И почему только он не пошел по коридору? Ведь так было бы проще. Слишком просто. Нет. Он залезет к ней на балкон по витой водосточной трубе. Одной ногой — на предположительно твердую перекладину решетки, другой — на лепные выступы в стене: добраться до ее комнаты на верхнем этаже не составит труда. Вокруг — тишина, лишь внутри у него крутится какое-то мельничное колесико, крутится с безумной скоростью, чух-чух и еще чух; как будто где-то глубоко в груди накатывает вода, словно у водопада шипит пена или в кронах деревьев шумит ветер.

Голова кружится не от пустоты под ногами, а от полноты внутри, от той, что вот-вот перельется через край. Подобное уже случалось однажды, когда ему присудили премию в колледже. Он напевает про себя и обзывает себя идиотом: ведь если бы он пошел по коридору, то мог бы столкнуться с дядей, охаживающим очередную барышню, а возможно и с матерью, пробирающейся — по лицемерной привычке, тайком, — в спальню отца…

«И почему она скрывает, что с ним спит?»

Он задумывается, усмехается и заносит ногу к следующему выступу.

Что же, у каждого свой путь.

Любовь — это как кресло академика. За десертом, дабы выглядеть солидно, он развернул газету и прочел, что думают журналисты о речи вновь избранного академика. Он ведь тоже кандидат… канди… кандид… кандидат. Нога скользит. Осыпается штукатурка. Подъем займет больше времени, чем ему казалось сначала.

Он лезет по водосточной трубе как по ярмарочному шесту с призом на верхушке. Что будет дальше — неизвестно. Ведь он может свалиться, разбиться, убиться. На пересечениях дорог ему, помнится, встречались столбы с распятиями, а на них — вылепленные черепа и скрещенные кости. И вот он представляет себе, как его, умирающего, увозят на бело-красном автомобиле. И пусть с каждым усилием мужество куда-то убывает, зато одна лишь мысль о предстоящих фривольностях со служанкой придает ему храбрости на несколько часов вперед.

И вновь он лезет, слегка гордясь, слегка побаиваясь, не смея даже оглянуться. В пятнадцать лет ты уже мужчина; только на водосточной трубе оказывается куда больше заостренных пик, чем представлялось. Его пальцы сбиты, ладони разодраны, а в том самом месте, на которое он так рассчитывает в самом ближайшем будущем, его вдруг прихватило.

Уф! Вот и карниз. Левая нога нашла точку опоры, правая сейчас подтянется. Нет! С этой стороны угрожающе ощетинилась ограда из остроконечных пик. Спуститься? Ни за что! Это дело чести, тем более, что о сей доблестной вылазке он проинформировал одноклассников заранее, еще в начале учебного года. Итак, следует сориентироваться. За край желоба можно зацепиться пальцами, а при необходимости — зубами. Сюда бы зеркало, и он бы увидел гримасу разбойника на картинке из старой книжки и даже зажатый в зубах нож. Подтягивание на руках: сильная кисть, великолепный рывок, опора на ладони и разгиб рук, и вот тело самого спортивного ученика в классе взмывает вверх. Он стоит уже на следующем карнизе. Дальше — сущие пустяки.

«Да, старина, вот так: хоп — и в кресло!»

Он мысленно возвращается к теме кресла и академии… академии и представляет себе, как голые дурно сложенные и низкорослые женщины листают страницы каких-то тетрадей[2].

Уф! Прижался плечом к стене. Очередной каменный выступ, и кованые острия впиваются ему в ногу. Какая глупость украшать фасад этими — ох уж эти нововведения — решетками! До чего же у него примитивные родители. О! У Манетты горит свет. Но такого посетителя она не ждет.

А если она ждет другого? Он делает резкий рывок и подтягивается. Его бросает в жар, как бывает с людьми, которые намереваются совершить что-то дурное. Ах, преступленье, в коконе созревшее: девиц ласкать рукой убийцы. Он бросает взгляд вниз, и его вдруг начинает знобить. Черт! Под ним — верхушки деревьев парка. На него, одинокого мужчину, разверзшись, целиком опрокинулось огромное как море небо. А после ударов о чугунные перекладины и изгибы решетки мельничное колесико внутри него вновь закрутилось, выкатывая потоки ледяной воды. Не самое удачное время для шуток.

А еще сверху на него уставилась луна, луна нарочитая, зияющая, словно округлость рта, разинутого в немом вопле:

«Я пропал!»

Секунда, минута (в романах с продолжением прибавляют «века»).

Он даже подумывает о том, чтобы позвать на помощь, но, разумеется, он и рта не откроет; вне всякого сомнения, он уже никогда больше не откроет рта.

Он пытается думать о предстоящих развлечениях. А пока ситуация представляется ему исключительно неприятной.

Выход один — еще раз подтянуться, плавно переставить одну руку, другую, и перелезть… Он слышит, как на землю падают куски отколовшейся лепнины.

Он чертыхается.

Открывается окно. Во всей этой авантюре не хватало еще, чтобы кто-то высовывался и наблюдал за его позором.

Это Манетта.

Она не может его видеть под желобом карниза; он замирает. Все тихо. Он боится дышать. Если она вздумает его спасать, он будет выглядеть на редкость нелепо.

К тому же о подобной услуге не просят женщину, которая наводит марафет. Манетта водит гребнем, она расчесывает волосы; ей негоже заниматься мужчинами, висящими на карнизах.

На Манетте ночная рубашка; она зевает.

Его — реакция вполне нормальная — тоже тянет зевать. Это, наверное, нервное. Зевает и пустота между ним и карнизом.

Ноги наливаются свинцом, и под их тяжестью водосточный желоб медленно поддается, гнется, отгибается и отвисает все более заостряющимся клювом.

Герою, словно обремененному парой чугунных ядер, кажется, что он — железная рыбина, утягиваемая куда-то огромным магнитом. Долго он не продержится. И недолго тоже. Внутренний голос философски его успокаивает:

«Зато честь не пострадает».

Еще немного, и он свалит отсюда самым коротким путем — прямо вниз, упадет посреди парка, пробив дыру в зеленой мешанине из листьев и веток, ударится и, наверное, будет вынужден — как это не печально — некоторым образом умереть.

Наверху ни звука.

Манетта смотрит на луну.

Словно задумалась, почему это небесное тело — желтого цвета.

Проносится легкий бриз, оставляя после себя запах цветущих каштанов.

Он поднимает голову и скрипит зубами.

Если дотянуться до угловой трубы, то можно будет всем телом вытянуться вдоль этого проклятого по-прежнему ускользающего желоба. Совсем как утопающий, что сучит ногами в ожидании песчаного дна, он нащупывает некую подвижную опору и встает на нее. Это на четвертом этаже забыли затворить один из ставней. Ставень угрожающе шатается, но держится крепко. Можно передохнуть.

Осознав, что все еще жив, и убедив себя в том, что ему следует выкарабкаться из этой истории достойным образом, разве что с израненными пальцами, он совершает прыжок «рыбкой».

Допрыгнул.

Манетта в ужасе.

«Господин Люсьен!»

Он прыскает со смеху. Теперь, с высоты своего положения, можно и посмеяться. Здесь, у челяди, на территории мелкого и низшего сословия, он напускает на себя дядюшкин вид и по-хозяйски проходит в комнату.

«Ну и что? И нечего на меня так смотреть… Ведь дверь в коридор ты закрыла, а балконная дверь была открыта. Я просто срезал напрямик».

Он садится на кровать, на узкую кровать, застеленную грязным бельем. В углу — оцинкованный столик, какие бывают в закусочных, на нем кувшин, кусок хозяйственного мыла и плошка, в которой мокнет облысевшая щетка для ногтей.

Вокруг горящей свечки — ореол комаров, а мухи сплошь облепили стены, подпирая портрет торжествующего Феликса Фора[3]. Эту роскошь дополняет тонкий как лист бумаги, цвета ржавчины и с обтрепанными краями, коврик перед кроватью. Манетта воздевает руки и машинально их опускает.

Она явно недоумевает. На ней синяя хлопчатобумажная юбка и заношенные чулки. Прическа в духе Форэна[4]: жесткие прямые волосы, которые можно и не расчесывать, ибо такие кудели не слипаются, даже если изрядно засалены. Она пользуется каким-то особым кремом, который пахнет гнилыми розами. Волосы у нее светлые, а на руках длинные волоски то рыжие, то черные, в зависимости от степени загрязненности; ее нос вытянут вперед, как мордочка у ласки. Она молода и уже только поэтому — не уродлива; на груди и шее у нее складки жира.

Ее груди кажутся двумя выпуклыми крышками на круглых коробках, которые не могут плотно закрыться: там, внутри, что-то должно быть, и это что-то должно быть чертовски привлекательным, хотя, может оказаться и дьявольски омерзительным.

Крепко сбитый торс затянут в корсет (Хозяйка отдает ей свои старые корсеты), мордашка — смазлива, есть и выражение, и глазки, и лобик, и все, что требуется. Может переспать, не раздеваясь. Хотя от нее все равно будет нести гнилыми розами, копченой селедкой, треской, посудомоем, целым букетом из тысячи скверных запахов, среди которых преобладает изысканное амбре плохо мытого женского тела.

Люсьен чувствует себя неловко. Он уже ни о чем не думает, ситуация яснее некуда. При свете свечи они оба выглядят мертвецами.

МАНЕТТА: Вы, что, с ума сошли?

ЛЮСЬЕН: Оставь меня в покое. Я устал. Я ложусь спать.

МАНЕТТА: Надеюсь, не в мою постель? Какой негодник! Вот сейчас позову Хозяйку!

ЛЮСЬЕН: Зови хоть Султана! Сегодня мне захотелось лечь у тебя. Заснуть в своей кровати я не могу. Слишком большая. Раздень меня. У меня словно все кости перебиты.

МАНЕТТА: Неужели вы залезли по карнизу?! (Воздевает руки). Подумать только: забрался как вор! (Опускает руки).

ЛЮСЬЕН: На…ать!

MAHETTA: Залез, да еще и гадости всякие говорит!

ЛЮСЬЕН: У тебя английская тафта есть?

МАНЕТТА: Конечно, нет. Зато у меня есть английские нитки!

ЛЮСЬЕН: Нитки? Ты бы еще иголку предложила[5]! У меня все ноги разодраны, и штаны я снимаю, не для того, чтобы показать тебе то, о чем ты подумала. Подай-ка мне полотенце и воды. Да пошевеливайся!

МАНЕТТА: Ну и ну! Это же надо! Какой срам. Я-то думала, не юноша, а просто ангел, а он залез с умыслом, чтобы за ж…у щипать. Вот позову Хозяйку.

ЛЮСЬЕН (устраиваясь в постели и натягивая одеяло до подбородка): Ай! Такое ощущение, будто залезаешь в тину, и все такое влажное! У меня наверняка ушиб позвоночника. Манетта, для твоего сведения, позвоночник, это как барабанная палка, которую проглатывают при рождении. А теперь, если хочешь, можешь лечь на коврик, только без разговоров, меня это утомляет. И свечку потуши.

Лестница с большим количеством ступеней. Медные прутья, удерживающие ковровую дорожку густо-красного цвета, тянутся бесконечной чередой сверкающих линий, словно по линейке прочерченных солнечным карандашом. Он поднимается медленно, почти задыхаясь. Он немного пьян, он вслух считает ступени:

«Первая… двадцать пятая… тридцать первая… сорок пятая… пятьдесят первая!»

Счет прерывается мыслями, которые пытаются унять сердце, что за решеткой скелета так и норовит выбиться наружу:

«И почему эта женщина живет так высоко? Я, пока поднимаюсь, успею вымотаться! И почему она меня пригласила только на чашку чая? Моей жажды хватит на дюжину чашек! На сорок пять чашек! На пятьдесят одну чашку чая. Похоже, я не трезв, но это не важно. Сейчас узнаем, зачем она меня пригласила, и есть ли у нее тминная водка! Хорошая тминная водка в достаточном количестве: что может быть лучше для протрезвления? Найдется ли у нее настоящая, правильная водка? Говорят, каждый магазин, заинтересованный в рекламе, присылает образцы своего товара женщинам такого класса… Манон страшно знаменита, поскольку ее фотографию покупают аж по пятьдесят сантимов… Пятьдесят одна ступень…»

Он задел медный прут: с таким звуком кочерга парирует сноп огня. Пожирающая враждебность пылающего ковра, под цвет солдатской униформы. Униформа лестницы, — больше меди и шевронных ступеней, но без лампасов, — тоже красная, чтобы снующие вверх-вниз военизированные ноги приходящих к ней любовников не наследили кровью. Целая баталия между наступающими и отступающими ступнями, которые об этом даже не задумываются. Он останавливается перед зеркалом в раме и принимает его за дверной проем, так как видит в растворе открытой двери такого же солдата, как и он.

«Прошу прощения, мсье».

Двойник не отвечает. Люсьен, прикладывая руку к фуражке, задумывается:

«Это мой двойник, значит вдвое старший по званию».

Люсьен отдает честь.

Военный, хранящий молчание, всегда старше по званию, даже когда пьян.

Люсьен добавляет про себя:

«Ну, парень, дает! Это же надо так набраться!»

Тут Люсьен понимает, что это он сам, и сердится.

Затем оправляет мундир. Ему выписали увольнительную до полуночи: он так долго ужинал, что даже не успел переодеться и надеть более темные штаны. Он натягивает белые-пребелые перчатки и пытается на место мизинца левой руки засунуть большой палец правой.

Все осложняется тем, что в этот момент он оказывается перед очередной широко распахнутой дверью, в которой видит женщину в переднике. Но на этот раз он сразу понимает, что стоит не перед зеркалом.

Пламя газового рожка, как язык тявкающей собаки, чуть не задевает ему лицо. Он, удивленно разведя руки и наклонив голову, идет прямо на служанку. Та его подгоняет:

«Ах! Так это Вас ждет мадам?»

У него заплетается язык:

«Да, мадмуазель, думаю, меня».

А ведь она ему не верит, эта девица.

В виде доказательства он машинально сдергивает обе перчатки и небрежно кидает их, куда придется, на какие-то цветы, да, похоже, на цветы, а те мелькают подобно крыльям маленьких мельниц, что продаются на улице, подобно бумажным крыльям, что крутятся от дуновения невидимых тротуарных бризов. И вот он наталкивается на мебель, ломится в двери, путается в собственных ногах, задыхается. Он еле идет, но ему очень хорошо, как если бы он плыл в бассейне, в теплой воде, облагороженной каким-нибудь редким благовонием.

Опять цветы. Целый цветочный куст.

Он чувствует, как его насильно усаживают в кресло под сенью этого цветочного дерева. Его голова падает на грудь, он пытается держаться за борт корабля, поскольку, как ему кажется, он находится на корабле, а море здорово штормит.

Тут его обуревают навязчивые идеи, присущие каждому бретонцу: он думает о судьбе моряков, которые на равноденствие, во время больших приливов, выблевывают душу за борт, прямо к мягкотелым светящимся медузам.

«Черт возьми! Таким манером мы запросто и до Китая доплывем… Гляди-ка! А вот как раз и японские вазы. Вот этот большой белый квадрат, это наверняка льдина… белый медведь! У-y, какой коварный зверь, а ведь, говорят, женщины любят расхаживать по их шкурам! К счастью, на борту — я. О! Пахнет мускусом. Говорят, что мускусом пахнут крокодилы. А вдруг где-то здесь аллигаторы? Неужели какой-то наглый аллигатор вздумал плыть рядом с моим кораблем? Ну, подожди, дружок, я сейчас тебе курс скорректирую…».

Он выбрасывает вперед руку, и от удара кулаком огромная фарфоровая ваза падает на пол и с грохотом разбивается.

Люсьена отбрасывает в другую сторону. Теперь, когда он разобрался с крокодилом, его корабль поднимает паруса и выходит в море, несется по меховым коврам, цветочным корзинам и поднимается на верхушку дерева, пальмы в кадке, украшенной шелковым платком. Он перескакивает из кресла в кресло, танцует на острие стеклянных предметов, не разбивая их, пролетает насквозь абажуры, не гася пламени ламп.

От сильного морского ветра снасти неистово бьют Люсьена по вискам. Чтобы не кружилась голова, он закрывает глаза. Да! Нелегко быть капитаном корабля. Тут поднимается самая настоящая буря. Морской болезнью он не страдает, так как его желудок способен забрать прилив целого океана шампанского и не выпустить при этом ни капли отлива. Он наоборот чувствует себя все лучше и лучше, он чувствует себя так хорошо, что начинает расстегивать свой капитанский мундир.

«В случае чего всем прыгать в воду!» — чертовски звучно командует он.

И продолжает невозмутимо раздеваться.

Перепуганная служанка бежит за хозяйкой.

Манон собиралась выходить. Она уже никого не ждет и представляет, как заедет в Варьете, забежит на минутку в свою ложу, увлечет одного старенького клиента, того, что всегда не в форме, эдакого созерцателя, который допускается в свободные для сплина вечера и за символический луидор теребит ей подвязки, рассказывая о процентах своей ренты.

Она, зевая, накрашивается и думает о том, что брюнетик, заинтересовавший ее своим смешным письмом и портретом, всего лишь казарменный шутник, явно неспособный на серьезную связь. И все же было бы забавно, если бы ее, знаменитую куртизанку, как отборное марочное вино разок отведали бы свежие и неискушенные уста юного незнакомца.

«Мадам, там пьяный!», — кричит негодующая служанка.

Манон вскакивает, роняет пудреницу и румяна. Она подбирает юбки, как девочка, что собирается прыгать со скакалкой; она бежит, опрокидывая мебель, вбегает в гостиную и замирает. Ее распирает от смеха.

«Уснул! Какая душка!»

А спит он очень чутко. Ему снится, что его корабль внезапно останавливается у зеленого острова. Он — в порту. Все пассажиры погибли, так как он побросал их, одного за другим, в пасть крокодилу, чтобы от него отвязаться. Последний пассажир орал как осел, и согласно обычаю, он ударил его веслом по голове, чтобы оглушить и спасти потом: ведь удобнее вытаскивать не утопающих, а утопших, когда те уже мертвы. Тут разбилась вторая ваза, и он открыл глаза.

Манон давится от смеха.

«И действительно! Пьян в стельку!»

Она ходит по фарфоровым осколкам; она их радостно топчет.

Превосходно! Вот это — по-настоящему! Юнец, наверное, полагает, что он в доме терпимости; она решает подыграть ему до конца. Она им восхищается и должна признаться, что именно такого и ожидала.

«Он же еще сущий ребенок. И такой миленький. Котик! Ну же, улыбнись тетеньке!»

Она встает перед ним на колени. Он, внезапно протрезвев, вскакивает. Как он очутился в этой гостиной? Откуда все эти осколки? А эта женщина, вся в кружевах, что стоит перед ним на коленях? Так вот она, Манон, знаменитая Манон, великосветская краля Манон! Провести с ней одну ночь стоит пятьдесят луидоров… и тут кошмарный подъем по лестнице вновь приходит ему на ум. Он лепечет:

«Пятьдесят одна ступенька! Черт меня подери! Ведь я у нее!»

Затем, очень сдержанно, по-светски непринужденно:

«Глубокоуважаемая сударыня, прошу меня извинить, у меня адская головная боль… Вы даже представить себе не можете. Я ужинал с друзьями, которые отправляются на Крит, и мы (доверительная улыбка) пили за здоровье турков! Я не должен был сюда приходить».

Он чувствует себя полным идиотом, и в то же время грудь его дышит вольготно… о! вольготно… и действительно, сорочка расстегнута, теплый воздух ласкает и даже, словно пухом, щекочет его кожу.

Манон тут же принимает величавый вид королевы панели. Она встает с колен и весьма церемонно, дабы его смутить, произносит:

«Понимаю. Чашечка чая вас подкрепит. Я вас уже не ждала и собиралась уходить».

Уходить! Это в таком-то виде! Он изумлен. На ней прозрачный пеньюар, отделанный такими же рыжими валансьенами, как и ее волосы. Черт те что! Ну и вырядилась! Женщин в таких нарядах показывают в скабрезных газетенках типа «Конец века», «Дон Жуан», «Парижская жизнь»… он тут же вспоминает изображения полуобнаженных девиц. Он терпеть не может подобные картинки, которые всего на два гроша — а что поделаешь? — глаз радуют, а на миллион оставляют неудовлетворенным. Ради приличия, он застегивает мундир и в ярости шепчет:

«Я не должен был приходить в красных штанах, не так ли?»

«Да нет же, уверяю вас. Я обожаю маленьких солдатиков. А как это вам удалось дотянуться до планки[8]?»

Он застывает, прислонившись к креслу; его охватывает оторопь, которая постепенно сменяется возмущением. Да что же это такое?! Он ростом вовсе и не мал, а она со своими манерами над ним просто издевается! Он уже выложил за ее фотографии десять су и готов заплатить за оригинал банкнотами, раз уж она без этой формальности не уступает. И если у него возникла странная идея побаловать себя этой витринной куклой, то только для того, чтобы доказать себе самому: даже самая шикарная женщина — всего лишь то самое. И вот, не сдержавшись, он грубо ей выдает:

«Мадам… Ах! Черт возьми! Не смейте на меня так смотреть! Я бретонец, и особым терпением не отличаюсь… Если вы стоите не больше, чем другие, то я смогу в этом убедиться весьма скоро! И не вздумайте меня гнать вон… У меня с собой вся необходимая сумма».

И он, как ему кажется, очень спокойно достает свое портмоне.

Манон, пораженная подобной самоуверенностью, несколько испуганно на него взирает. Ему чуть больше двадцати. Провинциал и грубиян, выросший на соленых лугах, упрямый как ягнята, чья черная шерсть остается на скалистых отрогах Финистера. Глубина его больших глаз мрачна и тревожна, она свидетельствует о его принадлежности к клану дезертиров и убийц, к клану авантюристов и пиратов, которые, вылавливая потерпевшего кораблекрушение, могли запросто его прикончить и забрать набитый золотом пояс. По одной только манере решать денежные вопросы, можно предположить, что его отец, почтенный деревенский нотариус, происходит из благородного рода разбойников с большой дороги.

Манон не знает, что и делать. Следовало бы выставить его за дверь. Так было бы безопаснее. Он разбил вазы принца Кориски, старые клуазоне[9], которые, склеив по кускам, еще можно продать луидоров по пять. Даже если предположить, что она уступит за обычную цену, она потеряет разницу между клуазоне целыми и склеенными.

По еврейской привычке во всяком деле мысленно подсчитывать выгоду, она кладет на одну чащу весов глаза юноши, а на другую — осколки, рассыпанные по ковру. Но вся проблема в том, что она не еврейка: она уступит против своей воли, не признаваясь себе, безответно.

Она звонит, чтобы принесли обещанный чай.

Входит служанка с подносом в руках. Люсьен сопит, закусывая губы, чтобы не выдать какую-нибудь глупость.

Они садятся.

МАНОН (улыбаясь): Еще горячий, не правда ли?

ЛЮСЬЕН: Да, еще бы!

Про себя:

Черт, мне не отделаться от этой чашки! Я выгляжу каким-то моллюском! И зачем я сюда пришел? Заявился на свою голову! Она, наверное, принимает меня за полного кретина…

МАНОН: У вас в полку сильно муштруют? Я слышала, что капралы очень суровы к молодым солдатам.

ЛЮСЬЕН: Я вообще ни черта не делаю, а когда выхожу прогуляться, капрал надраивает мне пуговицы.

Про себя:

И какого черта я отпустил эту шутку? Как мне теперь выпутаться? У меня голова идет кругом… Она выглядит так шикарно, у меня даже нет слов! Ну-ка! Перейдем к водке.

Он берет первый попавшийся графинчик.

Вы позволите, мадам? Это чтобы чай чуть остудить.

Он выливает половину содержимого себе в чашку.

МАНОН (ласково): А вы знаете, что фарфоровых ваз уже не осталось?

ЛЮСЬЕН: Ну и ладно, бить вазы всю ночь я все равно не собираюсь!

МАНОН: Будем надеяться. Так, значит, вы бретонец?

ЛЮСЬЕН (раздраженно): Я ведь вам уже сказал. А это вас не устраивает?

МАНОН: Бретань — прекрасная страна.

ЛЮСЬЕН: Думаю, вы готовы посмеяться и над Бретанью и над бретонцами в придачу.

МАНОН (снимая кольца и поигрывая ими): Ну как я могу смеяться, если… Какой же ты глупыш!

ЛЮСЬЕН (придвигаясь к ней): Нет, я не глупыш, и вот доказательство: я остался, хотя у меня было сильное желание…

Как во сне.

Неужели это все на самом деле… вы и я?

МАНОН (кидая кольца в чашку юноши): Не знаю. Что за идея, взять и написать мне письмо. Не пей этот чай: он же с ликером! Ты туда налил анисовки… Тебя вытошнит!

ЛЮСЬЕН (отталкивая чашку): И действительно, лучше от этого воздержаться. Неужели ты надеешься, что твои кольца растворятся?

С нежностью.

Скажи, правда, что у тебя в комоде есть ящик, набитый скабрезностями для пожилых господ? Мне об этом рассказал один друг, журналист… А ожерелье за двадцать тысяч рублей, которое взял у своей жены и подарил тебе один русский, ну, русский офицер? Про него еще говорили, что он остался в Париже… А твой парик из золотых ниток? А твои пачки с этими… с эмильенами… нет, с алансонскими валансьенами? Ах! А сколько всего рассказывают по поводу твоего белья: и того, что снизу, и сверху, и сбоку! Я пришел увидеть все, так как, думаю, это того стоит. Я сказал себе: «Чем покупать семьдесят штук по сорок су каждая, уж лучше заплатить ту же сумму, но за один раз, настоящий, поразительный… я предпочитаю поразительный, то есть все семьдесят сразу… понимаешь?»

МАНОН (задумчиво): Понимаю… так ты меня не любишь?

ЛЮСЬЕН (давясь от смеха): Тоже мне, придумала! Я, милочка, человек благородный, но жениться на тебе все же не собираюсь. (Принимая серьезный вид) Я, что, похож на пьяного? Так, как, покажешь мне ящик для стариков?

МАНОН (не спуская с него глаз): Да, если ты меня развлечешь.

ЛЮСЬЕН (философски): Дорогуша, бретонцы девиц не развлекают!

МАНОН: А если я выставлю тебя за дверь?

ЛЮСЬЕН: Так я же принес всю сумму!

Он толкает ее локтем и лукаво улыбается.

Ну не ломайся! Тебе же хочется еще больше, чем мне! Теперь, когда ты знаешь, каков я!

МАНОН (с достоинством): Сударь, вы забываете про слуг.

ЛЮСЬЕН (с трудом вставая): Чего? Из-за лакеев морочить мне голову?! Нет уж, хватит комедию ломать, не то я с тобой обойдусь также, как с твоими дурацкими китайскими горшками из Японии. Ладно, козочка, уже десять часов. А ровно в полночь я должен маршировать на параде. Я вовсе не собираюсь из-за твоих зенок попасть на гауптвахту… И потом, меня от чая воротит… Я вообще запрещаю его пить в моем присутствии… Как будто больше нечего пить. Держи, вот те самые пятьсот монет.

Он швыряет на чайный столик банкноты.

Но предупреждаю: за свои денежки я намерен получить все сполна. Мне хочется, чтобы весь арсенал, чтобы до дна! Поторапливайся!

МАНОН (смеясь): Нет, все же, какой он забавный! Такого я еще не видела! Причем, все по-настоящему… и готов на все… и не мелочится… совсем как клиент самого высокого… и еще свеженький… Ну, красавчик, не сердись… на содержимое ящика из комода, потребуется вся ночь, честное слово (она сгребает его в охапку). Значит, ты у нас такой яростный, да?

ЛЮСЬЕН (гневно): И я запрещаю тебе целовать меня в губы… потому что… (он уже чуть ли не плачет) потому что у меня есть невеста…

Раскисая:

Ты сама пьяна… Я здесь не причем…

Все тише и тише:

Да, точно, она пьяна… Я же знал… Я никогда не пьянею…

Одна за другой гаснут свечи,

все надолго затихает.

И вдруг куранты бьют полночь.

ЛЮСЬЕН (издалека, из глубины спальни):

Десять, одиннадцать, двенадцать, все! На гауптвахту… Ну и пусть! А если капрал будет недоволен, возьму, да как за… ему кулаком в рожу!

Пожилая дама, как явствует из этого слова, — пожилая. Изображающие ее статуи — всего каких-нибудь полвека назад расцвет ее красоты описывался в знаменитых предисловиях — свидетельствуют о том, что смысл слова красота может с возрастом меняться и даже переноситься из одной крайности в другую.

Отсутствующие прелести, — которые куртуазность предписывает почитать усопшими, — пожилая дама компенсирует непредсказуемостью речи с неиссякаемым потоком «ляпсусов» в духе тех, коими изобилуют «Бюст» Э. Абу[11] и «Большой карьер» Ж. Оне[12]. Ее последние перлы — Питуит и Гелиобокал[13].

Она прознала про двадцатилетнего Люсьена и как-то увидела его в кафе: увлекаемая юной плотью, зашла внутрь и пригласила юношу разделить ее одинокие чаепития у нее дома на антресольном этаже, сообщив, что придется пройти всего двенадцать ступенек.

Идти в гости он естественно поостерегся, и тогда она всучила ему одну якобы любопытную книгу.

Чтение якобы любопытного произведения его не прельстило, а месяца через четыре, он — желая его вернуть владелице — отыскал запыленный фолиант и меж страниц напоролся на следующую эпистолу, орфографию и пунктуацию которой мы подправили исключительно ради большей внятности:

Действие происходит в оранжерее. Кузен пришел к двум часам, во время ее фортепьянных занятий, надеясь с ней не встретиться, но Марго (вот уж везенье!) по непонятной причине была освобождена от урока: и вот она внезапно появляется из-за клумбы с плаунами.

Марго — лет десять-одиннадцать; ни то ни се в смысле невинности; она вскоре пойдет на свое первое причастие, она довольно хорошо воспитана, но с тех пор как к дяде Жоржу зачастил кузен, вздумала подражать его — куда более изысканным — манерам, что отнюдь не мешает ей выжимать из него звонкие и блестящие монетки.

Марго — темноволоса и худа, как любой подросток в этом неблагодарном возрасте; она уже играет сонаты и не без удовольствия дозволяет щекотать себе затылок. Отпустить их кататься на двухместном велосипеде ее родители не решаются.

МАРГО (бросается на шею взрослому кузену): Люсьен, ты еще не знаешь? У меня детеныш…

ЛЮСЬЕН (совершенно невозмутимо): Ну, показывай! Обезьяна? Кошка? Заяц? Или кукла?

МАРГО (лукаво): Нет, настоящий детеныш… Детеныш из меня самой… и я чертовски намучилась, пока он выходил на свет! Потребовались инструменты, я распухла, щека была вот такая… Ну, как, приятель? Ты поражен?

ЛЮСЬЕН (соблюдая приличия): Признаться, да. Не без этого. (Обходит девочку). Марго! Я не очень хорошо уловил суть этой утонченной шутки. Если бы нас слышала твоя мать… Что бы она о нас подумала?

МАРГО: Бояться нечего, маменька не заявится; она в гостиной с моим акушером. Оплачивает услуги! Что касается папеньки, то он смылся еще раньше, поскольку не мог вынести моих воплей.

ЛЮСЬЕН (с достоинством): Воплей? Еще бы!

МАРГО (беря кузена под руку): А по мне очень заметно, что он у меня выродился?

ЛЮСЬЕН (косясь): Гм! Гм!

МАРГО (доверительно): Его вытаскивали минут двадцать, не меньше! Я уже больше не могла!

ЛЮСЬЕН:!..

МАРГО (очень серьезно): Вчера вечером я почувствовала, что это произойдет сегодня; там все так шевелилось… как полишинель в коробке! Понимаешь, я туда все время тыкала пальцем, ну, и в итоге его растревожила.

ЛЮСЬЕН (закатывая глаза к небу): Не сомневаюсь!

МАРГО (еще серьезнее): Сначала меня хотели усыпить… Но я не захотела. Я им сказала: «Вы меня принимаете за неженку?» Я знала, что во время родов Жюля маменька из-за своей невралгии отказалась от наркоза наотрез. У меня невралгии нет, но позднее будет: поэтому надо все всегда предусматривать заранее. Итак, я на это не купилась, и этот дядька убрал свою наркозную трубку в чехол. Сейчас я тебе расскажу все подробно… Знаешь, я так боялась… Я дрожала как Эйфелева башня на сильном ветру. Папенька все приговаривал: «Держись, моя кисочка, моя выдрочка, моя черная крысочка, моя сладкая черносливочка!» Как мне хотелось ему куда-нибудь засунуть всех этих черносливочек! Маменька ходила с постной физиономией, какая у нее обычно бывает, когда утром шумят… Все было так тяжело и так томительно! Я не могла найти себе места. Я даже не причесалась, не умылась, так и ходила в ночной рубашке… А потом эти боли! Ой-ей-ей! Боли такие сильные, как будто из тебя вывинчивают Вандомскую колонну!

ЛЮСЬЕН (испытывая неловкость): Где боли? В щеке? Ничего не понимаю.

Он закатывает глаза.

МАРГО: Экий ты балда! Сегодня до тебя все доходит так медленно! Дело в том, что это связано со всем остальным. Считается, что когда вылезают последние, то это болезненнее всего.

ЛЮСЬЕН (как во сне): Сейчас было бы весьма кстати, если бы ударила молния, и прогремел бы гром!

МАРГО (невозмутимо): Подожди! Подожди! Я еще не закончила. Когда этот дядька ко мне подошел, я принялась отбиваться от него руками и ногами и даже осыпать его самыми сочными эпитетами, которые я знаю. Я его обозвала тюфяком и слизняком, а когда он придвинулся ко мне со своим прибором для выдергивания, я подпрыгнула метров на тридцать и давай улепетывать! Ты бы только видел, какую дурацкую гримасу он скорчил! Но маменька меня все же поймала: тут уже ничего не поделаешь, пришлось сдаться… Но особенно меня пугал прибор! Эдакие серебряные щипцы в форме утиного клюва… Еще немного и он бы залез туда клещами размером с клюв цапли! Помнишь малышку Как-бишь-ее, которая запихивала какие-то железяки в зад Тому…

ЛЮСЬЕН (в ужасе): Тому? Какому еще Тому?!

МАРГО (очень мягко): Как это, какому? Песику по кличке Том. Я же тебе рассказывала эту историю…

ЛЮСЬЕН: Мадмуазель дома?

СЛУЖАНКА: Мало того… Она вас даже ждет. Старуха ушла.

ЛЮСЬЕН (покусывая набалдашник трости): Что? Какая еще старуха?

СЛУЖАНКА: Такая. Я имела в виду Мадам.

ЛЮСЬЕН: Луизон, вам следовало бы изъясняться более вежливо. Неровен час, вас услышат…

СЛУЖАНКА: А мне плевать. Это вы все время дергаетесь и таитесь! Я-то знаю, о чем говорю! Ведь Мадам — ваша будущая теща…

ЛЮСЬЕН: А я не знаю и никогда не знал… Но если вы так много знаете, то вам можно только позавидовать! Ну-с, а теперь настало время гарпунить акулу.

СЛУЖАНКА: Ну и шуточки! Что значит акулу?

ЛЮСЬЕН: Луизон, у тебя уже были кавалеры?

СЛУЖАНКА: Да вы на меня только посмотрите!

ЛЮСЬЕН: Смотрю… Черт возьми! Грудь у тебя знатная!

Полумрак, благоприятный для нежных излиянии.

БОЯЗНЬ: На твоих часах три стрелки. Почему?

АМУР: Таков обычай.

БОЯЗНЬ: Бог ты мой, но почему их все же три? От этого мне так тревожно…

АМУР: Успокойтесь. Все очень просто и легко объяснимо. Первая стрелка отмечает часы, вторая увлекает минуты, а третья, совершенно неподвижная, увековечивает мое безразличие.

БОЯЗНЬ: Это шутка. Думаю, ты вряд ли осмелишься утверждать… Нет, ты не осмелишься…

АМУР: Остановить сердце стопором?

БОЯЗНЬ: Когда ты говоришь, я ничего не понимаю!

АМУР: А когда я молчу?

БОЯЗНЬ: О! Так становится куда понятнее.

АМУР: В этом — все объяснение.

БОЯЗНЬ: Какое объяснение?

АМУР: Объяснение, которое я не желаю вам давать.

БОЯЗНЬ: Когда я сюда шла, то должна была предвидеть, что здесь все такое странное…

АМУР: Все, кроме множественности моего существования. Я не довольствуюсь тем, что я — двуличен; зачастую я оказываюсь трехличным.

БОЯЗНЬ: По дороге к тебе я пересекла бесконечно пустынный бульвар и прошла вдоль большой стены, такой высокой и такой длинной, что из-за нее верхушки деревьев торчали, как кисточки у клоунов. Почему-то я была уверена, что за этой стеной находится кладбище.

АМУР: За любой стеной всегда найдется какое-нибудь кладбище.

БОЯЗНЬ: Не следует шутить над тем, что нам неведомо.

АМУР: Я не привык шутить ни над тем, что ведомства признают общественно полезным, ни над тем, что общественно заурядно… Смешным я нахожу лишь страх. Когда вы дрожите, мне хочется смеяться.

БОЯЗНЬ: До чего же вы нелюбезны!

АМУР: Я любим. Этого мне вполне достаточно.

БОЯЗНЬ: В этой стене, такой высокой и такой длинной, я наконец-то нашла низкую и очень узкую дверь, похоже, лишенную скважины.

АМУР: Я считаю, что дверь в мои покои не должна иметь половых признаков. Так будет целомудреннее.

БОЯЗНЬ: И все же я, в конце концов, ее открыла. На ощупь.

АМУР: Прекрасный… взлом, сударыня. Ночью все двери серы и открыты…

БОЯЗНЬ: Я оказалась в сумраке, я ступила на темную аллею, которая текла как поток на дне пропасти, и подняла голову в поисках Бога.

АМУР: Еще один взлом, поскольку вы в Него не верите.

БОЯЗНЬ: Не верю… но боюсь, и это меня поддерживает.

АМУР: Абсурдно. Абсурдно. Абсолютно. Абсолютно.

БОЯЗНЬ: Как я вернулась домой — абсурдно или абсолютно, — не так уж и важно: главное, вернулась. Но затем мне начало казаться, что я — бродяга в дурном сне. Твоей обители нет, да и сам ты всего лишь химера.

АМУР: Здесь нет ничего химерического. Вы можете трогать все, что принадлежит мне. Вы можете это трогать, но только при условии, что вы это не унесете, ибо, судя по всему, это вам не принадлежит.

БОЯЗНЬ:… Да, я искала Бога и в результате очень высоко, на небе или на своде этой аллеи, утекающей как поток в пропасть, обнаружила некий водяной просвет. Таким образом, получилось два потока, которые следовало пересечь: один ногами, другой головой. А эта необъяснимая стена, эта высокая кладбищенская стена продолжалась, образуя угол…

АМУР: Угол вечности.

БОЯЗНЬ: Похоже, вы сами не очень хорошо представляете, что тут у вас творится. Так вот, слушайте внимательно.

АМУР: Я редко обращаю внимание на амурно-дверные глупости.

БОЯЗНЬ: И зря. Это так страшно!

АМУР: Можете и дальше зря тратить свое время. Мое время отныне остановлено третьей стрелкой.

БОЯЗНЬ: Водяной просвет над моей головой уменьшался, а грязь под моими ногами разбухала. Я шагала в тине, пахнущей мускусом. Ведь ночью под окна юношей приходят и льют свою туалетную воду ведьмы; те самые ведьмы, что красными от крови руками давят не мыло, а мозги мускусных крыс. Мерзкая жижа. И тут водяной свет с небес вдруг пролился между двумя крышами и пропал, успев разметать звезды, причем все сразу. Воли не осталось; мои ноги вросли в землю. Вы, разумеется, знаете, что воля исчезает, когда падают звезды?

АМУР:… Звездная падаль. Прекрасно.

БОЯЗНЬ: Я очутилась перед другой, еще более герметичной дверью. Две ступеньки, из которых первая отсутствовала…

АМУР: Из которых первая… А на чем же, сударыня, держалась вторая?

БОЯЗНЬ: Ни на чем. Известно лишь, что когда-то существовала первая ступенька, а теперь на ее месте осталась брешь. Но вторая все равно вела к порогу! Возможно, брешь была окном в подвал или проемом в погреб…

АМУР: … то бишь, погребальным проемом.

БОЯЗНЬ: Сразу поверить в это было непросто. Верят лишь в то, что доставляет удовольствие. Через час и год я ступила на эту вторую ступеньку и почувствовала, как она сопротивляется.

АМУР: Лучше всего держится то, что держится на пустоте… например, земной шар.

БОЯЗНЬ: Я поднялась по химерической лестнице, с которой уже давно никто не спускался.

АМУР: Вы поднялись по лестнице свода как стрелка в компасе астролога. В этом нет ничего нового, но вы действовали, не задумываясь, ибо для вас это слишком логично.

БОЯЗНЬ: Я взобралась… как стрелка в компасе астролога? Может, вы еще скажете, что у меня худые ноги? Позвольте мне завершить рассказ, раз уж я на это нацелилась.

АМУР: Пф! Завершайте, сударыня. А я пока отдохну, ожидая вас у цели; я слишком ленив. До встречи.

БОЯЗНЬ: Именно в вашем злополучном коридоре у меня возникло предчувствие смерти! Как только герметичная дверь открылась (у нее не было скважины, а был лишь медный дверной молоток; сама она поддалась, словно отворилась от частых ударов), я вошла, сжав губы и зажав ноздри, чтобы не дышать воздухом, запертым в этом проклятом доме. Одновременно со мной сюда вошла какая-то собака. Я не знаю, откуда эта собака взялась. Но она была напугана еще сильнее, чем ее хозяйка (хозяйкой пришлось стать мне, поскольку она пришла сюда, слепо следуя за мной); она жалась к моей юбке, лизала мои вспотевшие от страха руки, слюнявя их своим холодным языком. Мне поочередно хотелось ее то прибить, то сердечно сжать в объятьях, умоляя не оставлять меня одну. Это была славная собака, но, чуя в этом жилище что-то подозрительное, она почему-то не рычала. А должна была бы. Вне сомнения крик животного разбудил бы во мне естественные чувства. Ведь сверхъестественным чувствам мы уступаем, поскольку они вне нас. Я прекрасно понимала, что верность какой-то собаки не может сравниться с нежностью, исходящей от крыльев бесконечности, а крылья эти — перепончаты. Зря мне сказали, что во мраке видны человеческие глаза, и что бесконечность это зрачок; зря мне сказали, что в глазах черных птиц замыкается сеть нервных окончаний: растительная паутина, рассекающая ночь электрическими брызгами, и молния с эффектом мертвого зеркала. И вот я уже в стране, где собаки дрожат и не смеют залаять. В глубине коридора взвинчена бледная лестница со ступеньками, отлынивающими от света. Эта лестница наверняка кусается. Она сейчас вот-вот соберется и как вцепится в ноги. Я не сумею по ней подняться. И все же поднимаюсь! Собака не решается идти за мной; думаю, она отступила перед смертоносными лестничными клыками. Я поднимаюсь, поворачивая, но верчусь не я, а винтовая лестница. Она совершает медленный поворот, от которого кружится голова и захватывает дух, словно я на палубе огромного корабля, сотрясаемого морем. На каждой ступеньке мое сердце выскакивает из груди, и я его ловлю, но только когда поворачиваюсь к нему спиной. Таким образом, мне приходится кружить вокруг своего сердца. А оно ведет себя как какой-то газовый рожок посреди бледной лестничной клетки: излучает свет, который я совсем не вижу. О! А вот еще одна дверь. И какая красивая! Из светлого, почти прозрачного, розово-фиолетового аметиста. Может быть, это просто витраж. Дверь запечатана пломбой как гроб. За ней, вяло, лениво скользят тела рептилий. Две белые змеи. Когда они упираются в стекло, образуются стеклянные опухоли, которые тут же лопаются сиреневыми воздушными пузырями. У этих змей имеются присоски. И даже лапы. Длинные волокнистые лапы. Этот витраж искажает все находящиеся за дверью предметы, а когда дверь открывается, то я вижу две руки, две простые руки…

АМУР: Мои.

БОЯЗНЬ: И вот я в необычной комнате.

АМУР: Действительно. Здесь только одна кровать.

БОЯЗНЬ: И та — не твоя.

АМУР: По крайней мере та, на которой я сплю, когда вы — здесь.

БОЯЗНЬ: Она из тисового дерева.

АМУР: На ветках тиса в свое удовольствие воркуют горлицы.

БОЯЗНЬ: Но корнями тис уходит во чрева мертвецов.

АМУР: Тогда это уже не тисы, а кипарисы. Не надо преувеличивать!

БОЯЗНЬ: О, Господи, и дались же вам эти почетные звания деревьев! Неужели же вы все всегда знаете наверняка?

АМУР: Вас я определенно не знаю.

БОЯЗНЬ: А как насчет «познай себя сам»?

АМУР: Уже познал, причем с удовольствием. И не скрываю… как это принято в храме Аполлона в Дельфах[45].

БОЯЗНЬ: Здесь не место для легкомысленных речей, ибо эта комната такая темная, что слышно, как в ее мозге что-то плетут пауки.

АМУР: За то время, что вы говорите серьезно, они сплели целую сеть для парусника, который унесет меня далеко от вас.

БОЯЗНЬ: В этой комнате два окна, два окна на север…

АМУР: Только по вечерам.

БОЯЗНЬ: Свет сюда никогда не проникает, не так ли?

АМУР: Нет, проникает. Когда я переодеваю рубашку.

БОЯЗНЬ: А что это за зеркальная перегородка?

АМУР: Это клетка, в которой я держу свет… день… то есть…

БОЯЗНЬ: Нет! Шутить по этому поводу негоже. Эта комната освящена.

АМУР: Посвящена, сударыня.

БОЯЗНЬ: Не будем преувеличивать. Однако здесь совсем не холодно.

АМУР: Почти тропики… особенно с тех пор, как вы зафиксировали ее в северном положении.

БОЯЗНЬ: Я хочу посмотреть в окно.

АМУР: Выбирайте. Один оконный переплет — чтобы смотреть, как приходят, другой — как уходят. На первом висит серебряное зеркальце, закопченное чуть ли не до черноты. На втором, в горшке, цветет желтый базилик, от которого несет резким запахом кошачьих выделений. Второе окно я никогда не открываю, потому что не люблю цветы… А еще меньше мускусный запах внутренних органов кошки, мерзкой охотницы на крыс.

БОЯЗНЬ: О! Эта стена, возносящаяся к небу и закрывающая пространство!

АМУР: За ней — армия, которая только и ждет приказа, чтобы меня провозгласить королем… или расстрелять. Я приказал ее построить, чтобы перспектива меня не смущала.

БОЯЗНЬ: Слышен шум Океана.

АМУР: Это ветер с аллеи, поднимающийся после прохода трансатлантических омнибусов.

БОЯЗНЬ: Зеркальце отражает облака, которые невозможно заметить, поскольку небо затянуто. Как если бы негритянская душа мечтала о белых формах. Это зеркальце меня пугает.

АМУР: Подождите! Чуть-чуть слюны на салфетку, и я вам его сейчас протру.

БОЯЗНЬ: Не делайте этого. Иначе мы увидим написанные на нем слова. Лучше отойдем от окна. Кто-то идет. Я услышала, как начался прилив… а еще эти трансатлантические пароходы.

АМУР: Посмотрите сейчас.

БОЯЗНЬ: Я вижу женщину, очень бледную женщину с зелеными водяными глазами, которая склоняется к тому же окну, что и мы. Я вижу, что ей сотни тысяч лет, потому что она опирается на двадцатилетнее древо, чьи ветви кажутся гирляндами. Это Море и Амур[46]. Она опирается на май просвирной белизны, на май с гибким мужским телом, и — член к члену, волна за волной, кожа в мурашках по коже в мурашках, — Море стремится захлестнуть Амура, а Амур пытается устоять. (Быть может, это как мать[47] и ее сын, внебрачный отпрыск)! А еще я вижу, как скачут эскадроны облаков с округлыми крупами. А еще я вижу… что уже больше ничего не вижу. Я хотела выглянуть из окна и чуть не потеряла равновесие… Отойдем.

АМУР: На этот раз у вас действительно головокружение.

БОЯЗНЬ: Да. Я боюсь себя признать в этой извечно коварной женщине: в морском материнском приливе!

АМУР: Ну, будет! Посмотрите мне в лицо и перестаньте разглагольствовать, путаясь в своих бесполезных волнах и мурашках! Что вы еще видите?

БОЯЗНЬ: Я не очень хорошо различаю ваше лицо, зато над ним я прекрасно вижу белый циферблат ваших курьезных часов с тремя стрелками.

АМУР: Первая стрелка отмечает часы, вторая увлекает минуты, а третья, совершенно неподвижная, увековечивает мое безразличие.

БОЯЗНЬ: Ах! Так ты меня больше не любишь!

АМУР: Сударыня, бояться следовало именно этого и только этого.

ОН: Пепел замел следы моих шагов, вдали от дорог и городов. Слушай! Я хочу тебя всю… Когда сена запах душистый меня повстречал, я закричал: «Сюда, я здесь, вот он я весь!». Так открой же теперь. Я узнал твою дверь, так как раньше не знал ее никогда. Поверь. Я тот, кого ты всю жизнь ждала. Я твой любимый, я твой желанный! О, незнакомка прекрасная, с кем же тебя сравнить?

ОНА: Я не могу дверь отворить. Мои сестры ушли на прогулку в сад. Мои братья жмут виноград. А отец крепко спит.

ОН: И молчание-золото сонно хранит. Я тебя обожаю. А удивить меня не сумели ни бурая жаба, ни лягушка зеленая. Что за вечерняя благодать! Выйди. Мне надоело ждать перед целью — этой ужасной дверью в девичью келью! Щит Персея усеян стрелами. Густо. А через равные дыры ран, я вижу прекрасно, что там — совершенно пусто. Красив ли твой сад?

ОНА: Мой сад — склеп глубокий, будто схождение в ад.

ОН: Ах! Надгробными плитами как костями играть в домино с гостями… Раз и козла забил! Победил. Все слова…

ОНА: В моем саду плачет сова.

ОН: А как мне увидеть отсюда? Ведь стало уже темно. Открой же мне, нареченному, иль я разобью окно!

ОНА: Здесь для погребения мертвых дно.

ОН: Мои руки полны даров, а глаза торжеством горят. Я так собою хорош, что боюсь сам себя. А больше всего боюсь простудиться от мокрой травы… Я ведь словно дитя… Как перышко легкое, на ветру, летя.

ОНА: А я детей пожираю. Уходи!

ОН: А вкусно поди, как я погляжу. Ну, да ладно, я ухожу… простужаться.

Пять схематических актов.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Сочинение «Любовь преходящая» (или «Любовь наездами / Любовь урывками») было опубликовано в 1898 году издателем Пьером Фором, который специализировался на эротической продукции «сомнительного качества» («Гоморрский монастырь», «Придворные проститутки», «Господа Альфонсы» и т. п.). Согласно первоначальному плану (см. Maurice Saillet, Cahier du Collège de Pataphysique, 8–9, стр. 69–75) книга состояла из следующих глав: I «У Манетты», II «У Манон», III «У Марго», IV «У Кузины», V «У Пожилой Дамы», VI «У Знатной Дамы», VII «У Невесты», VIII «У Врача», IX «У Горного Старца», X «У Смерти или Другая Альцеста», XI «У Музы», XII «У Дамы Иокасты или Абсолютная Любовь». Текст «Горный старец» (Le Vieux de la Montagne) был опубликован в журнале «Ла Ревю Бланш» (La Revue blanche) в 1896 г. Кровосмесительная тема последней главы была раскрыта и развита в отдельном издании — «Любовь абсолютная» (L’amour absolu), которое Жарри в виде факсимильного воспроизведения рукописи издал за свой счет в 1899 году.

Перевод сделан по изданию Alfred Jarry, L’amour en visites, Gallimard, coll. L’Imaginaire, 1972.

Во французском académie может также означать «обнаженное тело» и «рисунок обнаженного тела», «ню».

Феликс Фор (Félixe Fort, 1841–1899) — французский политический деятель, президент французской Республики с 1895 по 1899 гг.

в духе Форэна — то есть карикатурная, достойная карандаша Форэна: Жан-Луи Форэн (Jean-Louis Forain, 1852–1931), французский художник и гравер, прославившийся своими сатирическими рисунками.

Игра слов: в конце 19 века вместо пластыря пользовались специальной английской тафтой (taffetas d’Angleterre). Тафты у Манетты не оказалось, и она предложила лен (fil или fil de lin), но это слово означает еще и нитку.

Ста — возможно, сокращенное название престижного парижского лицея Станислас.

Считалось, что вода на мелиссе (лимонной мяте) помогает от головокружения.

Речь идет о планке, с помощью которой на медицинской комиссии измерялся рост призывников: в то время на действительную военную службу брали лишь рослых юношей.

клуазоне — (от фр. cloisonné — «разделенный перегородками»), техника перегородчатой эмали, пришедшая из центральной Азии в Китай в XIV веке. На медную или бронзовую поверхность привариваются тонкие латунные перегородки, образующие определенный рисунок или орнамент; затем ячейки между перегородками заполняются цветными эмалями; после обжига посуды в печи при очень высокой температуре перегородки покрываются позолотой.

Жозеф Жубер (Joseph Joubert, 1754–1824) — французский литератор, секретарь Дидро, близкий друг Шатобриана.

Эдмон Абу (Edmond About, 1828–1885) — французский писатель и журналист, автор сатирических очерков «Современная Греция» (1854) и «Путешествие из Понтуазы в Стамбул», а также юмористических рассказов и романов, которые принесли ему известность: «Парижская свадьба» (1856), «Горный Царь» (1868), «Человек со сломанным ухом» (1862).

Ж. Оне (Georges Ohnet, 1848–1918) — французский журналист, романист и драматург, пользовавшийся огромной и, по мнению некоторых современников, явно незаслуженной популярностью, автор легких романов, чьи тиражи во много раз превосходили тиражи произведений Доде или Золя. На основе многих произведений были осуществлены театральные постановки, имевшие колоссальный успех у зрителей: это относится и к роману «Большой карьер» (Grande Marnière, 1885).

Пожилая Дама искажает непонятные ей слова: picuite от фр. pituite (мед. слизь, мокрота) и фр. cuite (попойка); Héliobocage от Héliogabale (Марк Аврелий Гелиогабал или Элагабал (204–220) римский император (218–222) и верховный жрец сирийского бога солнца Эль Габала (El Gebal), убитый преторианцами) и фр. bocage (роща).

Тиа res agitur — (лат.) «дело касается тебя». Часть фразы Nam tua res agitur, paries cum proximus ardet («Дело касается и тебя, когда горит дом у соседа»). Выражение взято из «Посланий» Горация (1, 18, 84): «Дело о скарбе твоем, стена коль горит у соседа» (пер. Н.С. Гинцбурга).

Амур — в римской мифологии божество любви. Феб — второе имя Аполлона, греческого бога муз и солнечного света.

Люзиньян — вероятно имеется в виду самый известный представитель рода Ги де Люзиньян (Gui de Lusignan, 1129–1194) — правитель Иерусалима (1186–1192), повелитель Кипра с 1192 по 1194 гг.

Байрон — Джордж Байрон (1788–1824), английский поэт-романтик, создавший тип «байронического» героя: разочарованный мятежный индивидуалист, одинокий, не понятый людьми страдалец, бросающий вызов всему мирозданию и Богу, трагически переживающий свою отверженность и сознательно культивируемую исключительность.

Персефона — в греческой мифологии владычица преисподней, богиня произрастания злаков и земного плодородия.

Вероятно, речь идет об одной из трех старых Парок, каждая из которых выполняет определенную функцию: Клото прядет нить человеческой жизни, Лахесис проводит ее через все превратности судьбы, а Атропос, перерезая нить, обрывает жизнь. Что касается Персефоны, царицы подземного царства и жены Аида, то она ничего не плетет: она напротив разрывает последние связи умирающих с живыми.

Елену Прекрасную похищали дважды и каждый раз удачно: первый раз, еще девой, — Тесей, второй раз, уже женой Менелая и матерью Гермионы, — Парис. Именно в это второе похищение красавицу и увезли в Трою, что стало, если не уважительной причиной, то уж во всяком случае, веским поводом для Троянской войны. После гибели Париса Елена вышла замуж за его брата Деифоба, а в день падении Трои предала Деифоба в руки Менелая, с которым и вернулась в Спарту. Согласно другим версиям, Парис увез в Трою лишь призрак Елены, созданный Зевсом, а настоящая Елена была унесена Гермесом в Египет (считать ли это третьим похищением?) и сокрыта у Протея, где Менелай и нашел ее на обратном пути из Трои.

Хуан Австрийский — Дон Хуан Австрийский (1545–1578), испанский принц, внебрачный сын Карла Пятого, позднее правитель Нидерландов (1576–1578). В 1571 году при Лепанте (ныне Нафпактос) одержал победу над турецким флотом.

Вальхалла (герм. Wal-hall или Walhalla) — в германской мифологии место райского отдохновения для геройски погибших воинов.

Орфей — мифический фракийский певец, сын музы Каллиопы, изобретатель музыки и стихосложения. Музыка Орфея заставляла растения склонять ветви, камни — сдвигаться, она укрощала диких зверей и даже растрогала Персефону, которая разрешила его умершей жене Эвридике вернуться на землю, но с условием, что певец не будет оглядываться на ее тень и не заговорит с ней до выхода на дневной свет. Орфей опрометчиво нарушил запрет и навсегда потерял жену.

Прометей — в греческой мифологии титан, вставший на сторону людей и похитивший для них огонь с Олимпа. В наказание за противодействие богам Прометей был прикован к кавказской скале. Ему пробили грудь копьем, и огромный орел каждый день прилетал и клевал его печень, которая за ночь вновь отрастала.

Пигмалион — легендарный царь Кипра, который сделал из слоновой кости статую прекрасной Галатеи и влюбился в нее, после чего упросил Афродиту вдохнуть жизнь в свою возлюбленную.

Химера — в греческой мифологии чудовищный демон с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом дракона.

Фауст — герой немецких народных легенд, персонаж литературных произведений. Рассказ о союзе Фауста с дьяволом (Мефистофелем) впервые отмечен в немецкой народной книге «История о докторе Фаусте» (1587).

Афина Паллада — греческая богиня мудрости и справедливой войны, покровительница наук и искусств. Чаще всего изображалась в виде суровой и величественной девы, в длинном одеянии, в шлеме, с копьем и щитом.

Бон Марше — (Bon Marché) большой универсальный магазин в Париже.

«Похвала пыли» — произведение римского поэта II в. Фронтона де Сирта.

Мими Пенсон — в середине XIX века прозвище «мими» давали, как правило, кокоткам; фамилия Пенсон образована от фр. глагола pincer — «щипать». В конце XIX века так называли легкомысленных и шаловливых девушек, работавших в мастерских, а само имя стало нарицательным. Одна из сказок Альфреда де Мюссе озаглавлена «Мадмуазель Мими Пенсон, портрет гризетки» (1845). Композитор Гюстав Шарпантье создал Народную консерваторию Мими Пенсон (1902), чтобы обучать молодых работниц танцам, музыке, пению и декламации. На Монмартре существовало кабаре «Мими Пенсон» и даже имелся дом, в котором якобы жила сама Мими Пенсон (Mimi-Pinson, 18, rue du Mont Cenis), увековеченный Морисом Утрилло на картине «Дом Мими Пенсон» (1914).

Анри Мюрже (Henri Murger, 1822–1861) — французский писатель, поэт, драматург. Получил известность благодаря рассказам «Сцены богемной жизни», в которых описывал своих друзей и знакомых. Некоторые сюжеты были использованы Джакомо Пуччини в опере «Богема».

Госпожа Пютифар — согласно Ветхому Завету жена Потифара, начальника стражи фараона, влюбилась в Иосифа, но, разгневанная его безразличием, обвинила его в том, что он якобы хотел ее соблазнить, после чего Иосиф был заточен в темницу (Быт. 39).

Мессалина — Валерия Мессалина (19–48), правнучка Октавии Младшей, третья жена императора Клавдия. Отличалась столь развратным поведением, что имя ее стало нарицательным. Пресытившись роскошью императорского образа жизни, она испытывала особое пристрастие к самым грязным притонам Рима, к его «дну», о чем Ювенал упоминает в своих стихах. Тацит описывает, как она вздумала выйти замуж еще при живом муже и склонила любовника к заговору.

В 1900 году, в шести номерах журнала «Ла Ревю Бланш», и в 1901 году, отдельной книгой, Жарри публикует роман о древнем Риме «Мессалина».

Бурбоны — королевская династия во Франции в 1589–1792, 1814–1815, 1815–1830.

мужской род от «Пожилой Дамы» (прим. в оригинале).

запела Орфея — среди многочисленных музыкальных произведений, взявших за основу миф о слабовольном певце и его потерянной супруге (сочинения Гайдна, Листа, Берлиоза, Стравинского, Оффенбаха), наиболее известна опера Кристофа Глюка «Орфей и Эвридика» (1762).

«Убю король», сцена с Медведем (Меркюр де Франс) (прим. в оригинале).

у Фойо — популярный в литературных кругах ресторан в Латинском квартале (№ 31 по улице де Турнон). Именно там, в апреле 1894 года, известный поэт и журналист Леон Тайяд (кстати, приятель Жарри) был ранен во время взрыва бомбы, брошенной анархистами.

«Лё Шабаннэ» — знаменитый «трехзвездочный» бордель, открытый в 1878 году в доме 12 по улице Шабанэ и просуществовавший до 1946 года. Отличался роскошью интерьеров, а также изысканностью и экстравагантностью оказываемых услуг. Мадам Келли принимала самых именитых гостей, в том числе Альберта, принца Уэльского (будущий король Эдуард VII имел там свой номер с украшенной гербами кроватью, изготовленным специально для него креслом оригинальной конструкции, в котором он мог «развлекаться с двумя дамами одновременно», а также украшенной ростром в виде сирены медной ванной, которую он наполнял шампанским).

Гюстав Моро (Gustave Moreau, 1826–1898) — французский художник-символист, чьи работы на мифологические сюжеты, демонстрируют удивительную технику, предвосхитившую самые известные течения XX века.

В одном из зданий архитектурного ансамбля Пале-Рояля располагается театр «Комеди Франсез», основанный в 1680 году по приказу Людовика XIV.

Фелиция (Félicie) — от лат. felicia («счастье»); Пикарель — фр. picarel (смарида — костлявая рыба теплых морей семейства окунеобразных).

Коппе — Франсуа Коппе (François Coppé, 1842–1908) французский поэт, автор стихотворных сборников о жизни простого люда. Член Французской академии.

«Вечное почитание» (Adoration perpétuelle) — духовная практика, заключающаяся в постоянном обращении к Христу и беспрерывном почитании Девы Марии, давшая название нескольким религиозным сектам.

От canicule (фр.) — Каникула — название звезды Сириус из созвездия Большого Пса, которая поднимется и заходит вместе с Солнцем с 22 июля по 22 августа. Также период летней жары.

De profundis (лат.) — досл. «Из глубин…»: 6-ой из семи псалмов Исповедания, который начинается с этих слов и который читают в молитве об усопших.

Один из центров культа Аполлона — храм в Дельфах со знаменитым оракулом.

Море и Амур — игра слов на сходном звучании двух существительных la mer и l’amour.

Мать и ее сын — игра слов на одинаковом звучании двух существительных женского рода la mer «море» и 1а mère «мать».

Фр. сл. «звезда» (étoile) и «плечо» (épaule) действительно не рифмуются, хотя одинаково начинаются (é-) и одинаково заканчиваются (-le). Кроме того, они имеют одинаковое количество букв.

Подобно фр. прилагательному sec английское dry применительно к вину значит «сухое»; существует также устойчивое французское выражение regarder d’un oeil sec, дословно означающее «смотреть сухим глазом», т. е. «взирать беспристрастно, невозмутимо». Чтобы не переводить ни дословно («очень сухим глазом»), ни вычурно («смотреть с «брют» альной невозмутимостью»), мы решили сохранить англицизм оригинала, что позволило еще и сыграть на нереализованной рифме «dry» — «умирай».

Сорт итальянского вина.

Игра слов на сходном звучании начальной строфы французской народной песни «Идет дождь, идет дождь, пастушка!»

«Горным старцем» крестоносцы называли руководителя одной из сект мусульман-исмаилитов. Фанатичных членов этой секты величали «жертвующими собой» («фидаи») или «асасинами» (хашишинами). От слова «хашишин» произошли слова на нескольких западноевропейских языках, все со значением «убийца», иногда также «злодей», «разбойник», «предатель». «Горный старец» (Le Vieux de la Montagne) название первого текста, который Жарри опубликовал в журнале «Ла Ревю Бланш» (La Revue blanche) в 1896 г.

Вилье де Лиль-Адам (August Villiers de l’Isle-Adam, 1838–1899) французский писатель, автор мистических произведений («Аксель», 1886), а также гротескно-сатирических сборников «Жестокие рассказы» (1883), «Новые жестокие рассказы» и «Необычные истории» (1888).

Алаодин — Ала-ад-Дин Мухаммед (1221–1255), глава секты исмаилитов, или асасинов, убитый в 1255 г. Об Алаодине рассказывается в главе XLI написанной со слов

Марко Поло «Книги о разнообразии мира»: «В стране Мулект в старину жил горный старец. Мулект значит [жилище] арамов […] Старец по-ихнему назывался Алаодин» (пер. И. М. Минаева, здесь и далее сравнительные цитаты взяты из издания: Джованни дель Плано Карпини. История монголов, Гильом де Рубрук. Путешествия в восточные страны, Книга Марко Поло. М. Мысль. 1997).

В оригинале искаженная транскрипция: Ginghis-Khan вместо Gengis Khân. Тэмуджин или Темучин (ок. 1155–1227), основатель и великий хан Монгольской империи.

В оригинале искаженная транскрипция: Marc-Pol вместо Marco Polo. Марко Поло (ок. 1254–1324), венецианский путешественник, совершивший путешествие в Китай (1271–1275), где прожил около 17 лет. Написанная с его слов «Книга о разнообразии мира» (1298) стала для европейцев одним из первых источников знаний об азиатских странах.

Священник Иоанн — мифический средневековый персонаж, глава целого государства христиан на востоке, а в некоторых мифах обратившийся в христианство монгольский хан или эфиопский негус. С другой стороны священник Иоанн или, как пишет Жарри, проповедник Жан (prêtre Jean) имеет явные аналогии с персонажем из главы LXIV книги Марко Поло: «Не было у них князей, платили они великому царю и звали его по-своему Унекан, а по-французски это значит «поп Иван»; это тот самый поп Иван, о чьем великом могуществе говорит весь свет. Татары платили ему дань, из десяти скотов одну скотину». Унекан (Унхан или Ван-хан) — хан христианских кереитов, который до возвышения Чингисхана был самым могущественным лицом в Восточной Монголии. Китайский титул вана, т. е. царя, этот хан получил от чжурчжэньского правительства за помощь, оказанную в борьбе против татар. Кереиты — монгольское племя, занимавшее главенствующее положение в племенном союзе и кочевавшее в бассейнах Нижней Селенги и Халхин-Гола. Христианство несторианского толка утвердилось среди кереитов в начале XI в.

Алау — так, в главах II и XXV Марко Поло называет Хулагу, внука Чингисхана, основателя монгольской династии Хулагуидов или ильханов (араб. ильхан — «повелитель народа»), правивших во второй половине XIII в. огромной территорией Юго-Западной Азии: от Инда на востоке до Сирийской и аравийских пустынь на западе и от Аравийского моря и Персидского залива на юге до Кавказа, Каспийского моря и среднего течения Амударьи на севере.

Левант — Восток (фр. Levant или ит. Levante), общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан, Израиль, Египет, Турция, Греция, Кипр).

Мантихора (Мантигора) — мифическое животное, чье название martichora возможно происходит от персидского mard-chora («людоед»). Большая часть античных авторов вслед за Плинием Старшим («Естественная история») и Солином («Собрание достопримечательностей»), ссылаются на Ктесия, личного врача царя Артаксеркса Мнемона, который дал описание зверя в не дошедшей до нас античной книге об Индии «Индике» (IV в. до н. э.). У этого дикого зверя лицо с голубыми глазами как у человека, не считая зубов в три ряда, красное туловище как у льва, хвост с шипом как у скорпиона и голос, похожий на созвучие флейты и трубы. Он волосат, проворен и охоч до человечьего мяса. Авиценна описывает этого зверя под именем Марион или Марикоморион, и сообщает новые подробности: индийцы, оказывается, приручают мантикору, однако сложность представляет ее хвост; они бросают детёныша мантикоры об землю, чтобы тот ударился задом и хвостом, и после этого, как уверяет Авиценна, иглы на хвосте больше не растут, и он становится совершенно безопасным. Гонорий Августодонский, в трактате «Образ мира» (XII в.) наделяет животное способностью летать, а Гюстав Флобер, в пьесе «Искушении святого Антония», добавляет, что оно выдувает из ноздрей «одиноких призраков».

Рифейские горы — в греческой мифологии легендарные горы у северной оконечности земли в стране гипербореев. Римляне так иногда называли Уральские горы (заселенные скифами степи представлялись далеким севером).

Аламут — одна из сильнейших крепостей асасинов, замок Хасана Саббаха — горная крепость на высоте 2163 метра на стыке Талышских гор и центрального Эльбруса, в иранском остане Казвин, примерно в 100 километрах от Тегерана; в настоящее время от неё остались лишь руины. Была возведена в конце IX века. Расположена посреди горной долины Рудбар, образованной реками Шахруд и Аламут, на отдельно стоящем утесе высотой около 200 метров.

В главе VIII Марко Поло описывает, как хан Кублай, (Кублай или Хубилай (1214–1294) — внук Чингисхана и пятый великий хан монгольской династии, завоевавший Южный Китай) «владетель всех татар, всех стран, царств и областей в этой обширной части света» решил отправить к апостолу посла и поручил ему «привезти масла из лампады, что у Гроба Господня в Иерусалиме».

Здесь Жарри отходит от версии Марко Поло, который рассказывает в главе XV: «Передали ему братья святое масло; обрадовался великий хан: святое масло ценил он дорого».

Марко Поло рассказывает об этом эпизоде в главе X: «Узнали Николай и Матвей, что умер апостол» (Папа Климент IV умер в 1268 году) и «решили, пока новый папа изберется, сходить в Венецию, посмотреть на своих […] Дома узнал Николай, что жена его умерла и оставила ему двенадцатилетнего сына Марко; и был то тот самый Марко, о котором говорится в этой книге. В Венеции Николай и Матвей прожили два года, выжидая избрания апостола».

Клемейнфу — Клемейнсу или Гемейссу, т. е. Кайпинфу или Шанду, в автономной области Внутренней Монголии, у реки Шандухэ. Марко Поло упоминает об этом городе в главе XIV.

Карбукль — carboucle (фр. устар. «граненый рубин особенной формы»).

Назвали Полом — возможно этимологическая аллюзия на лат. paulus («маленький»).

Марко Поло дает описание этого сада в главе XLI: «Развел он большой, отличный сад в долине, между двух гор; такого и не видано было. Были там самые лучшие в свете плоды. Настроил он там самых лучших домов, самых красивых дворцов, таких и не видано было прежде; они были золоченые и самыми лучшими в свете вещами раскрашены. Провел он там каналы; в одних было вино, в других — молоко, в третьих — мед, а в иных — вода. Самые красивые в свете жены и девы были тут; умели они играть на всех инструментах, петь и плясать лучше других жен. Сад этот, толковал старец своим людям, есть рай. Развел он его таким точно, как Мухаммед описывал сарацинам рай: кто в рай попадет, у того будет столько красивых жен, сколько пожелает, и найдет он там реки вина и молока, меду и воды».

obeliscolychnie — существительное, составленное из obélisque («обелиск») и lychnie (бот. «лихнис», «зорька») заимствовано из «Четвертой книги» (гл. XXII и «Briefves déclarations») Ф. Рабле; в русском переводе ему соответствует сочетание «маячный огонь».

Марко Поло рассказывает о подготовке юношей в главах XLI и XLII: «Приказывал старец вводить в этот рай юношей, смотря по своему желанию, по четыре, по десяти, по двадцати, и вот как: сперва их напоят, сонными брали и вводили в сад; там их будили. Проснется юноша и, как увидит все то, что я вам описывал, поистине уверует, что находится в раю, а жены и девы во весь день с ним: играют, поют, забавляют его, всякое его желание исполняют; все, что захочет, у него есть; и не вышел бы оттуда по своей воле. Двор свой горный старец держит отлично, богато, живет прекрасно; простых горцев уверяет, что он пророк; и они этому поистине верят».

Марко Поло рассказывает о подготовке асасинов в главе XLII: «Захочет старец послать куда-либо кого из своих убить кого-нибудь, приказывает он напоить столько юношей, сколько пожелает, когда же они заснут, приказывает перенести их в свой дворец. Проснутся юноши во дворце, изумляются, но не радуются, оттого что из рая по своей воле они никогда не вышли бы. Идут они к старцу и, почитая его за пророка, смиренно ему кланяются; а старец их спрашивает, откуда они пришли. Из рая, отвечают юноши и описывают все, что там, словно как в раю, о котором их предкам говорил Мухаммед; а те, кто не был там, слышат все это, и им в рай хочется; готовы они и на смерть, лишь бы только попасть в рай; не дождутся дня, чтобы идти туда. Захочет старец убить кого-либо из важных, прикажет испытать и выбрать самых лучших из своих асасинов; посылает он многих из них в недалекие страны с приказом убивать людей; они идут и приказ его исполняют» и далее, в главе XLIII: «Захочет старец убить кого-либо из важных или вообще кого-нибудь, выберет он из своих асасинов и, куда пожелает, туда и шлет его. А ему говорит, что хочет послать его в рай и шел бы он поэтому туда-то и убил бы таких-то, а коль сам будет убит, то тотчас же попадет в рай. Кому старец так прикажет, охотно делал все, что мог; шел и исполнял все, что старец ему приказывал. Кого горный старец порешил убить, тому не спастись. Скажу вам по правде, много царей и баронов из страха платили старцу дань и были с ним в дружбе».

Марко Поло рассказывает о башмачнике в главе XXVIII: «…был он человек добрый, веры искренней и жизни хорошей. Слышал он много раз, как читали в Евангелии: если око твое соблазняет тебя на грех, вырви его из главы, ослепи его, да не вводит оно тебя в грех [Мат. 5, 29; 18,9; Мар. 9, 47]. Вот раз в дом этого башмачника пришла красавица покупать башмаки; сначала хозяин, не глядя на ноги, стал примерять башмаки, а потом попросил взглянуть на ноги, и красавица показала их ему, и, говоря по правде, ноги были так хороши, что лучше и желать нельзя было. И вот как увидел ногу той женщины этот, как я вам сказал, добродетельный человек, соблазнился он, любовались его глаза ногами. Отослал он красавицу, не захотел продавать ей башмаков. Как ушла женщина, стал он про себя думать: «О чем ты помышляешь, о беззаконник и изменник? Глазам, что меня соблазняют, следует отомстить!» Взял он потом шило, наточил его, да и воткнул в самую средину глаза; выковырнул его так, что потом никогда им больше не видел. Вот так-то, как вы слышали, попортил башмачник себе глаз. Был он, по правде сказать, добрый и святой человек».

Ганимед — согласно греческой мифологии, Ганимед из-за своей необыкновенной красоты был похищен Зевсом, принявшим вид орла.

Речь идет о святом Иоанне Богослове, «похищенном в духе» (Отк. 6,2–8).

Имеются в виду четыре всадника Апокалипсиса, которых видит Иоанн Богослов: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним…» (Отк. 6,8).

Хасан ибн Саббах (ок. 1051–1124) — религиозно-политический деятель, основатель и пожизненный лидер («Шейх аль-Джабаль») низаритской секты ассасинов. В 1091 году захватил крепость Аламут, ставшую центром движения ассасинов. Аламут был местоприбыванием преемников Хасана ибн Саббаха до тех пор, пока имам Ала ад-Дин Мухаммад (1221–1255) не перенёс резиденцию в Меймундиз.

Жарри смешивает два различных события, о которых повествует Марко Поло: «Чингисхан со всем своим народом пришел на большую, славную равнину попа Ивана, Тандук» (гл. XLVI) и «Процарствовал он, скажу вам, еще шесть лет от той битвы и много крепостей и стран покорил; а по исходе шести лет пошел на крепость Канги, и попала ему тут стрела в коленку; от той раны он и умер. Жалко это, был он человек удалой и умный» (гл. XLVII). Во время похода 1227 года на Тангут — искаженное название крепости Канги (Каагуи или Кальцикуй) — Чингисхан умер естественной смертью.

Согласно рассказу Марко Поло (гл. LXV) Чингисхан просил у Ивана его дочь не для Аоладина, а для самого себя: «Вот послал он своих послов к попу Ивану, и было то в 1200 г. по P. X., наказывал он ему, что хочет взять себе в жены его дочь. Услышал поп Иван, что Чингисхан сватает его дочь, и разгневался. «Каково бесстыдство Чингисхана! — стал он говорить. — Дочь мою сватает! Иль не знает, что он мой челядинец и раб?! Идите к нему назад и скажите, сожгу дочь, да не выдам за него; скажите ему от меня, что следовало бы его как предателя и изменника своему государю смертью казнить!» Война между Чингисханом и Ван-ханом произошла в 1203 г.; по монгольскому преданию, война кроме неудачного сватовства Чингисхана была вызвана интригами Чжамухи и Сенгуна, сына Ван-хана.

Марко Поло повествует в главе LXVII: «Вот раз призвал Чингисхан своих звездочетов, христиан и сарацин, и приказывает им угадать, кто победит в сражении — он или поп Иван. Колдовством своим знали то звездочеты. Сарацины не сумели рассказать ему правды, а христиане объяснили все толком; взяли они палку и разломали ее пополам; одну половинку положили в одну сторону, а другую — в другую, и никто их не трогал; навязали они потом на одну половинку палки Чингисханово имя, а на другую — попа Ивана. «Царь, — сказали они потом Чингисхану, — посмотри на эти палки; на одной твое имя, а на другой попа Ивана; вот кончили мы волхвование, и, чья палка пойдет на другую, тот и победит». Захотелось Чингисхану посмотреть на то, и приказывал он звездочетам показать ему это поскорее. Взяли звездочеты-христиане Псалтырь, прочли какие-то псалмы и стали колдовать, и вот та самая палка, что с именем была Чингисхана, никем не тронутая, пошла к палке попа Ивана и влезла на нее; и случилось это на виду у всех, кто там был.

Prime…, secunde…, tierce…, quarte…, quinte…, sixte…, septime…, octave… — (лат.) раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.

страна Мюлект (Мульцете, Мулехет) — от араб. мульхид (мелахида) — «еретик».

город Сапурган — Сапурган, Сопурган, Сопунга, Шапурган, ныне Шибарган, — город в низовьях реки Сари-Пуль в Северном Афганистане.

Марко Поло повествует в главе XLIII: «Это было в 1262 г. Алау, царь восточных татар, узнал обо всех злых делах, что творил старец, и решил уничтожить его. Набрал он из своих князей и послал их с большою ратью к той крепости; три года осаждали они ее и не могли взять; будь там продовольствие, никогда бы не взять ее, но через три года нечего было там есть. Так-то был взят и убит старец Алаодин вместе со всеми своими; с тех пор и поныне нет более ни старца, ни асасинов. Кончились и владычество старца, и злые дела, что творил он в старину».

Поход Хулагу на исмаилитов произошел в 1256 г., но военные действия против исмаилитов монгольские авангарды начали на три года раньше, с марта 1253 г.

Глава XI «У госпожи Убю» — часть рассказа «Гиньоль» (Guignol) из ранней книги А. Жарри «Минуты песочной памяти» (Les minutes de sable mémorial, 1894). Позднее переработанный и дополненный текст был включен в пьесу «Убю-рогоносец» (Ubu соси, Acte IV, Scène première).

Вшибород (или Бородавош) — имя Barbapoux (фр. досл. «борода для вшей») носит любовник Мамаши Убю в трех вариантах (1889, 1891, 1894) пьесы «Убю-рогоносец». Этим же именем Шарль Малато назовет персонажа одноименной сатирической пьесы Barbapoux (1897), а Октав Мирбо — главного героя рассказа L’Épidémie (1898).

Силен — в греческой мифологии сын Гермеса (или Пана) и нимфы, воспитатель и наставник Диониса. Чаще всего представлен в виде всегда веселого толстого и лысого старика, который из-за постоянного пьянства не может передвигаться сам и которого везут на осле сатиры.

Бахус (Вакх) — латинское имя Диониса, греческого бога растительности, покровителя виноградарства и виноделия. Дионису посвящены веселые праздники (римские вакханалии), часто принимающие характер мистерии и переходящие в неистовые оргии, освобождая человека от обычных запретов.

Диоген — греческий философ-киник (410–323 до н. э.), презиравший богатство и социальные условности, в которых видел препятствие на пути к свободе. Жилище Диогена — имеется в виду знаменитая бочка Диогена.

sans parèdre — транскрипция с др. гр. πάρεδρος /ρἁredros, дословно означает «сидящий рядом».

Возможная отсылка к библейскому сюжету, рассказывающему о спасении народа Израилева во время исхода из Египта: «И сказал Господь Моисею: сделай себе змея и выставь его на знамя, и ужаленный, взглянув на него, останется жив. И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Числ. 21,8–9).

Ахрас — (гр.) грушевое дерево.

Здесь, как и в остальных текстах об алчном короле Убю, автор сознательно искажает написание, представляя исконно французское слово finance («финансы», «денежные средства») в виде псевдонаучного термина греческого происхождения phynance. Знал ли Жарри, что по-гречески фаейнос означает «блестящий», «сияющий»?

Брюхня — сущ. gidouille является одним из наиболее употребительных ругательств и исключительно важных понятий для всего цикла Убю: в первом значении («брюхо» или «пузо») термин отсылает к легендарной тучности персонажа; во втором («спираль») — указывает на его самозабвенное патафизическое завихрение.

Библейские реминисценции: Исс. 62, 10; Мат. 3, 3; Лук.3,1—18.

Придуманный Жарри неологизм palotin (в раннем варианте, salopin от фр. salaud — «подлец», «мерзавец») вызывает ассоциации с pâlot «лопатка» (для извлечения червей, раковин, рыб, зарывшихся в песок), но еще и palatin «придворный», «пфальский»; «воевода» (в Польше) или «палатин» (в Венгрии). В цикле пьес о короле Убю этим человекоподобным куклам, действующим всегда втроем, отводится неизменная роль сподручных хулиганов и мародеров, а порой и головорезов. Во французском тексте автор играет со словами, начинающимися с одинаковых слогов: palefrenier («конюх», но еще и «хам», «мужлан») и palotin. Кроме того, palefrenier можно разложить на две части: pal («свая» или «кол») и effrené («необузданный», «оголтелый»).

Окошко в форме бубнового туза — кто не видел эти любовно вырезанные ромбовидные окошечки в дверях деревенских туалетов?

Неологизм kérub скорее всего восходит к древнееврейскому слову keroûbim / keroûb, которое перешло в латынь (chérubin), а затем и во французский (chérubin). Образ крылатого существа символически отражает идею служения Богу и проявления этого служения в исполнении Божьей воли. В христианской традиции херувимам отводят место во втором ряду первого войска ангелов и часто изображают в виде упитанных розовощеких младенцев.

В имени первого «колошмата» Herdanpo (в «Убю-рогоносце» Merdanpo) четко прочитывается фр. merde en pot (дословно «дерьмо в горшке»). Имя третьего, Quatre-zoneilles (в «Убю-рогоносце» Quatrezoneilles) является искаженным вариантом quatre oreilles («четыре уха»). Имя второго Mousched-Gogh открывает большие возможности для интерпретации: его можно читать как mouchez Gogh («высморкайте» Гога), mou chez Gogh («слабина» Гога) или вообще как частичную анаграмму слова godemiché («искусственный фаллос»)…

Гог и Магог — в Ветхом Завете Гог упоминается как один из сыновей Иафета (Быт. 10, 2) и князь в земле Магог, правящий варварскими племенами Роша, Мешеха и Фувала (Иез. 38 и 39), который с огромным войском выступает против Израиля, но терпит полное поражение от Господа. По одной из гипотез слово «Магог» могло обозначать Скифию, обширную степную страну к северу и северо-востоку от Кавказа и Каспийского моря, населенную дикими народами.

Вшибород (в других версиях пьесы — египтянин Мемнон) — существо многогранное, которое, как заявляет сам Убю, «…совмещает различные функции: на заре он — башенные часы, ночью — ассенизатор, а днем — наставляет нам рога» (Ubu соси, Acte I, scène VI).

Оригинальный французский текст оставляет открытым вопрос о половой принадлежности этого аллегорического персонажа: сначала весьма неопределенное «существо» или «создание» (Être) оказывается «молодым человеком» (jeune homme — мужской род), «имеющим честь быть Совестью (Conscience — женский род) г-на Убю.

Еще одно излюбленное ругательство короля Убю, cornegidouille, cоставлено из слов corne «рог» и gidouille «брюхо».

Также как и ругательства, угрозы короля Убю, от пьесы к пьесе, остаются неизменными; одна из самых частых — «обезмозживание» (décervelage) — даже предполагала использование специальной «обезмозживающей» машины. Вот один из самых значительных перечней карательных мер Убю: «скручивание носа, вырывание волос, забивание маленьких дощечек в ухи, выуживание мозга через пятки, надирание зада, частичное или полное удаление спинномозговой жидкости, […] не говоря уже о вскрытии плавательного пузыря и, в финале, усекновении головы Иоанна Предтечи, — все это заимствовано из весьма святого писания как Ветхого, так и Нового Завета, упорядочено, исправлено и усовершенствовано присутствующим здесь Метром Финансов» (Ubu roi, Acte V, scène II).

Ахинейская — неологизм ahénéenne, судя по всему, произведен от французского прилагательного athénienne («афинский»), которое — также, как и русское существительное ахинея, — восходят к греческому слову αθηναίων («храм Афины»). В храме богини мудрости Афины в Афинах древнегреческие учёные и поэты читали свои произведения, казавшиеся простому народу малопонятными и сумбурными. Позже под лат. словом «Athenaeum» стали понимать собрание учёных статей (ср. англ. Athenaeum). «Афинейская мудрость» — рассуждения византийских мыслителей, богословов — в просторечье была окрещена «афинеей».

Герпетология — (от гр. герпетон «пресмыкающееся» и логос «наука») раздел зоологии, изучающий пресмыкающихся и земноводных.