян» — то есть необходимый для молитвы кворум из десяти мужчин.

Мы, американские евреи, ведем себя как-то странно. Большинство из нас воспринимает праздник «бар-мицвы» как нечто вроде освобождения от религиозных обязанностей до тех пор, как придет пора жениться или помирать, тогда как на самом деле как раз с этого дня нам положено начать относиться к религии серьезно. Именно так воспринимал «бар-мицву» мой отец. Неделю за неделей каждое утро я ходил вместе с ним в Минскую синагогу, и для того чтобы мне поспеть туда до школы, а папе до работы, нам приходилось просыпаться ни свет ни заря. После молитвы мы садились в машину, и папа выбрасывал меня около станции метро, откуда я добирался до школы, а сам он ехал на строительную площадку, где возводили новую прачечную, и проводил день в хлопотах и заботах, которые его преждевременно старили. Нас обоих это порядком изматывало, и в конце концов я стал всего-навсего наскоро протараторивать свои утренние молитвы дома — в сокращенном виде, что мои сыновья непочтительно называют «разом густо — разом пусто». Насколько мне известно, они по сей день делают то же самое. Впрочем, я их об этом не спрашиваю.

Эта глава посвящена истории с газетой «Бронкс хоум ньюс»; но, уж коль скоро я так далеко растекся мыслию по древу, позвольте мне добавить еще одну вещь. Контраст между битком набитой синагогой в субботний вечер на моей «бар-мицве» и жалкой, унылой службой в воскресное утро, как я это сейчас, задним числом, понимаю, был для меня серьезным жизненным уроком, который, впрочем, я, вероятно, не усвоил бы, не удосужься папа мне на это указать. Устроить пышную «бар-мицву» может кто угодно, если у него есть на это деньги и если мальчик способен и готов вызубрить все, что ему положено сказать и сделать. Опора нашей религии — да, наверное, и любой религии в нынешнее шалое время — это кучка закоренелых упрямцев, которые день за днем, невзирая ни на что, собираются в пустом доме молитвы, — по привычке, по инерции, от нечего делать, из суеверия, из сентиментальной привязанности, в подражание родителям или, может быть, из искреннего благочестия — кто знает, почему? Мой отец помог мне понять эту суровую истину, и она осталась при мне, так что я и сейчас нередко заставляю себя в будние дни ходить в синагогу, особенно когда на дворе дождь или снег и шансы собрать «миньян» выглядят более чем сомнительными.

Когда в понедельник утром я ехал в школу имени Таунсенда Гарриса, у меня заранее тряслись поджилки.

В трамвае Эбби Коэн ни разу не упомянул о газете «Бронкс хоум ньюс». Раз в жизни его излияния — отголоски взглядов его отца: о том, что изучать Талмуд — значит зря тратить время, что кошерные мясники все сплошь прохвосты и жулики, причем нисколько не религиозные, и что Бог есть не что иное, как идол каменного века, — казались мне небесной музыкой, коль скоро Эбби ни словом не заикнулся о моей «бар-мицве». Он вообще не знал, что я справил «бар-мицву», потому что я ему ничего об этом не сказал. Вам, может быть, трудно в это поверить, но я жил в Бронксе одной жизнью, а в школе — совершенно другой, и Эбби принадлежал к моей школьной жизни. На свою «бар-мицву» я никого из школы не пригласил — даже Монро Бибермана, хотя он был из вполне еврейской семьи. Я жил попеременно на двух планетах — Внутри и Вовне. В том-то и был ужас, что репортаж в «Бронкс хоум ньюс» как бы перебрасывал мост между этими двумя планетами; и «мой Дэвид», краса и гордость Минской синагоги, был публично объявлен гигантом мысли и физического развития из школы имени Таунсенда Гарриса. И теперь мне предстояло как-то справиться с этим противоречием — разве что чудесным образом о репортаже никто в школе не узнает.

На утренних уроках, на большой перемене, во время партии в шахматы, а потом и на послеобеденных уроках ни-кто о репортаже и намеком не обмолвился. Неужели произошло чудо? Неужели Бог, в Которого я, в отличие от доктора Коэна, безоговорочно верил, посмотрел сквозь пальцы на мои мелкие и крупные прегрешения и преподнес мне на «бар-мицву» этот неожиданный подарок? Даже Сеймур Дрейер, когда мы с ним после уроков вышли на улицу, сердечно помахал мне на прощанье. Этого нельзя было ожидать от Дрейера, если бы он что-то знал. Дрейер, кстати, что немаловажно, жил в Бронксе. Несмотря на это, он состоял в редколлегии «Стадиона» и был членом «Аристы», и он не упускал случая показать, насколько он выше рангом других бронксовцев: например, он не отставал от других, когда меня дразнили за мой лиловый костюм. Так что уж он-то выжал бы все возможное из рассказа о моей персоне, напечатанного в «Бронкс хоум ньюс», знай он о нем.

В самолете. Вашингтон — Тель-Авив.

17 августа 1973 г.

Отель «Царь Давид», Иерусалим

26 августа 1973 года

Впервые я побывал на заседании сионистского общества, когда мне было четырнадцать лет. Дело было в пятницу. «Зейде» в то время уже жил у нас. Можете вообразить мое состояние, когда я вместе с папой вошел в большой зал, весь сизый от густого табачного дыма, где в креслах сидело множество мужчин, жевавших огромные черные сигары, и несколько женщин, попыхивающих сигаретками. После лекции в зал внесли подносы с сэндвичами, которые папа шепотом попросил меня не есть. Это была излишняя предосторожность: я давно уже, обедая в столовой школы имени Таунсенда Гарриса, научился распознавать по бледно-розовому цвету некошерную ветчину. Здесь было ясно как день, чем эти сионисты лакомились в канун субботы — несомненным свиным мясом и прочей мерзостью.

В тот вечер я впервые услышал слово «кибуц»: оно прозвучало в лекции. До сих пор оно ассоциируется у меня с табачным дымом и ветчиной того пятничного вечера. Я никого не упрекаю, я просто описываю, как четырнадцатилетний мальчик, имевший деда-хасида, реагировал на свое первое знакомство с Бронксовским сионистским обществом. По пути домой я спросил об этом папу.

— Это не всегда так, — сказал он устало. — Это все Шпигель. Этот Шпигель, чтобы себя показать, готов в Йом-Кипур съесть перчатки из свиной кожи.

Шпигель, судя по всему, был в Бронксовском сионистском обществе присяжным бунтарем, и в тот вечер именно он организовал угощение, которое, я должен заметить, в мгновение ока было расхватано с подносов.

Я попросил папу подробнее объяснить мне, что такое кибуц. Поразительно, как надолго запоминаются такие мелкие подробности. Мы шли мимо кинотеатра, в котором крутили какой-то фильм с Дугласом Фэрбенксом. Над фасадом красовался нарисованный на фанере портрет Фэрбенкса — усатого, отважного, улыбающегося, типичного американского героя. Папа пытался объяснить мне идею коллективного земледельческого хозяйства; и в мозгу у меня отчетливо отпечаталось, что кибуц, что бы он собой ни представлял, — это нечто, находящееся на другом полюсе от Америки и от Дугласа Фэрбенкса, улыбающегося с фанерного плаката.

В то лето меня послали на каникулы в сионистский лагерь. Сначала он назывался «Кармель», но потом, в начале августа, его вдруг переименовали в лагерь имени Герцля, что вызвало полнейшую неразбериху в таких вещах, как лагерные флаги, канцелярские бланки и маршевые песни. В денежных делах владелец лагеря — непрактичный мечтатель по имени мистер Капильский — был полной противоположностью мистеру Дрессеру. Например, он купил и притащил в лагерь огромный старый моторный баркас под названием «Поконос» — только для того, чтобы мы могли кататься по озеру. Это судно, которое он переименовал в «Теодор Герцль», затонуло при первом же плавании. Сорока мальчикам пришлось вплавь добираться до берега в парадной одежде, и добрую половину из них родители тут же забрали домой. Может быть, это и привело к тому, что мистер Капильский обанкротился и вынужден был изменить название лагеря. Это было похоже на него — назвать лагерь именем Герцля в то время, когда злополучный «Теодор Герцль» все еще лежал на девятифутовой глубине на дне озера и из лагеря было хорошо видно, как торчит из воды его ржавая рубка.

Сионизм был для мистера Капильского делом жизни, и его лагерь был филиалом руководимого им бруклинского заведения «Молодые герцлианцы». У меня нет оснований думать, что восторженное отношение мистера Капильского к Палестине было неискренним, если не считать того, что за всю свою жизнь он ни разу туда не съездил. Это непреложный факт. Когда я был юрисконсультом Объединенного еврейского призыва, я однажды встретил его на каком-то собрании в Бруклине; он был весь седой и сморщенный, но все еще пламенный сионист, собирался, как он мне сообщил, уйти на пенсию и поселиться в Израиле. Как жаль, сказал он, что всецело занятый пропагандой сионизма, так ни разу и не удосужился съездить в страну Израиля.

— Однако, знаете, — сказал он, — ведь и Теодор Герцль провел в Палестине в общей сложности всего несколько дней.

Но, поспешу сказать, в его лагере «Кармель» имени Герцля сионизм был совсем не той ветчинно-сигаретной разновидности. Напротив, там ежедневно читали молитвы, за столом подавали кошерную еду, а по субботам устраивались длинные богослужения. Мистер Капильский любил петь душещипательные песни на современном иврите, участвовать в веселых хороводных танцах и ставить одноактные пьесы о «строительстве страны Израиля»; над лагерем, рядом со звездно-полосатым знаменем, развевался флаг со звездой Давида, и в лагере периодически проводились нуднейшие доклады. У детей острый глаз, и кто-то с самого начала сказал мне, что все это лажа и что ни сам мистер Капильский, ни его докладчики, ни «молодые герцлианцы» не имеют ни малейшего намерения репатриироваться в Палестину, жить в кибуцах и строить страну Израиля, выращивать апельсины и скакать в хороводах, они хотят лишь зарабатывать на жизнь, болтая обо всем этом. Я в то время не смог бы выразить это в словах с такой четкостью, но я сам это чувствовал.

Отель «Царь Давид», Иерусалим

28 августа 1973 года

В театре есть выражение «завладеть вниманием зрителя». Занавес поднят, исполнители второстепенных ролей компетентно делают свое дело, и вот на сцену выходит выдающийся актер, и… Так вот, когда в Америку прибыл «Зейде», он «завладел вниманием зрителей».

Я впервые увидел его, как раньше «Бобэ», сверху, с лестничной площадки, когда он поднимался по лестнице в нашу бронксовскую квартиру. Но как иначе все это выглядело! «Бобэ» была маленькая, сухонькая старушка, вбиравшая голову в плечи и семенившая мелкими шажками. А «Зейде» восходил вверх по лестнице многоквартирного дома на Лонгфелло-авеню тяжелыми широкими шагами; это был величественный седобородый великан в тяжелом черном пальто с меховой подкладкой и пушистым коричневым воротником. Когда он взошел на нашу площадку, он возвысился над всеми нами — над мамой, папой. Ли и, разумеется, надо мной, только что отпраздновавшим свою «бар-мицву». За ним следовала тетя Фейга, краснощекая девушка, примерно того же возраста, что Ли, и такого же роста. На ней была кепочка под Ленина и красный пионерский галстук. Таким образом, в дом Гудкиндов вошло воплощенное сочетание хасидизма с ленинизмом. Что из этого могло получиться?

— А, так это Исроэлке! — пробасил «Зейде» тут же, на площадке (разумеется, на идише), и решительно, хотя и мягко, потрепал меня по щеке. — Другие мальчики прыгают через скамейки, а Исроэлке прыгает через классы.

Как только «Зейде» устроился в комнате, где раньше жила «Бобэ», и распаковал свои книги, он сразу же усадил меня за гигантский коричневый фолиант, еще пахнувший соленым морским воздухом после долгого плавания, и открыл его на том месте, где обсуждались законы по вопросу о том, кто является собственником найденной вещи. Как я позднее узнал, это место было известно своей особой сложностью. В моей еврейской школе я еще почти не изучал Талмуд, и мне эта книга казалась затхлой, ветхой, никому не нужной заумью. Я был, по американским стандартам, достаточно подкован в чтении Торы, но «Зейде» спал и видел, как бы засадить меня еще и за Талмуд. То, что я уже знал Тору вдоль и поперек, он считал чем-то само собой разумеющимся. Он объяснил мне, что означает в этом отрывке каждое арамейское слово, но ничего не сказал о смысле самого отрывка и обещал, что, если я в нем разберусь, он даст мне пять долларов. После этого он оставил меня наедине с книгой.

Пять долларов! Пять долларов!

Столько карманных денег я получал за целых два месяца. Это было для меня огромное состояние. М-да, «Зейде» кое-что знал о том, как приохотить ребенка к учению. Я тщательно проштудировал данный мне отрывок и начал объяснять ему смысл отрывка на ломаном идише. Он покачал головой и ушел. Плакали мои пять долларов. Я прочел отрывок еще раз и стал усиленно размышлять, и еще размышлять, и еще размышлять.

Здесь, видимо, мне нужно прерваться и объяснить, как написан Талмуд. Об этом меня однажды спросил сам президент, и я попытался ему это растолковать на примере, как мне казалось, очень простого отрывка. Вскоре его глаза заволоклись туманом, и я постарался побыстрее закруглиться. Он поблагодарил меня и сказал, что теперь он все понял — да, это, конечно, очень интересно; и переменил тему разговора. Так что начинать объяснять, что такое Талмуд, — дело довольно рискованное, но здесь мне придется худо-бедно это сделать, иначе читатель не поймет того, что произошло дальше. Просто у президента мысли были заняты другим.

Талмуд — это энциклопедия хаотично перемежающихся толкований религиозного и общего права времен Второго Храма. Когда, как рассказывается в Евангелиях, Иисус спорил со старейшинами, он обсуждал именно талмудское право. На тысячах страниц Талмуда подробно излагается, как мудрецы разбирают всевозможные правовые принципы — практические и чисто теоретические, — споря друг с другом. Язык Талмуда — сложный и замысловатый. Если вы поймете значение некоторых, на первый взгляд довольно простых, слов, — это уже полдела. Собственно говоря, Талмуд — это, среди прочего, постоянная тренировка интеллекта. На каждой странице можно также найти и подробные, весьма помогающие комментарии, но в то время они были выше моего понимания и нисколько не помогали мне получить свои пять долларов. Я был предоставлен самому себе, и мне осталось лишь грызть зубами гранит талмудической науки.

Но все-таки я его одолел! Я прогрыз этот гранит! Я уловил суть талмудической логики, понял, что к чему, и впервые в жизни я почувствовал прилив неожиданной радости — а в этом-то и скрыт главный смысл изучения Талмуда. Когда до вас доходит ответ — доходит основная идея отрывка, — вы можете сказать, что вы поняли. Евреи уже двадцать с лишним веков корпят над Талмудом именно потому, что — помимо рассказов, притч, истории народа, ученых комментариев, ярких описаний Вавилона и Рима и изложения религиозных и правовых идей, — помимо всех этих серьезных вещей, читатель Талмуда находит в нем ни с чем не сравнимое интеллектуальное наслаждение. Талмуд — это моя любовь или, если угодно, мое хобби, и можете над этим подтрунивать, сколько угодно; я словно вижу, как у некоторых из вас, дорогие читатели, в глазах появляется тоска. Но теперь вы поймете, что произошло у нас с «Зейде».

Я позвал его снова — и снова объяснил ему, как я это понял, пока он стоял над открытым фолиантом. Я не могу описать, как он пронизывал меня взглядом своих синих глаз! Какой из них на меня лучился свет! Как этот бородатый патриарх величественно кивал головой:

— Да, да… Нет, нет! (Это — в момент, когда чуть-чуть отклонился от темы.) Да, продолжай, да! Хорошо! Да! О Боже милостивый — да! Именно так! Ой, зай гезунд!

Он кинулся ко мне, обнял меня и расцеловал, щекоча бородой. Затем он выдал мне пять долларов и побежал рассказывать об этом подвиге моим родителям. Должно быть, день был воскресный, потому что и папа и мама были дома; а в субботу «Зейде» скорее дотронулся бы до раскаленной кочерги, чем до пятидолларовой бумажки. Я слышал, как «Зейде» говорил папе и маме:

— А-годол, он еще станет большой а-годол, как вырастет. Но он еще ничего, ничего не знает! У него светлая голова. Но ему нужно начинать учиться.

Так-то вот. С того дня я по два часа в день регулярно занимался с «Зейде». Должен признаться, новизна и восторг длились недолго, и я дорого заплатил за свое пятидолларовое вознаграждение.

— Кум (пойди сюда)! — говорил «Зейде», едва лишь я возвращался из школы имени Таунсенда Гарриса; и усталый, проклиная все на свете, я плелся к столу и открывал перед собой том Талмуда.

Через месяц-другой, когда я слышал это «кум», у меня появлялся в горле ком. Эти колонки абстрактных арамейских рассуждений, дорогие друзья, очень трудно было проглатывать и переваривать американскому ребенку, привыкшему к кинофильмам Дугласа Фэрбенкса, дешевым комиксам и библиотечным книжкам.

Например: «Реувенова корова лягнула копытом камень, который разбил Шимоновы горшки на рынке. Сколько он должен заплатить?!». Конечно, корова, камень и горшки создают юридическую проблему ответственности индивидуума за ущерб, нанесенный в общественном месте; но в тринадцать лет я не мог понять, почему это может быть увлекательна. предметом обсуждения, да, признаться, и посейчас не могу. К тому же изложение Талмуда по-английски требует длинных разъясняющих подробностей; в Талмуде говорится просто: «Камень на рынке — что?». Изучая Талмуд под руководством «Зейде», я постоянно подавлял зевоту, до тех пор пока у меня не начинали слезиться глаза. А «Зейде» как будто ничего не замечал.

Тем не менее мне разрешили уйти из еврейской школы; и мне доставляло радость видеть блеск в глазах «Зейде», когда я ухватывал какую-то талмудическую концепцию. Это возвышало меня в собственных глазах. Ведь, как вы помните, в школе имени Таунсенда Гарриса я был всего лишь мальчик в лиловом костюме, не принятый в «Аристу». А здесь, дома, рядом со мной был доброжелательный, шутливый гигант дед — ибо его педагогический метод заключался, в частности, в том, чтобы постоянно балагурить и приводить смешные сравнения, — который говорил мне и моим родителям, что у меня есть шанс стать илуем (гением), гаоном (ученым мудрецом) и годолом (это слово вы знаете), если только я буду старательно заниматься и пойду в правильную школу. Он имел в виду отнюдь не Колумбийский университет, который был моей целью, моей голубой мечтой, лучшим учебным заведением в Нью-Йорке и, как я был уверен, во всем мире. «Зейде» полагал, что единственным подходящим местом для такого еврейского гения, как я, была иешива, где я мог бы получить высшее талмудическое образование. Так что наши мнения расходились; и если, предположительно, решение должен был принять я, то внимание зрителей было приковано к нему.

Если бы только это!

Дело в том, что Фейга нанесла прачечной «Голубая мечта» ощутимый финансовый урон и тем самым автоматически решила вопрос о том, какой колледж мне выбрать. Колумбийский университет стоил очень дорого, что-то около шестисот долларов в год (да, времена таки изменились!), и после того как Фейга подложила папе свинью, он не мог себе позволить выкладывать эти шестьсот долларов. Хотите — верьте, хотите — нет, но вот как все это случилось.

К тому времени прачечная уже вовсю работала в новом трехэтажном здании, занимавшем целый квартал, с высокой трубой, которую было видно за много миль; в этом здании тарахтели, вертелись, пыхтели новехонькие машины, а вокруг них суетились толпы работников в белых халатах и белых шапочках, обрабатывая горы белья, свозимого на грузовиках со всех концов Нью-Йорка. Это была впечатляющая картина, но «Голубая мечта» стояла на грани банкротства. Только что произошел биржевой крах на Уолл-стрит. Любимая газета тети Фейги — «Дейли Уоркер» — радостно провозглашала давно ожидаемую смертельную агонию капитализма. После того как папа расширил дело, он был в долгах как в шелках, а банк больше не давал кредитов. Корнфельдер и Уортингтон, ссылаясь на то, что времена нынче трудные, соглашались ссудить деньги на таких кабальных условиях, что папа отчаянно искал, где бы еще можно было получить ссуду.

К счастью, на съезде владельцев прачечных он познакомился с богатым калифорнийцем, который хотел переехать в Нью-Йорк и подумывал о том, чтобы купить себе долю в какой-то прачечной. Они на этом съезде очень сдружились, и калифорнийцу понравилось то, что папа рассказал о своей прачечной. Папа пригласил его приехать и самому посмотреть, как работает «Голубая мечта». Он сказал маме, что калифорниец должен прибыть через неделю; это, сказал он, миллионер, джентльмен, готовый на разумных условиях предоставить для развития прачечной все необходимые деньги. Мы все были вне себя от радости. Это значило, что мы сможем развязаться с Корнфельдером и Уортингтоном, папины дела поправятся, мы сможем наконец переехать в Манхэттен, и Ли получит возможность поступить не в какой-нибудь колледж Хантера, а аж в Корнеллский университет. И все наши денежные заботы уйдут в прошлое.

Ну так вот, как-то раз папа пришел домой среди дня, весь зеленый. Я в это время сидел в гостиной и изучал Талмуд, и я слышал все, что произошло.

— Алекс, почему ты так рано? — встревожилась мама.

— В прачечной забастовка.

— Забастовка? — мама была точно громом поражена; я тоже. — Как забастовка? Ты шутишь! У нас же нет профсоюза. Все всем довольны.

— Это все Фейга: она привезла профсоюзников из Манхэттена.

— Фейга? Фейга?! — заревела мама. — Ой! Кайдановка! — она яростно потрясла в воздухе кулаками и стала стучать себя ими по вискам. — Кайдановка!

— А этот калифорниец приезжает послезавтра! — сказал папа, опускаясь в кресло.

— Так сделай так, чтобы забастовка кончилась! — воскликнула мама. — Уладь дело миром. А я поговорю с Фейгой. Я беру ее на себя.

— А ты знаешь, какие они поставили условия? Эти манхэттенские парни — коммунисты. Они хотят, чтобы рабочие сами стали управлять прачечной. Ни много ни мало.

— А почему твои люди послушались каких-то чужаков?

— Бродовский, — сказал папа со вздохом. — Опять Бродовский все испортил. Как раз перед голосованием он встал и сказал речь. Он сказал, что уволит всех, кто проголосует за забастовку. Ну, стало быть, все единогласно проголосовали за забастовку, и Бродовский тут же всех уволил, и все ушли. Я в это время был в банке, а когда я оттуда вернулся, в прачечной не было ни одной живой души. А перед прачечной, на улице, уже расхаживали пикетчики с плакатами. С плакатами про меня. И они выкрикивали про меня стишок.

— Плакаты? Стишок? Про тебя? Что за бред!

— Стишок сочинила сама же Фейга. Она ходила во главе пикетчиков. И она этим ужасно гордится. Я запомнил стишок наизусть.

И папа, слегка подвывая, продекламировал:

Тетя Фейга вернулась домой в обычное время; она была в отличном настроении и сразу же спросила маму, что сегодня на ужин. Мама не ответила. Это задало тон на весь вечер. Такого ужина в нашем доме до того ни разу не было. Мы сидели, все шестеро, за обеденным столом, точно играя в молчанку: четверо Гудкиндов были совершенно ошарашены, «Зейде» смущен, а Фейга весело уплетала курицу с макаронами, время от времени что-то произнося: то она сообщала, что ужасно проголодалась, то просила передать ей хлеб, или соль, или кетчуп. Фейга в Америке ужасно пристрастилась к кетчупу, и, что бы она ни ела, она вытряхивала к себе в тарелку добрых полбутылочки.

Наконец мама нарушила молчание:

— Итак, ты решила затеять забастовку, так, Фейга? И это после того, как Алекс взял тебя на работу — кстати, только по моей просьбе. Что с тобой стряслось?

— Я всего лишь одна из работниц, — сказала Фейга. — Рабочий класс пробуждается. Это исторически неизбежный процесс.

— Но это ты все начала? Так или не так?

— Что за чушь? Как я, одна, могу начать международное движение? Передай мне, пожалуйста, кетчуп.

— Нет! — решительно сказала мама, зажав бутылочку с кетчупом в руке.

Фейга явно удивилась и была чуть-чуть озадачена:

— Что?

Мама продекламировала:

Это ты написала?

— Это голос рабочего класса, — сказала Фейга. — А я только выразила его чувства.

— И ты имеешь наглость тут сидеть, — сказала мама с убийственным сарказмом, — и есть пищу мироеда Гудкинда?

Фейга покачала головой и очень спокойно сказала:

— А почему бы и нет? Лично против него я ничего не имею.

Этот ответ так ошеломил маму, что она механически передала Фейге кетчуп; та густо полила им курицу и макароны и продолжала есть.

Через некоторое время папа сказал тоном Иова, сидящего на пепелище:

— Фейга, ты же проработала в прачечной уже шесть месяцев. Разве я такой плохой хозяин? Разве я живоглот? Разве я пью кровь рабочих?

На круглом славянском лице тети Фейги мелькнуло что-то похожее на смущение. А может быть, это было чувство гордости за свое авторство?

— Алекс, это пропаганда и агитация, предназначенная для народных масс. Пропаганда и агитация должна быть простой и яркой.

Разрешите мне изложить вкратце, чем закончилась эта тягостная сцена. Мама рассказала Фейге про калифорнийца и объяснила, почему нужно срочно прекратить забастовку. Фейга ответила, что папино затруднительное положение — это всего лишь одна из мелких битв классовой борьбы. «Голубую мечту» закрутило в водовороте истории. Нельзя изжарить яичницу, не разбив яиц (именно от тети Фейги я впервые в жизни услышал эту фразу). И так далее. Ни до чего договориться они не могли, и они орали все громче и громче — и все по-английски. «Зейде» озадаченно переводил взгляд с одной своей дочери на другую. Наконец он вмешался в беседу и на идише спросил, о чем спор.

Мама рассказала ему суть дела, приведя в вольном прозаическом переводе Фейгино стихотворение. Пока она ему все это объясняла, он сидел туча тучей и смотрел на Фейгу таким грозным взглядом, какого я ни до, ни после не видел на его вечно суровом, обросшем бородой лице. Когда мама кончила, он и Фейга некоторое время молча смотрели друг на друга, и у Фейги был надутый вид, как у маленькой обиженной девочки.

— Ты это сделала? — спросил «Зейде».

Фейга сразу же стушевалась и пробормотала что-то про хозяев и трудящиеся массы. «Зейде» помрачнел еще больше. Фейга съежилась и сказала, что профсоюзники из Манхэттена — это такие люди, с которыми трудно спорить. Она не виновата, что началась забастовка. Она просто беседовала с другими рабочими об условиях труда в «Голубой мечте», и они сами, по собственному почину, решили забастовать. Что она могла поделать?

— Папочка! — заелозила она, поглаживая его по руке: это был ее коронный способ его успокоить. — Папочка, не сердись на меня; я этого не перенесу.

«Зейде» встал и в гневе вышел из комнаты.

Воистину, сбылась мечта «Зейде»! Вот перед вами иешива — то есть бейт-мидраш, — и в ней восседает наш герой, среди шестидесяти или семидесяти других таких же отроков в ермолках; и они в шуме и в гуле читают и обсуждают цитаты из Талмуда. Да, Исроэлке именно здесь; он умело тычет в воздух большим — как говорят на идише, «толстым» — пальцем, дабы подкрепить этим жестом свою самобытную мысль.

Как это случилось? Видите ли, мой класс кончил школу имени Таунсенда Гарриса в феврале, так что до осени всем нам было, в сущности, нечего делать. Некоторые за это время собирались поддомкратить уже пройденные предметы на специальных курсах, чтобы получше сдать стандартные общештатные экзамены — так называемые «экзамены Риджентса». Для тех, кто лучше всего сдавал эти экзамены, штат Нью-Йорк выделял стипендии размером в сто долларов в год. Мне, так же как и Ли, уже, казалось, было суждено поступать в бесплатные городские колледжи; но получение стодолларовой стипендии могло означать, что у меня снова появлялись шансы на Колумбийский университет.

Ну так вот, когда «Зейде» об этом прослышал, он поспрошал, кого можно, и узнал, что в Нью-Йорке появилось некое еврейское духовное училище под названием «Иешива-университет». Сейчас это — крупное и очень солидное высшее учебное заведение, но сорок лет назад оно помещалось всего в одном здании и еще только пыталось встать на ноги. При нем была подготовительная школа, громко именовавшаяся Талмудической академией, и она готовила вчерашних школьников к «экзаменам Риджентса».

— Так почему бы, — спросил «Зейде», — почему бы Исроэлке не мог подготовиться к этим экзаменам именно там; а заодно бы он еще и подучил немного Талмуд?

Он, конечно, надеялся, что я после этого продолжу свои талмудические занятия и в конце концов стану раввином: и, стало быть, из полыхающего костра «греховной Америки» будет вынута лишняя головня. Папа был за, он сказал, что пара лишних месяцев усиленного изучения Талмуда мне не повредят. Я, не долго думая, согласился.

О, как мало я понимал, на что я себя обрекаю! Десять часов уроков английского и иврита, плюс два часа занятий с дедом, плюс четыре часа на трамвае — таково было мое ежедневное расписание. Да я бы вполне достаточно мог освоить Талмуд, занимаясь с одним только «Зейде». Утром я из Пелэма ехал на трамвае к нему, потом на другом трамвае я ехал через весь город в иешиву. Иной раз папа заезжал вместе со мной к «Зейде», чтобы посмотреть, как я грызу гранит талмудической науки. О, как озарялось его усталое лицо, когда он слушал наши с дедом дискуссии; он никогда не вмешивался, только слушал. А у меня, должен вам сказать, случались взрывы бунтарского настроения, когда я хотел сбросить с себя это бремя. Однажды я недвусмысленно заявил папе, что я до смерти устал от этих талмудических умствований по поводу законов двухтысячелетней давности.

— Исроэлке, я понимаю, — ответил папа. — Но если бы я лежал на смертном одре и у меня осталось бы только дыхание, чтобы что-нибудь тебе сказать, я бы сказал: «Изучай Талмуд».

Как я сейчас понимаю, вовсе не профессорский гений «Зейде», а именно такое папино отношение дало мне силы все это выдюжить. Он вручил меня «Зейде», чтобы тот дал мне религиозные познания, которых сам папа не мог мне дать по недостатку времени и образования. Долгое время я считал, что если я такой, какой я есть, то это в наибольшей степени — заслуга «Зейде». Но я ошибался. Это — папина заслуга, и только его. Всю свою жизнь я только то и делал, что старался быть похожим на папу.

— Папа, я хочу поступить в Колумбийский университет, — сказал я отцу в тот вечер. — Если меня примут, я постараюсь раздобыть себе стипендию. Кроме того, можно получить ссуду на обучение.

Мы были с ним вдвоем в гостиной; мама и Ли на кухне мыли посуду. Папа поглядел на меня задумчиво и сказал:

— А что, в иешиве тебе не нравится?

— Мне нравится Талмуд, папа, но я хочу получить университетское образование.

— Ну, что ж, ладно, подавай заявление. Пока все не решится, можешь ничего не говорить «Зейде».

Я уже раньше взял анкету для подачи заявления. Мне осталось лишь ее заполнить и послать.

Под вопросом «Каких авторов вы читали?» было оставлено очень много свободного места. Я мог бы привести вполне внушительный список, но мне захотелось заполнить все это свободное место без остатка. У нас дома была целая полка тоненьких синих книжечек, выпущенных издательством «Холдеман — Джулиус»: их накупила себе для самообразования тетя Фейга. Сейчас эти книжечки мало кто помнит даже из таких стариков, как я. Они продавались в «Вулворте» по пять центов: это были выжимки из книг великих писателей — пастилки знаний, изготовленные таким образом, чтобы их можно было без больших усилий прожевать и проглотить за пятнадцать-двадцать минут. Я эти книжечки прочел чуть ли не все: Платона, Аристотеля, Данте, Спинозу в самом доступном и легко перевариваемом изложении.

Чего же мне еще? И вот я заполнил все свободное место именами чуть ли не всех литературных гениев всех времен и народов, от Конфуция до Канта, от Эсхила до Бернарда Шоу. Такого впечатляющего списка нельзя было увидеть, пожалуй, нигде в мире, разве что высеченным в мраморе на фасаде ка-кой-нибудь солидной библиотеки. Я спросил у Ли, как она думает: что, если я перечислю все эти синенькие книжечки, чтобы показать, какой я начитанный? Она сказала, что — конечно же, почему нет? Ли все время чувствовала себя униженной из-за того, что ей пришлось учиться в колледже Хантера, да к тому же она в тот момент спешила на свидание и не очень-то беспокоилась о том, что выйдет из моего нахальства. Я, впрочем, тоже.

Никогда не забуду, как я ехал от Талмудической академии до Колумбийского университета, когда я отправился туда на собеседование! Это была всего лишь не очень долгая поездка на метро, но поезд метро был для меня ракетой, мчавшейся от планеты к планете, от галактики к галактике, из Внутреннего мира во Внешний. Из забитого людьми бейт-мидраша, наполненного гулом произносимых вслух слов Талмуда, я попал в прославленный американский университете зелеными площадками для игр, широкими газонами и изящными красно-серыми зданиями. Увенчанная куполом библиотека, к которой вела широкая каменная лестница, одна была больше, чем вся наша иешива. Студенты, гулявшие но мощенным кирпичом дорожкам, — изысканные юноши, сплошь гои, изящные девушки, тоже сплошь гойки, все в элегантной одежде, тоже гойской, — казались мне статистами на съемках кинофильма из университетской жизни. Куда ни бросишь взгляд — нигде ни одной ермолки! И «Альма-матер» в виде позолоченной статуи гостеприимно раскрывала свои объятия всем входящим.

Но готова ли она была открыть свои объятия и мне, мальчику из иешивы? Чтобы это узнать, я вошел во внушавшую благоговейный страх библиотеку, где вершителем моей судьбы должен был стать однорукий человек приятной наружности, с круглым лицом, сидевший в небольшом уютном кабинете за письменным столом, на котором лежала моя анкета. Я так никогда и не узнал, где и как он потерял руку: может быть, в рукопашном бою во время войны. Он сразу взял быка за рога.

— Я вижу, вы прочли много хороших книг, мистер Гудкинд.

— Гм, э-э-э, да.

У меня возникло подозрительное ощущение, что все это не к добру. Почему он прежде всего обратил внимание именно на этот вопрос в анкете?

— Аристотель, а? Платон. Фома Аквинский. Бэда Преподобный.

— Гм, да. Кое-что.

— Очень интересно. Что вы читали Платона? Что именно? «Государство»?

— Гм… нет.

— «Симпозий»? «Федон»?

— Мммм…

Попался! Собеседование не длилось еще и минуты, а я уже попал в капкан и извивался в предсмертных корчах. Чистосердечное признание — вот единственное спасение.

— Гм… Видите ли, у нас дома есть эта синенькая книжечка Платона — вы знаете? — вот ее я и прочел.

— А, понимаю! Чосер. Мильтон. Шекспир. Бомонт и Флетчер. Мольер. Ибсен. Чехов. Я вижу, мистер Гудкинд, вы интересуетесь и драматургией — не только философией?

Он вовсе не язвил, он улыбался самой дружеской улыбкой. Он просто спрашивал.

— Гм… Да. Я даже сам играл в самодеятельных спектаклях — в летнем лагере.

— Вот как? В каких же спектаклях?

Несколько обескураженный, я ответил правду, назвав первое заглавие, пришедшее мне в голову:

— «Джерри видит гориллу».

— «Джерри видит гориллу». Как интересно!

Он снова проглядел список, приведенный в моей анкете:

— Паскаль. Гоббс. Монтескье. Спиноза.

Он поднял голову, лицо его оживилось:

— Что вы думаете о Спинозе, мистер Гудкинд?

Сказать, сказать что-нибудь, все, что угодно, только бы увести разговор от этой темы! Я ответил:

— Я с ним не согласен.

— О! Вы с ним не согласны?

— Да. Определенно не согласен.

Однорукий человек кивнул и посмотрел на меня с явным уважением. Я подумал: «Неплохой удар вслепую — не согласиться со Спинозой!»

— С каким же аспектом философии Спинозы вы не согласны, мистер Гудкинд?

— Пожалуй, со всеми.

— С его этикой? С его теорией Бога? Не можете ли вы сказать более конкретно?

— Гм… видите ли, у нас дома есть синенькая книжечка Спинозы, я ее прочел, и я со всем не согласен.

Ладно, хватит подробностей: вам ясна ситуация. Он прошелся по всему моему проклятому списку, по всем авторам, один за другим, каждый раз выжимая из меня признание, что я читал этого автора в виде «синенькой книжечки». Я был сломлен, повергнут в прах. Я уже предвидел, как я проведу еще четыре года в иешиве.

— Виктор Гюго?

А! Вот она, соломинка, за которую может схватиться утопающий.

— Да.

— Тоже синенькая книжечка?

— Нет. «Отверженные».

Он широко открыл глаза:

— Мистер Гудкинд, вы прочли «Отверженных» целиком?

— Да.

— Ну, и что вы можете сказать об этой книге?

И тут я выпалил подлинную бар-мицвенную речь об «Отверженных». Я пересказал этот роман с самого начала: с эпизода с подсвечниками епископа — вплоть до смерти Жана Вальжана, все тысячу двести страниц; я кратко изложил сюжет, охарактеризовал главных героев и пространно объяснил, как Виктор Гюго трактует битву при Ватерлоо. Это было как последний, завершающий удар боксера, который уже был в нокдауне, но сумел рывком подняться на ноги. Однорукий человек с изумлением глядел на меня; когда я кончил и сидел, отдуваясь и покрываясь потом, он быстро сделал на моей анкете какие-то пометки.

— Мистер Гудкинд, — сказал он очень теплым тоном, — вы, как бы это сказать, вы удивительный человек, хотя, может быть, для университета вы еще слишком молоды. Желаю вам всего наилучшего.

Он подал мне свою единственную руку — левую. Я неловко ее пожал и вышел в полном отчаянии.

Поэтому я ничуть не удивился, когда, вскоре после этого, я получил из приемной комиссии Колумбийского университете продолговатый белый конверт и, вскрыв его дрожащими руками, увидел ужасную цифру, выведенную чернилами рядом со словом, напечатанным типографским шрифтом:

Категория 1 означала «принят»; категория 2 — «возможно, принят»; категория 3 — «едва ли может быть принят»; категория 4 — «рекомендуется обдумать другие возможности»; категории 5 и 6 означали полный провал. Итак, мне предстояло «обдумать другие возможности». «Может быть, — подумал я уныло, — может быть, «Зейде» был все-таки прав, и мне следует продолжить свое образование в Иешива-университете? Почему бы и нет? Поступление в нью-йоркский городской колледж, куда подал заявление кузен Гарольд, было бы признанием полной жизненной неудачи. Колумбийский университет меня отвергал, Манхэттен меня отвергал, девушки меня отвергали; но мой дед был моим верным поклонником. Так почему бы мне не остаться в столь знакомом идиш-англоязычном мире?

Сентябрь 1973 г.

Как будто у первокурсника в Колумбийском университете и без того мало забот, так на меня еще наваливаются дополнительные тревоги, связанные с половым созреванием. В начале семестра я — все еще пухлый, круглолицый недавний ученик иешивы. Возвращаясь домой, в Пелэм, ошалевший от Софокла, Мильтона и Джона Дьюи, я, прежде чем снова засесть за занятия, час-другой играю в волейбол с первыми попавшимися уличными мальчишками. Мне и в голову не приходит, что это для меня теперь неподходящая компания, а они об этом и тем более не догадываются, потому что говорю я точно так же, как они, и вполне могу сойти за местного старшекурсника.

Но вот наступает весна, начинают созревать почки — и вместе с ними начинает созревать и наш Исроэлке. В Талмуде говорится, что о процессе взросления свидетельствует появление первых двух волосков на лобке. Я явно перевыполняю норму. У меня начинаются эротические сновидения, сопровождающиеся разными непонятными явлениями. В наши дни все это подробно обсуждается и объясняется в журнальных статьях, но в те годы ничего такого не делалось; даже преподаватели «гигиены» старались касаться этих вопросов как можно реже, оставляя нас в полном неведении. Поэтому я не могу понять, что со мной происходит. Добрый месяц я пребываю в постоянной ипохондрии, одновременно сочиняя юмористические стихи за подписью «Виконт де Браж» и работая в университетской многотиражке, а заодно сдавая экзамены и работая над тематическими сочинениями.

Самое важное событие весеннего семестра — это постановка сочиненного Питером Куотом студенческого капустника под названием «Ехал грека через реку». Действие происходит в древних Афинах после краха тамошней биржи. Сократ продает яблоки; Платон и Аристотель — обанкротившиеся биржевые маклеры; Перикл живет в бочке вместе с Диогеном; хор танцующих гетер изображает очередь за благотворительным супом, и так далее. Зевс — это окарикатуренный Герберт Гувер, а Афина Паллада разговаривает как Мэй Уэст. Ну и все в таком духе. Полным-полно намеков на студенческую жизнь, шуток, касающихся Колумбийского университета, и острот насчет Кризиса.

Мне этот капустник представляется чудом остроумия. Подумать только, что все это сочинил один человек! Сам Питер, в роли лесного бога Пана, разыгрывает довольно скабрезную сцену с Афродитой, склеивает ее и, танцуя, удаляется под бурные аплодисменты. Я вне себя от восхищения Питером Куотом. Футбольные чемпионы, университетские политики, Рэнди Давенпорт — куда им до гения, который на все это способен! В тот вечер, когда я смотрел «Ехал грека через реку», я понимаю, что моя университетская судьба предрешена. Я напишу университетский капустник.

А почему бы и нет? Ведь я уже выделен из толпы плебса. Когда я прохожу мимо студентов, читающих «Зрителя», до меня порой доносится вопрос: «А кто этот Виконт де Браж?». Для меня эти слова звучат как райская музыка. В июньском номере юмористического еженедельника «Шутник» напечатаны аж целых два опуса Виконта де Бража. Я расту, я начал бриться, я попал в ПЕЧАТЬ, и, по крайней мере в моих сновидениях, я уже настоящий мужчина. А наяву я грежу, что я — второй Питер Куот. Что же до Железной Маски, то, хотя он вызывает у меня живейший интерес, вижу я его очень редко. Говорят, он специализируется по физике и перед выпускными экзаменами работает как вол.

Герц и Куот сочиняют текст для музыкальной комедии про еврейского матадора из Бруклина; они уже придумали название — «Кошерная коррида». Куот пригласил меня посидеть с ними, пока они пишут. Они трудятся, а я слоняюсь вокруг них, иногда даже предлагаю им одну-другую остроту, и от этого сам же прихожу в восторг. Герц сидит за пишущей машинкой, а Куот ходит взад и вперед по комнате, выдавая на-гора идеи и шутки. Они развлекаются вовсю, а громче всего они смеются куотовским непристойным шуткам, которые они в капустнике не смогут использовать. Куот щедро демонстрирует свой особого рода юмор — тот самый, которым он позднее прославится, — отпуская острые словечки про большой нос еврейского матадора, про его трусоватость, про то, что он обрезанный, про то, как он страдает, приучаясь есть ветчину, и тому подобное.

Гак, который ставит спектакль, заставляет их изменить название: теперь комедия будет называться «Си, си, сеньорита!».

— Никто не знает, что такое «кошерный», — говорит он.

Этот гак небось живет в башне из слоновой кости; однако слово режиссера — закон. Кроме того, этот гак умудряется снять театральный зал для двух представлений капустника как раз на те вечера, когда будет праздноваться пасхальный «седер». Что делать? Я собирался пойти на оба представления, но пасхальные седеры священны и неприкосновенны: это единственные сохранившиеся островки веры в океане круглогодичного безбожия. Для «Зейде» Песах — это его звездный час, когда вся «мишпуха», лавируя по его заваленной книгами тесной квартире, собирается к праздничному столу. Как бы’ни ослабли в «мишпухе» прежние связи, на «седер» приходят все, кто живет в радиусе меньше ста миль. И чтобы на «седер» у «Зейде» не было Исроэлке — это совершенно немыслимо.

Тем не менее, несколько дней помучившись сомнениями, я напрямик объявляю маме, что на второй «седер» я не приду. Маму чуть не хватает удар: это немыслимо! Это же будет скандал на всю «мишпуху»! Что же до «Зейде», то этот удар испортит ему весь Песах! Да ведь она после этого не сможет ни к нему, ни к кому-нибудь из «мишпухи» глаз показать! Я напоминаю маме, что в Палестине «седер» празднуют только раз. Два «седера» в галуте — это всего-навсего пережиток прежних трудностей с лунным календарем, сохранившийся с тех давних пор, когда люди не умели точно вычислять орбиту луны. Поэтому второй «седер» не так уж и важен. Ведь моя сестра Ли, которая сейчас в Палестине, не будет же дважды справлять «седер».

— Нет, конечно. Погоди, пока и ты будешь в Палестине, — отвечает мама. — А сейчас ты в Бронксе. Здесь — два «седера», и перестань выпучивать глаза и гримасничать, как полоумный!

Долгие препирательства по этому поводу заканчиваются в субботу, когда мы с папой идем домой из синагоги. Он останавливается, чтобы перевести дух, и, слегка отдуваясь, говорит, что, конечно, они с мамой всегда старались дать нам все самое лучшее, что только можно: лучшее жилье, лучшее образование, заграничное путешествие для Ли, оплату братства для меня, и так далее, и тому подобное. Так, может быть, говорит он, и я подумаю о том, чтобы тоже что-то им дать? Сказав это, он продолжает путь. Слова «седер» он даже не упоминает, но я уже знаю, что я побежден. Сидя на генеральной репетиции спектакля «Си, си, сеньорита!», который я знаю наизусть, я почти не слежу за тем, что делается на сцене. Позднее Питер рассказывает мне, что некоторые мои шутки вызвали общий смех.

Праздник, который у нас называется Шавуот (или, в идишистском произношении, Швуэс) — его отмечают через семь недель после Песаха, — в этом году совпадает с окончанием экзаменационной сессии. На первом курсе, благодаря смещающемуся еврейскому лунному календарю, я избежал этой неприятности. А вот теперь я должен за два дня, пришедшихся на Шавуот, сдать три последних экзамена — и это в то время, когда религиозному еврею строго-настрого запрещается что-либо писать. В начальной и в средней школе, где было много евреев, дирекция избегала таких совпадений. Но в Колумбийском университете это становится серьезной проблемой. Я должен подать специальное заявление с просьбой разрешить мне сдавать экзамены в какие-то другие дни. Правда, если рассуждать логически, студент, который спокойно ездит по субботам на футбол, должен был бы ничтоже сумняшеся сдавать экзамены в Шавуот или когда угодно; но испаряющееся религиозное чувство законам логики не поддается: оно представляет собой мешанину, состоящую из притворства, уверток, замешательства, самообмана и непоследовательности. Всем этим я сыт по горло.

Когда до последних экзаменов остается неделя, я узнаю, что все, кто просит разрешения сдавать экзамены в другие дни, получают отказы. Один сын раввина собирается даже жаловаться в совет попечителей. Монро Биберман — уж кто-кто! — предлагает мне подписать коллективное заявление, которое он подаст в деканат. Выходит, что он религиознее — или больше подчиняется своим родителям, — чем мне казалось. Может быть, именно потому, что с этим заявлением ко мне подкатывается как раз Монро, я отказываюсь его подписать. В этот вечер я еду домой на метро, преисполненный решимостью уладить этот вопрос раз и навсегда.

Папы нет дома: он пошел на какое-то сионистское собрание и не возвращается к ужину. Я иду делать домашние задания, всеми силами стараясь поддерживать себя на точке кипения. Сегодня мне придется выдержать бой. Я уже настроил себя на боевой дух, и нужно в себе этот дух поддерживать: если он угаснет, не знаю, смогу ли я себя снова настроить так же воинственно. К тому времени, как я отрываюсь от занятий и иду поговорить с родителями, они уже в спальне. Папа сидит в постели, опершись на высокую подушку, и читает Псалмы. Так пот он всегда и засыпает — почти сидя. Иначе ему трудно дышать. Он упорно продирается сквозь ивритский текст и комментарии, и он уже не раз говорил мне, что там полно чудесных мест.

И вот я выкладываю все без околичностей: краткое, без прикрас и умолчаний, определение человеческой жизни, истинное положение дел, заменившее все эти стародавние и нескладные еврейские идеи, которые мне с детства вдалбливали в голову. Человек — это животное, говорю я им. Такое же, как и все другие животные. Что же касается души, то ничего такого нет и в помине: существует только то, что скрыто у нас под черепной коробкой. Вселенная — это гигантская машина, которой управляют законы природы. Нет ни рая, ни ада; следовательно, нет и седобородого Бога, Который регистрировал бы наши грехи и добрые дела. Мы живем, а потом умираем — точно так же, как умирают собаки или свиньи. А после смерти ничего не остается. Мертвецы — это как машины, которые перестали работать. На этом все кончается.

Папа сидит, внимательно слушая, откинув голову на подушку и глядя прямо на меня; он вроде бы совсем не сердится и даже не огорчен. Закрыв Тору, он держит ее в руках. Я перевожу дух. Выложив общие принципы моего нового освобожденного сознания, я уже готовлюсь огорошить их сообщением о том, что в свете вышеизложенных идей я решил не метать икру и спокойно сдавать свои экзамены в Шавуот.

— Так, стало быть, Вселенная — это машина, и все люди тоже только машины, — говорит папа, кивая. — Но кто же смонтировал все эти машины, а, Исроэлке?

— А, папа, это старый-престарый довод, — говорю я, стараясь, чтобы мои слова звучали не слишком снисходительно. — Довод о Божественном замысле. Но этот довод давным-давно разбил в пух и прах Иммануил Кант.

— Почему ты все время то закатываешь, то спускаешь рукава? — спрашивает мама. — Это очень глупо выглядит.

Мне кажется, что я говорю в высшей степени спокойно и рассудительно, но на самом деле я, наверно, немного нервничаю, и выражается это в том, что, излагая принципы своей новой философии, я то закатываю, то снова спускаю рукава рубашки. Я оставляю в покое рукав, который я как раз собирался закатать; теперь у меня один закатан, а другой спущен.

— Иммануил Кант? Кант — это немецкий философ, — говорит папа. — Как Гегель. Так ведь? Учеником Гегеля был Карл Маркс. Маркс сказал, что он поставил Гегеля с ног на голову.

— Совершенно верно, — говорю я, удивленный этими клочками эрудиции, которые, как видно, остались у папы с тех давних дней, когда он увлекался теорией социализма. — И Кант навек разбил в пух и прах довод о Божественном замысле.

— Разбил? Каким же образом? — с искренним интересом спрашивает папа.

Я чувствую, что в этом споре о вещах, не имеющих никакого отношения к делу, мой боевой дух начинает выветриваться.

— Ладно, папа, мы об этом поговорим как-нибудь в другой раз. А сейчас мне нужно обсудить с тобой один более важный вопрос.

— Либо закатай оба рукава, либо оба рукава спусти, — вставляет мама. — А то у тебя ужасно нелепый вид.

— Мама, ради Бога, да забудь же ты про эти рукава! — восклицаю я слегка раздраженно. — Я же не отправляюсь в гости.

Но все же, чтобы она меня не прерывала, я начинаю закатывать спущенный рукав.

— Дело в том, что у меня три экзамена назначены как раз на дни Шавуота. Может быть, мне удастся добиться, чтобы мне разрешили их перенести на потом, а может быть, и нет. У нас очень косо смотрят на такие переносы. Но суть в том, что я не хочу добиваться, чтобы мне перенесли экзамены. Я больше не верю в эти глупости.

Наконец-то я выложил суть дела. Папа с мамой взглядывают друг на друга. Потом папа очень мягко спрашивает:

— А в котором часу начинаются экзамены? Может быть, ты сначала успеешь в синагогу?

— Исключено! Да и посуди сам, папа, каким я буду лицемером, если сначала я пойду в синагогу, а потом сяду в Шавуот сдавать письменные экзамены!

— Вот ты опять выкатываешь глаза и гримасничаешь, — говорит мама. — У кого ты взял эту привычку? Что, у вас в университете все, когда спорят, выкатывают глаза и строят рожи?

— Мама, я же обсуждаю серьезный вопрос, а ты все о каких-то пустяках. Не прерывай меня. Я хочу, чтобы вы оба меня поняли!

— А чего тут понимать? Что ты хочешь в Шавуот сдавать экзамены, потому что тебе неохота приставать к своим профессорам, чтобы они тебе разрешили сдавать экзамены попозже. Так? Правильно я понимаю или нет?

— Нет, неправильно. Вовсе нет. Дело не в том, что я не хочу приставать к своим профессорам. Это вопрос принципа. Если ты меня послушаешь…

— Вот ты снова выкатываешь глаза и закатываешь рукав, — говорит мама. — Что с тобой стряслось? Как можно тебя слушать, когда ты ведешь себя как форменный идиот?

Я думаю: может быть, психануть и в сердцах выбежать из комнаты? Я знаю, что подражаю Питеру Куоту, но ничего не могу с собой поделать. Я трясу головой и скрежещу зубами. Я — вне себя.

— Но, по крайней мере, накануне экзамена ты сходишь в синагогу? — спрашивает папа. — Не хочешь же ты совсем забыть про Шавуот?

Согласно принципам моей новой философии, я должен был бы вообще отказаться ходить на молитвы. Но ведь папа ведет себя на удивление терпимо и разумно. Я решаю пойти на компромисс, пусть себе Генри Луис Менкен хоть удавится с досады. Я еще успею проявить себя последовательным атеистом.

— Конечно, папа, — отвечаю я. — Мы пойдем вместе.

— Ну вот и хорошо, — говорит папа, снова раскрывая Тору. — Желаю тебе хорошо сдать экзамены. Но если ты все-таки можешь их отложить, ради Бога, постарайся это сделать.

— Ты его не понимаешь, — говорит мама. — У него ведь нет души, и все мы только животные, и никакого Бога нет, так что он вовсе и не должен объяснять своим профессорам, что он еврей и не имеет права писать в Шавуот.

Папа грустно улыбается мне, показывая щели в зубах.

— Я его понимаю, — говорит он и возвращается к чтению Псалмов.

Мне даже трудно поверить, что мой великий бунт окончился так благополучно. Я свободен! По правде говоря, мама, хотя она и ничего не поняла в моей философии, была очень близка к истине. Мне действительно до смерти не хотелось говорить своим профессорам о Шавуоте. В конце концов, ведь я — Виконт де Браж, глубокий ум, университетская знаменитость. Сам доктор Финкель в своих лекциях цитировал мои стихи, при этом ехидно на меня поглядывая. И преподаватель английского, некий мистер Ладд, который всегда выглядит так, что краше в гроб кладут, как-то вслух прочел в аудитории мое рондо, а потом пригласил меня к себе в кабинет на чай с пирожными; и когда я упомянул, что прочел «Закат богов», он весь засиял, как реклама на Таймс-сквер, и сказал, что эта книга — его Тора. А мой профессор психологии явно считает, что религиозность — это легкая форма умственного расстройства. Ну может ли Виконт де Браж умолять таких людей, чтобы они перенесли ему экзамены из-за Шавуота!

Но теперь с этим кошмаром покончено! Так я думаю наутро, одеваясь перед отправлением в университет. Что мне надеть в этот счастливый день? Лиловый костюм, или серый, который я надевал на «бар-мицву», или невыразительный коричневый в елочку, который я сам, без мамы, купил у мистера Майклса? Я выбираю серый. Стоя перед большим зеркалом, я надеваю рубашку, натягиваю серые брюки, повязываю галстук в полоску, и тут, в моем бунтарском настроении, мне приходит в голову надеть к этим брюкам пиджак от лилового костюма. У этого пиджака уже несколько раз удлиняли рукава. И я его надеваю! Ух! Ну и ну! Это же гениальное озарение. Пиджак и брюки разного цвета — наконец-то у меня такой вид, какой подобает студенту. Еще одно озарение: я беру свою новую шляпу, купленную, чтобы ходить в синагогу, делаю на ней три вмятины, как у Марка Герца, и сдвигаю ее на затылок. Поразительно! Потрясающе! Исроэлке исчез! Испарился! Вместо него я вижу перед собой в зеркале подлинного колумбийца, большого человека в колледже, Виконта де Бража, по всем статьям полнейшего гака. Ну, не совсем. Гаки ходят в грязных белых ботинках, а на мне — мои старые коричневые остроносые туфли. Ничего, я сегодня же куплю себе белые — и тут же их выпачкаю. Главное — это эффектное общее впечатление, создаваемое лиловым пиджаком, серыми брюками, галстуком в полоску и треугольной синагогальной шляпой. Гак, гак да и только, всамделишный, стопроцентный университетский гак. Исроэлке, ты преобразился, словно по волшебству!

Я выхожу из метро у Колумбийского университета. На дворе солнечное майское утро, и у меня голова кружится от радости: наконец-то я приобщился к лику праведных, проломил последний барьер между Внутренним и Внешним миром, по праву проник в святая святых под защитной мимикрией гака. Я направляюсь прямо в редакцию «Шутника». В майском номере, только что привезенном из типографии, — четыре моих материала. После ухода Питера Куота я стал главным выпускающим номера. В редакции сидит Боб Гривз, гак из моей группы, рисующий карикатуры. Боб Гривз — это не просто гак, это воплощенный гак. Великолепно! Это как раз гот человек, на котором можно проверить мое преображение — то есть мой новый студенческий облик.

— Привет, Боб, — говорю я по-гаковски небрежным тоном, закуривая сигарету.

— А, привет, привет! — отвечает Боб Гривз.

Он внимательно осматривает меня, поднимает одну бровь, бросает взгляд на часы и выходит из комнаты. Слегка обескураженный, я подхожу к зеркальному шкафу, чтобы еще раз себя обозреть.

О ужас!

Разве я похож на Боба Гривза, с его твидовым пиджаком, шерстяным галстуком, фланелевыми брюками, грязными белыми ботинками и сдвинутой на затылок шляпой с треугольной тульей? Это же курам на смех! Мои серые брюки — широкие, свободные и расклешенные, а не мягкие, узкие и сужающиеся внизу, как у Боба. Моя шляпа, купленная для синагоги, — огромная, просто гигантская и к тому же чудовищного коричнево-красноватого цвета; а у Боба, как и у Герца, шляпа маленькая, старая, оливкового цвета и в пятнах пота, и спереди, там где ее берут пальцами, в ней маленькая дырочка. Я, конечно, тоже могу провертеть дырочку в своей гигантской шляпе, но это не поможет. Ничто не поможет. Не та шляпа.

Впрочем, шляпа — это полбеды. Лиловый пиджак — куда хуже. Он уже давно сидел на мне как на корове седло — с этими несколько раз удлиненными рукавами, но в сочетании с серыми брюками… Понятно, что Боб Гривз уставился на меня во все глаза и тут же выскочил вон. Небось, он не успел выйти в коридор, как свалился на пол от хохота! Ну и зрелище! Пиджак, едва доходивший мне до пупа, с рукавами чуть ниже локтей, а из рукавов свисают руки, как у гориллы. Здесь, в одиночестве, в редакции «Шутника», мне открывается истина, и я словно сваливаюсь на землю с облаков. Навеки меркнет сладкая иллюзия, длившаяся один или два дурацких часа, когда я, в своих серых брюках и лиловом пиджаке, пребывал на верху блаженства, воображая себя стопроцентным гаком!

С тех самых пор, как я начал писать эти воспоминания, я все думал: что мне делать с Дорси Сэйбин, пропади она пропадом! Рассказать о ней или нет? Что она даст повествованию? Не оставить ли ее там, где она теперь находится, — во мраке ее шикарного скарсдэйлского забвения, в которое она канула еще в 1934 году, после чего я ее ни разу не видел и ничего о ней не слышал?

Так я раздумывал сегодня в десять утра в своем полутемном логове в Белом доме, как вдруг раздался звонок, и я услышал голос своей секретарши:

— Мистер Гудкинд, вы знаете такую миссис Пелл? Миссис Моррис Пелл из Скарсдэйла, штат Нью-Йорк?

Я чуть не подпрыгнул на стуле. Вообще-то я не суеверен, но я верю в приметы. Я не мог бы изобрести такого развития событий — что в это утро Дорси вдруг возникла из небытия, — такого не придумаешь. Это решило дело. Дорси должна фигурировать в моем рассказе. И когда я ее увидел, я понял, почему. А еще говорят, что нет телепатии! Нет, без Дорси мне не обойтись.

Пеллы — Дорси и Моррис — были проездом в Вашингтоне и купили билеты на экскурсию в Белый дом. Позвонил мне Моррис, а не Дорси, потому что, по его словам, ей было неудобно мне звонить. Ну и, конечно, я сказал им, что к черту билеты, я сам им все покажу. И я провел их по всему Белому дому, а потом привел к себе в кабинет. Увидев эти высоченные потолки, старомодные лепные фигуры на стенах, огромные книжные шкафы красного дерева, они, наверно, решили, что я очень большая шишка в правительстве. Дорси заметила на письменном столе пухлую рукопись и спросила, что это такое. Я сказал, что в свободное время кропаю книжку, и тогда она, поморгав своими незабываемыми глазами, прошептала:

— Я всегда знала, что ты далеко пойдешь, — правда, Дэвид?

С ними была их незамужняя дочь, и я так и не узнал, как ее зовут, они ее называли просто «дочкой»: ну и обращение к молчаливой бледной женщине, которой уже за тридцать! Дорси старше меня на год — значит, ей пятьдесят девять; вокруг глаз у нее морщины и кожа на шее сморщенная, но волосы все еще черные, лишь чуть-чуть подернутые сединой, и бедрами она покачивает так же завлекательно, как раньше.

Мы пообедали в столовой Белого дома. Им крупно повезло: в тот день там были президентские дочки, да еще министр обороны подошел к нам и поздоровался. Пеллы были поражены до самых печенок. Я для них — большая знаменитость, это уж точно. Еще бы: попасть прямо в Белый дом из такого захолустья, как Скарсдэйл. Дорси сказала, что она не может понять, как это у Морриса хватило духу мне позвонить. Сама она ни за что бы не решилась!

Она рассказала, что собирала все газетные вырезки, рассказывающие о том, как я вел процессы о порнографии, и очень обрадовалась, увидев мою фотографию в журнале «Тайм». Пока она говорила, Моррис, глядя на нее, весь лучился, а «дочка», вытаращив глаза, озиралась вокруг и ничего не ела.

Моррис Пелл хотел сделать несколько фотографий, так что мы пошли в розарий, который был залит солнцем. «Дочка» смотрела на нас хмуро и отрешенно; казалось, что это ей — пятьдесят девять, а не ее матери.

Ах, Дорси, Дорси Сэйбин! Фотографируясь со мной, она прижималась ко мне бедром, и глаза ее сверкали эротическим блеском — впервые на моей памяти, — но на сорок лет позднее, чем следовало, да и ничуть не более серьезно, чем ко-гда-либо. Она все еще заигрывала с доморощенным Университетским Гением, Виконтом де Бражем. Ах, Дорси, Дорси Сэйбин, пропади ты пропадом!

— Еще раз, пожалуйста! Ближе! Как можно ближе! Вот так — спасибо.

Да, это было достаточно близко. Спасибо тебе, Моррис Пелкович.

Потому что, видите ли, такова была его фамилия в тот день, когда я услышал страшное известие, что Дорси выходит замуж. Скажите на милость, за кого? За банкирского сынка — того, из «Бета-Сигмы», за этого верзилу Морриса Пелковича. Конечно, сейчас, задним числом, мне этот тогдашний сокрушительный удар представляется комариным укусом. Потому-то я чуть было не умолчал о Дорси. И по этой же причине вся история — это обман, а мемуары очевидцев — сплошное очковтирательство. Взгляд в прошлое лжет. На самом деле для меня тогда Дорси Сэйбин была куда важнее, чем избрание Франклина Д. Рузвельта, отмена сухого закона, мировой экономический кризис, начало Нового курса и приход Гитлера к власти в Германии.

Сентябрь 1973 г.

Холодным октябрьским утром Ли сошла по сходням «Мавритании» — загорелая, возбужденная и какая-то странная. В глазах у нее был какой-то восторженный, почти безумный блеск. На ней была замызганная, поношенная дубленка, волосы у нее были распущены и в полном беспорядке, и в руках она сжимала какую-то бутылку. В порту ее встретило все наше семейство: мама, папа, я, «Зейде» и тетя Фейга. «Зейде» не мог дождаться узнать, как поживает его сын Велвел, так что тетя Фейга взяла и его встречать Ли. Пока мы ехали в нашу новую квартиру на Вест-Энд-авеню в нашем новом двенадцатицилиндровом «кадиллаке» (о нем я еще расскажу), Ли выложила «Зейде» все новости о последних похождениях Велвела. Ли до сих пор превосходно говорит на идише; ей редко приходит. ся на нем изъясняться, но уж если приходится, она на нем стрекочет как пулемет. Вот что значит — провести в раннем детстве один год в Минске.

Ли тараторила без умолку, моргая глазами на проносившийся мимо Нью-Йорк, словно она только что очнулась от глубокого сна. Она рассказала, что дядя Велвел перестал выращивать апельсины и занялся бутылочным бизнесом. Он и его бывший апельсинный компаньон судятся друг с другом, и оба они судятся с земельным управлением, Велвелова жена судится с ним о разводе, и, коль скоро его тесть тоже приехал в Палестину, Велвел снова судится и с ним — все о том же латвийском сене и фураже. Судебные расходы растут как на дрожжах, и Велвелу срочно нужны полторы тысячи долларов. Если он их не получит, ему придется со всей семьей приехать в Америку, где он собирается преподавать иврит в Лос-Анджелесе. Сейчас он ожидает больших барышей от своих бутылок из-под содовой воды, но пока его дети ходят в лохмотьях и нуждаются в куске хлеба. Это сообщение очень расстроило «Зейде», и папа заверил его, что тут же пошлет Велвелу полторы тысячи долларов; и, можете быть уверены, он так и сделал.

Что же до бутылочного бизнеса, то, по словам Ли, дело было вот в чем. Британская компания по производству безалкогольных напитков, имеющая филиал в Палестине, выкупала у потребителей пустые бутылки. Дядя Велвел насобирал кучу бутылок, рассчитывая сдать их все сразу и получить приличный куш. Но тут фирма вдруг объявила, что отныне она больше пустые бутылки выкупать не будет, так что наполеоновские планы Велвела пошли прахом. Но он не сдался. По мнению дяди Велвела, это было со стороны фирмы безнравственное надувательство и нарушение контракта. Он намерен судиться с фирмой и требовать возмещения убытков, а пока он собирает все новые и новые бутылки, убежденный в том, что в будущем они принесут ему целое состояние. Никому больше пустые бутылки не нужны, и все их выбрасывают, а Велвел их подбирает, и у него скопилось уже сорок тысяч бутылок. Не помню уж точно, действительно ли их было сорок тысяч — это, пожалуй, многовато, — или, может быть, только четыре тысячи.

Во всяком случае, как рассказывала Ли, тель-авивская квартира Велвела — это совершенно необыкновенное зрелище: в каждой комнате, в прихожей и на кухне по всем стенам от пола до потолка сложены бутылки, и среди них проложены проходы к кроватям, к кухонной плите и к туалету; а маленький задний дворик весь завален горами бутылок, поднимающимися до высоты человеческого роста. Может быть, Ли, по своему обыкновению, слегка преувеличила, но дядя Вел-вел безусловно застолбил себе в Палестине участок с залежами бутылок из-под содовой воды в надежде, что там скрывается золотая жила. Однако тяжба — дело долгое, и поэтому, пока суд да дело, Велвелу нужны были полторы тысячи долларов.

А теперь несколько слов о двенадцатицилиндровом «кадиллаке». Вы, наверно, подумали, что папа наконец-то стал большим воротилой, и послать дяде Велвелу полторы тысячи долларов было для него раз плюнуть. Ан нет! Помните возчика Морриса, который приходился шурином Бродовскому, — того самого Морриса, который обварился в бойлерной «Голубой мечты»? Так вот, раньше это был «кадиллак» Морриса. Моррис женился на женщине сильно моложе себя; он ударился в пьянство и в картеж и назанимал кучу денег. До поры до времени он вел роскошную жизнь и разъезжал в подержанном «кадиллаке», но в конце концов он вылетел в трубу, его имущество было описано, и «Голубая мечта» получила «кадиллак» в уплату тех денег, которые когда-то Бродовский уговорил папу одолжить Моррису. Этот «кадиллак» внешне был красавец хоть куда — длинный, стройный, сверкающий, но мотор у него уже никуда не годился, ибо Моррис машину совершенно не берег и носился на ней как угорелый. Папа взял «кадиллак», сочтя, что машина такой марки хорошо рифмуется с вест-эндским адресом.

К счастью, свой «форд» модели «А» он не продал, и на нем-то он обычно и ездил, ибо «кадиллак» не вылезал из гаражей: нужно было то произвести капитальный ремонт механической части, то перебрать карбюратор, то выпрямить погнутый бампер, потому что папа так и не приноровился водить этот дредноут. Рама у машины была скособочена, и поэтому новые шины мгновенно облысевали, будто обточенные на шлифовальном круге. Через некоторое время папа попытался всучить машину обратно Моррису, но тот, по словам папы, покатился со смеху и сказал, что он был почти что рад обанкротиться, потому что благодаря этому он смог избавиться от своего «кадиллака». В конце концов папа отдал его владельцу гаража в оплату чудовищного счета за новую коробку передач, да еще добавил около ста долларов, только бы сбыть с рук этого монстра. Но это было позднее.

Мама же «кадиллак» очень любила. По ее мнению, одна лишь возможность встретить Ли в порту на этом динозавре стоила всех связанных с ним папиных забот. Я тоже обожал его до безумия и не мог дождаться, когда я достаточно вырасту, чтобы начать его водить. Однажды мы всей семьей отправились на нем во Флориду, и последний участок пути мы ехали со скоростью пятнадцать миль в час, потому что стоило лишь чуть-чуть прибавить газу, как в машине начинало сразу же пахнуть раскаленным железом и горелой резиной, как в преисподней, а из двенадцати цилиндров клубами валил черный дым. Но зато мама подъехала к отелю в Майами не на чем-нибудь, а на «кадиллаке».

Что же до нашей новой квартиры, то уж в ней-то не было ничего ложного. Мы и вправду сделали огромный скачок вверх по общественной лестнице: об этом свидетельствовал торжественный парадный подъезд под навесом, массивные двери, украшенные позолоченной резьбой, покрытый мягким ковром холл с мраморными стенами, швейцар в тяжелой ливрее с галунами и лифтеры в коричневых форменных куртках с позолоченной тесьмой на лацканах, лифты для жильцов и их гостей, отделанные панелями из красного дерева, и служебный лифт — для существ низшего порядка. Какая разительная перемена по сравнению с нашим крошечным скрипучим лифтом в Пелэме, набитом всякой чернью — вроде нас самих до недавнего времени, — с сумками и кульками, наполненными бакалейными товарами. В нашем вест-эндском лифте такого было не увидеть. Мама быстро сообразила, что к чему, и организовала доставку бакалеи на дом с посыльными — поэтому бакалея стала нам обходиться вдвое дороже, чем в Пелэме. Раньше она всегда была очень экономной хозяйкой и умела считать каждый цент, но теперь у нее не было достаточно отваги, чтобы представать перед нашим роскошным швейцаром — дюжим краснолицым ирландцем по имени Пат — с бумажными кульками в руках. И это — та самая женщина, которая когда-то в Бронксе двинула кирпичом сторожа, — а здесь, под суровым взглядом нашего вест-эндского швейцара, ее мгновенно оставляла вся ее храбрость, вся ее пробивная сила.

Или, может быть, швейцар-ирландец был тут вовсе ни при чем: просто мама решила, что теперь она манхэттенская «йохсенте», которой не к лицу таскать сумки и кульки с продуктами. Но, конечно, появись для того причина, она могла бы и самого Пата двинуть кирпичом.

— Вот здесь ты и справишь свою свадьбу, — сказал «Зейде» тете Фейге, когда окончилась экскурсия по нашей новой квартире. — Вельхер гланц!

Он стоял на синем персидском ковре, расшитом цветами, около большого рояля из красного дерева. Ли бросила учиться играть, еще когда ей было лет одиннадцать, но мама все надеялась, что она снова станет брать уроки, — ну, а если и нет, то большой рояль из красного дерева все равно придавал квартире шику, а достался он за сущие гроши. Во время Великого Кризиса маме иной раз удавалось покупать вещи с очень большой скидкой, и иные из них сохранились у нее до сих пор. Ковер и рояль на самом деле должны были бы стоить раз в двадцать дороже, чем мама за них выложила, но деньги в те годы доставались труднее, чем сейчас. А в рассрочку мама никогда ничего в жизни не покупала: либо деньги на бочку, либо никакой покупки.

— Папочка! — заумоляла Фейга. — Нет! Только не здесь! Борису это не понравится.

— Ты справишь свадьбу здесь! — твердо сказал «Зейде». — И ты семь раз обойдешь вокруг Бориса. Места здесь хватит.

— Не буду я семь раз обходить вокруг Бориса! — заявила Фейга. — И одного раза не буду!

У «Зейде» с тетей Фейгой уже давно шел спор насчет свадебного обряда. Фейга и ее жених Борис, оба заядлые атеисты, считали, что, соглашаясь на свадьбу под «хупой», они и так делают деду колоссальную уступку. Борис был тихий, скромный юноша с торчащей во все стороны рыжей шевелюрой. Ермолку он отказывался надевать даже в доме «Зейде». Гои надевали, а Борис — нет. Впрочем, на его шевелюре ермолка все равно недолго бы продержалась, но как долго, проверить так и не удалось, Борис наотрез отказывался носить на голове этот символ опиума народа — так он объяснял. Было странно видеть, как Борис сидит за столом с непокрытой головой и беседует с «Зейде» на безупречном идише: это было почти то же самое, как если бы он был голый. Другой бы на его месте со стыда сгорел. «Зейде» был к нему вполне предупредителен, но сам Борис чувствовал себя несколько неловко и то и дело проводил рукой по волосам, на которых надлежало красоваться ермолке. Но он держался своих принципов, как моллюск — подводной скалы.

И хотя, конечно, «Зейде» предпочел бы, чтобы Фейга вышла замуж за такого человека, как, скажем, Коцкер-Илуй, он был в достаточной мере реалистом, чтобы понимать, что это утопия. К тому же Борис ему нравился. Это был благовоспитанный еврейский юноша, если не считать его коммунистических загибов, в которых он, по мнению «Зейде», был не виноват. Борис, как и Фейга, уехал из России в семнадцать лет. «Зейде» это знал и делал на это скидку. Он считал, что вся эта заумь со временем сама пройдет, как проходит насморк или икота.

Он не так уж ошибался. У Бориса было доброе сердце. Он, хоть и скрепя сердце, но согласился, например, на свадьбе надеть ермолку. Он даже согласился на еврейскую брачную церемонию под балдахином — под «хупой». Я слышал, как Борис говорил, что «хупа» — это пережиток библейских времен, когда жених лишал невесту невинности в открытой палатке, на виду у родителей, родни и посаженых, чтобы все увидели кровь и убедились, что он взял в жены девственницу. А если крови не было, то невесту казнили побиванием камнями. Понятия не имею, где Борис выискал эту яркую антропологическую картинку: «Зейде» говорил, что это — «мешугас» еще почище, чем даже коммунизм. Так почему же, в конце концов, Борис все-таки согласился на свадьбу под «хупой»? Должно быть, дело в том, что, как говорил папа, «начал есть свинину — так не жалуйся, что жир на подбородке».

Нет, главный спор шел не из-за того, будет ли «хупа», а из-за того, что будет под «хупой». По еврейскому обычаю, древнему, как иерусалимские холмы, когда жених стоит под «хупой», невеста должна семь раз обойти вокруг него. В старых идишистских фильмах хорошо показывалось, как торжественно это делалось: пока невеста совершала семь кругов, за ней шествовал целый кортеж женщин с горящими свечами в руках. Но тетя Фейга закусила удила и твердила, что это — уж чересчур. Когда у «Зейде» спросили, каков логический смысл этого обряда, он ответил:

— Ну кто же не обходит семь раз вокруг жениха, ну кто?

В любом случае — доказывала Фейга — в крошечной квартирке «Зейде» все равно не хватит места, чтобы ей обходить вокруг Бориса, особенно когда там будет битком гостей. Мама сказала, что можно пригласить меньше гостей, и тогда места хватит. А папа предложил, чтобы, когда невеста будет ходить вокруг жениха, гости вышли в другую комнату и освободили место. Я пошутил, что можно сделать проще: пусть жених, стоя на месте, семь раз повернется вокруг своей оси, и это будет, по законам физики, то же самое, потому что невеста семь раз увидит жениха со всех сторон, если обряд совершается именно для этого. Услышав такое, «Зейде» сказал, что ничего другого он и не ожидал от безбожного шейгеца, выросшего в «греховной Америке». И дело зашло в тупик.

Моя сестра Ли стояла тут же в своей палестинской дубленке и насмешливо переводила взгляд с «Зейде» на Фейгу, пока они препирались.

— «Зейде», я в Палестине была на трех свадьбах, — вмешалась она, — и ни разу невеста не обходила вокруг жениха. Ни разу!

— Вот видишь! — воскликнула Фейга. — Даже на Святой Земле невеста не обходит вокруг жениха.

— На Святой Земле! — презрительно сказал «Зейде». — Ну что за евреи живут на Святой Земле!

Сейчас это может показаться странным, но в ранние годы заселения Палестины благочестивые евреи старой школы считали сионистов-первопроходцев отступниками от веры.

— Черта лысого я стала бы обходить вокруг какого-нибудь мужчины! — сказала Ли Фейге. — Откажись — и все.

— Через мой труп я стану обходить вокруг мужчины! — заверила ее Фейга.

Фейга до смерти любила говорить идиомами, но не всегда употребляла их к месту.

— Перестань говорить по-турецки! — прикрикнул на нее «Зейде»: так он называл английский. — О чем вы там обе болтаете?

Во время всего разговора Фейга завидущими глазами оглядывала роскошную комнату. Теперь она неожиданно сменила тему и спросила маму:

— Ты и вправду дашь здесь отпраздновать свадьбу? Может быть, Борис согласится. Но, — добавила она поспешно, — обходить вокруг него я, конечно, черта лысого, не буду.

Мама с папой заверили ее, что они будут рады предоставить квартиру в ее с Борисом полное распоряжение. Тем временем Ли поманила меня пальцем и повела в предназначенную для нее изящную спальню, всю розовую и в зеркалах. Она бросила свою дубленку прямо на кровать, накрытую розовым покрывалом с кружевными оборками.

— Послушай, Дэви, Бога ради, что с папой?

— С папой? Ничего. А что?

— Да он же выглядит так, что краше в гроб кладут. Он постарел на двадцать лет. Когда я его увидела, я просто испугалась.

Мне казалось, что папа нисколько не изменился. Я так и сказал. Ли вытащила из кармана дубленки пачку сигарет и закурила одну из них, чиркнув спичкой: это была первая из миллиарда сигарет, которые она с тех пор выкурила на моих глазах.

— И ты, Брут? — сказал я.

Она пожала плечами.

— Ты когда-нибудь пробовал арак?

— А что это такое?

— Вот.

Ли принесла из ванной два стакана и разлила в них из бутылки, которую она привезла с собой, прозрачную жидкость. Я поперхнулся, и она рассмеялась:

— И вот что, Дэви, какого рожна мы переехали в такие хоромы? Со всей этой роскошной мебелью и все такое? И откуда этот «кадиллак»? Они что, спятили? Или папа стал миллионером?

— Это все ради тебя, — ответил я, — чтобы ты могла познакомиться с хорошим парнем.

Она покраснела, допила свой арак и плюхнулась на кровать.

— Ты никому не скажешь? Я уже познакомилась с хорошим парнем. — Она перешла на шепот. — Дэви, я собираюсь выйти замуж. Так что мама зря ухлопала кучу денег Беда только в том, что он женат. Ему нужно развестись, и он сейчас этим займется.

Так вот оно что: Ли сама все выложила. Стала быть, дядя Велвел не соврал. Я не знал, что сказать: я едва вышел из возраста, когда на вечерниках всего лишь рассказывают анекдоты, и мое увлечение Дорси Сэйбин только-только начиналось. То, что бывает такая страсть, было для меня уму непостижимо.

— Ли, а мне обязательно все это знать?

— Должна же я была хоть кому-то рассказать! Но ты ведь не проболтаешься. — Она весело рассмеялась. — Его зовут Моше Лев: это, кстати, тот самый человек, чей адрес ты мне дал перед отъездом. Он преподает историю в Иерусалимском университете, он умеет водить самолет, и я с ним встречалась… о, несколько раз.

Она налила себе еще араку.

— У него есть дети?

— Трое. — Лицо у нее посуровело, и она залпом выпила арак. — Но его дети меня любят. Тут все будет в порядке.

В дверях появилась мама:

— А, вот вы где прячетесь! Ли, пойди познакомься с раби Гейгером из нашей синагоги. А с каких пор ты начала курить?

— Какой такой раби? Господи Исусе, на кой ляд он мне нужен?

— Ну что с тобой! Он пришел поздравить тебя с возвращением. Будь с ним вежлива — хоть пять минут, только и всего! И выбрось эту сигарету! Он очень умный и красивый, и он холостяк. — Мама вышла, и за дверью послышался ее громкий голос: — Раби, она сейчас выйдет.

— Боже! — сказала Ли. — Что это за раби Гейгер?

— Святой Джо Гейгер, — сказал я. — Словами его не опишешь. Пойди и посмотри сама. Только туже затяни поясок невинности.

— Отец — ужасный говнюк! — сказал Питер Куот.

Меня — приличного еврейского мальчика, без году неделя, как из иешивы, — это покоробило. Пытаясь подхватить куотовский непочтительный тон, усвоенный им в Центральном Манхэттене, я с небрежным смешком сказал:

— Как я понимаю, ему не понравился твой рассказ?

— Ему ничего не нравится, что бы я ни написал. С тех самых пор, как я окончил колледж. — Питер уселся на подоконник и нервно закурил сигарету. — Послушай, ты когда-нибудь бывал в «Апрельском доме»?

— Пока нет.

— Там в «Орхидее» сейчас играет Дик Химбер. Неплохое местечко, чтоб повести девочку.

Мы сидели без дела в Питеровом доме-башне «Сан-Ремо»; в окне, выходившем на юг, виднелись силуэты небоскребов, розовые в лучах заходящего солнца. Над самым высоким отелем южнее Центрального парка горели красные неоновые буквы, в два этажа высотой:

Сильный ветер, врываясь в открытое окно, несколько проветривал натопленную комнату, полную табачного дыма. Пока Питер перелистывал текст написанного мною студенческого капустника, я читал его последний рассказ, который он недавно послал в журнал «Нью-Йоркер».

Питер был в плохом настроении. Он и Марк Герц без толку потратили целое лето, пытаясь состряпать какой-то фарс. Питер презрительно сказал мне, что еще три недели — и у них было бы готово шоу, куда более смешное, чем вся эта чушь, которая идет на Бродвее. Но, увы, из этого ничего не вышло. Герц начал работать у своего дяди-меховщика, чтобы накопить денег на свою будущую аспирантуру по физике. Питер без дела околачивался дома и писал рассказы.

В дверях появился полный лысый человек:

— Питер, ты обдумал то, о чем мы говорили?

— Да.

— Отлично. А вы, молодой человек, как я понимаю, Дэвид Гудкинд? Добро пожаловать.

— Спасибо, сэр.

У доктора Куота была очень еврейская внешность: большой крючковатый нос, большие умные карие глаза, — но его манеры, исполненные достоинства, были типичны для жителей Центрального Манхэттена. Наклонив свою большую голову, он сурово посмотрел на Питера и сказал:

— Надеюсь, сынок, ты принял разумное решение.

Когда за ним закрылась дверь, Питер выругался. В чем дело? Он раздраженно объяснил, что один из пациентов доктора Куота — это некий Гарри Голдхендлер, знаменитый постановщик радиоспектаклей, большой человек на Бродвее. Доктор поговорил с Голдхендлером о своем сыне, который в колледже сочинял капустники, и Голдхендлер согласился побеседовать с Питером и, если тот ему подойдет, взять его к себе в штат. Питер сказал отцу, что его с души воротит писать всякий «радиохлам», на что доктор Куот ответил, что не позволит Питеру сидеть без дела, когда тот может сам зарабатывать на жизнь. Он дал Питеру двадцать четыре часа на размышление.

— Можешь себе представить — чтоб я писал эту чушь! — воскликнул Питер. — Я попросил отца подождать, пока я сумею пробить «Мама не хочет». Но он говорит, что черта с два я это пробью. — Питер сощурил глаза. — Тебе этот рассказ тоже не нравится? Скажи честно.

— Питер, я вырос в Бронксе. Мне этот рассказ кажется совершенно неправдоподобным.

— Но это же чистая правда, от первого до последнего слова. Только это было не в Бронксе, а в Пассейике. Мне эту историю рассказал один парень в еврейской школе. Он подслушивал у дверей спальни своих родителей и слышал все своими ушами.

Это был рассказ о еврейке, которая отшивала своего мужа, ссылаясь на то, что у нее месячные. Старина Питер описал все предельно откровенно, и он неподражаемо передал еврейскую интонацию: «Ну, Маня, но ведь не прошла и одна неделя, как ты мине говорила такое же самое…»

— Дэви, это точь-в-точь те самые слова, которые тот парень подслушал под дверью! Да я и сам когда-то добрый год прожил в Пассейике с точно такими людьми. Не говори мне, что это неправдоподобно!

И тут я узнал нечто новое о ранних годах жизни Питера. Его мать работала секретаршей у адвоката; она влюбилась в своего босса и подала на развод с доктором Куотом. Это была долгая и запутанная история, а пока она происходила, Питер целый год жил в Пассейике у своей тетки, которая была замужем за мелким торговцем готовой одеждой. В конце концов мать Питера развелась и вышла замуж за своего адвоката, а Питера почему-то передали отцу, который потом снова женился. Питер говорил об этом с трудно сдерживаемой яростью: он кривил рот, выкатывал глаза и глотал слова. Хотя Питер был совершенно не религиозен, пассейикская родня заставляла его ходить в синагогу и в еврейскую школу. В знак протеста Питер купил большой крест и демонстративно повесил его себе на грудь, придя на урок иврита, после чего его выгнали из еврейской школы. Кстати, этот эпизод пересказан в первой главе романа «Сара лишается невинности».

— Жиды! — подытожил Питер Куот рассказ о своей пассейикской родне. — Чистейшие жиды!

В этот момент зазвенел звонок; Питер вскочил, поправил галстук и надел пиджак:

— Пойдем, Дэви!

А теперь — о том, как все это пошло прахом. Этому немало способствовал смокинг, который я купил у мистера Майклса. Я, конечно же, не мог повести Дорси Сэйбин на наш первый официальный Колумбийский бал в смокинге, взятом напрокат, — ни за что на свете! Поэтому я отправился к нашему грустному другу мистеру Майклсу, а он выволок откуда-то из задней комнаты смокинг очень большого размера. Он объяснил, что давно уже не торгует вечерними нарядами, и это — единственный смокинг, который у него остался. Стоит он ужасно дешево, включая подгонку.

— Вы только пощупайте сукно, — сказал он. — Это же сталь! Железо! Вы его еще оставите в наследство своему сыну!

— Но, мистер Майклс, он же мне ужасно велик!

— Мы его подгоним. Вы хотите выглядеть как в Лондоне? Он будет сидеть как влитой.

Смокинг был готов только в день бала, но когда я его надел, он действительно был как влитой, только немного жал под мышками. Как я понимаю, из материала, отрезанного от этого смокинга, мистер Майкле сделал кому-то целый костюм. Пока я надевал смокинг и вертелся в нем перед зеркалом, мистер Майкле и его портной переговаривались на идише. Мне льстило, что, по их мнению, я ничего не понимал: стало быть, я уже приобрел некоторый питер-куотовский манхэттенский лоск. Мое недавно усвоенное раскатистое «р» было в Нижнем Ист-Сайде хорошей маскировкой.

— Что ты там сделал под мышками? — набросился мистер Майкле на своего портного. — Если бы этот парень что-нибудь понимал в портновском деле, он бы на меня в суд подал!

— Ладно, я подправлю под мышками, — сказал портной.

— Уже поздно. Смокинг ему нужен сегодня, — ответил мистер Майкле и перешел на английский. — Ну, сынок, что я тебе говорил? Сидит как влитой! Или? Ну ни дать ни взять английский лорд!

Ожидая в гостиной, пока Дорси оденется, и беседуя о всяких пустяках с ее матерью, я ощущал, что под мышками у меня все больше и больше режет. Но когда Дорси наконец появилась, покачивая бедрами, в черном бархатном платье с короткими рукавами, обнажавшими ее белые руки, и с вырезом, позволявшим мельком увидеть полоску ее белой груди, я совершенно забыл о своих подмышках. На голове у нее была сложная, хитроумная прическа — явно плод многочасового труда.

— Привет, я готова!

Она вошла с восхитительной небрежностью, как радужное видение, и сердце у меня подпрыгнуло. Что с того, что она заставила меня целый час ждать? Пока мы долго-долго ехали в такси до университета, я снова начал ощущать, что у меня режет под мышками. Если бы мы в такси целовались или хотя бы держались за руки, я бы этого, наверно, и не заметил, но это была Дорси. Ха! Я пытался не думать о своих подмышках. Когда мы добрались до корпуса имени Джона Джея, танцы уже были в полном разгаре. Войдя в зал, мы у самых дверей чуть не столкнулись с танцующей парой. Это был Сэнди Векслер, красавец из общества «Зет-Бета-Тау», в изящном смокинге от братьев Брукс и сатиновом жилете.

— Привет, Дорси! — окликнул он. — Ты выглядишь на все сто!

На нашем студенческом жаргоне это была высшая степень похвалы. Сам Сэнди Векслер, выглядевший сейчас на все триста, еще недавно был ухажером Дорси Сэйбин.

— А, привет, Сэнди! — ответила Дорси. Когда он оттанцевал прочь, она мне сказала:

— А я и не знала, что Сэнди будет здесь. Где тут можно попудрить нос?

Я проводил ее, куда положено, и остался ждать у входа. Я ждал минут сорок, и под мышками у меня резало все больше и больше. За это время я небось перевидал добрую половину всех девушек, пришедших на бал. Одна из них, выйдя, сказала ожидавшему ее кавалеру:

— Там одна девушка — красавица, каких мало, и она, кажется, полностью меняет себе прическу.

Когда Дорси наконец появилась, она выглядела точно так же, как раньше, если не считать одного или двух переложенных локонов.

— Ты заждался? — спросила она, озарив меня глазами.

Когда мы танцевали, то от радости, что я наконец-то держу Дорси за обтянутую бархатом талию, я снова совершенно забыл о своих подмышках, забыл о долгом ожидании, о Сэнди Векслере, обо всем на свете. Обжиматься с Дорси во время танца было, конечно, так же немыслимо, как совокупляться у подножия статуи «Альма матер» при всем честном народе в обеденный перерыв. Но у девушек есть свои вкрадчивые способы показывать, как они относятся к своим поклонникам, и я чувствовал, что ей со мной приятно. А большего мне и не надо было. И еще я чувствовал, что под правой подмышкой у меня стало резать гораздо меньше, чем раньше: должно быть, смокинг растягивался от носки.

Ко мне приблизился Боб Гривз и постучал мне пальцем по плечу. Нехотя, но не ощущая никакой тревоги, я уступил ему Дорси. Гривз слыл в колледже первым светским львом, это был гак из гаков, но мне он был не опасен именно по этой причине: ведь Дорси была истой еврейкой, и увлечься гаком она могла так же, как папуасом. Гривз был в белых лайковых перчатках, в белом галстуке бабочкой и во фраке; он пришел на бал со своей всегдашней девушкой — красавицей-блондинкой, типичной арийкой с крошечным носиком. Когда он раньше прошел с ней в танце рядом с нами — перед тем как отобрать у меня Дорси, — он сделал мне какой-то странный жест рукой и, раскрутив свою даму, унесся в толпу танцующих. Позднее, когда я уже уступил ему Дорси и остался один, мимо меня пронесся Сэнди Векслер, и, увидев меня, он сделал тот же самый жест. Затем я увидел Монро Бибермана, танцевавшего с Киской Ольбаум; и, разрази меня гром, он сделал рукой тот же странный жест — похлопал ладонью у себя под правой подмышкой. Мне пришло в голову сунуть себе руку туда же и — о ужас! Я опрометью понесся в редакцию «Шутника», включил свет и подошел к стаявшему там большому зеркалу. Шов под правой подмышкой напрочь разошелся, и в огромной прорехе торчал кусок белой рубашки. Проклиная мистера Майклса и его портного, я заколол шов длинными булавками, которыми мы скрепляли свои рукописи, — это была нелегкая работа, потому что сукно было и вправду крепкое, как железо, — и вернулся обратно в зал.

И что бы вы думали? Дорси танцевала с Сэнди Векслером! Эта картина навеки запечатлелась у меня в памяти: они танцевали как безумные и оба просто светились от удовольствия; щека Сэнди чуть ли не прижималась к щеке Дорси. Но — а это было всего важнее — между его и ее тазом было столь широкое пространство, что сквозь него мог бы пробежать сенбернар, а то и лошадка, и их тела изгибались дугой целомудрия, сближаясь наверху радостными лицами. Быстрый танец кончился, начался медленный, и я, признаюсь, отступил в тень, как Лебедь, следящий за Одеттой, но пространство между Сэнди и Дорси не сузилось ни на волос. Облегченно вздохнув, я уже хотел ринуться в толпу танцующих и заставить Сэнди уступить мне Дорси, но меня опередил какой-то толстый очкарик.

Это был бывший председатель общества «Бета-Сигма-Ро» — ныне студент юридического факультета Моррис Пелкович. В ту злосчастную сумасшедшую неделю он был со мной очень любезен, и я против него ничего не имел. Мне и в голову не пришло ревновать к этому неуклюжему увальню: он был слишком стар, слишком тучен, слишком неотесан — словом, это был ученый сухарь из другого поколения. Я заметил, что, пока они танцевали, Дорси ни разу не засмеялась, а я всегда умел ее рассмешить. Моррис Пелкович явно не представлял для меня никакой опасности.

Неделя проходила за неделей, а Ли так и не удосужилась заглянуть в синагогу Святого Джо Гейгера вместе с папой и мамой, и это их очень огорчало. Стоило ли переезжать на Вест-Энд-авеню, если Ли не дает себе труда раз в неделю перейти через улицу и зайти в синагогу? Где же еще ей познакомиться с приличными молодыми людьми? А она целыми днями без дела болталась в квартире, читая взятые в библиотеке бестселлеры, да иногда наигрывала на рояле палестинские песни. Папа намекал, что она могла бы пойти работать к нему в прачечную, но Ли не реагировала. Да и что туг странного? Ведь с тех самых пор, как она достигла периода полового созревания, ей все время внушали, что ее первейшая цель в жизни — это выйти замуж за какого-нибудь шлепера, и она не приобрела никакой полезной профессии. А теперь она рассчитывала выйти замуж за Моше Лева, хотя, судя по всему, он ей не писал.

На день рождения Ли мама в пятничный вечер приготовила бараньи ребра средней прожаренности. Когда Ли увидела на мясе красные пятнышки, она ехидно осведомилась, все ли еще у нас кошерный стол. В этот вечер она порадовала маму и папу: согласилась на следующее утро пойти в синагогу.

— Нужно же рано или поздно увидеть, что там вытворяет Святой Джо Гейгер, — сказала она.

После этого папа удивил нас, сказав, что он подает в отставку из синагогального совета попечителей. Дело в том, что совет проголосовал за то, чтобы во время субботних молитв собирать пожертвования. Папа встал и заявил, что, конечно же, времена меняются, он это понимает, но такого он одобрить не может. Мама была огорчена. Она, большая «йохсенте», а ребес а тохтер, не могла, конечно, не согласиться с папой, но ей нравилось быть женой члена совета попечителей синагоги, расположенной в Центральном Манхэттене. Ли сидела мрачная, ничего не говоря, пока я не вставил, что если уж все равно женщины приходят в синагогу с сумочками, а мужчины с бумажниками, то почему бы и не собирать пожертвования? Тут Ли накинулась на меня так, как будто я предложил забивать дубинками детенышей котиков. Она крикнула, что папа совершенно прав, а я — подлиза и лицемер: всю свою жизнь я лебезил перед «Зейде», делал вид, будто я ужасный талмудист, и вот теперь выдал такое! Она повернулась к папе и спросила, какого рожна раби Гейгер не вмешался и не запретил такое кощунство.

— Он попытался. Мы с ним вместе против этого боролись. Он даже пригрозил, что подаст в отставку. Но что можно сделать против мистера Кахане?

— А кто он такой, этот чертов мистер Кахане? — спросила Ли.

— Сходи в синагогу, — сказала мама, — и ты с ним познакомишься.

— Ладно, схожу! — сказала Ли.

Фейга с Борисом хотели скромной семейной церемонии, но кончилось дело тем, что мама позвала на свадьбу всю нашу мишпуху, даже с таких далеких аванпостов, как Бэй-Ридж и Байонна: а то, говорила мама, они могут подумать, что Гудкинды, переехав в Манхэттен, задрали нос и гнушаются своей родни, и это будет обида на всю жизнь. Борисова родня тоже было обидчивое племя, о чем Борис сообщил Фейге, а Фейга — маме, так что и их тоже пришлось всех пригласить, и поэтому скромной церемонии предстояло превратиться в пир на весь мир.

Чем ближе к дню свадьбы, тем больше появлялось новых затруднений. Что делать со швейцаром Патом? Уже перед самой свадьбой Борис мимоходом упомянул, что многие его родственники говорят только на идише. Мама забеспокоилась, как же они смогут объясниться с Патом. Конечно, можно было распорядиться, чтобы всех неопознанных евреев, не долго думая, направлять в квартиру Гудкиндов, но Пату такая интеллектуальная задача была не под силу. Ему было по службе положено объявлять обо всех посетителях, и эту обязанность он свято выполнял. Кроме того, ко всеобщему изумлению, дядя Йегуда, который уже много лет нами брезговал, в последний момент нежданно-негаданно принял мамино приглашение. Это уже была настоящая беда. Тетя Соня позвонила маме и предупредила ее, что дядя Йегуда отрастил длинную седую бороду, ходит в поношенной енотовой шубе и выглядит как рехнувшийся, и, зная, что у его толстосума брата в подъезде стоит швейцар в ливрее, он собирается удариться в амбицию и отказаться войти. После этого он позовет полицию. Он уже заранее довел себя до белого каления и всем, кроме мамы, объявлял по телефону, что он не позволит какому-то гойскому антисемиту швейцару собой помыкать.

Чтобы успокоить дядю Йегуду, а заодно и позаботиться о Борисовых родственниках, было решено поставить меня на пост у подъезда. Правда, Ли говорила на идише лучше меня, но она из-за этой свадьбы уже и так рвала и метала, так что никто не рисковал попросить ее чем-нибудь помочь. Это все была мамина вина. Мама, громко вздыхая, постоянно повторяла, что если бы она это делала ради ЕЩЕ КОГО-НИБУДЬ, она была бы счастливейшим человеком на свете — но с какой стати она должна лезть вон из кожи ради Фейги? Каждый раз, когда возникало какое-то новое затруднение или требовался новый расход, мама тут же начинала жаловаться, что вообще-то она не имела бы ничего против, если бы это делалось ради ЕЩЕ КОГО-НИБУДЬ, но то, что это делается ради Фейги, — это просто ни в какие ворота не лезет; и, чтобы ее не поняли превратно, она каждый раз, произнося слова про ЕЩЕ КОГО-НИБУДЬ, печально взглядывала на Ли. Как-то за ужином мама объявила, что ей придется нанять официанта. Это, конечно, будет стоить кучу денег, и она охотно бы на это пошла ради ЕЩЕ КОГО-НИБУДЬ — но почему она должна выбрасывать деньги на Фейгу? Ради ЕЩЕ КОГО-НИБУДЬ, сказала мама, она была бы готова в лепешку разбиться, она бы даже сама сделала фаршированную кишку, да такую, длиннее которой еще никто в Америке не видывал.

— Мама, я бы не советовала это делать, — огрызнулась Ли. — ЕЩЕ КТО-НИБУДЬ может, глядишь, и удавить тебя этой самой кишкой.

Она бросила салфетку и встала из-за стола.

— Ты бы с ней полегче, — сказал маме папа.

— О чем ты говоришь? — отозвалась мама. — Вас всех тут скоро кондрашка хватит — и ради чего? Ради Фейги! Добро бы ради ЕЩЕ КОГО-НИБУДЬ!

Только для того, чтобы мама к ней не приставала, Ли ходила на свидания со Святым Джо Гейгером и раз-другой даже с мистером Кахане. Ей было с ними скучно, и она уже было хотела с ними порвать, но тут мама пригласила их обоих на Фейгину свадьбу. Бедняга Ли! Каждое утро она с нетерпением ждала почты, поспешно перетасовывала конверты и с досадой отшвыривала их прочь. Она почти ничего не ела и с каждой неделей все больше и больше спадала с лица.

В день свадьбы, когда я околачивался в холле, ожидая дядю Йегуду и провожая от подъезда к лифту растерянных Борисовых дядюшек и тетушек мимо величественно невозмутимого Пата, я мучительно думал о том, как мне решить свое собственное затруднение. Свадебная церемония была назначена на три часа дня. А вечером мы с Дорси собирались пойти на день рождения Киски Ольбаум, и я должен был заехать за Дорси в шесть часов. Церемония свадьбы должна была занять часа два, так что, как мне казалось, к пяти часам я вполне смогу улизнуть из дому. Хоть впритык, но я считал, что успею.

И надо же — как раз в тот день по всему Восточному побережью разразилась страшная буря. В половине четвертого, когда прибыла лишь жалкая кучка гостей, лифтер принес мне записку от Ли: «ОСТАВАЙСЯ В ХОЛЛЕ, В НЬЮ-ДЖЕРСИ СНЕГОПАД, НАЧАЛО СВАДЬБЫ ОТЛОЖЕНО НА ПЯТЬ». На пять! Боже правый! Значит, я не поспею к Дорси раньше семи! Она мне этого не простит! Она, конечно, уже разложила на кровати всю свою одежду и сейчас небось лежит в ванне. Чтобы подготовиться к выходу на люди, Дорси требовалось часа три-четыре, не меньше. Не прийти на это свидание я не мог ни за что на свете. И вот я слонялся по холлу, высматривая оторопелых евреев и седобородого старца в енотовой шубе; я встречал гостей у подъезда, провожал их клифту, между делом объяснил кузену Гарольду, а потом Питеру Куоту, что я тут делаю, и то и дело смотрел на часы, которые показывали, что время безжалостно течет. Четыре! Половина пятого! Сейчас Дорси уже, наверно, вылезла из ванны и вертится перед зеркалом в полупрозрачной розовой комбинации — у меня голова шла кругом, когда я представлял себе эту картину, — наводя последний марафет на прическу, что должно занять всего час-полтора. Судя по тому, какой жалкой струйкой текли в холл гости, было ясно, что свадьба, скорее всего, и в пять часов не начнется.

— Мистер Дэвид, для вас телефон! — позвал меня лифтер Хесус.

Я поехал вместе с ним наверх и попросил Ли высматривать в окно дядю Йегуду.

— Дэвид! Это Дорси. Дэвид, мне кажется, у меня грипп. Я себя очень плохо чувствую. Разве по голосу не слышно? Я квакаю, как лягушка.

Как мне казалось, по ее голосу вовсе не было слышно, что она плохо себя чувствует. Правда, она очень старалась квакать, как лягушка, но у нее это неважно получалось. У меня отлегло от сердца. Я отлично понимал, в чем дело. Назавтра ей предстояло сдавать экзамен по истории, а Дорси всегда была закоренелая отличница. Погода стояла такая, что хуже некуда, а на день рождения к Киске Ольбаум нужно было целую вечность тащиться к черту на рога — сначала на метро, потом на трамвае, поэтому Дорси решила остаться дома и заниматься.

— Ну, что ты, Дорси, судя по твоему голосу, ты вполне здорова! — Виконт де Макиавелли, опытный ловелас, моментально оценил обстановку, чтобы обратить ее себе на пользу. — Прими аспирин. Я как раз выезжаю. Ровно в шесть я буду у тебя.

— Дэвид, я не смогу пойти на эту вечеринку.

— Ты не хочешь со мной встречаться? Снова?

Недели за две до того она уже отменила назначенное свидание. В те годы приличная еврейская девушка не отменяла двух свиданий подряд, если она не собиралась порвать со своим парнем.

— Дэвид, ну что ты так? Мне правда очень жаль.

— Ладно, Дорси, будь по-твоему. Но на курсовой бал ты со мной пойдешь?

— Что? На курсовой бал? — застигнутая врасплох, Дорси забыла, что ей нужно квакать. — Но это же будет еще Бог знает когда! Я даже точно не знаю, на какой день он назначен.

— На семнадцатое февраля. Я вхожу в организационный комитет.

Дорси колебалась. Обещание насчет курсового бала было принято соблюдать почти так же свято, как обещание насчет новогоднего вечера, а на новогодний вечер Дорси уже отказалась пойти со мной. Ну как, клюнет она или нет? Порвет она с несовершеннолетним, но зато блестящим Виконтом де Бражем или нет?

— Дэви, мне правда очень плохо! (Ква, ква, ква.) Позвони мне на будущей неделе.

— Послушай, Дорси, если ты не хочешь больше со мной встречаться, то так прямо и скажи. Может быть, потому что ты меня старше, или между нами что-то не так, или…

В этот момент Ли завопила:

— Вон идет енотовая шуба!

— Мне не нравится, когда ты такой, как сейчас! — воскликнула Дорси голосом, звонким, как колокольчики. — Но уж ладно, будь по-твоему! Я пойду с тобой на курсовой бал. Ты доволен?

— Отлично, Дорси! Пока!

Я повесил трубку и опрометью кинулся к лифту.

Ли продолжала работать в прачечной, и это портило ей кровь. Она ходила как в воду опущенная и даже не сговорилась пойти куда-нибудь на Новый год: на душе у нее кошки скребли, и ей было не до веселья.

Мы с Питером и Марком сговорились собраться у Питера и пойти на Таймс-сквер смотреть фейерверк. Я пригласил Ли пойти с нами, и она сразу же согласилась: она явно надеялась, что Марк сообщит ей какие-нибудь новости про Моше Лева. В тот вечер я впервые в жизни увидел в еврейском доме рождественскую елку: правда, елочка была совсем крошечная и ее засунули в дальний угол куотовской гостиной, но это была настоящая рождественская елка, увешанная игрушками, усыпанная серебристыми блестками и увенчанная позолоченной звездой. Около елки сидел за роялем Марк Герц и наигрывал какую-то простенькую джазовую мелодию.

— А, вот и наша палестинка! — воскликнул, он, увидев Ли, и перешел на «Атикву», которую закончил эффектным глиссандо.

Свои новости про Моше Лева Ли таки получила. Марк, не тратя даром времени, рассказал, что он получил письмо от своего двоюродного брата: тот написал из Южной Африки и попросил его позвонить Леоноре и передать ей привет.

— По всему видать, Моше в вас души не чает, — сказал Марк. — Он пишет, что его жена и все его семейство на вас надышаться не могли.

Марк объяснил, что Моше Лев года на два уехал по делам службы в Южную Африку — вместе с женой и всеми чадами и домочадцами — и сейчас живет у своего богатого брата, у которого огромный дом в Кейптауне.

Я не мог не восхититься тем, как Ли восприняла это известие. Она сказала несколько теплых слов про детей Моше, выпила коктейль из взбитых яиц с ромом и ушла, объяснив, что едет на какую-то вечеринку. Я знал, что на самом деле она едет домой зализывать раны, но Питер и Марк ведь и понятия не имели, что слова Марка были для нее ударом в солнечное сплетение.

Мы обсуждали вопрос о том, стоит ли нам отважно бросить вызов мелкой, противной измороси и все-таки пойти на Таймс-сквер, когда появились доктор Куот с женой. В своей обычной, вежливой, неотразимой манере он предложил нам вместе с ними встретить Новый год и принес несколько бутылок шампанского, которые, по его словам, ему чуть ли не насильно всучил какой-то пациент-бутлегер. Так что в полночь мы стояли с бокалами в руках вокруг рояля и пели «За счастье прежних дней».

— Я поднимаю тост, — сказал доктор Куот, — за счастливый тысяча девятьсот тридцать третий год, за нашего нового президента и за новую работу Питера, сулящую хорошие заработки.

— Это бег наперегонки, — сказал Питер, когда доктор и миссис Куот удалились. — Сумею я продать свой рассказ до того, как мне позвонит Голдхендлер? Если сумею, то я пошлю Голдхендлера ко всем чертям.

Питерово собеседование с королем реприз прошло удачно — по словам Питера, даже чересчур удачно, — и он со дня на день ожидал звонка: как только откроется вакансия.

Около часу ночи мы с Марком шли пешком по направлению к Центральному парку. Дождь кончился. Сквозь лохмотья туч проглядывала луна, освещая гуляк-полуночников, которые бегали по мокрой черной улице и дудели в рога.

— Что ты думаешь по поводу рождественской елки? — спросил я.

— Видишь ли, — сказал Марк, пожав плечами, — как говорит Питер, его отец считает, что еврейские дети не должны чувствовать себя ущемленными. Как будто слова «еврей» и «ущемленный» — это не одно и то же.

— Почему? Я никогда не чувствовал себя ущемленным.

Марк бросил на меня взгляд искоса и не ответил.

— А что вообще, по-твоему, должны делать евреи, Марк?

— Делать с чем?

— С тем, что они евреи.

— Изобрести космический корабль и улететь на другую планету, пока не поздно.

На этом разговор застопорился. Мы шли молча. Я весь вечер ждал, что Марк скажет что-нибудь о моем университетском капустнике, который я уже неделю как дал ему прочесть. Когда мы свернули в переулок, ведущий к моему и его дому, я набрался духу и сказал:

— Видимо, «Лажа на Рейне» тебе не показалась смешной.

— Мне кажется, что Гитлер — это вовсе не смешно. Если в Германии все рухнет и он придет к власти, я не думаю, что кто-нибудь будет долго смеяться.

У подъезда дома, где он снимал комнату, он на прощание сказал:

— В твоем капустнике — навалом отличных хохм. Желаю тебе, чтобы он был принят. С Новым годом! Пока!

В Германии таки все рухнуло и Гитлер пришел к власти, и одним из печальных международных последствий этого события было то, что жюри, которому надлежало выбрать наилучший капустник, отвергло все три конкурирующих рукописи как неактуальные, поскольку все они были про смешного паяца Гитлера, а он оказался, увы, совсем не паяцем. Было объявлено, что если в течение двух недель никто не представит нового текста, то капустника вообще не будет. Я начал ломать голову над новой идеей для капустника и решил пожертвовать курсовым балом, на который я собирался пойти с Дорси: бал приходился как раз на середину этого двухнедельного периода. Сначала — дело, потом — удовольствие.

— Дэвид, — сказала Дорси по телефону, — если ты нарушишь свое слово, я больше никогда никуда с тобой не пойду. Ты же знаешь, у меня были и другие предложения. Я купила новое платье — специально для этого бала. Я тебе этого никогда не прощу.

Как я ни вздыхал по Дорси, но была одна вещь, которая для меня значила больше.

— Дорси, я хочу написать капустник, и хочу, чтобы его приняли. Мы с тобой пойдем на премьеру.

— Я с тобой никуда не пойду! — крикнула Дорси и бросила трубку. Через час, оторвав меня от творческих мук, зазвонил телефон. Ага! Что, Дорси, передумала? Еще, значит, не готова послать к черту несовершеннолетнего, но блестящего Виконта? Но это был Марк Герц.

— Ну, как с капустником? Ты сложил оружие?

— Нет, я напишу новый.

— За две недели?

— Да.

— Есть какие-нибудь идеи?

— Кое-что есть, но трудно начать.

— Приходи завтра ко мне в лабораторию.

Лаборатория представляла собою большую, мрачную, дурно пахнущую комнату, уставленную раковинами, горелками, пробирками, изогнутыми стеклянными трубками и прочим хитроумным оборудованием. Не такое это место, подумалось мне, где хочется хохмить. Непривычно было видеть Марка Герца в заляпанном лабораторном халате, чувствующего себя как дома в этой франкенштейновской обстановке. Мне казалось, что наука и юмор плохо сочетаются друг с другом, да и вообще все точные науки были для меня сплошным кошмаром. Когда в школе на уроках мне приходилось ставить ка-кие-нибудь опыты, у меня никогда не получалось ничего путного, только во все стороны летели искры, что-то кипело, булькало и взрывалось. После этого я сам придумывал нудные итоговые цифры, подгоняя их под теоретические вычисления, и делал вид, что мой опыт дал искомый результат. Железная Маска был парадоксом; про него говорили, что он гениальный физик, но, спору нет, он умел писать смешно.

Марку понравилась моя идея спародировать роман Харви Аллена «Антони Адверс», который тогда только что вышел в свет и был первейшим бестселлером. Встретившись раза два, мы наконец выработали сюжет: главным героем был незадачливый адъютант Джорджа Вашингтона, который все приказы понимает шиворот-навыворот, но в конце концов все-таки случайно выигрывает войну. Работая как одержимый дни и ночи напролет, я за десять суток написал капустник под названием «Антоним Реверс». Созданные мной образы казались мне более чем убедительными, шутки — такими, что со смеху подохнешь, а любовная история — столь романтической и трогательной, что, перечитывая собственное творение, я только что сам не рыдал в три ручья. Героиню я назвал Доротеей. А на курсовой бал я так и не пошел. Дорси там всех свела с ума: не успевала она сделать с кем-нибудь и двадцати па, как ее сразу же отбирали; словом, она была царицей бала. Так, по крайней мере, мне потом доложил Биберман. От Киски Оль-баум он знал о моей размолвке с Дорси, и он меня жалел, как доктор Шайнер папу.

— Из верблюжьего сукна? — спросила Ли за обедом. — На премьеру? Ты с ума сошел! Кто же носит коричневое пальто с фраком? Ты будешь выглядеть как гангстер.

— Много ты понимаешь! — сказал я. — В Колумбийском университете все так одеваются.

Боб Гривз взял в обычай приходить на танцевальные вечера одетым, поверх фрака и белого галстука, в пальто из верблюжьего сукна с поднятым воротником. То ли у него не было денег купить черное пальто, то ли это было что-то вроде снобизма навыворот, не знаю. Может быть, в тот год так одевались в Йеле или в Принстоне. Но, во всяком случае, с легкой руки Гривза, на нашем курсе вошло в моду приходить на вечера в пальто из верблюжьего сукна с поднятым воротником. Однажды в редакции «Шутника», когда Гривз куда-то вышел, а его пальто висело на вешалке, я посмотрел, где оно было куплено: на ярлыке значилось «Финчли» — и адрес магазина на Пятой авеню. Это все решило. Пусть я был автором университетского капустника, пусть я водил двенадцатицилиндровый «кадиллак» — все это не стоило медного гроша, если я не мог прийти на премьеру капустника в верблюжьем пальто от «Финчли». Только тогда я смогу окончательно сбить с ног Дорси Сэйбин.

— Ну что ж, это проще пареной репы, — сказала мама. — У мистера Майклса верблюжьих пальто — пруд пруди.

— Единственное место, где можно купить настоящее верблюжье пальто, такое, какое все носят, — провозгласил я, — это магазин «Финчли» на Пятой авеню.

— Дэвид, — мягко сказала мама своему идиоту-сыну, — на Пятой авеню платят не за товар, там платят за дорогое помещение. Если уж тебе так приспичило носить верблюжье пальто поверх фрака и белого галстука…

— Что само по себе курам на смех, — вставила Ли.

— А цилиндр с верблюжьим пальто носят? — спросил папа.

— Он наденет с ним абажур, — сказала Ли. — Коричневый абажур. В Колумбийском университете все так одеваются.

У Ли, конечно, было тошно на душе. Я ей не ответил и простил.

— Нет, папа, цилиндр — нет, — сказал я. — Только пальто. И воротник должен быть поднят.

— Или обязательно покупать у «Финчли»? — спросил папа. — Мама права, это же обойдется вдвое дороже.

— Папа, у «Финчли» продается как раз такое пальто, какое мне нужно.

— Ну что ж, тогда пусть это будет наш подарок, — сказал папа. — На твою премьеру.

— А вот абажур можно купить у «Мейси»! — сказала Ли.

Я сказал:

— Спасибо, папа. Вот увидишь, автор будет в этот вечер настоящим денди. Вот увидишь.

— Денди? — сказал папа, подняв голову от тарелки. — А что такое денди, Исроэлке?

— О, ну как это? Изящно одетый человек. Элегантный. Красивый. Модный.

— Comme il faut, — сказал папа. — Да. Толстой употребляет это выражение. Ладно уж, так и быть; и мы будем гордиться тем, что ты такой comme il faut.

На следующий день я стоял на Пятой авеню перед магазином «Финчли», робко заглядывая внутрь и не решаясь войти, словно это была католическая церковь. Сквозь дверь были видны продавцы за прилавками, все одетые с иголочки, статные, изящные, такие не похожие на мистера Майклса. Казалось, весь штат «Финчли» состоял сплошь из пожилых гаков с замороженными лицами. Я даже не был уверен, что они согласятся взять у меня деньги и выдать мне такое же пальто, какое было у Боба Гривза. Как раз такое пальто висело на манекене в витрине — точь-в-точь такое, и даже с поднятым воротником. Да и сам манекен тоже выглядел гаком, он был даже немного похож на Боба Гривза — и улыбался такой же, как у Гривза, восковой улыбкой. Я должен был во что бы то ни стало купить это пальто. Ну, была не была! Я набрался храбрости и вошел внутрь.

Конечно, магазин «Финчли» от моих денег не отказался и пальто мне продал, но до этого продавец, который меня обслуживал, — светловолосый патриций, с маленькими, жесткими усиками и английским акцентом, явно бывший королевский драгун, знававший лучшие времена, — четко дал мне понять, что я презренный плебей, рвущийся из грязи в князи. Пальто на мне сидело как влитое, и выглядел я в нем действительно шикарно. Правда, меня несколько обескуражило то, что, вертясь перед трехстворчатым зеркалом, я обнаружил, что в этом пальто я похож не столько на Боба Гривза, сколько на тетю Фейгу (раньше я этого никогда не замечал). Кроме того, повернувшись несколько раз вокруг своей оси, я заметил, что сзади нет пояска. Я готов был поклясться, что у Гривза поясок был. Я сказал об этом королевскому драгуну.

— Если вы хотите поясок сзади, сэр, — слово «сэр» он произнес таким тоном, каким актер, играющий Антонио, обращается к Шейлоку, — то вам следует пойти на Канал-стрит.

Я заплатил деньги и вышел на залитую солнцем Пятую авеню, неся под мышкой коробку с пальто из верблюжьего сукна, — это я-то, еврей, который никогда не чувствовал себя ущербным. Кстати, продавец оказался прав. На пальто Боба Гривза никакого пояска не было. А верблюжьи пальто, которые продавались у мистера Майклса, держу пари, все до одного небось были с пояском сзади. Страшно подумать, что бы было, если бы я пришел на премьеру своего капустника в пальто от мистера Майклса с пояском! С таким же успехом я мог бы прийти облаченный в «тфилин».

— Дэвид, вы поэт! — говорил мне профессор Вивиан Финкель, когда мы с ним пили шампанское у него в квартире, обмывая успех «Антонима Реверса» (слово «поэт» он произносил с изящным удлиненным «о» и очень открытым «э», на английский манер). — Вы подлинный комический пооэт! Вы можете стать Марком Твеном в драматургии! Американским Мольером! Ведь Марк Твен, в сущности, тоже был пооэт, не оцененный пооэт прозы. Вы пооэт, Дэвид!

И это говорил человек, который редко кому ставил «отлично», который сам писал саркастические фельетоны и пародии, печатавшиеся в «Харперсе» и в «Атлантик Мансли»! Профессор Финкель был элегантный мужчина, очень высокого роста, очень худощавый, с густой гривой седых волос и огромным крючковатым носом. Требовательный лектор и убийственный экзаменатор, профессор Финкель давно проникся симпатией к остроумному, хотя и прыщавому Виконту де Бражу, но его восхищение «Антонимом Реверсом» поистине не знало границ. Боб Гривз уже ошарашил меня, заметив, что, по его мнению, я должен был бы по праву стать следующим редактором «Шутника»: в конце концов, я и так делаю в редакции почти всю работу, и у меня есть чувство юмора. Такого благородства я от Боба не ожидал. Или на него уже воздействовал Рузвельт? Это было в знаменитые первые сто дней Нового Курса: дополнительный нерабочий день, «мозговой трест», беседы у камина, отмена сухого закона — целый карнавал головокружительных перемен; и, возможно, назначение еврея на пост редактора «Шутника» было созвучно духу времени.

Как бы то ни было, но я стал редактором «Шутника». Когда я рассказал об этом Питеру Куоту — это было во время прогулки по Центральному парку, — он был как громом поражен.

— Ха, ха! Так, стало быть, лед тронулся? Они не смогли найти гака, который умел бы читать и писать! — Питер закатил глаза в притворном экстазе. — Ну и дела! Конец эпохи. Гаки уступают дорогу жидам. Жаль, что мне не хватило двух лет, чтоб этого дождаться. Виконт, примите мои поздравления!

Питер уже начал работать у Гарри Голдхендлера на ставке пятнадцать долларов в неделю — в то время это был неплохой заработок, — но о своей работе он говорил с горечью и сарказмом, как, впрочем, почти обо всем на свете. Он даже не пошел смотреть «Антонима Реверса», и это меня обидело.

В концу предпоследнего курса я все больше времени проводил в компании профессора Финкеля: мы ходили с ним в театр и на концерты, я бывал у него дома, в его холостяцкой квартире, где мы слушали пластинки Бетховена и беседовали о моих планах на будущее — о том, как я стану комическим поэтом. Вивиан делал мне всяческие комплименты, как я сейчас понимаю, а тогда я думал, что он просто хороший, душевный человек или же он размягчился под влиянием музыки. Этот некогда чопорный бывший британец отбросил свою сдержанность и проявлял, как мне казалось, типичную англосаксонскую доброжелательность. Как бы то ни было, я полюбил и его, и Бетховена и тешился мыслью, что я стану американским Мольером.

Примерно то же, но в обратном порядке, тогда же произошло со мной из-за знакомства с Элинор Крафт, коротышкой-дочкой юрисконсульта «Голубой мечты» мистера Теодора Крафта, угрюмого богача с Вест-Энд-авеню. Элинор была пламенной коммунисткой, она заплетала свои светлые волосы в косу и туго перевязывала грудь, чтобы она казалась поменьше. Как-то вечером мы сидели с ней на диване, и Элинор разглагольствовала о том, что Рузвельт — это реакционный болван, а его Новый курс — это всего-навсего экономическая патока, чтобы задуривать мозги рабочему классу, и вообще вот-вот грянет революция. Подобно тому, как прививка коровьей оспы предохраняет человека от заболевания настоящей оспой, так долгое знакомство с тетей Фейгой привило мне иммунитет против марксистской риторики, и, слушая Элинор вполуха, я с вожделением смотрел на ее аппетитную грудь, обтянутую кашемировым свитером; и пока она что-то бубнила, я, чтобы скрасить время, положил руку на одну из ее выпирающих выпуклостей. Элинор Крафт, как ни в чем не бывало, продолжала разоблачать Рузвельта, позволяя моей руке покоиться там, куда я ее положил. Никакой реакции не последовало. Что делать дальше, я понятия не имел. Все мои свидания с Дорси Сэйбин в качестве половой практики были совершенно бесполезны.

Так уж случилось, что меня миновали обычные тяготы подросткового возраста. Я, так сказать, был запущен на орбиту, но все технические системы работали вхолостую. Что вы чувствовали в этот исторический момент, коммодор Гудкинд? Прошу вас, говорите в микрофон. Ну так вот, честно говоря, я был смущен. Я вовсе не был без ума от Элинор, и меня не одолевали никакие плотские желания, которые могли бы подвигнуть меня на дальнейшие действия. Чтобы избавить Элинор от чрезмерного смущения, хотя никакого смущения она не выказывала, я начал с ней спорить, приводя какие-то доводы правых политиков. Она парировала длинными цитатами из «Нью Мэссиз», а я тем временем щупал ее то тут то там, и она нисколько не противилась. Встречи такого рода продолжались несколько месяцев, а потом они сами собой выдохлись. Я плохо помню, как развивались наши отношения. Я водил Элинор в театр и на танцульки, но главным в нашем романе были политические дискуссии на диване, заключавшиеся в том, что она меня агитировала, а я ее обжимал.

Если в гостиную, когда мы там сидели, входил мистер Теодор Крафт, он делал это нарочито шумно, давая мне время снять руку с Элинориной груди, а ей — выпрямиться. Я думаю, он надеялся, что наши диванные эскапады к чему-нибудь приведут, и он их безропотно терпел, справедливо полагая, что еще ни одна девушка не забеременела оттого, что молодой человек держал руку у нее на груди. И во время летних каникул он взял меня на временную работу клерком к себе в контору. Болтая с другими клерками, я обнаружил, что дела, над которыми они работали, очень напоминали казусы, описанные в Талмуде, с той лишь разницей, что правоведческий довод, излагаемый в Талмуде в одной строке, отточенной и кристально ясной, как алмаз, здесь размазывался на меморандум длиной страниц в двадцать. Иногда я отваживался высказать свое мнение в спорах, и клерки относились ко мне как к неведомо откуда выскочившему китайскому болванчику.

Но как-то мистер Крафт пригласил меня в свой кабинет и сказал, что, по его мнению, у меня ум юриста. Он предложил, что напишет мне рекомендательное письмо на юридический факультет Колумбийского университета и, когда я его окончу, может быть, он даже возьмет меня к себе на работу. Затем, перейдя на более доверительный тон, он сказал, что очень беспокоится о том, каким образом Элинор, со всей ее коммунистической заумью, распорядится четвертью миллиона долларов: примерно столько, сообщил он мне, она вскоре унаследует, так как здоровье у него такое, что он уже не жилец на белом свете. При этом мистер Крафт выглядел как огурчик; и действительно, он после этого прожил еще тридцать лет. Я думаю, он просто хотел по-отечески помочь Элинор. Но эго был дохлый номер. Элинор была любительница пообжиматься, свихнувшаяся на марксизме; в невесты она ни на грош не годилась. Но зато в то лето я действительно заинтересовался юриспруденцией. Я понял, что это мне по душе. Финкелевский «американский Мольер» стал расплываться, в сиянье утопая. Я решил, что стану богатым юристом, как Теодор Крафт.

Итак, выпуская каждый месяц очередной номер «Шутника», я одновременно в течение всего последнего курса на всех парах мчался по направлению к юридическому факультету: я работал до седьмого пота, чтобы сдать все экзамены на «отлично». А затем в один прекрасный день в редакции «Шутника» появился выпускник университета — председатель комитета по постановке капустников. Он сказал, что у них пока нет ни одного сколько-нибудь приемлемого предложения, и если я соглашусь написать капустник, комитет обязуется его принять и поставить. Вообразите себе! Всего лишь год назад я прыгал от радости у телефона, когда этот ноль без палочки провозгласил, как из неопалимой купины, что мой «Антоним Реверс» принят. А теперь — вот те на! Я знал, что Марка Герца нет в Нью-Йорке, поэтому я позвонил Питеру Куоту. Он предложил мне приехать к нему, и мы с ним придумали и разработали сюжет нового капустника. Он должен был называться «Пинкус во веки веков!» — идея была типично куотовская.

Содержание сводилось к следующему: Колумбийский университет из-за Великого кризиса разорился вчистую. И вот приходит мистер Абрам Пинкус, глава фирмы «Пинкусовский творог», и предлагает университету финансовую помощь — но на определенных условиях. Каждая лекция должна несколько раз прерываться рекламой пинкусовского изделия. Футболисты университетской команды будут носить майки с изображением пинкусовского творога. И университетский гимн будет называться «Пинкус во веки веков!». Потом его дочь Фейга Пинкус влюбляется в капитана университетской футбольной команды, которого зовут Патрик О’Пара. И так далее. И, конечно, тут же — куча еврейских и ирландских шуток, комическое обыгрывание обанкротившегося университета и пародийные рекламы. Все это действительно было очень смешно. Когда я писал, я волей-неволей подпал под влияние куотовского стиля. Абрам Пинкус, его жена и их дочь немного напоминали папу, маму и Ли. Потом мама храбро сказала, что «Пинкус во веки веков!» напоминает ей Шолом-Алейхема. Папа же хранил молчание. Раньше, когда он посмотрел «Антонима Реверса», он сказал, что, может быть, мне стоит подумать о том, чтобы стать писателем. После «Пинкуса во веки веков!» он вообще ничего не сказал. Ни слова. Ни тогда, ни позже — никогда.

Я, конечно, свалял дурака и пошел на премьеру с Дорси. На этот раз не было никаких орхидей, только чайные розы, и поехали мы не на «кадиллаке», а на папином старом «форде». Дорси была так же весела, взволнована и надушена, как и на премьере «Антонима Реверса». Собственно говоря, она ни капельки не изменилась. Она вообще не менялась. Когда-то, при нашем знакомстве, она приветствовала меня словами: «А вы — Виконт де Браж!» — и только им я для нее и остался. Да она и не притворялась, что я был для нее чем-то другим. Все мои упования и разочарования, взлеты надежд и бездны безнадежности, восторги и щелчки по носу — все это было плодом моего воображения, пока я, как зачарованный, пытаясь к ней приблизиться и никогда не приближаясь, вертелся, точно юркий спутник вокруг этой холодной луны.

Перед тем как попрощаться со мной перед дверью своей квартиры, она, поздравив меня с успехом, сказала, как бы завершая разговор, который мы вели в машине:

— Ну, что ж, Дэвид, станешь ли ты писателем или юристом, я уверена, ты далеко пойдешь. Ты очень талантлив. Желаю удачи!

После этого она пожала мне руку, неловко прижалась щекой к моей щеке и упорхнула к себе в квартиру, оставив меня ошеломленным, с горящей щекой: такие вспышки страсти были не в ее нраве.

Я работал в летнем лагере для мальчиков в Беркширских горах руководителем художественной самодеятельности — зарабатывал деньги на свое обучение на юридическом факультете, — когда пришла телеграмма о смерти «Бобэ». Она тихо скончалась во сне в квартире тети Ривки. Через час после того, как мне вручили телеграмму, я уже ехал в Нью-Йорк.

Папа и все дядья соблюдали семь дней строгого траура, они сидели на низких табуретках, небритые и без обуви, в квартире тети Ривки, куда то и дело приходили соболезнующие. Все шло, как положено: зеркала были завешаны простынями, и никто, приходя или уходя, не здоровался и не прощался. И тем не менее нельзя сказать, что это была неделя сплошной скорби. В некотором смысле траур стал поводом для семейного воссоединения. За эти дни в квартире тети Ривки перебывала вся наша «мишпуха», даже дядя из Бэй-Риджа. Побывали там и Бродовские, и Гроссы, и Эльфенбейны, и большинство прихожан Минской синагоги. Проститься с «Бобэ» пришел и кантор Левинсон, который в обыкновенном будничном костюме выглядел каким-то странно маленьким и жалким. Нанес визит и Святой Джо Гейгер. А как-то вечером в постоянно открытую дверь вошла миссис Франкенталь, она была словно в воду опущенная, потому что ее муж в это время сидел в тюрьме. Поль женился — она шепнула мне, что на гойке, — и работал где-то во Флориде.

«Зейде» приходил каждый день и вместе с папой и его братьями штудировал в память об усопшей отрывки из Талмуда. Я сидел над Талмудом вместе с ними. Я словно бы вернулся в прошлое. Я говорил на идише, ел бронксовскую еврейскую пищу: маринованную селедку, нут, соленые тыквенные семечки, бисквитные пирожные, медовые пряники, халву — и регулярно молился (конечно же, только за компанию, ибо я объявил себя закоренелым атеистом). То же самое делал папа, у которого шевелюра поседела, как борода дяди Йегуды. Как ни диковинно мне сейчас об этом писать, я должен признаться, что мне нравилось справлять траур по «Бобэ». Я снова был дома. Вся эта неделя была пронизана теплыми, радостными воспоминаниями о маленькой хромой старушке, которая, после того как она была долго прикована к постели, завершила свое угасание тем, что, как выразился папа, встретила Ангела Смерти вопросом: «Ну где ты так долго пропадал?».

Мы беседовали о жизни в старом галуте, о бабушкиной кислой капусте и настойке, о ее зеленых мазях и приступах хандры, о семейных воспоминаниях. Я разворошил осиное гнездо, вспомнив, как она пекла мацу; а пекла она ее так, как никому больше не удавалось. Тетя Ривка тут же сказала, что она сделает мацу. Папе удалось ее отговорить, однако на другой день мы все уже ели мацу тети Ривки и мацу тети Сони. А потом эпидемия приготовления мацы охватила всю «миш-пуху», и когда кончились дни траура, у всех нас уже даже ноздри пахли мацой. Тетя Фейга пекла мацу, жена Бродовского пекла мацу, и, честное слово, даже моя сестра Ли подхватила эту заразу и начала печь мацу. Для урожденной американки у нее получилась не такая уж плохая маца. Но когда ешь мацу, нужно знать меру. Маца очень плохо переваривается, и после этого у меня добрый месяц в животе все время была революция. И все же это была оргия, которую приятно вспомнить. Я готов ее повторить когда угодно.

Однако ни у кого маца не получалась так хорошо, как у «Бобэ». Такой мацы мне уже не едать, я это точно знаю. Свой рецепт «Бобэ» унесла с собой в Эдемский сад, туда, где она, без сомнения, занимает почетное место у ног неведомого мне «Зейде» — шамеса Солдатской синагоги в Минске.

— У меня назначена встреча с мистером Голдхендлером.

Негритянка в накрахмаленном до хруста форменном платье открыла передо мной дверь. За узким холлом моим глазам открылись настоящие хоромы, роскошно обставленные, с окнами, выходящими на бесконечное зеленое пространство Центрального парка, за которым вздымались небоскребы городского центра. В холле на резной кушетке с прямой спинкой сидела женщина в черном платье, близоруко держа у самых глаз «Братьев Карамазовых» в издании «Современной библиотеки». По виду она была на восьмом месяце беременности; ее огромный живот чуть ли не вываливался на колени. Увидев меня, она опустила книгу, открыв привлекательное овальное лицо с нежной кожей, как у девочки, без малейшего следа помады и румян, и взглянула на меня пронзительными серо-голубыми глазами.

— Мой муж сейчас спустится к завтраку, — сказала она. — Подождите, пожалуйста, в гостиной.

Завтрак в половине третьего дня? Да, это действительно было похоже на человека, у которого работал Питер. Я прошел в гостиную. Голдхендлер жил в роскошной квартире на верхнем этаже небоскреба-башни, и гостиная, с окнами в трех стенах, по длине была равна самому этажу. Пол был весь покрыт ковром: ковра такого размера я не видел ни разу в жизни, разве что в музее. Гостиную заполняли старинные столы, кресла, диваны, кушетки, шкафчики, журнальные столики и разные безделушки. С непривычки я был совершенно ошарашен, словно я попал в дом Рокфеллера или в фамильный замок английского лорда. За ониксовым шахматным столиком, уставленным темно-красными и белыми фигурами из слоновой кости, склонились два мальчика, сидевшие на низких полированных стульях. На одном мальчике был бейсбольный костюм, на другом — красный бархатный купальный халат.

— Привет! — сказал тот, что был в купальном халате, на вид лет тринадцати, очень похожий на женщину, читавшую «Братьев Карамазовых». — Это вы написали «Пинкус во веки веков!»?

— Да, — ответил я. Я подошел к столу и оценил ситуацию на шахматной доске — эндшпиль с ладьями и пешками.

— Я поступаю в Колумбийский в сентябре. Когда-нибудь и я напишу университетский капустник. Меня зовут Карл. А это мой брат Зигмунд.

Зигмунд, который был ниже ростом и явно моложе, озабоченно изучал шахматную доску.

— А я в сентябре поступаю в Городской колледж, — сказал он.

Он сделал ход ладьей, который на первый взгляд казался зевком, но, если подумать, это была хитрая ловушка. Затем он взглянул на Карла, покусывая костяшки пальцев. Карл с минуту подумал, затем съел ладью и после быстрого обмена фигурами выдвинул вперед пешку.

— Ты сглупил, — сказал он. — Сдаешься?

Зигмунд покачал головой, крепко сжав губы и не отрывая взгляда от доски.

Я сел в стоявшее неподалеку кресло и взял лежавший на нем журнал «Нью Мэссиз». Передовица, о которой оповещалось на обложке крупными черными буквами, называлась «Рузвельт — гамельнский крысолов капитализма», ее написал Джон Стрэчи. Каким образом коммунистический журнал попал в эту квартиру лордов? А два отпрыска-шахматиста — они что, пускали мне пыль в глаза своими россказнями о предстоящем поступлении в колледж? В комнату заглянул Питер Куот: он был без пиджака и в носках, он поманил меня пальцем, и я вышел за ним в холл. По узкой лестнице, крытой ковром, спустился маленький пузатый человек с редкими волосами, он протянул мне руку. Лицо у него было белое как полотно, а глаза умные и властные.

— Меня зовут Голдхендлер, — сказал он. — Пойдемте выпьем кофе.

Я проследовал за ним в столовую. Мистер Голдхендлер сел во главе длинного стола, покрытого кружевной скатертью. Как я узнал позднее, это был настоящий «Чиппендейл». За столом стояло двенадцать стульев, а накрыт он был на двенадцать приборов — сплошное серебро и фарфор, — и на каждом приборе лежал ломтик персидской дыни. Голдхендлер посадил меня справа от себя, и вскоре все места были заняты. Напротив меня сели Карл и Зигмунд, дальше — маленькая рыжая девочка и Питер Куот. На моей стороне стола сидели три молодых человека. Двое из них, по-видимому, были из рекламного агентства: темные костюмы, узкие галстуки, сколотые булавкой воротнички, тщательно ухоженные волосы, лица типичных гаков; третий был лысеющий парень с тяжелым подбородком и грустным лицом. Он был без пиджака и без ботинок, как Питер, и лицо у него было еще бледнее, чем у Голдхендлера.

— Меня зовут Бойд, — сказал он, садясь рядом со мной. Питер уже раньше рассказал мне про Бойда, а заодно и про родителей миссис Голдхендлер, которые, шаркая, вышли из задней комнаты и сели по бокам от нее.

Гарри Голдхендлер сидел, опершись головой на руку, и молчал. Все — тоже молча — смотрели на него, не притрагиваясь в своим ломтикам дыни. Я удивленно подумал, что он собирается прочесть предтрапезную молитву. Но вместо этого он повернулся к Бойду и спросил:

— Этот мудозвон уже звонил?

У меня, наверное, волосы встали дыбом. Во всяком случае, глаза уж точно выкатились из орбит. Напротив меня сидели трое очаровательных детей, на другом конце стола — красивая беременная женщина и симпатичная престарелая еврейская бабушка. Имейте в виду, на дворе был 1934 год. Американская языковая революция тогда еще даже не началась. В присутствии женщин, не говоря уже о детях, даже «сукин сын» нельзя было произнести, а уж «жопа» была совершенно немыслима. «Любовник леди Чаттерлей» все еще оставался контрабандой, так же как «Фанни Хилл» и другие подобные книги, которые в наши годы наводнили всю страну, в частности — к добру ли, к худу ли — благодаря моим скромным юридическим усилиям. Но даже сегодня в подобной компании то, что произнес тогда Голдхендлер, могло бы показаться мне скандальным.

Если бы Бойд мог еще больше побледнеть, он бы побледнел, но он и без того был белым как саван. Дрожащими губами он ответил:

— Еще нет.

— Крыса он, — сказал Голдхендлер. — Смердит в своей норе. — Он откусил от своей дыни, и мы все сделали то же самое; никогда в жизни я не ел такой сочной, такой сладкой, такой вкусной дыни. — Он и выглядит как крыса, — сказал Голдхендлер. — И нос у него дергается, как у крысы. — Он опустил ложку и поднял обе руки, согнув их, как крысиные лапы. — И руки у него воровские. Крошечные когтистые руки.

— Вы же знаете, он очень поздно встает, — сказал Бойд.

— Он не позвонит, — вставила миссис Голдхендлер. — Я предупреждала тебя насчет Эдди Конна еще тогда, когда ты его брал на работу.

— Точно, предупреждала, — подтвердил Голдхендлер, уписывая дыню. — Но ты ничего не сказала про его воровские руки. А зря.

— Он переметнулся к Хольцу, — сказала миссис Голдхендлер. — А то бы Хольц от тебя никогда не ушел. Хольц рассчитывает, что Эдди для него все, что нужно, украдет. Но ничего у него не выйдет. Года не пройдет, как Хенни Хольц вылетит с радио вверх тормашками. Без тебя он — как кукла чревовещателя, которая сама ничего сказать не может.

Голдхендлер, удовлетворенно чавкая, доел последний кусочек дыни.

— Крошечные когтистые руки, — повторил он. — Мне нужно было сразу же обратить внимание на его руки. — Он резко повернулся ко мне. — Так ты собираешься пойти на юридический?

— Я еще не знаю.

— Лучше пойди. У нас надо работать.

— Я умею работать, — сказал я, не раздумывая.

Голдхендлер обратился к рекламистам:

— А эта блядь с лягушачьим голосом — она когда придет?

Никто и бровью не повел, ни мать, ни дети, ни бабушка с дедушкой, ни две улыбающиеся негритянки, которые как раз внесли серебряные подносы с едой. Я был явно единственным человеком за столом, которого шокировала голдхендлеровская лексика.

— Через пятнадцать минут, — ответил один из рекламистов.

— Она настаивала, — сказал другой. — Извини, Гарри. Ей придется в четыре часа прервать запись.

— Ничего, подождет, — сказал Голдхендлер. В этот момент служанка поставила перед ним — да поможет мне Бог! — полное блюдо мацы, окаймленной свиными сосисками.

— Это лучшее блюдо в Америке, — сказал мне Голдхендлер. — Попробуй.

— О, нет, спасибо, сэр.

Мне, как и Питеру, и большинству сидевших за столом, подали большую порцию филе-миньона и стакан молока. Миссис Голдхендлер, ее родители и рыжая девочка ели мацу со свиными сосисками.

— Какой у тебя был основной предмет в Колумбийском? — спросил Голдхендлер, поддев на вилку кусок сосиски и взяв ломтик мацы.

— Литература, — ответил я.

— Какая, по-твоему, самая смешная книга в мире?

Я взглянул через стол на Питера Куота. Он усердно резал свой филе-миньон, и на губах его извивалась едва уловимая усмешка.

— «Дон-Кихот»? — спросил я.

— Один длинный анекдот, — сказал Голдхендлер. — Старый псих дает переломать себе все кости, потому что думает, что он рыцарь: и это на тысячу страниц. Отлично, но скучно.

— «Гаргантюа и Пантагрюэль»?

— Музейная древность!

— По-моему, самая смешная книга — это «Тристрам Шенди», — вставил мальчик в бейсбольном костюме.

— По-твоему? — презрительно повернулся к нему Голдхендлер. — А много ли ты читал Мольера?

— Ты имеешь в виду по-французски, папа?

— На чем же еще, засранец ты этакий? На санскрите?

— На французском я читал только «Мещанина во дворянстве» и «Мизантропа», — осветил Зигмунд, покраснев. — А по-английски — большинство остальных его пьес.

— Нынешним летом ты прочтешь по-французски всего Мольера, все пьесы до одной, понял? И после каждой пьесы будешь мне докладывать.

— Хорошо, папа, — ответил Зигмунд, глядя прямо перед собой.

— Какой самый смешной образ у Шекспира? — спросил меня Голдхендлер.

Я увидел, как напротив меня Карл беззвучно сложенными губами сказал: «Фальстаф». Я и без того собирался так ответить, что я и сделал.

— Фальстаф? Чепуха! Да что смешного в Фальстафе? — безапелляционно сказал Голдхендлер. — Кто такой Фальстаф? Это всего-навсего старый жирный ворюга и жалкий трус. Лгун, обжора, алкаш, бабник, сутенер, бахвал, забияка, мошенник и совратитель малолетних! Есть ли хоть один порок, которого у него нет? Есть ли у него хоть одно достоинство? Фальстаф — это бесполезное, ни к чему не годное, презренное, омерзительное ничтожество! Так что же смешного в Фальстафе?

У меня хватило благоразумия промолчать. Все за столом выжидательно смотрели не на меня, а на Голдхендлера. Было совершенно ясно, что таким образом он обычно забавлялся за едой, играя роль перед своей личной публикой.

— Конечно, это — один из главных коньков у шекспироведов, так что тут ты прав, — сказал он. — Прежде всего у Фальстафа — мощные, просто чудовищные природные вожделения. Вкус к жизни! — он ударил кулаком по столу. — Жирный, старый, одной ногой в могиле, он любит жизнь. И он нам нравится, потому что в нем мы узнаем самих себя. Мы любим жизнь так же, как любит он. Нам только хотелось бы иметь смелость открыто жить так, как жил он. Имей мы смелость быть самими собой, как он, мы все были бы обжорами, алкашами, бабниками, мошенниками, мы бы тоже трахали шлюх и отказывались им платить, удирали бы с поля битвы, а потом хвастались тем, что решили исход сражения. Фальстаф — это сама природа человеческая, куда больше, чем Санчо Панса. Он — это мы. И нам больно видеть свою сущность в этом выпуклом карнавальном зеркале, пусть в уродливом виде, но свою подлинную природную сущность, которую мы скрываем. И поэтому мы смеемся, чтобы не заплакать.

Произнося эту речь, он приканчивал мацу с сосисками. Я нервно доедал свой филе-миньон. Есть мне совершенно не хотелось. Когда Голдхендлер делал паузы, чтобы отправить себе в рот очередной кусок, никто не решался вставить ни слова. Как только он кончил есть, Бойд кинулся к буфету и принес ему ящик огромных сигар. Пока Голдхендлер тщательно выбирал себе сигару, нюхал ее и перекатывал около уха, он продолжал:

— И сейчас, когда ты будешь писать радиоспектакли для широкой массы, ты должен понять, каковы эти народные, природные ценности — те, которые все американцы, от Тихого океана до Атлантического, поймут и признают за свои. Поэтому для смешной радиопьесы годятся лишь три темы. Это — то, как люди ссут, срут и ебутся.

При этих словах он взял сразу три спички из коробка, который ему услужливо подал Бойд, чиркнул их все разом и закурил сигару во вспышках желтого пламени и синего дыма.

— Если ты будешь работать у меня, то посмей только придумать хоть одну остроту на какую-либо другую тему — и я выкину тебя в окна. Впрочем, я забыл, что ты собираешься учиться на юридическом, верно?

Голдхендлер взглянул на меня так же, как раньше на него взглянул Зигмунд, после того как он его отчитал. Все остальные разом рассмеялись. Чтобы скрыть, как я сконфужен, я залпом выпил стакан молока. Это, вероятно, был первый раз в жизни, когда я выпил молоко вместе с мясом. Хотя я к тому времени очень слабо соблюдал правила кошерности, мешать мясное с молочным мне все еще было противно. И за все последующие годы, проведенные в «Апрельском доме», я ни разу не предался этому греху.

Голдхендлер резко встал:

— Бойд, покажи ему дом. Питер, пошли. Нужно придумать несколько острот, чтобы вставить в пеннеровский текст.

Пятница. 14 сентября 1973 года

15 сентября 1973 года

Две недели испытательного срока у Голдхендлера промчались для меня как две минуты. К моему собственному удивлению, я открыл в себе явную сноровку к выкапыванию острот. Первым делом — через полчаса после того, как я пришел на работу — я отложил в сторону кипы номеров журнала «Студенческий юмор», с которых я было начал. В этих журналах повторялись в разных вариациях сотни одних и тех же анекдотов, и я рассудил, что все они, должно быть, давно уже расклассифицированы. Я проверил и убедился, что так оно и есть. Для тех, кому это может быть любопытно, вот некоторые образчики студенческого юмора тридцатых годов:

ОНА. Где это ты научился так целоваться?

ОН. Я когда-то играл на тромбоне.

Или:

ОН. Дорогая, выйди за меня замуж. Если мы увидим, что сделали ошибку, мы разведемся.

ОНА. Ну, а что мы будем делать с ошибкой?

И так далее.

Роясь в шкафу, я обнаружил большую кипу номеров давно забытого журнала под названием «Истина», который прекратил свое существование где-то в начале века. Пожелтевшие страницы, крошившиеся под руками, были заполнены изображениями женщин в кринолинах и турнюрах и мужчин в цилиндрах и сюртуках; то и дело попадались нелепые рекламы каких-то универсальных снадобий, помогающих от всех на свете болезней. Я начал листать «Истину» просто из интереса. Я хорошо помню первую остроту, которую я оттуда выкопал, — помню потому, что позднее Голдхендлер ею воспользовался. На картинке была изображена весельная лодка; в ней сидели девушка в шляпке с цветами и молодой человек в котелке; он глядел на нее влюбленным взглядом, а ей было явно скучно, подпись гласила:

МАРМАДЬЮК. Увы, Гвендолин, я боюсь, вы считаете меня совершенным простаком.

ГВЕНДОЛИН. О, нет, Мармадьюк! Среди нас, бедных смертных, совершенство встречается так редко!

Этот текст явно нуждался в осовременивании. Я напечатал на карточке:

ОСКОРБЛЕНИЯ:

ОН. Ты, наверно, считаешь, что я — совершенный идиот?

ОНА. О нет, никто не совершенен».

Я, должно быть, перелистал добрых полсотни номеров «Истины», чтобы выкопать оттуда десяток-другой таких жемчужин. Питер куда-то ушел. Мы с Бойдом поужинали вместе с семьей Голдхендлера, и после этого я поднялся наверх и снова засел за работу. Около одиннадцати вечера в комнату вошел усталый Голдхендлер с сигарой в зубах. Он опустился в кресло-качалку и начал просматривать мои карточки.

— Бойд! — позвал он.

Бойд подбежал к столу; Голдхендлер протянул ему карточки. Бойд проглядел их и как-то странно на меня взглянул.

— Откуда ты это выкопал? — спросил Голдхендлер.

Я указал на кипу журналов, громоздившихся подле моего стула.

— Что? «Истина»? Брось это дерьмо.

— Сэр, я их немного сократил. Стиль в те времена был чересчур витиеватый.

Голдхендлер и Бойд обменялись быстрыми взглядами.

— Устал? — спросил Голдхендлер.

— Немного.

— Иди домой.

Я с удовольствием надел ботинки, пиджак и галстук.

— Когда мне завтра приходить? — спросил я Бойда.

— Когда хочешь, — ответил Бойд.

Эта острота из «Истины» попала в пародию на Руди Валли, которую исполнила Марлен Дитрих. Когда она сказала своим глубоким грудным голосом: «О нет, Руди, никто не совершенен», публика захохотала и разразилась аплодисментами, а я был так горд, словно я написал «Мещанина во дворянстве».

День за днем перетасовывая карточки, я то и дело набредал на хорошо знакомые мне старые похабные анекдоты: здесь они имели куда более приличную форму и звучали далеко не так смешно, но это были те же самые шутки.

— О, да, — сказал Бойд, когда я ему указал на это, — используй их, как считаешь нужным. Просто делай их с поцелуями.

Я был тогда ходячей антологией похабных анекдотов. Когда я учился в колледже, моя отточенная на Талмуде память, скучавшая от отсутствия возможности заучивать древнюю мудрость, впитала в себя десятки таких анекдотов, и благодаря им я на всех мальчишниках был душой общества. Поэтому, когда выкапывание острот шло у меня не очень бойко, я обогащал свою картотеку тем, что рылся в памяти и находил несколько анекдотов, добавляя в них поцелуи. Некоторыми из них Голдхендлер не преминул воспользоваться.

Как-то, когда я проработал у Голдхендлера уже неделю, я поздно вечером сидел и рылся в журналах, а Голдхендлер, Питер и Бойд перерабатывали текст песенки, написанной для Кейт Смит (читатели постарше должны помнить эту фамилию): там пародийно использовалась опера «Аида». Певица сказала, что песенка недостаточно смешная, и теперь они пихали туда все сколько-нибудь подходящие остроты, какие попадались под руку. Я рискнул вмешаться:

— Может быть, можно как-то обыграть само имя Аида?

Усталый и нервный, Голдхендлер огрызнулся:

— Например?

— Например, пускай певица споет примерно такое: «Я — Аида, из дома Аидиш…»

Бойд, не шевельнув на лице ни одним мускулом, переспросил:

— Аидиш?

— Ну да! Аида Аидиш.

Никто не засмеялся. Бойд, Питер и Голдхендлер взглянули друг на друга и кивнули.

— Идет, — сказал Голдхендлер.

Говорят, что, впервые услышав сочетание «Аида Аидиш», Кейт Смит так и покатилась со смеху. После этого добрый год или дольше, как только у нас во время работы возникала заминка, Голдхендлер поворачивался ко мне и говорил: «А ну-ка, Финкельштейн, выдай нам еще одну Аиду Аидиш!» Он всех нас постоянно называл Финкельштейнами — в тех случаях, когда он не называл нас Рабиновичами.

Больше всего я завоевал расположение Голдхендлера, думаю, следующим случаем. Просматривая книжки с текстами старинных водевилей, я наткнулся на определенную жемчужину, которую немедленно и перепечатал на карточку:

ОСКОРБЛЕНИЯ:

ПАТРИЦИЯ. На этой фотографии я снята со стадом свиней.

МАЙКЛ. А, вижу. Ты, конечно, та, которая в шляпке.

Просматривая карточки, Голдхендлер наткнулся на эту шутку и тут же вставил ее в текст какой-то своей программы.

— Отличная хохма, Финкельштейн! — одобрил он.

Итак, намек на то, что человек — это животное, представлялся ему подходящим предметом для упражнения в остроумии. Мне казалось, что придумывать такие остроты — легче легкого. Я сел и за пару часов сочинил добрый десяток. Вот некоторые примеры:

— Сколько пальцев на ноге у обезьяны?

— Сними ботинок и посмотри.

— Сколько ребер у осла?

— Сними пиджак, прощупаем.

— Сколько волос на рыле у свиньи?

— Будешь завтра утром бриться, посчитай.

Когда вечером Голдхендлер просматривал плоды моих трудов, а я сидел рядом, он наткнулся на эти карточки и, вытягивая их одну за другой, каждый раз удовлетворенно кивал:

— Отличные хохмы, Рабинович! Откуда?

— Я сам их придумал, — ответил я. — Это все вариации одной и той же темы.

Прищурив глаза, Голдхендлер благосклонно посмотрел на меня сквозь сигарный дым и, выбрав шутку про свинью, положил ее себе на стол, за которым он собирался работать всю ночь.

— Иди домой, отдохни.

Среди моих обязанностей с самого начала было маркирование картотеки острот с помощью картотечных разделителей, снабженных выступами с маленькими зелеными целлулоидными окошечками, в которые нужно было засовывать бумажки с напечатанными на них названиями тем. Некоторое время этим занимался Питер, но он дошел лишь до «девушек», «дедушек» и «дядюшек». Теперь эта работа была поручена мне. Я заметил, что под зеленым целлулоидом слово, напечатанное через обычную ленту машинки, было очень плохо видно. Не знаю уж, как меня осенило, но я проделал такой эксперимент: я напечатал слово «теща» не через обычную, а через красную ленту и подсунул бумажку под целлулоид. Словно по волшебству, «теща» проступила через целлулоид очень отчетливо. Спросите у вашего домашнего нобелевского лауреата по физике, какова природа этого оптического чуда. Я знаю только одно — что мой эксперимент удался. Первым мое усовершенствование заметил Питер Куот.

— А ну-ка, вынь бумажку! — сказал он.

Я вынул. Воскликнув: «Черт возьми!», Питер показал этот трюк Бойду. Тот испытующе поглядел на меня и позвал Голдхендлера. Увидев, как хорошо видны сквозь зеленый целлулоид мои красные надписи, Голдхендлер кликнул жену и детей. Миссис Голдхендлер позвала своих родителей. В конце концов с нововведением ознакомились все в доме, в том числе две горничные, кухарка и толстая негритянка по имени Сардиния. Родители миссис Голдхендлер возбужденно обсуждали все это на идише, а Сардиния, кухарка и горничные закатывали глаза и тараторили на бруклинском негритянском диалекте. Даже Зигмунд и Карл преисполнились ко мне уважения. Раньше они обыгрывали меня в шахматы и в пинг-понг и смотрели на меня свысока; но теперь я сделал нечто такое, что можно было сравнить с изобретением колеса или с открытием четвертого изменения. На этом мой испытательный период закончился. Отныне я был полноправным членом голдхендлеровского сумасшедшего дома. Казалось, я был рожден для него.

В тот же вечер — точнее, это было, наверно, около часа ночи, когда мы все как раз собирались пойти есть, — Бойд отвел меня в сторону:

— Шеф хочет тебя видеть. Он бреется.

Не без трепета я вошел в гигантских размеров спальню Голдхендлера. Миссис Голдхендлер, одетая в неглиже, сидела в шезлонге, держа перед глазами книгу. Сквозь открытую дверь, ведущую в ванную комнату, я увидел Голдхендлера: он стоял с густо намыленным лицом, голый по пояс, наклонившись к зеркалу. Увидев меня, он поманил меня бритвой:

— Ну так что, Финкельштейн, хочешь с нами работать?

— Вы хотите взять меня на работу?

Голдхендлер обнял меня голой волосатой рукой, и я почувствовал, как по всему моему телу разливается теплота удовольствия.

Я крутился в голдхендлеровском беличьем колесе уже месяц или полтора, когда Фейга произвела на свет мальчика. Папа с мамой умоляли меня пойти на «брис» — то есть на церемонию обрезания; это торжество должно было состояться на бронксовской квартире у «Зейде», и я упомянул об этом за обедом у Голдхендлеров.

— Но, конечно же, вы не пойдете смотреть на это варварское истязание невинного младенца, — сказала миссис Голдхендлер.

Ее талия в тот день была уже тоньше некуда. Она и сама только что произвела на свет невинного младенца по имени Чарлз Дарвин Голдхендлер, чья крайняя плоть была в такой же неприкосновенности, как и у Зигмунда и Карла, и такой ей предстояло остаться.

— Это такая отсталость, такая дикость, — добавила миссис Голдхендлер.

— По правде говоря, родители этого младенца — люди очень современные. Они оба коммунисты.

Миссис Голдхендлер нередко заявляла, что она коммунистка, поэтому я думал, что если я назову своих родственников коммунистами, они будут казаться Голдхендлерам менее отсталыми и дикими.

— Бунтари в лайковых перчатках, — презрительно хмыкнула миссис Голдхендлер.

— Нет, — возразил я. — Тетя Фейга даже один раз попала в тюрьму за то, что отпиздила полисмена на Юнион-сквер. Она — настоящая революционерка.

Настал момент, когда я смог с гордостью воспользоваться этим эпизодом семейной истории. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Миссис Голдхендлер бросила на меня неодобрительный взгляд — видимо, за то, что я употребил непечатное слово. Любопытно, что в доме Голдхендлеров нецензурно выражаться имел право только глава семейства; всем остальным были заказаны даже такие невинные выражения, как «черт возьми» или «черт побери». Их никогда не произносили ни миссис Голдхендлер, ни ее дети, ни прислуга. В кабинете во время работы мы, конечно, говорили все, что нам хочется, и Питеру доставляло удовольствие выражаться так, как постыдилась бы и уличная девка, от которой, не расплатившись, сбежал клиент. Мы с Бойдом изъяснялись немного пристойнее.

— Ладно уж, иди на свой «брис», Рабинович. Только проследи, чтобы не наняли близорукого раввина, а то он, не приведи Господь, отхватит лишнего. А мальчику это лишнее еще, глядишь, пригодится, хотя он пока еще об этом не знает.

Голдхендлер отлично знал, что обрезание производят не раввины, но такова уж была его манера шутить. Он умел безупречно говорить на идише, на котором он рассказывал ужасно смешные похабные анекдоты про раввинов, благочестивых евреев и даже библейских героев, часто пользуясь талмудическими нюансами. Его покойный отец печатался в идишистской социалистической газете под псевдонимом Шлойме Апикойрес, что значит Соломон Безбожник. Папа был очень польщен, когда узнал, что мой работодатель — сын Шлойме Апикойреса.

— Соломон Безбожник, да? Очень умный писатель! — сказал папа. — Тогда неудивительно, что мистер Голдхендлер так далеко пошел. Еще бы — сын Соломона Безбожника! Этот Соломон иногда чересчур загибал, но читатели только пальчики облизывали!

Я знал, что если я не приду на «брис», «Зейде» смертельно обидится. Но, с другой стороны, церемония была назначена на воскресенье, а в воскресенье по радио шла программа Хенни Хольца, и все, кто работал у Голдхендлера, были обязаны эту программу слушать. После этого мы разбирали эту программу по косточкам, и нигде на свете нельзя было услышать больше синонимов к слову «неудача». Это была для меня своего рода языковая практика, я мог бы составить алфавитный перечень поносных слов, не пропустив ни одной буквы. Для характеристики программы Хенни Хольца избирался один или несколько из следующих эпитетов:

Ахинея, бредни, вздор, галиматья, дерьмо, ерунда, жуть, завал, идиотизм, катастрофа, лажа, мура, нелепость, одурь, провал, рухлядь, сапоги всмятку, тупоумие, убожество, фиаско, хлам, цирлих-манирлих, чушь, шарлатанство, щелкоперство, эрзац, юродство, языколомание…

или же — смердопердение. Это был неологизм, придуманный самим Голдхендпером, смердопердение — его любимый оскорбительный термин. Чем бы иным ни была программа Хенни Хольца, она всегда была еще и смердопердением.

Заклинившись между миром Внутренним и Внешним — как это было раньше в случае с экзаменом в Шавуот или с университетским капустником на Песах, — я решил пойти на «брис», но уйти оттуда, как только моэль сделает свое дело, и как можно скорее мчаться к Голдхендлеру и вместе со всеми слушать программу Хольца. Но из этого ничего не вышло. В тесную квартирку «Зейде» набилась вся «мишпуха», которой не терпелось поглядеть, как дитя двух марксистов вступит в завет Авраама.

— Род проходит, и род приходит, — радостно процитировал папа на иврите из Екклесиаста, когда мы проталкивались сквозь этот семейный плавильный котел, состоящий из наших родичей и из Борисовых — не столь многочисленных, но зато, как правило, гораздо более тучных и потому занимавших в целом такой же кубический объем, как наши. Попав внутрь квартиры, я уже имел мало возможностей оттуда выбраться. А, вдобавок, «Зейде» еще больше усложнил положение, почтив меня званием «кватера». Я отнекивался, как мог, ссылаясь на то, что я ни разу в жизни не держал на руках младенца и могу его уронить, но меня только высмеяли. Собственно говоря, если бы я младенца и выронил, он никак не смог бы упасть на пол: он держался бы на весу между плотно сгрудившихся гостей до тех пор, пока его не выручили бы.

Поэтому мне пришлось отправиться на кухню, где сидела Фейга, держа сына на коленях. Он был очень пухлый и нежный и нисколько не был похож на пылкую революционерку в кепочке под Ленина, отпиздившую полисмена. Она вручила мне ребенка с опасливым материнским вздохом. Я зигзагом проложил себе дорогу сквозь толпу в спальню «Зейде». Младенец удобно устроился у «Зейде» на коленях, моргая синими глазками на моэля — маленького бородатого человечка в белом медицинском халате и с марлевой повязкой поверх рта и носа.

В тот день я впервые в жизни увидел, как производят обрезание. После этого я присутствовал при обрезании несколько раз — в том числе при обрезании своих собственных двух сыновей. Я не собираюсь здесь подробно описывать эту операцию, но должен сказать, что описание обрезания в романе Питера Куота «Сара лишается невинности» — это совершеннейший бред сивой кобылы. То, что придумал Питер, в жизни так же возможно, как если бы хирург, сделав операцию аппендицита, забыл в животе у пациента свой зонтик. Конечно, пьяный моэль с дрожащими руками может кому-то показаться смешным, равно как и мамаша, которая падает в обморок, увидев, что на ковер разлили кетчуп, но к еврейской жизни все это имеет такое же отношение, как к астрономии. Питер ни разу в жизни не присутствовал при обрезании, и оно ему так же знакомо, как оборотная сторона Луны.

Поколдовав над своими инструментами и антисептическими средствами, моэль приступил к делу и — вззз! — одним махом завершил операцию. Крови было очень мало. Мальчик, которому тут же дали внутреннее имя Ицхак, а внешнее — Иван, издал резкий писк и сразу же умолк, как только моэль поднес ему к губам ватку, смоченную в вине. Борис унес младенца в другую комнату, а вся «мишпуха» пустилась пить и веселиться, и мой план удрать пошел прахом. Я должен был пить и веселиться вместе со всеми. К счастью, у «Зейде» в кабинете, куда гости не были допущены, пылился без дела неведомо как оказавшийся там допотопный приемник. Он гудел, шипел и свистел, но как-то работал. Я прокрался в кабинет и, пока «мишпуха» налегала на еду и питье, приник ухом к приемнику, пытаясь поймать хольцевскую программу.

Сколько сот часов провел я в этой сумрачной комнате, изучая с дедом Талмуд! Мне пришло в голову, что богохульные шутки Гарри Голдхендлера, явно заимствованные у Соломона Безбожника, коренились в фольклоре иешиботников старого галута, которые, изучая Талмуд, тут же его пародировали. У Голдхендлера я был единственный, кто мог понять соль этих шуток. Бойд и Питер не знали идиша. Миссис Голдхендлер и ее родители не знали Талмуда. Что же до Зигмунда и Карла, то им было глубоко до лампочки все то, на что намекали эти шутки. Параллельные линии сошлись — две традиции скрестились и завершились — на персоне бывшего Минскер-Годола, ныне Финкельштейна, выкапывателя острот.

Из приемника раздался знакомый густой бас, певший с наигранной веселостью вступительную песенку к программе:

Должен признаться, что за пределами голдхендлеровского дома программа звучала для меня точно так же, как любая из прежних программ Хенни Хольца, которые я слушал годами. Это было то же самое безудержное смехачество — не лажа, не одурь, не сапоги всмятку и не цирлих-манирлих, а обычная смесь анекдотов и песенок. Эдди Конн проделал добротную, абсолютно профессиональную работу. Пока я размышлял обо всем этом, в кабинет вошел кузен Гарольд с тарелкой куриного салата.

Кузен Гарольд к тому времени уже подал заявление о приеме на медицинский факультет одного швейцарского университета. Чтобы повысить свои шансы на поступление, он изменил имя. Мы все еще называли его Гарольдом, но по документам он был мистер Гарри Гренвилл. Позднее, когда психиатру стало модно быть евреем, он переименовался обратно. Сейчас кузен Гарольд официально зовется доктор Хаим Рудкинд. В те годы, когда он учился в Швейцарии, мы постоянно переписывались, и главное, о чем он мне писал, — это о своих подвигах на ниве совокупления. А поскольку моя сексуальная жизнь была тогда нулевой, я в ответ описывал ему свою работу у Голдхендлера.

Держа тарелку на коленях, Гарольд, или Гарри, молча ел салат, пока не начались рекламы. Тогда он доверительно спросил:

— Скажи, Дзйв, ты трахнул кого-нибудь из хористок?

— Нет, Гарольд. По правде говоря, я еще никогда никого не трахал.

— Как так? Почему? У тебя нет знакомых девушек?

— У меня пропасть знакомых девушек.

— Почему ж ты их не трахаешь?

— Они мне не дают.

— Что за чушь! Нужно быть твердым и трахать их, что бы там ни было.

— Даже если они говорят «нет»?

— Особенно если они говорят «нет». Когда они говорят «нет», это на самом деле обычно означает «да».

Рекламы окончились, и в эфир вернулся Хенни Хольц. Кузен Гарольд, покачивая головой, ушел. Он впустую расточал на меня свои советы с тех пор, как нам обоим было пятнадцать. Затем в кабинет вошел сияющий «Зейде». Фейгин первенец! Мальчик! И уж там Маркс или не Маркс, а младенец был приобщен к еврейству в полном согласии с еврейскими обрядами и законом. В это время Хенни Хольц шутил о чем-то с певицей, и публика то и дело разражалось хохотом.

— Ну! А я-то думал, ты сидишь и занимаешься.

— «Зейде», прости! Мне нужно прослушать эту программу.

— Что они говорят? Чему они смеются? Переведи мне! — попросил «Зейде».

В эфире прозвучал анекдот. из нашей картотеки:

«ДЕВУШКА. Хенни, я не выйду за тебя замуж, даже если ты останешься единственным мужчиной на свете!

ХЕННИ ХОЛЬЦ. Конечно, не выйдешь: ведь тогда тебя до смерти затопчут в давке».

Я перевел. «Зейде» сморщил свой широкий крестьянский нос и скривился в грустной улыбке:

— И этим-то ты зарабатываешь на жизнь? Исроэлке пропал.

И он вышел, покачивая головой, как кузен Гарольд.

Когда я вернулся в квартиру Голдхендлеров, там все всё еще сидели в гостиной, сгрудившись вокруг приемника. Голдхендлер, как раз закуривавший длинную сигару, злобно осклабился:

— Ну, слышал?

— Да.

— Ну, и что? — спросила миссис Голдхендлер.

Все обратились ко мне: Голдхендлеры, их сыновья, старики-родители, Бойд, Питер Куот, строивший жуткие гримасы, и даже маленькая дочка.

— Смердопердение, — сказал я.

— Смердопердение? — взревел Голдхендлер. — Да это было щелкоперство века! Весь американский народ поднялся как один человек от Атлантики до Тихого океана, чтобы срать на это радио, — все, кроме тех, у кого запор, да и те старательно пердели!

— Это была не очень хорошая передача, — сказал я и пошел наверх выкапывать остроты. Нам нужен был свежий запас.

Как-то к Голдхендлеру пришел бродвейский продюсер по имени Билли Воуз, и он обедал вместе с Голдхендлером и его хасидами. В столовую вошла миссис Голдхендлер и сказала, что в холле — молодая женщина, которая спрашивает мистера Роуза. Роуз взглянул на часы:

— Ах, да! Пусть войдет. — Он повернулся к Голдхендлеру. — Это займет всего минуту-другую.

В столовую вошла высокая рыжая девица в сшитом на заказ сером костюме, с лицом, как с обложки модного журнала, и прельстительно изгибающейся фигурой. Сияя широко раскрытыми глазами, она с готовностью отвечала на все вопросы Роуза относительно ее стажа работы в музыкальном театре, глядя на него так, словно он держал в своих руках нити ее жизни и смерти.

— Хорошо, дорогуша, — сказал он. — Покажи свои ноги.

Она обеими руками подхватила свою серую юбку и подняла ее, обнажив колени и верхний край чулок, до нижней оторочки розовых шелковых трусиков. И так она стояла некоторое время, ожидая, что скажет всесильный мистер Роуз. Мне казалось, что у меня сердце остановится, так больно оно расширилось и вжалось в ребра.

— Ладно, спасибо, — сказал Роуз, и юбка опустилась. Девица смотрела на него с жалобной, напряженной улыбкой.

— Очень хорошо, дорогуша, — сказал Роуз. — Возвращайся к Ленни, я с ним поговорю.

— О, спасибо, мистер Роуз! Большое спасибо!

Когда она радостно выбежала из столовой, Роуз потянулся к телефону, стоявшему рядом на столике, и набрал номер. Голова у меня шла кругом, и, как в тумане, я услышал его слова:

— Алло, Ленни? Статистка категории «Б». Скажи Элу, что я ее видел. Да. Если у тебя есть место во втором ряду, возьми ее.

После обеда, вернувшись в кабинет, ни Бойд, ни Питер ни словом об этом не обмолвились. Бойд, насколько я помню, никогда не выказывал никакого интереса к прекрасному полу — или вообще к чему бы то ни было, кроме Гарри Голдхендлера. Что же до Питера, то у него как раз в это время был роман с секретаршей его отца — крошечной женщиной с мышиной мордочкой, — и этот роман доставлял ему массу неприятностей. Он никак не мог с ней развязаться, она постоянно звонила ему и громким, писклявым голосом на что-то жаловалась, а он успокаивал ее, бормоча: «Да, дорогая, можете быть, завтра» или «Я сделаю все, что могу», — и при этом в отчаянии закатывал глаза к небу. Так что ему, видно, было не до других женщин. Во мне же в тот день зрелище рыжеволосой красавицы с поднятой юбкой взбаламутило все мое юношеское существо.

При всей своей неопытности я уже раз или два был близок к «этому самому» кое с кем из девушек, с которыми я тогда флиртовал. С Элинор Крафт сделать это, наверно, было проще всего, но, как ни бурлила у меня кровь, я колебался. Меня приводила в ужас перспектива дать Элинор повод справедливо пожаловаться, что она пожертвовала ради меня своей добродетелью.

Вот кузен Гарольд был совсем другого поля ягода. Я уверен, что у него не было никаких трудностей с избавлением от своих девушек: он просто посылал их подальше, и все тут. Большинство девушек после пяти минут знакомства понимали, что он за птица, и они либо делали с ним «это самое», потому что им и самим этого хотелось, либо посылали его подальше, до того, как он посылал их: проще простого.

Но я-то был совсем другой: я знал, что у меня так обращаться с девушкой не хватит духу. Если даже такой тертый калач, как Питер, вынужден был безропотно терпеть телефонные звонки своей мышки, что же будет со мной, если я позволю девушке запустить коготки в мою совесть? Расплата будет ужасной, потому что я буду ощущать, что я с ней дурно поступил. Я ничего не мог с собой поделать — ведь я был сыном своего отца и внуком «Зейде».

И однако же — эта статистка! Эти идеально округлые бедра! Эти длинные белые подвязки, натянутые на коже цвета лепестков камелии, эта кружевная оторочка розовых трусиков! Попытка найти себе такую статистку — даже категории «Б» — была бы, я знал, чистейшим безумием! Но что это он, черт возьми, имел в виду под категорией «Б»? Если она — категория «Б», то какова же должна быть статистка категории «А»? Но, коль скоро мои гормоны сжигали меня живьем, мне нужно было, кровь из носу, найти какое-то существо женского пола, которое позволило бы мне делать с ней «это самое», без того, чтобы я был вынужден слушать визг и причитания, и тащиться потом на лекции Эрла Браудера, и все время выполнять разные дурацкие требования, ибо Элинор Крафт не переставала требовать то одного, то другого. Короче говоря, мне нужна была так называемая женщина легкого поведения.

Сейчас каждый знает, что Нью-Йорк кишит женщинами легкого поведения. Их приходится четыре или пять на каждого манхэттенского таксиста — особенно в дождливый вечер. Я постоянно читал в газетах о полицейских облавах, во время которых забирали в кутузку сотни женщин легкого поведения. В колледже, кажется, все, кроме меня, знали, где их найти, и ходили к ним. И тем не менее я представления не имел, как заполучить такую женщину.

Я попробовал по вечерам ходить взад и вперед по Бродвею. Никто ко мне не подходил. Я попытал счастье на танцах в клубе таксистов. Там ко мне подплыла пышная блондинка в туго облегающей юбке из красного атласа и серьезно намекнула, что она — женщина легчайшего поведения — так что не встретимся ли мы после танцев, чтобы я мог отвезти ее домой? Я истратил около двадцати долларов на купоны, танцуя с ней до четырех утра, после чего она сказала:

— Дорогой, подожди меня у подъезда: мне нужно переодеться, я через минуту выйду.

Я без толку прождал около часа: в клубе уже погасили огни, и с неба капала противная холодная изморось. То ли блондинка в облегающей красной юбке была вовсе не женщина легкого поведения, то ли, натанцевавшись за мой счет, она предпочла поехать домой и лечь спать одна. Однако тогда я почувствовал не только раздражение, но и облегчение. К тому времени мне безумно хотелось спать, да к тому же прельстительная блондинка как-то странно пахла.

А потом я на какой-то вечеринке наткнулся на Эрла Экштейна, с которым я раньше вместе занимался, готовясь к поступлению на юридический. Сейчас он один из самых богатых нью-йоркских юристов; он тучен и сутул, как Уинстон Черчилль, и у него все еще песочного цвета волосы и начисто отсутствует чувство юмора. Так вот, значит, мы встретились и разговорились, и он предупредил меня, что с женщинами легкого поведения лучше не связываться: неровен час, подхватишь трипак или сифилис, или же тебя обдерут как липку. Сам он, по его признанию, раза два-три в неделю ходит к одной, как он выразился, понимающей женщине: она, упаси Бог, не женщина легкого поведения — она просто понимающая женщина. Например, она, если он хочет, варит ему кофе или чай и угощает пирожными. Уходя от нее, он оставляет под телефонным аппаратом пятидолларовую бумажку, но она никогда о деньгах не упоминает. Ее порекомендовал ему один приятель, с которым он играл в гандбол. Может быть, и я заинтересуюсь?

Я поблагодарил и сказал, что, дескать, да, это идеальный выход. Эрл сообщил, что эту женщину зовут миссис Гертруда Элленбоген и она живет на 98-й улице, в десяти минутах ходьбы от меня. В тот же вечер я ей позвонил.

— О да, Эрл, я его хорошо знаю! Вы тоже студент с юридического?

— Гм… да, мэм.

— Мне нравятся студенты-юристы. Они — серьезные и вежливые. Приходите около половины десятого. Дети к тому времени уже будут спать.

Дети? Этого я, готовясь к своему амурному приключению, не предвидел. Впрочем, если поразмыслить, наличие детей всего-навсего лишний раз доказывало, что миссис Элленбо-ген — действительно понимающая женщина, а не особа легкого поведения.

Я назначил встречу на пятницу, когда у нас дома обычно бывал семейный обед. Я рассчитывал, что после обеда я вполне успею утвердить себя в звании мужчины и потом вовремя явиться к Голдхендлеру, чтобы всю ночь писать программу для Лу Блу. Я не предвидел, что к обеду пожалует дядя Йегуда, ради которого мама приготовит баранье рагу, и что за обедом разгорится долгая дискуссия относительно дяди Велвела и дерева «шитим».

Пожалуй, стоит объяснить, в чем дело. К изумлению всего семейства, дядя Велвел одержал все-таки верх над компанией по производству безалкогольных напитков. То есть компания решила уладить дело миром, без суда, и взяла у дяди Велвела все накопленные им горы пустых бутылок.

Получив за них приличную сумму, дядя Велвел задумал новое деловое предприятие — экспорт религиозных книг в переплете, сделанном из дерева «шитим». Согласно Торе, из дерева «шитим» евреи, ведомые Моисеем через пустыню, срубили брусья для Скинии. В Палестине продавалось много еврейских религиозных книг в переплетах из этого библейского дерева; например, Ли привезла из Палестины в подарок папе молитвенник в таком переплете. Книгой в деревянном переплете очень неудобно пользоваться, поэтому папа, хотя он этим молитвенником и очень восхищался, почти никогда его не открывал.

Ну так вот, дядя Велвел купил по дешевке несколько штабелей дерева «шитим» у какого-то разорившегося владельца лесопилки. Идея состояла в том, чтобы делать из дерева «шитим» переплеты для христианских религиозных книг — таких как Новый завет, сборники гимнов, молитвенники и так далее. Дядя Велвел уже перекупил множество таких книг у местных переплетчиков, на что ушли все деньги, полученные за бутылки. Он написал дяде Йегуде и убедил его заняться бизнесом по импорту этих книг в Америку. Дядя Йегуда считал, что это — самая гениальная идея после изобретения электрической лампочки. Посмотрите, сколько кругом христиан! Их же сотни миллионов! Если продажа ивритских книг в шитимовых переплетах евреям — это в Палестине уже давно хороший бизнес, то ведь христианский-то рынок совершенно неисчерпаем.

Чтобы дойти до сути дела, дяде Йегуде потребовалось немало времени, тем более что, разговаривая, он одновременно поглощал рагу. Наконец он сказал, что, хотя в шабес не положено говорить о деньгах, он должен сообщить, что ему срочно нужен банковский заем на сумму две тысячи долларов, и он просит папу быть его гарантом.

— Но на этот раз я сам подпишу векселя, — сказал дядя Йегуда новым для него деловым тоном. — Я подпишу любые векселя, которые потребует банк и которые ты потребуешь, Алекс. Ну и что, что векселя? Да я заплачу с процентами, как только Велвел пришлет первую партию книг.

Он выбрал неудачное время подъезжать к папе с таким предложением. Родители только что подписали контракт на съем более скромной квартиры около Риверсайд-Драйв. У Ли все уже было на мази с ее педиатром: стало быть, переезд на Манхэттен принес плоды, и теперь настала пора сокращать расходы. Свадьба Ли должна была влететь в копеечку, и Берни собирался открыть свою частную практику. Я вносил в семейный бюджет по двадцать долларов в месяц, но папу это уязвляло. Он сказал, что если я пойду на юридический, каждый цент, который я заплатил, будет в моем распоряжении. Он вел точный подсчет.

Поэтому папа ответил уклончиво. Он спросил, что дядя Йегуда знает о дереве «шитим». Йегуда сразу же, как обычно, полез в бутылку. Как! Дерево «шитим»? Да любой шестилетний еврейский школьник знает, что такое дерево «шитим»! Ноев ковчег! Скиния! Однако, мягко возразил папа, сейчас ведь речь идет не о Торе, а о дереве «шитим» как о современном переплетном материале, предназначенном на продажу. Достаточно ли он прочен? Не боится ли он сырости при морских перевозках? Стабильна ли на него цена? Есть ли надежный источник снабжения? Тут дядя Йегуда весь побагровел. Источник снабжения? Да дерево «шитим» растет по всей Палестине! Там плюнуть некуда, чтоб не попасть в дерево «шитим»! Цена? Дядя Велвел накупил шитимовой древесины на десять лет вперед! Боится ли «шитим» сырости? А как же Ноев ковчег? Ковчег выдержал сырость во время потопа или нет? Да разве Бог позволил бы Ною и всем животным плыть в ковчеге, сколоченной из дерева, которое недостаточно прочное?

Я вставил, что Ноев ковчег был сделан не из дерева «шитим», а из дерева «гофер». А вот брусья для Скинии были-таки сделаны из дерева «шитим».

— «Гофер», «шитим» — какая разница? — огрызнулся дядя Йегуда. — Библейское дерево — это библейское дерево, и ковчег — это ковчег!

Ли пошла и принесла молитвенник, который она купила для папы. Деревянный переплет уже весь покоробился и растрескался.

— Мне кажется, дядя, это не очень практичный материал, — сказала Ли, пытаясь помочь папе. — Это только штука для туристов. И, во всяком случае, что христиане знают про дерево «гофер»?

Тряся бородой в знак торжества, дядя Йегуда вынул издание Библии с золотым обрезом и большим крестом на обложке. Он открыл ее на заложенной заранее странице и прочел по-английски с густым акцентом:

— «И сказал Господь Моисею…». Где это? Вот — «И сделай брусья для Скинии из дерева «шитим». Слышишь? ДЕРЕВО «ШИТИМ»! — Он захлопнул Библию, ткнул пальцем в крест и потряс книгой перед носом у бедняги Ли, как в кино делает священник, изгоняющий дьявола. — Христианская Библия! Видишь? С крестом! С Евангелиями! Со всем, что надо! И в ней сказано: ДЕРЕВО «ШИТИМ»!

В желудке у меня было неспокойно от рагу, а в мозгу — от предвидения того, чем окончится этот спор. Я отправился к миссис Элленбоген. Дядя Велвел и дядя Йегуда уже много лет были как два ярма на папиной шее, но раньше он имел дело с каждым из них отдельно, теперь, объединившись, дядя Велвел и дядя Йегуда были способны разорить даже Ротшильда. Тем не менее я твердо знал, что в конце концов папа согласится гарантировать дяде Йегуде этот заем. Другая моя забота состояла в том, что мне уже пора было идти к Голдхендлеру. В общем, назначенное свидание с миссис Элленбоген оказалось совсем не ко времени, но я, в моем либидозном состоянии, был твердо намерен на это свидание пойти.

Невзирая на рагу, Голдхендлера, двух дядьев и дерево «шитим», мой любовный пыл был неугасим. Говоря по правде, я в течение почти всего обеда мысленно рисовал себе картины того, что я буду делать с миссис Элленбоген.

Дети ее еще не спали. Это был для меня первый неприятный сюрприз. Они — а их было целых трое — с визгом носились по крошечной квартирке, поедая бутерброды с джемом; среди них была довольно большая уже девочка с бюстом, наверно, четырнадцатого размера. Миссис Элленбоген отшлепала их туфлей и загнала в спальню. Она приняла меня в оранжевом кимоно, очень похожем на то, которое было у мамы, и она действительно не выглядела женщиной легкого поведения; своим широким славянским лицом, обильными пропорциями и квадратным перманентом она больше всего напоминала одну из Борисовых теток из Вустера, штат Массачусетс, — ту, которая всегда опаздывала на семейные сборища. Я не мог понять, еврейка миссис Элленбоген или нет. В доме не было ни свечей, ни мезузы, ни каких-либо других указующих признаков. В кухне, где мы сели за стол, чтобы свести знакомство, я увидел консервы свиной тушенки.

Она предложила мне на выбор чай или кофе, и я попросил чаю.

— Сначала или потом? — спросила она, ставя чайник на конфорку.

— О, я думаю, сначала, — ответил я. Я очень нервничал и прислушивался к тому, как дети в спальне во что-то играли, громко визжа.

— А как поживает Мерл Бикштейн? — спросила она.

— Эрл Экштейн? О, у него все в порядке.

— Это такой рыжеволосый, да?

— Нет, мэм. Мне кажется, с рыжеволосым он играет в гандбол.

— Ах да, вы правы, — сказала она. — Эрл — он с такими покатыми плечами?

— Вот-вот, — сказал я. — Это он.

Она подала мне чай с ломтиком кекса, купленного в магазине, и сама съела немного и тоже выпила чаю, одновременно рассказывая мне о своем муже. Они были в разводе, и он жил где-то в Калифорнии; по ее словам, это был хороший человек, но, к сожалению, пьяница.

— Ну, ладно! — сказала она после всего этого деловым тоном. Она скрестила ноги — так, что кимоно задралось почти до талии, и моему взору предстали толстые желтые ляжки и очень туго затянутый пояс для подвязок. Как ни был я одержим похотью, я почувствовал себя неловко, как будто я по ошибке попал в женский туалет. Кухонные часы показывали двадцать минут двенадцатого. Мне уже давно пора было быть у Голдхендлера.

— Миссис Элленбоген… — начал я.

— О, зови меня Герти, дорогой! — сказала она плотоядно, тоном Мэй Уэст. Эта плотоядность, как видно, должна была преисполнить меня желанием, но она возымела противоположное действие: как будто Борисова тетка из Вустера вдруг начала гримасничать. Я все еще слышал голоса детей из спальни. Я сказал ей об этом.

На мгновение в ее голосе прозвучала твердость, смешанная с грустью:

— О, не беспокойся. Они знают, что им нельзя сюда заходить. Может быть, пойдем ко мне в спальню?

Она встала, и кимоно упало на пол. Фигура у нее была почти как у мамы; пожалуй, мама была даже постройнее. Не помню уж, какое я придумал неуклюжее оправдание. Я только знаю, что после этого и минуты не прошло, как я выбежал на Бродвей и стал ловить такси, оставив предварительно пятерку под телефонным аппаратом. За чашку кофе и ломтик кекса это была, пожалуй, чересчур дорогая плата. Но, как меня ни томило вожделение, я никак не мог утвердить себя в звании мужчины с Борисовой теткой из Вустера. Но свои пять долларов я все-таки потратил не зря: они помогли мне осознать, что понимающая женщина — это не для меня.

— Голливуд! — воскликнул «Зейде». — Исроэлке, ты отправляешься в кабак!

— Ну, что ты, «Зейде», не такой уж я пропойца!

Я пришел к нему попрощаться. Мы с ним проштудировали отрывок из книги Левит — когда я бывал у него, мы всегда что-нибудь штудировали, — и я отправился в кабак. Заметьте, что «Зейде» не назвал Голливуд, скажем, Геенной или Содомом, а только кабаком — «шенк»: для него это было такое место, в котором еврею находиться немыслимо.

Голдхендлера пригласили в Голливуд написать сценарий фильма под названием «Тщеславие Эррола Кэррола». Голдхендлер дал несколько удачных реприз в одноименное брод-вейское ревю. Это название купила студия «Метро-Голдвин-Майер», и теперь нужно было сделать сценарий. Когда эмгеэмовский продюсер пришел к Голдхендлеру обсудить сюжет, Голдхендлер сходу выдал идею о миллионере, который финансирует ревю, и его двойнике, бродяге с Бауэри. Это была вариация древнего как мир сюжета о близнецах: миллионер и бродяга сновали туда-сюда между гримуборными актрис, залезали к ним в постели — при этом их принимали друг за друга — и все такое, в том же духе. Продюсер был в восторге, он долго тряс Голдхендлеру руку и сказал, что это — как раз то, что нужно для фильма; Голдхендлеру было предложено приехать в Голливуд и самому написать сценарий — на тех условиях, которые он сам для себя определит.

Когда продюсер ушел, Голдхендлер собрал нас в кружок и, наклонясь, сказал трагическим шепотом:

— Мы сели в лужу. У нас ведь ничего нет.

— Как! Да ведь это сногсшибательный сюжет! — сказал Бойд.

— Ты думаешь? Так сам и пиши. А я понятия не имею, что я такое наговорил.

Наверно, так оно и было. Голдхендлер нередко экспромтом придумывал ужасно занимательные истории, но потом, когда ему делали заказ, не мог написать ничего путного, сочинял что-то совершенно другое, а когда его спрашивали, где же все эти «смешные штуки», которые он выдал экспромтом, он только рукой махал.

Согласно условиям, которые доставил Голдхендлер, мы должны были ехать в Голливуд всей командой за счет МГМ: Бойд, Питер, я, Сардиния, две горничные и вся семья, кроме стариков родителей. Бойд сообщил нам, что жалованье Голдхендлер себе выцыганил совершенно умопомрачительное, и если сценарий «Тщеславия» вытанцуется как следует, он, может быть, и насовсем переберется в Голливуд — со всеми чадами и домочадцами и с нами грешными, потому что сейчас в кино можно делать очень большие деньги. На весь июль работы у нас было кот наплакал: всего лишь один заказ — на небольшую летнюю программу для комика, который обыгрывал греческий акцент и выступал под псевдонимом Николас Нидворакис; настоящая его фамилия была, кажется, Гинзбург. Он работал, как это называлось, «на свой страх и риск», то есть его шоу никто не финансировал, и он лишь надеялся завоевать успех и найти себе спонсора. Так что дела было немного, и мы с Питером писали для Нидворакиса тексты, пользуясь старыми-старыми программами, которые Голдхендлер в незапамятные времена написал для одного комика-немца, обыгрывавшего свой акцент. Мы меняли немецкий акцент на греческий и озлободневнивали остроты. Читателю может показаться, что это жуткая халтура, но Нидворакис был вне себя от восторга, и рецензии были лучше некуда; а коми-ка-немца никто уже и не помнил: его давно не было в живых.

Кроме нас, Голдхендлер еще взял с собой — разумеется, за счет МГМ — некоего Морри Эббота. Голдхендлер впервые в жизни ехал в место, находившееся западнее Ньюарка, и Морри Эббот должен был служить ему чем-то вроде консультанта и экскурсовода по Голливуду. Морри был плюгавый человечек с курчавыми рыжеватыми волосами и подпрыгивающей походкой. Я знал, что у него был брат — ортодоксальный раввин по фамилии Эпельбаум, но сам Морри от всего еврейского давно отказался. Время от времени он выпаливал в меня одну-другую фразу из Талмуда, но это было чисто из пижонства, ничего больше. Раньше он написал несколько скетчей, немного поработал режиссером, а недавно, женившись, сдал в поднаем свою маленькую квартиру в «Апрельском доме» известному эстрадному композитору Скипу Лассеру и занимался в основном тем, что писал сценарии для лассеровских фильмов и тексты для лассеровских бродвейских мюзиклов. В мире легкой музыки Лассер был третьим композитором после Ирвинга Берлина и Кола Портера, и Морри стриг купоны с лассеровского успеха.

С самого начала нашей поездки на Дикий Запад Морри Эббот стал ментором для меня и Питера. Морри был из тех людей, которые знают все ходы и выходы. Это он заказывал нам канзасские шницеля, денверское пиво, шампанское «Таттингер» и форель из Скалистых гор. Он знал, где купить индейские одеяла и ожерелья, как торговаться с индейцами и сколько надо давать на чай официантам и носильщикам. И он изучил все вариации покера, прочел все новые книги и видел все последние пьесы и фильмы — и обо всем имел четкое собственное мнение. Что же до танцовщиц и хористок, то, если верить ему, на Бродвее и в Голливуде мало осталось таких, кого бы он не трахнул. По ночам, после покера, его главным развлечением стало рассказывать мне и бедняге Питеру о своих амурных победах над танцовщицами и хористками.

В целом, я бы сказал, Морри Эббот был такое дерьмо, какого я больше не встречал ни до, ни после — ни в мире индустрии развлечений, ни в литературном мире, ни в мире юристов. Вот вам пример: когда мы трое побывали на предварительном просмотре фильма «Унесенные ветром», Морри безапелляционно изрек: «Его нужно было сделать черно-белым и не длиннее двух часов, а как он есть, он позорно провалится». Такой уж он был знаток. Но тогда мы с Питером, по молодости лет, смотрели на него снизу вверх.

Но Голливуд он таки да знал! Он снял для Голдхендлера виллу в Беверли-Хиллс — как положено, с непременным огромным бассейном, двумя теннисными кортами, бильярдной, библиотекой, превращенной в кинопросмотровый зал, с патио, закрытой верандой, открытой террасой, садом и большими лужайками, которые были усыпаны цветами и осенены пальмами. Не успело семейство Голдхендлеров въехать, как Карл и Зигмунд, будто это было их наследственное поместье, стали остервенело сражаться в теннис, плескаться в бассейне и часами гонять бильярдные шары. Мы с Питером, как и Морри, поселились в «Саду Аллаха» — скоплении коттеджей вокруг большого бассейна, около которого можно было увидеть таких людей, как Сомерсет Моэм, Джин Фаулер и Скип Jlaccep. Лассер, впрочем, приехал позднее: он был тогда в Нью-Йорке, где работал над мюзиклом по роману Гашека «Бравый солдат Швейк».

Сентябрь 1973 г.

Голдхендлер высвистал нас потому, что ему нужно было спешно написать аудионный номер для Нидворакиса. Нидворакисом внезапно заинтересовалась программа «Кемпбелловская похлебка», которая решила поставить его в самые ходкие вечерние часы. Но, как назло, во времена оны именно в программе «Кемпбелловская похлебка» выступал ныне покойный немецкий комик, так что дать в «Похлебку» старые нидворакисовские программы было рискованно: неровен час, кто-нибудь из «Похлебки» узнает в нидворакисовской программе старые немецкие шутки, и тогда плакали голдхендлеровские денежки, не говоря уже о его репутации самобытного хохмача. У Голдхендлера в это время и без того было навалом работы, и он позвал нас писать черновые варианты для «Похлебки», пока он будет заниматься чем-то другим.

В этот момент ему неожиданно отказали в заказе на две программы, и еще две оказались под угрозой: программа Лу Блу, которую финансировала фирма по производству слабительного, и программа супружеской пары Беккер и Манн. Производители слабительного думали о том, чтобы перестать быть спонсорами такой бульварщины, как программа Лу Блу, и начать финансировать что-нибудь серьезное — например театр «Метрополитэн-Опера». Правда, художественный совет «Метрополитэн-Опера» проголосовал против того, чтобы получать деньги, вырученные от продажи слабительного, но казначей театра боролся против этого решения, доказывая, что слабительное, по крайней мере, не вредно для здоровья, как сигареты, а ведь сейчас спонсором оперы была табачная фирма, выпускавшая сигареты «Лаки страйк». Так что до поры до времени Лу Блу вроде бы был Голдхендлеру гарантирован. А о будущем у Голдхендгтеров не задумывались; они жили только сегодняшним днем.

Но хуже всего обстояло дело с парой Беккер и Манн. Их финансировала обувная фирма, которая уведомила Голдхендлера, что беккер-и-манновские шутки порядком устарели и надо бы придумать что-то новое, иначе она откажется от этой программы. В тот самый день, когда мы с Питером появились у Голдхендлера, представители обувной фирмы пришли к нему, чтобы послушать его новые идеи. И Голдхендлер выдал им спектакль первого класса. Он предложил, чтобы Беккер и Манн играли не самих себя, а Гензеля и Гретель: они будут блуждать по лесу и испытывать всякие приключения — встречи с ведьмами, эльфами, волками и колдунами. Манн в роли Гензеля будет изображать полнейшего идиота, который постоянно попадает впросак, а хитроумная Беккер-Гретель будет его выручать.

Это было мгновенное счастливое озарение. Еще минут за пять до того, как пришли обувщики, а вместе с ними озабоченные Беккер и Манн, Голдхендлер свирепо расхаживал по комнате, как тигр по клетке, и умолял Питера, Бойда и меня придумать хоть что-нибудь — что-нибудь, — что можно было бы выдать за какое-то подобие идеи. Но как только все они прибыли и расселись в креслах, Голдхендлер стал спокоен, как летчик-испытатель. Он закурил новую сигару и с места в карьер начал импровизировать и за Гензеля и за Гретель. Бог весть, как это ему пришло в голову — может быть, его озарило, когда он закуривал сигару, — но, слушая его, можно было голову дать на отсечение, что он эту идею обдумывал месяца два. Обувщики валились от хохота, Беккер и Манн были в полном восторге. Программа была с ходу принята и одобрена. Сардиния принесла шампанское, Беккер, сбросив туфли, вскочила на голдхендлеровский письменный стол и сплясала фанданго, и все чувствовали себя на седьмом небе.

Когда они ушли, Бойд спросил Голдхендлера:

— Из этого что-нибудь получится?

— Ты что, спятил? — воскликнул Голдхендлер. — С этими двумя истуканами? Да разве они умеют играть настоящие роли? Они же едва-едва научились читать!

— Так что же нам делать? — робко спросил Бойд.

— Что нам делать? Тебе ли не знать? Теперь во все ихние хохмы нужно будет вставлять Гензеля и Гретель. — И Голдхендлер начал имитировать интонации Манна и Беккер. — «Гретель, сколько ребер у обезьяны? — Что ж, Гензель, сними куртку, прощупаем!». Вот что такое будут эти Гензель и Гретель.

И так оно впоследствии и было.

Ну так вот, мы с Питером сочинили вчерне номер для Нидворакиса, обильно черпая материал из картотеки острот. Голдхендлер остался доволен, и Нидворакис — тоже. Но на передаче Нидворакис хватил через край, стал жутко переигрывать — и, конечно, с треском провалился. Когда мы ехали в такси после этого фиаско, Голдхендлер стал передразнивать греческий акцент Нидворакиса, и мы животы надорвали, но вообще-то этот провал предвещал Голдхендлеру серьезные финансовые трудности.

Но он не пал духом. Вокруг него крутился рой начинающих комиков, которые спали и видели, как бы попасть на радио, и они готовы были за хороший радиономер снять последние штаны. Голдхендлер засадил меня с Питером за работу над этими номерами, пока они с Бондом наводили марафет на тексты для Лу Блу и на программу «Гензель и Гретель». Так шла неделя за неделей, а я даже не знал толком, когда на юридическом факультете начинаются занятия. Питер был вне себя от радости, что он снова делает деньги; он жаловался только, что эта работа выматывает из него все жилы. Его отец раньше прочел черновик нашего незаконченного фарса и сказал, что это — дичь несусветная. Так оно и было. Пока Питер не стал опять вносить свою долю в семейный бюджет, ему дома приходилось гуго. Скрягой доктор Куот не был, но он держался строгих принципов и не одобрял мужчину, который в двадцать один год не зарабатывает себе на жизнь.

В начале декабря у Голдхендлера появился Скип Лассер. К этому времени дела были уже довольно плохи. Наш молодняк, для которого мы писали аудионные номера, один за другим проваливался. Программа «Гензель и Гретель» тоже провалилась и была снята. Правда, программа Лу Блу — единственная, над которой сейчас работал Голдхендлер, — все еще шла, но ее финансирование, возобновленное в последнюю минуту, теперь осуществлялось по еженедельным договорам и могло, того и гляди, прекратиться. Производители слабительного все еще вострили глаза на оперу. На встрече с ними Голдхендлер, припертый к стене, сказал, что если они действительно хотят стать спонсорами чего-то первоклассного, им нужно взять под свое крыло Барриморов — всех трех, Этель, Лайонела и Джона, — и убедить их сделать радиосериал по «Войне и миру». Он указал, что эта книга — общественная собственность, следовательно, за авторское право платить не надо, а он хорошо знает Барриморов и берется их уговорить.

Бойд сказал нам с Питером, что эта идея была мгновенным озарением, соломинкой, за которую схватился утопающий Голдхендлер, чтобы скомпенсировать неминуемую отмену программы Лу Блу. Слабителыцики пришли в восторг, и теперь Голдхендлеру предстояло добыть Барриморов для радиоинсценировки «Войны и мира». Мы с Питером попытались ужать первые главы толстовского романа в получасовую радиопередачу, предусмотрев соответствующие паузы для реклам слабительного. Агент Голдхендлера тем временем осторожно подкатывался к Барриморам. Все это нужно было делать в строжайшей тайне, так как Лу Блу каким-то неведомым образом пронюхал — должно быть, проболтался кто-то из спонсоров, хотя они обещали держать язык за зубами, — что его программу собираются заменить высоколобой инсценировкой «Войны и мира». Голдхендлер по телефону убеждал его, что ему нагородили турусы на колесах: кому захочется слушать по радио роман Толстого? Но Лу Блу все звонил и звонил — и канючил насчет своей программы и насчет угрозы «Войны и мира». Мне то и дело приходилось чувствовать себя не в своей тарелке, когда я поднимал телефонную трубку, отрываясь от машинки, на которой я как раз печатал текст диалога Пьера Безухова и Наташи Ростовой, и, соединив Лу Блу с шефом, слушал, как Голдхендлер снова, уже в который раз, уверяет комика, что слухи про «Войну и мир» — это бред сивой кобылы.

Во всей этой суматохе Голдхендлер почти не прикасался к либретто нового лассеровского мюзикла «Джонни, брось винтовку!» по роману Гашека «Бравый солдат Швейк». Текст этого либретто он привез из Голливуда, и с тех пор рукопись лежала у него на столе. Когда до чтения рукописи перед спонсорами осталось две недели, Jlaccep пришел к Голдхендлеру узнать, как идет дело. Задача Голдхендлера заключалась в том, чтобы расцветить хохмами уже написанное либретто. Лассер обладал даром придумывать для своих мюзиклов курьезные сюжетные ситуации и писать изящные тексты песен, но острить он не умел.

Специально для Лассера было заказано в ресторане «Лин-ди» огромное блюдо деликатесов. Услышав звонок, Голдхендлер сам пошел открывать дверь; мы никогда еще не видели, чтобы он так нервничал. Лассеровский мюзикл был ему нужен как воздух, потому что на радио все отчетливее ощущалась тяга к высоколобым программам. Успех на Бродвее ему бы очень помог, тем более что Лассер обещал поставить его фамилию рядом со своей в качестве соавтора.

Пройдя сквозь великолепную голдхендлеровскую гостиную, Лассер приветствовал меня с Питером небрежным кивком головы.

— Гарри, у тебя шикарная квартира, — сказал он восхищенно.

— Спасибо, Скип.

— И подумать только, — продолжал Лассер, — что все это построено на говне. — Гордая улыбка Голдхендлера сразу же растаяла. — Кстати, Гарри, как идет твоя говенная программа?

— Все нормально.

Лассер указал пальцем на блюдо:

— А это зачем?

— Может, пока мы будем говорить, мы подкрепимся?

— Мне некогда. У меня еще назначены встречи с режиссерами и с хореографами.

Поднимаясь наверх, Голдхендлер показал Лассеру квартиру. Обведя глазами столовую, Лассер сказал:

— Бог ты мой, сколько людей должны были нажраться говна, чтобы ты смог обставить эту комнату!

Когда мы вошли в кабинет, Лассер даже присвистнул:

— Фантастика! В жизни ничего подобного не видел. Чтобы за все это заплатить, нужно было насрать кучу говна высотой с «Эмпайр Стейт Биллинг».

Таким был Лассер в благодушном настроении. Но когда Голдхендлер признался, что с либретто у него еще и конь не валялся, и стал экспромтом выдавать Лассеру свои идеи, тот сразу же заговорил очень резко:

— Гарри, это все ты побереги для спонсоров твоего говна. Я-то тебя знаю. А ну, тохес афн тиш! (задницу на стол!) Да у тебя ни шиша нет! Ты что, кроме этого своего говенного шоу, ни хера не делаешь? Хочешь ты закончить либретто или нет? Эдди Конн спит и видит, как бы поработать над этим либретто. У него еще нет за душой ни одного бродвейского шоу.

Имя Эдди Конна подействовало на Голдхендлера так, как будто его ударило током. Он повернулся в кресле и с силой грохнул по столу волосатым кулаком, так, что стоявшие на столе пепельницы и бутылка минеральной воды аж подпрыгнули.

— Ты хочешь Эдди Конна? Ну, валяй! Тащи ему свое либретто! — заорал он.

Ударив Голдхендлера током, Лассер отступил. Они договорились, что через десять дней Голдхендлер представит готовый текст.

— А вам, ребята, все еще хочется актрисочек? — с широкой улыбкой обратился Лассер к нам с Питером, впервые за все это время показав, что он нас видит.

— Еще бы! — ответил Питер.

— Ну, так тут я, видимо, могу вам помочь больше, чем ваш друг Фокерти, — сказал Лассер, снова улыбнувшись. — Я познакомлю вас с актрисочками.

В тот вечер Голдхендлер был понурее, чем когда-либо на моей памяти. Может быть, во многом тут была виновата погода. На улице выла и крутилась метель, ветер бил по оконным стеклам огромными хлопьями снега. За ужином Голдхендлер лишь раз или два откусил от большой бараньей котлеты, а затем отодвинул тарелку и закурил сигару. Наверно, в глазах Голдхендлера Лассер обволок всю его шикарную квартиру толстым слоем вонючих экскрементов.

— Нет, так не пойдет, — сказал он наконец, прерывая тягостное молчание. — Валять дурака целый день, а потом писать всю ночь напролет: разве так можно написать что-нибудь путное?

— Бальзак писал по ночам, — сказала миссис Голдхендлер, — точно так же, как ты.

— Бальзак был всего-навсего величайший писатель своего времени, — грустно ответил Голдхендлер.

— Ты великий писатель. Может быть, тоже величайший писатель своего времени. «Бедная Розали» — это великое произведение, да, великое! Ей должны были присудить премию О.Генри — ей, а не той дурацкой побасенке. «Бедная Розали» — это на уровне Мопассана! Чехова! Это гениально, ГЕНИАЛЬНО!

«Бедная Розали» была ранним рассказом Голдхендлера — одним из лучших его рассказов. Для того чтобы доказать свою правоту, миссис Голдхендлер вынуждена была вернуться в прошлое, вспомнить о том, что было за шесть или семь лет до того, как появились Лу Блу, Хенни Хольц, Николас Нидворакис, Беккер и Манн и все прочие, прочие, прочие, заполнявшие десять шкафов картотечных ящиков. Но когда миссис Голдхендлер сказала «гениально, ГЕНИАЛЬНО», лицо ее раскраснелось, глаза заблестели, маленькие белые кулачки сжались, и было видно, как осветились лица ее сыновей, а Голдхендлер воспрял духом. Он выпрямился, выдавил из себя смешок, придвинул к себе тарелку и съел еще баранины.

— Нам нужно солнце, — сказал он. — Вот что нам нужно, ребята. Немного солнца. Мы поедем во Флориду, позагораем на свежем воздухе и додавим это либретто одной левой.

Вечером мы впятером — четверо нас и миссис Голдхендлер — сели в ночной поезд на Майами, а там мы сняли номера в отеле «Рони Плаза», где жили, когда получали свой зимний загар, такие знаменитости, как Уолтер Уинчел и Эдди Кантор.

— Рабинович, ты когда-нибудь бывал в кабаре Минского? — спросил меня Голдхендлер через неделю или две после того, как мы вернулись из Майами.

— Конечно.

— А за кулисами бывал?

— Разумеется, нет.

— Хочешь, я съезжу? — вызвался Питер, оторвавшись от печатания аудионного текста.

— Нет, только не ты, — сказал Голдхендлер. — Ты там застрянешь на неделю и не сможешь окончить работу.

Мне было поручено взять такси и отправиться в Бруклин, в кабаре Минского. Там артист по имени Джои Мэк должен был дать мне текст скетча под названием «Доктор Шнейдбейцим» (эта фамилия в переводе с идиша означает что-то вроде «отрезанные яйца»), и эту рукопись я должен был доставить Голдхендлеру в «Зимний сад».

В наши дни, в какой район ни сунься, в каждом втором баре крутятся и вертятся девицы, которые ради заработка запросто обнажаются и выше и ниже талии. Но в те времена законом запрещалось раздеваться на публике, за исключением тех случаев, когда это раздевание предусматривалось «художественным танцем». Так родился стриптиз. Кабаре Минского стало одним из первых мест в Нью-Йорке, где начали исполнять стриптиз. Стриптиз перемежался дивертисментом, содержавшим скетчи и песенки, и артист Джои Мэк постоянно снабжал Голдхендлера текстами этих скетчей, которые Голдхендлер потом перерабатывал и использовал в своих программах. Марлен Дитрих, например, понятия не имела, что на самом деле она исполняла перелицованный минсковский скетч под названием «Ах, доктор, мне так хорошо!».

С бьющимся сердцем я отправился в Бруклин. Заглянуть за кулисы кабаре Минского — это была голубая мечта каждого тогдашнего юнца. Как и все, я, конечно, много раз уже смотрел скетч «Доктор Шнейдбейцим» — но из зала. А что я смогу увидеть за кулисами — просто уму непостижимо! Я не мог дождаться этого счастливого мига, и забитый машинами Бруклинский мост, по которому такси тащилось с черепашьей скоростью, показался мне длиной в добрую сотню миль. Когда меня наконец впустили в театр со служебного входа, я опрометью кинулся вверх по лестнице и, тяжело дыша, постучал, как мне было указано, в первую дверь нелево. Мне открыла молодая женщина с размалеванным лицом, закутанная в халат:

— Вам кого?

— Мне нужен Джои Мэк; он знает, что я приду.

— У него выход после Анны; он сейчас за кулисами.

Я спустился вниз и прошел за кулисы, и там мне показали Джои. Это оказался толстяк с красным накладным носом, в мешковатых штанах и огромной, не по размеру куртке. Он сидел за огромным ящиком из-под реквизита и играл в карты с рабочим сцены. Из зала слышалась музыка, сопровождавшая стриптиз.

— Леди и джентльмены, — провозгласил на сцене конферансье. — Мисс Анна Милкинс!

— Привет! — сказал мне Джои. — Чего тебе?

— Я приехал забрать «Доктора Шнейдбейцима», — ответил я.

— Погоди, пока я кончу номер, — сказал Джои Мэк и продолжал играть.

— Послушайте, — попросил я, — а мне можно посмотреть?

Джои Мэк пожал плечами и махнул рукой по направлению к сцене, где мелькали и переливались цветные огни. Я ринулся к кулисе и прилип глазами к сцене. Я был там не один; около кулисы уже стояли двое: рабочий сцены в комбинезоне и какой-то лысый толстяк в темном костюме. Мисс Анна Милкинс, как это принято у стриптизных актрис, делая положенные па, приседания и повороты, одновременно заигрывала с публикой: улыбалась, подмигивала, стреляла глазами, это была высокая блондинка, которая честно делала свою работу, заключавшуюся в том, что она постепенно, по частям, отшелушивала с себя одежду, усыпанную блестками. Для меня, взиравшего из-за кулис, она выглядела не столько объектом вожделения, сколько добросовестной труженицей эстрады.

Затем я посмотрел номер Джои Мэка, после чего опустили занавес, и мы с Джои поднялись в его гримуборную.

— Гм, где же это? — сказал Джои Мэк, открыв потрепанный чемодан, полный разных бумаг. — Это, должно быть, где-то здесь. Вот… «Он тронул мое сердце»… «Сумасшедший дантист»… «Кто оседлает мою сестру?»… «Она хочет кофе с молоком»…

Джои Мэк был для Голдхендлера золотым дном, потому что из артистов кабаре только он один писал свои номера заранее. Другие комики работали в стиле итальянской комедии дель арте, импровизируя и меняя свой текст от представления к представлению. Мэк же тщательно подготавливал все свои номера и потом за хорошие деньги продавал их Голдхендлеру.

— А, вот! — Мэк протянул мне грязную рукопись с загнутыми углами, страниц десять или около того. — «Доктор Шнейдбейцим». Только тут слишком много похабщины, пусть мистер Голдхендлер это немного почистит. Но без похабщины нельзя конкурировать с голыми титьками.

Когда мы с Мэком снова спустились вниз, на сценическом круге уже был выстроен шаткий Тадж-Махал, и повсюду сновали девицы с пятнышками на лбу, одетые в элементы индийских сари. И, честное слово, вот тут-то я и насмотрелся вдосталь на голые груди и попки. Куда я ни бросал взгляд — всюду я видел соски и ягодицы, аж в глазах рябило. Это были небось в лучшем случае статистки категорий «В» и «Г», у которых то ляжки были толстоваты, то живот отвисал, — честные трудяги, в поте лица отрабатывавшие свой хлеб насущный; секс им был ни капельки не интересен, да и сами они выглядели совершенно неинтересными. Соски и попки в этом антураже смотрелись как нечто совершенно естественное, но нисколько не пикантно-соблазнительное. Ну, такие уж у женщин части тела — так что из того?

— Этот номер с Тадж-Махалом довольно хорошо сделан, останься и посмотри, — сказал мне Джои; затем он обратился к какой-то девице:

— Привет! Поужинаем сегодня вместе?

— Ладно, Джои.

На грудях у нее были приклеены какие-то позолоченные листочки, которые почти ничего не прикрывали. Джои подмигнул мне и приподнял один листок.

— Эй, полегче! — прикрикнула на него девица, потом бросила на меня смущенный, грустный взгляд и ушла.

Не буду утомлять читателя подробным описанием номера с Тадж-Махалом. После довольно деревянной пантомимы между раджой и его царственной супругой (которую играла мисс Анна Милкинс, закутанная до ушей) раджа спел песню «Я любил эти бледные руки», после чего сценический круг стал медленно вращаться, дабы зрители смогли со всех сторон осмотреть Тадж-Махал и застывших на нем статисток в разных стадиях одетости — точнее, раздетости… Согласно тогдашнему закону, их прелести можно было демонстрировать публике только при условии, что прелестницы не шевелились. И они, бедняжки, делали все возможное, чтобы не нарушить закона: но им не всегда удавалось сохранять равновесие, и иногда они вынуждены были хвататься то за декорацию, то друг за друга, и при этом их груди колыхались и попки дрожали. Ни один судья их бы за это не осудил, они и без того терпели достаточное наказание. В кабаре Минского было довольно холодно, а к тому же за сценой нещадно сквозило. Большинство зрителей сидели в пальто. Когда я уходил, сценический круг все еще, поскрипывая, вращался, девицы дрожмя дрожали, их груди и попки аж посинели, а раджа продолжал петь величественным баритоном: «Я любил эти бледные руки». Номер с Тадж-Махалом заполнял положенное время.

Так развеялась еще одна мечта. А теперь — в «Зимний сад».

К служебному входу «Зимнего сада», которому предстояло на многие месяцы стать моим прибежищем, я подошел полностью обесфантаженный (если можно так выразиться, по аналогии со словом «обеззараженный»), испытывающий отвращение к сексу, ничего не ожидающий, — собираясь только отдать Голдхендлеру текст и вернуться работать в его квартиру. Сейчас, сорок лет спустя, «Зимний сад» все еще там же, где он был в те годы, и служебный вход тоже там же. Здание нисколько не изменилось: театры живут дольше, чем актеры и актрисы и те, кого они любили. Солистки по-прежнему снуют туда-сюда, их провожают до дверей поклонники, которые потом их терпеливо ждут; и так все они живут снова и снова, и снова и снова живет легенда о юной любви в большом городе, в который приезжают красивые девушки, мечтающие о сцене, и юноши, мечтающие об успехе и о любви красивых девушек. Этот Тадж-Махал все вращается и вращается без остановки.

Голдхендлера я нашел в длинной гримуборной, сверкающей огнями и уставленной зеркалами; он сидел один, в клубах дыма, за пишущей машинкой. Я вручил ему «Доктора Шнейдбейцима», он просмотрел его и сунул в портфель.

— Потрясающе! — сказал он. — Пошли со мной.

Мы прошли сквозь спену, где группа статисток сгрудились вокруг рояля, на котором пианист наигрывал какую-то песенку, и вошли в большую комнату. Там я увидел Берта Лара и Скипа Лассера: они ели сэндвичи и пили кофе. Я еще никогда не видел Берта Лара вблизи. В жизни он казался старше, чем на сцене, и у него был очень озабоченный вид. Но все равно смотреть на него было смешно. Он смешно откусывал сэндвич, смешно прихлебывал кофе — не могу объяснить почему.

— Эта сцена в больнице очень нудная, Гарри, — грустно говорил Лар, смешно морща лицо. — Ее нужно как-то оживить.

— Это отличная сцена, — возражал Лассер; он сидел, положив ноги на стол, заваленный рукописями. — Это очень важная сцена, Берт, и ты ее блестяще играешь.

— Это не сцена, — сказал Лар, — это сплошное занудство. Из-за нее весь спектакль провалится.

— У меня есть идея, — вставил Голдхендлер и с места в карьер начал импровизировать.

Не успел он произнести нескольких фраз, как траурная маска, какой было до тех пор лицо Берта Лара, начала преображаться в маску уморительно радостную.

— Да ведь это «Доктор Шнейдбейцим!» — воскликнул он. — Потрясающе! Как это мне самому не пришло в голову?

— Что такое? — спросил Лассер, и Голдхендлер тут же предупреждающе подмигнул Лару.

— Гарри, это из какого-то другого твоего спектакля? Нет, тут эта чушь не пройдет!

Лар поспешно сказал, что Голдхендлер напомнил ему один старый врачебный анекдот, и попросил:

— Продолжай, Гарри, это, кажется, то, что надо.

Голдхендлер продолжал невозмутимо импровизировать, приспосабливая шутки из «Доктора Шнейдбейцима» к сцене в больнице, где Швейк схлестнулся с армейским психиатром. Лассер сказал, что он хотел бы увидеть, как все это будет выглядеть на бумаге, и ушел. Лар заключил Голдхендлера в объятия.

— «Доктор Шнейдбейцим!» — воскликнул он. — Это как раз то, что надо. Кстати, знаешь, Гарри, я ведь когда-то играл этот скетч…

— Подожди меня, Рабинович, — сказал мне Голдхендлер, показывая на дверь. — Мы потом поедем обедать.

Я вышел на сцену. Там хореограф орал на группу юношей и девушек, танцевавших под аккомпанемент рояля. Статистки, ранее окружавшие пианиста, теперь сидели в первом ряду партера; я спустился в зал и сел рядом с ними. Они были поглощены беседой, и я мог смотреть на них, сколько влезет. И тут я сообразил, что это — статистки категории «А».

Можно ли словами изобразить красоту? Я это делать не мастак. Может быть, будет лучше, если я опишу, какое эти девушки произвели на меня впечатление. Они были очень разные, но каждая из них была по-своему ослепительна. Все они, как на подбор, были стройные и высокого роста, но одни — широкоплечие, как пловчихи, другие — тоньше и субтильнее; у одних черты лица были крупные, грубоватые, у других — мельче и изящнее; и еще одна общая черта — у всех у них были огромные глаза. Они почти не красились и одеты были очень просто. Как и девушки в кабаре Минского, они пришли сюда не развлекаться, а работать, но, в отличие от девушек у Минского, они возбуждали страсть с первого взгляда. Девушки в кабаре Минского выглядело жалко — точно так же, как статистка категории «Б», которая пришла к Голдхендлеру, чтобы на нее поглядел Билли Роуз, и охотно поднимала юбку, дрожа от нетерпения устроиться на работу. Но в этих девушках поражало непритворное самоуважение. Уж они-то знали себе цену.

Когда-то я думал, что никогда не увижу никого прекраснее и вожделеннее, чем Дорси Сэйбин. Ну и дурак я был! Сейчас я смотрел на десятерых девушек, из которых каждая была в десять раз красивее и обольстительнее, чем Дорси. Дорси была предназначена для таких мужчин, как Моррис Пелкович. А в такую девушку, как одна из этих, мог влюбиться король, президент, миллиардер — и стать ее рабом. Это был вопрос удачи, потому что такие девушки встречаются редко, но это было возможно! Это были Елены Троянские, Гиневры, Изольды. Это были статистки категории «А». Может быть, мне не дано было добиться благосклонности ни одной из них — мог ли я об этом мечтать? — но теперь я мог забыть о Дорси Пелкович, моей утраченной богине. Нет — моей утраченной домохозяйке.

— Финкельштейн, пошли!

Я, должно быть, аж подпрыгнул со стула. Голдхендлер с насмешливым пониманием посмотрел на девушек, и я ждал, что он вот-вот отпустит сальную шутку, но он ничего не сказал. Мы вышли на улицу, чтобы поймать такси. Над подъездом на лесах трудились рабочие, снимавшие вывеску с названием прежнего спектакля.

— Приятно будет, — сказал Голдхендлер, — снова увидеть свое имя на афише. Давно уже этого не было.

В такси мы молчали. Голдхендлер попыхивал сигарой. Я глядел на Бродвей, погруженный в свои мысли, смущенный, подавленный.

— Красивые девушки, — сказал наконец Голдхендлер, нарушив молчание.

— Да. Красивые девушки.

— Ты еще добудешь себе красивую девушку, Рабинович. Но в конце концов тебе нужна будет умная. Это самое важное.

Все чада и домочадцы получили строжайший приказ: впредь до следующих распоряжений Голдхендлера ни для кого нет дома, кроме Лу Блу, Барримора, Лара и Лассера; никаких маклеров, никаких банковских служащих, никаких рассыльных из магазинов; а миссис Голдхендлер вообще ни с кем не имела права разговаривать.

— Даже с миссис Фессер? — спросил я.

— Даже с миссис Фессер, — сказал Бойд.

— Ты имеешь в виду, что он не будет принимать даже Клебанова?

— О нет, Клебанова он всегда примет.

Конечно, мы понимали, что со временем эти ограничения будут ослаблены. Просто Голдхендлеры, как все богатые люди, не любили быстро оплачивать счета. Но с тех пор как я начал здесь работать, они еще ни разу не отказывались принять миссис Фессер.

Миссис Фессер была художницей по интерьеру; она специализировалась на антиквариате, и вся голдхендлеровская квартира была обставлена мебелью антик, которую она купила по дешевке на распродажах в больших поместьях на Лонг-Айленде. Меня это давно удивляло. Конечно, Голдхендлер загребал деньги лопатой, но он это начал не так уж давно. Как же он ухитрился собрать такие сокровища? А все было проще пареной репы: миссис Фессер эту мебель продавала Голдхендлерам в рассрочку. Выложив наличными какие-то гроши, Голдхендлер мог себе позволить обзавестись всей этой царственной роскошью. В годы Великого Кризиса такое было возможно.

Миссис Фессер была для Голдхендлеров добрым джинном, и она приходила, когда ей вздумается. То, что ей теперь отказывали от дома, было сигналом бедствия, который и для всех нас был очень недобрым предзнаменованием.

Что же касается Клебанова — горного инженера с Аляски, — то о нем речь впереди. А пока я расскажу о том, как на Голдхендлера свалились сразу два несчастья, серьезно отразившиеся и на моей судьбе.

— Что это за хуйню вы тут нагородили? — заорал Голдхендлер, когда мы с Питером вошли в кабинет; он поднял со стола текст и надвинулся на нас. — Что это все значит? Где лорд Простофильд? Лесли Хоуард будет здесь через полчаса!

Было около часа дня. Питер угрюмо молчал, а я попытался было оправдаться, объяснив, что мы задумали и почему. Голдхендлер хмуро взглянул на часы.

— Ладно, ладно, — сказал он, не дослушав меня. — Дайте-ка мне сюда «Лорда Простофильда». — И он отправился в ванную.

В то утро мне позвонил Бойд и приказал немедленно ехать к Голдхендлеру; самому ему было поручено ехать за Лесли Хоуардом. Он сказал, что он прочел нашу с Питером программу и что она ему не понравилась.

— Это не для радио! — кричал он. — Где остроты? Какого черта вы не делаете того, что вам велено?

— Но вообще-то, по-твоему, это хоть как-то сносно?

— Написано довольно легко и бойко: в стиле Ноэла Коуарда. Но нам то это ни к селу ни к городу. Мне просто подумать страшно, что будет, когда Лесли Хоуард это прочтет.

Из ванной комнаты вышла миссис Голдхендлер с текстом «Лорда Простофильда» в руке; она пошла вниз, окинув нас с Питером презрительным взглядом — таким, каким она окинула бы Эдди Конна. Следом за ней вышел Голдхендлер, который по пути швырнул наш текст на свой письменный стол. Вскоре приехал Бойде Лесли Хоуардом, который приветствовал нас доброй улыбкой. Ненавязчиво элегантный, в черном костюме в полоску явно от Сэвил-Роу, со спокойным, но слегка настороженным выражением на узком, длинном лице, Лесли Хоуард всем своим видом давал почувствовать, что вы общаетесь с английским лордом. Вошел Голдхендлер, тщательно выбритый, с несколькими свежими порезами на лице, облаченный в строгий темно-синий двубортный костюм — как он его называл, «костюм для бар-мицвы»; он явно хотел как можно меньше походить на автора радиопрограмм. Впрочем, чем-то неуловимым он на него все-таки походил. После обмена любезностями он сел в свое вращающееся кресло и закурил сигару, окутав себя клубами дыма.

— Как вы, возможно, слышали, — сказал он наконец Лесли Хоуарду, — мы здесь создаем радиопрограммы с насыщенностью примерно три или четыре смешные шутки в минуту.

— Ваша репутация общеизвестна, — учтиво сказал Лесли Хоуард.

— Спасибо за комплимент, в ваших устах он особенно ценен, — сказал Голдхендлер, изысканно кивнув. — Как вы, возможно, знаете, в радиопрограммах еще ни разу не выступал ни один артист вашего уровня. В качестве гостя — это бывало. Но в качестве исполнителя — никогда. У нас подвизаются одни лишь водевильные комики, чьи имена сегодня у всех на устах, а завтра, глядь, никто их уже и не помнит. У нас нет никого, кто умел бы выдавать юмор высокого класса — как в «Алом цветке» или «Беркли-сквер».

Лицо Хоуарда напряглось, и он сделал быстрый протестующий жест.

— Что вы конкретно имеете в виду? — деловито спросил он.

Этим он дал понять, что не для того он сюда пришел, чтобы выслушивать комплименты от радиохохмача. И Голдхендлер осекся. Он попыхтел сигарой, взглянул на Хоуарда через полузакрытые глаза и встал с кресла.

— Мы запросто можем предложить вам программу, в которой будет три или четыре шутки в минуту. Это нам — раз плюнуть. Но что бы вы сказали, если бы мы предложили вам что-то действительное новаторское, свежее, неожиданное? То есть радиопрограмму без студийной публики, без этих дурацких взрывов смеха? Так сказать, комедию нравов — легкую, как шампанское, в вашем неподражаемом стиле высокого фарса?

Мы с Питером переглянулись.

— Например, что-нибудь такое: высокородный лорд Алджернон Ловкатч плывет через Атлантический океан на лайнере «Куин Мери» в каюте первого класса…

«Ну и дела, — подумал я. — Он загнан в угол, он ничего уже не способен придумать, он хватается за соломинку».

— Это рафинированный аристократ голубых кровей, элегантный, утонченный, изысканный: как пить дать, лорд, — продолжал Голдхендлер, — только беда в том, что на самом деле никакой он не аристократ, а просто-напросто международный вор, промышляющий кражей брильянтов.

На лице актера появилось смешливое выражение: но потому ли, что ему понравилась эта затея, или потому, что она показалась ему банальной и достойной презрения, — кто мог сказать?

— Давайте, я вам прочту страницу-другую, — сказал Голдхендлер, беря текст. — Остановите меня, если вам станет скучно или противно…

— Хорошо, — сказал Хоуард, и Голдхендлер начал читать.

Хоуард его так и не остановил. Когда Голдхендлер дошел до конца, Хоуард задумчиво сказал:

— А спонсорам — этим, которые делают слабительное, — им это нравится?

— Все, что нравится Лесли Хоуарду, понравится любому спонсору в Америке, — сказал Голдхендлер. — Но сперва я должен получить ваше согласие. Потому что для тех актеров, с которыми мы работаем на радио, эта программа — слишком новаторская, слишком необычная.

— По-моему, это совсем неплохо. Как вы говорите, довольно легкая комедия нравов. Мне кажется, это подойдет. Во всяком случае, я не могу сказать, что я разочарован.

Услышав эту фразу, которая в устах англичанина означала бурный восторг, Голдхендлер вскочил на ноги и заключил Хоуарда в объятия:

— Тогда, может быть, поедем и сразу же потолкуем со спонсорами? Они ждут не дождутся узнать, чем кончилось наше обсуждение.

— Почему бы и нет? — сказал Хоуард и тоже встал.

В это время зазвонил телефон, и Бойд снял трубку.

— Это миссис Фессер, — сказал он Голдхендлеру. — Она просит миссис Голдхендлер.

— Переключи на нее! — проревел Голдхендлер. — И собирайся, ты поедешь с нами.

Когда мы с Питером остались одни, он сказал:

— А ведь то, что мы сделали, — это изрядная халтура. Что, Хоуард белены объелся?

— Питер, — сказал я уверенно, — мы должны попросить прибавки.

Он только заморгал глазами.

— Я серьезно. Хоуард хочет зарабатывать на радио. Он был приятно удивлен, что ему не подсунули набор старых анекдотов. Ему наша программа понравилась — значит, она понравится и слабительщикам. Ура! Питер, они же отвалят Голдхендлеру кучу денег.

— Честное слово, а ты малый не промах! Это что, бронксовское воспитание? Ладно. Сколько мы попросим?

Надо помнить, что это было время Кризиса. Питер тогда получал сорок долларов в неделю, я — тридцать, и это для нас были хорошие деньги.

— Сотню на двоих, — сказал я. — И поделим их так, как ты захочешь.

Питер покачал головой — то ли в отчаянии, то ли в восхищении моим нахальством.

— Ладно, если хочешь, валяй. Если ты это получишь, мы поделим деньги пополам. — Питер надел ботинки и пиджак. — Только я при этом даже присутствовать не хочу. Ты это задумал, ты и делай. Сотня на двоих, подумать только! Да ведь если ты это пробьешь, мы же сможем даже снять квартиру! И я смогу написать что-то стоящее.

Примерно через час позвонил Бойд.

— Ну так вот, Менлоу чуть не до потолка прыгал от восторга. Я все еще считаю, что у вас обоих не все дома, но, по крайней мере, ваша программа принята. Поздравляю! Шеф сейчас едет домой. А я еду спать, я двое суток не смыкал глаз.

Голдхендлер вошел в кабинет с победоносным видом, попыхивая наполовину выкуренной сигарой.

— Где Финкельштейн? — спросил он меня с довольной улыбкой.

— Поехал домой.

— Оба вы нахальные мудозвоны, — сказал он с восхищением в голосе. — Спасибо.

— Все было задумано именно так, как вы это ему преподнесли.

Голдхендлер кивнул, упиваясь своим торжеством:

— Надо сказать, вы ребята что надо. Признаться, это была отличная затея.

Ну не упустить момента!

— Только, — сказал я, — боюсь, Питера нельзя будет удержать на работе, если только… — я затаил дыхание… — если только вы не дадите нам прибавку. — Торжествующая улыбка на лице Голдхендлера сменилась кислой гримасой. — Он хочет, чтобы мы с ним вдвоем сняли квартиру, — быстро продолжал я. — Он поцапался с отцом, и теперь он живет у меня. У него два рассказа приняли в журналы. Мне стоило немало труда уговорить его написать хотя бы эту штуку про международного вора.

Голдхендлер отлично знал про Питеровы литературные амбиции.

— В какие журналы? — спросил он.

— «Кеньон Ревью» и «Антиок Ревью».

— Ха! Я печатался в обоих, еще когда учился в колледже. Они же платят сущие гроши. И читателей у них — раз-два и обчелся.

— Как бы то ни было, он хочет уйти.

Последовало долгое молчание. Наконец Голдхендлер хмуро спросил:

— Сколько вы хотите?

— Сто долларов.

Голдхендлер широко открыл глаза, затем сузил их и заслонил облаком дыма.

— На рыло?

У меня защемило в желудке, но с апломбом, унаследованным от Зеленой кузины, я уверенно ответил:

— Конечно, на рыло.

Тут во мне определенно говорила мама. Но, в конце концов, ведь это слово первым произнес Голдхендлер, а не я.

Нахмурив лоб, Голдхендлер поднял телефонную трубку и нажал кнопку внутренней линии.

— Поднимись-ка наверх, нужно кое о чем потолковать. — Миссис Голдхендлер что-то жалобно проблеяла в телефонную трубку, но он рявкнул: — С минуты на минуту приедут адвокаты Лу Блу!

И он отправился в ванную.

Миссис Голдхендлер, войдя в кабинет, радужно мне улыбнулась, как будто я был Олдос Хаксли или Кларк Гейбл, и выкрикнула:

— Как это чудесно, что Лесли Хоуард согласился!

Однако появившись через несколько минут из ванной, она безмолвно бросила на меня взгляд, достойный Эдди Конна, и хлопнула дверью.

Из ванной вышел Голдхендлер, вытирая руки полотенцем.

— Ни под каким видом! — решительно сказал он. — А что если ты вдруг, с бухты-барахты, снова захочешь сбежать на юридический факультет? Или если Питеру придет в голову блажь засесть дома и писать роман? За такие деньги вам обоим придется подписать контракт минимум на два года.

Я ушам своим не верил. Но, стараясь выглядеть как можно равнодушнее, я сказал:

— Мне нужно поговорить с Питером.

Голдхендлер кивнул:

— Что ж, валяй. Он, паршивец, талантливый, но очень уж у него семь пятниц на неделе. Что же до тебя, — он грозно смерил меня взглядом, — я уж и не знаю. На вид ты — ешиботная святая невинность, а внутри небось сплошная галутная хитрожопость. — Он снова смерил меня взглядом, но потом подошел и обнял меня, как он раньше обнял Лесли Хоуарда. — По правде говоря, Рабинович, я о тебе чертовски хорошего мнения.

И он отправился беседовать с адвокатом Лу Блу.

В один прекрасный день, после обеда, нам позвонил мистер Люшиус Хоран и спросил:

— Ребята, а не хотите ли вы снять номер в «Апрельском доме»?

Из окна кабинета мне были хорошо видны огромные буквы над этим зданием, к которому я с каждым годом все больше и больше приближался.

— Боюсь, это нам будет не по карману, — ответил я, но сердце у меня забилось сильнее.

— Видите ли, сейчас этот номер постоянно снимает одна психопатка; ей нужно на некоторое время уехать в Голливуд, и она хочет оставить номер за собой. Она разведена, и у нее туго с деньгами. Может, взглянете?

— Ладно, взглянем.

Мистер Хоран был маленьким седым человечком, который держал маклерскую контору над магазином кошерных деликатесов на 72-й улице. Он специализировался на том, что подыскивал квартиры в поднаем. Редко я встречал человека, который бы настолько не мог терпеть то дело, которым он занимался. Он говорил, что род человеческий состоит в основном из свиней. Домовладельцы — это свиньи-жадюги, которые сдают квартиры за бешеные деньги. А квартиросъемщики — это свиньи-мошенники и грязнули, которые крадут полотенца и посуду, платят чеками без банковского покрытия и, съезжая, оставляют квартиры в таком состоянии, что хоть святых выноси. Но тем не менее этим делом мистер Хоран вполне сносно зарабатывал себе на жизнь; и теперь он всучивал нам вместо квартиры люксусный гостиничный номер. Просто удивительно, как дешево в годы Кризиса можно было снять даже очень роскошное жилье. Как-то в пятницу вечером, придя на шабес к своим родителям, я с ужасом осознал, что мы с Питером даже думать не стали бы о том, чтобы снять такую квартиру — маленькую, темную, обставленную старомодной мебелью. Папа в те дни не зарабатывал и близко к тем двумстам долларам в неделю, что мы имели с Питером.

Эту разведенную психопатку, о которой говорил мистер Хоран, нам довелось увидеть только один раз — когда мы пришли к ней подписать договор и получить ключи. Это была стареющая блондинка, говорившая очень по-голливудски и всячески стремившаяся как можно лучше продемонстрировать свои красивые ноги. Она была густо накрашена и носила сшитый на заказ костюм с могучими боксерскими плечами, сделанными из ватных одеял, по тогдашней моде, которую ввела Джоан Кроуфорд. Номер, который она нам подсдавала, выходил окнами на юг. Солнечные лучи падали прямо на драгоценности, которыми была обильно увешена блондинка, и вся она сверкала, как канделябр, выполненный в манере югендштиля.

— Ребята, считайте, что вам со мной очень повезло, — сказала она.

Действительно, запросив сначала сто тридцать долларов в месяц, она, поторговавшись, снизила эту сумму до ста долларов. Когда недавно мы с Джен останавливались в этом номере, я заплатил полтораста долларов за сутки (правда, с другой стороны, сейчас в Америке нет и двадцатипятипроцентной безработицы). Блондинке не терпелось как можно скорее уехать в Калифорнию.

— Запомните, — сказала она, — я вернусь ровно тридцатого июня; так что будьте любезны к тому времени подыскать себе другое жилье.

Поскольку она подсдавала свой номер так ненадолго и в такое неудобное время, ей пришлось согласиться на столь низкую цену. Но мы с Питером влюбились в этот номер с первого взгляда, и Питер был готов заплатить любую цену; так что торговался в основном я. Моррис Эльфенбейн мог бы мной гордиться.

— Никогда больше не буду вести никаких переговоров без компаньона родом из Бронкса, — сказал Питер, когда она наконец ушла.

Мы сели и оглядели наши новые хоромы в «Апрельском доме», еще едва веря, что они — по крайней мере, на какое-то время — наши. Под внешним налетом нагловатой снисходительности, которой отличались все Питеровы замечания, касающиеся евреев, явно ощущалось подспудное уважение. Сложный человек старина Питер!

У этих апартаментов были свои недостатки: только одна спальня и только одна ванная комната. Я не спал в одной комнате с кем-то другим с тех пор, как мы уехали с Олдэс-стрит, где нам с Ли приходилось делить диван-кровать. И, кроме того, здесь негде было работать. Мы с Питером были вынуждены поставить наши пишущие машинки на карточные столики. Не было здесь и книжных полок. Единственным свидетельством того, что блондинка хоть что-то читала, был какой-то номер журнала «Голливуд Рипортер», торчавший из мусорного ведра. Мы купили по дешевке старый книжный стеллаж и поставили его в никому не нужной прихожей.

Так почему же все-таки мы с первого взгляда влюбились в это жилище? Прежде всего, из него открывался великолепный вид: номер был на одном из последних этажей, и в окно мы видели небоскребы манхэттенского центра, которые днем выглядели как гигантские серые копья, вонзенные в облака, а по ночам превращались в сияющие золотым блеском башни — точь-в-точь как из квартиры Голдхендлера, если не считать того, разумеется, что здесь мы были внутри «Апрельского дома», несколькими этажами ниже его знаменитой светящейся вывески. Одна мысль об этом приводила нас в возбуждение.

Вскоре после того как мы въехали в этот номер, мы как-то столкнулись в вестибюле со Скипом Лассером. Спектакль «Джонни, брось винтовку!» после Бостона теперь пробовали в Филадельфии, откуда Лассер на день приехал по делам в Нью-Йорк. Мы пригласили его посмотреть наше новое обиталище. Лассер с откровенной завистью сказал, что оно куда лучше, чем его квартира; и так оно, наверное, и было. Наш номер был сущим кладом, доставшимся нам за гроши. Как-то давно нам довелось побывать в квартире Морри Эббота, которую тот сдавал в поднаем Скипу Лассеру: это была однокомнатная квартирка с ванной, откуда открывался вид на высотные гостиницы Ист-Энда.

— Отличная хата для вечеринок! — прокомментировал Скип Лассер. — Вам, ребята, очень повезло.

Он не возобновил своего прежнего предложения познакомить нас с актрисочками. Я давно уже спал и видел, как бы спознаться с хористками категории «А» из его спектакля, но у Лассера, конечно, были более важные дела на уме.

В вестибюле «Апрельского дома» все время околачивались такие знаменитости, как Скип Лассер, и почти такие же красавицы, как эти хористки. Из ресторана «Орхидея» день и ночь неслась танцевальная музыка. Пройти путь от Олдэс-стрит до этого роскошного вестибюля, вдыхать волшебный запах «Апрельского дома» означало выбиться в люди, подняться в гору, вылезти из грязи в князи — иными словами, прибыть наконец в «а голдене медине». За всю свою жизнь я, должно быть, ни разу не был так близок к тому, чтобы схватить свою плойку.

Не менее удивительным, чем мой подъем от Олдэс-стрит до «Апрельского дома», было то, как быстро я к этому привык. Для Питера Куота это была не такая уж головокружительная перемена. Он с детства видел вывеску «Апрельского дома» из окна своей спальни, и доктор Куот был человеком со средствами и со вкусом. Но теперь Питер жил в роскоши не на деньги своего отца, а на собственные. Это тоже был-таки да прыжок. И какое это было головокружительное ощущение, когда в день премьеры новой комедии Кауфмана и Харта мы впервые купили билеты не на галерку, как раньше, а один из первых рядов, и, прошествовав по проходу партера, гордо уселись среди старых седых толстосумов и их жен, увешанных мехами и драгоценностями. Или когда мы входили в такие рестораны, как «Динти Мур» или «Генри», и заказывали все, что хотели, — причем не за счет Гарри Голдхендлера, а за свой. Это была жизнь, должен вам сказать!

После того как мы обзавелись собственными апартаментами, изменился и наш статус у Голдхендлера. Мы больше не были его «хасидами». Мы являлись на работу около полудня — приходили пешком или приезжали на такси — и вечером вдвоем уходили ужинать. Иногда после этого мы возвращались на «ночную смену», иногда нет. Мы работали лучше, почти не пользуясь картотекой анекдотов. Голдхендлер больше не водил нас обедать и ужинать за свой счет, и ничто не вынуждало нас играть в пинг-понг, когда усталому шефу нужно было расслабиться или его сыновьям нужны были очередные жертвы. Еще до того как первая программа Лесли Хоуарда вышла в эфир, мы сумели написать несколько эпизодов впрок. Но при всем при этом у Питера гораздо быстрее шла его собственная литературная работа. И, конечно, мы, как и раньше, участвовали в составлении черновых набросков комических радиопрограмм.

Не думайте, однако, что Гарри Голдхендлер продавал нашу ученическую работу за бешеные деньги, а нам бросал объедки с барского стола — пусть даже эти объедки составляли по сто долларов на рыло. Над чем бы мы ни работали — над хохмами для Лу Блу, над радиотекстами, над программой Лесли Хоуарда, — он говорил нам, что писать. Затем он брал наши черновики и передиктовывал их заново с начала до конца. Он был хозяин, вдохновитель, главный хохмач и последний редактор. Даже хоуардовскую программу про международного вора он сумел местами улучшить. Диалог в манере Ноэла Коуарда он умел писать куда лучше, чем мы. Чтобы сделать такую программу, мы с Питером, в сущности, были ему вовсе не нужны, он запросто мог бы справиться и сам, так что моя просьба о прибавке была делом необдуманным и рискованным. Но его всегдашней проблемой была нехватка времени. Мы сберегали ему время. Так что свою прибавку мы, я думаю, отрабатывали. Он продолжал относиться к нам вполне дружелюбно, и мы все еще были для него то Финкельштейнами, то Рабиновичами. Но для остальных членов голдхендлеровской семьи мы стали полнейшей мразью — или, пожалуй, чем-то вроде Эдди Конна. Карл и Зигмунд нас едва замечали. Миссис Голдхендлер с тех пор, как мы переехали в «Апрельский дом», ни разу нам даже не улыбнулась. Мы совершили оскорбление величества уже одним тем, что возжелали освободиться от державного присутствия современного Бальзака, не говоря уже о нашем свинском корыстолюбии.

Что же до непроницаемого Бойда, то он, может быть, стал лишь чуть-чуть менее доброжелательным; а может быть, это нам только казалось. Мы никогда не знали, сколько Голдхендлер ему платит, — но, должно быть, немало. Без Бойда вся голдхендлеровская хохмоделательная машина забуксовала бы и остановилась. Он всегда оставался в пределах досягаемости — либо на месте, либо готовый примчаться по первому звонку; лишь на несколько часов в сутки он уползал в какую-то темную нору в одном из переулков манхэттенского каменного крольчатника, а потом снова появлялся у Голдхендлеров, где он завтракал, обедал и ужинал, всюду ходил за Голдхендлером по пятам и даже терпеливо выполнял разные мелкие поручения стариков-родителей. Голдхендлера он боготворил, всю свою жизнь он посвятил преклонению перед этим человеком; и когда мы с Питером совершили предательство, переехав в «Апрельский дом», я думаю, мы навек потеряли расположение Бойда.

— Питер, — позвал я из гостиной, — мы опоздаем.

Часы на башне небоскреба «Парамаунт» показывали без четверти семь. Спектакль начинался в половине восьмого. Питер отозвался из ванной раздраженными словами, не подходящими для ушей благородных девиц.

Сейчас, когда мы готовились к премьере и к встрече с актрисочками, Питер имел серьезные основания быть не в себе. Его секретарша доставляла ему все больше и больше хлопот. Он ни разу не привел ее в «Апрельский дом». Ей это не нравилось. Она знала, что у него завелись деньги и что он освободился от опеки всесильного доктора Куота, и она намекала, что им, может быть, стоило бы пожениться. Питера одна эта мысль вгоняла в холодный пот. У него не было ни малейшей охоты связывать себя узами Гименея с какой бы то ни было женщиной, а тем более со своей половой тряпкой. Эта секретарша была, как любила выражаться моя мама, «приличная еврейская девушка» — то есть не гойка. Уже с год она питала тайную надежду, что Питер к ней достаточно привыкнет, чтобы на ней жениться. Но теперь, потеряв терпение, она начала прибегать к древнему, как мир, отчаянному женскому средству — время от времени отказывала Питеру в любовных ласках, — но это привело только к тому, что Питер окончательно утвердился в намерении с ней развязаться. А кто мог послужить ей лучшей заменой, чем актрисочка категории «А» из спектакля «Джонни, брось винтовку!»?

У меня же был совсем другой настрой. Мне надоело флиртовать с доступными девочками, к которым я был равнодушен. Мне хотелось страстной любви к прекрасной девушке. Это было так просто, и я чувствовал, что такая девушка ожидает меня где-то за ближайшим поворотом. Она должна была ожидать где-то поблизости. Секс должен стать естественной и лучезарной частью нашей любви — после того как произойдет чудо и эта девушка меня полюбит.

Что же до брака, то об этом я вовсе не думал. Мне еще не стукнуло двадцати одного года. Свои представления о любовных связях я заимствовал из романов Хемингуэя, стихов Эдны Сент-Винсент Миллей, песен Кола Портера и пьес Ноэла Коуарда. Я грезил о сладостях и горестях молодой любви, в которой не оставалось места для такой грубой житейской прозы, как свадьба, домашние заботы, семейный бюджет и воспитание детей, но были лишь смех и радость в течение месяца или двух, а затем — прости-прощай. В идеале, конечно, это должно было случиться в Париже. До Парижа, правда, мне было довольно далеко, но и Манхэттен, как мне казалось, — это тоже неплохо, да к тому же, ведь жил я не где-нибудь, а в «Апрельском доме».

Она где-то там!

Но меньше всего я думал, что ею может стать одна из двух актрисочек, которым предстояло в тот вечер прийти на лассеровскую вечеринку в «Апрельский дом».

Питер положил мне руку на плечо:

— Ну, поехали! — Он вгляделся в окно. — Кажется, пошел снег. Романтично. Билеты у тебя?

— Ты согласна?

Она только слегка кивнула. Как вы помните, Молли Блум говорит: «Да, да, согласна, да!» — но в данном случае действительность не подражала искусству. Всего лишь кивок. Мы посмотрели друг другу в глаза, в которых сверкала та обнаженность цели, которая вспыхивает один раз, всего лишь один раз — когда любовь только начинается.

— Ах ты, демон-искуситель! — сказала она. — Как будто ты сам этого не знал. С первой минуты.

Бобби Уэбб расстегнула и спустила юбку над самыми прекрасными ногами, какие знала вселенная, и встала со стула, передернув плечом:

— Дай мне купальный халат или что-нибудь такое.

Я ринулся к платяному шкафу и схватил Питеров красный пушистый халат. По счастливейшей из случайностей Питера незадолго до того положили в больницу с двусторонним воспалением легких.

— Ммм, ну и шик! — воскликнула она и, бросив на меня лукавый взгляд, исчезла в ванной.

А теперь, пока она раздевается, разрешите мне изложить вам последовательно всю цепь событий, приведших к этому сейсмическому моменту, который наступил сразу после полуночи первого апреля 1936 года в нашем с Питером номере в «Апрельском доме», через три недели и четыре дня после того, как Бобби Уэбб вошла в мою жизнь.

Тетя Соня — мать кузена Гарольда — была Уолтером Кронкайтом радиовещательной сети нашей «мишпухи», поэтому с моей стороны было чистейшим безумием повести Гарольда в «Зимний сад» и показать ему в фойе фотографию Бобби Уэбб. Для тети Сони это было личная сенсация. Еще бы: вундеркинд Исроэлке, любимец мудрого «Зейде», драгоценный отпрыск большой «йохсенте», Минскер-Годол — и он спутался с шиксой из бродвейского кафешантана! Уверяю вас, для нашей «мишпухи» это был такой же удар в солнечное сплетение, как для Америки — запуск русского спутника. Однако, когда я повел Гарольда в «Зимний сад», я, дурак, этого не предусмотрел.

Кузен Гарольд некоторое время стоял, разглядывая фотографию, точно верующий перед святыми мощами, ожидающий, что он вот-вот начнет исцеляться. А я тем временем гордо сообщил ему, что с этой девушкой у меня роман.

Гарольд приехал из Швейцарии на каникулы в перерыве между семестрами на медицинском факультете. За обедом он красочно живописал свои амурные победы в общежитиях, поездных купе и даже в кабине фуникулера, а я сидел и слушал россказни этого совокупляющегося Синдбада и скромно молчал, как переодетый миллионер, позволяющий нищему хвастаться, сколько он накануне набрал милостыни, и думал о том, что Гарольд скажет, когда увидит фотографию Бобби в «Зимнем саду». Гарольд рассказал мне также о том, как в Швейцарию просачивается через Альпы нацистский антисемитизм, как время от времени на витринах еврейских магазинов пишут слово «Juif», и то тут, то там все чаще можно увидеть свастики и портреты Гитлера; но на мою святую простоту это не оказало никакого влияния.

— Может, кончится тем, что ты на ней женишься? — спросил Гарольд, разглядывая фотографию Бобби.

— Нет; но она очень мила.

— Еще бы!

Гарольд посмотрел на меня уважительно, как иной раз смотрел в детстве — до того, как мы оба достигли периода полового созревания, когда он вырвался вперед, возведя в предмет культа свой необыкновенный член, и вступил на сияющий путь завзятого ловеласа, в то время как я, жалкий девственник, отягощенный ощущением своей сексуальной неполноценности, безнадежно от него отстал. Фотография Бобби в «Зимнем саду» вернула мне уважение Гарольда, хотя он даже не знал, каково было положение на самом деле. Так что, наверно, вы понимаете, для чего я сделал такую глупость, что потащил Гарольда в «Зимний сад». Можете мне поверить, это был для меня триумфальный момент, хотя мне предстояло дорого за него заплатить.

Я повел свою сестру Ли и доктора Берни Купермана в «Зимний сад» посмотреть спектакль «Джонни, брось винтовку!». Мы сидели в первом ряду партера, и через огни рампы Бобби бросала на нас обворожительные взгляды. Берни Куперман смотрел на нее во все глаза, а моя сестра Ли с улыбкой сжимала своими властными пальцами его руку. После спектакля мы все вместе пошли поужинать в ресторан морской пищи. Мы заказали хвосты омара, которые импортировал из Южной Африки дядя Йегуда — я думаю, здесь мне не найти места для того, чтобы рассказать, как дядя Йегуда обогатился на южноафриканских омарах, — и Берни Куперман добродушно-покровительственно, по-врачебному, подтрунивал над Бобби, что она воспринимала столь же добродушно и с юмором. Можно было ожидать, что моей сестре Ли Бобби не понравится, но этого не произошло.

— Почему бы тебе на ней не жениться? — спросила меня Ли на следующий день. Она вышла в экспедицию по магазинам — на закупки приданого — и по пути заглянула в «Апрельский дом».

— Ну что ты, Ли, ты же знаешь, почему.

— Послушай, она ведь может принять иудаизм, разве нет? Лучшей невесты ты не найдешь. Я же видела, как ты на нее смотрел, а она, по всему видать, от тебя без ума.

Подумать только, и это говорила Ли! Я обстоятельно объяснил ей, что мы с Бобби наслаждаемся прекрасным пламенем свечи, временно рассеивающей мрак, но свеча догорит к рассвету; однако Ли не могла уразуметь эту сложную концепцию. Ей не терпелось научить Бобби готовить гефилте фиш, хотя сама она ее готовить не умела. Ли, в сущности, никогда не любила гефилте фиш и поэтому так и не научилась ее делать. Во всяком случае, было ясно, что Ли воспринимает Бобби как мою будущую жену, а не как пару преходящих Хемингуэевских ляжек.

Голдхендлер предложил свои услуги в качестве свата; он видел Бобби на некоторых репетициях и пробах. Как-то, когда мы глубоко за полночь работали над каким-то текстом, он заметил:

— А та чернявая девочка — это, конечно, раввинская дочка?

Я только засмеялся.

— Финкельштейн, тебе бы на ней жениться. Она очень мила.

— Да ну, я с ней едва знаком!

Он, сузив глаза, лукаво посмотрел на меня сквозь сигарный дым и переменил тему.

Как-то в пятницу, после ужина, папа протянул мне Тору, открытую на той главе из «Книги притчей Соломоновых», где рассказывается, как «жена другого», Блудница «с коварным сердцем», обольстила «неразумного юношу» и завлекла его к себе в спальню, уверив его, что «мужа нет дома, он отправился в дальнюю дорогу». Простак пошел за ней, и кончилось тем, что «стрела пронзила печень его»: должно быть, муж вернулся раньше, чем его ожидали. Я не видел в этой притче никакой связи со своей собственной печенью. В конце концов, ведь это я обольстил Бобби, а не наоборот, и в любом случае у нее не было никакого мужа. Я отдал Тору папе.

— Ладно, папа, забудем это.

— Это не серьезно?

— Нет.

— Ты знаешь, мы с мамой в твою жизнь не вмешиваемся. Мы могли бы переселиться в Палестину или, может быть, на Гавайи.

— Папа, но это же нелепо! Есть из-за чего огород городить!

— Ли устраивает очень пышную свадьбу, — сказал папа, пытливо глядя на меня. — Может быть, даже чересчур пышную, но так хочет мама и Куперманы. Их поженит «Зейде». Ты будешь шафером. Все должно пройти как по маслу.

— Все пройдет как по маслу.

Папа протянул мне руку, и я ее пожал.

Бобби повела себя очень тактично, узнав, что на свадьбу Ли она не приглашена.

— Конечно, милый, я все понимаю, — сказала она. — Я ведь там буду ни к селу ни к городу. Рядом с твоим дедом и Бог весть кем еще.

Бобби симпатизировала моей сестре Ли, и она знала, что Ли тоже ей симпатизирует, потому что как-то вечером Ли пригласила нас обоих на ужин — черепаховый суп, устрицы, креветки по-креольски, морской еж в винном соусе и омарьи хвосты дяди Йегуды. Видите ли, она решила, что после свадьбы она будет держать у себя кошерный дом — из уважения к папе и маме, давшим молодоженам хорошее приданое, которое они собирали, кажется, еще с тех пор, когда Ли пешком под стол ходила: медовый месяц в Европе и десять тысяч долларов доктору Куперману, чтобы он мог открыть свой педиатрический кабинет в Манхэттене, в хорошем районе к западу от Центрального парка. Ну, а пока, до свадьбы, они наслаждались дома всякой некошерной «мерзостью».

Бобби поинтересовалась, где будет отпразднована свадьба («Ну да? В отеле «Алгонкин»!»), и сколько приглашено гостей (и она очень высоко подняла свои выразительные брови, когда я сказал, что больше трехсот), и будет ли на невесте платье со шлейфом, и как я буду одет (цилиндр, фрак, белый галстук бабочкой), и все такое прочее. И будет ли среди гостей кто-нибудь, кого она знает? Питер Куот? Да. Мэрилин Леви? Гм, да. Голдхендлеры? Да. Бойд? Да.

— Даже Бойд? Но он ведь вроде бы не еврей. Кажется, там будут все, кроме меня.

Стрела просвистела в воздухе и пронзила мне печень. Мы сидели, обнявшись, в кресле. Она обняла меня за шею:

— Милый, не смотри таким бирюком! Честное слово, я нисколько не сержусь, все в порядке.

Я получил по шее. Мне был двадцать один год. Но и за это я тоже заплатил.

Толпа запрудила весь тротуар перед магазином «Бергдорф Гудмен». Когда я протолкался к витрине, первое, что я увидел, была Бобби — ростом не больше фута: она улыбалась и махала мне рукой. Это был новый способ показа в витринах летних платьев — фокус, совершаемый при помощи сложной системы зеркал и линз, в результате чего красивые девушки представали перед зрителями в уменьшенном масштабе. Миниатюрная Бобби поманила меня пальцем, и я вошел в магазин. С задней стороны витрины меня встретила Бобби в натуральную величину: она была раскрашена как кукла, глаза у нее блестели, и ее стройная фигурка в легком платье возбуждала пронзительную радость и напоминала о наших объятиях.

— Ну что, удивлен?

— Просто глазам не верю.

Бобби объяснила, что она нашла себе эту работу на неделю, на дневные часы: дело нехитрое, а платят хорошо.

— Ну, а теперь можешь возвращаться к своей пишущей машинке. Мне казалось, что тебе этот трюк понравится.

— Еще бы! Ты очаровательна!

— Правда? Ну, если так, то что ты делаешь сегодня вечером? Может, встретимся?

— Заметано!

— При одном условии.

— Все, что хочешь!

— Помнишь, как ты мне каждый день посылал цветы? Так вот, ты купишь мне цветок.

— Хоть сотню!

— Нет, только один. Гардению. Как раньше.

И она упорхнула обратно в витрину.

Но то был вторник — где же, вы спросите, был Питер Куот? А он уехал в Массачусетс подыскать себе жилье на лето на острове Мартас-Винъярд. Так что в нашем распоряжении была вся ночь, а не какое-то куцее время до двух часов. В полночь Бобби позвонила у двери, и мы унеслись на луну на легких крылах любви.

Потом мы вышли на улицу и умяли в ночном ресторане по огромному омарьему хвосту дяди Йегуды. А под занавес мы прокатились в открытой пролетке по Центральному парку. Когда мы проезжали мимо Иглы Клеопатры, я подумал, что за все века, с тех пор как были начертаны эти иероглифы, никто не был так счастлив, как мы двое в этот момент.

Когда мы прощались у ее двери, Бобби отдала мне помятую гардению.

— На память, — сказала она. — На память об этой нашей ночи.

Отель «Савой», Иерусалим.

8 октября 1973 года

Незадолго до двадцать пятого июля, когда я все больше и больше скучал по Бобби, мне пришло в голову, что хорошо было бы что-нибудь ей подарить на память обо мне. Так вот, как вы помните, я уже упоминал, что Бобби улыбалась несколько по-особенному — не приоткрывая зубов. Дело в том, что два верхних зуба у нее были обесцвечены и в них были очень заметные темные прожилки. Бобби, видимо, это хорошо знала и потому, когда улыбалась, хотела этот дефект скрыть. Ну и я решил подарить ей коронки на эти два зуба.

Она позвонила мне сразу после прибытия, прямо с автовокзала; голос ее звучал приветливо, хотя немного утомленно. Когда я попросил ее сразу приехать ко мне (я, конечно, хотел как можно скорее сказать ей про коронки), она с сомнением переспросила:

— Прямо сейчас? Ты уверен? Разве вы с Питером не работаете?

— Питер уехал в Джонс-Бич.

— О! — Она несколько секунд размышляла; в трубке слышались отдаленные гудки и тарахтение автобусов. — Ладно, я заскочу — может быть, на несколько минут. Я с дороги грязная и растрепанная, но мне хотелось бы показать тебе свой загар. Рой построил себе бассейн, и мы с Моникой из него не вылезали. Но я так растолстела: ты меня не узнаешь.

Я ее узнал. На ней было знакомое легкое серое платье; что же до того, что она растолстела, то если она и прибавила в весе фунт-другой, это делало ее только более соблазнительной.

— Привет, Бобби! Да, ты таки загорела!

Мы скромно поцеловались в темной прихожей, не прижимаясь друг к другу.

— Как мистер Голдхендлер? — спросила Бобби с искренней озабоченностью. — Он поправится? Я очень о нем беспокоилась.

— О, это долгая история. Он, наверно, еще несколько месяцев не сможет работать.

— Как это ужасно! Ну, дай на тебя посмотреть. — Мы пошли в гостиную. — Тебе бы тоже надо было съездить в Джонс-Бич: ты ужасно бледный.

— Я очень рад, что я не поехал в Джонс-Бич, — сказал я.

Она огляделась вокруг.

— Здесь все, как было. Ты продлил поднаем? Ну, — сказала она, усаживаясь в кресло и скрестив ноги, — расскажи мне про Эла Джолсона. Я однажды пыталась устроиться в какой-то его спектакль, но куда там! Конкурс был огромный, и меня не взяли. Как тебе нравится на него работать?

То, что я сделал, трудно назвать ответом на ее вопрос. Я накинулся на Бобби как леопард.

Читатель, конечно, этого не одобрит, но позвольте мне объяснить. Когда Бобби села, она аккуратно приподняла и разгладила свою серую юбку, чтобы ее не помять — то есть не помять ее еще больше, после того как она достаточно смялась во время долгой поездки в автобусе, — и при этом она скрестила свои длинные ноги, так что юбка поднялась выше колен. Это и спровоцировало меня на неожиданный прыжок, который — с какой стороны ни погляди — не имел никакого отношения к ее зубам. Бобби сделала все возможное, чтобы отразить нападение леопарда, но ей это не удалось: она устала с дороги, силы были не равны, и последовало то, что последовало.

— Дорогая, — сказал я, когда сердце у меня стало биться настолько ровно, что я снова смог разговаривать, — скажи, ты когда-нибудь думала о том, что тебе нужно сделать что-то с зубами?

— Думала ли я? — она удивленно заморгала. — Милый, это же для меня вопрос жизни и смерти. Но, к сожалению, мне это не по карману.

— Мне по карману.

У нее глаза полезли на лоб:

— Да ну тебя, не могу же я тебе позволить истратить на меня такие деньги.

— У меня сейчас есть деньги, и именно это я собираюсь сделать.

Она внимательно посмотрела на меня, потом ехидно сказала:

— Прощальный подарок?

— Что-то вроде того.

— Милый, но мне казалось, что мы простились еще в июне.

— Мне тоже.

Бобби прибыла в Нью-Йорк в два часа дня. Сейчас, по часам на небоскребе «Парамаунт», было без четверти четыре. К тому моменту, когда она ушла из «Апрельского дома», она согласилась поставить себе за мой счет коронки, и ее благодарность не знала границ.

Я был бы толстокожим, как слон, если бы не почувствовал укола ревности, когда Бобби позвонила мне из квартиры другого мужчины. Во мне, конечно, говорило уязвленное самолюбие, и ничего больше. Бобби, ясное дело, собиралась жить и дальше, и у нее не было ни малейшего намерения броситься под поезд, на манер толстовской героини, или сделать еще что-нибудь, столь же безрассудное. Так что вполне логичным ходом было вступление в игру собрата-артиста. Тем не менее уязвленное самолюбие, сколь ни недостойно это чувство, требовало своей дани. И тут, по воле Провидения, на сцене появляется новая девушка.

Папина синагога на 95-й улице незадолго до того заключила договор с новым раввином — неким доктором Гоппенштейном, родом из Бельгии, защитившим в Сорбонне докторскую диссертацию по семитским языкам; это был высокий элегантный человек с пышной каштановой бородой, говоривший на очень правильном, хотя и несколько замедленном английском языке с изящным французским акцентом. По субботам и в Дни Трепета раби Гоппенштейн надевал сшитый на заказ сюртук, брюки в полоску и цилиндр. Высший класс, да и только! Его дочь Розалинда тоже показывала высший класс своего рода; всего лишь студентка колледжа, она уже говорила по-французски, по-фламандски, по-испански, по-немецки и на иврите, и хотя ее английский был слегка книжным, разговаривать с ней было довольно интересно. У нее была стройная фигурка и нежный, свежий цвет лица; она, конечно, была не Бобби Уэбб, но все-таки очень даже недурна. В праздник Рош-Гашана я пошел с папой в синагогу, и там-то я и познакомился с Розалиндой.

Тем временем Бобби уехала с труппой в Бостон, где спектакль должны были опробовать перед бродвейской премьерой, и хотя наше расставание было делом разумным и неизбежным, меня все еще к ней тянуло. Каждый раз, слушая по радио какую-нибудь любовную песню, я думал о Бобби; и то же самое происходило, когда я смотрел фильм о любви. То и дело мне казалось, что я вижу Бобби на улице, и она мне снилась по ночам. Почему-то я стал читать гораздо больше стихов — теперь уже не столько Эдну Сент-Винсент Миллей, сколько гигантов: Китса, Байрона, Суинберна, Йейтса, Донна; и вся английская лирика казалась мне одной громадной антологией под названием «Золотая сокровищница Бобби Уэбб». А Бобби, уехав в Бостон, не подавала признаков жизни: ни письма, ни открытки, ни телефонного звонка — ничего. И, неотступно думая о своем одиночестве во время длинной молитвы Рош-Гашана, я все чаще и чаще взглядывал на Розалинду Гоппенштейн, сидевшую на галерее для женщин рядом со своей мамашей, большой и грозной, как линкор.

Йом-Кипур я провел у «Зейде», в старой Минской синагоге. Обычно этот день вместе с «Зейде» проводила тетя Фейга, но в тот раз она была больна, и я вызвался ее заменить, дабы составить ему компанию. Надо вам сказать, прийти из «Апрельского дома» в старую Минскую синагогу в Бронксе — это был контраст! Синагога, казалось, усохла и сделалась меньше. Но как только я спустился по лестнице и вдохнул запах подвального помещения синагоги и запах прелой бумаги старых томов Талмуда, стоявших на полках вдоль задней стены, я сразу же почувствовал себя дома — дома, но в то же время таким же чужаком, как Гулливер в Лапуте, среди странных людей какой-то чудаческой веры. Было странно и одновременно болезненно знакомо поститься весь день, бросая время от времени взгляд на старинные часы, как я это делал в далеком детстве, и следить за постепенно блекнущим солнечным лучом на кирпичной стене за окнами, а позднее, после спетой кантором молитвы «Непла», видеть, как эта стена из розовой становится сиреневой, а потом, наконец, и черной, предвещая освобождение и ужин.

«Зейде», конечно, был, как обычно, бодр и оживлен, он не упускал возможности чему-то меня научить; пост его совершенно не тяготил, словно пища была чем-то, предназначенным лишь для низших животных. Он указал мне на некоторые тончайшие нюансы литургической поэзии, делавшие ее столь прекрасной, и мягким голосом прочел в полупустой синагоге сложную проповедь. Хотя в Йом-Кипур обычно большинство синагог заполнено до отказа, в Минской синагоге было мало молящихся. «Зейде» даже для бронксовских евреев чересчур отдавал старым галутом, они с трудом могли уследить за изящными переплетениями приводимых им цитат из Писания и за его сложной талмудической логикой. Мне-то приходилось стараться, что было мочи, потому что я знал, что он попросит меня все это повторить.

— Погляди, — сказал он мне грустным голосом в конце дня, — совсем пустая синагога.

Не знаю, понимал ли он, почему это. И, по-видимому, о моем настроении он не догадывался; но я не уверен. Когда потом, уже у него дома, мы начали ужинать после поста, я что-то пошутил насчет того, что вареная курица — наверняка кошерная. На лице у деда сразу же появилось очень серьезное выражение.

— Дитя мое, — сказал он, — никогда не ешь трефного.

И это все. Через секунду он был снова оживлен и даже шутлив, но ясно было, что эта мысль его грызла. Почему? Из-за омарьих хвостов дяди Йегуды? Из-за Бобби Уэбб? Знаю только, что сейчас, сорок лет спустя, я все еще вижу перед собой, как живое, его лицо в тот момент, когда он произносил эти слова.

Я вернулся в Манхэттен, предвкушая назначенное свидание с Розалиндой. Когда я за ней заехал, ее линкороподобная мамаша устроила мне допрос с пристрастием. Раньше, когда папина община искала себе нового раввина, папа был председателем комиссии, которой надлежало отобрать подходящего кандидата: это обстоятельство, конечно, говорило в мою пользу. Но, судя по всему, мамаша считала, что юмористика — это малопочтенное занятие для приличного еврейского юноши. Однако когда я упомянул — точнее, когда у меня вырвалось, — что я собираюсь пойти на юридический факультет, она прекратила допрос и удостоила меня улыбки. В этот момент вошла Розалинда — в шикарном платье без рукавов и с открытым воротом, причесанная по последней моде. Впрочем, сережки у нее висели слишком низко, и при ходьбе она выворачивала ноги носками наружу. Я слишком привык, подумал я, что у Бобби все, от одежды до походки, было профессионально безупречно. Теперь мне придется делать скидки.

Но скоро я был совершенно пленен и начисто забыл про сережки и носки. Разговаривать с Розалиндой было все равно что снова участвовать в семинаре в Колумбийском университете — такой у нее был широкий кругозор и острота мысли. Но при этом она оставалась девушкой, вполне склонной пофлиртовать — правда, только на словах. Подъезжать к ней с мыслью полакомиться клубничкой я мог бы с таким же успехом, как к ее мамаше. Не то чтобы Розалинда держалась отчужденно или корчила недотрогу, но в ее умных серых глазах постоянно мерцал сигнал: «Руками не трогать». Мы, однако же, и руки порой пускали в ход, ибо между нашими телами шел какой-то ток, хотя и не тот гальванический магнетизм, из-за которого мы с Бобби почти не могли прилично танцевать вдвоем; впрочем, и с Бобби у меня это началось не сразу.

И мне нравился Розалиндин отец, который отличался, скажем, от «Зейде» так же разительно, как он отличался от Святого Джо Гейгера. Раби Гоппенштейн был строго ортодоксальным раввином — и в то же время он легко ориентировался в западной философии, не хуже Вивиана Финкеля. Мне он, по-видимому, симпатизировал — конечно же, отчасти потому, что я заинтересовался его дочерью. Мы много раз подолгу гуляли по Риверсайд-Драйв, беседуя о религии. Он был остроумен и терпим по отношению к маловерующим, и он обладал очень глубоким умом. Мой нынешний образ мыслей начал формироваться как раз в тогдашних беседах с раби Гоппенштейном, когда я пытался заново сорганизовать свою жизнь, после того как через нее, подобно смерчу, пронеслась и снова исчезла Бобби Уэбб.

Лучшим болеутоляющим средством в то время для меня была работа. Голдхендлер уже вышел из больницы, и он снова тянул свою лямку, курил запрещенные ему сигареты, поглощал запрещенную ему пищу, вроде тортов в ресторане «Линди» и печеной мацы со свиными сосисками, и время от времени глотал нитроглицериновые таблетки, чтобы успокоить боли в сердце. Бойд, Питер и я трудились без устали, чтобы успевать вовремя выдавать на-гора программы для Эла Джолсона, для Лесли Хоуарда и для двух комиков классом пониже. В те дни газеты и радио были полны сенсаций, потому что тогда как раз начиналась президентская избирательная кампания, и Рузвельт баллотировался против Лэндона. Молодожены Ли и Берни вернулись из свадебного путешествия и затеяли хлопотную перестройку квартиры. Папа слег с камнем в почке. Питерова безумная страсть к Мэрилин Леви сделала его чуть ли не инвалидом, потому что Мэрилин обручилась с сыном богатого владельца хлопкоочистительного завода. Единственным лучом света в этом аду кромешном были для меня Гоппенштейны. Я хорошо понимал, что мое увлечение Розалиндой могло привести только к одному — к женитьбе. Ну что ж, думал я иногда, чему быть, того не миновать; снова а ребес а тохтер: каков батька, таковы и детки.

За пловом с бараниной Бобби снова без умолку щебетала об Эдди — главным образом, о том, как они вместе работают над ее дублерской партией. Я почти ничего не говорил, ожидая возможности распрощаться и отправиться домой. Наконец она спросила, почему я такой молчаливый. Может быть, у меня кто-то есть? Она выразила надежду, что да, потому что ей не хотелось бы, чтобы я страдал.

— О да, есть одна раввинская дочка. Но она — просто приятная собеседница.

На лице у Бобби появилось какое-то странное выражение, и она выразила желание узнать об этой раввинской дочке побольше. Она устроила мне форменный допрос, не хуже, чем линкороподобная мамаша. Чем больше я пытался переменить тему, тем больше она допытывалась и требовала все новых и новых подробностей. Какого цвета у нее волосы? Какого она роста? Сколько ей лет? («Но ведь она же совсем ребенок!» — «Да, Бобби, но она очень умная».) Хм! Как она одевается? Умеет ли она танцевать? И так далее, и тому подобное. И еще не доев ужина, Бобби вдруг вскочила и сказала, что пора идти.

Я уже упоминал, что у Бобби был очень переменчивый нрав, — но как вам понравится то, что произошло? Едва мы оказались в такси, как она набросилась на меня, почище, чем я на нее набросился, когда она приехала из Техаса.

— Господи! — шептала она, целуя меня снова и снова. — Почему я так люблю твой рот? У него вкус, как у меда. Отвези меня в «Апрельский дом». Питер сейчас там?

— Не знаю, — ответил я, совершенно забыв, что Питер уехал в Нью-Рошель, откуда он обычно возвращался не раньше трех-четырех часов ночи.

— Не важно. Мы вышвырнем его вон. Скажем ему, чтобы пошел на поздний сеанс в кино.

Когда мы приехали в «Апрельский дом», у меня было четкое ощущение, что я делаю страшную ошибку, за которую мне придется дорого заплатить. Но противиться Боббиному натиску было абсолютно выше моих сил, и читатель, который этого не понимает, живет, должно быть, в совершенно другом мире, чем тот, в котором жил я.

— Знаешь, Срулик, — сказала Бобби, когда мы, сделав дело, лежали голые в постели и вяло обнимались, — а ведь насчет шмеля ты все-таки был не прав.

Мне показалось, что я ослышался. Я вообще в тот момент плохо соображал. И я спросил:

— Что? Какого шмеля?

— Ну да, видишь ли, здесь проблема относительного движения. Так что правильный ответ можно получить только с помощью эйнштейновской теории относительности.

Я сел в постели и уставился на свою возлюбленную, которая лежала в лунном свете, как обнаженная маха. Задачу про шмеля мы не вспоминали уже, наверно, несколько месяцев. Я спросил, кто ей сказал про связь этой загадки с теорией относительности. Бобби ответила, что Эдди. По ее словам, Эдди в этих вопросах собаку съел, и он ей сказал, что мой ответ неверен. У этой задачи нет арифметического ответа. В этом вся закавыка. Суть в том, что задачу про шмеля можно правильно решить только с помощью теории относительности.

— Срулик, у тебя все в порядке?

О, этот голос, этот незабываемый голос: я словно слышу его и сейчас, тридцать шесть лет спустя, — слышу так же ясно, как я только что услышал звук реактивного самолета, прорвавшего звуковой барьер над Средиземным морем. Этот голос снова раздался в телефонной трубке после долгого, страшного месяца, и в нем звучала тревога.

— Привет, Бобби. Все в порядке, а что?

— Прошлой ночью мне приснился ужасно страшный сон про тебя. Я не могла этого вынести, я должна была позвонить и узнать, как у тебя дела. У тебя правда все в порядке?

— Да, конечно. А ты как поживаешь?

— Неплохо.

Долгая пауза. Затем — снова:

— Казалось бы, чего проще: ну, звоню — и звоню. Но мне вправду приснился про тебя очень страшный сон.

Как ни приятно мне было снова слышать этот легкий хрустальный голосок, перед моим взором засверкали огненные буквы одиннадцатой заповеди: НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЙ С НЕЙ ДЕЛА.

— Бобби, я очень рад, что ты позвонила, но у меня и вправду все в порядке.

— Ну, слава Богу! Как поживает мистер Голдхендлер?

— О, он совсем поправился. А твой спектакль, как я знаю, все еще идет?

— Конечно, — ответила она и снова сделала неловкую паузу, а затем сказала беззаботно и слегка застенчиво: — Ты все еще ездишь верхом?

Вот оно! Предлог, что она видела страшный сон, уже был достаточно прозрачен, но своим вопросом о верховой езде Бобби сделала максимум возможного, чтобы показать, что она дает обратный ход.

Дело в том, что во время нашей волшебной весны мы пристрастились к верховым поездкам в Центральном парке. И вот теперь Бобби протягивала мне оливковую ветвь. Мне нужно было сказать лишь одно слово. Уже перевалило за середину марта, деревья зеленели, и в Центральном парке начали появляться любители верховой езды.

— Боюсь, что не очень. Видишь ли, я ужасно занят: работы невпроворот.

— Понимаю. Надеюсь, я тебе не очень помешала?

— Нисколько. Приятно было услышать твой голос.

— Мне тоже. — После еще одной короткой паузы она весело сказала: — Ну, тогда всего хорошего!

— Всего.

Со времени той фатальной встречи в баре, в присутствии человека, который был лично знаком с Эйнштейном, прошли четыре ужасных недели и пять ужасных дней. Я чисто случайно оказался в «Апрельском доме» в тот момент, когда Бобби позвонила. Жил я у родителей, в моем распоряжении была прежняя спальня Ли, а в «Апрельский дом» я приходил лишь на несколько часов в день, чтобы поработать с Питером. Спать в «Апрельском доме» я не мог: я не мог уснуть там, где из окна открывалась панорама Манхэттена и были видны светящиеся часы небоскреба «Парамаунт». Когда я сказал Питеру, что на время переселяюсь к родителям, он, кажется, догадался, в чем дело, но его беспокоило лишь то, буду ли я и дальше вносить свою долю квартплаты; я его заверил, что буду.

Однако когда я с чемоданом явился домой, мама засыпала меня такой кучей вопросов, что я бы, верно, сразу же вернулся к Питеру, если бы не папа, который сердито сказал маме на идише:

— Что с тобой? Мальчик приходит домой, а ты задаешь вопросы! Нечего спрашивать. Мальчик пришел домой, и конец.

После этого мама замолчала — и больше не задавала никаких вопросов до тех пор, пока не увидела большую надпись, которую я повесил на стену у себя в ванной на следующий день после свидания с секретаршей Вивиана Финкеля.

Пытаясь заставить себя перестать думать о Бобби, я пошел в Колумбийский университет повидаться с профессором Финкелем. Он был в восторге. Он обнял меня, расцеловал и предложил мне хересу из бутылки, вынутой из-за томов полного собрания сочинения Джорджа Сантаяны. Пока он разливав херес, я изливал ему свою душу. Он мне посочувствовал насчет Бобби, заметив при этом, что все это мне пригодится в качестве необходимого жизненного опыта, когда я последую своему истинному призванию поэта.

— Кажется, я свалял дурака, — сказал я. — Может быть, мне следует продолжить свое образование.

— Вы уже продолжаете, — заметил Финкель.

Он тут же порекомендовал мне несколько книг, в том числе, насколько я помню, «Воспитание Генри Адамса» и «Мемуары Казановы».

— Это для затравки, — с улыбкой сказал Финкель и пригласил меня пойти с ним на концерт, как в добрые старые времена.

Выйдя из кабинета Финкеля, я разговорился с его секретаршей, сидевшей за большим столом, заваленным книгами и бумагами, — крупной блондинкой в твидовом костюме. В бурю сгодится любая тихая бухта. Я представился, и ответом мне была дружеская улыбка и теплое рукопожатие, а также сообщение о том, что она видела мои университетские капустники и читала мои опусы за подписью Виконт де Браж, когда училась в колледже. Я повел ее в театр. Это приободрило меня куда больше, чем беседа с Финкелем. Секретарша была девушка с головой и довольно хорошо образованная; она стала моим ответом на певца, который был лично знаком с Эйнштейном. Мы с ней пообжимались в такси; когда я ее целовал, она имела обыкновение широко раскрывать глаза, и от нее пахло мылом.

Однако же, когда я после этого свидания вернулся домой, я почувствовал себя обновленным. Я взял толстый красный фломастер и крупно написал на большом листе бумаги: «ЭТО БЫЛО ЛУЧШЕЕ, ЧТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ» (имея в виду то, что произошло в баре) — и повесил этот лист у себя в ванной, чтобы он утешал меня каждое утро. Я совершенно упустил из виду, что этот лозунг может увидеть мама. Она таки его увидела и снова начала устраивать мне допрос:

— Что это было такое лучшее, что могло случиться? Расскажи мне. Скажи, что такое хорошее случилось? Почему ты не можешь рассказать своей матери?

Меня снова спас папа, который приказал ей оставить меня в покое.

— Если случилось что-то хорошее, то надо поблагодарить Бога, и конец! — сказал он.

Но после еще одного свидания с секретаршей Финкеля я перестал с ней встречаться. Конечно, голова на плечах — это хорошо, мыло — тоже, но мне все-таки не хватало черных волос, больших глаз и дурацкой доверчивости Бобби, принявшей за чистую монету заумную болтовню про Халиля Джебрана. Меня преследовали нестираемые слова Бобби: «Не похоже на человека твоего народа». Я поддерживал в себе здравый рассудок тем, что ходил на концерты с Финкелем, изнурял себя работой на Голдхендлера и навещал «Зейде», с которым изучал Талмуд, а заодно слушал его рассказы о старых временах в России и о том, в какую передрягу попал в Палестине дядя Велвел из-за земляных орехов.

— Ну вот, это все решает! — объявил Питер, врываясь в комнату и размахивая в одной руке письмом, а в другой — теннисной ракеткой; затем он дал мне письмо. — Я ухожу! Сейчас же!

Это было письмо из издательства; там, правда, не было никаких обещаний напечатать «Материнское молоко» — задуманный Питером роман, из которого пока была написана только первая глава, — но в письме говорилось, что если продолжение окажется таким же многообещающим, как начало, то можно будет рассмотреть вопрос о публикации. Многочисленные поклонники Питера Куота, вероятно, удивятся, как это они никогда не слыхивали об этом произведении; но дело в том, что в окончательном варианте роман «Материнское молоко» был отвергнут девятнадцатью издательствами, и у Питера хватило ума, чтобы и потом никогда не пытаться его опубликовать.

Это была юношеская попытка, в основу которой легли воспоминания о летних каникулах, которые Питер провел в Мексике. Главная героиня — сорокалетняя учительница из Миннесоты — во время поездки по Мексике знакомится со студентом-старшекурсником, проводящим каникулы в Тахо де Аларкон, и очень быстро из чопорной ханжи превращается в ненасытную нимфоманку, вроде героини фильма «Глубокое горло». Питер с самого начала нашел свою тему. Однако в романе было множество длиннот, да и вообще в этой книге он обогнал свое время. Тогда еще даже «Улисс» был только-только разрешен к печати и считался ужасно непристойной книгой. Смешная сцена в публичном доме в Тихуане, завершающая роман «Сара лишается невинности», взята, в переработанном виде, именно из «Материнского молока», где это — самое лучшее место. Не таков Питер Куот, чтобы дать своему удачному отрывку пропасть без толку.

Короче говоря, в ту же субботу Питер уложил чемоданы и уехал в Мэн: у доктора Куота там была дача, где Питер надеялся в тишине и покое закончить «Материнское молоко». Так завершилось наше с ним творческое сотрудничество и совместное житье.

Сразу же после его отъезда я пошел на традиционную встречу бывших сотрудников «Шутника» и там встретился с Марком Герцем. Он бы худой как щепка, хоть ребра пересчитывай, и свой шницель он поглощал с такой жадностью, что можно было понять, как ему необходимо устроиться на какую-нибудь работу. Он сообщил, что его дядя-меховщик недавно продал свой бизнес, и Марк перебивался из кулька в рогожку, ожидая обещанной ему стипендии, чтобы поступить в аспирантуру в Беркли. Я вызвался устроить его к Голдхендлеру. Голдхендлер воспринял мою рекомендацию очень скептически, но сказал, чтобы Марк пришел к нему потолковать. Марк пришел, когда Голдхендлер завтракал. Незадолго до того у него снова был сердечный приступ, правда менее серьезный, чем первый, и ему пришлось отказаться от своего любимого блюда — мацы со свиными сосисками — и довольствоваться на завтрак обыкновенным омлетом. Вдобавок накануне провалилась одна из написанных им программ и поступило известие, что повысилась популярность передачи Хенни Хольца. И что хуже всего, как мне шепнул Бойд, Голдхендлера беспокоило положение на аляскинских золотых приисках. Клебанов снова приехал в Нью-Йорк.

— Передай мне это говно, — сказал Голдхендлер Бойду, показывая на тарелку с омлетом.

Марк заморгал и удивленно взглянул на миссис Голдхендлер, как ни в чем не бывало сидевшую тут же, за столом, рядом с маленькой дочкой. После этого Голдхендлер задал Марку всего лишь несколько небрежных вопросов. Цвет лица у Голдхендлера был такой же серый, как покрывавшая его щетина, он недавно потерял еще несколько зубов, и, хотя ему было всего тридцать семь лет, Марк, наверное, поверил бы мне, если бы я ему сказал, что Голдхендлеру пятьдесят.

— Ну ладно, Финкельштейн, — сказал Голдхендлер позднее, когда мы остались с ним вдвоем в кабинете, пока Марк ждал внизу, — тебе решать. Он вроде бы толковый парень, только не профессионал.

— Разрешите мне его попробовать, — попросил я.

В этот момент в кабинет вошел Клебанов — дородный мужчина с пышными бакенбардами, в плисовых бриджах и свитере.

— Хорошая новость! — объявил он с порога, даже не поздоровавшись. — Синдикат согласился.

— Вот как! — воскликнул Голдхендлер и расплылся в улыбке, продемонстрировав провалы между зубами. — Отлично! Когда это случилось?

— Я только что говорил по телефону с Джуно. Теперь никому из нас не нужно вкладывать больше ни одного цента. Теперь, как видно…

Когда я уходил, Клебанов продолжал разглагольствовать, а Голдхендлер слушал его с таким же восторженным выражением, с каким «Зейде» читал вслух письма дяди Велвела с отчетами о его судебных победах.

— Ты, кажется, говорил, что он остроумный человек? — заметил Марк, когда мы шли от Голдхендлера.

— Он сегодня был не в духе.

— А, ладно тебе! «Передай мне это говно»! Это же варвар!

— Ты что, не хочешь у него работать?

Марк не ответил. На нем был старый коричневый пиджак, который он носил еще в университете, с заплатками на локтях и обтрепанными обшлагами.

— Мне сейчас выбирать не приходится, — сказал он наконец. — Только не знаю уж, чем я могу быть тебе полезен. Но, в конце концов, я, наверно, получу-таки эту стипендию, так что речь лишь о том, чтобы как-то прокантоваться до лета.

Недели через две Марк переехал ко мне в «Апрельский дом», и мы с ним начали сочинять репризы. Мне было несколько неловко: я, который некогда был по сравнению с Железной Маской ноль без палочки, теперь работал вместе с ним, при этом зарабатывая больше его и находясь на положении его начальства; а он, получивший работу по моей протекции, жил со мной в роскошном отеле за мой счет, ибо я отказался брать с него его долю квартплаты. Да и сочинение реприз шло у него не очень-то гладко. Он был университетский остроумец, а не радиохохмач: это — большая разница, которую Марк хорошо понимал.

— Ты делаешь всю работу, — говорил он, — а я тебе ничем не помогаю; я чувствую себя тунеядцем.

Но я, тем не менее, убеждал его не уходить. Он все-таки выдавал остроумные шутки, да и обсуждать с ним готовые программы было полезно. Хотя теперь я уже больше не мучился из-за Бобби — у меня были другие девушки, правда, не такие умные, как Розалинда Гоппенштейн, — но мне все еще не хотелось жить в «Апрельском доме» в одиночестве. Прежде всего, я не доверял самому себе и боялся, что могу в минуту слабости позвонить Бобби и попросить ее приехать. Кроме того, Марк был куда более приятным соседом, чем Питер.

А теперь — об этой проклятой собаке.

Это был кудрявый терьер по кличке Тоби — несноснейшее существо. Тоби лаял, кусался и задирал любую собаку, которая встречалась у него на пути; едва завидев ее, он начинал рваться с поводка и просто заходиться от лая. Но если встречная собака делала хоть одно движение навстречу Тоби, он сразу же поджимал хвост и испражнялся на него; говорят, редко какая собака умеет это делать. Словом, Тоби был самый обыкновенный трус, притворяющийся большим забиякой.

Тоби невозможно было оставить в квартире одного. Обычно за ним присматривала миссис Уэбб, но если ей нужно было куда-то уйти, то Тоби выл и лаял, не переставая, пока она не возвращалась. Соседи много раз жаловались в полицию, и однажды Бобби спасла Тоби буквально в последний момент, когда его уже волокли к грузовику, подбиравшему бродячих собак. На этот раз она мне позвонила потому, что она не подоспела вовремя, и Тоби успели увезти на этом грузовике. Беда была в том, что Тоби — притом уже в четвертый раз — укусил соседку, пожилую нервную даму; соседка немедленно позвонила куда следует, и Тоби увезли на живодерню. Бобби была в отчаянии и просила меня что-нибудь сделать.

Боюсь, я не проявил должного сочувствия. У меня были причины не любить Тоби. Невзирая на мои отчаянные мольбы, Бобби два раза привозила Тоби в «Апрельский дом», и оба раза это привело к скандалам. В первый раз Питер Куот вернулся домой раньше, чем ожидалось. Мы с Бобби к тому времени уже вылезли из постели и оделись, так что в этом отношении все было в порядке. Однако не успел Питер войти в гостиную, как Тоби укусил его за ногу, и П итер поднял страшный крик: не столько потому, что укус был очень сильный — крови почти не было, — сколько потому, что Тоби порвал Питеру брюки. Бобби была очень смущена и обещала никогда больше не приводить Тоби с собой.

Однако же она нарушила свое обещание. Тоби очередной раз набедокурил, и Бобби боялась, что за ним приедет собачник. Не успел Тоби появиться у нас, как он прыгнул на кресло и справил на него большую нужду, после чего он стал носиться по комнатам, справляя и большую нужду и малую где придется. Ничего подобного я в жизни не видел. Бобби попыталась его поймать, но не тут-то было! В конце концов мы общими усилиями загнали его в угол и заперли в ванной, где он лаял, скулил, выл, скребся, размотал всю туалетную бумагу, опорожнил до отказа свой мочевой пузырь и пищеварительный тракт, съел крем для бритья и наконец уснул в ванне в куче нечистот.

Бобби разделась почти догола — что возбудило меня не больше, чем если бы ей было лет девяносто, — и начала ползать на карачках, чтобы вымыть и отскрести все, что Тоби нагадил. А я тем временем побежал — на беду, дело было в воскресенье — искать какую-нибудь лавку, где можно было купить пятновыводитель и дезодорант. Когда я вернулся, Бобби, все еще в неглиже, в изнеможении лежала на диване и проклинала Питера Куота за то, что ненавидит собак, и меня за то, что я напугал Тоби. Выходило, что это я был во всем виноват. Почему я такой жестокий? Она выкупала Тоби в ванне, помыла его под душем, оделась и ушла, продолжая осыпать меня проклятьями.

И вот теперь, год спустя, Бобби рыдала в телефонную трубку:

— Срулик, мне ужасно неприятно тебя беспокоить, но мне больше не к кому обратиться. Бедный Тоби! Эдди вообще ничего не умеет, не знаю, как он живет.

Впервые я услышал из уст Бобби что-то нелестное о человеке, который был лично знаком с Эйнштейном.

— Ладно, ладно, — сказал я. — Сегодня вечером уже ничего нельзя сделать. Давай поговорим об этом утром.

Утром мы взяли такси и поехали в собачий питомник, но Тоби там не было. Мне, честно говоря, не очень-то хотелось выручать этого вредного пса. Я намекнул, что, может быть, Бобби сумеет получить распоряжение судьи о возврате собачки, но это потребовало бы времени и денег, да и шансов на успех было мало, потому что соседка была твердо намерена добиться своего и избавиться от Тоби. Смотритель питомника посоветовал Бобби купить другую собаку и позабыть о Тоби.

Бобби немного поплакала, но, пока мы ехали обратно, успокоилась и даже стала расспрашивать меня о моей сестре Ли, о Питере Куоте и о Голдхендлере. Мне пришло в голову, что, может быть, на самом деле никакой беды с Тоби не стряслось и все это опять обман и предлог, чтобы меня заарканить. Но нет, вроде бы Бобби вполне искренне беспокоилась о своей собачке, и она знала, что если она меня позовет, я всегда откликнусь. «НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЙ С НЕЙ ДЕЛА» — грохотала у меня в мозгу одиннадцатая заповедь.

— Остановитесь здесь, пожалуйста, — сказал я таксисту. Он подрулил к дверям большого зоомагазина, в витрине которого прыгали и резвились собаки всех пород и размеров, и я купил Бобби новую собаку, чтобы покончить со всем этим делом.

Бойд пробежал через аппаратную студии Н-8, самой большой в «Радио-Сити», с кипой программ, размноженных на мимеографе. У него все еще был тот землистый цвет лица, который поразил меня, когда я вернулся из Европы. Это был результат болезни печени, подхваченной им на Аляске, куда он ездил вместе с шефом; он никак не мог оправиться и выглядел как мешок костей. Голдхендлер же, напротив, был бодр и жизнерадостен, как никогда. Поездка на Аляску явно увенчалась успехом, хотя подробностей я не знал. День и ночь Голдхендлер беседовал по телефону с Клебановым, обсуждая технические проблемы, курсы акций и капиталовложения.

— Там кое-кто из твоих знакомых, — сказал мне Бойд, мотнув головой в сторону двери.

Я вышел в коридор, по которому непрерывно сновали из одной студии в другую техники, музыканты, актеры, актрисы и рекламисты. Там на диване, скрестив ноги, сидела Бобби. Я с ней не виделся и даже по телефону ни разу не говорил уже добрых полгода.

— Привет, Бобби!

— А, привет, Срулик!

Она выглядела удивленной. Она сказала, что пришла на какое-то прослушивание, но я подумал, что, возможно, на самом деле она просто хотела как-то невзначай встретиться со мной. Ее белые перчатки от постоянных стирок приобрели желтоватый оттенок, и сиреневый костюм тоже был изрядно, поношен; она похудела, под глазами у нее были темные круги.

— Ну, как съездил?

— Неплохо.

— Мне было бы интересно послушать о твоих впечатлениях. Может, как-нибудь поужинаем вместе?

— Охотно.

— Давай сообразим. Я свободна в пятницу вечером. Но ведь в пятницу вечером ты всегда ходишь к родителям. Так ведь? Я правильно помню?

— Я сейчас живу у родителей.

— Вот как? Их, должно быть, это очень радует.

Я сказал, что я ей позвоню, и вернулся в студию, очень встревоженный. Ей явно приходилось туго. Но, Боже правый, что же мне сделать, чтобы освободиться от притяжения этого гравитационного поля?

Прошло несколько дней.

— Привет, Срулик! Мы, кажется, договорились как-нибудь поужинать?

Хотя папа с мамой были тогда во Флориде, звонок Бобби меня смутил.

— Срулик, если ты не хочешь меня видеть, то так и скажи!

— А, Бобби, не говори глупостей!

Я предложил ей один вечер, потом другой. Нет, нет, в эти дни она занята. Тогда я сказал, что позвоню ей позже или пусть она мне позвонит. Она холодно попрощалась и повесила трубку. «Ладно, Бобби, — подумал я, — черт с тобой; баба с возу — кобыле легче».

Питер Куот никогда никому не писал писем, поэтому приглашение на свадебный прием в отель «Уолдорф» было для меня громом с ясного неба. Когда Питер уехал из Нью-Йорка, он и Мэрилин были в ссоре — настолько, что он даже перестал о ней говорить, то есть поносить ее. Прошел год — и вот тебе раз! Я глазам своим не верил. К приглашению была прикреплена скрепкой записка, написанная на бумаге с грифом Гарвардского университета:

Когда-то, после того как Питер познакомился с Бобби, он предсказал, что я в конце концов на ней женюсь. Я ответил, что этому не бывать, но что вот он-то, возможно, женится на Мэрилин Леви. Питер поклялся, что, если это произойдет, в день свадьбы он заплатит мне тысячу долларов.

Я позвонил Питеру в Бостон.

— Поздравляю! В качестве свадебного подарка прими от меня тысячу долларов.

В трубке послышался смешок облегчения:

— Очень великодушно с твоей стороны, Дэви. Спасибо.

— И, конечно же, я приду на скромное торжество.

— Отлично! Еще я приглашаю туда Голдхендлера и Бойда. Это будет быстро и безболезненно. Мы бы вообще обошлись гражданским браком у судьи, если б не эта ее религиозная бабка.

— Ничего, если я в «Уолдорф» приведу Бобби?

— Ага! — в голосе Питера послышалась саркастическая нотка. — Все еще при ней?

— Что-то вроде того.

— Конечно, приводи, о чем речь! Там будет такая прорва народу… Милочка, сколько уже набирается, четыреста пятьдесят?

— Четыреста семьдесят семь, — глухо прозвучал на заднем плане голос Мэрилин.

— Она здесь? — спросил я. — Могу я и ее поздравить?

— Конечно, она здесь. Мы решили не дожидаться официальной церемонии. — На заднем плане послышались возмущенные женские протесты. — Да нет, я шучу. Она по-прежнему неприступна, как скала.

— Он абсолютно невозможен, — сказала Мэрилин, взяв трубку.

— Он шалопай, Мэрилин, но, может быть, еще и гений.

— Так ты приведешь Бобби, да? Может быть, вы последует вашему примеру?

— Во всяком случае, не в ближайшем будущем.

— Хм! Ну, ладно, передай ей от нас привет.

В полете с базы Лажес, Азорские острова, в аэропорт Лод, Израиль.

14 октября 1973 года

Отель «Хилтон», Тель-Авив.

17 октября 1973 года

Гарри Голдхендлер лежал в богато разукрашенном, до блеска отполированном гробу орехового дерева с серебряными ручками, отделанном плюшем и увитом цветами. Мы, ортодоксальные евреи, заворачиваем наших усопших в белые саваны и, где это позволяет закон, так и опускаем их в могилы: ибо прах ты, и в прах возвратишься. Там, где положено хоронить усопшего в деревянном ящике, этот ящик должен быть грубоструганым и без всяких украшений, и особо набожные евреи еще и просверливают в нем несколько отверстий, дабы через них прах усопшего мог вернуться в прах, из коего он вышел. Такова древняя традиция. Но, конечно, сейчас так поступают далеко не все евреи.

Со своего места в длинной процессии людей, двигавшихся мимо гроба, я мог видеть лишь бледное лицо Голдхендлера. Когда подошла моя очередь последнего прощания с почившим, я увидел, что он лежит в смокинге и черном галстуке бабочкой: собственно, это был тот самый старый двубортный смокинг, который он надевал на театральные премьеры. Глаза у него были закрыты, лицо все еще осунувшееся от усталости; если не считать того, что сейчас он был чисто выбрит и одет в вечерний костюм, он выглядел так же, как тогда, когда глубоко за полночь без сил вытягивался на диване, чтобы урвать часок-другой сна. Мне казалось, что если я сейчас потрясу его за плечо, он откроет один глаз и хрипло скажет: «Разбуди меня еще через четверть часа, Рабинович!». Но теперь Гарри Голдхендлеру предстояло спать гораздо дольше. Впервые с тех пор как он занялся сочинением острот, у него теперь было достаточно времени, чтобы отдохнуть.

Раввина на похоронах не было. Не было ни молитв, ни гимнов и никакой музыки. Надгробное слово произнес известный издатель, который нередко заходил к Голдхендлеру и хохотал над его остротами. Он воздал хвалу усопшему, сказав, что это был отличный семьянин, верный друг, человек блестящего остроумия.

— Гарри не хотел бы, чтобы дань нашей памяти мы отдали ему слезами, — закончил он свою речь.

Действительно, я не заметил, чтобы кто-нибудь плакал. На похоронах были многие знаменитые комики, напустившие на себя несвойственный им скорбный вид, — Берт Лар, Джимми Дюранте, Эл Джолсон, Фанни Брайс, — а также множество мелкой сошки, вроде Николаса Нидворакиса и Морри Эббота. Пришел и Хенни Хольц: позднее миссис Голдхендлер зло жаловалась на это. Рядом со мной сидел Скип Лассер, и в толпе голливудских светил я заметил Билли Роуза и братьев Гершвинов. Кроме того, пришли многие друзья и знакомые Голдхендлеров и люди из радио- и из театрального мира, знавшие Голдхендлера по работе, так что во время церемонии большинству пришлось стоять.

Я, кажется, был там единственным человеком в ермолке; не желая этим бравировать, я сел в последнем ряду. Когда миссис Голдхендлер, одетая в траур, в сопровождении своих сыновей, двинулась к выходу, я вполголоса прочел по Голдхендлеру «кадиш». Когда родные Голдхендлера ушли, гости разбились на группки и начали обмениваться приветствиями и рукопожатиями, делиться новостями и рассказывать анекдоты. Около открытого фоба стоял Бойд, делая какие-то заметки в блокноте. Когда все разошлись и у гроба остались лишь мы с Бойдом, неслышными шагами подошел служащий похоронного бюро: он закрыл гроб, поставил его на тележку и выкатил в боковую дверь — наверно, прямо в печь, потому что Голдхендлер завещал, чтобы его кремировали. Бойд следил, как увозили покойного шефа, и вытирал глаза. Вопреки надгробному напутствию, он отдал Голдхендлеру дань памяти слезами. После этого другой служащий вкатил другой причудливо убранный гроб, в котором лежала очень накрашенная старая дама, и я ушел.

Случилось так, что как раз в тот пятничный вечер мне нужно было выступать в папиной синагоге на заседании культурного форума, основанного рабби Гоппенштейном. Я заранее сказал Бобби, что это выступление я посвящу памяти Голдхендлера, и она робко спросила, нельзя ли и ей прийти и послушать.

— О чем речь? Конечно, приходи, — сказал я.

Я видел, как она прошла на галерею и села в заднем ряду. Потом мне была видна лишь ее зеленая шляпка, заслоняемая шляпками других женщин.

Собралось довольно много народу. Профессиональный хохмач из семьи Гудкиндов был в этой ортодоксальной еврейской общине своего рода знаменитостью, потому что я уже успел поухаживать за дочерьми нескольких членов общины, да и мой роман со всем известной Розалиндой Гоппенштейн тоже не был секретом. Моя речь должна была послужить легкой интерлюдией между тяжеловесными докладами о Маймониде и Мозесе Мендельсоне. Я, конечно, немало поразил почтенную публику, сообщив, что только что скончался мой шеф, король реприз Гарри Голдхендлер, и что я решил покончить с карьерой анекдотчика и собираюсь прочесть «геспед», надгробное слово в память о человеке, которым я восхищался. Во всяком случае, во время моей речи, кажется, мало кто дремал.

С того дня, как я прочел эту речь, прошло тридцать пять лет, но я помню, что начал я с довольно тяжеловесных рас-суждений о том, какова природа юмора, который я назвал Божьим утешением, ниспосылаемым человечеству в его земных злоключениях. Я и до сих пор так думаю. Потому-то я и согласился взять на себя защиту Питера Куота. Каковы бы ни были его неврастенические, невежественные издевки над еврейством, он преобразовал их в избавительный смех. Я указал, что наиболее любимые человечеством писатели — Марк Твен, Мольер, Диккенс, Сервантес и наш Шолом-Алейхем — это писатели, которые заставляли людей смеяться. У Гарри Голдхендлера, сказал я, не было никаких иллюзий относительно того, что представляет собою его радиоюмористика; он был человеком большого таланта, но посвятил его созданию недолговечных развлекательных программ, и это давало ему удовлетворение.

— Наши отцы приехали в «а голдене медине», веря, что здесь улицы усыпаны золотом, которое нужно лишь поднять, — сказал я в заключение. — Мой шеф обнаружил, что это правда, но он изнурил и убил себя, пытаясь поднять слишком много и слишком быстро. Миллионы людей смеялись, слушая по радио шутки популярных комиков, и никто не знал фамилии человека, который на самом деле их смешил. Если бы они знали Гарри Голдхендлера, они, возможно, любили бы его так же, как любил его я.

Когда я вышел из синагоги на тротуар, заполненный расходящимися прихожанами, ко мне кинулась мама:

— Ты говорил чудесно! Пойдем к нам, мы пригласили кучу людей. Папа хочет в память о Голдхендлере почитать кое-что из Шолом-Алейхема.

— Может быть, у него другие дела, — сказал папа, увидев, как я бросил взгляд через улицу — туда, где в тени дома стояла Бобби. Это был единственный раз, когда он ее видел.

Я сказал, что, может быть, подойду попозже, и поспешил к Бобби, которая уже двинулась прочь.

— А, привет! — сказала она. — Разве ты не хочешь пойти со своими родителями? — В ответ я взял ее под руку. — Стыд и позор, что здесь не было жены и детей Голдхендлера. Это была замечательная речь, насколько я могла ее понять. Конечно, многое до меня не дошло — все эти выражения на иврите и так далее.

— О чем ты говоришь? Да я сказал на иврите разве что одно или два слова.

Она резко остановилась, отняла руку и поглядела на меня.

— Ты что, серьезно? Дэвид, да ты швырялся ими не переставая. Твои слушатели все понимали, но я, конечно, — нет.

Я мысленно восстановил в памяти свою речь и сообразил, что я действительно довольно часто вставлял слова на идише, который, учитывая обстановку, я и не воспринимал как иностранный язык. Бобби же, конечно, не могла отличить идиша от иврита.

— Тебе было хорошо слышно?

— О, да. Эти женщины сидели очень тихо. Милый, там, на галерее, все тобой восхищались. И, кстати, некоторые как-то странно на меня поглядывали. Или, может быть, это мне только казалось от смущения.

Войдя в квартиру Морри Эббота, Бобби сбросила туфли и забралась с ногами в кресло. Мы пили виски и говорили далеко за полночь, я рассказал ей, как во Флориде Голдхендлер за несколько дней заново переписал текст «Джонни, брось винтовку». Это было для нее новостью. В труппе, по ее словам, говорили, что Голдхендлер лишь пытался вставить в текст несколько избитых шуток, но Лассер все это выбросил. Она понятия не имела, что сцену в госпитале, которая спасла спектакль, написал Голдхендлер.

Заговорив о мюзикле Скипа Лассера, мы вспомнили и о том, как началась наша связь. Бобби грустно заметила, что квартира Морри Эббота не очень романтичное место для свиданий, и она скучает по нашему с Питером прежнему номеру, откуда были видны небоскребы, и река, и светящиеся часы на «Парамаунте», по хемингуэевской подушке и гардениям. Ни она, ни я ни словом не упомянули о том, что недавно я опять сделал ей предложение. Между нами не ощущалось охлаждения, но была какая-то странная сдержанность. Бобби ушла в два часа ночи, по-сестрински поцеловав меня у лифта.

На следующий вечер, когда кончился шабес, я позвонил папе и сказал, что хочу с ним потолковать. Я застал его, когда он уходил на заседание сионистского общества, где он должен был председательствовать. Он сказал, что если я пойду с ним, он при первой возможности попросит, чтобы кто-нибудь его заменил, и у нас будет время поговорить. До того я всю субботу ходил по Центральному парку, думая о том, как мне лучше преподнести папе свою новость. Но такое уж мое везение, что вечером разразилась гроза, и вместо того, чтобы медленно пойти с папой пешком и за это время все ему, не торопясь, объяснить, нам пришлось поехать на такси.

Мой разговор с папой на следующий день после этого я потом долго называл про себя «перестрелкой в коррале O.K.». Этот разговор произошел в квартире Морри Эббота в «Апрельском доме». Конечно, не только не было никакой перестрелки, но даже голоса никто не повысил, да с папой в этом никогда не было необходимости. Но это было решающее столкновение, приведшее к быстрой развязке. Вот что произошло.

План, который я разработал, гуляя накануне по Центральному парку, заключался в том, чтобы сказать папе, что я собираюсь обручиться с Бобби, но пока не жениться — по крайней мере, до поры до времени. Потому что, как я собирался разъяснить, мне нужно очень серьезно поработать перед юридическим факультетом, и Бобби тоже потребуется время, чтобы подготовиться к переходу в иудаизм, и все такое прочее. Если пожениться прямо сейчас, это может очень осложнить дело для нас обоих. Сделав ей предложение, я назвался груздем, и теперь нужно лезть в кузов: это будет заключаться в помолвке. Так я все это и изложил папе, и он выслушал меня, не перебивая.

— Ты уже рассказал обо всем этом своей молодой даме?

— Нет, я хотел сперва поговорить с тобой.

— Большое спасибо тебе за это.

Затем он подробно расспросил меня о Бобби: о ее семье, религиозных взглядах, образовании, работе и так далее, и я честно на все ответил. Воспринимая Бобби папиными глазами, я начал понимать, что ее религия была всего лишь вершиной айсберга, больше всего бросающейся в глаза, а суть была в том, что Исроэлке завел себе красивую девушку без роду и племени, почти без образования и не очень умную; все это, конечно, я и раньше знал, но я знал также нежность, красоту и любовь. Я надеялся, что папа это поймет — ведь он же, в конце концов, был мужчиной.

— Исроэлке, сначала ты сказал мне, что все это не очень серьезно, — проговорил он наконец. — Ты говорил мне это снова и снова.

— Да, говорил.

— А потом ты сказал, что с этим покончено.

— Знаю.

— А теперь ты говоришь, что хочешь на ней жениться. — Да.

— Аитохен? — спросил папа.

Аитохен — это очень емкое идишное слово, заимствованное из иврита и вмещающее в себе тысячи лет еврейского опыта. Это можно перевести как «Как же это может быть?», или «Как это понять?», или «Чего ради?», или «Какого рожна?», или даже в качестве удивленного просторечного «Черт возьми!». Все это — разные оттенки слова аитохен. Одним этим словом папа со смешком нашел со мной общий язык.

Я постарался как можно понятнее объяснить ему, что произошло. Я рассказал, как Бобби меня любит, какая у нее практическая сметка, как она привязана к своей матери и из кожи вон лезет, чтобы в кризисные годы заработать ей и себе на жизнь. Я доказывал, что, при моем-то образовании, я не могу придавать тому, что она не еврейка, такое же значение, какое придают они с мамой. А какое еще образование я мог получить в Америке? Идея «Зейде» сделать меня илуем — сама по себе достаточно отжившая свой век — была с самого начала обречена на провал. Я американец, я живу в Америке, и я влюбился в красивую американку. Я пытался с ней порвать, но не сумел, и вот — пришло время поставить точку. Что ж делать? Чему быть, того не миновать.

Папа смотрел на меня озадаченно, и я чувствовал, что он не удовлетворен.

— Ты уже, кажется, знаком с ней довольно давно? — спросил он, когда я закончил свои разглагольствования. — Два года?

— Чуть больше.

— Ты говоришь, ты с ней порвал и снова сошелся?

— Два раза.

— А теперь что случилось? Вы поссорились? Она поставила тебе ультиматум?

— Нет, ничего подобного.

Пауза. Когда папа о чем-то напряженно думал, он всегда начинал расхаживать взад и вперед; и я до сих пор делаю то же самое. Он встал и, заложив руки за спину, стал ходить по комнате.

— После разрыва, пока вы с ней не встречались, у нее были другие мужчины?

— Да.

— Это тебя не смущает?

Удар в солнечное сплетение: человек, который лично знаком с Эйнштейном.

— Нет… не смущает.

— А она действительно хочет перейти в иудаизм?

Здесь он копнул еще глубже.

Зеленая шляпка Бобби на галерее для женщин. Бобби озадачена идишистскими словами в моей речи. Бобби ждет меня на другой стороне улицы, напротив синагоги. После этого — мыс Бобби в «Апрельском доме», чуть-чуть отчужденные, сдержанные.

— Она это сделает.

Папа сделал еще несколько шагов, потом остановился и решительно сказал:

— Я тебе вот что скажу. Я никогда не был в Англии, но Дизраэли как-то высказал такое мнение: «Единственная истина — это раса. Другой нет». Он пришел к этому мнению на основании собственного опыта, а он был премьер-министром Англии. Ты должен быть уверен, что ты очень хорошо понимаешь ощущения этой молодой дамы. Не по отношению к тебе. Тебя она любит. Это мы знаем. А по отношению к тому, чтобы стать еврейкой. Это останется с ней до конца ее жизни.

Насколько еще глубже папа копнет?

«Мне нужно научиться делать гефилте фиш, и после этого я выйду за тебя замуж».

«Ты не знаешь, когда нужно уходить, Срулик? Не похоже на человека твоего народа».

«В синагогу мчатся пулей два Абраши, трое Срулей».

День Всех Святых.

Жи-ды! Жи-ды!

— За это я не беспокоюсь.

— Пусть так. — Папа заговорил строгим, деловым тоном. — Скажи мне, пожалуйста, почему ты решил сделать ей предложение именно сейчас? И не увиливай, Исроэлке, скажи правду! Что такое сейчас случилось?

Я ответил ему. Я рассказал, как мы были в гостях у Ли, и как Бобби расплакалась при виде ребенка, и как она держала ребенка на руках. Я попытался объяснить папе, что я при этом чувствовал.

— Понимаю, — сказал папа. — Теперь я, кажется, тебя понимаю. Он помолчал, продолжая ходить взад и вперед. Затем он сел в кресло. Я как живого вижу его сейчас, и я понимаю — возможно, впервые, — что Минскер-Годол и все его выходки состарили папу не меньше, чем другие заботы, которых у него было хоть отбавляй.

— Исроэлке, ты очень плохо обошелся с этой девушкой, — сказал он мне с легкой грустью на своем ясном, выразительном идише. — Ты причинил ей большое горе. Она старше тебя и практичнее, но это не важно. Ты — менш, и поэтому ты не можешь вынести ощущения собственной вины. Это понятно. Но жениться только для того, чтобы не чувствовать себя виноватым, — только для того, чтобы таким образом извиниться перед женщиной за причиненное ей горе, — это не дело. Не дело и для нее, и для тебя. Это — не та основа, на которой можно строить совместную жизнь. Это — ошибка. Но ведь это — главная причина, почему ты хочешь на ней жениться, или это не так?

Минута прозрения.

— Да, это главная причина.

— Как ее зовут?

Если бы я не помнил очень ясно, что он это спросил, я бы об этом не упомянул, настолько это кажется невероятным. Однако в течение двух с лишним лет Бобби была для него всего лишь «девушкой» или «молодой дамой».

— Вайолет, — сказал я; сам не понимаю, почему я не сказал «Бобби».

— Вайолет? Ладно. — Он перешел на английский язык. — Мне кажется, тебе бы следовало ей сказать: «Моя дорогая Вайолет, я сказам, что я хочу на тебе жениться, и я не кривил душой; и раз я это сказал, я это сделаю. Но чем больше я думаю о том, чем это для нас обоих чревато, тем больше я прихожу к выводу, что это было бы ошибкой. Давай все это обсудим, и если ты со мной согласишься, я хочу дать тебе денег. Это — лучшее, что я могу сделать. Это поможет тебе устроить свою жизнь, не очень тревожась о куске хлеба». Ты должен обдумать и сказать ей что-то в этом роде.

— То есть откупиться от нее? — резко сказал я.

— Не передергивай мои слова, — сказал папа, покачав головой. — Мне кажется, она не обидится, Исроэлке, и вовсе не обвинит тебя в том, что ты хочешь от нее откупиться. Она, кажется, практичная девушка; ее это, может быть, и огорчит, но в то же время она почувствует облегчение. Стать евреем — это в наши дни не такая уж выгодная сделка, поверь мне.

Мы все говорили и говорили — до тех пор, пока темнота за окном не сменилась серым цветом раннего утра, но это — главное, что было сказано во время «перестрелки в коррале O.K.».

Бобби не подавала о себе вестей целый год.

Первый курс юридического факультета — это не столько процесс приобретения знаний, сколько испытание на прочность, подобно обрезанию в зрелом возрасте у некоторых диких племен. Цель этого испытания — отсеять слабых. Никогда в жизни я еще так много не работал. Учение в колледже, по сравнению с этим, было просто детской игрой. Неделю за неделей, месяц за месяцем я трудился как вол, я был глух и слеп ко всему, кроме очередных учебных заданий и подготовки к экзаменам. Наступил и окончился мюнхенский кризис, Гитлер оккупировал Чехословакию, все больше и больше было разговоров о предстоящей войне, но для меня все это словно происходило на Плутоне. Когда начались летние каникулы, я стал заниматься лишь еще упорнее. В библиотеке посещаемость упала почти до нуля, но я просиживал там с утра до вечера и в июле, и в августе, наверстывая то, что я упустил, пока работал у Голдхендлера.

Бобби позвонила мне в тот день, когда Англия объявила войну Германии. Она хотела поделиться со мной впечатлениями, а заодно дала мне свой новый адрес и номер телефона. Она рассказала, что поступила в труппу, которая репетирует очередной мюзикл, и очень этому радовалась. Я, конечно, пошел на премьеру, а после спектакля мы встретились и вместе поужинали; потом мы встретились еще несколько раз. Я почувствовал, что могу снова поддаться своей прежней хронической слабости, и, чтобы это предотвратить, чуть не женился на Розалинде Гоппенштейн. Вот как это случилось.

В мае 1940 года, как раз когда Гитлер захватил Францию, папа тяжело заболел. Я думаю, он переутомился, собирая аффидевиты, по которым еврейские беженцы из Европы могли приехать в Соединенные Штаты. Множество аффидевитов он подписал сам, а некоторые попросил подписать меня. Папа заверил меня, что когда беженцы с этими аффидевитами приедут в Америку, заботу об их устройстве возьмут на себя еврейские организации, и так оно и было. Я никогда даже не видел тех людей, которых, возможно, спас от смерти тем, что поставил свою подпись на каких-то бумагах. Падение Франции, Бельгии и Нидерландов означало, что железная нацистская дверь 4ахлопнулась перед носом у тысяч беженцев, в том числе у некоторых из тех, кто уже получил папины аффидевиты. В конце мая, в Шавуот, папа попросил меня прочесть «Акдамус», потому что он плохо себя чувствовал. Я ответил, что такой шейгец, как я, недостоин читать «Акдамус». Он сказал, что это не важно: раз я знаю эту молитву, то пусть я ее и прочту.

После этого ко мне подошла Розалинда, она поздравила меня, пожала мне руку и пригласила меня пойти с ней на «Травиату» — благотворительный спектакль в пользу синагоги. Когда я смотрел, как бедная, пожертвовавшая собой куртизанка умирает от туберкулеза под одну из самых чарующих мелодий, какие написал Верди, я с болью в сердце вспоминал Бобби Уэбб. Я начал снова ухаживать за Розалиндой, и ее родители это явно одобряли. Моя летняя работа в юридической конторе оставляла мне довольно много свободного времени. Мы с Розалиндой ходили в театр, ездили верхом и купались в Джонс-Бич. Я даже провел два выходных дня в гостинице, куда Гоппенштейны поехали отдыхать. Раби Гоппенштейн и его линкороподобная супруга, видя меня, расплывались в улыбках. В начале сентября они пригласили меня на субботний ужин, что было редкой честью и явным признаком поощрения, поскольку они ведь были не американцы, а сдержанные европейцы.

В то время международное положение стало чуть более обнадеживающим. Лето ознаменовалось битвой за Англию. Впервые Гитлер получил по зубам. Становилось все вероятнее, что Америка тоже вступит в войну. Пошли разговоры о введении воинской повинности. В припадке патриотизма, не без примеси задней мысли, я отправился на комиссию по призыву в военно-воздушные силы. Грязь, вши и кишащие крысами окопы, описанные в книге «На Западном фронте без перемен», — это было, конечно, не для меня. Я мечтал о голубых просторах, в которых царят герои, летающие на «спит-файрах» и «харрикейнах». Я обнаружил, что у меня есть некоторый шанс попасть в военно-воздушную академию, если я немного подправлю здоровье, подорванное долгими часами работы у Голдхендлера, усилиями Бобби Уэбб, регулярно пропускавшей своего возлюбленного Срулика через мясорубку, и испытанием на прочность на юридическом факультете.

Поэтому я сделал три вещи: я начал заниматься боксом, записался на курсы летчиков-любителей и стал серьезно подумывать о женитьбе на Розалинде Гоппенштейн. Этим я преследовал следующие цели: во-первых, привести себя в боевую форму; во-вторых, вернуться на призывную комиссию не каким-то штафиркой-юристом, а человеком с пилотскими правами; в-третьих, обзавестись честной, добродетельной, красивой еврейской женой, которая сможет ободрять моих родителей, пока я буду сражаться в небесах, и, возможно, даже произведет на свет одного или двух младенцев, дабы в них сохранилась память обо мне, если я обрушусь с неба на землю, объятый пламенем.

Бокс действительно меня закалил, но на летных курсах я отнюдь не преуспел: я так и не дошел до стадии полета без инструктора. Я плохо ощущал высоту — и поэтому выполнял идеальную посадку, когда находился еще в двадцати пяти футах над землей. Так что от идеи стать летчиком пришлось отказаться.

Субботний ужин у Гоппенштейнов начался отлично, и все шло как по маслу до тех пор, пока не подали десерт — розовый пудинг, приготовленный линкороподобной раввиншей. Раби Гоппенштейн, продолжая начатое ранее рассуждение о каком-то тонком нюансе субботней литургии, поддел вилкой кусок пудинга.

— Раби, — резко сказала его жена, прерывая разговор, — пожалуйста, ешь ложкой.

Эта фраза сразу же безошибочно выдала ее немецкое происхождение: она произнесла «пошалуйста» и «лёшкой».

Раби Гоппенштейн улыбнулся мне и ей и заметил, что, в сущности, не имеет большого значения, каким прибором он берет пудинг. В его словах прозвучал мягкий упрек жене за то, что она прервала ученую беседу, и оттенок галльской иронии касательно женских привычек.

— Нет, это имеет значение, — проревела миссис Гоппенштейн, — потому что я приготовила этот пудинг, и я хочу, чтобы ты умел вести себя за ШТОЛОМ и ел ЛЁШКОЙ.

Вдобавок к «лёшке» еще и «штол»! Я взглянул на Розалинду и вдруг заметил, насколько она похожа на свою мать; я заметил также, что Розалинда восприняла этот эпизод как нечто само собой разумеющееся — видимо, обычное дело в этой семье. Раби Гоппенштейн, еще раз иронически улыбнувшись, положил вилку и взял ложку, которой и съел пудинг. Слова «ШТОЛ» и «ЛЁШКА» до сих пор звучат у меня в ушах. До этого я еще размышлял, жениться мне или не жениться на Розалинде — она была приятная и образованная девушка, хотя любви между нами не было, — но в тот момент я понял, что нет, я ни за что на ней не женюсь.

Аэропорт Лод, Израиль.

Отдел технического обслуживания «Эль-Аль».

Воскресенье, 4 ноября 1973 года

ЦАХАЛ — это сокращение от ивритских слов, означающих «Армия Обороны Израиля», а Цахала — это богатый северный пригород Тель-Авива, где живут многие израильские генералы. Там, например, находится большой дом Моше Даяна. Генеральская жена, с которой встречался Марк, взяла Эйба к себе в дом и, с любезного согласия генерала, приютила там же и Сандру. Эти израильтяне — светские израильтяне, конечно — склонны, как говорится, «по-взрослому» смотреть на вопросы брака и развода. Генерал появился, когда я был там в гостях, и я не заметил никакой неловкости в отношениях между ним, Марком и женой генерала, которая не очень красива, но во многих других отношениях весьма примечательная женщина. У нее инженерный диплом хайфского Техниона, и она работает в авиаконструкторском бюро. Генерал, ее муж, кажется, влюблен в какую-то другую женщину — вроде бы жену управляющего банком, но я в подробности не вникал. Марк принял предложение читать лекции в Технионе — конечно, сугубо временно, как он меня заверил: он никоим образом не собирается совсем поселиться в Израиле.

Когда я пришел, Сандра сидела с Эйбом в саду и кормила его обедом. Я оставил их вдвоем и вошел в дом, где Марк злорадствовал по поводу очень ругательной рецензии на роман Питера Куота в журнале «Тайм». Это был старый номер, чуть ли не месячной давности: из-за войны почта из Америки в Израиль шла очень долго.

— Вот и окончена куотовская жидокомедия, — сказал Марк, — и давно пора! Шутки в сторону: беллетристика куотовской школы умерла. Евреи — это обреченная порода, потому что сколько еще военных чудес может сотворить Израиль? Это уже больше не смешно.

Хотя я тогда был не в настроении спорить, он задел меня за живое, и я ополчился на него.

— Мы вовсе не обреченная порода — и именно потому, что существует Израиль, — возразил я. — Вот если мы перестанем смеяться над собой, мы и вправду можем стать обреченной породой. Что же до военных чудес, то, не волнуйся, они будут продолжаться до тех пор, пока арабы не поумнеют и им не надоест умирать за советские интересы. Тогда наступит мир.

— Он твой клиент, — горько сказал Марк.

Собственно говоря, Питер не в таком уж аховом положении. Его последний роман, конечно, оказался неудачей, и издатель, естественно, не жаждет дальше печатать его книги, но Питер уже обратился к другому издателю с идеей нового романа. Он позвонил мне на следующий день после окончания войны и рассказал, что в этом романе он задумал обыграть, хотите — верьте, хотите — нет, эпос о Гильгамеше. Он натолкнулся на этот добиблейский рассказ о всемирном потопе и начал, как одержимый, читать книги о шумерских верованиях — как я понимаю, довольно бессистемно. Питер хочет написать потрясающую книгу о древнем Двуречье, заканчивающуюся описанием всемирного потопа.

— Это будет роман о последней катастрофе, мощная аллегория современности, — сказал он.

Новый издатель на эту идею явно клюнул, и речь уже идет о многоцифровом гонораре. Гильгамешевского Ноя зовут Ут-Напишти. Питеру придется что-то сделать, чтобы это имя не звучало так смешно, но я уверен, что он что-нибудь придумает. Питер горазд на выдумки.

В саду я попрощался с Сандрой. Она и Эйб так же скрытничают относительно своих будущих планов, как Ли и Моше Лев. Я лишних вопросов не задаю. Эйб ослеп не полностью. Когда сняли бинты, он одним глазом различал свет и тень, а другим реагировал на световые раздражители. Теперь ему снова наложили бинты. Израильские врачи сказали Марку, что лучший хирург в мире, который делает такие операции и может вернуть Эйбу зрение, работает во Флориде. Сандра повезет к нему Эйба, когда он достаточно оправится, чтобы вынести перелет. Он должен будет пробыть во Флориде около года, а Сандра тем временем хочет поступить на юридический факультет в Майами.

— Я буду его глазами, — сказала Сандра, — если ему это будет нужно; и, во всяком случае, я смогу стать юристом. Он сумел внушить мне интерес к юриспруденции.

— Он сумел внушить тебе интерес к себе, — сказал я.

— Ладно, возвращайся домой, — сказала Сандра. — Мама, наверно, уже на стены лезет, оставшись в Джорджтауне одна как перст.

Когда я пожимал руку Эйбу, мне трудно было найти слова. Я выдавил из себя лишь какую-то пустую ободряющую фразу насчет того, что авось все будет хорошо.

— Все уже хорошо, — сказал он с грустной, но одухотворенной улыбкой, подняв ко мне свое незрячее забинтованное лицо. — Мы победили.

Затем генерал пригласил меня с ним выпить. Он любит шотландское виски, и в этом он не похож на других израильтян, которые чаще всего совсем не пьют спиртного, а если и пьют, то разве что сладенькие ликеры. Генерал — типичный профессиональный военный, высокий, крупный человек с большой челюстью, тяжелыми кулаками и простыми, обезоруживающими манерами. Перед войной он работал в военной администрации Газы. Я передал ему слова Моше Лева о переговорах по разъединению войск. Генерал очень резко возразил. Он сказал, что государственный секретарь — оппортунист, который продает Израиль за понюшку табаку ради того, чтобы выслужиться перед арабами, тогда как решительная американская поддержка израильской позиции могла бы уже сейчас обеспечить прочный мир на Ближнем Востоке.

— Арабский мир находится в состоянии полного хаоса, — сказал генерал. — С Сирией покончено. Египет наголову разбит. Советский Союз делал много шума и посылал арабам оружие, но не смог им помочь. Они начали массированное наступление и сумели застать нас врасплох — и все-таки проиграли войну. Воздушный мост, конечно, нас очень ободрил, в этом нет сомнения, но еще до того, как он начался, мы уже начали форсировать Суэцкий канал. Мы переломили ход войны с помощью того оружия, которое у нас было. Американцы показали себя с самой лучшей стороны. Воздушный мост они организовали совершенно блестяще. Но государственный секретарь — это типичный придворный еврей: ради того чтобы выставить себя этаким новым Меттернихом, он хочет свести на нет все, чего мы добились и для Соединенных Штатов и для себя.

— Сама Голда публично сказала, — напомнил я, — что американцы спасли Израиль.

— Голда и Даян не решились на превентивный воздушный удар в тот день, когда арабы начали войну. Они заботились о том, что подумают американцы. Это стоило нам двух тысяч погибших и двух лишних недель боев. Теперь Голде ничего не остается, как утверждать, будто эта цена была оправданна. Но это неправда.

Так всегда в Израиле: любые политические споры заходят в тупик из-за полной непримиримости спорящих. Необходимо то проверенное веками решение, которое во многих случаях рекомендует Талмуд: «Этот вопрос нуждается в дополнительном изучении».

По громкоговорителю объявили посадку на мой рейс.