В современной картине мира инструментальность «международных отношений»[9] всё больше выходит на первый план. Основной мотивацией к осуществлению тех или иных действий на международной арене всё чаще становятся не локальные цели. Это прежде одни народы вступали в противостояние с другими из-за ограниченности внутренних ресурсов или жизненного пространства[10]. В этом случае «международные отношения», действительно, рассматриваются как внешний выплеск внутренних проблем[11]. Сегодня цели, ради которых осуществляются «международные отношения», становятся более глобальными, связанными с переформатированием всего социального пространства земли в идеологическом, культурном, цивилизационном смысле. Речь идёт о некоем конечном, то есть эсхатологическом, видении картины мира. А «международные отношения» в их классическом представлении, опирающиеся на такие традиционные парадигмы, как реализм (ныне — неореализм), либерализм (неолиберализм), радикализм (неомарксизм)[12] и т. д., становятся лишь инструментом достижения глобальных, конечных целей.

В этой связи меняются и основания реализации процессов «международных отношений». От чисто прагматических и рациональных они переходят к философским и даже метафизическим представлениям о конечных целях международной политики. Ярким примером тому служит политико-мировоззренческое течение неоконсов в США. Представители этого течения берут за основу именно философские концепции, вычленяя оттуда технологические подходы к формированию общества. Главный принцип неоконсов состоит в том, что философия должна быть реализована на практике, а идеи должны претворяться в жизнь, а не использоваться только лишь для интеллектуального удовольствия[13], ибо, как любят повторять неоконсы, «Ideas do matter».

Сама же система «международных отношений» сегодня переходит с уровня межнациональных отношений, сложившихся в момент образования Вестфальской системы и окончательно закреплённых Версальским договором, на более низкие уровни. Субъектами международных — в прямом смысле слова — отношений всё чаще становятся именно народы, а не политические нации, этносы. Теперь даже общественные, негосударственные структуры, НПО, НКО по праву считают себя субъектами глобальной политики и влияют на процессы, происходящие далеко за пределами государств, в которых они зарегистрированы. Но и это не стало пределом: на место коллективной субъектности, пусть и более низкого уровня, чем государство, приходит атомизированная субъектность индивидов, объединённых в искусственные сети по итогам так называемой массификации — в терминах Алена де Бенуа, о чём было сказано выше. Сети, в свою очередь, представляют собой систему множественных горизонтальных связей, определяемых Жилем Делёзом как ризома[14]. И здесь уже речь идёт об изменении философского представления об устройстве общества — эволюции воззрений от классических, периода Нового времени, к сетевым, сложившимся с момента начала постиндустриальной эпохи до полного становления мировоззренческой парадигмы постмодерна. Именно ризома, а точнее — её наличие, является необходимым условием распространения американской «Империи», на что недвусмысленно намекают Негри и Хардт, утверждая: «Общие контуры современного имперского строя могут быть представлены в виде ризомы, разветвленной корневой системы, универсальной сети коммуникаций, все точки или узлы которой связаны между собой»[15].

Если раньше залогом успеха являлось военное превосходство, выраженное сначала в численности армий, а затем в качестве и объёмах вооружений, то теперь для установления контроля над большими пространствами используются сетевые технологии, а с противником ведутся сетевые войны[16].Мотивами же к установлению глобального контроля и цивилизационному захвату больших пространств становятся эсхатологические идеи завершения истории на «своём аккорде», для того чтобы положить свои представления, свои модели устройства в основание нового мира, идущего на смену старому. Подобные взгляды свойственны многим, в том числе и наиболее влиятельным мировым политикам, а в некоторых моментах они граничат с религиозными представлениями о мотивах политической и международной деятельности. Это именно то, что социолог и теолог Питер Бергер определяет как десекуляризацию[17].

Таким образом, обоснование такого явления, как сетевые войны, связано с необходимостью осмыслить изменения парадигмальных подходов к «международным отношениям» в более эсхатологическом и даже метафизическом ключе. Так как благодаря этому можно определить роль философии и идей, вытекающих из философских воззрений, в формировании решений, касающихся устройства мира и будущего человечества, где социальные сети стали ключевым инструментом установления контроля и влияния.

Предпосылки возникновения сетевых процессов следует искать в сфере изменения структуры общества. То есть его трансформации от коллективной субъектности, через индивидуальную, объединённую в искусственные «множества» к сетевому типу общества, где субъектами становятся атомизированные массы, объединённые в различные сети. Таким образом, сетевые процессы возникают на основе сетевой реальности, той среды, в которой и происходят сетевые процессы. А сами сети становятся базой для этих процессов, необходимой инфраструктурой, главным условием существования сетевого общества. Сеть Интернет здесь можно представить лишь как наиболее показательную, эталонную модель сети. Но помимо этого сюда относятся любые другие сети — сети закусочных, торговые сети, сетевые религиозные организации, секты, молодёжные клубы, сети создания и раскрутки брендов (или мемов), любые социальные сети. Всё это представляет собой необходимую среду сетевых процессов. Важнейшим свойством здесь является атомизированность участника сети, так как только это позволяет максимально гибко и во всём многообразии перекомбинировать сети, создавая новые системы связей на базе одной и той же массы обезличенных множеств.

Таким образом, наличие сетевой среды является главным условием возникновения самих сетей и, как следствие, сетевых процессов, реализуемых посредством использования этих сетей. И если в пространстве коллективной субъектности распространению мировоззрения или информации противостояла, собственно, общая, коллективная идентичность, то в условиях сетевого общества передача и распространение информации (а соответственно и мировоззрения) могут происходить без непосредственного прямого воздействия на общество как цельный коллективный субъект. И здесь собирающая, мобилизующая функция государства перестаёт быть решающей. Грубо говоря, теперь государство не является помехой для сетевых процессов, они проходят сквозь государство, минуя его, проникая вглубь, преодолевая границы. Сетевые процессы подлинно интернациональны. Раньше в среде коллективных субъектов с устойчивой идентичностью передача информации, навязывание мировоззрения и, как следствие, управление были возможны лишь в процессе завоевания того или иного пространства, государства, народа.

При этом сама по себе атомизация общества — есть необходимое, но не достаточное условие. На атомизированное общество должны быть наложены соответствующие средства коммуникации, то есть атомизированное общество должно быть «осетевлено». Только в этом случае в нём возникают необходимые и достаточные условия для создания сетевого общества, что меняет подход работы с ним — от непосредственного воздействия к сетевому воздействию. Отсюда вытекает возможность распространения определённого мировоззрения на то или иное общество, исключая необходимость его завоевания. Навязывание системы взглядов в этом случае выражается во вторжении в дискурс, модели развития, в изменениях традиций того или иного общества, в создании и навязывании чуждых ему социальных институтов, статусов и т. д. В итоге через наличие сети возможно осуществить интервенцию, используя сетевые процессы для подмены и частичного или полного разрушения основ общественной жизни и ценностных ориентаций общества. Примеры этому — события, разворачивающиеся на наших глазах: экспансия западных ценностей, исламский фундаментализм, «цветные революции» и арабские перевороты начала XXI столетия, постоянные этнические конфликты и неутихающие религиозные войны.

Итак, такое явление, как сетевые процессы, обусловлено наличием большого количество сетей. Через эти сети их модераторы реализуют свои задачи, в том числе выходящие за рамки локальных интересов. Последствия такого использования сетей выходят на уровень «международных отношений», в конечном итоге изменяя геополитическую картину мира. Таким образом, сетевые процессы становятся важным феноменом международной политики и «международных отношений» в новейшей истории.

Сетевая война, реализуемая в общих рамках сетевых процессов (или, как они определяются в западной литературе, efects-based operations[18]) — представляет собой определённое качественное состояние международной среды, в рамках которой взаимодействуют акторы. При этом их взаимодействие в глобальных рамках носит конфликтный характер. Сетевые войны, как и многие другие явления, радикально меняющие нашу жизнь, испытывают эволюцию форм и методов их ведения, распространение в мире, имеют региональную специфику.

Для изучения, а также точного определения основных методов ведения сетевых войн (и защиты от них) необходимо использовать по большей части социологический подход. Необходимо понять, как сетевая интервенция отражается на общественной жизни, структуре социума, специфике отношений внутри него, функционировании основных институтов и т. д.

Определяя точку начала сетевой интервенции, необходимо подробнейшим образом проанализировать динамику следующего за ней развития социума. Здесь мы можем лишь реконструировать данную технологию, наблюдая её в действии и пользуясь теми редкими источниками, которые изданы в открытом виде. Одним из них является книга Эдварда Алана Смита Efects-Based Operations, которая в общих чертах описывает технологию реализации сетевых процессов, определённых автором как «операции на базе эффектов»[19]. Однако в исследовании данной технологии можно обратиться и к непосредственным участникам подобных акций как с той, так и с другой стороны (модераторам и объектам), изучить методологии практической реализации таких операций («методички», инструкции), проанализировать подобные операции и их последствия для того или иного общества, что мы и попытаемся сделать в рамках данной книги.

Говоря об отличии сетевых войн от обычных войн индустриальной эпохи, необходимо учитывать три фазы развития человеческой истории: аграрную, индустриальную (промышленную) и постиндустриальную (информационную). Им соответствуют три социальных формата — это премодерн, модерн и постмодерн. Нынешнее современное нам общество всё больше постмодернизируется, соответственно технологии модерна, то есть индустриальные технологии, которые реализовывались в ведении обычных войн, где доминируют армии, военная техника, численный состав, — уходят в прошлое. Постиндустриализация современного мира и постиндустриальные технологии делают акцент на передаче информации — и здесь ключевым моментом, главной функцией, областью передачи и средой распространения этой информации является сеть. Сеть — это уже само по себе явление постмодерна.

Всё это необходимо понимать, чтобы оценить, насколько устарели индустриальные подходы ведения обычных войн, а следовательно, чтобы адекватно представить себе, какова роль сугубо индустриальной системы так называемого ядерного сдерживания, на которой покоилась безопасность двухполярного Ялтинского мира эпохи модерна. Старая поговорка о том, что генералы всегда готовятся к прошедшей войне, приобретает здесь действительно жизненно важное значение. Без осознания сути «новой теории войны» можно просто забыть о понятии безопасности, как и о возможности сохранения суверенитета.

Многочисленные примеры, в том числе и из новейшей истории, доказали, что Америка ни при каких обстоятельствах не пойдёт на ядерное обострение до тех пор, пока у России хотя бы номинально остаётся её ядерный потенциал и пока она даже гипотетически способна нанести ответный ядерный удар. Однако это не исключает прямого неядерного военного столкновения основных сил Запада с российской армией[20]. И уже тем более совершенно не исключены ситуации непрямого столкновения в локальных конфликтах либо «обоснованные» локальные удары по территории России в случае, если это будет вызвано необходимостью подавления отдельных точек сопротивления небольших террористических групп, возможность чего прямо прописана в концепции национальной безопасности США. В этом случае ядерный ответ со стороны России является несоизмеримым, а значит, в представлении западных стратегов маловероятным. Ну а главным инструментом горячей фазы сетевой войны является «спровоцированный» военный удар по территории противника (или по территории, находящейся под его стратегическим контролем) со стороны третьей силы. Данный метод ведения войны вытекает из стратегии «Анаконда»[21], активно применяемой США, на чём мы ещё остановимся подробнее в следующих главах. Примером же такого «спровоцированного» военного удара стало нападение Грузии на Южную Осетию, сетевой операции США против России, под реализацию которой были созданы так называемые граничные условия для военной агрессии на территорию, стратегически подконтрольную России, без прямой увязки с американским центром принятия данного решения.

Таким образом, спокойствие относительно безопасности России, связанное с надеждой на наш «ядерный щит», доставшийся нам от эпохи модерна, при наличии постмодернистской технологии сетевых войн является мнимым. Это всё равно что надеяться на свой арбалет или тугой лук с острыми стрелами в ситуации, когда противник готовит авианалёт эскадры сверхзвуковых бомбардировщиков. Вооружения индустриальной эпохи так же проигрывают перед постиндустриальными информационными стратегиями, как воинство эпохи премодерна перед лицом индустриальных армий. Кавалерия, конечно, принимала участие во Второй мировой войне, но не стала решающим фактором победы.

Обладая средствами ядерного сдерживания, Россия, успокоившись на этот счёт, должна готовиться к отражению угрозы оттуда, откуда не ждали. А не ждали оттуда, потому что все эти годы не воспринимали всерьёз. Концепт постмодерна, меняющий сознание человеческих масс, на сегодня совершенно недооценен, особенно его разрушительные, деструктивные функции. Собственно говоря, сам постмодерн — это не нечто шуточное, если взглянуть на него серьёзно, а его несерьёзная оценка нашим обществом заранее заложена в него теми, кто продвигает этот концепт на наше социальное поле и в наше экспертное пространство. Постмодерн как бы заведомо высмеян своими же создателями. В результате когда в нашем экспертном сообществе кто-то из экспертов слышит о постмодерне, то непроизвольно начинает хихикать, приговаривая: «Ну да, знаем, это Квентин Тарантино, „Криминальное чтиво“, смотрели, да, Миа Уолис танцует с Винсентом Вегой», — собственно, зачастую на этом понимание постмодерна заканчивается.

Между тем постмодерн — это некая матрица, которая просто полностью подменяет ту среду, в которой мы привыкли жить и которой привыкли оперировать. Это действительно отсутствие всяких иерархий и всяких критериев. Получается, что в пространстве постмодерна ничему нельзя дать оценку, так как для этого полностью отсутствуют чётко установленные критерии. Одновременно с этим, как ни парадоксально, существует абсолютная множественность критериев и оценок. А фраза, которой мы привыкли бросаться всуе — «сколько людей, столько и мнений», — на самом деле и есть квинтэссенция постмодерна. Из неё следует, что каждый человек является создателем своей системы координат, своего понятийного аппарата, а общие смысловые поля, с помощью которых можно было бы найти общий язык друг с другом, отсутствуют. Это и есть абсолютная множественность сред, являющаяся обыденностью постмодерна.

Когда мы говорим о постмодерне, мы должны понимать, что привычный для нас, такой родной и близкий модерн постмодерном вообще, в принципе и совсем, преодолён, он его просто не замечает и игнорирует. Как, кстати, и премодерн, который поднимает голову только в контексте прихода постмодерна по причине абсолютного безразличия постмодерна и к премодерну тоже. Отсюда и возвращение религиозности, и повальная секуляризация, и возрастание роли православия, например, в русском обществе. Ведь постмодерну традиция в принципе и православие в частности абсолютно безразличны, как и все остальные религиозные конфессии и проявления культа. Как, собственно, и позитивистские, прогрессистские модели, которыми увлечены современные футурологи, с восхищением и упоением мечтающие о том, как будет строиться новая индустриальная Россия — гиперпрогрессивная, с летающими звездолётами и сверхсовременными технологиями. Но пока они грезят о новой индустриализации, постмодерн и постиндустриализация уже пронизали всё общество сверху донизу.

Сегодня мы имеем дело уже с совершенно новым типом людей и новым типом общества. Теперь не то что уже нет той гражданской среды, которой привык оперировать модерн и которая положила основу национальным государствам, устарела даже та атомизированная сетевая среда, которую мы в России только-только привыкли воспринимать как некую новую данность. Сегодняшнюю картину мира представляет некий текущий liquidity социум, некая абсолютно ликвидная масса. Не просто атомизированных, а скорее даже виртуальных индивидуумов, которых можно конфигурировать любым образом, наполняя их любыми качествами, складывая в любые смысловые и бессмысленные комьюнити, которые можно тут же рассыпать и создавать новые, применяя самые невероятные несочетаемые сочетания. И эта среда, эта текущая масса, её роль и влияние всё возрастают. Сегодня это происходит уже на уровне первых лиц: призывы провести Интернет в каждый чум, вручить iPhone каждому выпускнику детского сада, iPad — каждому школьнику — стали фоном нашего существования. Мы искусственно насаждаем перманентное осетевление социального пространства, взяв на себя повышенные обязательства в этой области, подключая к сети всё, что движется, интегрируя в сеть всё, что прежде не укладывалось ни в один из концептов модерна. Ведь для того, чтобы сетевые стратегии успешно действовали, общество должно быть осетевлено. Постмодерн раздвинул границы разума, просто изъяв сам разум из обращения.

И только когда множество сетевых акторов подключено к сети, а её узлы уже не мыслят себя вне сети, сеть включается в действие. Когда же эти концепты из сети выплёскиваются в социум — общество становится сетевым. Складывающиеся сегодня в безобидных, казалось бы, соцсетях — Facebook или Twitter — поведенческие модели выходят в ofine-реальность, проникая в образ мышления, создавая сетевое общество там, где ещё вчера не было ничего, кроме объективной реальности.

Но стоит задуматься о том, что эта среда, идеально подходящая для экстерриториального управления, особенно благоприятна для выстраивания и конфигурирования реальности в интересах сетевых архитекторов, как тут же имеющаяся сегодня остаточная позитивистская, модернистская власть, вышедшая из советской материалистической реальности, сформированная на принципах модерна и грезящая о материалистической индустриальной модернизации, понимает, что она совершенно не в состоянии оперировать имеющейся у неё в наличии реальностью. Эта реальность сегодня просто уходит у нее из-под ног, проскальзывает сквозь пальцы. Это то, что невозможно ухватить, невозможно сложить, наложить на собственные модернистические представления, то, чему невозможно придать какую-то форму, куда-то разместить или тем более куда-то двигать. Это не вертикаль, это просто некая распылённая растекающаяся среда — эфир. И этим эфиром нынешняя власть пытается управлять — нахмурив брови, она шевелит губами и говорит: «Так, эти сейчас пойдут сюда, эти — сюда, вы выстраивайтесь так». Куда выстраивайтесь? Никто никуда больше не выстраивается, потому что позитивистская власть и сетевое общество пребывают в разных измерениях, они просто друг друга даже не представляют.

Одним из главных критериев нового сетевого общества уже стало игнорирование государства и пренебрежение к нему. Оценённым становится противопоставление себя государству, для сетевой среды государство — не ценность. Когда власть взывает: «Давайте соберёмся, мобилизуемся, чтобы наше государство процветало», она констатирует тем самым, что не в состоянии смириться с тем, что это давно имеет обратный эффект, ибо вместе с призывом государство больше не предлагает мотивации. Любая мотивация растворена постмодерном. Люди больше не помнят про государство. «Какое из государств?» — спрашивают они.

Постмодерн сегодня является очевидной данностью, которую при этом нельзя увидеть, но можно осмыслить. И чем интенсивнее Дмитрий Медведев продвигает Twitter и iPad, тем интенсивнее происходят осетевление и постмодернизация нашего социума, тем быстрее власть, режим, государство теряют контроль над ним. Общество просто уплывает от него в иную реальность, а сетевые сенсоры проходят прямо через голову нынешней власти, поверх Путина, не замечая Медведева, сквозь администрацию президента, подключаются напрямую к этому сетевому обществу, начинают извне моделировать его формы и управлять им, навязывая ценности и стратегии, прежде сложившиеся на Западе. В интеллектуальных, заметьте, средах.

Не стоит недооценивать постмодерн и смеяться, приговаривая, что вот сейчас мы построим новые звездолёты и новую счастливую материальную жизнь. Может, мы её и построим, но на это уйдут годы. А на сетевую перепрошивку реальности — минуты. Мы ещё не успеем освоить функции нового гаджета, как будем жить в другой реальности. Вне зависимости от того, понимаем мы постмодерн или нет.

В своих действиях американцы всегда исходят строго из законов геополитики, а основной константой геополитики является противостояние цивилизации суши, которую сегодня представляет Россия, и цивилизации моря, оплотом и доминантой которой являются США. Геополитика неотменима для США, они исходят всегда только из геополитических принципов, поэтому геополитическая константа присутствует в каждом их шаге и в каждом конкретном действии. Сетевые войны — это та технология, которая логически вытекает из геополитики. Основной угрозой США, исходя из геополитической логики, является Россия — как большое пространство, соответственно их основной задачей является уменьшение этого большого пространства путём отторжения территорий в свою пользу и разделения его на части.

В геополитике пространство — геополитическая масса — имеет особое значение, порой даже вне зависимости от его наделённости полезными ископаемыми или плодородными землями, хотя с точки зрения «сакральной географии», предшествующей геополитике, качество пространства также имеет огромное значение. Россия является крупным геополитическим субъектом, в геополитических терминах — большим пространством, а значит, она представляет угрозу для единоличной американской доминации. Цель американской «Империи» — разделить это большое пространство на части, как можно более мелкие фрагменты. И здесь все средства хороши: начиная от идеологических диверсий, морального разложения, холодной войны, экономической блокады и заканчивая прямыми военными ударами. Сетевые войны лежат где-то посередине.

Основанная на противостоянии цивилизаций суши и моря классическая геополитика понятием «теллурократия» («телос» — земля, «кратос» — власть) определяет власть суши, а понятием «талассократия» («талассо» — море) — власть моря. Данные цивилизационные типы формировались в течение столетий — взгляд с моря на сушу, восприятие человеком моря суши и взгляд с суши на море; «пираты моря» и «кочевники суши» — это то, что лежит в основе социологической модели этих двух типов цивилизаций. Цивилизация моря отличается некой социальной мобильностью, в то время как цивилизации суши больше соответствуют консервативные принципы.

Из всего комплекса взглядов и моделей, предложенных отцами-основателями геополитики, отдельно остановимся на работах Хэлфорда Маккиндера, который является ключевым геополитическим автором, изложившим модель, используемую до сих пор. Он разделил мировое пространство на три зоны — это сердцевинная земля — хартленд (англ. heartland) — находящаяся в центре Евразийского континента, исторически совпадавшая и совпадающая как с границами Российской империи и Советского блока, так и с границами того, что сейчас определяется как СНГ. Существует также мировой остров, пространство, где доминирует атлантистская талассократическая цивилизация, океаническое пространство. И есть зона, где сталкиваются цивилизация суши и цивилизация моря, — это береговая зона вокруг хартленда, так называемый римленд (англ. rimland) — полоса вокруг Евразийского континента. На западе в зону rimland входит Европа, далее — юг Европы. На юге — Ближний Восток (так называемые Евразийские Балканы — в определении Бжезинского), Китай и Япония. То есть в геополитике rimland является зоной столкновения цивилизационных типов.

Маккиндер подчёркивал важность римленда таким определением: «Тот, кто контролирует Восточную Европу, контролирует римленд, тот, кто контролирует rimland, контролирует евразийский континент и имеет доминацию над хартлендом, а тот, кто имеет доминацию над хартлендом, контролирует мир»[22]. Соответственно атлантистская цивилизация, или талассократия, пытается эту зону расширить, увеличить её размер. «Пират моря» видит берег именно как широкую полосу, уходящую в глубь побережья, в то время как «кочевник суши» видит границу суши и моря в виде линии. Это отразилось в геополитических подходах таким образом, что талассократическая цивилизация пытается всегда представить границу как широкую полосу, в то время как сухопутная геополитика стремится свести границу к линии, что естественно для цивилизации суши. В пределе теллурократия пытается свести границы своего влияния, контроля к границам, собственно, Евразийского континента, так как береговая линия Евразии является естественной границей для цивилизации суши.

Таким образом, на пространстве римленда происходит основное цивилизационное столкновение. Цивилизация моря наступает внутрь континента, пытается расширить полосу своего влияния; цивилизация суши движется из центра, изнутри континента, пытаясь сузить эту полосу и превратить её в линию береговой зоны. Эти базовые понятия Маккиндера являются ключевыми и используются как основные определения в классической геополитике до сих пор.

Исторически противостояние двух типов цивилизаций можно представить на примерах противостояния Рима и Карфагена, позже — Великобритании и Российской империи. В современный период правопреемницей Великобритании стали США, соответственно центр талассократической геополитики находится сегодня там. Стратегия, начало которой было положено противостоянием Великобритании и Российской империи, продолжает реализовываться и сегодня. Основной задачей Британской империи исторически было стремление не подпустить Россию к Индийскому океану, к контролю над Босфором и Дарданеллами, не дать возможности хартленду выйти к теплым морям. Всё противостояние середины XIX — начала ХХ столетия, до момента, пока США окончательно не приняли на себя функции талассократического центра, развивалось по этой логике. И мы видим, что сегодня это противостояние никуда не исчезло, талассократическая цивилизация под руководством США продолжает углубляться в центр Евразийского континента, расширяя береговую зону римленда.

Существует тенденция, особенно в западной геополитике, заключающаяся в том, чтобы несколько сгладить или вообще отменить цивилизационное противостояние классической геополитики. Отсюда появилось понятие прикладная геополитика, которая на Западе рассматривается в качестве попытки уйти от цивилизационного дуализма. Именно на Западе возникла некая тенденция к тому, чтобы замазать базовый принцип геополитики для того, чтобы несколько скрыть основную цель западной стратегии по установлению собственной однополярной доминации — торжества талассократии в мире.

Прикладная геополитика — это, по большому счёту, не геополитика, а технологический аспект геополитической методологии, основанный на рассмотрении каких-то конкретных, текущих ситуаций в отрыве от глобального контекста. Существуют даже такие подразделы прикладной геополитики, как электоральная геополитика, региональная геополитика, то есть когда совсем частные вопросы рассматриваются в свете скорее геополитических технологий. Здесь геополитика выступает исключительно как технология.

Но противостояние суши и моря никуда от этого не девается, и каждый, кто говорит о том, что «это уже устарело», «на это не надо обращать внимания», — пытается просто пустить пыль в глаза. Исказить реальное положение дел. Глядя на сегодняшнюю ситуацию в мире, любому здравомыслящему человеку становится очевидно, что противостояние суши и моря никуда не исчезло.

Накануне крушения Советского Союза его руководителей «подловили» именно на том, что обещали снятие противостояния двух основных блоков в обмен на отказ СССР от идеологии марксизма. Но, как мы понимаем, их тогда попросту обманули: им сказали, что если советский блок перестанет занимать жёсткую идеологическую позицию, то противостояние между западным миром и советским блоком будет снято и человечество заживёт в едином мире дружной семьёй. Плюс к этому нашим руководителям, в первую очередь Горбачёву, пообещали, что советские руководители будут участвовать в управлении миром, войдя в состав мирового правительства.

Но, как мы видим, советский блок распался, и все территории, которые мы покинули — оставив Восточную Европу и отступив внутрь континента, — тут же были заняты базами НАТО и ушли под стратегический контроль талассократии, то есть атлантизма. То же случилось с постсоветским пространством — как только мы ушли из тех новообразовавшихся государств, которые после распада СССР вошли в состав СНГ, тут же там стала проявляться американская активность, в первую очередь на Кавказе, после 11 сентября 2001 года — в азиатских республиках, а кое-где и американский военный контингент. Сегодня с неизбежностью к нам приходит осознание важности геополитического метода для решения вопросов безопасности не только России, но и стран СНГ и евразийского пространства в целом. И это относится в первую очередь к структурам, отвечающим за военное обеспечение безопасности, таким как евразийский аналог блока НАТО — Организация договора о коллективной безопасности (ОДКБ). Руководство ОДКБ сегодня открыто признаёт, что для выработки ответной стратегии за основу формирования концепции общеевразийской безопасности необходимо взять именно геополитический метод как наиболее отвечающий современным вызовам и адекватный действиям США. А со стороны руководителей стран — участниц ОДКБ всё чаще поступают предложения о расширении состава участников организации за счёт остальных стран СНГ, а также других евразийских государств, вплоть до включения в состав ОДКБ Ирана и Китая.

В этой связи важно также отметить, что геополитический метод находится вне идеологии. Это цивилизационное противостояние никак не связано с идеологическими воззрениями и доминацией той или иной идеологии в том или ином типе цивилизаций. Существуют временные противостояния идеологических моделей, таких как противостояние марксизма и капитализма в период существования СССР, но всё равно в основе таких противостояний оказываются геополитические принципы.

Мы знаем, что цивилизация моря, то есть атлантизм, успешно сотрудничает и с марксистскими режимами, и с исламистскими, и с террористическими группами для достижения своих геополитических целей, как и цивилизация суши может брать в союзники сиюминутных идеологических антиподов. И примеров этому масса. Поэтому геополитический метод лежит вне идеологии, он действует всегда в чистом виде. Его можно рассматривать в контексте тех или иных идеологий, но базовая геополитическая модель остаётся незыблемой.

Отказ от идеологического противостояния, что неудивительно, не снял противостояния геополитического, и речь, как и прежде, идёт лишь о том, чтобы мы отступали, а они наступали, — в этом реализация противостояния двух стратегий сегодня.

В тот момент, когда в мире образовался ядерный паритет, стало понятно, что любое резкое движение, например со стороны атлантистской цивилизации внутрь Евразийского континента, может привести к ядерному апокалипсису. Считается, что ни один из руководителей ни одного из ядерных блоков не решится ответить ядерным ударом на неядерную агрессию, а уж тем более на экспансию, вообще не использующую обычных вооружений.

Здесь хотелось бы вновь сослаться на работу «Стратегия непрямых действий» Бэзила Лиддела Гарта, где он затронул следующий аспект: к тому моменту, как в мире появилась водородная бомба, Гарт обратил внимание на то, что ситуация несколько заморозилась. Атлантистский проект не мог больше наступать, но и евразийский проект не мог осуществлять активное движение вовне, своё геополитическое наступление к границам континента, потому что появилась боязнь начала большой войны, которая могла привести к гибели человечества. Гарт в этой связи высказал уверенность в том, что никто в сложившихся обстоятельствах не возьмет на себя ответственность принять решение о применении ядерного оружия, что неминуемо вызовет ответный удар и повлечёт за собой полное уничтожение всего мира. Тем более при наличии водородной бомбы.

Обобщив основные исторические мировые сражения, начиная ещё с момента греческой цивилизации в противостоянии Афин и Спарты и далее — опыт Первой мировой войны, опыт Второй мировой войны, Гарт заявил о том, что в ситуации ядерного паритета обычные военные методы не могут изменить ситуацию кардинальным образом, хотя и возвращают своё значение в плане ведения арьергардных боёв. Стало понятно, что так как больше нельзя апеллировать к ядерному противостоянию, а развитие классических военных стратегий может покачнуть чаши весов в ту или иную сторону лишь незначительно, необходимо начать мыслить о принципиально новых военных технологиях, заведомо превосходящих все предыдущие по совокупности затрат, потерь и достигнутого эффекта. Так появилось понятие «стратегии непрямых действий». В нём впервые были описаны зачатки того, что впоследствии реализовалось в концепцию «сетевых войн».

Таким образом, мы получаем одно из базовых определений сетевых войн: это способ отторжения территорий противника без использования обычных вооружений, но с использованием классических военных стратегий, возведённых на новый технологический уровень. То есть в сетевых войнах, конечно, используются обычные вооружения, но это уже является некоей периферией данной технологии, исключительным случаем, тем, что выразилось в таком понятии, как сетецентричные войны, и продолжило развитие исключительно в направлении совершенствования военных технологий, в то время как сетевые войны представляют собой в большей степени гуманитарное явление.

Таким образом, в сетевых войнах обычные вооружения не являются решающим фактором. Территории могут быть отторгнуты от противника вообще без единого выстрела, и это — преимущество стратегии сетевых войн. Создается ситуация, когда противнику просто не даётся шанса для того, чтобы использовать не то что ядерное оружие, но и вообще какое-либо оружие.

Взять, для примера, ситуацию с Украиной периода «оранжевой революции» конца 2004-го. То, что произошло на Украине, — оранжевый переворот — есть типичный ненасильственный перехват власти и переход Украины под атлантистский стратегический контроль. Даже если бы она входила в единый военный блок с Россией — это совершенно не повод для того, чтобы Россия нанесла ядерный удар по США. Всё, что нам оставалось в этой ситуации, — это заклинать себя в том, что «выбор союзников — суверенное право Украины». В этом преимущество сетевых технологий. Они достигают цели, добиваются успеха неявно, то есть не прямым способом, и в нынешних условиях исключают ответный удар. Совсем другая ситуация на Украине сложилась в начале 2014-го. Захват власти был осуществлён насильственным путём. Западные сетевые технологи сработали грязно. А может быть, ситуация просто вышла у них из-под контроля? В любом случае, это ещё раз подтверждает тезис о том, что сетевое давление развивается по нарастающей, с постепенным ужесточением сценария.

Россия в том виде, в котором она сейчас существует, раздражает США, которые будут куда более удовлетворены, если Россия разделится на несколько независимых друг от друга, но зависимых от Запада стран. Так ею будет легче управлять. Но в чём смысл такой концепции, почему единая Россия так раздражает США, ведь у них достаточно много сфер влияния: и финансовых, и политических, с помощью которых они могут оказывать влияние на Россию другими способами?

С точки зрения геополитики в нынешнем состоянии Россия является геополитическим субъектом, то есть крупным геополитическим игроком, обладающим ядерным арсеналом, который может, при желании, сформировать глобальную повестку дня, альтернативную той, которая формируется сегодня Соединенными Штатами Америки. Россия хоть и скатилась в разряд региональных государств и в лучшем случае оказывает влияние лишь на региональную политику, тем не менее всё ещё остаётся в своём нынешнем состоянии крупной державой и обладает стратегическим потенциалом. А это задел для создания самостоятельного цивилизационного субъекта, крупного глобального актора, который будет формировать мировую повестку дня, диктовать свои условия или, как минимум, требовать считаться с её мнением в решении глобальных процессов, что постепенно как раз и происходит.

До последнего времени позиция России либо мягко игнорировалась, и всё равно те или иные события развивались вопреки нашим интересам, в обход мнения Москвы, либо мы должны были смириться с переходом в состояние конфронтации с Западом, что в итоге и наблюдается сегодня. Россия начинает настаивать на своих вариантах развития ключевых внешнеполитических процессов, примером чего является позиция России по Сирии, ведёт активную игру в Европе и на постсоветском пространстве. Как следствие — возникает эскалация напряжённости между Россией и США, да и с Западом в целом.

Статус крупного геополитического игрока обеспечивается Россией в том числе большим континентальным пространством, континентальной массой, включающей в себя несколько часовых поясов и несколько климатических зон. Это всё ещё крупный игрок, всё ещё, хотя и по остаточной инерции, оказывающий влияние на огромные территории, на постсоветское пространство, на арабский мир, имеющий возможности вести продуктивный диалог с такими крупными государственными образованиями, как Китай, Индия, Иран. То есть Россия всё ещё влиятельный игрок, который всё активнее начинает принимать участие в мировых процессах, пусть даже её участие сводится исключительно к экономическим или сырьевым сферам. Тем не менее это влияние оказывается и имеет политические последствия. Поэтому в нынешнем виде, как крупная держава, Россия является неудобным игроком, и влияние её будет тем меньше, чем на большее количество фрагментов она будет разделена, чем больше отдельных национальных государств — самостоятельных субъектов — будет создано на месте нынешней России.

В таком виде, конечно же, она перестанет оказывать влияние. И тот ядерный потенциал, который есть, также фрагментируется либо локализуется в одном остаточном образовании, и это остаточное образование легко будет подвергнуть геополитическому удушению в соответствии со стратегией «Анаконды» — окружения и последующего экономического и стратегического удушения того или иного пространства. То есть работать с небольшими фрагментами гораздо удобнее — переваривать их, включить в глобальные западные, американские проекты, нежели с таким неудобоваримым куском, каким является нынешний крупный, но всё же обрубок большой России. Поэтому естественно, что для американских стратегов фрагментация России является одной из основных задач.

Известный американский геополитик Збигнев Бжезинский в своей работе «Великая шахматная доска», в целом посвящённой обоснованию американской доминации, в самой последней главе на самой последней странице пишет о том, что США — единственная сверхдержава — шла к этому два столетия и должна сохранить за собой звание единственной гипердержавы. Судьба хартленда, по мнению Бжезинского, незавидна, он должен быть разделён как большое пространство на фрагменты. Это пространство должно перестать представлять опасность для Америки как геополитический субъект. И в самом конце он пишет о том, что для достижения этой цели необходимо использовать преимущества вновь созданной сети международных связей, которая развивается вне рамок традиционной системы государств. Здесь он как бы подспудно указывает на то, что сеть не привязана к границам классических государств-наций постъялтинского мира. Сети — это то, что преодолевает границы, действует за пределами американского континента. При этом границы классических традиционных национальных государств не являются для сети препятствием. «Это сеть, — пишет Бжезинский дальше, — сотканная многофункциональными корпорациями, неправительственными организациями и научными сообществами и получившая ещё большее развитие благодаря сетям Интернет».

Интернет, рожденный в Пентагоне и ставший глобальной мировой системой коммуникаций не случайно, является некой моделью той мировой сети, которая создана США за последние десятилетия во всем мире. Можно сказать, что это, в принципе, классическая модель сети. Сибровски считает, что эта сеть самим фактом своего существования уже создаёт неофициальную мировую систему единоличного контроля США над всем миром.

Почему сеть Интернет является решающим фактором, который дал возможность говорить о понятиях сети и развитии сетевых войн? Потому что Интернет преодолел границы национальных государств, стал подлинно интернациональным, чего не удалось, например, классу пролетариата в индустриальную эпоху. В эпоху индустриальных войн, для того чтобы передать, например, информацию в Вашингтон, нужно было передать шифровку по рации, потом эту шифровку кто-то вёз через границу, провозил в Европу, там кто-то выходил на связь с резидентом, перевозил шифровку через океан — это требовало огромных усилий и занимало немало времени. К тому моменту как информация доходила до Вашингтона, ситуация могла поменяться кардинальным образом, а информация потерять актуальность. И здесь Интернет, очевидно, предоставил преимущества скоростной передачи информации плюс доступ в любую точку мира, где он есть. Однако не стоит на Интернете фиксировать внимание как на главном элементе сетевой войны. Хотя он и является решающим компонентом, потому что с появлением Интернета и с наступлением глобальной интернетизации как раз возникла необходимость трансформирования военной стратегии США. Сибровски пишет о том, что поводом начать разработки в этом направлении послужила «всеобщая интернетизация».

Надо отметить, что Интернет изначально рассматривался Пентагоном как внутренняя сеть связи между компьютерами Пентагона и компьютерами военных соединений. Именно «Министерство обороны США „изобрело“ Интернет, и возможности использования его в военных целях не оставались без внимания с первых дней»[23], — утверждают американские исследователи кибервойн Ричард Кларк и Роберт Нейк, оговариваясь при этом, что, конечно, Пентагон лишь профинансировал исследования и разработки. «Многие считают Интернет изобретением военных, на самом деле он детище хиппи из кампусов Массачусетского технологического института, Стэнфорда и Беркли. Их финансировало управление перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ», — поясняют Кларк и Нейк, не скрывая при этом, что данная сеть управления перспективных исследовательских программ была создана «для обеспечения коммуникаций Министерства обороны»[24]. Почему Пентагон пошёл на рассекречивание этой технологии и на то, чтобы сделать её общедоступной? Потому что она делала общедоступной любую точку планеты, что стало решающим моментом в вопросе стратегического наступления на Евразийский континент со стороны США.

В процессе распространения сетей возникло такое понятие, как «сетевик», человек, который в эпоху модерна в классической науке считается дилетантом, а в контексте сетевых войн становится главным оператором. Сетевик — поверхностный специалист, но во многих областях, быстро осваивающий любую сферу деятельности, при этом не погружающийся детально в каждую из них. Это отличает его, например, от классического физика, который занимается физикой, изучает её глубоко, хорошо её знает, но химию уже знает не очень хорошо, а о социологических законах вообще не имеет представления. Сетевик — это талантливый человек, способный к обучению и быстрому переформатированию. И самое главное — сетевик обладает некой парадигмальной системой взглядов, это ключевой момент.

Можно сказать, что архетипом такого сетевика является журналист. Именно журналистское сообщество всегда выступало основным источником политических кадров в современном мире, в основной своей массе публичные политики выходят именно из журналистики. Журналист — это мобильный интеллектуал, который хорошо ориентируется во всех областях. Сегодня он может писать о вооружениях, завтра о социальных недовольствах, послезавтра может стать парламентским корреспондентом и писать о принятии законов, потом перейти в президентский пул, затем стать пресс-секретарём президента, а после, возможно, начать собственную политическую карьеру. Именно сетевик представляется носителем того, что в сетевых войнах называют сетевым кодом.

Сетевой код — это некая мировоззренческая парадигма, с помощью которой человек может фильтровать информацию, вычленяя из её нескончаемого потока нужный ему элемент, используя только то, что необходимо ему на данный момент для реализации той или иной операции, действия. Особенностью информационного общества, которое установилось в эпоху постмодерна, то есть в постиндустриальную эпоху, является то, что количество информации достигло такого объема, что ни один здоровый человек не способен не то что усваивать этот объём, а даже более-менее в нём ориентироваться.

Но именно этот не воспринимаемый человеческим сознанием объём информации даёт одно из главных преимуществ для сетевых войн. Да, такой поток производимой и передаваемой информации превращает информацию в мусор. Существует устоявшийся штамп эпохи модерна: «кто владеет информацией, тот управляет миром». Человек обычный воспринимает это буквально, думая: «Вот хорошо, сейчас я включу телевизор, радио, Интернет, получу много информации и буду править миром». И через десять минут его сознание переполняется таким объёмом информации, что его уже начинает от неё тошнить. Дальше этот человек всё выключает, уходит в тайгу и ведёт там отшельнический образ жизни. У него происходит информационное отравление.

Тем не менее информация продолжает производиться и распространяться. Что это значит? Это даёт преимущество для реализации сетевых стратегий тем, что ключевая информация, необходимая для ведения боевых действий в сетевой войне, передаётся по открытым каналам. Раньше, когда Штирлиц сидел в 4-м управлении РСХА, ему необходимо было информацию зашифровать и эту шифровку передать по секретному передатчику. Да ещё так, чтобы не поймали радиста и чтобы секретный агент её после доставил в Кремль, всё предельно осторожно, потому что эта информация перехватывалась прослушивающими устройствами и становилась достоянием противника, который её расшифровывал и знал, что происходит. Сейчас в ситуации огромных информационных потоков, которые невозможно переварить и осмыслить, секретная информация, как и любая информация, — передаётся прямо по открытым каналам. Для того чтобы понять, почему это делается, необходимо осветить кратко несколько основных понятий сетевой войны.

Исследуя сетевые войны, мы в первую очередь говорим об атлантистской сети, то есть об американской сети на Евразийском континенте, потому что на сегодняшний момент существует только такая сеть. Но не существует обратной сети. Не создано евразийской сети на Североамериканском континенте. Есть только атлантистская сеть в Евразии. И узлы этой сети представляют собой любые по размеру группы активных, пассионарных, интеллектуальных или не очень интеллектуальных людей с любыми, по сути, идеями. Узлом сети может являться группа начиная от двух-трёх человек: какой-то кружок либо какая-то структура по изучению чего угодно, традиционных фольклорных музыкальных инструментов, занимающаяся изданием какого-нибудь «фензина»[25], изучением и коллекционированием марок, оказанием юридических услуг, это может быть редакция средства массовой информации или благотворительный фон. То есть, в принципе, любая социально активная группа сможет стать узлом, элементом сети, если она будет нужным образом ангажирована и правильно настроена.

В начале 1990-х атлантистская сеть создавалась путём использования такого элемента социальной интенсификации, как грант. К примеру, финансовый спекулянт Джордж Сорос, работающий на продвижение глобализационного проекта, раздавал гранты — небольшие суммы денег — социально активным группам. В среде пассивных масс, понимаемых как социологическая категория, время от времени возникают небольшие социально активные группы. Собираются они для разных целей и по разным причинам. Это могут быть неформальные группы, какие-то политические группы, группы по интересам. В любом случае такая группа объединяет в себе социально активных граждан. Она занимается тем, что ей интересно. Она вкладывает свою энергию в то, что ей интересно, это группа людей, объединившихся по интересам.

Если ей дадут денег, деятельность такой группы активизируется, при этом она будет очень благодарна своему грантодателю. Эти люди занимались чем-то и без денег, ради интереса, ради идеалистических целей, но тут появляется возможность развить масштабы своей деятельности. Особенно люди начинают чувствовать себя обязанными, если речь идёт о нашем, евразийском, пространстве в силу менталитета представителей сухопутной цивилизации, народов, населяющих наш континент, эти структуры становятся благодарны тому, кто так посодействовал им. Но после того, как эта группа получила грант, она тут же помещается в список включенных в американскую сеть. То есть если она получила деньги от Сороса, значит, по умолчанию она начинает работать на западный глобализационный проект. Она уже должна.

По количеству участников эти группы могут быть незначительными, но в сетевой войне численность теряет значение: численность партий сегодня не так принципиальна для достижения политических целей, как и численность армии. Но это множество узлов — сотни или даже тысячи групп, которые были скуплены на корню за совершенно небольшие деньги, — становится основой американской сети, покрывающей Евразийский континент.

В 1990-е на территории постсоветского пространства впервые возникает такое понятие, как НПО — неправительственная организация. В какой-то момент НПО начали создаваться именно под получение грантов. Стало известно, что американцы, Сорос и другие американские или европейские фонды, действующие под патронажем США, дают деньги. И для того чтобы получить эти деньги, надо собраться, зарегистрировать НПО и сделать что-нибудь. Лучше то, что говорят, тогда можно получить больше. Или просто заняться чем угодно, тогда, возможно, меньше. Хотя параметры получения гранта с высокой степенью вероятности были известны заранее — это антироссийская антигосударственная риторика, продвижение либеральных воззрений, борьба с силовыми структурами, отстаивание прав меньшинств, радикальный экологизм и т. д. Соблюдение подобных критериев становилось своеобразным фильтром для пассионариев, инструментом, с помощью которого все более-менее активные люди были локализованы в таких негосударственных комьюнити и скуплены на корню. Но истории известны факты прямой покупки не только негосударственных, но и государственных структур, что является признаком полного отсутствия суверенитета.

Получилось так, что к концу 1990-х всё пространство России, а также многих республиках СНГ было покрыто огромным количеством активных социальных групп, финансово ангажированных в атлантистском ключе. Часто, в независимости от реальных взглядов, элементом американской сети может стать даже внешне идеологически чуждый элемент, но предсказуемый, то есть понятный в плане своих действий и, таким образом, — подконтрольный. Если понятно, как он будет действовать в той или иной ситуации, значит, его можно использовать нужным образом в нужный момент.

Итак, в 1990-х в России были созданы именно атлантистские сети, то есть структуры, неправительственные организации и фонды, которые зачастую образовывались специально под получение грантов, в условиях либеральной доминации и либеральной власти в Кремле, под осуществление атлантистских задач и реализацию антироссийских стратегий. Всё это происходило при общем одобрении со стороны власти, так как во властных структурах тогда заправляли идейные атлантисты. Все помнят, как ельцинский министр Андрей Козырев, когда ему указывали на то, что он действуете в интересах атлантизма, игнорируя евразийские подходы в геополитике, отвечал: «По такой классификации я — атлантист. Ну и что? Я этим горжусь»[26]. И этот человек управлял внешнеполитическим ведомством России. Идеология атлантизма была легальным курсом государства. На её основе совершенно открыто создавались центры атлантистского влияния, открыто финансируемые Западом с одобрения российской политической элиты. В результате территория России была заминирована узлами атлантистской сети. Ведущие экспертные сообщества и СМИ были полностью укомплектованы атлантистскими кадрами, вход туда был доступен только либералы. Если ты не исповедовал либеральную догму, ты не мог работать в СМИ, так как в этом случае ты автоматически — маргинал и место тебе в лучшем случае в патриотической газете, в подвале, на задворках. А если ты хочешь работать в серьёзном издании, то ты должен быть либералом. Доступ экспертов на каналы и в другие СМИ регламентировался жёстко в соответствии с тем же самым индексом, и обойти его было невозможно. В этом направлении либералами была проделана колоссальная работа.

В силу отравления марксистской идеологией, в результате омерзения, которое испытывали многие представители элиты к советской государственности, они довольно легко принимали все эти атлантистские идеологические модели, легко шли на контакт, действуя от обратного; это, в принципе, была прямая резидентура, но мягкая, soft-резидентура. От них особо ничего не требовалось, никаких секретных сведений, шпионского напряжения, диверсионной мобилизации. Они должны были заниматься тем, чем занимались, просто открыто исповедуя те взгляды, которые они приняли от западных либералов.

Принимая разрушительные для России мировоззренческие модели, агенты атлантизма тем не менее оставались неуязвимыми, в том числе и для российских спецслужб. И не только потому, что последние подчинялись политической воле высшего руководства, принявшего предательский курс нашего геополитического врага. Сетевая технология настолько гибка и изворотлива, что не требует наличия постоянного прямого контакта «центра» со своей «резидентурой». И не только потому, что сеть в принципе не оперирует такими устаревшими категориями, используя их лишь как аллегорию. Сам принцип сети исключает такую необходимость, заменяя и «центр», и «резидентуру» таким ключевым для сети понятием, как самосинхронизация.

Как-то участвуя на одном из телеканалов в дискуссии с автором этих строк, тогдашний шеф-редактор московского бюро газеты Financial Times, американец по происхождению Чарльз Кловер так обозначил суть сетевого подхода: «Сетевые технологии — это network, структура без „головы“, без руководителя. Не иерархическая, а горизонтальная, децентрированная структура. „Информационное пространство“ — это не иерархия. Да, я представляю газету, но никто не говорит мне, что печатать, реально нам никто не указывает, какие мнения излагать в наших статьях». Это очень показательное высказывание, ибо оно довольно точно передаёт сетевую атмосферу. Сетевик — включённый участник сети — сам принимает решения и сам ориентируется в том, как ему отреагировать на то или иное событие, ибо он уже заранее предварительно сформирован таким образом, что его решение синхронизируется с общей настройкой сети. Именно поэтому шефом-редактором московского бюро влиятельнейшей британской Financial Times назначен американец, прошедший специальную подготовку и обучение (деканом Кловера был небезызвестный Пол Волфовиц), а не русский, не серб и даже не британец. Это показательный момент сетевого подхода — реальность сформирована, запрограммирована заранее. К примеру, вспоминая о событиях августа 2008 года в Южной Осетии, Кловер всё время повторял одно и то же: «Мне никто не говорит о том, что писать, как писать, никто не цензурирует мои статьи, никто не формирует контент, не вмешивается в то, что я пишу. Я действую на своё усмотрение, совершенно свободно. Когда начались события в Цхинвале, я сам, — мне никто не звонил из Вашингтона, — купил билет и поехал в Грузию. И там, на месте, в Тбилиси, получил нужные кассеты от грузинских властей. И никто мне ничего не указывал, я сам написал материал о том, что Россия разбомбила Грузию, напав на неё первой, и осуществила, таким образом, акт агрессии против небольшой демократичной страны, находящейся в стадии становления грузинской демократии. Потому что я так видел эту ситуацию из Тбилиси». Конечно, признаёт он, «я потом через месяц понял, что это не совсем так. И написал другую статью о том, что это не совсем так, в которой признал, что мы ошибались, что это не Россия, а Грузия напала. Мы серьёзная газета, поэтому потом, через месяц, мы написали опровержение, мы опровергли эту информацию».

Но суть в том, что через месяц это было уже никому не интересно. И здесь сетевая самосинхронизация пересекается с таким понятием, как тайминг. В сетевой войне решающее значение имеет оперативность принятия решения и его исполнения. Приказ к началу операции, если он не реализован через 5 минут, через 6 минут уже неактуален, исполнять его нельзя, ибо за это время ситуация стремительно поменялась и нужно исполнять другой приказ. Прежний потерял смысл, потому что то, что было актуально 5 минут назад, через 10 минут может полностью противоречить ситуации. Понятие «тайминг» было заимствовано в сетевые стратегии с фондовых рынков, у брокеров, у тех, кто занимается покупкой и продажей акций. Если акция за 10 минут выросла в цене, то через 12 минут она упала. И кто не успел продать её через 10 минут, через 12 минут продавать её уже не будет.

Таким образом, если Кловер дал оперативно, по горячим следам, в момент конфликта статью о том, что Россия напала на Грузию, то через месяц то, что он написал опровержение, уже было никому не интересно, так как к тому моменту все и так об этом знали. Формально он соблюдал все правила, сохранил лицо газеты и не потерял эффективности.

Да, он не лукавит, когда говорит, что никто не звонил ему из Вашингтона: «Чарльз, пиши про то, что Россия напала на Грузию». В тот момент он и сам это прекрасно понимал. Американец, прошедший обучение у Пола Волфовица и правильным образом сформированный, — это готовый продукт атлантистской стратегии: в любой ситуации, где бы он ни находился: в Цхинвале, в Казахстане, на Ближнем Востоке, в Китае, — он действует с позиции атлантистской информационной стратегии, потому что он так сформирован. Ему не нужно каждую минуту отдавать приказы или направлять его в ту или иную точку, говорить ему, что делать. Он сам знает и интуитивно чувствует, что нужно делать. Оказываясь на месте событий, даже если он получил два равноценных сообщения, противоречащих друг другу — и с российской стороны, и с грузинской, — он всё равно подспудно, в силу своего атлантистского настроя, выбирает сторону Грузии. Позже, чтобы сохранить непредвзятость, он пишет материал на основе противоположенной позиции — через какое-то время, когда это уже некритично. То есть он самосинхронизируется с необходимой стратегией. Почему шефом-редактором газеты Financial Times в Москве не может быть, например, индус? Потому что индус мыслит по-другому. И конечно, случись такая война при нём, он, во-первых, никуда не поедет. Во-вторых, даже если он, в конце концов, туда приедет, после того как ему неоднократно позвонит главный редактор, он будет там долго медитировать. В итоге он напишет о том, какие хорошие русские, какой это великий народ с великой традицией, а про конфликт и упоминать не станет.

А вот американец, окончивший американский университет и прошедший инструктаж ЦРУ, — журналист — оперативно реагирует, быстро выезжает, с ходу настраивается, включается в ситуацию сразу в нужном ключе. Преимущество заранее созданных узлов сети в том, что они включаются тогда, когда нужно. Они могут долгое время быть пассивными, они могут ничего не делать, заниматься собиранием марок и обменом ими. Но в нужный момент они активируются, самосинхронизируются и выполняют свою сетевую миссию.

Самосинхронизация, таким образом, — это состояние предварительной настройки, в результате которой в момент активации сетевой узел включается самостоятельно, без дополнительного импульса. Никто его пошагово не контролирует, не направляет, не лезет с приказами каждую минуту. Он сам знает, что и как ему делать. Он — правильно настроенный, качественный элемент атлантистской сети.

Яркий пример сетевой самосинхронизации — перманентно революционная ситуация на Украине. За два десятилетия там было создано и активировано огромное количество НПО, которые занимались отстаиванием права человека, учреждали СМИ, боролись за экологию, создавали исламистское подполье, культивировали национализм, развивали бандеровское движение. Но когда на Майдан стали выходить люди, был дан старт «оранжевому» перевороту и провозглашён третий тур — они активизировались. Они же кидали бутылки с зажигательной смесью в бойцов «Беркута» в феврале 2014-го. Когда-то они получили немного денег, прошли несложные обучающие курсы, они чувствовали себя обязанными американцам, Соросу, фонду «Новая Евразия», фонду Макартуров, западным экологам, левакам и многим другим американским и европейским фондам, перераспределяющим деньги американских налогоплательщиков в пользу небольших украинских НПО. В час X они были активизированы, самонастроились и выступили на нужной заказчикам начавшихся процессов стороне. Кто-то участвовал в кровавых событиях на Майдане за деньги, но большинство людей пришли потому, что они действительно так думали, ибо за прошедшие десятилетия Западом на Украине был сформирован соответствующий сетевой код.

Огромное количество узлов атлантистской сети нельзя настроить искусственно, принудительно, разом позвонив каждому из Вашингтона, проконтролировав и проинструктировав всех по отдельности. Потому что это просто физически настолько трудоёмко и дифференцированно, что практически просто невозможно. Они настраиваются сами, и сами принимают текущие решения, как им действовать, на чью сторону вставать: идти на Майдан или нет, написать такую статью или другую, в поддержку Януковича или в поддержку Ющенко, ходить или сидеть, приносить бутерброды или кока-колу.

Сеть — это огромное количество самонастраивающихся узлов, действующих на основе принципа самосинхронизации в соответствии с заранее сформированной мировоззренческой парадигмой.

Созданные в начале 1990-х годов атлантистские сети в России благополучно пересидели спокойные 2000-е и активизировались в начале 2010-х, в тот момент, когда власть решила, что полностью контролирует внутриполитическую ситуацию с помощью выстроенной «вертикали», и занялась возвращением России в глобальный внешнеполитический контекст. Процесс самосинхронизации созданных ранее атлантистских сетей запущен…

Несмотря на некоторую внешнюю спонтанность и неуправляемость, в сетевой войне всегда есть заказчик происходящих процессов, исторический субъект, стратегический субъект — субъект, который заказывает социальные трансформации, в интересах которого происходят осуществляемые изменения. Есть активные акторы — те субъекты на мировой арене, которых основной заказчик — в данном случае США — активно использует для реализации своих задач в ведении сетевой войны. А есть пассивные участники, которых используют втёмную: их не оповещают не только о конечной цели, но даже о промежуточной. В основном эти «тёмные» участники действуют для достижения, как им кажется, каких-то своих, локальных, низкоуровневых интересов, питаясь токами малого геополитического напряжения. Именно они в основном непосредственно работают с массами, с толпой, с людьми, выполняя всю грязную работу, взваливая на себя рутину сетевой войны. Однако именно деятельность этих неосведомлённых участников зачастую является ключевой для достижения результата. Не будучи поставленными в известность о конечной цели, они могут думать в тот или иной момент, что они добились каких-то своих — краткосрочных и тактических — целей, реализуя какие-то свои локальные социальные или политические задачи, что, в принципе, их устраивает. Ибо подключение множества таких «тёмных» акторов происходит именно на основании того, что их мотивируют их же локальными интересами.

Существуют и более крупные акторы, допустим, Европейский союз или арабские государства — нефтяные королевства, которые соучаствуют в американских сетевых войнах не втёмную, а на правах младших партнёров. Или государства — члены НАТО, которые в ходе американских сетевых операций реализуют свои региональные, экономические или тактические интересы. Есть и регионально-стратегические партнёры, у которых цели более высокого уровня и которые могут подключиться к американской сетевой операции или её составной части, если это отвечает их интересам в регионе, но могут и отказаться. К числу таких относительно самостоятельных соучастников можно отнести Китай и в целом страны БРИКС. Но и они не являются финальными распорядителями исторических процессов. По сути, они также ставятся перед фактом и помещаются в те условия, которые предполагает глобальный заказчик. Единственное их преимущество перед другими соучастниками — возможность не участвовать.

Реализация сетевых процессов через таких крупных игроков, как Европейский союз или арабские страны, определяется таким понятием, как proxy-управление. В этом случае основной субъект истории — заказчик процессов — делегирует им часть полномочий, чтобы они, действуя от своего имени, добивались в конечном итоге интересов главного заказчика. Так множится количество IP-адресов, через которые происходит воздействие на тот или иной процесс или на ту или иную территорию, а в месте с этим происходит и разделение ответственности. В конечном итоге за финальную организацию проекта нельзя предъявить претензии одному лишь заказчику: например, нельзя напрямую обвинить США в том, что они — виновники многотысячных жертв так называемой «арабской весны». Потому как в реализации этой стратегии участвовали и страны Евросоюза, и некоторые страны региона, Турция, арабские государства: кто-то финансировал, кто-то помогал живой силой, кто-то осуществлял политическую поддержку, внешнеполитическое прикрытие, информационную поддержку и т. д. Когда функции разведены, активные акторы диверсифицированы, прямое действие осуществляется с их участием, а то и происходит непосредственно от них, — несмотря на то что главный заказчик потребляет результаты этого процесса, он остаётся в тени и напрямую предъявить ему претензии в происходящем невозможно, а если и возможно, то косвенно.

Учитывая возможности proxy-управления, распределения ответственности, непрямого действия и самосинхронизацию сетей, в сетевой войне невозможно определить прямого заказчика тех или иных событий. Как и достоверно определить, есть ли у происходящего вообще заказчик или всё это происходит в силу случайного стечения обстоятельств, ибо стихийные процессы и реальный неуправляемых хаос также никто не отменял. Выявление прямого заказчика ещё более усложняется, если учесть, что и прямое управление осуществляется зачастую на основе не прямых распоряжений, а посредством многослойно моделируемых факторов, с опорой на сформированный самим же заказчиком контекст.

В качестве примера, подтверждающего этот тезис, следует привести эпизод, пересказанный Чарльзом Кловером в уже упомянутой выше программе. После нападения Грузии на Южную Осетию 8 августа 2008 года тогда ещё президент Буш-младший, выступая на телевидении, заявил, что американские самолеты срочно вылетают с гуманитарным грузом в Грузию по приглашению грузинского правительства. «Он сказал, что причина этому — нападение русских войск на Тбилиси», — напомнил Кловер, тут же уточнив: «Если вы внимательно слушали эту передачу… Он не сказал, что у нас есть точная информация. Он сказал, что у нас есть сообщения, reports, что русские танки идут прямо в Тбилиси. Он сказал, что были [телевизионные] передачи [на эту тему] по CNN». Таким образом, мы видим, что поддержка со стороны США грузинских властей, решение об отправке самолётов и введении американских кораблей в Чёрное море было принято президентом США на основе… сюжетов CNN. «Основным моментом в войне в Грузии было то, что передал CNN, — подтверждает Кловер. — Я не против оказания помощи Грузии, я знаю, что существовали разногласия на этот счёт, но скажу, что в этом СМИ играли очень-очень важную роль. И поэтому это [network] — действительно постмодернистский феномен».

Всё это могло бы показаться абсурдом, если бы не являлось реальностью, свершившимся фактом. Однако, если подумать: СМИ в современном информационном обществе являются абсолютным авторитетом для большинства представителей атомизированных масс. На что должен был сослаться Буш, чтобы звучать убедительно для миллионов сидящих у телеэкранов потребителей глобального новостного продукта? На абстрактные разведданные, которые Буш заведомо не имеет права предъявить? На секретные донесения, которых никто не видел (а может, их и не было)? На основании чего он принял решение о поддержке Грузии? Что, как в истории с Ираком — «Бог сказал мне: ударь по Ираку»? И это стало поводом? Самым убедительным источником на тот момент для Буша стал именно сюжет CNN, который видели все, — это то, что действительно легитимно в сознании масс. Сославшись именно на этот сюжет, Буш принял решение, которое в тот момент было поддержано большинством западного сообщества. Позиция СМИ, не только CNN, но и BBC и многих других западных информагентств, оказалась решающей в глобальном информационном контексте.

Однако здесь встаёт резонный вопрос: а что на самом деле было первично — сообщение СМИ и затем принятое на его основе решение или же, напротив, сначала было решение, а потом сообщение СМИ, на основе которого уже и было как бы принято решение? Ссылка американского президента на сюжет CNN стала констатацией факта, но если переквалифицировать это в приём сетевой войны, то последовательность меняется: сначала заказывается сюжет, потом идёт отсылка к этому сюжету, что является поводом для того, чтобы обосновать принятие «нужного» решения и пустить в ход корабли, самолеты и политическую поддержку.

Понятие report, использованное Бушем, на русский язык переводится и как «доклад», и как «сообщение», и здесь таится принципиальная разница. Одно дело, когда военные, несущие персональную ответственность за информацию, готовят доклад для президента, головой отвечая за достоверность представленной информации не только перед ним, но и перед мировым истеблишментом, вовлечённым прямо или косвенно в те же процессы. И совсем другое дело, когда абсолютно безответственный фрагмент сетевого сообщества вбрасывает информацию, которая начинает циркулировать по сети, становясь поводом для принятия решения — абсолютно безболезненного в плане ответственности, но абсолютно реального по своим последствиям. Случайна ли такая «безответственность»? Ведь подобные решения могут стать поводом для глобального военного конфликта, в котором погибнут тысячи людей. Конечно, западные СМИ спустя несколько месяцев признали свою ошибку. И даже западное сообщество пересмотрело своё отношение к происшедшему в Южной Осетии. Однако факт грузинской агрессии и её американской поддержки уже свершился. Что было бы, если бы «блицкриг» Саакашвили удался?

Имея информацию как с грузинской, так и с российской стороны, западные СМИ, Чарльз Кловер и его коллеги сделали свой выбор. Да, никто не говорил им, что и как писать. Классическая сетевая структура, в которой отсутствует иерархия, это и не предусматривает. Но есть идеологический фильтр, который организует ячейки этой структуры. В сетецентричных войнах это имеет свой аналог и характеризуется таким понятием, как намерение командира. Это означает, что командир не даёт прямого приказа. Командир излагает некое своё общее видение конечного результата, исходя из которого узлы сети переструктурируют своё поведение и начинают действовать тем, а не иным образом. Они самостоятельно домысливают технологию реализации того, что было высказано «командованием», что было считано ими из сообщений центра, формирующего повестку дня. Сеть сама распознаёт «намерение» и действует соразмерно, самонастраиваясь.

Таким образом, действительно существует некая взаимо связь между заранее заказанным сюжетом на CNN и заранее заготовленным выступлением Буша по его итогам. Естественно, что если бы большое количество представителей СМИ знало об этом заранее, то обязательно возникла бы преждевременная утечка — и эффект был бы не такой натуралистичный. Спонтанность была также заложена в ситуацию в качестве её необходимого составного компонента. Когда Чарльз Кловер формировал своё сообщение, он исходил из своего мировоззрения. Чарльз — американец, учился в США, и его сформировала среда, американский политический контекст. Естественно, что когда американец с таким смысловым бэкграундом имеет в руках информацию, которая оправдывает позицию США, которая подтверждается не фактами, а его культурными установками и стереотипами, то даже если он пытается следовать принципу непредвзятости, то всё равно вольно или невольно внутренне гораздо больше симпатизирует проамериканской позиции, нежели позиции, которая ей противоречит. В дальнейшем он, может быть, даст также и противоположную информацию, но сначала он даёт ту, что соответствует его представлениям. Такое понятие, как медийный бэкграунд, — неизбежное явление информационного общества, главным действующим лицом которого становится журналист, репортёр, оператор, фотограф или даже блогер.

Журналист должен действовать непредвзято, но он имеет право на интерпретацию — в словах, в используемых выражениях, в смысловых оттенках, эмоциях, красках текста, из которых специалисту видна подлинная позиция автора, но потребитель усваивает конечный продукт относительно некритично.

Коварство сетевой войны как раз и заключается в том, что участники ставятся в известность по мере возникновения событий, развивающихся стремительно, но тем не менее их контекст, или сетевой код, уже сформирован таким образом, что конечный результат предопределён. В этом и заключается эффективность сетевой технологии. Потом можно признать, что что-то было ошибочно, мол, мы поторопились, пошли на поводу у эмоций, как с химическим оружием в Ираке. Но конкретные действия уже совершены, корабли военно-морских сил США уже в Чёрном море, американское оружие в Грузии, а сами «эмоции», на поводу у которых можно пойти, — заранее сформированный и заложенный в ситуацию параметр. Если бы операция «Чистое поле», начатая Саакашвили в Южной Осетии, удалась, то исходя из принципа «победителей не судят» американцы, безусловно, признали бы факт свершившегося «блицкрига». Потом бы они признали, что опирались на ложную информацию, а принятые решения были не совсем верными и базировались на «неточных» сообщениях СМИ, но факт бы уже свершился. И кто после этого будет спрашивать со СМИ? Да, они иногда ошибаются…

Сетевая война — это эффективное средство воздействия, за которым следуют реальные геополитические изменения. А что будет потом, уже не так важно. Сетевой принцип не подразумевает прямого приказа, а значит, и прямой ответственности. Если бы каждому шефу-редактору каждого из западных СМИ поступил звонок, то рано или поздно кто-то из них бы об этом рассказал: «Мне позвонили из Вашингтона и сказали: „Напиши так“», — это было бы провалом, особенно если бы случилось «рано». Никто никого не направляет напрямую, но каждый участник на своём месте всегда знает, как он будет действовать. В этом смысл сети — она создаётся из таких структур, из таких людей и из таких узлов, реакция которых предсказуема, ибо она сформирована западным мировоззренческим кодом. При организационной автономности у них нет прямой увязки с центром принятия решений. Саакашвили тоже не получал непосредственного указания из Вашингтона, звонка от Джорджа Буша-младшего: «Давай, Мишико, мочи». Да, к нему приезжали западные представители и спрашивали: «Что вам нужно, чтобы решить свои проблемы?» — «Мне нужно много оружия». — «Вот вам оружие». Но они не поручали Саакашвили: «Используй это оружие против Южной Осетии», ведь это могло бы стать достоянием мировой общественности и повредить гуманитарному имиджу США. Само оружие всегда можно было объяснить как, например, элемент более эффективной дипломатии, используемый в качестве фактора морального давления для большей сговорчивости юго-осетинской стороны в переговорах. Или, может быть, Грузии действительно нужно было модернизировать армию для вступления в НАТО — всё это было возможными объяснениями американской стороны по поводу того, зачем они поставили столько оружия в Грузию. Но прямого указания использовать это оружие против Южной Осетии, очевидно, не было. Поэтому Саакашвили и не смог в итоге оправдаться, мол: «Извините, я не хотел, мне позвонили из Вашингтона и приказали. Буш сказал мне: „Ударь по Цхинвалу“». Не мог сказать. Потому что Буш ему такого не говорил. Это было «спонтанное» действие Саакашвили, заранее запрограммированное сетевой стратегией США на Кавказе. И никто никому сейчас не докажет, что он получил добро на агрессию из Белого дома, однако все были готовы к последствиям этой агрессии: сюжеты готовы, речи написаны, постановочные кадры сняты, реакция общественности, поведение СМИ, западных экспертов и политологов, а также самой американской администрации были просчитаны, а, скорее, сформированы наперёд. Именно по этой причине сетевая война столь эффективна — она не даёт возможности найти и покарать ответственных, установить прямую связь между источником принятия решения и исполнителем. Тем не менее она даёт широкие возможности для действий, даёт шанс осуществить что-то, а потом не понести за это ответственности.

Отсутствие ответственности, как водится, создаёт ощущение безнаказанности, в результате чего активность западных сетей и их координационных узлов на территории России переходит всякие границы. Представителей американских сетей на территории России принято называть пятой колонной, однако в отношении реальных сетей пятая колонна — это ещё мягко сказано. Понимая, что активность западных сетей никто не пресекает и даже не мониторит, они начинают действовать практически в открытую. Это иногда приводит к скандалам, подобным тому, что произошёл с английским консульством в Екатеринбурге. На базе этого консульства буквально открыто существовала английская сетевая резидентура, и его в итоге после многих лет работы закрыли. Данный прецедент заставил пересмотреть подходы к западным НПО в целом, а в России приняли такой закон, согласно которому НПО должно пройти такую перерегистрацию, которую пройти почти невозможно, либо вынуждено согласиться получать внутренний грант. По сути, это есть ликвидационный закон. Нечто подобное случилось в Академии наук на базе Института антропологии, возглавляемого академиком Валерием Тишковым, где была создана разветвленная сеть, которая 15 лет занималась сбором информации на юге России и на Кавказе, в частности, в пользу США. Номинально сеть собирала информацию для составления так называемого атласа конфликтогенности, описывая места, где существуют предпосылки для этнических столкновений. Однако эти данные имели двоякое назначение.

Сами тишковцы оправдывались тем, что они создали этот центр для того, чтобы предотвратить эти конфликты. Но у нас этим никто не занимался, а данные передавались всем желающим, в том числе уходили и на Запад. Формально эти данные направлялись в органы российской государственной власти — Правительство, Кремль, Думу, Совет Федерации, где получатели, не представляя, что с ними делать и как их использовать, засовывали полученную информацию под диван. Естественно, что и платить за такую никчёмную работу в России никто не собирался. А вот на Западе их внимательно изучали. Ещё бы, атлас конфликтогенности юга России — шутка ли?

Что можно сделать, имея такой атлас? Можно определить место, где наиболее вероятно возникновение межэтнического конфликта. Смотрим в атлас: где бы инициировать конфликт? Где соседствуют некомплиментарные этносы, скажем — карачаевцы и черкесы, на такой-то точке ситуация напряжена. Или ингуши и осетины — они находятся в некоторых точках Северного Кавказа на грани войны, где русские на Северном Кавказе загнаны в состояние безысходности «титульными» этносами: одна спичка — и ситуация там взорвется. Это очень удобный атлас, регулярно обновляемый, но удобный для чего? Для того, чтобы знать, куда спичку поднести. «Вот у нас есть спичка, — думают американские стратеги, — сейчас мы посмотрим на атлас, который создал Тишков…»

В России на протяжении последних двух десятилетий, конечно, было создано множество атлантистских сетей, но не всякую из них возглавляли академики Российской академии наук. Мало того что Тишков долгое время являлся членом Общественной палаты, так эта сеть ещё и существует до сих пор. Одно хорошо: в соответствии с новым законом они согласились поменять американские гранты на российские, получаемые от Кремля. После чего Тишков и стал членом Общественной палаты, согласившись за деньги не заниматься тем, чем он занимался 15 лет. Получив финансирование из Кремля — так и быть, — он согласился больше не обновлять атлас конфликтогенности юга России, а если и обновлять, то не посылать новые данные в западные организации, то есть в разведывательные центры, куда они в конечном итоге попадали. Но атлас уже создан, передан, а следовательно, делать этого уже больше и не нужно. Ждём результатов.

Это типичный пример лишь одного из подобных центров, созданных Западом с начала 90-х по всей России, а на юге их сотни. И наиболее распространённый, а по сути единственный, способ борьбы с ними на сегодня — просто перекупить. Конечно, это половинчатая мера, потому что не факт, что после этого они откажутся от своих взглядов. Но хоть что-то.

Деньги — лишь один из способов мотивации. Второй, а когда речь идёт о России, скорее основной фактор — это идея. И если человек верен идее, то готов действовать для её продвижения в условиях не то что финансовой ограниченности, но даже находясь под жёстким прессингом со стороны государства. Так складывались сети так называемых шестидесятников — идеологических противников советского режима, которые с распадом СССР трансформировались в правозащитные движения. Собственно, правозащитные и диссидентские сети, которые во многом и спровоцировали распад СССР, активно действуют в России по сей день. И именно правозащитные структуры и либералы, в силу своей онтологической неприязни к большой России, наиболее эффективно провоцируют молодежный экстремизм. Они идут от идеи и оперируют со смыслами, а значит, формируют реальность на более тонких планах, нежели государство.

Есть американские сети и внутри российских СМИ, которые были заминированы либеральной субкультурой начала 90-х. Эти сети активно используются для того, чтобы спровоцировать распад полиэтничного государства, в геополитических терминах — большого пространства, — которое представляет собой Россия. К числу искусственно привнесённых извне сетевых стратегий следует отнести и так называемый современный «русский национализм» — концепт, полностью заимствованный с Запада, где под национализмом подразумевается укрепление государственности, повышение роли государства-нации в жизни европейского общества.

В Европе национализм возник именно как ответ либерализму, который в какой-то момент поставил под вопрос само европейское национальное государство как явление, обвинив его в том, что оно в интересах общего препятствует стремлению частного к наживе. В Европе национализм — средство противостояния либерализму, поэтому там либералы так активно с ним борются, вешая ярлыки и обвиняя во всех смертных грехах.

Но что хорошо для Европы, то русскому — смерть. Россия — это не государство-нация, поэтому европейский национализм нам не подходит в принципе как система — не тот масштаб, не та этносоциальная картина. Государство-нация — это прежде всего нормативно однородное социальное пространство с гражданином в качестве главного субъекта. Это единый язык, культура и общественный договор на основе социального консенсуса. Это строгие административные границы локального пространства преимущественного городского типа. Но это совсем не то, что мы наблюдаем в России.

Россия — полиэтнична, многоконфессиональна, мультилингвистична. Это сотни этносов, десятки малых народов и один большой народ в качестве государствообразующего. Это множественность укладов и социальных моделей. Это огромная аграрная среда. Это бескрайние просторы и размытые, постоянно меняющиеся границы. Россия не может быть компактным гомогенным европейским национальным государством по определению. Россия никогда не была государством-нацией, а все попытки построить его оказались несостоятельными и долго не просуществовали. Опытным путём на основе множественных экспериментов над Россией доказано: национальное государство не может быть таким большим.

Но какой формат государства мы можем ассоциировать с понятием «государственность» в России? Ответ нам также даёт история — это Империя, рассмотренная в качестве технического термина, как один из видов государственности. Россия всегда была Империей и может быть только Империей. Для нас Империя является единственно возможным форматом государственности. Империя — как большое геополитическое пространство, как стратегическое единство многообразия. Поэтому «русский национализм» для нас — это национализм имперский, который ориентирован на сохранение этого большого пространства. Все формы ксенофобии и попытки разделить русских с более чем сотней народов и этносов, населяющих наше большое пространство, являются следствием сетевой стратегии, направленной на разрушение этого большого пространства нашими геополитическими противниками.

Мы видим, чем оборачивается стремление к суверенитету. И не только для России. Как только Европа начинает вести себя суверенно, тут же возникают беспорядки. Часто приходится слышать, что причина социальных волнений — экономическая отсталость и что для их предотвращения необходимо формирование некоего социально стабильного фона, повышение общественного благосостояния и т. д. Это всё, конечно, очень важные вещи, однако мы теперь знаем, что сетевые революции происходят в государствах с совершенно разным уровнем социального обеспечения. Кому щи жидкие, кому — жемчуг мелкий… Мы видим, как лихорадит Европу. Как по указке, по мановению волшебной палочки возникают социальные волнения в государствах, которые, конечно, в сравнении с арабским миром, где сегодня происходит волна революций, — просто сверхзажиточные, до неприличия богатые, обеспеченные, живущие в социальном довольствии страны. И тем не менее это их никак не может обезопасить от подобных явлений — столкновения в Греции, регулярные беспорядки во Франции, Восточной Европе, даже в Лондоне — этом центре временного содержания беглых российских миллиардеров. Всё это проявление той же самой стратегии сетевых войн, центр которой находится в Вашингтоне, направленной против Европы, которая сегодня начала поднимать голову в плане формирования своей суверенной самоидентификации, задумалась о существовании вне контроля со стороны США.

Европа устала быть постоянным вассалом Америки. Европа хочет самостоятельности, а континентальная Европа, в первую очередь Германия, — всё чаще задумывается о сближении с Россией. Сигналы об этом поступают уже на официальном уровне. Так, генеральный секретарь ОДКБ Николай Бордюжа на одном из экспертных совещаний прямо заявил, что вместо НАТО ОДКБ будет больше внимания уделять работе с Евросоюзом, а стратегические отношения с Европой отныне будут выстраиваться напрямую, без участия США. «Евросоюз готов по ряду направлений выходить на прямое сотрудничество», — признался Николай Бордюжа.

Как считает генеральный секретарь, ОДКБ пора перейти от тактики пассивного сдерживания внешних ударов со стороны НАТО и США к стратегии активного противодействия американской экспансии на постсоветском пространстве. Отказ от сотрудничества с НАТО Николай Бордюжа объяснил его нецелесообразностью: «Мы могли бы продолжать сотрудничество с НАТО, но, на мой взгляд, перспектив от сотрудничества с НАТО практически нет. НАТО сегодня политически выгодно работать с государствами индивидуально. Для чего? Я бы не хотел сейчас комментировать, думаю всем здесь это и так понятно»[27].

Инициируя беспорядки, Америка пытается дать понять, таким образом, кто в Европе хозяин, и поставить Европу на место. Теми же самыми способами, используя сетевые стратегии, американские политтехнологи действуют сегодня против России.

Безусловно, финансовый кризис, начавшийся в 2008-м, а также последующее его обострение будут использованы для того, чтобы сделать сетевые стратегии на территории России более эффективными. Мы знаем, что сетевая война ведётся как в ситуации мира, так и в ситуации кризиса и горячей войны. То есть кризис является питательной средой сетевой войны. Но главной её целью является разрушение большого пространства, его фрагментация и постановка под контроль. И чем ситуация более кризисная, тем проще реализовывать сетевые стратегии. Проще говоря, кризис сначала надо спровоцировать, ибо в состоянии внутрисоциального мира и стабильности сетевым агентам действовать сложнее всего. И здесь хотелось бы обратить внимание на то, что в Англию (откуда и пошло скинхед-движение) массовое переселение арабов началось вследствие постколониального периода, в результате распада этой морской империи. Морская империя с её метрополией и колониями — это антипод нашей сухопутной Империи, построенной по принципу «центр — периферия». Их колонии не имели с Британией общих границ, находясь «за океаном», далеко за пределами европейского ареала. Наши же «приезжие» принадлежат к одному с нами большому пространству, будь то Российская империя, Советский Союз или нынешний СНГ, и являются выходцами с нашей, имперской, периферии.

Попытка настроить внутреннюю культурную и социальную среду против людей, принадлежащих государствам, окружающим Россию, — это попытка отделить Россию от остального мира, отгородив её санитарным кордоном, выстроенным на наших окраинах. Эти территории вплотную прилегают к нам. Это не английские колонии, которые не имели с самой Англией общих границ. Это наша граница, это единое с нами цивилизационное пространство, которое в случае конфликтного развития отношений отрезает нас от юга, окончательно блокирует выход к тёплым морям. При этом речь не идёт и о том, чтобы открыть границы для бесконтрольного перемещения иммигрантов с постсоветского пространства в Россию, ибо это приведёт к размыванию русской культурно-цивилизационной идентичности.

Весь привнесённый с Запада так называемый национализм в его самых безобразных «скиновских» формах есть продолжение геополитической стратегии США по недопущению выхода России к тёплым морям. Этот европейский суррогат, который у нас подают под видом русского национализма, представляет собой западный экспортный продукт, занесённый в Россию вместе с «Макдоналдсом», который направлен на то, чтобы закрыть России возможность стратегического сближения с югом, изолировать её, а в идеале разделить на множество отдельных фрагментов. На «русскую республику» и «национальные республики». Этот европейский социальный гаджет стремится спровоцировать этнический национализм внутри России, который разорвёт её и тем самым покончит с Россией как с самостоятельным геополитическим субъектом. «Скинхед» — это западная эстетика, западные бренды, музыка, одежда, обувь, внешность, манеры, являющиеся производной чужеродной для нас культурной среды. Это тот, кто становится на сторону нашего геополитического врага. А сети «скинхедов» — это уже оружие сетевой войны против нас, ставящее под угрозу существование Большой России.

Панацеей от того, что сегодня называется «русским национализмом», представляющим собой кальку с крайних форм «национализмов» западных, является скорейшее восстановление русской идентичности. Идентичность в нашем случае — это православие, желательно в его изначальных, фундаментальных формах, — а «русские националисты» в большинстве своём не знают, что такое православие, даже если называют себя православными. «Русский националист» должен носить бороду, а большинство из них не имеет даже волос на голове. «Русский националист» должен знать свою культуру, хотя бы в самым популярных формах — читать Достоевского, Толстого и Пушкина — как минимальный набор первоклассника. Чтобы быть «русским националистом», совершенно необходимо постигать азы русской философии, изучая труды Ивана Ильина, Владимира Соловьёва, Василия Розанова, Льва Гумилёва, Александра Дугина, мысля о «возможности русской философии»[28]. Чуть поднабрав в интеллектуальном плане, «русскому националисту» не мешало бы ознакомиться с этносоциологией, культурой и традициями других народов, проживающих с нами на одном пространстве, хотя бы поверхностно изучить антропологию, чтобы уметь отличать армянина от еврея, основы евразийства, геополитики, чтобы представлять, где заканчивается западная цивилизация и начинается цивилизация Востока. В конце концов, осуществив такие трансформации, он станет носителем большого национализма, имперским русским — представителем единого культурно-цивилизационного субъекта — русского народа, создавшего континентальное русское государство и вошедшего в историю.

Нация — как политическая форма европейского государства — слишком мала для русского. Националист в буквальном смысле — это сторонник маленькой страны, усечённой России, государства-карлика. Националист в Европе — это тот, для кого его маленькое европейское государство-нация является ценностью, отстаиваемой перед угрозой либерализма. Поэтому в Европе националист — молодец и антилиберал. Националист в России — каким он должен быть — это русский человек, для которого его бескрайнее русское имперское государство — Империя народов — является высшей ценностью. И уже тем более русским националистом не может быть экспортированный в комплекте со всем остальным западным барахлом английцкий скинхед в высоких шнурованных ботинках и «бомбере». Хочешь быть русским — будь им, абстрагируясь от западных суррогатов, разрушающих Россию, — вот основной тезис большого русского имперского националиста.

Всё, что происходит сегодня в области разогрева межэтнической розни, является следствием инструментальной стратегии, реализацией технологии сетевых войн, что, в свою очередь, вытекает из геополитической стратегии изоляции России и впоследствии её расчленения. Таковы истинные корни так называемого малого «русского национализма» в западном экспортном исполнении, прививкой от которого является восстановление русской идентичности, которая в России традиционно и во все времена подразумевала взаимоуважение между народами, проживающими на нашем общем, едином геополитическом пространстве, имеющими с русскими общую судьбу и общую историю.

Однако все те же угрозы исходят и от так называемого этнического национализма окраин, особенно когда речь идёт о кавказском этническом национализме и экстремистских формах радикального исламизма ваххабитско-салафитского толка. Здесь сети также направлены на силовую провокацию разрушения России при непосредственном участии кураторов и эмиссаров Запада. Таким образом, как сети «русских националистов», завезённых с Запада, так и сети исламистских радикалов и этнических националистов работают внутри России на одну и ту же цель — ослабление и разрушение российской государственности, и в этом они схожи.

Сетевая стратегия поведения закладывается на ближайшее будущее, и именно сейчас формируются основы развития сетевых войн, новейшей социальной технологии ведения «войны шестого поколения». Тот, кто этого не освоит, обречён на проигрыш.

На первый взгляд кажется, что американская система сетевого покрытия довольно уязвима, что вся она держится на оптоволоконном кабеле, протянутом по дну Атлантического океана, да на спутниках. И как только мы разрываем оптоволоконный кабель, который связывает Америку и Европу, и уничтожаем американские спутники связи — все эти наработки американцев становятся бесполезными.

Что ж, возможно, и так. Но как только мы разрываем трансатлантический оптоволоконный кабель и отключаем американские спутники — американцы сразу наносят по России прямой ракетный удар, ибо это равносильно прямому военному вызову и началу открытого военного конфликта с США. В тот момент, когда руководство нашей страны поймёт, что оно готово к прямому столкновению с США, когда все мы будем готовы к такому столкновению — тогда можно рубить трансатлантический кабель и сбивать американские спутники. И всем будет понятно — это горячая фаза войны. Но это же будет логическим завершением полномасштабной третьей мировой войны, войны не явной, сетевой, которая идёт уже сейчас.

Третья мировая война в условиях ядерного паритета ещё не означает ядерную войну, но вполне может ею закончиться. В 1954 году, когда Гарт писал свою «Стратегию непрямых действий», ещё можно было исходить из того, что третья мировая — это непременно термоядерная или ядерная война, неизбежная ядерная зима, конец света. В нынешних условиях, при сегодняшних технологиях третья мировая совершенно всего этого не означает. Ибо, как сформулировал один из разработчиков сетевых подходов вице-адмирал Артур Сибровски: «Сетевая война ведётся до начала, во время и после горячей фазы, против друзей, нейтральных сил и врагов».

Сейчас мы колоссально проигрываем даже в области обычных вооружений. Американские ракеты «Томагавк», без ядерного заряда, уже имеют стратегическое преимущество, располагаясь по всему периметру России. Они способны уничтожить ядерные шахты ещё до момента пуска. Даже если мы захотим дать ядерный ответ, потому что не имеем возможности другого ответа, они оперативно могут подавить и эту возможность. США доминируют не только в обычных вооружениях, но и в формировании контекста, до начала горячей операции в нужном ключе предвосхищающего её успех, то есть в области информационной. Остаётся только поднести сюда спичку, и начнётся горячая, завершающая фаза третьей мировой войны, идущей уже сейчас.

Сетевые войны, как уже было сказано, ведутся там, где есть сети, существование которых, в свою очередь, возможно лишь на фоне информационного пространства. Особенностью информационного пространства является открытая возможность свободного производства, передачи и восприятия информации в любом количестве и с максимальной скоростью. В этих условиях наиважнейшим фактором становится качество информации. Производимый в современных условиях объём информации девальвирует её ценность, утомляет сознание, делает восприятие всего производимого информационного массива невозможным. Тем более невозможной становится оценка информации, её критическое осмысление и использование. Современный человек в состоянии воспринять информационные потоки лишь урывочно, а акцентировка сообщений осуществляется путём увеличения объёма потока информации на «заданную» тему. Однако всё это является идеальной средой для проведения сетевых операций, или, как их ещё называют, «операций на базе эффектов» (ОБЭ), способных изменить реальность.

Информация — это отнюдь не весь тот мусор, который получает человечество из СМИ и Интернета. «Засорение эфира» осуществляется подчас умышленно. Точнее, умышленно создаются условия для того, чтобы поток информации постоянно усиливался, а способность усвоить и критически осмыслить полученную информацию каждым индивидуумом, соответственно, снижалась. Такое положение дел используется для того, чтобы было сложно вычленить из общего потока информацию, действительно имеющую хоть какую-то ценность. Степень ценности в данном случае определяется именно возможностью полученную информацию использовать. В этой замусоренной среде и осуществляются сетевые операции, а информация, имеющая стратегическое значение, передаётся… по открытым каналам. Прямо в «эфир», через официальные обращения, выступления, статьи в крупнейших СМИ, открыто по сети Интернет. Задания для агентуры в сетевой войне передаются не шифровками, а прямо в открытый всеобщий доступ. Их может услышать любой, но вычленить из общего потока и правильно расшифровать может не каждый.

Америка является производителем огромного количества информации, но только те, у кого есть определённые коды, некие ключи для дешифровки, способны правильно ею распорядиться. Для определения этих своего рода решёток, сквозь которые пропускается весь информационный объём и отсеивается информационный мусор, в новой теории войны используется понятие сетевой код. Это именно та матрица, с помощью которой можно сепарировать информацию, разделить на потоки, систематизировать, отделить ценное, проанализировать полученное и использовать по назначению. Сетевой код — это та решётка, которая вычленяет имеющую ценность информацию из всего остального мусора, прокачивая её дальше по сети.

Сетью является любая среда, через которую можно передать, получить, а в целом — прокачать нужную информацию, активировав сеть, заставив её работать. Качественной, правильно настроенной сетью является та, которая воспроизводит «нужное», предсказуемое или, по крайней мере, предусмотренное действие, вписанное в общую стратегию. Контентом наполнения сети является вычлененная из общего информационного потока с помощью необходимого сетевого кода информация. При этом сетевой код может быть как существующим, то есть сложившимся в процессе формирования сети, так и сформированным, то есть привнесённым искусственно в уже сложившуюся сеть. Сформированный сетевой код представляет собой своего рода перепрошивку сети и осуществляется таким же образом, каким, например, перепрошивается мобильный телефон. В буквальном смысле сети обычно представляют собой общественные организации, фонды, неправительственные структуры, движения и политические партии, которые ангажируются тем или иным образом одной из сторон, ведущих сетевую войну. Также это могут быть редакции газет и журналов — как крупных, так и кустарных сетевых изданий или блогов. Сеть — это сообщество вокально-инструментальных ансамблей, располагающихся в разных городах и связанных между собой; это сообщества исследователей, изучающих народный фольклор и имеющих обширные контакты с такими же группами исследователей в других городах или странах. Это комьюнити в «Живом Журнале», это клубы охотников, филателистов или собирателей антиквариата, имеющих связь по переписке с другими подобными клубами в разных точках планеты, члены которых периодически съезжаются на общие собрания или форумы. Наконец, сеть — это небольшие террористические группы, имеющие контакт между собой через Интернет или посредством мобильной или спутниковой связи, объединённые общими мировоззренческими установками и целями. Сеть — это всё то, через что можно пропустить определённый сигнал, который будет воспринят, передан дальше по сети и в конечном итоге претворен в действие. Сеть может быть создана и может быть настроена определённым образом. Она может быть перепрошита, а может быть использована в исходном виде с теми параметрами, которые имеет по факту. Для использования сети достаточно эти параметры просто знать, чтобы включить её в общую стратегию, найти ей своё место. Сеть — это всё, что имеет контакт между собой, но не имеет иерархии. При этом иерархические структуры также могут быть включены в сеть в качестве отдельных узлов.

Количество участников сети, её объём абсолютно не являются залогом качества. В конечном итоге любой контакт между двумя людьми, передавшими друг другу что-то, — это простейшая модель зарождающейся сети. Чиновник в Вашингтоне, работающий в госструктуре и передавший единожды информацию для репортёра в Исламабаде по электронной почте, даже если они никогда друг друга не видели и не увидят, — это зачатки сети. А если это случилось повторно — это действующая сеть, которую возможно включить в текущую сетевую операцию. Иными словами, информационное общество представляет собой идеальную среду для создания, функционирования и использования сетей. Сети действительно повсюду, и это не метафора. Сети — это объективная реальность современного общества.

Сетевая война не ведётся прямым образом. Заказчик не заинтересован в том, чтобы контактировать напрямую с исполнителем, это вскрывает цепочку связей, делает её простой и очевидной, превращая сетевую операцию в прямое действие. В сети даже если провести линию через множество посредников от исполнителя к заказчику — прямой не получится. И кривой не получится. Совокупность проведённых линий, устанавливающих связи, собственно и образует сеть. Если же получилась прямая или даже кривая — то перед вами не сетевая операция, а обычная, классическая операция эпохи модерна, в которой связь между заказчиком и исполнителем, даже при отсутствии некоторых промежуточных элементов, вполне установима. Конечно, между США и многими событиями по всему миру возможно установить связь, недвусмысленно определив заказчика того или иного процесса. Но эта связь будет сугубо умозрительной, не имеющей прямых доказательств, а значит, она автоматически переносится в сферу конспирологии — очевидного, но бездоказательного.

Современный информационный контекст таков, что Америке можно предъявить всё, что угодно, начиная от революции на Украине и заканчивая разрушительным цунами в Юго-Восточной Азии и «арабской весной». И даже если все причинно-следственные связи будут в пользу предъявленных версий, вам в лучшем случае просто рассмеются в лицо, ибо у вас не будет ни одного прямого факта, а все улики и цепочки будут уводить в бесконечные дебри сетей, переплетаясь, сходясь и расходясь в произвольном порядке. «Кто, Америка? Кто именно?» — «Сенатор Джонс, это вы устроили цунами»? — «Да, господа, я уронил чайную ложечку за борт своей яхты, отчего и произошло цунами, приведшее к тяжким последствиям и многочисленным жертвам». Даже если сенатор Джонс или Смит и был задействован в сетевой операции, то не факт, что он сам знает об этом. Америка, а именно она сегодня ведёт сетевые войны, никогда впрямую не участвует в сетевых операциях, называемых в теории сетевых войн «операциями на базе эффектов». Для примера можно взять сетевую операцию США против России в Чечне, подробнее которую мы рассмотрим в дальнейшем.

Для того чтобы начать сетевую операцию, необходимо создать граничные условия, то есть те условия, при которых стороны, участвующие в конфликте, сами становятся заинтересованными и естественным образом ангажированными в эту ситуацию. В Чечне заинтересованной стороной были англичане, когда-то имевшие там нефтяные промыслы, которые в своё время были национализированы. Но прежде англичане вложили туда большие средства. Во время первой военной кампании в Чечне англичане занимались финансированием. Они были заинтересованы в решении чеченской ситуации в свою пользу, для того чтобы вернуться туда и вернуть то, что они имели, — нефтяные месторождения, контроль над нефтяным экспортом. В этом были заинтересованы конкретные британские финансисты, наследники старейших финансовых империй, некогда вложившихся в нефтяную отрасль на Кавказе.

Ещё одной стороной оказалась Саудовская Аравия, которая была заинтересована в трансляции ваххабитской, исламистской идеи в Чечне, где после советского периода осталось выжженное идеологическое поле. Участвовала в этом и Восточная Европа во главе с Польшей, ненавидящей Россию, переживающей пост имперские комплексы, которая создавала негативный информационный фон вокруг ситуации в Чечне. И ещё Турция, которая хотела влиять на Азербайджан и была заинтересована в поставках своего оружия в зону конфликта. Все эти участники чеченской сетевой операции непосредственно включились в кампанию без какого-либо прямого указания из США. Англичане финансировали, преследуя свои интересы возврата собственности. Саудовская Аравия поставляла кадры, нескончаемый поток боевиков, создавая ваххабитский интернационал; Польша и Восточная Европа обеспечивали информационную политику, дискредитирующую Россию во всём мире, исходя из собственного ресантимана[29] по отношению к России. Через Турцию, грезящую о пантюркистском проекте, и Азербайджан были налажены каналы поставки вооружений. Всё это — типичная сетевая операция, в которой заказчик неочевиден. Его и нет. Там не было прямого американского финансирования.

Сетевая операция не предусматривает больших затрат. Её принцип как раз и заключается в том, чтобы грамотно, рационально использовать то, что уже существует, перераспределять имеющиеся энергии, устремления, амбиции в свою пользу. По большому счёту, США на чеченскую кампанию, если сопоставить её, к примеру, с кампанией в Ираке, не потратили ничего. Однако именно чеченская сетевая операция чуть нас не убила, поставив на грань существования российскую государственность. Фактически Россия стояла на пороге развала, возник коллапс системы российской власти в целом. А развал России — это и есть главная геополитическая цель США.

Каковы основные признаки сети, которые следует знать? Прежде всего сеть не управляется из единого центра. Вместе с тем в сетевой войне существует такое понятие, как намерение командира. Участники сети понимают общий замысел и должны сами улавливать смысл происходящего. Они не получают прямые команды: «пойди туда», «сделай это», что свойственно классическим армиям эпохи модерна. Сетевая война исповедует совершенно иной тип управления. Скорее сеть осведомляется в отношении конечного замысла «командования». Самого командования, как мы привыкли его представлять, по большому счёту, нет. Никто не «командует» сетевой операцией. Есть некоторые аналитические, экспертные центры, разрабатывающие различные стратегии. Их деятельность открыта, а результаты доступны каждому и зачастую не носят прикладного характера. Есть политтехнологические центры, PR-конторы, службы по связям с общественностью, СМИ и т. д. — их на порядок больше, чем аналитических экспертных структур. Пользуются ли вторые разработками первых? Возможно. Какими именно и в каком объёме — поди разбери. Многие из этих агентств существуют на гранты каких-то финансовых структур, некоторые просто являются службами при банках или финансовых компаниях. Как эти компании связаны с правительственными структурами США, с Госдепом, с Белым домом, с Федеральной резервной службой? Да как и все компании в глобальном финансовом мире, как и все фирмы и банки друг с другом. Количество связей в таких сетях стремится к математическому множеству. Джон Перкинс не скрывает, что всё это нескончаемое количество неправительственных организаций и аналитических центров прямо или косвенно работает в интересах американского правительства, хотят они этого или нет: «Я не представлял себе, что сотни людей, мужчин и женщин, рассеянных по всему миру, работают на консалтинговые компании, фирмы и другие частные организации. Эти люди никогда не получали ни пенни государственной зарплаты ни от одного правительственного агентства и все же работали на интересы империи»[30]. А теперь докажите связь «ботанического» аналитического научного центра в Праге с революцией на Украине…

Есть некоторые подразумевания, которые могут быть озвучены центром сетевой операции, например, через СМИ где-то на каких-то конгрессах, форумах, симпозиумах. Это могут быть официальные заявления, доклады тех же научных центров, обращения членов правительства и официальных лиц, намеки политтехнологов в интервью, высказывания политиков и общественных деятелей. Всё это считывается сетью, то есть теми структурами, которые инициированы этими центрами, подключены либо перепрошиты. Дальше эти структуры действуют исходя из озвученного намерения, исходя из обстановки, самостоятельно принимая решения. Они улавливают намерение командира и действуют по обстоятельствам. Если действие оказывается неудачным или провальным или вообще не осуществляется, сетевой центр не несёт за это прямой ответственности, переконфигурируя сеть другим образом. Да и «центра»-то самого как такового нет. Научные экспертные лаборатории — центр? Нет, они несут ответственность только за сухие теоретические выкладки. Пиар-структуры, СМИ? Они, очевидно, исполнители. Правительство США? Это явно не их компетенция, все сетевые операции реализуются в сфере НПО. Госдеп? Возможно, но где доказательства, звонки, распечатки бесед? Их нет даже в базах WikiLeaks, потому что их не существует. Никакой прямой увязки между «центром» принятия решения и «исполнителем» нет, а информация — намерение командира — передаётся по открытым каналам.

В этой связи также следует отметить такое понятие сетевой войны, как самосинхронизация. Это означает, что узлы сети могут действовать автономно от «центра», для того чтобы не вскрыть центр происхождения основной стратегии, заданий и конкретных действий. Вообще без какого-либо «центра», ибо в большинстве случаев они даже не имеют представления, о том, где конкретно находится центр или центры принятия решений. Сеть ориентируется на контент. Каждый узел получает сообщение, задание, информацию или запрос от другого, такого же узла. Сетевыми узлами могут быть практически автономные структуры, которые связаны между собой горизонтально, при этом они могут находиться в самых невероятных местах, в местах принятия решений противника, в средствах массовой информации, в общественных структурах. Связываясь между собой в рабочем порядке, они не выказывают центра происхождения своих задач, потому что не имеют представления о нём. Но даже в случае, если увязка сетевой структуры и «центра управления» будет вскрыта, их связь может быть доказана только косвенно. По умолчанию подразумевается, что центра нет, намерение командира считано, а сеть сама настраивается исходя из задач и возможностей, то есть самосинхронизируется и адаптируется к изменяющимся условиям.

Для успешного проведения сетевой операции также важны такие факторы, как скорость передачи «команды», представляющей собой пакет сообщений, и скорость обратной связи. Скорость обеспечивается использованием новейших информационных и технологических достижений. И чем быстрее коммуникация, тем она эффективнее, ибо скорость передачи данных обеспечивает тайминг. То, что принесёт колоссальный эффект в течение 10 минут, потеряет всякий смысл через четверть часа. Ну а в некоторых случаях счёт идёт на секунды.

Вернёмся ещё раз к базовому определению: «Сетевая операция определяется как совокупность действий, направленных на формирование поведения нейтральных сил, врагов и друзей в ситуации мира, кризиса и войны». То есть сетевая операция проводится до начала горячей фазы, до её пуска; во время — чтобы курировать все происходящие процессы; и после — чтобы зафиксировать и закрепить результаты. Иными словами, сетевые войны, в отличие от войн предыдущих эпох, идут всегда и против всех.

Если подвести некий промежуточный итог, становится понятно, что сетевые войны — это явление, которое не всегда связано с Интернетом, но всегда связано с таким понятием, как сеть. В сети участники — субъекты, акторы, объекты, узлы — выстраиваются не вертикально, как в традиционных обществах, а горизонтально. Сеть нелинейна и многосложна, все её узлы связаны между собой бесконечным количеством связей. Французский философ-постмодернист Жиль Делёз описал это с помощью концепта так называемой ризомы, или клубневой системы. Если выпадает один элемент сети — связь не прекращается, а осуществляется через другие узлы, в обход выпавшему. Невозможно прекратить действие сети вычленением одного из клубней, в этом случае сеть продолжает функционировать, чего не скажешь о вертикали, которая в случае вычленения одного из элементов прерывается, перестает действовать — сигнал дальше не проходит, что делает вертикаль уязвимой. Сеть же практически неуязвимая и лежит в основе сетевых войн.

Сетевые войны — это именно военная технология, официально принятая на вооружение Пентагоном. Основой сетевых войн является такой технологический подход, как efects-based operations — «операции на базе эффектов» (ОБЭ). В открытых источниках его более-менее подробно описал американский эксперт Эдвард Алан Смит в одноимённой книге. Эта технология поставлена на вооружение американской сетевой империи для захвата территорий с минимальными издержками. Прежде всего речь идёт о фрагментации и захвате государств Евразийского континента, что зачастую происходит без использования обычных вооружений. На сегодняшний день это наиболее гибкая, современная и деликатная, но при этом эффективная и тонкая технология. Обычные вооружения используются здесь только в крайних случаях, на завершающей стадии. Но чаще контроль над пространствами устанавливается, вообще минуя военную стадию — посредством так называемых «цветных революций». Успешных примеров масса, среди которых — бархатная «оранжевая революция» на Украине, создавшая предпосылки для вооружённого мятежа в феврале 2014-го, «революция роз» в Грузии. До этого подобные события происходили в Восточной Европе, в частности в Югославии, позже — на постсоветском пространстве. Ещё ранее без прямой военной агрессии был уничтожен Советский Союз. Те же прибалтийские республики отделялись в соответствии с уже упомянутой здесь технологией ненасильственного сопротивления — подходом, разработанным американским политтехнологом Джином Шарпом. Но основа подобных процессов — это всегда сеть.

Но для того, чтобы с помощью сетевой технологии отторгнуть ту или иную территорию в пользу установления стратегического контроля со стороны США, её сначала нужно осетевить, то есть покрыть сетью. Неважно, какой, но это должна быть сеть, посредством которой и начинается работа с социальным пространством. Сеть может быть любого качества, но если речь идёт об общественных трансформациях, о социуме, то это, безусловно, социальная сеть. Часто в основе такой сети лежат общественно-политические структуры, или, как их сейчас называют, НПО, НКО — неправительственные, некоммерческие организации. Для осетевления неправительственные организации либо создаются с нуля под конкретные задачи, либо же используются готовые сети. Как правило, создаваемая НКО декларирует в качестве своих основных целей реализацию каких-либо гуманитарных, социально значимых или культурных задач. С виду это может быть совершенно безобидная деятельность, например исследование культурных объектов, гуманитарная помощь, реализация проектов по консультированию кого-то в чём-то или гражданский контроль над тем или иным видом государственной деятельности. Редко когда НКО открыто декларирует какие-либо политические или тем более деструктивные цели.

Типичным примером структуры, создающей и развивающей сети на территории противника в интересах США, является «Фонд Сороса». Заходя на постсоветское пространство, он декларировал исключительно гуманитарные цели: издание книг, учебников, помощь учёным и реализация гуманитарных программ. Но все ангажированные «Фондом Сороса» неправительственные организации в итоге работали на американские интересы, а многие из них принимали непосредственное участие в свержении действующих режимов.

Часто подобными «гуманитарными» фондами скупаются уже готовые сети. Это происходит тогда, когда единомышленники и энтузиасты создают какие-то сообщества, движения или сетевые комьюнити для реализации общественно значимых задач. Но в тот момент, когда их деятельность выходит на серьёзный уровень, они зачастую начинают ощущать нехватку средств для расширения и развития. В этот-то момент и появляются представители западных фондов, которые подкидывают им небольшие деньги. В результате организации, получившие средства, чувствуют себя обязанными тем, кто их поддерживает, и в нужный час, когда стартует какой-нибудь американский проект на той или иной территории, они либо прямо подключаются к его реализации, либо соучаствуют на любом приемлемом уровне.

По мере возникновения необходимости к НКО обращаются их благодетели — вы, пожалуйста, придите туда, поддержите, скажите то-то и то-то, выйдите, сделайте… Но могут и не обращаться напрямую — это демаскирует заказчика, — а просто сформировать граничные условия так, что организация сама выйдет куда надо и поддержит; это высшая степень сетевой эффективности. На Украине американцы скупили множество сетей за небольшие деньги, а потом попросили их выйти на Майдан, просто постоять. Ничего сложного. Они просто выходят и создают массовку, с помощью которой просто смещается действующий политический режим и просто приходит к власти другой режим, проамериканский. Действительно, ничего сложного. Даже если эта массовка Майдана выступает необходимым фоном для действий экстремистов, которые смещают легальный политический режим вооружённым путём, как это произошло в феврале 2014-го.

При этом общественным организациям не платят за то, что они приходят на Майдан, — платят статистам, политическим структурам. НКО же получают деньги на то, чтобы заниматься интересными для себя делами, исследовать краеведческие особенности, создавать СМИ, консультировать пенсионеров. Им дают деньги на социально значимую деятельность, и ничего с них не спрашивают. Но в какой-то момент им говорят: мы вам даём деньги, а вы и дальше можете осуществлять свои краеведческие исследования, но сейчас мы нуждаемся в вашей поддержке, всего-то нужно прийти подержать плакаты на Майдан, можно же? Да, конечно, это несложно.

Собственно, американский след тех или иных денег не всегда очевиден. Американские фонды — это деньги государства США, по сути, деньги американских налогоплательщиков. Но в Евразию они поступают в основном через европейские распределительные фонды так называемых грантовых операторов. Например, через троцкистов, через антифашистов, антиглобалистов, экологов, поборников прав человека и демократии. Люди, которые получают эти деньги, принимают их от совершенно безобидных структур, скажем, от экологов, которые говорят, что это деньги на благие цели, на борьбу за чистоту среды, за то, чтобы развивать и поддерживать безотходные технологии. Но в нужный момент эта сеть используется политическим образом, даже если изначально она вообще не была на это ориентирована. Порой активисты используемой НКО даже не предполагают ничего подобного. Это использование втёмную. Им не сообщают о том, что, выходя на улицу, они начинают работать на американские интересы. Это вообще не проговаривается. Хотя есть и те, кто идёт на это сознательно, но это уже политические активисты.

Социальные сети, что следует из названия, — это явление социальное, оно предусматривает искусственно скомпонованную коллективную субъектность, представляющую часть общества, и отражает его среды, социальные группы, классы. Следовательно, социальные сети неоднородны, а их участники могут переконфигурироваться в зависимости от социального статуса, что делает такие сети довольно гибкими.

Для того чтобы использовать социальные сети в своих целях, их, как и в случае с НКО, нужно либо создать, либо купить в готовом виде. И то и другое требует инвестиций. Но в любом случае для реализации сетевых стратегий эти сети должны быть. Это могут быть ofine-сети, состоящие из людей и сложившиеся естественным или искусственным образом. К естественным сетям можно отнести, например, любые этнические группы, некоторые религиозные общины, насчитывающие долгую историю, к искусственным — продавцов гербалайфа, сектантов, сети взаимовыручки автомобилистов и т. д.

И всё же оперирование социальными сетями — процесс довольно сложный и громоздкий. Куда проще взять в качестве субъекта атомизированного интернет-пользователя, который сидит у себя дома или на работе у своего компьютера или с переносным гаджетом в руках. Он уже подключен к Глобальной сети с множеством связей и пересечений с огромным количеством таких же пользователей-юзеров. Достаточно их только правильно настроить, сконфигурировать любым необходимым образом. Если есть Интернет, субъектом сети становится любой отдельный юзер, который при этом одновременно является частью какого-либо общества — социума — со своими базовыми характеристиками.

Такому пользователю уже не надо осуществлять никаких социальных функций, никуда не надо ходить, ни с кем не надо встречаться, не нужно ничего специально предпринимать для поддержания функционирования сети. Можно просто сидеть у работающего компьютера, подключенного к Интернету. Таким образом, Интернет — это в разы более эффективная модель сети. Такого удобного юзера можно загонять в любые локальные, как их часто называют социальные, сети. Например, конкретный юзер может быть участником сети «Одноклассники», может иметь аккаунт в Facebook, а может иметь блог в «Живом Журнале» и быть связанным с огромным количеством пользователей всех этих сетей. Плюс ещё десятки систем, online социальных сетей, в которых можно состоять одновременно. В зависимости от задачи этого юзера можно легко перекоммутировать в любую сеть. Сюда же следует отнести и все другие сети, помимо Интернета, формирующие кибер-пространство. Таким образом, всё сетевое online-пространство «состоит из Интернета и множества других сетей компьютеров, которые не считаются доступными из Интернета»[31]. Всё вместе это и представляет собой идеальную модель сети.

Чем действительно хорош iPhone, особенно для проведения «цветной революции», так это тем, что фирма Apple предусмотрела возможность прямой коммуникации между пользователями iPhone даже тогда, когда интернет-провайдеры заблокированы. Это очень удобно на случай, если власти, например Египта или Сирии, вырубают Интернет, как это в целом любят делать жёсткие, авторитарные режимы; теперь, мол, попробуйте сделать twitter — революцию — злорадствуют они. На это фирма Apple отвечает возможностью владельцам iPhone осуществлять между собой коммуникацию и взаимное оповещение через спутниковое соединение. Какая забота о пользователях! Недаром Стив Джобс незадолго до смерти был удостоен аудиенции у президента США Барака Обамы…

Американская фирма Apple, понимая американские же интересы на Евразийском континенте и осознавая то, как сопротивляются «авторитарные», «недемократические» режимы новейшим технологиям, приняла меры. От пользователей же, в свою очередь, требуется заблаговременно позаботиться о том, чтобы у каждого из них был iPhone с подключением к Twitter или любой другой массовой социальной сети. Об этом должны позаботиться американские сетевые лоббисты. В итоге мы слышим по телевизору, по радио, отовсюду, каждый день: модернизация, бла-бла-бла, iPhone, экономика, благосостояние, Twitter. Обязательно. У всех. Должен быть. Ты, конечно, можешь не соглашаться, не покупать гаджеты и не заводить аккаунты в соцсетях в знак протеста, но тогда ты просто не в фокусе, чувак, ты ренегат, лузер, непродвинутый, bro, ты просто выключен из сети, а значит, тебя нет…

Но коммуникация в отсутствие Интернета — это ещё не предел возможностей компании Apple. В каждом iPhone, как утверждают продвинутые юзеры, есть файл, в который записывается маршрут передвижения человека с этим iPhone, а также фиксируется информация о его местонахождении, копируются контакты и весь контент, включая фото, видео и телефонную книгу. Помимо этого последний наиболее продвинутый iPhone даже снимает у вас отпечатки пальцев. Аккуратно складывая полученную информацию в отдельный файл, навороченный гаджет, отличающийся смышлёностью и самостоятельностью, время от времени отправляет собранную информацию в… Нет, не в ЦРУ, а в корпорацию Apple. Ну а уж оттуда, учитывая дружественные связи, вполне возможно информация и попадает в ЦРУ, Госдеп, АНБ, где, как утверждает «герой России» Эдвард Сноуден, каждый владелец iPhone как на ладони. И всё это делается — вы не подумайте ничего плохого, — в интересах вашей же безопасности.

Можно попробовать заблокировать гаджет и даже изменить его возможности на прямо противоположные. Для этого нужно всего лишь открыть iPhone, залезть туда с паяльником, выпаять микросхему и впаять другую. И тогда она будет вам присылать все данные из Госдепа. Но это нужно быть таким молодцом с паяльником. В любом случае нам остаётся лишь освоить эти технологии и поставить их себе на службу. Потому что без этого мы оказываемся в состоянии некоего пассивного стада. Бытовые потребители iPhone, Twitter, Интернета — мы включаемся и, слепо веря в то, что это всё ради прогресса, комфорта, в конце концов, становимся безликой массой юзеров, которых контролируют, которыми манипулируют, — вышли, возмутились, одних убрали, других смели. Хоп! — и здесь уже американская демократия, а был такой устойчивый, авторитарный, недемократичный режим. А ведь мы просто нажали на кнопку, посмотрели, перепостили, сходили, постояли, рот открыли — и вот мы уже участники чужих процессов. Раз — и на тебе другой режим, а мы живём в другом государстве. Такая пассивная управляемая масса очень удобна.

Но пока что мы взираем на происходящие процессы как сторонние наблюдатели. Ведь сегодня это где-то там, так далеко — в арабском мире, в странах Магриба, в Северной Африке как по мановению волшебной палочки в различных государствах, в одном за другим, вспыхивают волнения, и режимы этих государств падают. А кто не падает, того вдалбливают натовскими бомбардировками в грунт вместе с режимом, с городами, с населением — со всем, что есть. Чтобы у других не возникало особого желания сопротивляться, глядя на цветущий демократический Афганистан, на Каддафи или на Саддама Хусейна. Кто-то же переходит под американский контроль совершенно безболезненно. И их руководители совершенно не понимают, что же это было, — так всё стремительно произошло: «Я всё тут настроил, отладил. И что? Неделя — и я уже сижу арестованный. А ведь ничто не предвещало…»

Интернет — квинтэссенция сетевого принципа — сеть максимально гибкая, быстрая и дешёвая: предельно эффективно осетевить всё — это значит покрыть всю планету Интернетом. В каждой школе, детском саду, не говоря уже о государственных учреждениях, — везде должен быть Интернет, а у каждого в руках — iPhone, iPad и twitter-аккаунт. Везде. Даже в самых дальних аулах. Быстрее модернизируйтесь! — таков посыл особо рьяных сетевых лоббистов. Надо торопиться. Вопрос только — куда.

А пока что на большей части поверхности планеты — сетевые войны — это явление, связанное с социальными ofine-сетями, с живыми людьми и их организациями, используемыми американскими политическими элитами в своих интересах.

Простота доступа в сеть, возможность гибкой перекомпоновки и динамичного управления не может не вызывать соблазна использовать киберпространство для достижения конкретных технологических целей, в первую очередь по установлению внешнего контроля, смене политических режимов, разрушению инфраструктуры противника и т. д. Подобные успешные операции, реализуемые посредством социальных сетей, уже вошли в специализированные методички по сетевым войнам. Взять, к примеру, тот же самый Twitter. На постсоветском пространстве не понаслышке знают о таком явлении, как twitter-революция, с помощью которой осуществляется смена политических режимов. В частности, в Молдавии twitterреволюция была реализована в чистом виде, о чём и было широко заявлено её участниками[32].

На практике это выглядит примерно так: человек, подключенный к сети Twitter, получает оповещение о каких-либо процессах, движениях, выступлениях, происходящих событиях, не оставляющее его равнодушным. Он оповещён, и в силу тех или иных причин, движимый собственными представлениями, перепощивает[33] это оповещение. В результате все его фолловеры[34] получают это же сообщение и в свою очередь тоже осуществляют репост. Таким образом происходит веерообразное, каскадное оповещение огромного количества пользователей. Причём это не совсем случайные люди, но уже какая-то социальная выборка, сложившаяся по тем или иным критериям аудитория, сообщество по интересам, люди со схожими взглядами, близкими воззрениями, эмоционально связанные, использующие единый понятийный аппарат общения. Это социально активные, функционирующие, подключенные, осведомленные и понимающие суть технологии люди — skilful individuum — выборка качественных людей, имеющих взгляды, суждения, собственное — продвинутое по отношению к большинству обывателей — мнение. Эффект от такого оповещения совершенно иной, нежели от трансляции по радио или от публикации в газете, когда покрываемое социальное пространство разнородно, аморфно и пассивно.

При необходимости сетевые активисты как по сигналу синхронно выходят на улицу — в ofine. Не потому, что они члены какой-либо организации и дисциплинированно подчиняются её воле, а потому что они мыслят и оценивают происходящее схожим образом. Выходя на улицу, они создают массовку, которая оказывает социальное давление и, например, вынуждает власть уйти — ненасильственными средствами заставляет отказаться от исполнения властных функций, в результате чего режим прекращает функционировать, а на его место приходит другой режим. Те же, кто не вышел, с помощью тех же средств соучаствуют в создании необходимого информационного фона, комментируя и ретранслируя одни и те же заранее сформированные месседжи. Такое смещение власти получило у западных технологов название «революция», хотя в буквальном смысле она имеет мало общего с революциями как они понимались в эпоху модерна.

В идеале такая «революция» осуществляется совершенно бескровно, ненасильственно, посредством разового массового оповещения тысяч или десятков тысяч людей. Это очень эффективно в плане соотношения затрат к полученному результату. Но для того, чтобы эту модель реализовать, нужно, чтобы под рукой было большое количество людей, подключенных к сети Twitter или другим социальным сетям. В конце концов, необходимо, чтобы заданное пространство имело интернет-покрытие, развитую структуру интернет-провайдеров, желательно — диверсифицированную и открытую. То есть для получения столь головокружительного эффекта пространство нужно осетевить с помощью сети Интернет, а потом насадить на осетевлённое пространство социальную сеть Twitter, что само по себе дорогостоящий инфраструктурный проект. Но, что главное, осетевление инфраструктурой реализуется за счёт самого государства — объекта сетевых стратегий, а значит, заказчик не несёт в этой связи прямых затрат. Его задача — сделать так, чтобы этих пользователей Twitter, вообще социальных сетей было как можно больше. Ведь для того, чтобы реализовать twitter-революцию, нужно иметь соответствующую среду, то есть для этого в обществе должно быть достаточное количество активных пользователей социальной сети Twitter. Ещё один фактор — наличие большого количества обладателей сетевых гаджетов, таких как iPhone и iPad, — для большей мобильности, которая является в данном случае основным преимуществом, имеющих аккаунты в сети Twitter, что в итоге и создаёт необходимую сетевую среду, в которой и можно осуществить twitter-революцию. Если таких носителей недостаточно, то, согласно американскому плану, к процессу подключают специальных пропагандистов, которые популяризуют Twitter или другие сети. В процесс пропагандирования внедрения iPad и iPhone включаются медийные персоны — вплоть до крупных ньюсмейкеров и чиновников. Политики и деятели культуры заводят аккаунты, СМИ ссылаются на записи в Twitter, это продвигается на федеральных каналах, небезызвестные нам люди напрямую призывают массы русских людей пользоваться Twitter и iPhone, демонстрируя это на личном примере.

Всё это способствует наращиванию сетевой социальной базы, которая создаёт среду для реализации данной модели. Высший пилотаж, когда под это удаётся подписать первых лиц государства, которые не только за счёт государства, но и личным участием осуществляют осетевление пространства, готовя его тем самым к сетевому захвату. Основной аргумент таких сетевых пропагандистов — для того чтобы быть продвинутым, современным, модным, надо пользоваться Twitter, а для этого желательно обладать iPhone и iPad, потому что это очень удобно и это обязательно нужно, пригодится: «Вот посмотрите, у меня есть!» Там же, где нет покрытия, «революция» гораздо дороже, ибо реализовывать её приходится средствами ofine, работая с живыми людьми посредством НПО и НКО и в основном за свой счёт, о чём было сказано выше. Но если у юзера есть iPhone — задача упрощается и удешевляется в разы.

Однако и twitter-революции — это тоже несколько устаревшая технологическая модель, которая уже была успешно опробована во многих государствах постсоветского пространства. Эта технология также давно раскрыта, описана в открытых источниках и считается по этой причине самими американцами отработанной, рассекреченной и слегка устаревшей. То есть и это уже не является последним словом в сетевых процессах. Но устаревшей она является там, где уровень технологического и сетевого развития ушёл далеко вперёд. В менее развитых с точки зрения социальных сетей обществах всё только начинается. А значит, может быть реализовано. К такому обществу инициаторы сетевых процессов относятся как к недоразвитому. Как к туземцам, впервые увидевшим изобретение представителя более высокоразвитой цивилизации…

То есть twitter-революции сегодня возможны не везде. К примеру, арабский мир не так развит в плане распространения информационных технологий. Здесь власти с этим борются, подавляют стремление населения массово пользоваться социальными сетями, многие режимы закрывают эти возможности для своих граждан. Да и в целом там люди относятся к этому несколько негативно, и, как мы могли наблюдать в течение 2011–2013 годов, не без основания. Соответственно там это срабатывает уже не всегда и не в полной мере, а американские стратеги всё чаще прибегают к старым, дедовским, нецивилизованным методам воздействия и захвата. Там живут другие, недостаточно демократические, по американским представлениям, люди. Кое-где есть и просто хорошо осведомлённые противники осетевления, понимающие смысл и инструментальность данного явления и не покупающиеся на эти «стеклянные бусы» западных цивилизаторов.

Ещё Наполеон сказал: война — это коммуникации. А сейчас коммуникации, инновации и технологии — это оружие. Но это оружие в руках тех, кто знает, чего он хочет. Америка знает, что хочет править миром. Она хочет глобального контроля и знает, ради чего бьётся. У неё есть цель. Ради её достижения она вооружается и добивается своей цели. Получив iPhone и Twitter, если ты не знаешь, чего хочешь, ты вопросительно смотришь на власть, на Кремль — что дальше? Но Кремль тоже не знает, чего хочет, — вроде как надо обороняться, а как обороняться и зачем, если, как некоторые утверждают, глобализация — это неизбежный процесс! Расслабься и получай удовольствие.

Интернет — идеальный инструмент атомизации. Обычно после свержения каких-либо режимов — устоявшихся, наведших минимальный порядок в своих государствах в течение 30–40 лет, где всё устаканилось, есть социальные связи, предсказуемая система правил, законов, отношений — всё это сметается, и наступает полный хаос. Полная демократия по всему Ближнему Востоку, в Ираке после Саддама, в Ливии после Каддафи. Как сказал Путин, нам такая демократия, как в Ираке, не нужна[35], а Путин зря говорить не станет. Или Афганистан. Какой отличный порядок американцы навели в Афганистане! Посмотрите, какая демократия наступила в Ливии. Сейчас страна распадётся на несколько частей, и гражданское общество засияет: взрывы, убийства, гражданская война. В Ираке отделяются курды, шииты воюют с суннитами. Это и есть гражданское общество по-американски.

США не интересует судьба государств и народов, им необходимо лишь перемешать сложное традиционное пространство: арабы, мусульмане, Ливийская Джамахирия — это бедуинские общины, это кланы, это строгая дисциплина и традиция, это установившаяся социальная модель. Как можно зайти в это общество с ценностями американской демократии? Да никак не зайти. Поэтому это общество надо взорвать, традиционные социальные связи разрушить, население атомизировать, и когда оно превратится в бурлящую биомассу людей, убивающих друг друга, вот тогда можно говорить о том, чтобы там начать выстраивать гражданское общество, и туда заходит американская демократия. А без этого ничего не получится. Государства пали одно за другим. Каддафи заупрямился и стал упираться. Если бы он выстоял, выдержал и остановил американскую машину, это могло бы создать прецедент. Многие бы начали сопротивляться. Сейчас та же миссия лежит на Сирии, на Асаде. Следующим станет Иран, а дальше?

Сегодня у США нет геополитического конкурента, каким был СССР. А НАТО ведь надо чем-то кормить, и здесь встаёт вопрос: для чего? Немудрено накормить НАТО, когда у тебя есть Федеральная резервная система. Печатаешь денег ещё и ещё, и на них кормишь НАТО. Размер американского долга, правда, тоже растёт. Но это неважно. Если у тебя эмиссионный центр и ты устанавливаешь правила, ты обеспечиваешь доллар, то ты же и управляешь глобальной экономикой, изменяя её параметры в своих интересах.

Для адекватного ответа следует осознать сетевые технологии как серьёзное явление, и тут принципиально важно, что транслируется через эти сети. Сегодня через них транслируется только идея американского могущества, зачастую выраженная и детализированная в каких-то, может быть, на первый взгляд совершенно безобидных вещах. Необходимо понимать, что на пользу США, а что — нет. Разделять, где сторона наших геополитических оппонентов и что на неё работает, а что — на нашей стороне. А дальше необходимо активно включаться в эти процессы. Но не на стороне Госдепа, хотя кто-то вольно или невольно продолжает действовать именно на его стороне, а на нашей стороне — стороне целостности России, единого стратегического пространства, наших суверенных интересов, нашей идентичности и традиции. Надо создавать своих евразийских виртуалов, ботов и транслировать через них совершенно противоположные вещи. Ни один госдеповский комментарий, как и комментарий, им спровоцированный, не должен остаться без ответа. Потому что когда пользователь заходит в Интернет и читает, что все пишут за США и никто не пишет против, создаётся ощущение, что всё, сопротивляться бесполезно, все высказываются в пользу США и мало кто — против. Но когда появляется пять комментариев в пользу США и на них двадцать высказываний против: аргументированных, взвешенных, сделанных с патриотических пророссийских позиций, вот тогда тот, кто заходит просто почитать комментарии, понимает, что да, здесь есть ещё за что постоять, ещё есть кому сопротивляться, это тоже сила, она субъектна и поставлена на службу нашим интересам.

Только понимая, зачем используется это оружие, его действительно можно сделать эффективным, функциональным, достигающим цели. Если же вы пассивный юзер, по инерции, глядя на других, участвующий во всех процессах, то вас обязательно используют против России, против наших интересов, против нашей идентичности. Любая пассивная позиция интернет-пользователя обязательно будет реализована в пользу США. Потому что они ловчее, практичнее, быстрее. Это их технология, они её создали, их правила, они по ним играют, и они по ним выигрывают. «We win, you lose, sign up here» — это американский подход: «Мы начинаем и выигрываем, вы проигрываете. Подпишите здесь».

Необходимо не только знать правила, знать технологию, знать игру, надо знать, ради чего вы это используете, ради чего вы боретесь, чему вы сопротивляетесь. Только тогда это оружие становится стократ эффективнее, когда оно используется в наших интересах.

Среди самых интересных технологий на сегодня следует отметить меметическое оружие, меметические войны и sock puppet revolution, которые стали особенно актуальны в свете событий, происшедших в арабском мире и получивших общее название «арабская весна», где меметическое оружие стало основным фактором воздействия. В этой связи интересно рассмотреть прикладной аспект этой технологии, основы которой были разработаны ещё в 60-70-х годах прошлого столетия. Она в то же время самым непосредственным образом связана с понятием сетевых войн.

Присутствуя на регулярно проводимых круглых столах Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ), несложно заметить, что эта структура, негласно позиционирующая себя как своего рода аналог блока НАТО на постсоветском пространстве, на уровне экспертного обсуждения не уделяет должного внимания таким явлениям, как сетевые войны, сетецентричные войны, не говоря уже о sock puppet технологиях и меметическом оружии.

В качестве постоянного эксперта ОДКБ автор этих строк неоднократно выступал с докладами, в том числе о сетевых войнах, на экспертных совещаниях Организации. Один из таких докладов как раз и был посвящён обоснованию изменения вектора основных угроз, стоящих перед странами — членами ОДКБ. Изменения эти во многом связаны с началом нового периода, который характеризуется ведением на евразийском пространстве сетевых войн, в связи с чем в докладе и была отмечена значимость ОДКБ в деле разработки ответной сетевой контрстратегии, а также были описаны новые виды угроз, идущих от блока НАТО. В то же время именно ОДКБ является одним из тех готовых инструментов, которые Россия может задействовать для переформатирования постсоветского пространства в ключе противостояния нарастающему давлению со стороны США в пользу своих геополитических интересов. Учитывая то, что среди экспертов ОДКБ по инерции всё ещё довольно сильно пронатовское лобби, возникшее там в период сотрудничества НАТО и ОДКБ в рамках программы «Партнёрство ради мира», именно эта позиция неоднократно была подвергнута критике, особенно в прежние годы. Нередко из уст таких экспертов звучали скептические высказывания относительно теории сетевых войн, что это, мол, притянуто за уши и совершенно ничего не значит, что это чуть ли не придуманные вещи, которые вообще не имеют никакого прикладного значения для ОДКБ. Тем более отрадно было отметить, что на последующих подобных совещаниях всё чаще начали звучать доклады, посвящённые сетевым войнам. На одном из заседаний высказанную мною позицию, в ответ на критику скептиков, поддержали представители делегаций Узбекистана, Киргизии и Белоруссии. В частности, представитель узбекской стороны Фархад Талипов подчеркнул важность и неизбежность геополитического подхода в формировании отношения ОДКБ к НАТО, дословно заявив, что «результатом сетевой войны Запада против стран — участниц ОДКБ стала нарастающая хозяйственная, культурная и политическая разорванность евразийского пространства». По мнению Талипова, «механизмы геополитического противостояния в наши дни трансформируются, и сегодня наш ответ должен заключаться прежде всего не в наращивании количества танков и численности войск, а в симметричной экспансии наших идей, нашей культуры, наших ценностей, которые должны помочь нам не только восстановить влияние внутри наших стран, но и стать основным инструментом нашей экспансии в XXI веке».

Директор Института стратегического анализа и прогноза Республики Кыргызстан Асламбек Салиев, в свою очередь, отметил, что в регионе постоянно нарастает гуманитарная активность со стороны США и ЕС, а в последнее время, привлечённые пассивностью России и других стран — участниц ОДКБ, к этим процессам подключились многие исламские страны. «Американский посол лично выходит и поздравляет киргизов с мусульманскими праздниками. Постоянно растёт активность радикальных исламистских сект со штаб-квартирами в Лондоне, даже киргизские библиотекари ездят изучать библиотекарское дело в исламские страны. Со стороны России же никакой подобной активности до сих пор не было, и с этим пора заканчивать. У структуры ОДКБ есть все рычаги для того, чтобы эффективно противодействовать гуманитарной агрессии против евразийского пространства», — заявил Салиев на одном из экспертных заседаний.

Однако больше других высказанные мною опасения относительно наращивания сетевого присутствия США на постсоветском пространстве разделила представитель Белоруссии — первый заместитель директора аналитического отдела Администрации президента РБ Нина Шпак. Она прямо заявила о реальности угрозы сетевой войны Запада против государств Евразии, подтвердив свои слова примерами из практики, которые белорусская сторона приобрела, испытывая на себе постоянное воздействие сетевых технологий: «Сетевые войны довольно успешно ведутся против наших стран. Нам же необходимо формировать так называемые институты гражданского общество в каждой из стран ОДКБ для восстановления влияния не только внутри стран ОДКБ, но и внутри тех, что не входят в ОДКБ. Ведь как мы убедились на собственном опыте, „цветные революции“ не возникают сами по себе». Но даже так называемые институты гражданского общества — это то, что перед лицом возникновения сред сетевых «множеств» всё чаще выглядит довольно архаично и отстаёт от общей динамики развития сетевых процессов. Да, с самого начала теория сетевых войн вела речь о социальных сетях, то есть о некой коллективной субъектности, о социальных группах реальных людей. И здесь гражданское общество представляется необходимой средой. Но совершенствование технологических подходов в этой области происходит настолько стремительно, что и социальные группы уже отходят на второй план, а работа с ними происходит лишь в «архаичных» пространствах стран третьего мира или кое-где на постсоветском пространстве. Что говорить, если Эдвард Алан Смит, автор книги Efects-BasedOperations, издал её в открытом виде в 2002 году. Технология, которая много лет разрабатывалась и долгое время была засекреченной, успешно применялась, в том числе в Восточной Европе и на постсоветском пространстве, уже в 2002 году была издана в виде книги. То есть вышла в тираж как в значительной степени устаревшая, была рассекречена и представлена научному и экспертному сообществу, фиксируя достижения прошедшего технологического этапа. Вместе с тем в России военные только начинают изучать эту тему, не говоря уже о перспективах практического внедрения и тем более о результатах, полученных на основе её применения. В то же самое время «Евразийское движение» начало поднимать эту тему — активно говорить и писать об этом — ещё в 2003 году. «Вы знаете, нам только что поручили выяснить, что такое сетевые войны. А вы говорите, что они уже устарели. Как же нам быть?» — с таким вопросом как-то обратился к автору этих строк сотрудник секретного военного закрытого аналитического центра. Отставание в этой области идёт даже не на годы, а уже на десятилетия…

Тем не менее эти технологии не без наших усилий более-менее вошли в экспертный обиход, их стали упоминать, о них стали говорить. То, что сетевые войны для западных военных стратегов — уже несколько устаревшая технология, хотя у нас она только открывается, — не повод вообще не обращаться к ней. Зато у нас есть возможность перескочить теоретический этап, заимствовав уже сделанные теоретические разработки из открытых, в основном западных, источников, и перейти непосредственно к технологическим подходам. Сейчас речь идёт о прикладном аспекте: мы видим, что на наших глазах реализуются стратегии по применению sock puppet технологий и меметических войн, о которых у нас вообще никто не слышал, вот с этого прямо и следует начать.

Сегодня на первое место выходит новое явление — меметические войны, меметическое оружие в целом. Эта технология реализуется на наших глазах, в режиме реального времени, в том числе и американскими властями по отношению к своему собственному населению. Меметическое оружие, использующее социальные сети, мобильную связь, флешмобы, блоги, Twitter среду и т. д. для производства и распространение мемов, это то, что действует прямо сейчас, и действует весьма эффективно. С помощью меметического оружия, то есть с использованием всех возможных сетей ретрансляции мемов, организаторы этих процессов добиваются колоссальных результатов, которые выражаются в смене политических режимов, в падении, казалось бы, устойчивых, существующих многие десятилетия в режиме чрезвычайного положения государственных вертикалей. И то, что многие из этих режимов являлись проамериканскими, не спасло их от полного сноса.

Многие наверняка уже слышали о таком понятии, как мем. Если нет, то уж точно все знают такую культурологическую формулу, как «Превед, Медвед!». Это мем. Или, например, «Ктулху». «Когда вернётся Ктулху?» — был самый популярный вопрос, обращённый к Владимиру Путину во время его общения с интернет-пользователями, за него проголосовало больше всего юзеров, и это тоже мем. Можно сказать, что «Превед, Медвед!» — это такой предвыборный мем, появившийся незадолго до появления самого «Медведа». «Превед, Медвед!» — выходит Медведев, все смеются. Хотя это ещё пока не «Димон».

Ещё один пример — «олбанский» или «падоночный» язык, который разошёлся благодаря стараниям держателей сайта udaf.com; целое облако тегов, относящихся к теме Ктулху, «свидетель из Фрязино» и т. д. Многие об этом слышали или читали в Интернете. Все эти мемы являются совершенно безобидными. В принципе, изначально это кажется скорее баловством.

Но есть и более серьёзные мемы, распространение которых влечёт за собой серьёзные последствия, как, например, «атипичная пневмония» или «птичий грипп». «Птичий грипп» — мем, который привёл к разорению агрохолдингов, разводивших птицу. «Атипичная пневмония» — мем, который привёл к дестабилизации некоторых государств Юго-Восточной Азии. Одних обрушили колоссальными убытками, других это привело к экономическим потерям на уровне государств целого региона. А казалось бы, что такого? Ну, «птичий грипп», ну, «атипичная пневмония». Это было бы забавно, если бы не имело реальных последствий. Эти мемы разрушили многие экономические и хозяйственные субъекты, а некоторые государства оказались на грани финансового кризиса и последовавших проблем. В рамках ОДКБ также существует свой устойчивый мем, который наблюдается среди экспертов этой организации довольно давно. Из года в год на экспертных круглых столах присутствует группа лоббистов, которые очень настойчиво транслируют мем о необходимости налаживания отношений и сближения ОДКБ с НАТО. Вот пример не очень безопасного мема, который на самом деле может привести к серьёзным последствиям.

Меметика занимается изучением мемов, понимая мем как своего рода единицу подражания. Наша способность осмысленно подражать тому, что мы видим, и делать как другие это то, что отличает людей от животных, которые подражают механически. Люди могут, глядя на то, что делается в зоне их внимания, сразу же скопировать происшедшее, уловив смысл происходящего. Когда вы подражаете кому-то ещё, имитируете «нечто», то оно же передаётся тем, кто за вами наблюдает. Это «нечто» может быть передано снова и снова — и так начать жить своей собственной жизнью; в этом случае передаваемое «нечто» и есть мем. Примерами мемов являются мода в целом, определённый тип одежды, мелодии, идеи, политические убеждения, религиозные воззрения, конкретные способы сделать что-то, виды развлечений и т. д. Мемы могут быть также собраны в группу и передаваться целиком в меметической структуре, называемой memeplex (комплекс мемов). Религиозные течения являются классическим примером memeplex. Как и такие самоидентификации, как рокер, байкер, что может включать в себя определённые предпочтения в музыке, определённого типа визуальный имидж — конкретные модели одежды, манеру поведения и т. д.

Часто мемы приобретаются и передаются без нашего участия, а именно тогда, когда мы делаем что-то неосознанно, не обращая внимания на то, что мы делаем именно так и что это становится мемом. И всё же большая часть нашей культуры и нашей личности основана на этом принципе подражания. Вольно или невольно, но наиболее часто мы будем подражать словам, фразам, образу мышления, акценту или повторять то, что мы видели и слышали вокруг нас, даже не осознавая, что именно мы делаем и откуда мы переняли тот или иной объект подражания.

Сама концепция мемов изначально была предложена американским учёным Ричардом Докинзом (Richard Dawkins), основателем меметики (memetics), создавшим целую науку о мемах (memes). Ричард Докинз — американский психолог, этолог, позитивист и борец с религиями — ещё в 1976 году ввёл в лексикон термин «мем» и предложил новое научное направление — меметику. Занимаясь генетикой, Докинз решил сопоставить структуру репликации человеческих генов и культурную среду, в которой единица культурной информации распространяется по аналогии с генами: «Новый бульон — это бульон человеческой культуры. Нам необходимо имя для нового репликатора, существительное, которое отражало бы идею о единице передачи культурного наследия или о единице имитации. От подходящего греческого корня получается слово „мимом“ (в оригинале mimeme[37]), но мне хочется, чтобы слово было односложным, как и „ген“. Я надеюсь, что мои получившие классическое образование друзья простят мне, если я сокращу „мимом“ (mimeme)[38] до слова „мим“ (meme)»[39].

Слово memes, которое некоторые транскрибируют по-русски как «мемы», прочно вошло в оборот, как, впрочем, и транскрипция «мимы», которая также вошла в тематическую литературу, так как в основе понятия лежит греческое «мимос» — «подражание»[40] (англ. memes). Отсюда memetics[41] — имитация, представление, сходство, создание подобия, иллюзия, стремление к тому, чтобы быть чем-то ещё. Соответственно memetics как наука занимается исследованием мемов — термин, наиболее часто используемый для обозначения культурных идей, а также имитационных целей. Школы по разработке и изучению мемов в большом количестве открывались в 60–70 годах в США. Таким образом, мем (англ. meme) — в меметике — единица культурной информации, распространяемая от одного человека к другому посредством имитации, научения, подражания. Сам Докинз так описывал это явление: «Примерами мемов (в оригинале — memes. — В. К.) служат мелодии, идеи, модные словечки и выражения, способы варки похлебки или сооружения арок. Точно так же, как гены распространяются в генофонде, переходя из одного тела в другое с помощью сперматозоидов или яйцеклеток, мемы (memes) распространяются в том же смысле, переходя из одного мозга в другой с помощью процесса, который в широком смысле можно назвать имитацией (imitation). Если ученый услышал или прочитал об интересной идее, он сообщает о ней своим коллегам и студентам. Он упоминает о ней в своих статьях и лекциях. Если идея подхватывается, то говорят, что она распространяется, передаваясь от одного мозга другому»[42].

Докинз установил, что большинству — массам людей — хочется быть к чему-то причастными и иметь возможность подхватывать и распространять мысли, идеи, всё то, что Докинз определяет понятием репликатор, единица культурной информации. «Что там дают? Мне тоже надо! Все что-то посылают, я тоже перешлю»; «„Партия жуликов и воров“ — все постят, я тоже сейчас буду постить». Распространение мемов представляет собой частный случай того, что часто называется — в том числе и самими создателями — информационными червями. Жизнь информационных червей также проходит в среде имитации. Преимущественно в имитации культурных идей, или неких культурных формул, в представлении одного другим, или в создании сходства, того, что мы очень часто, в том числе в политике и культуре, определяем понятием «симулякр». То есть распространённый мем, по большому счёту, это не что-то подлинное, а нечто симуляционное, некая изначальная пародия, то, что выдаётся за культурный элемент, а не является таковым. Передаваемый «от одного мозга к другому» мем — это психический вирус. Причём распространяется он через всё что угодно: через научные знания, литературные тексты, анекдоты, кинофильмы, рекламные слоганы, мелодии, модные выражения, религиозные представления и т. д. То есть через всё то, что можно вместить в понятие «культура», рамки которого в контексте постмодерна значительно расширяются.

Основной мотивацией к включению в воспроизводство возникающих мемов больших масс людей является стремление к сопричастности. Обычному человеку, представителю больших масс, большинства, хочется быть сопричастным. Причём сопричастным к чему-то новому, модному, к тому, что «сейчас все обсуждают», постят, перепрошивают, что в топе, в тренде. Особую остроту придаёт причастность к тому, что разрушает устои, отменяет старое, ломает сложившиеся стереотипы, изменяет социальное поведение. И вот именно это ощущение сопричастности толкает человека к тому, чтобы включиться в процесс распространения, ретрансляции мемов, созданных кем-то, с какой-то целью или без определённой цели — по крайней мере, так это декларируется, наличие же цели, напротив, скрывается.

Представляя собой психический вирус, мем распространяется через любые сетевые коммуникации: не только через Интернет, как принято считать. Конечно, Интернет облегчает задачу распространения мемов, но сами мемы появились задолго до массового распространения Интернета. Как раньше, так и сейчас, средой для распространения мемов являются научные знания. Но в контексте постмодерна, где отсутствуют критерии и конвенциональные[43] установки, научная среда перестала представлять собой нечто определённое, статичное и скорее понимается сегодня как постнаука, а значит, в этой среде больше ничто не ограничивает распространение мемов: нет фиксированных установок — нет границ, отделяющих научное от постнаучного. То же самое можно сказать и о среде литературной, где симуляция смысла стала излюбленным литературным приёмом, а создание мемов — целью литературного процесса. Но особо комфортной для производства и распространения мемов средой является, безусловно, кинематограф. Постмодерн превратил его в фабрику мемов, причём мем здесь заменил содержание, сценарий, сюжет, отдельный кадр больше не несёт в себе смысловой нагрузки, как это было в кинематографе эпохи модерна. Отныне эпизод и кадр самодостаточны, являют собой законченный мем и не подразумевают под собой больше ничего, кроме того, что зритель видит на экране. Рекламные слоганы, мелодии, анекдоты, модные выражения — всё это тем более ценно и значимо, чем более массово они расходятся, чем дольше по времени они существуют в среде, перегруженной квантами культурной информации. И даже религиозные представления являются сегодня, в век пострелигиозности, не чем иным, как набором мемов. Постмодерн равнодушен к истине и подобно дьяволу предлагает всякому, кто ищет путь спасения души, множественный выбор. Религия в постмодерне также множественна, а значит, из примерно семи тысяч христианских конфессий, все, кроме одной, представляют собой исключительно культурный суррогат религиозности. Коллега Докинза Николас Хамфри так определяет суть современной религии: «…мемы следует рассматривать как живые структуры не только в метафорическом, но и в техническом смысле. Посадив в мой разум плодовитый мем, вы буквально поселили в нем паразита, превратив тем самым разум в носителя, где происходит размножение этого мема, точно так же, как размножается какой-нибудь вирус, ведущий паразитическое существование в генетическом аппарате клетки-хозяина. И это не просто facon de parler (фр. образное выражение): мем, скажем, „веры в загробную жизнь“ реализуется физически миллионы раз, как некая структура в нервной системе отдельных людей по всему земному шару»[44]. То есть мем в сетевой структуре постмодерна распространяется через всё то, что можно вместить в понятия культура или современное искусство, далеко вышедшие за те рамки, которыми они ограничивались в модерне. В каком-то смысле и культура, и современное искусство день за днём, как чёрные дыры, поглощают в себя объективную реальность[45] модерна, расширяя среду распространения мемов до необъятных прежде масштабов.

Создание мемов — суть создание культурных гаджетов, смысловых симулякров — для их дальнейшего распространения. Основное предназначение мема как раз и заключается в распространении. Именно благодаря распространению мем существует. По мнению разработчиков этой технологии, «сражение XXI века — это бескровное сражение между информационными червями». Именно благодаря распространению мем способен выживать и закрепляться в массовом сознании. Сам Докинз сравнивает группы мемов с паразитами, способными распространяться вирусным образом: «Прикрепившись, медиа вирус вводит в инфосферу скрытые в нём концепции в форме идеологического кода — это не гены, но их концептуальный эквивалент, который мы и называем мемами»[46]. Сильные мемы выживают, а слабые, неприспособленные, неадаптивные к предложенной культурной среде — гибнут. Чем большее количество людей заинтересуется некой идеей — причём идеей довольно поверхностной, невесомой, несерьёзной, нефундаментальной, что является важным условием выживаемости, — тем сильнее будет мем. Максимально доступный, деструктивный, конфликтный, разрушительный, порочный мем станет поддерживать множество людей. Здесь важны доступность восприятия, яркость, наглядность, броскость. Часто мем формирует то, что определяется как настроения в средах.

Возникающие то и дело множественные культурные среды начинают мыслить тем или иным образом: за основу они берут определённый символизм, набор, последовательность мемов. В том числе используют мемы комплексно. Комплексы мемов образуют меметическую надстройку, более серьёзную, которая может более основательным образом влиять на социальное устройство, вызывать социальные изменения. Такие комплексы мемов и представляют собой медиавирусы, взаимно индуцируя распространение друг друга: «Успех мемов, скрытых внутри вируса, зависит от того, насколько мы юридически, морально и социально податливы»[47]. Чем более раскрепощено, открыто, мобильно, в конце концов, просто разложено общество, тем более оно подвержено воздействию со стороны медиавирусов, «если наш общественный „код“ повреждён, тогда у мемов-захватчиков, скрытых внутри медиавируса, практически не будет проблем просочиться в нашу запутанную командную структуру»[48].

Для чего же создаются мемы, для чего они сейчас используются? Если некий мем начинает себя вести достаточно агрессивно, пытаясь влиять на массы людей, например, с помощью распространения каких-нибудь скандальных новостей, или навязчивых рекламных роликов, или неких информационных сообщений, вызывающих широкий общественный резонанс, то последствия этого могут быть самыми серьёзными и довольно разрушительными. В том числе может рухнуть экономика той или иной страны. Или возникнуть и прокатиться по ряду стран волна погромов, протестов, революций вплоть до смещения действующих режимов, действующей власти. Такие мемы уже определяются понятием «медиавирусы».

Тема медиавирусов подробно разработана в книге Дугласа Рашкоффа, которая так и называется — «Медиавирус»[49], где мемы рассматриваются в связи с их способностью распространяться по каналам СМИ, Интернету, вызывая социально значимые процессы и последствия. Здесь чистым объектом их применения является влияние на результаты выборов, на смену общественных убеждений, их переориентацию в пользу западных ценностей, в том числе на смену государственных режимов. Это уже не шутка, не развлечение, это уже серьёзная вещь, имеющая прикладное значение и исторические последствия. Отдельной темой является воздействие мемов на детскую аудиторию, что программирует общество на годы вперёд. Дети всё чаще становятся жертвами глобального социального эксперимента, результатом которого является восприятие реальности сквозь призму медиа, которые и транслируют реальность, оставляя за её пределами всё то, что не попало в объектив телекамеры или медиасреды в целом. «Тратя почти всю свою энергию на попытки соответствовать медиапрезентациям, эти малыши в конце концов установили, что простейший способ изменить мир — это изменить „телевизионную картинку“»[50]. В итоге «мы обнаруживаем, что самые изобретательные и влиятельные телепрограммы придумывают, пишут и производят люди, которые сами являются продуктом эпохи медиа. Они свободно владеют самыми изощрёнными приёмами контроля над мыслями, распознавания образов и нейролингвистического программирования и используют их для создания медиа, которые изменяют наше восприятие реальности, а значит — и саму реальность»[51].

Собственно, сами мемы зародились ещё до появления информационного общества как такового, а последствия их влияния представляли собой лишь разовые, локальные, порой случайные вспышки. Первые мемы, к числу которых можно отнести такой типичный мем, как фраза «Карфаген должен быть разрушен», или пословицы и поговорки, в которых отражался дух народной мудрости, появились много столетий назад. И хотя ещё в модерне это было элементом подлинной культуры, в постмодерне это стало носить симуляционный характер. С появлением массовых коммуникаций и особенно Интернета такое явление, как медиавирус, начало приобретать массовый, фоновый характер.

Важно отметить, что в ситуации отсутствия доминирующей идеологии и вообще какой-либо идеологии идеологией становится то, что является предметом массовой серийной сетевой ретрансляции. Недаром Рашкофф настаивает на том, что медиавирус несёт в себе «скрытые в нём концепции в форме идеологического кода». Симуляционный политический дискурс и всё, что в нём закодировано, меметический месседж, который он в себе содержит, собственно и становится идеологией на каждый текущий момент, что избавляет систему от разработки и внедрения базовой, фундаментальной идеологии, придавая обществу текучесть, необходимую для помещения в любые заданные формы, а власти — свойства ликвидности. Иными словами, в ситуации отсутствия идеологии или умышленного устранения идеологии можно сформировать симулякр идеологии — как бы идеологические воззрения масс, которые так же быстро можно поменять.

Советский Союз развалили с помощью подобных мемов. Собственно, распад Советского Союза — это классический пример меметического воздействия, достижения результата с помощью меметического оружия. В советское общество были вброшены деструктивные идеологические вирусы: поклонение Америке, всему американскому, западному образу жизни среди наиболее активной части общества носило массовый, истеричный характер, оно было сформировано с помощью простых символов и идеологических диверсий. Привезённые с Запада эротический или музыкальный журнал, пластинка, видеокассета несли в себе идеологический заряд и использовались как идеологическая диверсия, то есть как элемент кодирования неких общественных стереотипов и штампов, которые потом в момент, когда СССР распадался, сыграли ключевую роль. Советские массы внутренне уже были запрограммированы так, что совок — это не ценность и что жалеть его не надо, «туда ему и дорога, пусть он развалится».

Почему СССР распался так легко? Потому что это явление на тот момент уже было легитимизировано массами, принято на уровне общественного сознания, и массы за него не вступились. Вступились небольшие группы людей, миноритарные группы интеллектуалов, критично осмыслявшие существовавшие альтернативы. Для советского обывателя, мещанина с налётом буржуа, СССР — как идеологический проект — уже не был ценностью, за него никто не выступил, и достигнуто это было с помощью меметического оружия. Само понятие «совок» — типичный мем.

Группы мемов — то есть коллективные мемы, объединяющие несколько мемов для овладения умами и помещённые в медиавирус, — создаются для усиления эффекта воздействия за счёт продлённого действия, когда один мем следует за другим, вытекая из предыдущего, а последующие имеют смысловые или стилистические отсылки — перекличку — к своим предшественникам. Примерами комплексных мемов в том числе являются религиозные и политические доктрины. В первую очередь, что представляет сегодня наибольшую угрозу для России, — это религиозные секты, так называемые исламистские мемы, формирующие типичные медиавирусы, в число которых входит, например, ваххабизм — псевдорелигиозное учение, состоящее из простых, ярких и удобных для восприятия формул-«истин». Религиозные мемы — основа тех исламистских террористических организаций, с которыми мы сегодня героически боремся. Угроза терроризма — это тоже мем, который был произведён для того, чтобы можно было мобилизовать общество, государства, политические элиты на борьбу с ним.

Такое явление, как комплексный вброс мемов, существует для того, чтобы вбросить основной мем, главный, который будет нести в себе практический прикладной эффект. Для этого сначала создаётся некая среда, на основе которой происходит подготовка к его появлению, к его приходу. Чтобы подготовить аудиторию к появлению мема, инициируются предварительные анонимные вбросы, которые формируют необходимые настроения для восприятия основного.

Рассмотрим для примера ситуацию в современной нам России. Может, кто-то слышал о таком человеке, как Алексей Навальный и его проекте «РосПил»? Сам Навальный появился так: невзначай купил акции «Роснефти», а также «Газпрома», «Лукойла», «Сургутнефтегаза», «Газпром нефти», в связи с чем получил доступ к инсайдерской информации этих компаний, которую выборочно и небольшими порциями начал выкладывать у себя в блоге, заявив: «Я — борец с коррупцией, а коррупция вся идёт от „Единой России“».

Дальше Навальный транслирует своей интернет-аудитории такую незатейливую формулу: «„Единая Россия“ — партия жуликов и воров». Такое на первый взгляд довольно безобидное заявление — подумаешь, «партия жуликов и воров» — несколько наивное и даже какое-то детское обзывательство, ну что здесь такого? Но эта формула стремительно разошлась, превратившись в вирусный мем. В её поддержку было создано большое количество субмемов, фотожаб и видеороликов. А когда это ретранслируется тысячей пользователей, то человек, даже совершенно не имеющий отношения к политическому процессу, заходя в Интернет, всё время натыкается на эту формулу, на демотиваторы, комиксы, карикатуры с её использованием. Со временем он невольно начинает приобретать убежденность, что все так считают. Происходит привыкание к тому, что это очевидная вещь, что это общее место, и то, что «Единая Россия» — партия жуликов и воров становится аксиомой, этакий незыблемый постулат, конвенциональная мудрость, от которой можно отталкиваться в построении любых выводов, заключений, воззрений, да и чего угодно.

Главное условие живучести мема — быстрое, массовое и повсеместное распространение. Сила мема в том, что он заразен. «Все используют — и я буду». Здесь главной движущей силой является подражательный инстинкт. А другие видят, что кто-то постит: «Я тоже хочу!». И тоже хотят. Образуется некое подобие массового, обвального психоза, в основе которого — психическая функция человека. Зачастую юзер уже даже не рефлексирует, что он постит. Что это, какая партия, каких жуликов — не всегда понятно даже, о чём идёт речь.

Главное — все и я тоже. Открыл френдленту, смотрит, один его френд запостил, другой, третий, четвёртый, пятый, перепост, нажми кнопку, да чё там, жалко? Нажал и нажал — и тоже поучаствовал. Забавно же. Мем становится полноценным мемом, когда он стал массовым. Когда он везде. Формула «„Единая Россия“ — партия жуликов и воров» становится обыденно повсеместной. Все это видели, каждый, кто заходил в Интернет, обязательно видел это.

Время выборов — декабрь 2011 года. Вот они прошли, партия «ЕР», как обычно, получила большинство голосов в парламенте, и у интернет-сообщества возникает когнитивный диссонанс. «Что такое? Я же знаю, я видел миллион раз, и все видели и знают, что „ЕР“ — партия жуликов и воров. Ну как же она получила большинство? Это возмутительно!» — думаете вы. Такого не может быть. А то, что 80 % населения не пользуются Интернетом, покрытие по России всего 20 % — в регионах 6 %, в Москве 30 %, в среднем 20 % — это нюанс, который несопоставим с масштабом мема, он сер и невзрачен, он не поддержан демотиваторами и фотожабами, он не выходил в топ ЖЖ, а значит, он не учтён. И 80 % населения России не слышали ни о партии жуликов и воров, ни о мемах, ни о социальных сетях, они пришли и выбрали даже не «Единую Россию», а Путина, потому что «его по телеку показывают, и он вроде нормальный мужик». Они проголосовали, «ЕР» получила относительное большинство голосов. Выбрали, выпили и забыли.

Но мем ПЖИВ и не для них создан. А для социально активных пользователей Интернета, которые всегда online, а значит — в курсе всех тем, всех трендов, всех мемов. Они и на выборы-то не ходят, из общего креативного отрицания, но твёрдо знают, что «ЕР» — партия жуликов и воров. И вдруг она выигрывает. Это возмущает skilful индивидуума, и он выходит на улицу, когда видит сообщение, которое пришло в Twitter: «Все, кто не согласен с тем, что партия жуликов и воров получила большинство голосов, приходите на площадь». И вы идёте, потому что не понимаете: как так может быть? Этого просто быть не может, ведь все знают, все видели, читали в Интернете…

А это уже не безобидная вещь, это массовые выступления, несанкционированный митинг, это приехал ОМОН, это столкновение, кого-то дубинкой отходили, у него было больное сердце, сахарный диабет, да он умер вообще! А когда в ЖЖ узнали, что он умер, так вышло людей в 10 раз больше, уже забыли, за что они в первый раз выходили, они вышли, потому что умер человек с сахарным диабетом, потому что ОМОН своей дубинкой дал ему в нос. Собралась огромная толпа, а это уже неуправляемые социальные процессы, они происходят в крупных городах, они происходят в Дагестане, на Кавказе, в Москве, в Волгограде — массовые выступления, возмущения.

Путину звонят из Госдепа: «О, Владимир Владимирович, у вас беспорядки, ваш авторитарный режим не устраивает население, пора уйти. „Единая Россия“ не могла победить, надо позвать Немцова, он всех успокоит, мы с ним поговорили!» И тут же появляются Немцов с Касьяновым: «Ну вот, смотрите, народ возмущён». Выходит Навальный: «Я будущий президент России!» Толпа ликует, камеры снимают, CNN транслирует. А всё, казалось бы, безобидная вещь: Навальный написал, запостил, перепостили, разошлось — и вот вам результат. И уже американское внешнее управление готовится разместиться в России. Казалось бы, что такого! Но мем — это серьёзная вещь, и при осмысленном, чётком, последовательном подходе — это оружие, с помощью которого меняется политический режим. Последствия такой «шутки» могут привести к социальным трансформациям. Когда человек прочёл это один раз в Интернете — это безобидно. Когда он это читает ежедневно, в тысячах блогов, видит это везде, куда бы он ни зашёл, — этот и подобные ему мемы, — это уже становится фактором, который имеет влияние на суверенитет государства, на его целостность, на власть и нахождение её в актуальном состоянии. Необходимо понимать силу этого явления.

Чтобы вирусная кампания была более эффективной, у каждого виртуала должны быть реальные френды. Для этого виртуала нужно реально вести — писать, отвечать на коменты. Тогда у каждого виртуала появляются свои френды, по 30 хотя бы как минимум. Умножаем 30 на 30, это 900 перепостов, а это уже шанс на выход в топ, где постинг увидит ещё большее количество реальных сторонних пользователей. В результате, когда человек заходит в Интернет, просто обычный человек, просто женщина, домохозяйка или бабушка, написать письмо подруге или менеджер зашёл во френд-ленту, увидел это сообщение, прочитал. Заходит в другое место — и там то же самое. В третье, в четвёртое, другого френда открыл — и он это постит. Куда ни заходит — везде это сообщение, его обсуждение, коменты — событие дня в блогосфере. Вот уже новостные сайты пишут об этом же, крупные СМИ, потому что это вышло в топ «Яндекса», огромное количество людей это перепостили, значит, в блогосфере это теперь топовая тема, о ней пишут Newsru.com, «Утро. Ру», серьёзные новостные порталы. Он заходит посмотреть прогноз погоды — и там тоже про это написано. Зашёл в программу телевидения на «Яндексе», там строчка в топе блогов — тема номер один. И у него создаётся впечатление, что все так думают, что это общее место, что это событие. А там и телевидение подоспеет, сюжет в вечерних новостях с цитированием блогеров. Обычный массовый пользователь начинает думать так же, как все, потому что представитель масс, типичный социальный индивид. Заходит он дальше в Facebook — и там такая же история, всё повторяется. Пошёл на «Одноклассники» — и там то же самое. То есть повсюду, куда ни зайдёт, одно и то же, и все так думают, и все это пишут, куда ни плюнь. Он — как все, потому что он не хочет сильно выделяться, потому что у обывателя и не должно быть собственной позиции по любому вопросу, он принимает позицию, принятую сообществом, к которому он себя относит. И если там все так считают, то и он так считает, и раз все так пишут и это везде написано, то это и есть истина, и он тогда «за».

Что в арабском мире происходит? «Мубарак должен уйти». Или «30 лет — это слишком долго». Все об этом пишут, постят, перепощивают. Человек, который, может быть, об этом никогда и не задумывался, теперь читает это везде. И он уже думает: да, 30 лет — это так долго, действительно, надоел уже. «Чрезвычайное положение нужно отменить, выходите на улицу». И начинается массовый психоз, потому что повсюду одно и то же, акценты смещены, альтернативные позиции тонут в бесконечном потоке перепостов. А в результате что? Выходит на улицу 1000 человек, полиция начинает успокаивать: это не санкционировано, это не в рамках закона, полиция действует законно, но применяет спецсредства, начинается эскалация насилия, которое провоцирует ещё насилие, и дальше: «Мубарак, давай, до свидания!»

Вместо старой власти приходит новая, обычно проамериканские бодрые ребята, новые, свежие, только приехавшие из Вашингтона, получили деньжат, и вот они уже правительство переходного периода. Куда переходного? После этого обычно наступает страшный хаос. Но это уже совсем другая история, потому что существует теория управляемого хаоса. Стивен Манн, американский военный аналитик — один из её разработчиков. Смысл её в том, что можно спровоцировать хаотический процесс с исходными и конечными параметрами, какие-то события, которые развиваются хаотически, но только внешне. На них накладываются ещё какие-то хаотические события и ещё какие-то.

Казалось бы, это совершенно естественные, сами по себе происходящие процессы. Но все они в итоге сходятся в одной точке. То есть процесс этот кажется спонтанным, неспровоцированным, мол, само собой так всё развивалось — убили, взорвали, столкновение, — а результат тот, что и задуман изначально. В результате всё равно рано или поздно все колебания, как бы они ни происходили, как бы они непредсказуемо и стихийно ни возникали, приходят к одной точке. Эта теория управляемого хаоса сегодня находит свою практическую реализацию посредством sock puppet технологий и меметического оружия. В итоге мы получаем всегда один и тот же — поразительно! — результат: приходят американские представители и объясняют, как теперь всё будет, ибо до этого всё было не так как надо, недемократично, а сейчас будет правильно.

Можно как угодно относиться к «Единой России», подчёркивая её негативные стороны, действительное наличие которых как раз и стало причиной праведного недовольства населения, избирателей, и Навальный, с помощью продвижение мема ПЖИВ, этому поспособствовал в первую очередь, но надо учитывать и то, что Навальный — это американский проект. Он съездил в Америку, поучился там, получил финансирование, и на него работает целая корпорация. В Госдепе создан целый отдел, который работает с русскоязычным сегментом в Интернете. Задача — создать максимальное количество постингов с негативным содержанием по отношению к Путину и «Единой России». Любых, фоновых, везде, чтобы человек просто натыкался на них повсюду. Куда он ни залезет, везде что-то плохое написано про Путина. То он рынду украл, то он жуликов расплодил, тайно женился на Кабаевой, воров породил, то он воспитал ещё каких-то негодяев, убил и съел младенца и сорок миллиардов украл, спрятал неизвестно где, а сам жестоко разделался с теми, у кого он украл. Неважно, что есть на самом деле, а чего нет, правда компонуется с откровенным вымыслом, и всё это в целом выглядит довольно сносно. Важно — как это трактуется, что раздувается, а что принижается. В сетевом пространстве постмодерна реальность воспринимается через трактовку, существует только то, о чём пишет медиа.

Те же, кто поддерживает бренд Путина, по идее, должны создавать и распространять такое же количество позитивных мемов: Путин — собиратель России, он разогнал олигархов, он остановил развал, он обернул вспять российское геополитическое отступление, он заявил о субъектности России, он бросил вызов американской гегемонии. То есть позитивный образ Путина должен генериться в неменьшем объёме, чем негативный. Но откуда он возьмётся, если никто не поддерживает его, не создаёт позитивные мемы и не транслирует их? А транслирует, напротив, мемы Навального, потому что они — забавные и смешные, интересные и оригинальные. Потому что негатив всегда интереснее, чем позитив, на этом основано медиа. Потому что позитивный мем, в конце концов, менее живуч, так как он неинтересен. В ответ на меметическую агрессию со стороны американской корпорации «Навальный» надо бы создать контрмемы — интересные, смешные. А вот с этим проблемы, так как этим зачастую занимаются сами «жулики и воры», без всякого энтузиазма, не за идею, чисто за бабки, не чтобы сделать, а чтобы украсть.

Понятно, что сегодня в России достаточно тех, кто ко всему относится критично. Но ведь есть и реальные внутренние проблемы, например отношение государства к тем законам, которые принимаются, к их соблюдению, к тому, что они неодинаково подходят ко всем регионам России, что есть своя специфика у того же Северного Кавказа. Несмотря на это, у нас есть на сегодня главная цель — сохранить суверенитет России, чтобы Россия была самостоятельной, а не находилась под внешним управлением. Сохранив целостность России — Путин на этом и поднял свою легитимность, остановив развал государства, который был спровоцирован Ельциным, Путин заявил о субъектности и о суверенитете, из-за чего нажил много врагов на Западе, попал в «ось зла», его стали демонизировать. Путин — историческая фигура уже только на том основании, что на какое-то время отложил распад России. Поэтому если он говорит, что надо голосовать за «Единую Россию», несмотря на то, как и кто к ним относится, избиратели идут и голосуют, потому что Путин. Понятно, что в «Единой России» есть и «жулики», и воры, и патриоты, и искренние и хорошие люди — наверняка. Но что является неоспоримым фактом, так это то, что Путин инвестировал в эту партию свою субъектность.

Мы верим Путину в том случае, если для нас суверенитет и целостность России — это ценность. А если мы верим Путину, значит, мы верим «Единой России» автоматически. Не вдаваясь в подробности, не размениваясь на детали. Потому что есть главные вещи, а есть побочные. Но нас ловят именно на деталях: «А зато он украл булочку, когда ему было 9 лет!» Всё. Нельзя верить Путину! Такой человек не может управлять страной. Точно, украл булочку. Как нехорошо! И посадил Ходорковского — добавляют либералы. А ещё он в трениках Adidas стоит c газетой, и у него красный пиджак. С Собчаком. А Собчак — либерал. Всё. Путину нельзя верить — вторят патриоты — он ставленник либералов. Народ легко и с удовольствием ведётся на такие детали, с увлечением обсуждая развод, отношения, бытовые темы. Необходимо отделить целостность России и суверенитет от всего остального мусора. Путин выступил за сохранение целостности России. Ему верят за это, а все детали побоку. И если он говорит, что «Единая Россия» — молодец, всё, это принимается как аксиома, значит, так и есть, независимо от того, как оно на самом деле.

Осетевление Интернетом оптимизирует процесс, даёт массу возможностей, создаёт новые технологии, среди которых отдельно нужно остановиться на техническом аспекте распространения мемов, ведь создание мемов — это только начало процесса. Кроме создания мем должен быть через что-то ретранслирован. Он должен распространиться. Вот здесь и возникает такое явление, как sock puppet revolution. Это качественный апгрейд «цветных революций», следующий уровень. Sock puppet — дословно «тряпичная кукла-носок, которая надевается на руку». На две руки одного человека надеваются две куклы, которые разыгрывают между собой какой-то захватывающий эпизод. И вот вы видите занавес, появляется одна тряпичная кукла, напротив неё откуда-то снизу появляется другая, и они начинают друг с другом бороться, разыгрывается сценическая драма, напряжение, накал страстей. Но вы не видите того, что за покрывалом обе они управляются одним человеком, у которого на одной руке одна кукла, а на другой — другая.

Буквально, в той сетевой реальности, с которой мы имеем дело, это выражается в том, что существует ограниченное количество центров, которые контролируют множество сетевиков — отдельных людей, которые, в свою очередь, контролируют множество так называемых сетевых виртуалов в различных социальных сетях. В итоге один человек, связанный с сетевым узлом, репродуцирует через огромное количество виртуалов комплекс заказанных идей, создавая ощущение массовости некоего убеждения, мнения, явления или даже идеологии.

Если технологично рассмотреть явление sock puppet на самом низовом уровне, то речь идёт о существовании конкретного юзера, который создаёт и управляет большим количеством виртуалов. Он создаёт 20 виртуалов и всеми ими управляет. А ещё один создаёт 30 виртуалов. Итого уже 50 виртуалов, которые активно дискутируют друг с другом, отстаивая каждый свою точку зрения. Но оба этих юзера ангажированы единым центром управления юзерами, который и заказывает их активность в интересах глобального заказчика.

Политические лидеры двух российских парламентских партий могут жарко полемизировать, плюясь и поливая друг друга на телевизионном поединке, но в тайм-аут, отдыхая от телевизионных баталий, получать инструкции в одном и том же кабинете, за одним и тем же столом, мирно попивая чай и кивая головами. Главы соседних враждующих государств могут метать молнии, грозя взаимными санкциями и собирая коалиции для противодействия друг другу. Но в тихом вашингтонском кабинете они будут старательно записывать в свои блокноты дальнейшие инструкции, сидя в соседних креслах у дубового столика с виски и льдом в ведёрках. Master of puppets знает своё дело и технологично управляет миром, играя обеими руками в своих интересах.

Достаточно привести официальную статистику: 2 % пользователей Twitter создают 60 % всего контента, распространённого в Сети, а 5 % пользователей создают уже 75 % контента[52]. Вот показатель соотношений. Все эти люди, создающие виртуальный контент, — не просто так «рубятся». Американское посольство вывешивает объявления на job.ru о приёме на работу. Заниматься сетевыми проектами. Зарплата 85 тысяч рублей. Необязательно жить в Москве, можно жить в Махачкале. Живёте в Махачкале, получаете 85 тысяч, неплохо. Что нужно делать? Завести 30 виртуалов и по команде синхронно перепощивать базовый постинг. Вы сидите, вам пришёл постинг — раз — перепостили на 30 виртуалов.

В технологическом, прикладном аспекте это означает, что социальная активность во всей своей множественности управляется из ограниченного количества центров. Когда существуют один, два или три центра создания, воспроизводства и стартовой ретрансляции как меметических символов, так и в принципе каких-то информационных, идеологических производных, весь процесс становится предсказуемым и контролируемым. Массовая ретрансляция мемов обычно инициирована из ограниченного количества центров. И лишь потом массы истерично подключаются к этому процессу, тогда ретрансляция продолжается самопроизвольно. Если мем оказывается живучим, то дальше это явление самоиндуцируется в своём распространении. Но с самого начала создание и продвижение мема — это кропотливый, тяжёлый рутинный труд ограниченного количества специалистов, усилия которых оплачиваются конкретным заказчиком — будь то промышленная корпорация, государственная или негосударственная структура. Единичное количество центров по воспроизводству и ретрансляции смысловых, культурных, идеологических кодов делает процесс контроля над миром, покрытым сетями, вполне управляемым, нужно лишь ясно представлять себе онтологические механизмы устройства современного мира на уровне философии постмодерна.

На практике это может выглядеть так: у человека или у одного центра, одной ip-точки есть множество аккаунтов. Часто для визуальной классификации «свой — чужой» они осуществляют кодировку аватара. Например, был такой зелёный или оранжевый квадратик на юзерпике перед выборами 2008 года в России. 60 % контента, производимого 2 % пользователей, — относится не только к Twitter. Примерно в таких же пропорциях это происходит во всех остальных блогах, то же касается Livejournal, Liveinternet и многих других социальных сетей — порядка 2–3 % пользователей формируют более половины контента. Это и есть типичная иллюстрация sock puppet технологий. То, что изначально инициируется искусственно из ограниченного количества точек, становится в итоге достоянием большинства, которое принимает это как своё.

Sock puppet revolution — это когда общественное мнение и настроение в средах формируется небольшой, довольно локальной группой людей, находящихся, возможно, в одном центре, но тем не менее у каждого отдельного юзера создаётся ощущение, что это именно он и есть движущая сила революционных изменений в обществе. Видя единодушие среди остальных участников сети, у него складывается определённое настроение, основанное на том, что его собственные настроения, мысли, заключения и идеи — это общий тренд. Так формируется информационный фон. Ему кажется, что это все так думают, и он с готовностью приобщается к общему единодушию, подключается к процессу дальнейшей ретрансляции конкретного мема, медиавируса, поддерживает тренд, ретранслирует идеологические установки. Что в итоге и формирует общественное настроение, которое является, соответственно, фоном, в том числе для смещения того или иного государственного режима.

Не секрет, что при Госдепе США несколько лет назад создан отдел по работе с русскоязычным сегментом Интернета. Это специально обученные люди, и они совсем не обязательно сидят в Госдепе, хотя основные модераторы этих процессов находятся именно там. Часть из них работают непосредст венно на американских военных базах, расположенных по всему миру. Но это дорогостоящие квалифицированные штучные специалисты. Главная дешёвая рабочая сила — сетевые прокси-центры: экстерриториально ангажируются целые сети на территории постсоветского пространства, да и вообще русскоязычного Интернета: организации, сетевые структуры, готовые комьюнити. Они в буквальном смысле покупаются, для чего выделяется грант на воспроизводство тех или иных работ. Промежуточная цель — не оставить ни одного антиамериканского высказывания без внимания и без ответа. И там, где среда склоняется в пользу антиамериканизма, против установленных основных стратегий, там сразу образуется большое сообщество пользователей, которые начинают это дезавуировать.

Допустим, какой-то человек написал у себя в блоге: «НАТО — преступник и убийца!» У этого постинга сразу появляется достаточное количество комментаторов, которые пишут: «Ты что, идиот, что ли? Что ты написал?», «Очевидно же, что НАТО — это главное достижение человечества», «Всем понятно, что НАТО — это квинтэссенция разума, о чём ты пишешь?», «Ты кто такой? Маргинал, человек-неудачник. НАТО несёт народам мир и демократию» и т. д. И человек, заходя в Сеть, видит, что он один такой, оказывается, с такой «экстравагантной» позицией, что он одинок и его никто не поддерживает. А все остальные — разумные люди — конечно, считают, что НАТО — это то, к чему должны все стремиться. Другие посетители, также заходящие к нему на страничку, тоже видят это, и, исходя из психологически более комфортного желания следовать за мнением «большинства», вольно или невольно солидаризируются с доминирующей позицией. Из таких позиций в конечном итоге и складывается общественное мнение. Пережив однажды психологический шок, оказавшись один на один с консолидированной позицией своих противников, человек вольно или невольно корректирует свои собственные взгляды, воззрения, формат высказываний в пользу доминирующего тренда, пополняя ряды сторонников американской демократии, свобод и прав человека.

Как ни странно, но на экспертных заседаниях ОДКБ — антипода НАТО — через одного выступают именно такие эксперты. Они прямо заявляют примерно следующее: «Ну что вы? Понятно, что главная цель ОДКБ — продаться НАТО, чтобы нас купили с потрохами. Конечно, у нас это пока не получается, не берут нас, ну что ж, надо продолжать эти усилия». Человек с таким невозмутимым видом говорит это, находясь внутри ОДКБ, что большинство слушающих его, глядя на его убеждённость и невозмутимость, начинают склоняться к мысли, что это действительно голос разума, логики и здравого смысла, невольно попадая под обаяние мондиалистской[53] пропаганды. А что уж говорить о других государственных структурах и ведомствах, где либералы-западники в отсутствие альтернативной идеологической позиции чувствуют себя хозяевами положения!

Можно себе представить, что какой-нибудь человек, сидя в НАТО, будет говорить: «Ну, мои дорогие друзья, надо начать думать над тем, как постепенно и максимально безболезненно начать процесс сдачи наших интересов в пользу России, провести разоружение, сокращение американского бюджета, расходов на армию, на поддержание нашего блока НАТО, потому что это неэкономно. А желательно, конечно, нам вообще самораспуститься. Надо уступить России Грузию, уйти с Закавказья, зачем мы себя так вероломно ведём»? В лучшем случае такого эксперта сдали бы в дурдом, в худшем его бы уже на следующий день нашли в картонной коробке, разделённым на фрагменты. А у нас к этому спокойно относятся. Причём один выступил, остальные недоуменно переглянулись, и тут же следующий: «Ну совершенно понятно, что коллега абсолютно прав: я сейчас обосную вам на пальцах, почему нам необходимо дружить с НАТО, даже если они не хотят. Ведь если они не хотят блоками дружить, давайте сдаваться по отдельности, входить туда, интегрироваться, всячески им содействовать, продвижению их интересов». Что это такое? Типичный sock puppet подход, проявленный в открытой, незавуалированной форме. Отдельные люди, группа экспертов, формирующих интеллектуальную повестку дня нашего военного блока, просто скуплены на корню и отправлены туда. И они идут и транслируют, невозмутимо, убеждённо, ибо за ними самое могущественное государство планеты. Что же говорить о Сети?

Навальный и вирусное распространение его ПЖИВ-мема — типичный sock puppet эффект, спровоцированная ограниченным количеством пользователей массовая ретрансляция, создающая информационный контекст, который, в свою очередь, формирует картину дня, становится общим местом, ибо через эту технологию, через медиасреду, и ретранслируется мем. Если ты нанял трёх юзеров где-нибудь в Махачкале, заплатил им по 85 тысяч, они создали 90 блогов, каждый из которых имеет по 30 френдов, то ты получаешь в итоге 2700 репостов одного и того же сообщения, которое, учитывая активность ботов[54], выходит синхронно в блогосферу, размещаясь в топе. На это реагируют СМИ, так как их представители, присутствующие в соцсетях, также разогреты этой темой.

«Проблема Навального» в Кремле в какой-то момент обсуждается на уровне первых лиц. Не потому, что Навальный — это какая-то влиятельная политическая фигура. Угрозу представляет «Навальный» как американский проект — то, что он делал, и то, на что его деятельность направлена. «Навальный» — это не проект самого Навального, это системный проект американской «Империи», с помощью которого Госдепартамент США пытается, и небезуспешно, сместить нынешнюю российскую власть, действующий режим, со всеми вытекающими последствиями. Вплоть до распада государства. И здесь никого не интересует, что по этому поводу думает, скажем, гражданин РФ Алексей Навальный. Этот проект включён в государственную американскую программу работы в России. И «Империя» найдёт средства, чтобы его продолжить любой ценой, вне зависимости от того, хочет этого сам Навальный или нет. А в случае выхода из-под контроля не исключён и летальный исход. Деньги вложены, усилия предприняты, миссия должна быть исполнена любой ценой. Всё это не так безобидно, как кажется на первый взгляд. «Империя» не шутит.

В чём преимущество сетевых проектов перед ретрансляцией идей посредством бумажных СМИ, которые отмирают и не имеют никакого влияния, радио, которое на фоне интернет-трансляций потеряло какое-либо значение, и телевидения? Это всё — предметы односторонней трансляции, где нет обратной связи, поэтому месседж невозможно скорректировать. Можно сколько угодно вещать по федеральным каналам, надеясь на восприимчивость телевизионной аудитории. Советская пропаганда была такая же, односторонняя. Она вещала куда-то в массы, в пространство, совершенно не задумываясь о том, что по этому поводу думают сами массы, какова их реакция. А когда они слышали, что думают массы, то тех, от кого они это слышали, закрывали в подвале Лубянки или в лучшем случае в дурдоме, потому что система приходила в ужас от этих сообщений.

В то же время Интернет — это мониторинг общественных настроений в режиме реального времени, если, конечно, это не sock puppet, то есть если ты не мониторишь таким образом позицию Госдепа. А вот тут уже всё становится очень серьёзно: здесь можно выстроить неправильные, ложные стратегии исходя из принципа мониторинга сетевой среды, которая сформирована на самом деле не исследуемым сегментом общества, а какими-то другими инстанциями.

Очевидно, что сегодня sock puppet revolution движется в сторону России: волна арабских революций, накрыв арабский мир, как социальное цунами, продвигается в сторону Средней Азии, русского Кавказа и юга России. И к сожалению, наша власть, да и вся политическая система начнёт хоть как-то реагировать на это только тогда, когда эта волна нас накроет. Когда волна придёт, тогда и начнут думать о том, что же делать, вместо того чтобы предвосхитить её приход или канализировать в другую сторону, что-то заранее предпринять. Сегодня для тех, кто понимает, откуда идёт эта волна, единственное, что остаётся, — это вписаться в эту модель, в эту технологию, пытаться использовать ситуацию. Понимая её происхождение, её производные — попытаться использовать её в своих интересах.

Пока мы наблюдаем лишь жалкие потуги в отношении того, чтобы как-то с этим бороться. Обычно власть на раздражители вроде Навального реагирует довольно эмоционально. И всё-таки более-менее тонкие технологии ответов наклёвываются, в том числе и для борьбы с Навальным и ему подобными. Для начала приходит «контора» и говорит: надо его посадить. Давайте его просто посадим. Но ещё один нюанс заключается в том, что нынешние обитатели администрации президента панически боятся насилия, так как сразу же при одном только упоминании об этом непроизвольно транспалируют подобную ситуацию на себя, отчего им становится жутко. Поэтому на подобные предложения они возражают тем, что это выглядит очень брутально и неэстетично: «Конечно, хорошая идея, эффективная, но не сейчас. Отпустите пока…»

Если же его всё-таки посадить, то Навальный становится иконой «оранжевого» сетевого сопротивления. Кстати, именно для этого западные стратеги часто прибегают к такому неприятному для наших нынешних элит приёму, как убийство основного фигуранта борьбы с кремлёвским режимом. Они никогда не останавливаются перед тем, чтобы пустить такую фигуру в расход ради создания мученического ореола с целью осложнить ситуацию для власти, пролить кровь для придания серьёзности всему процессу. Примеров таких масса в новейшей истории России. Навальный в этом случае станет своего рода Усамой Бен Ладеном, которому будут поклоняться некоторое время.

Как ещё? Можно тупо задосить. «Давайте ddosить[55] блог Навального». — «О! Отличная идея! Давайте». Начали ddosить блог Навального, но при этом задосили весь русскоязычный ЖЖ. Тоже как-то неказисто получилось. После чего возникли версии, что это были технические проблемы, что оно само задосилось как-то, что-то сломалось у Навального на блоге и т. д., — дабы сохранить хорошую мину при плохой игре. Что, дескать, Навальный задосил себя сам ради саморекламы. Затем появился такой мем, как «хомячки Навального». Эти «хомячки Навального» также родились в Кремле. Подобные стратегии реально планируются на совещаниях в АП. Как же ещё нам его побороть? «Давайте на Навального напишем всякие обзывательства: „Навали на Навального“, „Навальный — шут карнавальный“»[56]. Кому-то это покажется смешным, но это пока что — единственно доступный уровень контрстратегии, обсуждаемой в Кремле.

И вот наконец-то, после того как Навальный пару лет успешно профункционировал, «подрывая основы российской государственности», внезапно пришла идея альтернативной технологии сетевого ответа: начать бороться с Навальным и ему подобными путём вытеснения контентом. Что это значит?

Пользователи «Живого Журнала» — это конкретные люди, которые могут обнаружить, прочесть и усвоить определённый, довольно ограниченный объём контента. Они заходят в Интернет, открывают свою френдленту и читают то, что там есть. Но много они прочитать не могут. Они могут прочитать максимум десять, самые фанатики — двадцать постингов, посвятив этому час, максимум два, больше — тяжело. Поэтому приоритет уделяется самым продвинутым, массовым и популярным блогерам. Если контента, который вызывает у читателей интерес и привлекает внимание настолько, что им непременно хочется с ним ознакомиться, мало, они идут к Навальному, задавшись вопросом: «А что же Навальный?», почитать постинги о коррупции в «Роснефти». Это если ничего более интересного не находят. Даже если учесть результаты расследований «независимых блогеров», которые утверждают, что у Навального из 46 тысяч френдов порядка 26 тысяч — это американские боты, направляемые из Госдепа, которые его френдят и коментят, потому что критерием успешности контента является количество перепостов и количество коментов, то всё равно остаётся много. Понятно, что, имея 46 тысяч френдов, 26 тысяч из которых просто работают на этот проект, что бы он ни написал, у него будет 15 страниц коментов, которые его сразу выводят в топ. Это работает почти механически: большое количество перепостов того или иного постинга и большое количество коментов к нему выводят пост в топ, где его обнаруживают читатели ЖЖ, экономящие своё время за счёт прочтения только самого интересного, а не всей френдленты подряд.

Чтобы читатель ушёл от Навального куда-то ещё, привлечённый более занимательным для него контентом, нужно этот контент произвести. И контент тем успешнее, чем больше на него отзывов и коментов, которые и являются показателем успешности.

Но можно зайти и с обратной стороны. Имея технологически развитую систему продвижения контента, курируя или координируя большое количество интернет-пользователей, юзеров, практически любой контент обречён на успех. Если у вас есть такая система поддержки, множество ботов, реальных сетевиков на зарплате, содержащих виртуалов, а также административный ресурс в лице лояльного Носика, то что бы Навальный ни написал, это всё будет в топе, ретранслировано и массово растиражировано. В какой-то момент кремлевские технологи пришли к выводу, что нужно создавать качественный контент, который бы вытеснял контент Навального и других деструктивных американских ботов.

При этом не подходит, например, чистый порноконтент, потому что это совсем другая среда, совсем другая аудитория, это не те люди, которые интересуются общественно-политической ситуацией в стране. Чистое порно, которое всегда привлекает массы, сюда не годится, хотя и это используется, в первую очередь, конечно, американцами для перекачки трафика с одного ресурса на другой. Нужно всё же что-то более-менее релевантное. Чтобы привлечь внимание юзеров из того сегмента, который читает Навального, контент должен быть из этой же области, то есть иметь общественно-политическую направленность, острую, интересную подачу. И что мы видим? Мы видим календарь с полуобнаженными «НАШИстками», которые в белых фартуках борются, оказывается, против коррупции. Когда Кристина Потупчик, пресс-секретарь Рос-молодёжи, вывешивает этот календарь в своём блоге, сразу же появляется 25 страниц коментов. Это всем интересно: полуобнажённые девушки против коррупции в белых фартуках. С одной стороны, они почти голые — и это привлекательно.

С другой стороны, против коррупции, как и Навальный. Жалко, что это срабатывает только один раз. Несколько дней юзеры читают, коментят и перепощивают это. А у Навального идёт спад посещаемости. А дальше надо придумывать что-то ещё. Это и есть вытеснение контентом, которое, оказывается, довольно затратно и трудоёмко.

Прежде существовал ЖЖ-пользователь drugoi. Он много лет находился на первом месте в рейтинге LiveJournal. На минуточку вспомним, что он работал где-то чуть ли не в президентском пуле фотографом и ездил везде с президентом, премьером, бывал на других интересных мероприятиях. Неудивительно, что у него были большие возможности за счёт государства — фотографировать всё что угодно, выкладывать, в результате чего к нему заходили десятки тысяч человек посмотреть на фотографии со всего света, очень интересные: Медведев присел, Медведев нетрезв, Медведев танцует, кабинет Суркова, Путин с лошадью полуголый, Путин целует мальчика в живот. Его не изгоняли за то, что он вывешивал откровенные фото. Потому что он производил контент, который вытеснял Навального на третье место.

На втором месте долгое время находился tema. А Тёма садится в джип и в колонне из нескольких джипов едет по Сибири автопробегом, в который вложены немалые средства спонсоров, фотографирует какие-то заброшенные деревни, постит матерные анекдоты и выкладывает сиськи на конкурсе сисек за iPad. Тёма Лебедев. Второе место. Это тоже вытеснение Навального. Таким образом, вытеснение Навального происходило за счёт фотографа президентского пула, конкурса сисек и iPadа каждую неделю. Но если минус drugoi и минус tema, то Навальный перемещается на первое место. А это, с точки зрения кремлёвских технологов, отвечающих за борьбу с Навальным, — сдача позиций и дисквалификация. И вот уже новый пул кремлёвских технологов вытесняет Навального посредством более управляемых, предсказуемых и системных — zyalt, sadalskij, avmalgin, mi3ch, hardingush, — однако бороться с «князем блога сего» на его территории и по его правилам весьма непросто.

В любом случае количество прочтений зависит от качества произведённого контента. То есть каждый день, а лучше в почасовом режиме, нужно производить новый креативный контент. И эта технология уже более-менее адекватна. Она демонстрирует, что, создав сеть блогеров и базу продвижения контента в блогосфере, можно, в принципе, дать достойный ответ оппонирующим идеологическим центрам. А эта задача уже из области политических.

К сожалению, зачастую о новых технологиях мы узнаем в тот момент, когда они уже приходят к нам и мы вынуждены от них отбиваться. Технологии, о которых здесь идёт речь, — сегодня для нас как радиация — имеют проникающее воздействие, перед которым мы абсолютно беззащитны. Хотя бы потому, что даже здесь мы рассматриваем способы противодействия тем процессам, многие из которых уже считаются на сегодняшний день далеко не самыми продвинутыми. А все действительно новшества, перед угрозой которых мы сейчас оказались, — на данный момент так и остаются для нас неведомыми.

Подведём очередной итог. Осознавая, что Интернет и сетевые технологии на сегодняшний день стали реальным оружием, с помощью которого западные, в том числе американские, военные реализуют операции установления стратегического контроля над отдельными территориями и государствами, мы приходим к неутешительному выводу. Для многих, и Россия не исключение, это стало реальной проблемой. Именно военными ведомствами западных стран в прикладном аспекте активно используются такие новейшие сетевые технологии, как меметическое оружие (memetic warfare), а также реализуются стратегии перехвата власти и установления политического контроля над государствами, такие как sock puppet revolution.

Мы установили, что одной из разновидностей сетевых войн является давно и активно используемая технология twitter-революций, а в основе современной военной американской концепции лежит бескровное сражение между информационными червями, результатом чего становятся десуверенизация и установление прямого политического контроля.

Меметическое оружие, технология sock puppet revolution как апгрейд разновидности операций, реализуемых в сфере концепции сетевых войн, давно и успешно используются американским военным ведомством на евразийском пространстве, в частности, в странах бывшего советского лагеря, а также в арабском мире (серия «цветных сетевых революций»), следовательно, представляют для нас прямую угрозу. На территории России на протяжении последних лет ведётся активная подготовка граничных условий для реализации сценариев десуверенизации с использованием социальных сетей и Интернета. Для этого формируется соответствующая среда, что является необходимым условием для старта и реализации данных сценариев: происходит всеобщая интернетизация, компьютеризация, популяризация новейших цифровых гаджетов (iPhone, iPad) и современных социальных сетей — Twitter, Facebook, «ВКонтакте» и т. д. Активно создаются, навязываются и повсеместно раскручиваются деструктивные сетевые мемы. Примерами таких деструктивных мемов являются уже рассмотренные формулы наподобие «„Единая Россия“ — партия жуликов и воров», отождествление понятий «Путин — коррупция», «Путин — Кабаева» и связанные с этим информационные скандалы. С помощью подобных мемов в массовом сознании формируются заведомо негативные ассоциации с понятиями «Путин» и «Единая Россия», что в случае победы двух данных политических субъектов всякий раз должно вызывать массовое, сознательное и подсознательное отторжение, спровоцированное рассудочным диссонансом общественного сознания, запрограммированного с помощью трансляции указанных, а также других подобных мемов. Ситуация усугубляется ещё и тем, что с помощью реализации sock puppet технологий значительная часть интернет-контента (до 60 %) производится лишь 2 % активных сетевых пользователей, ангажированных в том числе напрямую посольствами западных стран и их полпредствами на территории России, нанимающими блогеров на работу для занятия «гуманитарными сетевыми проектами». Таким образом формируется среда заведомого неприятия любого положительного для действующей власти результата выборов, способная реализоваться в виде массовых уличных выступлений и акций протеста.

Осознание реальности угрозы заставляет задуматься о том, чтобы принять контрмеры по противодействию беспрепятственному продвижению и распространению деструктивных мемов. Для этого необходимо реализовать ряд шагов.

Сама сетевая среда настолько «демократична» по своей сути, что совершенно не исключает не только создания параллельных сетей с использованием sock puppet технологий, но и их наложения. В конце концов, с учётом «антропоморфности» сетевой среды ничто не мешает в случае необходимости использовать фрагменты других, «чужеродных» сетей, встраивая их в создаваемые для своих нужд параллельные сети. И если сегодня кто-то по тем или иным причинам работает на вражескую, атлантистскую сеть, это совсем не исключает его же работы на вашу сеть завтра — при соблюдении определённых подходов и условий.

Если бы в России существовала инстанция, которая целевым образом отвечала бы за имидж основных политических акторов во внутрироссийском политическом и медийном поле, она бы занялась самостоятельно либо же наняла в качестве подрядчиков сетевые структуры, которые по её заказу занялись бы прямым производством положительного (относительно понятий «Путин», «Единая Россия», «ОНФ» и того, что представляет для нынешнего режима хоть какую-то ценность) сетевого контента, а также созданием соответствующих сетевых мемов.

Это, в свою очередь, предопределяет следующий шаг — продвижение и распространение произведённого контента и мемов, с помощью чего происходит вытеснение деструктивного контента из сферы внимания как сетевых комьюнити (замещение), так и отдельных сетевых пользователей.

В качестве симметричной ответной меры неизбежно должна быть использована активная реакция на любой негативный контент по указанным темам. Сюда входит массовая реакция, то есть инициирование большого количества коротких контрпостингов. Осмысленная штучная реакция — точечное целевое создание документированных, обоснованных ответов, являющихся базой для дальнейших массовых кампаний. Но также создание массовых позитивных формул на основе, допустим, понятий «Путин», «Единая Россия», «ОНФ» и их фоновое (повсеместное) продвижение. А ещё — создание и использование готовых сетевых и бумажных СМИ для продвижения заданных мемов на целевые аудитории, в том числе не включённые в среду блогосферы. Все эти шаги, с одной стороны, лежат на поверхности, с другой — совершенно неочевидны для того, кто не является носителем сетевого, распылённого сознания, а значит, вообще не считает подобные меры действенными.

Основным ресурсом для реализации подобных подходов может стать любая региональная сеть блогеров, созданная на основе, допустим, молодёжных патриотических движений, таких как «Евразийский союз молодёжи», «Россия молодая», «Местные», или же более серьёзных аналитических и консалтинговых структур, таких как «Центр геополитических экспертиз», «Изборский клуб», Международное Евразийское движение, вновь созданных патриотических партий наподобие «Партии Великое Отечество» Николая Старикова или партии «Национальный курс» Евгения Фёдорова, а также аффилированные с ними сетевые комьюнити. Все они имеют достаточное количество региональных представительств, квалифицированной в плане сетевого действия молодёжи и жёсткую патриотическую, евразийскую, антизападную позицию для того, чтобы успешно отвечать на идущие с Запада сетевые накаты.

Сеть состоит как из самих юзеров, так и из виртуалов и так называемых ботов — виртуальных юзеров, находящихся в управлении сетевыми роботами, подконтрольными основным юзерам. Российский сегмент интернет-сети охватывает такие сетевые площадки, как «Живой Журнал» (LiveJournal), Facebook, «ВКонтакте», «Одноклассники», LiveInternet, БлогMail.ru и др. Приблизительное количество необходимой для адекватного симметричного ответа группы сетевой активности может составлять порядка 300 человек. Здесь надо учитывать, что многие юзеры имеют в управлении от 2 до 30 виртуалов, а некоторые из них, особенно те, кто зарабатывает в Сети на серых схемах, могут иметь и какое-то действенное количество ботов в разных сетях, что многократно усиливает эффект в плане проявленной номинальной массовости, что также очень важно.

Немалую роль играют и сетевые СМИ, включённые в систему обсчёта «Яндекс. Новости», что даёт возможность формирования новостных топиков (сюжетов «Яндекса»), для чего бывает достаточно десятка наименований. К этому можно подключить порядка 20–30 региональных бумажных газет и журналов, ряд региональных и кабельных телеканалов (включая интернет-телевидение), что необходимо для создания «достоверного фона», то есть для ощущения диверсификации источников. Среднестатистический потребитель информационных потоков всё же склонен не доверять исключительно одному виду источника и всегда ищет подтверждения в параллельных информационных средах.

Для запуска ответного механизма сетевой балансировки контента необходимо активировать созданную предварительно сеть, куда также необходимо включить и частично замороженные в силу отсутствия реальных политических задач и финансирования сетевые сегменты. Здесь следует учитывать наличие политической мотивации участников сети, так как на прежних этапах многие из них являлись активистами молодёжных политических движений, а значит, были мотивированы идейно, что всегда повышает эффективность. Однако присутствие политически немотивированных участников, количество которых по сравнению с идейно мотивированными лишь увеличивается, должно предусматривать иные средства мотивации, в первую очередь финансовой. И здесь надо понимать, что вся сетевая сфера, учитывая серьёзность её воздействия на реальную политику, требует таких же серьёзных вложений. Они значительно ниже, чем затраты на поддержание любого типа войск, основанных на реальных вооружениях, но как минимум на порядок выше, чем фрагментарная грантовая поддержка выборочных сетевых организаций, НКО и НПО, занимающихся сетевой активностью. Для понимания, какого рода средства расходует на эту сферу американское государство, следует привести цифры из книги Ричарда Кларка (Richard A. Clarke) и Роберта Нейка (Robert K. Knake) «Cyber War». В ней один из авторов признаётся: «В 2000 году мне удалось выбить дополнительные 2 миллиарда долларов из федерального бюджета на разработки в области кибербезопасности, но это была лишь малая толика нужных нам средств». Учитывая, что сами кибервойны — есть нечто среднее между войнами с использованием обычных вооружений и сетевыми войнами, затраты на последние будут гораздо ниже, чем затраты на кибербезопасность и содержание кибервойск, и несравнимо ниже, чем затраты на содержание армии и тем более на ведение горячих военных операций.

Реализация подобного рода стратегии должна предусматривать и формирование рабочего штаба, и проведение обучающих тренингов и занятий для групп с целью повышения квалификации и обмена новейшими технологическими достижениями в указанной области, и тестовые запуски для предварительной обкатки сети и исправления возможных ошибок и недочётов. Первым этапом может стать холостой запуск сети и рабочего штаба, который для начала может производить и продвигать совершенно произвольный контент без каких-либо вводных параметров. И уже на следующем этапе, когда основная сеть заработает и начнётся самоиндуцируемое подключение к ней локальных автономных сетей, разбитых по группам интересов, можно начать вводить необходимые параметры производимого контента, ставить задачи, оценивать эффективность. Всё это должно происходить одновременно с попытками охватить все свободные, то есть не ангажированные западными структурами, тематические сетевые сообщества.

Безусловно, sock puppet revolution, mimetic warfare и другие сетевые технологии — это очень эффективное оружие. Но оно эффективно тогда, когда у него есть цель. И эффективно оно в руках тех, кто понимает, что он делает. Можно сегодня сколь угодно отрицать роль США в происходящих процессах, что часто пытаются делать агенты западных сетей, утверждая, что нет, это не они, это «само падало» и просто эти общества сами такие неблагополучные. Но тем не менее никто не будет отрицать, что на сегодняшний день США являются единственной гипердержавой, единственным мировым гегемоном, перекраивающим всё мировое пространство в своих интересах. А уж в чью пользу одно государство за другим лишается своего суверенитета — здесь уже выводы делать каждому самостоятельно.

Типичными сетевыми операциями являются «цветные революции» на постсоветском пространстве. «Революция роз» в Грузии, «оранжевая революция» на Украине, перешедшая в «Евромайдан», попытки совершения «цветных» переворотов в Молдавии с её twitter-революцией, Азербайджане, Узбекистане, неоднократные попытки свержения сетевыми средствами режима в Белоруссии — все они являются типичными примерами «операций на базе эффектов». Не секрет, что и для России разрабатывалась и готовилась сетевая операция, которая должна была реализоваться в момент пересменки власти 2007–2008 годов. Однако перехват власти в процессе пересменки не удался в силу того, что эта технология была вовремя распознана, активность сетевой агентуры медийно разоблачена, и ей были поставлены определённые преграды, которые сорвали сетевой блицкриг, переведя процесс в затяжную стадию. Все эти примеры сетевых операций будут более подробно рассмотрены в следующих разделах книги, однако уже сейчас стоит отметить, что нынешнее пространство СНГ, или так называемое постсоветское пространство, является приоритетной зоной ведения сетевых войн. Ибо, как говорил английский геополитик Маккиндер, «…кто контролирует хартленд, тот контролирует мир».

Разветвлённые западные сети существуют на сегодняшний момент и в самой России. Созданные в период правления Ельцина, они поначалу финансировались через систему грантов и представляли собой преимущественно неправительственные организации и общественные фонды, деятельность многих из которых на данный момент приостановлена именно по той причине, что это просто западные вражеские сети. Их основной целью было ангажировать элиты, активную часть нашего общества, переформатировать её в либеральном, проамериканском ключе. Эта задача была во многом реализована, поэтому и наши нынешние политические элиты, и подавляющая часть медиаэлиты в значительной степени сегодня заминированы такими кадрами, воспитанными и идеологически сформированными в начале 1990-х, в период ельцинских реформ.

С приходом Путина они где-то притаились, но активизация этих сетей и центров в том плане, чтобы вернуть ситуацию в состояние начала 1990-х, возможна в любой момент, стоит только дать слабину и отступить от того курса, который установился при Путине. Такая попытка либерального реванша была осуществлена окружением Дмитрия Медведева в период его президентства в 2008–2012 годы. С одной стороны, эти сети можно обнаружить по их активности, с другой — прокачка информации по этим сетям, то есть их активизация, может сформировать политическую ситуацию в России, сделать данностью антлантистский, пока замороженный, проект, вновь концептуализировав нынешнюю элиту в либерально-западническом ключе. Эта сеть может либо спалиться, и тогда она будет устранена, либо сыграть свою роль, восторжествовать и идеологически захватить российское политическое пространство, вновь взяв верх.

Наблюдая за тем, как Россия упускает из зоны своего стратегического контроля одно пространство за другим, со всё большей уверенностью можно утверждать, что такое эффективное средство, как «бархатная революция», будет и дальше использоваться нашими геополитическими оппонентами. Стартовав в Восточной Европе ещё в бытность существования СССР, «бархатные революции», сместив все социалистические режимы Европы и развалив Югославию, плавно переместились в зону, как мы тогда думали, стратегического контроля России. А именно в постсоветское пространство СНГ, где эти процессы обрели свои «цвета». Всё это заставило задуматься о перспективах реализации подобного сценария и в самой России.

Так что же принесли «бархатные революции» тем государствам, в которых они состоялись? И что стоит за этим явлением, сменяющим режимы суверенных государств постсоветского пространства по принципу домино? Везде, где были реализованы сценарии «бархатных революций», сегодня мы можем наблюдать либо частичную, либо полную потерю суверенитета.

Все «бархатные революции», происшедшие в республиках СНГ, были инициированы, организованы и проведены при активной поддержке и участии США — это главная закономерность — геополитическая. Цель — вытеснение России с постсоветского пространства, сужение зоны нашего влияния. Геополитическая логика последних двух десятилетий такова: устранение влияния СССР в Европе и странах третьего мира, вытеснение СССР из Европы — распад СССР, снижение влияния России на постсоветском пространстве, вытеснение России с постсоветского пространства, следующий шаг этой неумолимой логики Запада — распад России. Он запрограммирован, холоден, расчётлив, и США не поступятся ничем для его реализации. В постсоветских республиках мы наблюдаем своё собственное будущее.

Первопричина всех революций — стратегия США по установлению собственного единоличного глобального господства, ради которого они подгоняют всё что угодно, используя любые силы, вплоть до криминальных, сугубо утилитарно и в прикладных целях. Соответственно любые возможности для раскачивания ситуации и дальнейшего смещения правящих режимов — будь то социальная нестабильность, разочарование властью, русофобия — всё это используется с одной лишь целью — установления американского влияния. Причём сценарии, как мы видим, не блещут разнообразием: выборы как повод, а дальше по накатанной схеме. Работает. Эффективно. Значит, будет применяться и дальше.

По словам российского политического эксперта Сергея Маркова, в Грузии, Украине и Киргизии «Россия использовала три сценария: скрытое вмешательство (Грузия), открытое вмешательство (Украина, 2004 год) и (наконец. — В. К.) невмешательство (Киргизия)». Результат, никак не отличающийся ни в одном, ни в другом, ни в третьем случае, наглядно свидетельствует о качестве этой американской технологии. Такое же невмешательство российские власти продемонстрировали и по отношению к кровавым событиям украинского Майдана 2014-го. Россия совершенно пассивно, растерянно и безучастно сдаёт свои интересы в зонах прежнего влияния, завоёванного огромной ценой предыдущих поколений. Проще говоря, сейчас мы не имеем никаких стратегий, что логично вытекает из общей бессодержательности как внутренней, так и внешней политики. О «выгодах», притянутых за уши некоторыми политологами на фоне общего провала, вести речь просто кощунственно. Мы сдаём всё без боя, тотально, и цена этому — грядущая ликвидация России как геополитического субъекта.

«Бархатная революция» — смещение политических режимов, основанное на методах «ненасильственной борьбы», разработанных Джином Шарпом. Это целиком и полностью продукт американской сетевой технологии, составная часть сетевой технологии, которая определяется сегодня в политологии понятием «сетевые войны». Смысл этого явления в установлении контроля над территорией, по возможности без использования обычных вооружений. Идеально — на основании применения soft power, так называемой мягкой силы, которую американский политолог Джозеф С. Най-младший определил как «способность государства, союза или коалиции достичь желаемых результатов в международных делах через убеждение, а не через подавление, навязывание и принуждение, что характерно для жёсткой силы. Мягкая сила действует, побуждая других следовать или добиваясь их собственного согласия следовать определённым нормам поведения и институтам на международной арене, что и приводит её к достижению желаемого результата фактически без принуждения». Таким образом, США используют новейшую технологию ведения войны, позволяющую добиться желаемого результата практически бескровно. «Война шестого поколения» — технологическая разработка, полностью находящаяся в компетенции Пентагона, сегодня успешно реализуется на пространстве СНГ при непосредственном «командовании и контроле» со стороны американского военного ведомства.

Обычно, когда речь идёт о сетевых войнах, результат достигается с помощью социальных сетей, то есть с помощью самого общества, в котором выделяется сегмент, где определённым образом формируется общественное мнение, направленное, допустим, против действующего режима. Посредством этого сегмента общества, представляющего собой сеть — взаимосвязанных между собой участников, — происходит давление на действующую власть, которая принуждается к отказу от управления страной и уходу с политической арены. «Бархатная революция», таким образом, — это относительно бескровная и недорогая смена власти посредством организации давления снизу, катализированного с помощью социальных сетей. И это давление снизу, со стороны социальных сетей, как мы понимаем, явление далеко не спонтанное, а спровоцированное, созданное технологически. В этом особенность сетевых технологий и «бархатных революций», которые на них основаны. Под предлогом якобы очевидных претензий, обращённых к власти, спровоцировать волну самоиндуцирующегося протеста, развивающегося по нарастающей под воздействием «психоза соучастия», — это то, что мы наблюдаем с завидной регулярностью. То есть это именно технологический процесс, который ведет своё происхождение из американской политтехнологии.

Таким образом, все «бархатные революции», которые происходят сегодня, в частности, на постсоветском пространстве и в арабском мире, в Иране, есть явление, спровоцированное США для установления своего геополитического контроля над теми государствами и территориями, которые прежде находились в зоне влияния России или оставались нейтральными и куда не удаётся войти другими методами.

Нас же более интересует возможное повторение «бархатных революций», произошедших на постсоветском пространстве и получивших известность в мире, например, по событиям, произошедшим в Грузии, на Украине, в Киргизии и Узбекистане. И самое главное — возможность реализации подобного сценария в самой России. Интерес представляет и то, что старались навязать западные страны в ходе президентских выборов в Иране, где использовались те же самые методы, технологии проведения «бархатных революций». Фактом остаётся то, что Иран всё же начал опасные внутриполитические реформы, направленные на либерализацию внутреннего уклада, а такие эксперименты, что мы видим по ситуации в Сирии, где тоже проводилась либерализация, не проходят без последствий. Вирус западной демократии легко подцепить, но вот избавиться от него можно зачастую лишь путём хирургического вмешательства. Для осуществления правильного выбора начать всё же следовало бы с оценки результатов того, что принесли «бархатные революции» тем государствам, в которых они состоялись.

Всё ещё оставаясь ядерной державой, большая Россия вызывает обоснованные опасения у наших «друзей по перезагрузке», а прямое вероломное вмешательство в дела стран постсоветского пространства может вызвать у неё недовольство, переходящее в агрессию. А вот это как раз нежелательно. К тому же основной целью для США, чего они никогда не скрывают, является сама Россия.

Каковы же последствия сетевой атаки для тех государств, против которых реализуется данная технология? Естественно, ничего хорошего как для этих государств, так и для существующих в них политических режимов «бархатные революции» в себе не несут. Ибо при реализации этого сценария общество пускается «в расход», а его реальные интересы совершенно не учитываются, оно становится разменной монетой, расходным материалом. Сами же «революционеры» первыми исчезают с политической арены, а бывает, и уходят из жизни. Люди, которые искренне начинают верить в идеалы «бархатных революций», не подозревая о том, что это — спровоцированные идеалы, по сути, становятся неким топливом таких революций, сгорая ради американских интересов. Само же общество выводится из состояния равновесия, нарушаются социальные устои, рвутся связи, падает авторитет власти, растёт недовольство, а о нормальном функционировании экономики и говорить не приходится. Всё это — идеальные условия для навязывания и установления западных моделей социального устройства. В страну заходит Америка и уже не уходит никогда. По крайней мере добровольно.

Вслед за Россией, пережившей «бархатную революцию» 1991 года, не миновала эта участь и некоторые другие страны СНГ. Везде, где были реализованы сценарии «бархатных революций», сегодня мы можем наблюдать либо частичную, либо полную потерю суверенитета. К полной потере суверенитета следует отнести нынешнюю Грузию, где «революция роз» привела в результате к серьёзным процессам, дестабилизировавшим общество, а также к серьёзным территориальным проблемам. Собственно, территориальные проблемы мы наблюдаем у всех стран постсоветского пространства, в тот или иной период ориентировавшихся на США.

Таким образом, никаких преимуществ ни политические силы этих государств, ни их общества от реализации сценариев «бархатных революций» не получают. Единственная сила, в любом случае получающая с этого политические дивиденды, — это США, устанавливающие таким образом безболезненный, невоенный, «мягкий» контроль над своими новыми территориями.

После того как геополитика стала неотъемлемой частью не только военного, но и политического планирования, а военная наука шагнула далеко вперед, к концепции сетевых войн, стало понятно, что больше невозможно удержать существующие границы государства без экспансии вовне. Отсутствие наступления означает отступление ввиду того, что мы тут же попадаем в окружение вражеских плацдармов, используемых для наступления на нас.

Силы для подготовки сетевой войны представляют собой разветвленную сеть хорошо информированных, но географически рассеянных центров. Главными характеристиками-компонентами этих центров являются: высокоэффективная «информационная решётка» и доступ ко всей необходимой информации. Всё это соединено в единую сеть с подключённой к ней системой управления и командования. Обычно такие сети с виду выглядят как институты или информационные агентства с множеством региональных филиалов.

Не обошла такая сеть и Приднестровье, находящееся на одном из передовых рубежей отражения западной атаки на Россию. Приднестровье смогло выдержать таможенную блокаду, которая была организована коалицией Молдавии и «оранжевой» Украины при Ющенко. Инициаторы блокады рассчитывали, что Тирасполь пойдёт на уступки, а местные элиты расколются на сторонников и противников компромисса, но элиты, напротив, только сплотились.

Вообще чем меньше внимания и поддержки этому мятежному региону уделяют российские политики, тем больше там западных сетей, готовящих плацдарм для генерального наступления. Где нашего убывает, там их пребывает. Наиболее обкатанным в Грузии и на Украине является национал-оранжистский подход. Есть как российские, так и украинские национал-оранжисты и в Приднестровье. В первую очередь это структуры небезызвестного российского политтехнолога Станислава Белковского — комиссара ныне покойного олигарха Бориса Березовского, мечтавшего об «оранжевом» антипутинском перевороте в России. Белковский сначала поработал на Юлю Тимошенко во время «оранжевой революции» в Киеве, а уж потом на «оранжевую» Молдавию в Приднестровье.

Пока Москва была увлечена своими внутренними проблемами, устраняя «оранжевых» в России, Белковский совершенно спокойно открыл филиал своего Института национальной стратегии в Тирасполе. А дальше — согласно концепции сетевых войн — создается «информационная решётка» — сеть агентов, под видом журналистов и общественных деятелей собирающих необходимую для сети информацию. Они же с помощью публикаций в СМИ осуществляют подготовку общественного мнения в нужном ключе. Для этого через филиал Института национальной стратегии группа Белковского попыталась взять под свой контроль ряд приднестровских СМИ.

Сетевая война может вестись на всех уровнях — тактическом, оперативном и стратегическом. Но самое важное — это предвоенная подготовка, формирование поля боя заранее, незаметно, деликатно. Понятно, что никогда и ни при каких обстоятельствах ни Молдавии, ни даже Румынии не удастся захватить Приднестровье в открытую, путём военной агрессии. Уже пробовали. Тут нужны подходы потоньше. Однако то, что стратеги сетевых войн так разгулялись на пространстве СНГ, ещё не означает, что они забыли про Россию. Предполагается, что отделение и захват ключевых для России территорий по её периметру будут происходить очень легко и неброско, ведь технологии, для этого использующиеся, являются новейшими, а следовательно, как предполагается, для нас непостижимыми. Где у нас готовят специалистов по сопротивлению агрессии, которая осуществляется без использования обычных вооружений, без единого выстрела? Здесь также негде применить ядерное оружие, которым мы так гордимся и считаем последним фактором сдерживания и сохранения целостности нашей страны.

От того, насколько быстро будет осмыслена эта концепция, насколько скоро она будет поставлена на вооружение, зависит, насколько эффективно мы сможем и сможем ли вообще противостоять сетевым угрозам и «оранжевым» процессам, которые сейчас захлестнули постсоветское пространство и грозят распадом России. После потери контроля над прилегающими Приднестровьем и Украиной последует отторжение пока ещё российского Северного Кавказа, далее юга России, Поволжья, что приведёт к цепной реакции развала России. Ближайшие годы станут моментом истины для российской власти; если к этому моменту адекватных мер в освоении сетевых технологий принято не будет, всё закончится плачевно и трагично. Как сказал классик по поводу аналогичной ситуации: «Мы должны пробежать это расстояние… Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»[72]. Пока же эти технологии осмысляются очень поверхностно и примитивно.

Следует помнить: принципы ведения сетевой войны никоим образом не зависят от географического региона, боевых задач, состава и структуры применяемых сил. Здесь всё идёт в ход. И если сеть уже рядом с вами, значит, американская демократия прилетит к вам уже завтра. Следите за публикациями.

Узбекистан и Киргизия были и продолжают быть важнейшими площадками для поддержания американской военной оккупационной операции в Афганистане. Несмотря на нынешнюю болтовню о выводе американских войск из этой страны, США никогда не отступятся от задачи установления своего контроля над регионом. Поэтому будут продолжать процесс насаждения американской демократии, пытаясь взять Узбекистан и Киргизию, пока так и не определившиеся с выбором приоритетного геополитического вектора, под свой полный контроль для продвижения внутрь Евразийского континента.

Обычно за такими не до конца состоявшимися попытками совершения «бархатного» переворота, какие мы наблюдали в узбекском Андижане, или как несколько смазанной ситуацией с каскадом революций в Киргизии, всё равно рано или поздно следуют более жёсткие сценарии. Воздействие ужесточается по нарастающей. «Бархатный» сценарий сменяется более жёстким — стычки с полицией, первые жертвы, погромы, ну а дальше обычно начинается раскачка ситуации по этническому принципу, так как это наиболее тяжёлая для разрешения стадия выхода ситуации из-под контроля. Всё это сопровождается параллельным созданием множества очагов социальной нестабильности, всплеском экономических проблем, расшатыванием социальной ситуации, резким внутриполитическим обострением. Цель — заставить руководство захватываемых государств согласиться с тем, что контроль над ситуацией со стороны власти потерян, что власть выпала у них из рук. Одновременно с этим там, где существует необходимая сетевая среда, осуществляются попытки через социальные сети и Интернет оказывать социальное и информационное давление на правящие режимы. Там, где достаточно развиты сети неправительственных структур и организаций либо социальные интернет-сети, между стадией мягкого переворота и жёстким сценарием может быть реализован сценарий sock puppet revolution. Его суть в более плавном переходе от ненасильственных уличных акций к нагнетанию социальной истерии в Интернете и медиапространстве, с одновременным созданием депрессивного для власти психологического фона и постепенным обострением ситуации, выплёскиванием недовольства в более жёсткие уличные формы протеста. Результатом в любом случае становится взятие территории государства под американский контроль.

За «бархатной революцией» или «цветной революцией» в случае неуспеха или полууспеха следуют попытки использования более жёстких сценариев, которые в пределе, в зависимости от срочности, могут закончиться силовыми операциями, такими как в Ираке или Ливии. Таким образом, несостоявшаяся десуверенизация Узбекистана и несколько смазанная по эффективности ситуация в Киргизии являются лишь этапами, своего рода временным манёвром, предшествующим более жёсткому сценарию, финал которого в любом случае один и тот же.

Грузия является важнейшим геополитическим плацдармом для закрепления США на Кавказе. Через Грузию, как через элемент Кавказского перешейка, Россия гипотетически получает прямой стратегический выход к Ирану, к налаживанию с ним прямых стратегических отношений. Последний же, в свою очередь, имеет непосредственный выход в Индийский океан. Стремление России к выходу к тёплым морям, в терминах геополитики, и является главной геополитической угрозой для США. А наиболее короткий путь к тёплым морям как раз лежит из России в Иран, через Кавказ, как Южный, так и Северный, пока ещё пребывающий под прямым стратегическим контролем России. Поэтому Грузия и стала приоритетной целью американской сетевой войны на Кавказе, отправившись в топку построения американской «Империи» на Евразийском континенте.

Реализуя главную задачу американской геополитики — не пропустить Россию через Южный Кавказ к Ирану, — США стремятся либо максимально дестабилизировать это небольшое пространство, в котором помимо Грузии находятся ещё Азербайджан и Армения, либо в идеале установить там свой прямой военно-стратегический контроль, физически перегородив выход России к Индийскому океану. Такова задача, которая решалась при осуществлении сценария «цветной революции» в Грузии. И эта задача была решена: Грузия была выведена из-под остаточного геополитического контроля России, который ещё сохранялся там с момента распада СССР даже в период правления Шеварднадзе, бывшего советского политического функционера, и полностью переведена под прямой геополитический контроль США. Именно в Грузии размещены американские военные базы, там действуют американские инструкторы, и в принципе сегодня можно констатировать, что Грузия приняла атлантистский вектор развития, полностью лишившись какого-либо суверенитета. Можно только себе представить, во сколько бы обошёлся захват этого плацдарма военным путём в случае, если бы Грузия входила, допустим, в военный блок ОДКБ либо же хотя бы просто была реально суверенным государством, оказавшим сопротивление военной агрессии. Гораздо дороже, чем попытка силовым образом захватить Южную Осетию в 2008 году. Но Грузию американцы взяли голыми руками, при этом часть населения и практически вся элита даже аплодируют этому факту, считая, что они наконец-то избавились от российского влияния, и не замечают при этом, что попали в американское рабство.

Попытки «цветных» переворотов были осуществлены и в Армении, и в Азербайджане. Палаточный лагерь, стычки с полицией, жертвы среди протестующих — всё это пережила армянская столица в марте 2008 года после состоявшихся в стране выборов. А власти Азербайджана уверены, что выступления оппозиции в марте 2011 года, а также последующие выступления против действующего конституционного строя организованы из-за рубежа. В качестве одного из добровольных помощников инициирования этих процессов называется в том числе и Грузия, ставшая плацдармом американской экспансии на Кавказе. Противостояние захватническим действиям со стороны США возможно только лишь в том случае, если эти стратегии будут осмыслены именно как проявление сетевой войны.

Что касается Украины, то здесь задача была примерно схожей. Украина для России является своего рода мостом в Европу. Как пишет Збигнев Бжезинский, без Украины Россия перестает быть евразийской державой и становится державой азиатской. К тому же Украина является важнейшим элементом так называемого санитарного кордона, который отсекает Россию от стран ЕС, то есть от Центральной Европы, и не даёт ей возможности наладить полноценное стратегическое партнерство с Европейским союзом. На пути к этому партнерству, в первую очередь с Германией, и выстраивается американский санитарный кордон, простирающийся от холодных северных морей по странам Балтии, через Украину, Молдавию, далее вниз к Грузии. Пока минуя Белоруссию, которая всё ещё является последней брешью в этом санитарном кордоне на западном направлении, в то время как заградительные функции вместо неё выполняет Польша. Но дальше — через Украину, Молдавию и вниз к Грузии — пояс, который отсекает Россию от Европы зоной нестабильности. Здесь американцы решают важнейшие стратегические, геополитические задачи, осуществляя «цветные революции» в этих государствах по свистку. Представьте стоимость последствий нахождения этого пространства в зоне союзнических отношений с Россией для американской экономики. Большая война в Европе, как мы знаем из истории, — это очень кровопролитное и весьма дорогое мероприятие. А без неё достичь мирового контроля никак нельзя. Совсем другое дело — «бархатный» сценарий смены политических режимов в Европе. Сначала в Восточной Европе, странах СЭВ и бывшего соцлагеря. Ну а затем и в странах — союзниках по НАТО, ведь сетевая война, как мы помним, ведётся против врагов, нейтральных сил и друзей. Затраты просто несопоставимы, а результат гораздо выше. Ведь военная победа ещё не гарантирует контроля и управляемости над захваченной территорией, в отличие от результатов сетевой войны, которая, как мы знаем, не заканчивается. Пояс, отсекающий Россию от Европы, был создан американцами для решения важнейших стратегических, геополитических задач именно путём последовательного инициирования «бархатных революций» в этих государствах в рамках сетевой войны, ведущейся против России.

Приход к власти на Украине Виктора Януковича поначалу несколько обнадёжил российскую политическую элиту. Однако наметившаяся в этой связи позитивная тенденция в российско-украинских отношениях должна была быть подхвачена российской стороной для того, чтобы более активно начать процесс возвращения присутствия российских интересов на Украине, которая на пять лет правления «оранжевых» была для нас потеряна. Нужно было продвигаться дальше на запад, развивая стратегическую инициативу, налаживая прямые отношения с Евросоюзом.

Янукович дал надежду российской геополитике, и нужно было не упустить этот шанс. Естественно, что на него тут же начало оказываться колоссальное давление Запада, прямой шантаж отношениями с Европой, в частности возможностью какой-либо интеграции с ЕС. В этой ситуации Януковичу, который стал объектом жёсткого прессинга со стороны Запада, что, конечно, в итоге дало свои результаты, критически необходимо было последовательно держать геополитическую линию ориентации на Россию. Он попытался заигрывать и с Западом, и с Россией, и вполне закономерно, что он не удержался ни там ни там и потерял всё. Здесь нужно было быть строго последовательным. Геополитика не терпит двусмысленностей. Янукович же, торгуясь с Путиным за цену на газ, сделал ставку исключительно на заигрывание с Западом, в результате чего, стараниями США его, да и Украину в целом, не минула катастрофа — распад страны, социальный хаос, разгул бандеровцев, обнищание населения и полная утрата суверенитета. США и Запад, в принципе, не занимаются экономикой и социальными проблемами захваченных стран. Украина им нужна только для того, чтобы она не досталась России. Ну а России в это же самое время нужно было, создавая свои сети на Украине, всячески поддерживать целостность украинского государства и социальную стабильность, поддерживать всеми доступными средствами, даже несмотря на периодические демарши украинских властей. Поддерживать экономически, политически, на международной арене, создавая благоприятные условия для Украины в сырьевой области, обеспечивать Украине и Европе сырьевую безопасность, чтобы потушить этот очаг напряженности.

В целом наша миссия на Украине до её распада и сползания в хаос заключалась в поддержке пусть неудобного, но всё же не «оранжевого» режима, а миссия Януковича, в свою очередь, была в том, чтобы держаться строгой пророссийской линии и не отступать от неё. В этом случае он мог сделать Украину интеграционным элементом, скрепляющим Россию и Европейский союз. А это занятие более благородное, нежели быть яблоком раздора между Европой и Россией, что собой как раз и представляла Украина при Ющенко, и во что она превратилась сейчас, став поводом для большой войны. Однако метания Януковича и непомерное воровство в итоге, поставили крест на самом существовании так и не состоявшегося государства «Украина».

Возможность развития геополитического успеха была у нас в августе 2008 года и в отношении Грузии: начать участвовать во внутренней политике Грузии, содействуя уходу от власти Саакашвили, и продвигаться дальше на Южный Кавказ, к Ирану. Однако время было упущено, а все изменения в грузинской политике произошли без нашего участия, оставив российские политические элиты в статусе стороннего наблюдателя.

Если провести анализ, чего достигли США от результативно проведённых сценариев «цветных революций» в Грузии и на Украине, что реально они от этого получили, то мы обнаружим достижение реальных геополитических успехов, побед, которые в былые времена завоёвывались многотысячными армиями и огромными военными затратами. В случае «цветных революций» тот же результат достигается практически без потерь, а затраты просто несопоставимы. В исторических масштабах, сопоставляя цену «цветной революции» и качество достигнутых результатов, следует признать, что «цветной» переворот приводит к результату практически бесплатно. Зачастую революция, итогом которой становится смена действующей власти на марионеточный проамериканский режим, вся стоит столько же, сколько пуск одного «Томагавка».

Сегодня Кавказ стратегически интересует всех, кто заинтересован в распаде России, так как очевидно, что этот процесс легче всего спровоцировать именно с Кавказа, потому что Кавказ сейчас — наиболее социально нестабильный субъект РФ. С его помощью можно создать прецедент распада, достаточно взглянуть на атлас конфликтогенности юга России, составленный сетью Тишкова. Если хоть что-то выделится, хотя бы одно село, это спровоцирует — по принципу домино — выпадение ячеек из пазла нынешней РФ, территориальное устройство которой, с её «национальными республиками», доставшееся нам от марксистского периода, предельно неустойчиво. При поддержке сетевых технологий процесс распада пойдёт гораздо быстрее. Путин даже не успеет указ подписать об ответственности за призывы к отделению территорий.

Как уже было сказано, Кавказский перешеек отрезает Россию от прямых стратегических контактов с Ираном, а Иран — это прямой выход в Индийский океан, к тёплым морям, от которых Россия отрезана в соответствии со стратегией «Анаконды», призванной отсечь противника от любых контактов, то есть просто изолировать его. Мы изолированы Северным Ледовитым океаном, Западной Европой, теперь от России отсекают юг. На востоке же мы заблокированы Японией, где стоят американские военные базы. Всё это — санитарный кордон. Последняя брешь в санитарном кордоне — это Иран. По этим же причинам Иран просто «не жилец», если не объединится с Россией в военно-политический блок. Режим аятолл без российского прикрытия долго не продержится.

Иран уже выдержал не одну волну социальных протестов. Устоять помогла прежде всего сильная исламская идентичность. А вот Ирака уже нет. Та же участь готовится и для Сирии. В итоге всё вокруг Ирана должно быть обложено, после чего начнётся осада, которая будет длиться до тех пор, пока глобальный Запад не покончит с ним. И здесь кратковременные уступки со стороны Обамы, связанные со снятием санкций, нельзя всерьёз рассматривать как системную уступку Запада. Ввязавшись во множественные конфликты по всему земному шару, американская «Империя» нуждается в передышке и переконфигурации сил. Ведь за Ираном — Россия.

Но сегодня единственная связь у России с Ираном — через Кавказ. При этом Южный Кавказ мы по большей части потеряли: в Грузии натовские базы, Азербайджан ориентирован на Турцию, на США, и в принципе, если его пригласят, — с удовольствием вступит куда угодно, в любые западные структуры на любых условиях. Конечно, там есть проблема Нагорного Карабаха. Но когда действительно понадобится, американцы найдут подход, заявив, например, в своём стиле — мы вам решим проблему с Нагорным Карабахом, только присягните американской идее. Обманут, конечно, но на их краткосрочные интересы это сработает. А дальше Северный Кавказ.

Основной принцип — наступление внутрь Евразийского континента с минимальными потерями. Наша же задача — выход к морским границам континента, к океану. Последнее, что у нас пока есть, это выход в Японское море под надзором американских баз и открытый доступ в Северный Ледовитый океан. Вот там мы пока можем свободно хозяйничать — среди белых медведей, но и здесь уже появилось много интересующихся.

Тот, кто мыслит Кавказ как точку распада России, акцентирует негативные, разрушительные особенности ситуации в этом регионе. Тот же, кто видит Кавказ как отправную точку для продвижения интересов России дальше, на юг, стремится созидать. Сегодня игра идёт за определение дальнейшего хода истории, и те, кто бьёт по России, наносит удар по самосознанию народов Кавказа, по их идентичности, для того чтобы перемешать традиционные связи кавказских народов. Тогда на Кавказ можно будет зайти, как сегодня в арабский мир.

Одной из попыток зайти на Северный Кавказ через хаос стала Чеченская война, которую следует считать типичной сетевой операцией США и в которой было задействовано множество как «тёмных» акторов, так и младших партнёров. Среди прочих оказались и Саудовская Аравия, которая поддерживала ваххабизм, и западные правозащитники, кричавшие о борьбе чеченского народа за независимость. Но также и Польша, Турция и даже прибалтийские республики, в этот момент почувствовавшие себя как-то по-особому независимыми. Для всех этих участников чеченская кампания была важна, для каждого по-своему, и каждый видел в ней свои интересы. Так складывался сетевой контекст.

Непосредственные участники сетевых процессов всегда реализуют какие-то свои локальные задачи. В чеченских кампаниях — и в первой, и во второй — также были участники, которые реализовали свои конкретные тактические задачи в этом регионе. Скажем, английские финансовые группы были заинтересованы в сырьевом возвращении, так как в дореволюционной России на территории нынешней Чечни работало множество британских компаний, которые занимались нефтедобычей. Естественно, что они понесли потери в определённый момент. Участие британских финансистов как раз и мотивировалось необходимостью некоего экономического реванша. Поэтому они были готовы на инвестиции определённого рода, на дополнительные финансовые потери для того, чтобы потом вернуть целиком своё финансово-экономическое влияние.

Саудовская Аравия и иные нефтяные королевства заинтересованы в экспорте своей идеологической модели, коей является идеология ваххабизма. Это некая теократически-политическая модель обустройства общества, распространение которой даёт Саудовской Аравии и другим арабским королевствам расширение территории идеологического и политического влияния. Интерес — в расширении своей идеологически управляемой паствы: чем больше исламистских групп, территорий, государств, тем больше влияние Саудовской Аравии как некоего первоисточника, своего рода ваххабитского центра, тем больше возможностей. Экспорт ваххабитской модели является некой локальной тактической целью Саудовской Аравии, которая снабжала кавказских сепаратистов как ресурсами, так и бесконечным потоком человеческого материала — пушечного мяса, которое перемалывалось в этой мясорубке конфликта между ваххабитским интернационалом и федеральными силами.

Были в этом конфликте представлены и страны Восточной Европы, которые испытывают острый ресантиман по отношению к большой России. Это бывшие советские страны Восточной Европы, которые сегодня входят в так называемую буферную зону, отсекающую Россию от Европы Западной и не дающую России и Европе возможности создания стратегического союза. Эта возможность и пресекается деструктивной активностью стран бывшего соцлагеря, которые входят в американский санитарный кордон. Они пышут ненавистью к большой России, испытывая чудовищные комплексы, переживают колоссальные социальные внутренние трансформации, понимая уязвимость своей позиции. Их ненависть и мелкая злоба, которые там, безусловно, присутствуют, не в самих народах этих стран, а в основном в элитных или каких-то локальных социальных группах, — такое, по сути немотивированное, озлобление, неприязнь к России толкают их к тому, чтобы всячески занижать позиции России, вставляя шпильки и делая мелкие уколы. Возможности этих стран по информационному противодействию как раз довольно широки, из-за чего их активно эксплуатируют в сфере организации информационных кампаний против России, в первую очередь в Европе, направленных на западный мир. По этой причине многие восточноевропейские государства включались в информационное освещение чеченских событий, в первую очередь воздействуя на Европейский союз, нанося информационные удары по России, оправдывая позиции сепаратистов и террористических интернациональных ваххабитских групп.

Турция была заинтересована в прямом стратегическом влиянии на регион и надеялась на некий геополитический реванш по отношению к утраченным территориям Османской империи. В принципе, в Турции до сих пор содержится некий имперостроительный потенциал, тем более что это очень пассионарное государство, и иметь его в союзниках — это большое преимущество. И здесь России следовало бы больше времени и внимания уделять именно Турции, её идеологической и политической перепрошивке, что было бы возможно при наличии идеологии у самой России.

Вообще Турция — потенциальный, очень важный союзник для России. Именно по этой причине нас постоянно в истории сталкивала некая третья сила. То Британская империя, то США настраивали двух сильнейших игроков региона друг против друга. Оттого чеченская война была важна американским стратегам, чтобы обострить противоречия Турции и России, поймать Турцию на крючок её естественного стремления усилить региональное влияние, сыграть на струнках имперского турецкого реванша.

То есть всякий игрок в регионе, даже совсем небольшие failed state, государства типа Азербайджана или Грузии, — в основном их территория для базирования боевиков, для перегруппировки сил, для того чтобы залечить раны и начать новую волну агрессии, — все были включены. И эти государства были тоже мотивированы в первую очередь повышением их регионального статуса в силу того, что как несостоявшимся государствам, как геополитическим лузерам их элитам очень важно было для повышения самомнения включиться в некий глобальный процесс, заказчиком которого является американская гипердержава. Это повышало чувство собственного достоинства элит этих государств. Здесь не следует говорить о самих народах, о населении этих государств, которое не вовлечено в подобные процессы и скорее с симпатией относится к России. Речь о марионеточных элитах того периода, об элитах, купленных «втридёшева» за какие-то доступные только им коврижки американскими стратегами для противодействия России. У каждого было своё обоснование, своё оправдание, своя мотивация.

Главная цель США в Северокавказском регионе — это расширение своего стратегического плацдарма для дальнейшего геополитического наступления внутрь Евразийского континента, на юг России. И Чечня в этом устремлении являлась неким триггером распада. Если бы этот исторический прецедент — выход одного из субъектов из состава РФ — состоялся, это создало бы предпосылки для лавинообразного выделения других, сначала так называемых «национальных республик» Северного Кавказа, ну а затем и остальных «национальных республик» — Поволжья, Сибири и т. д. Американцам нужно было создать прецедент выделения любой ценой. По сути, США стояли в полушаге от достижения этой цели. Россия, её целостность, её субъектность висели в этих двух чеченских кампаниях на волоске. Поэтому-то для достижения этого довершающего распад большой России процесса и были задействованы действительно серьёзные ресурсы, а погашение чеченского очага действительно стало историческим событием. Уже только этим жестом Путин реализовал свою историческую миссию, вошёл в историю как человек, помимо всего прочего, реально остановивший распад России. И с этим нельзя не считаться.

Чечня и в целом Северный Кавказ — это ещё и зона, блокирующая Понто-Каспийский перешеек, что легко создаёт там очаг нестабильности. Всякая нестабильность Кавказа предотвращает прямой стратегический контакт России и Ирана. Иран же, в свою очередь, как уже было сказано и ещё будет подробно обосновано впереди, даёт нам возможность с точки зрения геополитики прямого выхода к тёплым морям, в Индийский океан. Для того чтобы этого не произошло, Кавказ должен быть дестабилизирован, Закавказье и Северный Кавказ должны состоять из сепаратистских очагов или враждебных по отношению к России политических режимов, каким является политический режим в Грузии. В крайнем случае — занимать такую полуконфликтную, фрондистскую позицию, какую занимает Азербайджан, считающий, что он играет на балансе сил между Западом и Россией, но реально теряющий и в отношениях с Россией, и в отношениях с Западом. К слову, заведомо проигравший геополитический лузер, как показывает новейшая постсоветская история, всегда считает, что он ведёт умную двустороннюю политику, на самом деле проигрывая и там и там и лишь выполняя роль геополитической «шестёрки», готовой на всё ради одобрительного, дружеского пинка со стороны США.

Конечно, проблемой для западных стратегов является до сих пор Армения. Поэтому-то и не прекращаются попытки дестабилизировать её и с помощью сетевых операций и «цветных революций» вывести из-под стратегического контроля России. А заявление руководства Армении о присоединении к Таможенному союзу вообще поместило её на первые строчки рейтинга врагов американской глобализации.

Но дальше эта зона нестабильности должна двигаться на Север, на Северный Кавказ, за Кавказский хребет. В представлениях западных стратегов Кавказ должен гореть, постоянно находясь в движении, пребывая в бесконечных социальных трансформациях, там должны происходить перманентные локальные конфликты, переходящие в горячие стадии, для того чтобы не возникало даже мысли о том, что эту зону можно перешагнуть и осуществить непосредственный стратегический контакт с Ираном. При сохранении нынешнего американского влияния и даже присутствия Кавказ обречён на постоянную дестабилизацию, на разорение, на то, чтобы быть пущенным в расход американских глобальных стратегических интересов. И пока эта территория не вернётся под прямой стратегический контроль России, она будет и дальше раздираема конфликтами, противоречиями, сепаратистскими явлениями, которые мы наблюдаем и в отношении Азербайджана, и в отношении Грузии. США обрекли эту территорию на бесконечный американский хаос, и она будет погружена в этот хаос до тех пор, пока целиком, однозначно и бесповоротно не переключится в своей стратегической ориентации на Россию. Только такая геополитическая бесперспективность заставит атлантистов отступить. Только тогда там всё прекратится и начнётся нормальная, стабильная, мирная жизнь.

Именно в Чечне Россия впервые всерьёз столкнулась с такой проблемой, как сетевая война, которая началась с распада СССР и продолжается до сих пор. Чеченская кампания стала неким показательным примером реальной сетевой войны. Вся чеченская ситуация демонстрирует типичный сетевой подход: американцы используют совершенно разнородные, казалось бы, не связанные друг с другом центры силы в своих интересах.

Как мы уже установили в первой части книги, сетевые войны не отменяют геополитические модели. Всё время проведения чеченской сетевой операции продолжала реализовываться геополитическая стратегия окружения Евразии, то, что в геополитике определяется как стратегия «Анаконды». Чечня находится в центре пересечения российского выхода к тёплым морям и полосы американского санитарного кордона, проходящего через Кавказ от юга Европы до Китая. Кратчайший для России путь к тёплым морям лежит через Иран. Но на пути этого выхода лежит небольшой, довольно тонкий кавказский перешеек, преграждающий дорогу на юг в Азербайджане и Грузии. Задача США — увеличить его, кардинально отрезав Россию от Ирана, перерезав вертикальную геополитическую ось Москва — Тегеран. И реализуется эта стратегия именно посредством сетевой войны на Кавказе, главным действующим элементом которой долгое время являлась Чечня.

Атлантистская сеть, как уже отмечалось, была создана не только на территории России, но и на территории стран СНГ: Украины, Грузии, Молдавии, Узбекистана, Киргизии. Но в первую очередь, конечно, на Северном Кавказе, на юге России, то есть на тех территориях, которые представляли для США особый стратегический интерес. Именно эти регионы России были наиболее активно заминированы атлантистскими сетями, где они в первую очередь и были созданы. Цель — не допустить создания стратегического объединения России с Ираном. Именно поэтому Северный Кавказ был наводнён сетевыми агентами, а руководство закавказских государств было напрямую ангажировано американским руководством.

После распада СССР путём сближения с Индией получить выход в Индийский океан стало невозможно, так как помимо Пакистана на этом пути оказались оставленный нами Афганистан, вскоре оккупированный США, и целая плеяда независимых государств, стремящихся продемонстрировать свою лояльность новому заокеанскому хозяину.

Таким образом, осетевление Северного Кавказа и юга России — это продолжение той же стратегии отсечения России от юга Евразийского континента. Вот почему мы увязываем тему сетевых войн с темой геополитического вызова России, ибо в них реализуется продолжение традиционной классической геополитической стратегии расширения зоны римленда, отторжения территорий и перевода их под контроль талассо-кратической цивилизации.

Война в Чечне — это типичная сетевая операция, в которой заказчик был очевиден всем. Однако напрямую американцы в чеченской операции не участвовали. Прямым образом не участвовали даже американские деньги. Но зато участвовали английские деньги, которые появились там благодаря тому, что англичане хотели вернуть своё влияние в чеченском нефтяном бизнесе, участвовали кадры из Саудовской Аравии, откуда исламистская сеть поставляла человеческий материал. В информационной войне участвовали поляки, организовав в Европе обширную кампанию против России. Турция поставляла через Азербайджан оружие. Где здесь американцы?

Американцев не было, а если и были, то этому не нашлось доказательств, так как в этом проекте нет американского следа. Тем не менее эта операция реализовывалась в американских интересах, потому что российское государство в чеченской кампании стояло на грани существования — коррупция, разложение, ничего не понимающий Ельцин, руководство деморализовано. Россия распадалась через Чечню, через крошечную территорию, не потому, что чеченцы такие сильные, — они сильны, но до определённой степени, а потому, что это Америка реализовывала сетевую операцию против России. В итоге Чечня должна была получить независимость, суверенитет, что спровоцировало бы волну суверенитетов — Башкортостан, Татарстан, Якутия, а Якутия — это Lenaland — полоса, по которой может произойти отчуждение Дальнего Востока и части Сибири от остальной России. РФ оказалась на грани распада. Типичный пример сетевой операции: отсутствие прямого заказчика, когда сетевая операция реализуется при наличии лишь косвенных признаков его участия. Но конечная цель строго геополитическая: из ориентированного на Евразию Ирана сделать плацдарм для размещения там американских военных баз, взять эту территорию под свой контроль, дабы устранить главную головную боль в регионе. Именно Иран является одной из ключевых проблем для установления американской мировой гегемонии на юге Евразии. После этого — замкнуть кольцо «Анаконды», окончательно отрезав Россию от выхода к тёплым морям.

Для предотвращения реализации этого сценария нам необходимо более интенсивное развитие российско-иранских отношений и большее сплочение наших государств. В первую очередь речь идёт о геополитическом продвижении, о российско-иранском стратегическом партнерстве во всех областях. Не только в сфере энергетики, в первую очередь ядерной, что сейчас уже и так происходит. Но и в экономической, и военно-стратегической области. В идеале нужно стремиться к тому, чтобы Иран и Россия заключили военно-стратегический союз и создали бы некое подобие регионального военного блока, проводя совместные учения и вместе принимая участие в разрешении региональных, локальных конфликтов. Как вариант — вступление Ирана в уже существующую ОДКБ. Россия и Иран должны вместе осуществлять контроль того сегмента Индийского океана, который прилегает непосредственно к Ирану. Речь идёт о военно-политическом, стратегическом, а впоследствии всестороннем партнерстве, так как с геополитической точки зрения Иран является главным союзником России на Ближнем Востоке. Но этот же факт и ставит под удар сам Иран, в отношении которого, после многочисленных неудавшихся попыток «цветных» переворотов, сегодня готовится прямая военная агрессия.

С самого начала к реализации чеченской сетевой кампании одновременно подключается сразу несколько центров силы. Во-первых, в неё включаются англичане, которые ещё в конце XIX — начале ХХ века, а тогда Грозный считался вторым нефтедобывающим центром после Баку, — занимались разработками нефтяных месторождений на территории нынешней Чечни. Уже тогда англичане инвестировали значительные средства в кавказскую нефть, потратили на этот проект много сил, ресурсов, времени и энергии. И вот после советской национализации, а затем и распада самого СССР американцы вновь напоминают Англии об её интересах на Кавказе. Таким образом англичане подключаются к сетевой операции американцев из своих собственных прагматических соображений, дабы вернуть потерянное, восстановить финансово-экономическое влияние, получить подряды, скупить ставшую вновь бесхозной нефтедобывающую промышленность. Американцам же нужно, чтобы на Кавказ вновь были заведены английские деньги для финансирования сетевой операции.

Второй игрок чеченской сетевой операции — Саудовская Аравия, через которую подключается весь арабский мир и в первую очередь ваххабитские сети. Саудиты заинтересованы в том, чтобы как можно шире распространить ваххабитскую версию ислама, экспортировать ваххабитское движение за пределы арабского мира, это интерес влияния, чисто прагматический. И им американцы также ненавязчиво указывают на Чечню, где ислам многие годы подавлялся, где за советский период был совершенно вытравлен традиционный ислам и где можно было очень быстро и легко навязать ваххабитские модели, расширить сферу своего влияния на Кавказ, получить возможность прямого выхода на российское мусульманское Поволжье. Американцы же получили подключение неисчерпаемого человеческого ресурса, ваххабитские сети исламистского интернационала и их финансирование.

К тому же ваххабизм — это сетевая модель оперирования исламистскими массами, понятная и удобная для Запада: готовые ваххабитские центры, на которые можно ориентироваться, уже существуют во всём мире. Это сеть, созданная с подачи США, которая подконтрольна и понятна для США и финансируется Саудовской Аравией — главным союзником Америки в арабском мире. К тому же ваххабизм находится на поверхности, это простая и доступная версия исламизма как политической идеологии, «без заморочек», её легко усвоить, в то время как традиционный ислам довольно сложен, основан на глубоком знании своих традиций и культуры, что достаточно проблематично воспринять после десятилетий забвения и государственного атеизма. При этом ваххабизм разрушает традиционные модели ислама, отрицая такое явление, как суфизм, представляющий, в свою очередь, основу ислама чеченского. Таким образом, ваххабизм подменяет традиционный ислам, легко усваивается и при этом подконтролен — то есть отвечает всем необходимым критериям создания понятной и управляемой ситуации для американской стороны.

Для успешной операции американцам требуется подключение мощной пропагандистской машины давления и постоянного информационного подогрева. Для этого используется третий центр силы — восточноевропейские государства, которые жёстко открестились от своего советского прошлого, от России и сегодня используют любой повод для того, чтобы выразить ей своё негативное отношение, занимая во всех вопросах проамериканскую позицию. Чечня становится для них хорошим поводом продемонстрировать антироссийское рвение и лишний раз выслужиться перед американцами. В авангард пропагандистской антироссийской истерии в Европе встают Польша, прибалтийские страны и некоторые другие страны Восточной Европы, стремящиеся любыми средствами и под любым предлогом выразить свою ненависть к России. Ну и, наконец, в усилении своего влияния на Азербайджан, который непосредственно граничит с Чечней, заинтересована Турция.

Никому из перечисленных участников процесса не надо ничего объяснять, все понимают свои локальные выгоды, однако потребителем конечного глобального результата становятся американцы. При этом США никому напрямую ничего не указывают — «вы, турки, наладьте каналы поставки оружия и боевиков через Азербайджан, а вы, ваххабиты, финансируйте и рекрутируйте новых участников сопротивления, а вот вы, поляки, орите на весь мир, что русские устроили геноцид своих граждан и убивают невинных чеченцев, стариков и детей». Ничего этого буквально не озвучивается, и никаких прямых указаний из Вашингтона не поступает, хотя, безусловно, общий ход операции корректируется на разных этапах с помощью прямой американской агентуры. Однако в целом, хотя все участники сетевой войны как бы действуют в своих интересах, глобальный сценарий разработан именно в США. В этом суть сетевой операции — не прямое пошаговое управление, а создание таких изначальных граничных условий, в данном случае вокруг Чечни, которые заставляют включиться в эту ситуацию всех необходимых для её успешной реализации игроков.

Для описания формирования «правильного» понимания ситуации и последующих происходящих процессов в сетевых войнах используется такое понятие, как «сетевой код». Это та матрица, через которую участниками оцениваются происходящие события. Сетевой код заранее предвосхищает требуемую реакцию сторон, а те, кто его формирует, учитывают множество факторов, исходя из которых они могут заранее просчитать, как отреагирует тот или иной участник процесса на те или иные события.

Усвоив заданный сетевой код, участник сетевой операции «правильно» понимает, как ему оценить ту или иную информацию, как после этого себя повести, какое решение принять. Но эта «правильность» задана заранее. Для того чтобы начать сетевую операцию на Кавказе, обострив ситуацию вокруг Чечни, Соединёнными Штатами Америки сначала был сформирован необходимый им сетевой код.

Помимо сформированного сетевого кода на территории Чечни уже присутствовал существующий сетевой код, сложившийся на основании исторических процессов, который также необходимо было учитывать при подготовке сетевой операции. Одним из факторов формирования существующего сетевого кода стало, например, то, что сепаратистские настроения в Чечне возникли ещё задолго до ситуации с первым военным конфликтом, потому что советский Центр подавлял любые проявления чеченской традиционной идентичности в силу государственного атеизма, не давал чеченцам реализоваться в этническом, культурном, традиционном плане. Когда же давление Центра ослабло, подавленная самоидентичность чеченцев вырвалась наружу, что естественно для традиционного народа. Этот пункт существующего сетевого кода был взят при подготовке сетевой операции за первую отправную точку. К тому же Чечня является фактически моноэтническим образованием, так как подавляющее число жителей — этнические чеченцы, разделяющиеся лишь на внутриэтнические кланы. Именно это стало второй отправной точкой, учитывающей существующий сетевой код, — раздувание темы русской оккупации Чечни.

Третий пункт — это учёт того, что у чеченцев не было возможности строить свою социальную модель, основываясь на своём традиционном укладе. Эти отправные точки и были взяты для учёта существующего сетевого кода.

Таким образом, сетевая операция в Чечне была подготовлена на основе сформированного сетевого кода и с учётом уже существующего сетевого кода. Все дальнейшие шаги планировались таким образом, чтобы реакция на них была предсказуемой для главных сценаристов — США, а предсказуемость эта проистекала из понимания сетевого кода, то есть того, что является отправными точками для сторон, участвующих в конфликте. Также предсказуемым должно было быть и то, какие выводы и шаги будут предпринимать сами чеченцы, основываясь на своём, существующем, и на сформированном американцами сетевых кодах. Всё это позволяет сценаристам сетевой войны правильно готовить граничные условия и рассчитывать ситуацию наперёд.

Какой же сетевой код присутствовал на тот момент с российской стороны? Что российская сторона противопоставляла начавшейся в Чечне сетевой войне против России? Она мотивировалась тем, что надо сохранить конституционный порядок на территории Чечни. Все помнят 1996 год, каково на тот момент было отношение граждан России к ельцинской Конституции. Ельцина открыто ненавидели 98 % населения вместе с его Конституцией, со всеми чиновниками, либералами и их реформами. И тут Конституция предлагается в качестве основной мотивации к тому, чтобы дать отпор чеченскому сепаратизму, при том что её легитимность — поддержка со стороны населения — в тот момент была практически нулевой.

Следующая ответная мотивация российской стороны — это сохранение целостности России. О какой целостности России и её ценности вообще можно было говорить на фоне декларации Ельцина «берите суверенитета столько, сколько хотите», обращённой к регионам? А здесь вдруг вспомнили о целостности, что прозвучало в тот момент совершенно неубедительно. О патриотизме нечего было и говорить, потому что патриотизм при Ельцине был под запретом, а если ты — патриот, значит, ты — свинья и маргинал, сиди в подвале и не рыпайся, а лучше — умри, защищая Верховный Совет. Какая могла быть при этом патриотическая мотивация?

Единственная мотивация с российской стороны, которая оставалась, — это месть за погибших друзей. Но это мотивация отложенного действия. Таким образом, имеющиеся на тот момент ответные мотивации российской стороны были плачевными, а её существующий сетевой код депрессивным и пораженческим. Всё происходящее обществом воспринималось именно через этот сетевой код.

Любое обоснование со стороны федерального Центра что-либо противопоставить чеченцам, у которых аргументация была более стройной и выверенной, выглядело просто жалким лепетом. Наш проигрыш в первой стадии сетевой войны в Чечне был запрограммирован нашим сетевым кодом. Можно было начинать.

Сформировав необходимый сетевой код и спроектировав контекст запланированной операции, американцы опускают рычаг. Процесс начинается: включается ваххабизм — Саудовская Аравия, подключаются финансовые ресурсы англичан, открываются каналы транспортировки оружия из Турции через Азербайджан. Тут же начинают «выть» поляки, им «подвывают» страны Восточной Европы. От этого «воя» просыпается вся остальная Европа, снуют миссии ОБСЕ, англичане вспоминают о своих экономических интересах, о своих потерянных деньгах, которые были вложены когдато, о своих «английских домах» на окраинах Грозного, построенных в конце XIX века.

Запускается весь созданный накануне американцами сетевой механизм. При этом сами американцы как бы в стороне, ничего никому напрямую не указывают. Они уже сделали своё дело, создали такой контекст, так сформировали граничные условия и подобрали участников сетевой войны, таким образом их расставили, что каждый включился в неё уже со знанием дела, своего места, понял свою миссию, своё предназначение и начал работать в этом направлении. Теперь всё, что бы ни делалось дальше в этой сформированной модели, происходило в интересах американского могущества. Всякое действие любого из игроков было заведомо на руку США и ослабляло Россию.

Следующим шагом Америка подключает к процессу западную политическую и дипломатическую поддержку. Президента ЧРИ Аслана Масхадова встречают в Лондоне почётным караулом, взводами артиллерии и королевской лейб-гвардии, приветствиями мусульманской общины английской столицы с факелами, звуками волынок и барабанной дробью. Вот так, задёшево, покупалась ненависть к России.

Весь этот процесс, естественно, требовал финансирования. Но сетевая война, опять-таки, не предусматривает прямого финансирования со стоны заказчика. Американцы не финансируют ничего напрямую, потому что это сразу их демаскирует. Любые деньги, которые будут выделяться, тут же будут легко отслежены, поэтому к операции подключаются косвенные способы финансирования, деньги, идущие из других центров. К примеру, британский финансист Джеймс Голдсмит зарабатывал, спекулируя акциями нефтяных компаний. В частности, тех компаний, которые вкладывали деньги в разработку каспийской нефти. И эти интересы британского финансиста также включаются в ситуацию с Чечней. Он заинтересован в формировании рынка акций компаний, которые участвуют в каспийских разработках. Он смотрит, какие компании разрабатывают каспийский шельф в Баку, какие имеют виды на разработки в Чечне, кто на какой маршрут транспортировки ориентирован — через Чечню в Новороссийск или в обход России, какая компания на какой маршрут ставит. В зависимости от текущей ситуации в Чечне акции повышаются или понижаются. Профинансировал банд-группу, дестабилизировал ситуацию в Чечне — акции тех, кто ставит на маршрут Баку — Тбилиси — Джейхан, повысились, а у тех, кто отправляет через Новороссийск, всё встало, котировки упали, можно скупать. Дальше затишье, перемирие, акции поползли вверх, у тех же, кто инвестирует в Баку — Тбилиси — Джейхан, — упали. Таким образом, в зависимости от ситуации в Чечне ведётся биржевая игра, которая приносит колоссальные доходы, поэтому Голдсмит активно включается в чеченский процесс и с его помощью формирует биржевую ситуацию, вкладываясь, естественно, в увеличение доходности, а именно финансируя боевиков, направляя деньги то в один, то в другой сегмент сопротивления.

Что происходит в это время с российской стороной? Российское общество просто жёстко «колбасит», потому что вскрывается полное отсутствие контроля федерального Центра над ситуацией в принципе. Саботаж со стороны коррумпированных чиновников; работают на полную катушку либеральные СМИ, сформированные западным сетевым кодом, который создал необходимый контекст российского информационного поля ещё на стадии подготовки. СМИ «завывают» по поводу каждого громкого эпизода в Чечне, по поводу любого успешного действия федеральных сил, общая истерика, правозащитники «бьются в экстазе», власть подавлена и растеряна. Это деморализует общество, на экранах постоянно — трупы, гробы, матери плачут, Ельцин пьяный мычит. Очевидно, что власть уже не контролирует ничего. На этом фоне «гуляют» олигархи. Генералы продают оружие боевикам, тотальная коррупция, чиновники разложены. Ситуация вскрыла все имеющиеся на тот момент нарывы, назревшие в российском обществе, в прогнившей системе ельцинской вакханалии. Те, кто понимает ситуацию, имея правильно сформированный сетевой код, — либеральные журналисты, олигархи, которые ориентируются на Запад и знают, как и что делать в каждой конкретной ситуации, — контролируют общую политическую ситуацию в стране.

Почему всё это происходит? Потому что в Чечне идёт сетевая война Америки против России, а всё происходящее в российском обществе и во власти — её прямое следствие — типичная сетевая операция. Кто правильно считывает сетевой код — тот управляет процессами, мотивацией чеченцев, подогревая конфликт, напоминая о том, что они борются с оккупантами, их формула проста: мы бьёмся за независимость и свободу. Кремль при этом ничего не понимает, потому что свобода — это хорошо, это по-либеральному. Генералы смотрят на Кремль, коррупция торжествует, общество деморализовано, Запад и его ставленники — олигархи — хозяйничают в стране. Мотивация российской стороны туманна. Всё это — результат успешной фазы ведения сетевой войны. Конечная цель данной стадии — полное разложение и в результате уничтожение российской государственности как таковой; как следствие — распад России и финальная победа в геополитической войне континентов, выраженная в единоличном мировом могуществе Америки.

Но здесь горячая фаза останавливается, российская сторона, не выдержав напряжения, капитулирует. Но капитулирует не перед бандами чеченских сепаратистов — это расходный материал сетевой войны, их интересы сетевые стратеги не учитывают, — Россия капитулирует перед Америкой, потерпев поражение в сетевой операции. Это цена полного игнорирования геополитической логики истории и сетевых стратегий, которые тогда не то что не учитывали — о них просто никто никогда не слышал.

Россия поражена, война остановлена на условиях сепаратистов, получивших полный контроль над территорией, где не существует никаких представительств федеральной власти и можно спокойно, игнорируя российскую Конституцию, ради которой всё затевалось, и российские законы, делать всё, что вздумается. Единственное условие российской стороны — пока формально не декларировать выход Чечни из состава России. На текущей стадии этого и не требовалось, так как в сложившихся условиях могло привести к неконтролируемому распаду страны, к чему американцы на тот момент были ещё не готовы.

Но дальше вскрываются противоречия в самом чеченском обществе. «Победа» и самоустранение внешнего врага приводит к кризису мотиваций. В момент, когда чеченцы начинают разрабатывать первую Конституцию своего «независимого» де-факто государства, они обнаруживают, что традиционное общество чеченцев, традиции их предков полностью противоречат привнесенным ваххабитским моделям. Начинается внутренний конфликт между ваххабитами и традиционалистами, мотивации чеченцев пошатнулись. Россия к тому времени свои мотивации приводит в порядок: весомость российской Конституции, которую ранее все ненавидели, была повышена ценой личного авторитета Владимира Путина, который с самого начала поставил её выше своей возможности оставаться президентом столько времени, сколько его будет поддерживать население. Сохранение целостности России при Путине стало национальной идеей в пику ельцинизму; региональная фронда Совета Федерации была усмирена, губернаторы разогнаны, территории привязаны к Центру с помощью института полпредства. Патриотизм стал одним из ключевых моментов формирования новой путинской либерал-патриотической модели.

Так как чеченские мотивации на этом фоне, напротив, пошатнулись, у тех, кто формировал сетевой код с их стороны, возникла необходимость действовать более тонко. В разработку сетевой стратегии следующего этапа была включена работа с этносами на Кавказе, с этническими группами в России, работа с чеченской диаспорой в Москве и т. д. Сетевая война продолжилась, но перешла на более тонкий уровень. Начинается работа по подготовке чеченских идеологических институтов, способных создать и обосновать новые мотивации, откорректировать старые. На этой стадии к чеченской элите подключаются прямые агенты влияния английской разведки. Если раньше этого не требовалось, потому что и так всё шло как по маслу, то в момент, когда чеченцы начали возвращаться к своим традиционным этническим архетипам, потребовалось непосредственное, более плотное участие английских специалистов, взявших ситуацию в Чечне на ручное управление. Именно в этот момент в окружении чеченского руководства появился английский бизнесмен польского происхождения Мансур Яхимчик, который в своё время был активным участником антикоммунистического движения и одним из лидеров польской «Солидарности» в Кракове. Он вдруг проявил неожиданный интерес к суфийской версии ислама Чечни, принял гражданство Чеченской Республики Ичкерия, стал советником чеченского президента по внешнеэкономическим вопросам. С его подачи были налажены контакты чеченских лидеров с английской финансовой элитой, он устраивал встречи чеченских лидеров с английскими лордами, с Маргарет Тэтчер, бывшей на тот момент советником компании British Petroleum, с руководителями других крупных компаний. То есть как только чеченцы начали всерьёз заниматься восстановлением своих традиционных архетипов, не ваххабитских, которые к тому времени были уже в значительной степени отвергнуты, а собственных, этнических, они тут же привлекли к себе более пристальное внимание, у них сразу появился интересный поляк-англичанин, заинтересовавшийся чеченским исламом. Именно при его непосредственном участии в апреле 1997 года был создан Кавказский инвестиционный фонд, в Вашингтоне была зарегистрирована Кавказско-американская торгово-промышленная палата, а лорд Макальпайн — представитель финансовой группы Голдсмитов — пообещал вложить в чеченскую нефтяную отрасль 3 миллиарда долларов, но с учётом того, что он получает право бессрочной аренды всей чеченской нефтяной отрасли, — то есть уже тогда фактически речь шла о её покупке.

Сетевая операция в Чечне началась до горячей фазы, протекала в обе чеченские военные кампании и продолжается сейчас. В чеченской ситуации совершенно открыто существуют уязвимые места, которые используются западными стратегами против России по сей день. Шаткость нынешнего затишья в Чечне заключается в том, что мир там сложился на основании доминирования светской части чеченского общества, установившей строго светскую систему социального устройства, навязанную Россией силовым путём. И вновь, как и прежде, в Чечне совершенно исключены традиционные модели. Сейчас они так же, как и в советский период, полностью подавлены, никакого баланса и учёта традиционалистского фактора нет. Светская модель победила и держится на давлении Центра. В такой ситуации всегда остаётся задел для обращения к подавленным чеченским этническим архетипам с вражеской стороны, на основании которых можно в любой момент вновь разогреть ситуацию. Чеченский конфликт заморожен совершенно случайным образом, залит щедрым финансированием из федерального центра, но нынешнюю стабильность в существующих условиях ничего не стоит разрушить. Стоит только вновь ослабить давление — изменить внешнеполитическую стратегию в пользу Запада, поставить на другие фигуры в Чечне, ослабить финансовые потоки, да что угодно — и всё повторится с самого начала. Временное затишье наступило скорее от общей усталости. Сетевая война не может быть остановлена. Но её направленность может быть обращена вспять.

Чем дальше, те всё большее влияние на ситуацию на Северном Кавказе начинают оказывать местные блогеры. Связано это в первую очередь с массовым распространением социальных интернет-сетей. Отсюда стремление власти северо-кавказских республик уделять им большее внимание, устраивать специальные пресс-туры, проводить регулярные форумы блогеров. Задача — мобилизовать блогеров — лидеров общественного мнения, которые ориентированы на сохранение целостности России и на распространение традиционных версий ислама, настроить их правильным образом. В первую очередь это нужно для того, чтобы противостоять сетевой агрессии, которая осуществляется сегодня в блогосфере инструментальным образом американскими технологами путём ангажирования большого количества блогеров, действующих в деструктивном поле. Немалые деньги вкладываются в этой связи в покупку наиболее активных и влиятельных участников блогосферы, а также в создание множества виртуалов и сетевых ботов, тиражирующих в сети заказанные Госдепом темы.

Трансляция чужеродной деструктивной позиции в итоге вытесняет своим контентом все позитивные информационные блоки в поддержку целостности Кавказа и России или традиционных версий ислама. Она и создаёт в итоге тот деструктивный фон, глядя на который нейтральные пользователи Интернета считают, что эта деструктивная позиция является преобладающей на Северном Кавказе или даже единственной.

В этой связи необходимо со своей стороны также ангажировать людей, которые искренне разделяют позитивные взгляды, поддерживают традиционные версии ислама и развитие Северного Кавказа в составе России. Если их консолидировать, то это может создать очень серьёзную позитивную волну в том сегменте Интернета, который находится в центре внимания северокавказской молодежи. А она как раз наиболее чувствительна к тем моделям, которые продвигаются в Интернете агентами американских сетей, распространяющими ваххабитские, салафитские и сепаратистские взгляды.

Данный подход к консолидации позитивных блогеров Северного Кавказа в целом укладывается в концепцию «модернизация без вестернизации» — социальную модель, в рамках которой сохраняется традиционный образ жизни, а новейшие технологии осваиваются совершенно безболезненно. В таком случае они являются не целью, а средством. И здесь важно лишь сформировать правильные цели.

У людей старшего поколения патриархальное сознание является фильтром, который отбрасывает всю деструктивную информацию и воспринимает только то, что соответствует традиционным парадигмам. Но молодежь в гораздо большей степени подвержена воздействию деструктивных идей, ведь ваххабизмом увлечены в основном молодые люди, на которых традиция оказала наименьшее воздействие, а куда большее влияние оказал телевизор.

Пока что блогеры на Кавказе разрознены, их взгляды выглядят довольно рыхло, и они не могут системно представить себе всю картину, то есть действуют локально. Именно им необходимо уделять наибольшее внимание, дабы способствовать формированию государственнической позиции, чтобы они представляли себе образ врага и могли его вскрыть в любых сетевых баталиях ясно и обоснованно.

Западная атлантистская пропаганда — агрессивная, эффективная, жёсткая, качественная — представляет яркие образы. Она захватывает ум, если человек нейтрален, а это в основном подросток или ребенок. Он восприимчив к тому, что более агрессивно, особенно если базовые предпосылки уже сформированы телевидением.

Ещё одна местная специфика — в отличие от многих других регионов России — на Кавказе опасно быть блогером. Кавказ — это особый регион, поэтому к нему нужны особые подходы. Нынешний Северный Кавказ выведен из состояния социального равновесия. Стабилизация общества происходит не путём силового воздействия, но в головах людей, и здесь содержание, смысл, идея — играют главенствующую роль.

Не только Северный Кавказ, но и Закавказье является объектом пристального внимания со стороны атлантистских стратегов уже не одно столетие. В своём стремлении оттеснить Россию с Кавказа в глубь континента Запад всегда прибегает к новейшим на текущий момент технологиям. Именно поэтому Кавказ в целом стал объектом перманентного сетевого воздействия, а информационные технологии применяются здесь прямым образом, раз за разом подтверждая свою эффективность. Не стали исключением и события в Южной Осетии.

Касаясь именно событий августа 2008 года, уже упомянутый выше бывший шеф-редактор российского отделения британской газеты «Financial Times» Чарльз Кловер указал на то, что когда Джорд Буш-младший обращался к американской нации, обосновывая вовлечение американских вооружённых сил в грузино-осетинский конфликт на стороне Грузии и вхождение американских кораблей в Чёрное море, он использовал понятие report. В своей речи он сослался именно на это. Он не сказал — «согласно донесению американской разведки» или данным доклада, подготовленного главой Пентагона, русские напали на Грузию, поэтому мы защищаем демократию. Он понимал, что это не так, что никто ему об этом не докладывал и не доложит, потому что за это надо будет нести ответственность. При этом американскому руководству нужно было как-то обосновать вхождение своих военно-морских соединений в Чёрное море.

Введение американского флота в зону возможности нанесения прямого удара по территории России было обосновано не только тактической, оперативной или даже военной необходимостью, но было необходимо в первую очередь с геополитической точки зрения. Американцам во что бы то ни стало нужно было войти в Чёрное море, продемонстрировав факт своего участия на грузинской стороне, создав элемент устрашения для России, сместив баланс сил и, возможно, в итоге изменив ход истории. По мнению Буша, Россия должна была дрогнуть и отступить. И для такого шага нужны были серьёзные основания. Но сослаться на разведданные он не мог, потому что их не было либо они говорили об обратном. Аналогичным образом, когда американцы входили в Ирак, разведданные говорили о том, что в Ираке нет химического оружия. И в итоге всё закончилось скандалом. Поэтому на этот раз Буш сослался в своём обращении на report — попросту на репортаж: «CNN сказал, что русские напали на Грузию» — прошли такие репортажи — отсюда я — глава американского государства — принял решение поддержать Грузию.

А дальше Северо-Американские Соединённые Штаты реально ввели свои корабли в Чёрное море. Но когда операция закончилась — пять дней войны плюс ещё несколько дней, пока мир лихорадило, у США всё же спросили: что же это было, уважаемый Буш-младший, зачем были корабли? На что он ответил: это не ко мне, а к CNN, они ошиблись, показывали кадры, говорили, что это бомбардировки Грузии. Мы ввели корабли. А оказалось, что это бомбили Цхинвал, а не Гори. После этого спохватывается CNN: «а ведь действительно, мы перепутали кассеты, вот, сейчас мы покажем, как бомбили Гори. А то, да, был Цхинвал». И показывают — это Цхинвал, идут титры: «Бомбят Цхинвал», а это вот: «Бомбят Гори». Мы исправили ошибку, извините, мы просто неправильно смонтировали сюжет, так как кассеты были неправильно подписаны оператором, техническая ошибка, sorry. Но американские корабли уже были в Чёрном море. И если бы ситуация развернулась несколько иначе, если бы 58-я армия, испугавшись натовских кораблей, не вошла через Рокский тоннель в Южную Осетию; если бы политическое руководство замешкалось, анализируя возможные последствия столкновения с американским флотом в Чёрном море, то тоннель бы взорвали, а Цхинвал разбомбили бы в щепки. Грузия заняла бы и Южную Осетию, и Абхазию, достигла бы своих военных, оперативных, стратегических задач, создав устойчивый американский плацдарм в Закавказье, увеличив границу контроля со своей стороны Кавказского хребта и получив обширный выход в Чёрное море. Россия бы оказалась после этого на краю катастрофы. А всё почему? Потому что CNN «перепутал кассеты», а Буш, сославшись на репортаж, ввёл американский флот. То есть в результате «невинной ошибки» технического сотрудника могла бы быть реализована серьёзная стратегическая задача по установлению прямого американского контроля в Закавказье, усилению американского влияния на Кавказе через Грузию, были бы полностью оккупированы Южная Осетия и Абхазия, осуществлён геноцид целых народов. Итог — контроль над побережьем Чёрного моря уже непосредственно у границ России, американские корабли в его акватории на постоянной основе, военная база НАТО в Сухуми — от всего этого мы были на волосок… Это на одной чаше весов. А на другой — перепутанные кассеты.

Возникает вопрос: случайно ли американцы путают кассеты? Случайно ли Буш делает исторические заявления, ссылаясь на репортаж CNN, а не на официальный доклад министра обороны, коим на тот момент был Роберт Майкл Гейтс, издавший после отставки откровенные мемуары? Всё это есть классическая сетевая операция. Августовский конфликт 2008 года — пример сетевой операции, реализованной американцами, но ответственных за осуществление которой не найдешь: достоверно не установлена сторона, заказывающая конфликт, так же как неясна сторона реализующая. Да, у Саакашвили спрашивали, что ему нужно для того, чтобы решить свои проблемы и войти в НАТО. Он отвечал, что ему нужно много американского оружия. Но формальных объяснений этому можно было найти массу — от желания перевооружить армию до стремления использовать его как фактор устрашения при ведении переговоров. В конце концов, сами по себе поставки оружия — ещё не повод для обвинений в непосредственной подготовке к агрессии.

Сам конфликт 2008 года в Южной Осетии определяется таким понятием, как reality check, то есть сверка с реальностью, её тестирование. Американцы в какой-то момент обнаружили, что нынешняя политическая элита России настаивает на реальном суверенитете: Путин декларирует наличие суверенитета, суверенных интересов, стратегических интересов. Для того чтобы понять, насколько это серьёзно, насколько у России есть потенциал и возможность для того, чтобы настоять на реальном суверенитете, и реализуются такие вещи, осуществляется reality check: насколько декларация России о суверенитете подкреплена реальными возможностями. Для тестирования была выбрана Южная Осетия и «маленькая победоносная война» Саакашвили по отношению к ней. Здесь американцы как практичные люди — и как они это делают обычно везде — пытались реализовать сразу несколько задач: снять проблему «грузинского сепаратизма», что открыло бы Грузии дорогу для вхождения в блок НАТО. Это первое. И второе — продвинуть свой геополитический плацдарм дальше на север, ближе к России, то есть сдвинуть территорию своего влияния ещё в глубь Евразийского континента, непосредственно к границам России, и вместе с тем проверить, протестировать Россию на состоятельность, насколько она отвечает за свои слова. Вот как минимум три крупные задачи и множество мелких решались этой операцией, и Саакашвили здесь выступил просто тряпичной куклой, надетой на американскую руку, а сама Грузия стала разменной монетой американских интересов.

Судьба мелких участников американцев вообще никогда не интересует. Даже если бы следствием этого американского эксперимента стало бы полное уничтожение Грузии, огромные потери в мирном населении, в военном контингенте, если бы итогом стала полная потеря суверенитета грузинским государством, например русские танки не остановились бы на границе Южной Осетии и Грузии, а двинулись бы дальше на Тбилиси и снесли бы проамериканский режим… Ну что ж! Это было бы списано на некие допустимые издержки, на неизбежные военные потери. Американцы бы спокойно записали это в отрицательный баланс, подбили бы «бабки» и стали бы думать, как действовать дальше. Их совершенно не интересует, что будет с населением или экономикой, с социальными процессами, будет ли там стабильность или нестабильность, это в последнюю очередь волнует США, и только при проведении информационных кампаний прикрытия. Всё остальное, в том числе судьба Грузии, американцев не волновало, так же как судьба осетин и населения Южной Осетии в целом. Поэтому когда Саакашвили предложил план полного уничтожения населения Южной Осетии при реализации операции «Чистое поле», он подразумевал именно полный геноцид, изгнание либо уничтожение, очистку этой территории от населения, которое испытывает идеосинкразию по отношению к грузинскому государству, грузинскому национализму. Не к грузинскому населению и не к народам, населяющим Грузию, а именно к унификационным подходам, которые реализует грузинское национальное государство, применяемым по отношению ко всему множеству народов и этносов, населяющих Грузию, Южную Осетию и Абхазию.

Таким образом, в ходе операции 080808 американцы поняли, что у России есть некий задел, в том числе силовой, для того чтобы подтвердить суверенное право на своё стратегическое влияние в этом регионе. Россия вывела Южную Осетию и Абхазию из-под угрожавшего им американского стратегического контроля, доказав свою состоятельность, признав их суверенитет в качестве компенсации за понесённые моральные и материальные военные потери. В принципе, Россия могла бы двинуться и дальше и включить Грузию в её нынешнем состоянии в состав российского стратегического, военно-политического блока на Кавказе. Что, в свою очередь, дало бы большие возможности вообще вывести Закавказье из-под американского влияния. Но нерешительность тогдашнего президента Дмитрия Медведева не позволила этого сделать. У него просто не хватило исторической воли для реализации этого шага. В других же исторических обстоятельствах Грузия стала бы военным трофеем 58-й армии, отвечавшей на вызывающее, наглое поведение грузинских элит. И тогда потери для США, которые считают сегодня Грузию своим плацдармом, военным в том числе, где находятся американские военные базы, были бы гораздо существеннее.

Тем не менее это была первая за последние два десятилетия реальная военная победа России, имеющая даже некий прирост результата. И всё же не надо было на этом останавливаться, потому как любая остановка в геополитике означает начало подготовки к отступлению. Для того чтобы сохранить то, что есть, нужно продолжать геополитическую экспансию, нужно двигать границы дальше, тогда мы сможем удержать то, что есть, или по крайней мере зафиксируемся на какой-то точке. Но эта фиксация, остановка вновь будет означать старт отсчёта времени к началу нового отступления. Конфликт 2008 года был историческим и действительно подтвердил на какой-то период геополитическую субъектность, по крайней мере региональную субъектность России.

Доподлинно известно, что в конфликте 2008 года на стороне Грузии напрямую участвовали американцы — военные консультанты, советники находились при Саакашвили, они оказывали экспертную помощь, тренировали военных, целенаправленно готовя к этой войне. Не говоря уже о снабжении грузинской армии техникой, вооружением и обмундированием американского производства. Почему сетевая война из своей скрытой фазы перешла в открытую?

Дело в том, что сетевые операции реализуются по нарастающей — от soft-power операций к hard-power. Для начала осуществляются самые безобидные попытки установления внешнего контроля: начинается всё с идеологического влияния, с создания идеологических центров, в частности, проамериканских, прозападных, неких неправительственных организаций, НКО, общественных структур, гуманитарных, культурных, которые формально реализуют некоторые гуманитарные программы, получая финансирование с Запада. Не напрямую от США, а через proxy-операторов. Финансирование может идти от европейских государств или вообще от региональных, но фактически всё оно направлено на реализацию американских задач по установлению идеологического влияния в том или ином государстве.

Сначала происходит идеологическая подготовка. И если она происходит успешно, население увлекается предложенными идеологическими моделями — само общество и элиты вместе с ним начинают разворачиваться в эту сторону. В этом случае общество добровольно сдаёт одни свои идеологические позиции и принимает другие. Так, например, было в момент крушения СССР. Западные ценности, культурные, цивилизационные коды стали настолько привлекательными для населения, что произошёл добровольный разворот общества в их сторону. Конечно, они были обусловлены тяжёлым экономическим состоянием, как казалось тогда, но тем не менее в какой-то момент западные культурные коды, элементы культурной информации вытеснили советские. Либеральная революция, которая случилась в 1991–1993 годах, произошла при полной легитимации со стороны масс. Население СССР ожидало этого, но в первую очередь к этому были готовы элиты и какие-то культурные прослойки, интеллигенция, идеологически разложившаяся быстрее остальных. Они аплодировали смене идеологических парадигм, отказу от советских, выродившихся на тот момент идеологических моделей и принятию западных ценностей. Это же создало предпосылки для лёгкой — «бархатной» — смены власти: от некой консервативной советской элитной группы власть была передана либеральным идеологическим кругам, оголтелым западникам-американистам при поддержке интеллигенции и какой-то части населения. Это была добровольная сдача, и это был пример успешной сетевой операции, выполненной самым виртуозным образом, исключительно на уровне идеологии и подмены ценностей. Идеологическая прошивка прошла успешно, хотя и готовилась не одно десятилетие, и привела к колоссальной трансформации в пользу США. Это идеальная сетевая операция. Ибо сетевая операция тем успешнее, чем более бескровно она реализуется; чем более она безболезненна, тем она дешевле, тем эффективнее в итоге: минимум затрат, максимум результата — главный критерий успеха.

В какой-то момент после крушения Советского Союза soft-идеологическое влияние перестало работать. И народ и элиты стали умнее, получили горький опыт, хлебнули последствий. Тогда массы стали сопротивляться прямой идеологической экспансии, оказывая ей противодействие. В этот момент включается следующая стадия — это информационное, более агрессивное воздействие, прямая пропаганда, вытесняющая все иные точки зрения на периферию информационных потоков. Пока элиты на стороне Запада, протесты населения гасятся информационным образом, маргинализируются. Если медийный прессинг перестаёт работать, а элиты, заручившись поддержкой большинства, начинают действовать на стороне народа, создаются предпосылки к неким soft-политическим выступлениям против этих элит — к протестным акциям, выходам несогласной части населения на улицы, на манифестации, на шествия, начинают инициироваться акты неповиновения, спровоцированные гипертрофированным подчёркиванием недостатков и ошибок власти.

Подробно технология сопротивления с помощью ненасильственных акций описана в книге Джина Шарпа «От диктатуры к демократии»[73]. Автор описывает технологию реализации «цветных революций». Неудача такого невооружённого протеста, неуспех политических выступлений населения означает, что следующим этапом, следующей фазой, если не помогает идеологическое воздействие и давление со стороны улицы, будет ужесточение сценария.

Успешность этой технологии мы наблюдали в Грузии в момент «революции роз», до этого то же было в Сербии, потом на Украине. С помощью недовольной части населения и незатейливых политтехнологических ходов, перенаправляя внутренние силы недовольства, заказчики этих процессов вынуждают элиту отказаться от своих управляющих функций и передать власть сформированной Западом контрэлите. Смена режима посредством давления улицы — тоже успешная сетевая операция, чуть более затратная, чуть более активная, чем чистая идеологическая перепрошивка, но тем не менее приводящая к заданному результату довольно легко и так же бескровно. Ну и следующая, по нарастающей, стадия: если не работают «оранжевые» технологии, люди на площадях не могут заставить власть дрогнуть и уйти, в ход идут диверсии и провокации, которые напрягают обстановку, приводят к первой крови, озлобляют стороны, заставляют власть отвечать более жёстко. В этот момент появляется дополнительный аргумент для перехвата власти, как это произошло, например, в Египте или Тунисе. Ситуация накаляется, есть жертвы, но небольшие. Есть кровь, но незначительная. А дальше, если власть и в этом случае не проседает, — жёсткость сценария опять усиливается.

Если и это не помогает, то начинают реализовываться некие организованные силовые действия, создаются отряды сопротивления городских партизан, начинают формироваться повстанческие, как их характеризуют на Западе, группы. Они, теперь уже с оружием в руках, настаивают на своих политических требованиях, на уходе в первую очередь того или иного лидера, на отказе его от власти. На последней, финальной стадии, если вооружённые мятежники не завершили свою задачу, как, например, это произошло в Ливии, где «повстанцы», спонсируемые Западом, так и не вынудили власть отказаться от своих властных функций, по стране наносятся авиаудары, а в некоторых случаях входит международный воинский контингент. Это могут быть силы стран ЕС, либо НАТО, либо ещё каких-то стран, например арабских, — какая угодно конфигурация, что и довершает начатое.

При этом обыденным стало и то, что для осуществления бомбардировок суверенных государств НАТО больше не нуждается ни в каких мандатах. Это, конечно, приятный имиджевый момент, позволяющий сохранить моральный облик, но совсем не обязательный. В ситуации с Ливией мандатом стала резолюция № 1973, которая была принята Совбезом только благодаря стараниям Медведева и которая вообще ничего не говорила о том, что НАТО может бомбить. Однако там был пункт 9, в котором был зашифрован тезис о том, что бомбить можно любой объект любыми средствами, без конкретизации, особенно когда речь идёт о «диктаторской» Ливии. Уж там-то, по натовской логике, можно совершать любые действия. Но если мандата Совбеза нет, это тоже ничего страшного. В Ирак американские войска вошли без мандата, на тех же основаниях до этого бомбили Югославию. Если же вдруг отношения ООН с НАТО как-то не складываются, то американцы просто не обращают внимания на ООН. И всё-таки военное вмешательство — это крайняя мера.

В Россию, например, военное вмешательство крайне нежелательно с учётом того, что у нас пока ещё остаётся ядерный потенциал. Поэтому единственный возможный заход в Россию — это меметическое оружие, sock puppet технологии и twitter-революция. А для этого нужны всеобщая интернетизация, твиттеризация, айфонизация и айподизация. Всё это и создаёт необходимую среду для того, чтобы без всякого оружия поставить под свой контроль территорию России. Начинается всё с формирования идеологических парадигм, и далее по цепочке — информационное, политическое давление на площадях, потом ужесточение протестного сценария со стороны населения, далее повстанческая война, подключение союзников, и уже финальная точка, последний аккорд — это американские бомбардировщики, которые довершают начатое, после чего США и обретают всё в качестве полноправного военного трофея.

Финализация сетевой кампании ложится на военных, которые и помогают «повстанцам» завершить начатое посредством проведения сетецентричных военных операций, о которых подробнее будет сказано в последней главе. Если и это по тем или иным причинам невозможно, опасно или связано с большим риском для вводимого контингента, тогда в ход идут прямые бомбовые удары американской авиации. Зачастую уже без всякого НАТО и лишних формальностей. Просто американские авианосцы подходят в пределы досягаемости авиации, которая и ровняет всё с землей посредством гуманитарных бомбардировок. И это, конечно, уже самая затратная, самая жёсткая и самая уязвимая с точки зрения имиджа стадия завершения сетевой войны, бьющая по репутации, но тем не менее это неизбежное логическое завершение процесса, который начинается с идеологического влияния. И всё это — стадии сетевой войны.

Современная американская концепция «войны шестого поколения» регламентирует эти стадии в указанной последовательности. И горячая стадия — финальная точка — прописывается как некая необходимая и достаточная мера, завершающая процесс. По этой отлаженной схеме американцы и двигаются к единоличной глобальной диктатуре. Они очень технологичные и практичные люди, поэтому и относятся к реализации своей глобальной гегемонии как к технологии — холодно и расчётливо. Им совершенно безразлично будущее захватываемых государств: их история, судьбы народов, перипетии внутренних социальных процессов, трагедия населения, экономический упадок, нищета, голод, эпидемии, болезни, к которым приводит американское вмешательство, перемешивание социальных слоёв, особенно традиционных обществ, в частности арабского мира. Всё это их совершенно не волнует. Америка прагматично двигается к своей цели на основе разработанной технологии. Если план «А» не сработал, переходим к плану «В». Если результат не достигает 30 % от поставленной задачи в запланированные сроки, переходим к плану «С», и т. д. Они действуют механически, по отлаженному алгоритму, раскатывая своим глобализационным катком одну территорию за другой, один народ за другим, государство за государством, без эмоций, практично и технологично. В этом продвижении к цели — неумолимая логика американской экспансии, от которой никто не застрахован, даже союзники, так как сетевая война — что является одним из главных принципов — ведётся против врагов, нейтральных сил и союзников. То есть одновременно, перманентно, против всех, в интересах глобального господства.

Похоже, что единственный вывод, который сделала российская власть в ходе сетевых процессов, происходящих на постсоветском пространстве в последние годы, — Америка сильна, мы растеряны, жалки и беспомощны, поэтому лучше не злить «большого брата», оттягивая свой конец, может быть, не тронет… Тронет! Холодно, расчётливо, а для убедительности предъявит пакет документов о необходимости ликвидации России как неэффективной, слишком большой, плохо управляемой, недемократической территории, принятый конгрессом США в трёх чтениях. Пресловутый «административный ресурс», которым так гордится нынешняя власть, это, пожалуй, единственное, что у нас вообще осталось. Не стоит, правда, забывать, что мощь административного ресурса основана на вере населения в то, что «власть сильна». Стоит этой вере пошатнуться, и последний оплот власти пойдёт прахом. Левиафан сильного государства российского давно умер — и его туша разлагается[74].

Результатом «оранжевой революции» в России станет внешнее американское управление как неизбежный факт. К власти придёт «марионетка системы» — будь то человек или группа, которая будет беспрекословно отдавать под козырек большому заокеанскому сатане. Все остальные силы, в том числе считающие себя патриотическими, даже если примут самое активное участие в свержении нынешнего режима, будут отправлены на помойку. Американский диктат — неизбежный результат «оранжевой» или «белоленточной» революции в России, как ни назови, поэтому все, кто работает на американскую сетевую революцию сегодня, — неизбежные враги России, подлежащие ликвидации в любом случае, при любом исходе.

При сохранении нынешнего положения дел ослеплённая Россия в беспамятстве всё равно движется в пропасть, только чуть медленнее, отвлекаясь на бессмысленные шараханья из стороны в сторону. Либеральная экономика — быстрая смерть. Либеральные подходы, за которые судорожно продолжает цепляться нынешняя власть в поисках «экономической эффективности», — для широких российских масс всё равно что куча испражнений на праздничном столе — ничего, кроме омерзения, отвращения и тошноты, не вызывает. Можно, конечно, сказать, что это не дерьмо, а необходимый элемент улучшения нашей жизни, рассмотренный в рамках доминации концепта современного искусства. Но тогда следующим элементом улучшения нашей жизни следует признать деревянный ящик, крышку и горсть гвоздей. Согласно последним социологическим замерам, этот элемент «лучшей жизни» всё ещё имеет наибольшую востребованность. Компактное национальное государство европейского типа — «маленькая страна» без «чурок и Кавказа» — та же сетевая диверсия западной агентуры, только сбоку.

Учитывая все прежние попытки сместить действующий режим, которые пока кончились ничем, а также целеустремлённость американских стратегов в достижении собственных целей, можно сделать вывод, что «бархатная революция» в России будет кровавой, жестокой и с большими жертвами. Полиэтничное, мультиконфессиональное большое пространство, хартленд, сердцевинная земля, оплот сухопутной цивилизации будет распадаться так, что содрогнётся весь мир.

Америка сама уже будет не рада, скорее всего, после этого её и самой не станет, но нам от этого не легче. Для того чтобы избежать назревающего крушения, наша власть должна стать сакральной. Как минимум она должна стать содержательной, немедленно признать геополитические законы и логику развития русской истории, признать абсолют России, предопределённость нашего континентального имперского величия, необходимость утверждения наших геополитических интересов на Евразийском континенте и неизбежность признания нашего геополитического оппонента — США — абсолютным врагом. «Россия может быть либо великой, либо никакой» — должно быть высечено на кремлёвских скрижалях. С этой фразой на устах должен просыпаться каждый кремлёвский чиновник. Не нынешний — этому уже всё равно, но грядущий — признающий абсолют русского величия. Американская сетевая угроза уже рядом с нами, мы глядим в её бездну и моргаем.

Волнения в Сирии, начавшиеся в середине марта 2011 года на фоне аналогичных событий в Тунисе, Египте, Ливии, стали необходимым фоном для смены правящего режима с последующей десуверенизацией Сирии. Основным инструментом делегитимации власти поначалу являлись уличные волнения, перерастающие в столкновения демонстрантов с органами правопорядка. Однако эффективное противодействие со стороны сирийских властей заставило заказчиков перейти к более жёстким сценариям. Необходимое для достижения цели количество погибших в каждом отдельном случае зависит от того, насколько либеральным или авторитарным является режим, так как именно количество погибших в уличных столкновениях напрямую влияет на скорость перехода к методам более жёсткого давления. К тому моменту, как количество погибших полицейских и военных оценивалось властями Сирии в 350 человек, а количество погибших демонстрантов, по данным правозащитников, дошло до 1300 человек, и начался переход к стадии прямого вооружённого столкновения с властями начавшими складываться силами так называемой «Свободной армия Сирии».

Всё это, по мнению западных экспертов, стало результатом высокой степени авторитарности, централизации власти, наличия порядка, из чего всегда следует неизбежное ужесточение давления со стороны инициаторов процессов дестабилизации, а учитывая высокие показатели количества жертв в таких случаях, силовое вмешательство практически неизбежно. Как сообщали в тот период мировые СМИ: «В ходе столкновений применяются военная техника и армейские подразделения, ряд городов были просто взяты штурмом. Потоки беженцев, в основном женщины и дети, спасаются бегством в Турцию. Их количество уже превысило 10 000 человек».

Однако силовому вмешательству извне обязательно предшествует фаза подготовки предварительных условий, которые в случае с Сирией выразились в развитии ситуации до степени неспособности власти подавлять и даже контролировать уличную активность. Из-за чего количество жертв, особенно среди демонстрантов, стремительно возросло.

В условиях контроля над СМИ и средствами передачи информации основная роль в мобилизации уличных масс была отведена блогосфере и сетевым средствам трансляции. Акцент — на формирование негативного образа действующей власти и подготовку общественного мнения к неизбежности силового варианта решения со стороны Запада, внешнего вмешательства во внутриполитическую ситуацию Сирии, неизбежность смещения Башара Асада — как единственно возможный позитивный сценарий развития. Для достижения данного эффекта западными стратегами активно использовалось меметическое оружие (memetic warfare) и sock puppet технологии. С учётом того, что базовые дестабилизационные сети на территории Сирии, а также за её пределами уже сформированы и функционируют, а их выявление и искоренение требует значительного времени, наиболее целесообразным было бы начать сетевую активность в противоположенном направлении с одновременным разворачиванием собственных сетей на территории противника. Наиболее доступными сферами в этой связи является англоязычная блогосфера, а также территория стран Западной Европы, в первую очередь Франции, возможно, Италии. Косвенной, фоновой поддержкой могла бы стать активность в русскоязычной блогосфере и медиапространстве — как в наиболее расположенных к поддержке интересов нынешнего сирийского режима, а также наибольшим образом настроенных в антиамериканистском ключе. Всё это не исключало продолжения активной работы в арабоязычном сегменте блогосферы, на территории непосредственно Сирии и других арабских стран. Однако, к сожалению, сирийский режим сделал ставку исключительно на силовое воздействие, что в итоге и привело к стремительной эскалации именно сценария жёсткого гражданского столкновения с использованием всех видов обычных вооружений с обеих сторон. Вместе с тем сетевые технологии могли бы минимализировать потери, в первую очередь сократить человеческие жертвы. В итоге ситуация приняла максимально кровавые формы, и обратить её уже невозможно.

Как бы ни обстояли дела в Сирии на сегодня, очевидно, что это не первая и не последняя точка приложения сетевой активности глобального Запада, направленной на установление стратегического контроля и внешнего управления. А раз так, то следует внимательно, с учётом уже допущенных прежде ошибок проанализировать сирийскую ситуацию, прикинув по ходу дела, как можно было бы поступить иначе, какие сетевые технологии и подходы можно было бы применить для минимализации последствий, а то и для обращения ситуации вспять.

Что действительно было недооценено сирийскими властями в контексте только-только разгорающегося конфликта, так это роль блогосферы. Это потом уже стало очевидным, что именно с помощью online социальных сетей противникам Башара Асада удалось очень быстро радикализировать ситуацию, стремительно переведя её из состояния мирного уличного протеста в состояние гражданской войны. Но поначалу — то ли в силу недостаточной осведомлённости о реальном влиянии социальных сетей на сирийское общество, то ли просто ввиду технологической несостоятельности — сирийские власти практически проигнорировали этот инструмент реального воздействия на ситуацию. И напрасно. Хотя пара неуклюжих попыток всё же была предпринята: создав какое-то количество виртуалов в online социальных сетях Twitter и Facebook, сирийские спецслужбы попытались имитировать наличие большого количества сторонников режима, высказывающих альтернативную настроенным прозападным образом блогерам точку зрения. Однако сделано это было настолько топорно и неуклюже, что всё это фейковое множество сторонников Асада было очень быстро вычислено и удалено администрацией самих американских, следует заметить, сетей. Потерпев неудачу, ни сирийские спецслужбы, ни другие службы больше к этой теме не возвращались.

И всё же, осмыслив ошибки, к влиянию в блогосфере следовало вернуться. Однако действовать необходимо было не столь прямолинейно. В целом процесс нужно было разделить на несколько сфер влияния, задействовав те или иные специфические целевые сегменты глобальной сети Интернет. Одним из важнейших сегментов, особенно для влияния на ситуацию, связанную с Сирией, являются англоязычные блогеры арабского мира, Европы, США и, как ни странно, России. Именно англоязычный сегмент Интернета настроен наиболее критичным по отношению к режиму Асада образом. Именно там доминирует прямая, ничем не прикрытая, грубая западная пропаганда, исходя из того, что в этом сегменте «все свои», а значит, можно не выбирать выражения, транслируя прямое и полное отрицание, особенно не заботясь о достоверности приводимых фактов и весомости аргументов. Именно поэтому данная среда и наиболее восприимчива к альтернативным точкам зрения, особенно подтверждённым реальными, доказанными фактами. Один подобный реальный, обоснованный вброс стоит десятков терабайт эмоциональной, но при этом ничем не обоснованной антисирийской демагогии, огромными порциями инспирируемой специальными подразделениями Госдепа и Пентагона. Капля факта, помноженная на минимальную непредвзятость, очень быстро создаёт значительный перевес в пользу пострадавшей стороны, коей в данном случае и является режим Асада, который не лучше, но и не хуже любых других режимов данного региона.

Вторым по значимости следует признать сегмент арабоязычных блогеров Европы, США и опять-таки России. Здесь аудитория хоть и значительно уже, но при этом — более целевая. Арабские диаспоры имеют огромное влияние, особенно в Европе и США. Их представители входят в парламенты и другие органы власти многих стран. СМИ, выходящие на арабском языке, имеют аудиторию, если брать в абсолютных величинах, не многим меньшую, чем аудитория базовых обществ. А если принять во внимание общее безразличие и апатию граждан как государств Европы, так и США к происходящему в мире и повышенный интерес арабских сообществ этих государств к событиям в арабских странах, то влияние арабоязычных СМИ может быть даже и более значительным по совокупности затрат и эффекта. Плюс к этому арабская среда более сплоченна, а значит, способна на организованные уличные выступления — принимая ту или иную сторону. Тем ценнее влияние именно на арабоязычный сегмент блогосферы стран Европы и США, где довольно чувствительно относятся к выражению общественного мнения, по крайней мере в сравнении с самим арабским миром, где массовые выступления зачастую есть проявление темперамента, а не политической активности.

Третьим по значимости следует признать исламский сегмент блогосферы в России и СНГ. Ведь именно Россия в конечном итоге сыграла ключевую роль в том, что прямой военный удар по Сирии был отложен на неопределённый срок, а влияние исламского сообщества в российском сегменте Интернета довольно велико. Это становится тем более важным фактором, если учесть, какое количество выходцев с российского Северного Кавказа в конечном итоге пополнило ряды боевиков, воюющих с регулярными войсками Асада. А это, в свою очередь, имеет не только военные, но и имиджевые последствия. К тому же все эти выходцы с Северного Кавказа являются потенциальной проблемой и для самой России. Как бы развивалась ситуация и сколько боевиков с российского Кавказа оказалось бы в Сирии, если бы этому сегменту было уделено должное внимание, — можно только гадать. Однако, что не подвергается сомнению, так это то, что если бы альтернативная, пророссийская точка зрения на сирийскую ситуацию была представлена должным образом, например кавказскими блогерами, количество «солдат удачи» из России, принявших участие в сирийских боях на стороне «повстанцев», точно было бы гораздо меньше.

Более массовой, но при этом и более рыхлой аудиторией, которой следовало бы уделить внимание, является также антиамериканистский сегмент общества в России и в целом в СНГ. Собственно, антиамериканистские взгляды на этом пространстве разделяет подавляющее большинство, а значит, при грамотной увязке выступлений против режима Асада с интересами США, а также при должной акцентировке в целом инструментальности происходящих на Ближнем Востоке процессов симпатии большинства были бы на стороне России и её властей, которые прямым образом встали на сторону действующего сирийского режима. Это придало бы предпринятым российским руководством шагам большую легитимность, а также в целом сплотило бы общество не только внутри России, но и на всём постсоветском пространстве.

Меньшее, скорее опциональное, но всё же важное, с учётом исторических последствий, значение могло бы иметь влияние на многочисленные локальные сегменты, например такие как антиглобалисты или троцкисты Европы, экологи, сторонники многополярности и другие небольшие, но довольно активные в интернет-пространстве группы. Все они при некоторых усилиях также скорее приняли бы сторону Асада или сохранили нейтралитет, нежели разделили бы позицию США и их союзников.

Всё вышеперечисленное требовало какого-то внимания и, конечно, финансирования, объёмы которого в любом случае несопоставимы и на несколько порядков меньше тех финансовых потерь, которые в итоге понесла как Сирия, так и её союзники, прежде всего Россия, испытывающая и прямые, и косвенные издержки. И если сирийской стороне довольно сложно было бы справиться с технологичным освоением вышеперечисленных сегментов блогосферы, тем более с тем, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, то российская сторона вполне могла бы организовать данный процесс. В России достаточно и специалистов, и ресурсов. Однако заказчик подобных технологичных сетевых ходов, отвечающих на сетевую активность глобального Запада, так и не появился — ни в Сирии, ни в России, ни в других странах, в результате мы имеем то, что имеем, — полный контроль над ситуацией со стороны США — на земле, в воздухе, в блогосфере.

Несмотря на отсутствие заказчика сетевого ответа в Сирии, попробуем всё же представить себе, что можно было бы сделать в этой области для облегчения ситуации либо, при удачном исполнении, для обращения событий вспять.

Для начала необходимо было бы обратиться к тому, что лежит буквально на поверхности, а именно попытаться создать ощутимую, визуально обнаружимую волну постингов в блогосфере в поддержку сирийского режима с осуждением американских попыток десуверенизации. Естественно, что распространяемый контент должен быть предельно качественным, аргументированным, опирающимся на достоверную информацию с места событий, которой предостаточно у сирийских властей и независимых незападных наблюдателей. Данная информационная волна должна была стартовать в перечисленных выше средах одновременно, то есть как в англоязычном сегменте Запада в целом и арабского мира в частности, так и в русскоязычной среде.

Данный старт необходимо было бы подкрепить использованием sock puppet подходов, технологично ретранслируя постинги топовых блогеров с помощью спровоцированной активности многочисленных виртуалов и даже ботов, автоматически ретранслирующих создаваемый штучным образом качественный контент. Такая синхронизация неизбежно привела бы к очень быстрому самоиндукционному вовлечению новых, «незаказанных» блогеров в процесс распространения созданных постов, а также тематических мемов посредством массового френжения релевантных блогов теми, кто вовлечён в кампанию как спровоцированно, так и стихийно. В итоге этой первой фазы объём ретранслируемого контента если бы даже не полностью вытеснил, то хотя бы уровнялся с антисирийским потоком, созданным западными технологами. Ответ в этом случае был бы как минимум симметричным.

Следующий этап более детализированный, он должен был бы заключаться во внимательном мониторинге возникшей вследствие уравнивания объёма информации перекрёстной переписке как реальных участников, так и sock puppet модераторов кампании. Суть — в необходимости ответов на все негативные выпады в адрес сирийского режима, а также в написании комментариев ко всем постингам в поддержку действий западных технологов в Сирии. Тем самым необходимо было бы добиться уравновешивания теперь уже объёма и обоснованности комментариев в наиболее популярных и массовых ветках. В идеале — во всех. Ни один из негативных комментариев не должен оставаться без ответа. Это имеет огромный эффект воздействия на так называемую пассивную аудиторию блогосферы — самый массовый сегмент тех, кто заходит в блоги просто почитать и, не имея собственного мнения, пытается сформировать его, анализируя аргументы «за» и «против», приводимые активными участниками. И если в этой ситуации одна из сторон будет выглядеть более убедительно, симпатии масс, а значит, и общественное мнение в целом будут автоматически смещаться в эту сторону.

Если же брать конкретно русскоязычный сегмент, то к уже описанному подходу следовало бы добавить размещение в русскоязычных блогах текстов на английском языке, а также подключение англоязычных френдов российскими участниками кампании. Это необходимо не только для транснационализации процесса — создания перекрёстного обмена мнениями, но и, как следствие, для мониторинга основных трендов, возникающих в англоязычном сегменте, с последующим заведомым предупреждением их возникновения в русскоязычной среде. А это уже действие на опережение.

Данные мероприятия представляют необходимым минимум для создания информационного фона, своего рода контекста, имеющего огромное значение для дальнейших действий уже не только в блогосфере, с переносом в медиапространство, но и в ofine-среде.

Отдельно следует остановиться на создании и продвижении фоновых мемов, формирующих и ретранслирующих позитивный образ Сирии как пострадавшей стороны. Создание мемов — это целая отрасль, которая должна учитывать множество нюансов, не очевидных на первый взгляд. Недостаточно просто создать рисунки, карикатуры, видео, слоганы, касающиеся заданной ситуации. Для того чтобы стать мемами, они должны иметь потенциал вирусного распространения, а этого возможно добиться, лишь понимая самые тонкие контекстные детали и особенности культурного восприятия каждой упомянутой среды в отдельности. То, что может казаться смешным в западной среде, вызывает злобу и отторжение в арабской или воспринимается совершенно нейтрально, без всякого интереса в среде русскоязычной. Всё это культурное нюансирование должно быть учтено особым креативным классом создателей мемов, понимающих не только культурные особенности сред, но и имеющих представления о механизмах работы медиа, о форматах СМИ в разных странах, о погрешностях блогосферы и важности тайминга, имеющего огромное значение в реагировании на событийную составляющую процесса. То, что фасцинирует в один момент, абсолютно бессмысленно и неинтересно в другой, а значит, каким бы качественным и креативным ни был созданный мем, он не получит распространения и, соответственно, не окажет влияния на культурную и медиасреду, если время его вброса прошло. Всё это делает создателей мемов особой кастой сверхлюдей в современном медиапространстве.

На чём действительно можно было бы сыграть при производстве мемов, так это на теме провоцирования гордости за Сирию как стабильную страну. Чувство патриотизма является базовым для практически любого общества, а также наиболее массовым в социальном плане. Даже если человек является законченным обывателем, абсолютно не интересующимся ни политикой, ни международными проблемами, то даже в этом случае он знает, гражданином или жителем какой страны он является и каковы её основные визуальные признаки — флаг, герб, как выглядит руководитель, каковы основные параметры общества, в котором он живёт. А следовательно, обыгрывание очевидных, лежащих на поверхности тем и образов сирийского государства, акцентирование его преимуществ, коих в действительности немало, могло бы вызвать ощутимую волну внутреннего патриотизма, противостоящего тем, кто пытается всё это разрушить. Во многом именно это и было сделано, пусть даже на более низком технологическом уровне. В целом Асаду удалось удержать на своей стороне симпатии большинства жителей сирийского государства, а это уже немало в ситуации, когда речь идёт о гражданском конфликте. Именно это в конечном итоге и стало главной причиной, по которой инициаторам десуверенизации Сирии пришлось обратиться к внешнему рекрутированию кадров для борьбы с сирийским режимом по всему миру.

Хорошим медийным образом стал, собственно, сам Башар Асад, удерживающий страну от американского управляемого хаоса. Именно подача его образа на фоне военной машины США, разрушающей всё живое, а не на фоне сражающихся с режимом «повстанцев», значительно повысила его медийный и политический статус, заставила говорить о нём как о герое, не побоявшемся бросить вызов американскому «большому сатане».

К удачным мемным сюжетам следует отнести и обиду за возможную потерю суверенитета, что всегда коррелирует с внутренним патриотизмом большинства, и тему выступления американской «Империи» против суверенных государств в целом. Весьма благодарной мем-средой, довольно активно эксплуатируемой по всему миру, является антиамериканизм — как явление. Конкретно, если говорить о Сирии, — культивирование негативного образа США в арабском мире, которые однозначно воспринимаются подавляющим большинством как оккупанты, последствиями действий которых являются неизбежные кровь, слёзы, жертвы.

Очень часто информационное поле буквально взрывают публикации, пусть даже порой сфабрикованные, поддельные, но не мене часто и реальные интервью американских и европейских блогеров в поддержку сирийского режима. Это является своего рода троллингом именно западной среды, играющим на струнках негласного цивилизационного разделения по принципу «свой» — «чужой», когда как бы «свой» вдруг начинает играть на стороне «противника», что обостряет антиамериканские настроения.

Ну и, конечно, самое простое, что и так было реализовано в значительной степени, — создание серии статей в поддержку Сирии и их размещение в различных СМИ, в первую очередь российских. Данная мера представляет собой своего рода воздействие на целевую аудиторию, ориентирована на российские элиты, переговорщиков, лиц, принимающих решения, первых лиц государства — раз уж именно от России так много зависит в сирийской ситуации.

Сетевой ответ в Сирии, что следует из самой концепции сетевых войн, мог не только состоять из online-акций, но и включать в себя действия реальных социальных сетей в различных уголках планеты. Конечно, в первую очередь речь идёт о сирийских сетях, основанных на диаспорах, и в целом об арабских сетях по всему миру, а главными объектами воздействия при этом становятся Европа и США — основные акторы дестабилизации сирийской ситуации и заказчики происходящих там процессов. В этой связи основной задачей становится перенесение хаотических процессов на территорию Европы через активацию сирийской диаспоры. Шире, в качестве фоновой поддержки, возможны создание, диверсификация и активация не только сирийских, но и арабских сетей на территории Европы и США.

Во время встречи представителя сирийской оппозиции Махмуда аль-Хамза со специальным представителем президента РФ Михаилом Маргеловым[75] в Москве, возле здания РИА «Новости», где проходила пресс-конференция по итогам встречи, собралось некоторое количество сирийцев, которые попытались провести несанкционированный митинг. Попытка была пресечена властями, однако подобные мирные акции, предварительно зарегистрированные и проведённые в рамках закона, являются хорошим сигналом, демонстрирующим настроения в обществе, особенно при участии в них граждан России — молодёжных, общественных организаций. То же касается других государств, правительства которых лояльны или нейтральны по отношению к сирийскому режиму.

Выступления в Париже против проекта резолюции по Сирии, который пыталась провести в Совбезе ООН Франция, — хороший способ мобилизовать представителей довольно многочисленной арабской диаспоры. Такие выступления, с одной стороны, оказывают моральное давление на французские власти в сирийском вопросе, с другой — предоставляют возможность ещё раз мобилизовать недовольных собственным положением во Франции, настаивающей на необходимости интеграции приезжих на строгих светских основаниях. Взяв за основу общую арабскую напряжённость, не имеющую отношения к политике и носящую исключительно социальный характер, при грамотном управлении можно канализировать стихийный протест, в случае, если он станет более-менее массовым, в сторону политического давления по сирийскому вопросу. Учитывая чувствительность европейских властей к подобного рода акциям, это вполне может иметь реальные последствия. Здесь наиболее эффективным является жёсткий сценарий — несанкционированное массовое выступление сирийцев при поддержке выходцев из других арабских стран, перетекающее в уже привычные для Парижа и других французских городов погромы и столкновения с полицией. По крайней мере, это станет симметричным ответом на те усилия, которые осуществляют Франция и некоторые другие государства Европы для дестабилизации ситуации с последующей сетевой оккупацией не только Сирии, но и других государств арабского мира.

Хорошо мыслить абстрактными технологическими категориями, добиваясь нужного тебе политического результата до тех пор, пока такие же технологические ходы не будут предприняты против тебя самого. «Дерьмом в своей постели» назвал Шарль де Голль выступления студентов в Париже в мае 1968 года. Похоже, пришло время напомнить французскому руководству, что за любую внешнеполитическую активность ему придётся отвечать, обнаружив такие нежелательные последствия непопулярных во всём мире решений французского правительства в собственной постели, у себя под боком, в своём доме.

К социальным группам, которые могут подключиться к выступлениям в поддержку Сирии и против французской активности в этом государстве, можно отнести и другие внутренние силы. Например, футбольных фанатов, среди которых могут быть уже не только сирийцы и арабы, но и коренные европейцы. При грамотном подходе их могут поддержать антиглобалисты, а вслед за ними и другие леваки, всегда достаточно активные во внутрифранцузской политике, — антифа, троцкисты, марксисты и прочие мелкие, но агрессивные политические группы. И здесь уже нынешнее руководство позавидует де Голлю…

Начинаются подобные выступления с несанкционированного митинга сирийцев в Париже, например, против очередного голосования по проекту резолюции по Сирии, с последующим разгоном — несколько сот человек, большинство — сирийцы из Парижа, модераторы — сирийцы из Сирии, сотрудники сирийских спецслужб, военные. Но постепенно к протестам подключаются и другие социальные группы, видя, как несправедливо и жёстко власть реагирует на справедливый и мирный протест тех, кто просто отстаивает интересы своей страны, своего народа, всех обездоленных арабского мира. Выступлению предшествует предварительная медиаподготовка, основные параметры которой были описаны выше, целью которой является быстрая мобилизация релевантных социальных комьюнити на поддержку выступлений.

Представьте себе такую картину: разъярённая толпа сирийских граждан — хотя, может быть, это граждане Египта или Ирана: точно установить невозможно — тащит за собой буквально волоком тело мужчины, одетого в униформу без опознавательных знаков. Время от времени кто-то из толпы отпускает тычки, в мужчину летят предметы и плевки. Следом, торжествуя, держа над головой снайперскую винтовку, идёт ещё одна группа людей, ликуя и скандируя антиамериканские лозунги. Процессия движется к ближайшему полицейскому участку, дабы сдать туда задержанного и арестованного самими гражданами снайпера, стрелявшего по толпе. Расправа над пойманным снайпером прямо на улице — это то, чего не успела предотвратить полиция в другом городе спустя день, не смогла сдержать гнев возмущения мирных жителей, на глазах у которых были убиты их соплеменники. Однако очень быстро все поняли — стреляют не полицейские, а американские наёмники, чтобы спровоцировать беспорядки.

Антиамериканские акции протеста в Сирии и далее по арабским странам — это то, что сплотило общество, раздираемое внутренними противоречиями. Нападения на американцев стали нормой, а кое-где даже чем-то вроде развлечения. Группы радикалов объявили охоту на янки, назначив вознаграждение, и теперь каждый уважающий себя гражданин считает своим долгом — дело даже не в деньгах — выразить вербально, физически, лично отношение к тому, что творят США по всему миру. Официальные власти призывают не нападать на граждан США, утверждая, что они не виноваты, а виновата американская верхушка — «одержимые безумцы, пускающие как свой народ, так и другие народы мира, в том числе арабов, в топку своей агрессивной имперской экспансионистской политики», — тем не менее нападения на граждан США участились даже на территории стран ЕС. Это стало уже какой-то манией. Быть американцем теперь не только не модно, но и опасно. Публичные разоблачения не только политики США, но и диверсий, устроенных спецслужбами этого государства по заказу правительства, — весьма действенный метод ведения сетевой войны.

Публичные заявления, сочетающиеся с описанными акциями, — не менее важное средство. Именно первые лица — их мнение, их позиция — всегда в центре информационных потоков, что бы ни происходило и как бы ни оценивали их заявления представители тех или иных СМИ. В ситуации с Сирией — это, конечно, как сам президент страны Башар Асад, так и его брат Махир Асад, а также послы Сирии в Европе, Америке, России. Все они должны говорить как можно больше и как можно более содержательно, сокращая объём формальных дипломатических фраз в пользу ярких и хлёстких оценок и суждений. Ведь их голос самый громкий в любой ситуации, связанной с Сирией, и только он имеет шанс не потонуть в общем гуле западных голосов, вещающих только «свою правду». При этом следовало бы избегать прямых антиеврейских выпадов, свойственных лидерам арабских стран, так как это демобилизует большие социальные сегменты, особенно в Европе и США. Проще говоря — это просто технологически невыгодно. При этом необходимо правильно расставлять акценты в развитии темы антиамериканизма, отделяя американские элиты от обычных американцев, которые «не виноваты» и являются заложниками «американской агрессивной имперской политики на Ближнем Востоке», — с гуманитарной точки зрения это более привлекательная, выдержанная позиция.

Что действительно мобилизует массы людей, помимо собственного материального благосостояния, так это понятный и чётко сформулированный антиамериканизм. Против американской оккупации арабского мира при правильном подходе можно выводить сотни и даже тысячи людей по всему миру, и в первую очередь в самом арабском мире. Главное — правильно расставлять акценты. Проповедникам западного образа жизни довольно долго удавалось морочить голову миллионам человек, продвигая проект так называемой глобализации. Подавалось это как удобная в быту унификация всего и вся. Якобы проект глобализации делает жизнь более комфортной, предметы потребления и быта — более универсальными, средства коммуникации, связи и транспорта — единообразными. Однако практика показала, что стремление транснациональных корпораций к наживе сводит на нет все удобства глобализации. А последние иллюзии относительно бытовых преимуществ этого процесса разрушает бесконечное множество стандартов зарядных устройств к мобильным телефонам. После этого разговор об удобствах глобализации можно заканчивать.

За то же самое время, которое ушло на процесс продвижения проекта западной глобализации, жители многих государств столкнулись с обратной её стороной, скромно умалчиваемой западными пропагандистами. В первую очередь речь идёт о частичном или полном лишении суверенитета, во вторую — о потребительском отношении Запада ко всему, что изначально в этот Запад не входит, и в третью — об абсолютно расистском цивилизационном высокомерии инициаторов глобализации: всякий, кто не принадлежит к западной цивилизации, — варвар или дикарь, человек второго, а то и третьего сорта[76]. Всё это в полном объёме мы смогли созерцать в том числе и в арабском мире, поэтому тезис, направленный против американской глобализации арабского мира, является весьма убедительным и обоснованным на сегодняшний момент.

Туда же, где люди устали от однообразия и социальной статики, пришёл многообразный, весёлый и захватывающий дух «американский беспорядок». В арабском мире он принял несколько кровавые формы, ну а что вы, собственно, хотели? Это только в «цивилизованных» странах всё проходит по «бархатному», цивилизованному сценарию. Для стран второго мира — революции «цветные». А там, где государства населены сплошь «дикарями», всё происходит довольно кроваво — это и есть американский подход, опробованный ещё первыми колонизаторами Северной Америки на практике и с тех пор вошедший в повседневный оборот везде, где Америка устанавливает свои «порядки». Против «американского порядка» в арабском мире — ещё один мобилизационный тезис.

Сам по себе термин «демократия», в отрыве от контекста, ещё ничего не значит, ибо «власть народа», как любят говорить популяризаторы этого термина, — это явление довольно субъективное, сколько народов — столько и демократий. Например, французский философ Ален де Бенуа разделяет демократию как минимум на три типа — «демократия свободы», «демократия равенства» и «демократия братства». Первый тип демократии — собственно либеральная демократия, насаждаемая Западом. Но даже она делиться как минимум на два подвида — демократия европейского типа и американская демократия. Это как английский и американский английский языки — вроде по сути одно и то же, но в деталях сильно отличаются друг от друга. «Демократия равенства» — это все социалистические модели устройства, к которым можно отнести и канувшие в Лету советскую демократию и демократию ГДР, и всё ещё существующие демократии КНДР или Демократическую республику Конго. А вот «демократия братства» — это гармоничная модель родственных связей общинного традиционного общества, которое и представляют собой большинство арабских государств. Вот именно эта «демократия братства» больше всего раздражает Запад, стремящийся разрушить её и заменить западной «демократией свободы». Но сделать это можно только путём разрушения того, что сложилось в арабском мире столетиями. Отсюда следующий тезис: американская демократия, равно как США и новый американский мир, — это кровь и хаос. В таком свете всё, что противостоит американскому хаосу, принимает однозначно позитивную окраску, как следствие, ответом на американский хаос становится формула «Асад — это стабильность!».

Сюда же можно добавить социальные лозунги, мобилизующие левую часть французского общества, возмущённого монетаристскими антикризисными шагами своего правительства, сначала Саркози, а потом Олланда. Желательный сценарий — уличные столкновения с полицией, активизация арабских кварталов, поджоги автомобилей, перевёрнутые автобусы — демонстрация угрозы массовых арабских выступлений по всей Франции в поддержку Сирии и арабского мира — против американского произвола и его поддержки со стороны французских властей. Конечно же, с перспективой расползания на другие страны Западной Европы, являющиеся союзниками США по НАТО.

Все вышеперечисленные меры могли бы стать и отчасти стали своего рода дорожной картой по перехвату сетевой инициативы в сирийском конфликте. Могли бы стать, если бы Россия действовала активнее. Имеющаяся же активность прямо пропорциональна историческому масштабу мысли нынешней российской политической элиты.

Наблюдая за происходящими на Ближнем Востоке событиями, всё чаще не удаётся избавиться от ощущения, что ситуация там выходит из-под американского контроля. Например, тогда, когда к власти приходят исламисты, — а ведь это те люди, которые устроили теракт 11 сентября. Или когда, например, возникший революционный процесс вдруг внезапно, волшебным образом, останавливается, как это было в Бахрейне. «Зачем вообще США нужен этот арабский мир?» — задаётся вопросом сторонний наблюдатель.

Отвечая на этот вопрос, стоит всё же чуть более подробно остановиться на предпосылках того, что в экспертном и медийном сообществе получило название «арабская весна». Дело в том, что на наших глазах США последовательно реализуют свой план «Великий Ближний Восток», принятый в 2004 году на саммите НАТО в Анкаре и подписанный ещё Джорджем Бушем-младшим. Смысл этого плана, как уже было упомянуто, — перемешать традиционные арабские общества. Но что это значит для самих арабских обществ и почему это так важно для Америки?

После освобождения колоний от метрополий большинство арабских государств были созданы по европейскому шаблону национального государства — йtat nation, но являлись таковыми только номинально. Фактически же они состояли из кланов, опирались на традицию, на устоявшиеся консервативные социальные модели и совершенно в этой связи были невосприимчивы к западным идеологическим ценностям, к воздействию западного мировоззренческого кода. То есть в этих арабских государствах невозможно было провести первую фазу сетевой войны — насаждение идеологического влияния. Потому что у традиционного общества к чужеродным идеологическим моделям есть иммунитет. Особенно к западным. Они их вообще никак не воспринимают. На них никак не действует западная пропаганда, увлекая за собой единицы. Остальное же население демонстрирует к «прогрессивным» западным ценностям полное безразличие.

Этот мировоззренческий иммунитет является следствием некой закрытости традиционного общества. Такое общество не открыто, что недопустимо в представлении теоретиков западной глобализации, таких, например, как Карл Поппер, посвятивший этой теме свой фундаментальный идеологический труд «Открытое общество и его враги»[77]. Когда общество открыто, оно восприимчиво к идеологическому воздействию. Вот как раз врагами такого открытого общества и являются общества, которые условно «закрыты». Но закрыты они только для западного цивилизационного воздействия. Поэтому-то они и стоят на пути, а иногда, что ещё хуже, противодействуют этой «открытости». Весь Ближний Восток состоит из таких вот «закрытых» обществ, невосприимчивых к идеологическому влиянию. А это значит, что первый пункт реализации стратегии сетевых войн просто невозможен, поэтому сразу переходим ко второму.

А второй пункт — это население, которое выходит на улицы. Естественно, что в каждом обществе находятся недовольные и у каждого режима, даже у самого эффективного, есть просчёты, в основном экономические. В социальной сфере всегда, в любом государстве есть слабые места, которые можно разогреть, раскачать и использовать для дестабилизации. Поэтому для арабского мира и был принят этот план «Великий Ближний Восток» — для перемалывания этого пространства «закрытых» обществ, для его перемешивания, для создания на его основе более открытого, более гражданского общества — общества атомизированных индивидуумов.

Гражданское общество — это антипод коллективной субъектности, какой она является в арабском мире. Это, напротив, дробная, атомизированная биомасса, когда в центр общества помещается одинокий индивид. Его безопасность обеспечивается государством, полицейскими силами, армией. В традиционном же обществе безопасность обеспечивается кланами, общинами, а социальным субъектом являются коллективы, общинный субъект — большая семья — большой кровнородственный клан. Вот эта клановая система американцев совсем не устраивает. Она не годится для создания гражданского общества, для идеологического захода западных ценностей. Поэтому она должна быть демонтирована, кланы должны быть разрознены, разрушены и перемешаны. Наиболее эффективное средство для достижения этой цели — вовлечь кланы в конфликт друг с другом. Гражданская война с большим количеством беженцев, перемещающихся не только внутри страны, но и за её пределы, — идеально. Традиционные народы должны перемешаться, как в блендере, куда положили какие-то фрукты — банан, апельсин, киви, абрикос. Но вот блендер включили, и отдельные фрукты, отличающиеся друг от друга по форме, цвету и имеющие свой особый вкус, своё название, превращаются в кашу. Вот это уже, с точки зрения американских стратегов, отличная демократическая масса, которая годится для того, чтобы с ней дальше работать, лепить из неё институты гражданского общества, заливать в любые удобные формы. Клановое устройство закрытого общества, таким образом, для удобства управления должно быть перемешано. Но его невозможно перемешать никак иначе, кроме как введением этого общества, всего этого пространства в состояние хаоса. Технология управляемого хаоса описана многими американскими учеными, исследователями, среди которых одним из самых известных является Стивен Манн[78]. Это ситуация, когда турбулентные, казалось бы, не связанные друг с другом множественные процессы всё равно имеют общую направленность, а во всей этой турбулентности и внешней непредсказуемости процессов присутствует конечная цель. Но движение к этой цели происходит не определённым, понятным, прямым образом, а хаотично. Это можно сравнить с движением маятника в трёхмерной системе координат, которое в конечном итоге всё равно завершается в одной точке. Вот эта конечная точка определяется американскими стратегами и теоретиками управляемого хаоса заранее, а достижение этой точки заложено ещё до начала процесса. В итоге всё это множество процессов в конечном итоге завершается нужным результатом, а социальная турбулентность всё равно проходит по заданным параметрам. Но по ходу дела она перемешивает клановое, стабильное, архаичное, консервативное общество, превращая его в бурлящую массу, увлечённую политикой, борьбой за власть, социальными процессами. После относительной стабилизации эта масса представляет собой более рыхлую субстанцию, которую либо нужно ещё раз пропустить через хаос, если консистенция недостаточно текучая, либо, если продукт готов к употреблению, — начать с ним работать. Смысл «арабской весны» и реализация плана Great Middle East — превратить арабское общество в жидкое американское пюре, с перевариванием которого у американцев не возникнет проблем.

Для того чтобы катализировать этот процесс, используются проверенные технологии — вовлечение исламистских ваххабитских группировок, которые изначально являются инструментарием для достижения американских целей. Та же самая «Аль-Каида» — инструмент, созданный американцами для провокаций, осуществляемых для инициирования процессов управляемого хаоса. При этом она же осуществляет и прикрытие операции, то есть перевод подозрений относительно заказчика с США на какие-то абстрактные, никому не ведомые экстерриториальные исламистские сети. Сетевая война — это отнюдь не война, ведущаяся в белых перчатках, но система подходов, использующая все подручные средства достижения цели, накладывая их друг на друга сетевым образом: «Эта новая война — не игра и не плод нашего воображения, не альтернатива обычной войне. В действительности она способна увеличить вероятность более традиционных военных столкновений с применением взрывчатых веществ, огнестрельного оружия, ракет»[79].

«Аль-Каида» — это, с арабского, — сеть, размытая база, некая неопределённость, не имеющая центра, установленного источника происхождения своей активности. Этот центр может перемещаться по сети, передвигаться из одной нужной американцам точки в другую. Заказчик тоже экстерриториален — абстрактно радикальный политический субъект, которому ничего нельзя предъявить, его нельзя обнаружить, он стремительно и хаотично перемещается. Может в какой-то момент переместиться в Афганистан. Потом может заехать в Ирак, в связи с чем Ирак нужно разбомбить, потому что там «Аль-Каида», которая потом может переместиться в Пакистан, а потом на Ближний Восток, в Ливию, Сирию. Это некий кочующий сетевой субъект, оказывающийся всегда в нужном для американцев месте. Если Америка хочет что-то разбомбить, то, пожалуйста, «Аль-Каида» движется туда, а вслед за ней летят американские бомбардировщики. Преследуя её, они стирают с лица земли любые пространства и территории. Это самый продвинутый американский инструментарий для достижения американских целей — «Аль-Каида». Но при этом впрямую обвинить американцев в том, что «Аль-Каида» принадлежит им, невозможно, потому что — «ну они же взорвали небоскребы, чёрт побери! Там пострадали уборщицы, там пожарные задохнулись, вы что? В своём уме? — отвечают на эти обвинения американцы. — И что вы хотите сказать, что мы пожертвовали своими уборщицами из Туниса, пожарными из Турции и Мексики, чтобы снять с себя подозрения? — Да, — говорят они, — вы просто звери! Как вы могли такое подумать? Вы просто бездушные, попирающие права человека, бессердечные варвары, и за это мы сейчас вас тоже разбомбим, для того чтобы избавить мир от таких чудовищ».

Это такая безупречная американская логика, которая не укладывается в неамериканское сознание, а укладывается лишь в чёткие стратегически выверенные рамки достижения своих глобальных геополитических целей. Тогда всё сходится: можно пожертвовать чем угодно, целыми народами, государствами, своими гражданами, чужими гражданами в любом количестве и в любой точке мира, и это будет оправдано целью — американским глобальным могуществом, а сверху небрежно прикрыто «правами человека» и «демократией».

Всё, что мы наблюдаем сейчас на Ближнем Востоке, происходит в интересах США, опирающихся на теорию управляемого хаоса, пользующихся американским же инструментарием, коим являются исламистские сети «Аль-Каиды», при поддержке вооружённых американцами дружественных «повстанцев», убивающих при этом по ходу дела женщин и детей. Ну а если пострадает американский солдат или даже какой-нибудь американский посол, случайно, например, в Ливии, — ничего страшного, все они аккуратно заносятся в колонку текущих потерь, а у американских военных появляется дополнительный повод стереть с лица земли ещё пару городов, населённых «недемократичными» жителями.

Но тем не менее конечная цель — дестабилизация этого пространства, его перемешивание и подготовка для привнесения туда американских мировоззренческих ценностей — достигается, по крайней мере, всё движется к этому. Рано или поздно турбулентность этих процессов успокоится, стабилизируется, подмерзнет, и после этого уже можно будет спокойно начать устанавливать там столпы полной американской демократии. Демократии — как мы это уже поняли — без границ.

Прямая экспансия американских ценностей и реализация американских политических интересов в России была замедлена в момент прихода Путина к власти в конце 1999 года. В начале 2000 года процесс десуверенизации был заморожен, Россия была остановлена на краю пропасти. Дальше начался процесс, медленный и мучительный, но тем не менее восстановления суверенитета и субъектности — с кучей ошибок, просчётов, невообразимо долго. Совершенно невыносимо то, что всё так медленно происходит, но это обратный процесс. Остановившись на краю пропасти, мы начали медленно отползать. Надо бы отпрыгнуть, броситься назад, но мы нерешительно, робко, полушажками отходим, периодически останавливаясь, вдруг пройдя ещё немного вперед, поглядев опять в эту пропасть, мы опять медленно-медленно отползаем назад. И все же сегодня прямое идеологическое и даже политическое воздействие на Россию в целях десуверенизации осуществить всё сложнее.

В этой связи начинается активное возобновление планомерной работы по воздействию на внешних подступах, в частности, по довершению стратегии «Анаконда» — окружение Евразийского континента, локализация России на севере Евразии, её блокирование с постепенным удушением, попытка загнать Россию в самый холод и там заблокировать, желательно где-то в районе Заполярного круга. Для того чтобы это реализовывалось, нужно снять любую возможность для реванша, для евразийской экспансии, а для этого нужно устранить предпосылки, физически устранить государства, с которыми Россия могла бы заключить стратегические отношения. То есть таких государств, как Ливия, Ирак, Сирия, Иран, быть не должно, потому что это потенциальные или реальные стратегические союзники России — заделы для геополитического реванша. С помощью таких государств Россия может двинуться в контрнаступление, начать возвращать свои позиции в южных регионах Евразии.

Ближний Восток до «арабской весны» — это скорее площадка для реализации интересов России, а не для реализации американских интересов, а этого быть не должно. Таких субъектов, которые могли бы сблизиться с Россией, просто не должно существовать физически. Никакого Ирака с Хусейном, никакой Ливии с Каддафи, имеющей историю взаимоотношений с Россией в несколько десятилетий, никакой Сирии с российской военной базой, никаких других традиционалистских арабских государств, тем более шиитского Ирана. Но в конечном итоге целью является изоляция России, устранение геополитических субъектов, способствующих её выходу за рамки того геополитического гетто, в которое американцы поместили Россию в её нынешнем виде. Всё «опасное», потенциально пророссийское пространство должно быть перепахано, перекультивировано, выровнено и готово для новых посевов уже совершенно иных ценностей. Ни наших, ни евразийских, ни даже собственных, ни арабских, ни традиционных, а таких вот новых посевов американского идеологического попкорна, которые будут всходить прямо в стаканах на арабском поле экспериментов. Режимы, способные заключить стратегический союз с Россией, приговорены самой логикой американской истории.

Ситуация с Сирией, как ни странно, заставила Америку остановиться. И причина этому — практически открытое противостояние по этому вопросу со стороны России. Понятно, что Вашингтон совершенно не волнует, что в конечном итоге пострадают люди и даже то, какой режим там сложится после смещения Башара Асада. Зато его волнуют отношения с Россией — не произойдёт ли преждевременного обострения, не войдёт ли Москва в конфронтацию с Вашингтоном ещё на дальних подступах?

Американцы действуют поэтапно, последовательно, лишая суверенитета одно государство за другим, подступаясь к Ирану, потому что без Ирана невозможно серьёзно начать заниматься Россией. Собственно, последней проблемной точкой, стоящей перед американцами на пути к России, остаётся Иран, куда сложно зайти и против которого сложно начать военную операцию, не разобравшись с Сирией. Поэтому с Сирией Америка покончит рано или поздно тем или иным способом, не мытьём, так катаньем, иначе просто невозможно двигаться дальше. И для этого они бросят все усилия, пойдут на любые ухищрения, лишат Сирию химического оружия, но потом всё равно плюнут на всё и начнут просто бомбить, потому что сроки уже горят. Америке надоело такое долгое сопротивление…

Если же США по каким-то причинам этого не сделают, то начнётся откат назад, начнётся обратный отсчёт заката американской «Империи». И тогда действительно есть угроза окончательного выхода «Адь-Каиды» и исламистских сетей из-под американского контроля, потому что будет нарушена принятая последовательность, понятная логика. Сейчас есть конечная цель, всё движется к её реализации: после Сирии должен быть Иран, после Ирана — Россия. И все исламистские группы, как и центры их финансирования — нефтяные королевства Ближнего Востока, заряжены таким же образом, они действуют в этом направлении, выстраивая свои планы под эту стратегию. Как только этот процесс остановится и реализация заданной американской модели будет прекращена, все исламистские сети, которые сейчас запрограммированы на движение к этой конечной точке, начнут двигаться куда попало. Начнётся реальный хаос, уже неуправляемый и не направленный на какую-то конкретную цель.

Все просто начнут резать всех, но в первую очередь начнут резать американцев как ответственных за всё. Причём везде. На них начнут охотиться, это станет некой исламистской забавой, развлечением — будут ловить всех американцев и всех, кто причастен к ним, и отрезать им головы, уши, выкалывать глаза, глумиться над их телами, будут подбрасывать их в воздух, взрывать, паковать по ящикам, нарезать ломтями. Тогда ситуация действительно, неимитационно выйдет из-под контроля. А потом, нагулявшись вдоволь по Северной Африке, все эти орды свободных ваххабитов двинутся для начала в Европу — там гораздо веселее и уже давно созданы все условия для таких прогулок исламистов. Там огромные арабские диаспоры живут уже сейчас, гоняя местных аборигенов и стращая полицию. А дальше они сядут на веселые арабские корабли и поплывут на Североамериканский континент; полетят на самолетах, особенно им нравится на «Боингах», которые будут захватываться в воздухе, и вот там-то, в зелёной стране Америке, они устроят веселый исламистский карнавал — со взрывами, фейерверками, с побиванием камнями и расчленёнкой, где всё зальют кровищей… Это будет очень весело, ведь их так воспитали американские инструкторы, их к этому готовили, последовательно довели до такого состояния, поместили в условия перманентной войны, крови и хаоса, использовали и бросили, не довершив начатого, не дав обещанного.

Поэтому американцам во что бы то ни стало надо закончить с Сирией, Ираном и Россией. Или они получат такую «обратку», им включат такую «ответку», что они не разгребутся никогда. Им уже ничего и никто не поможет. Неуправляемые орды хаотичных радикалов, которые двигаются куда хотят, как хотят, просто разнесут Европу с её гей-парадами и Америку с правами человека в щепки, не оставив камня на камне от Вавилонской башни глобального Центра. И если сейчас у них есть ещё цепочка целей — Сирия, Иран, Кавказ, потом Россия, то когда она прервётся, все они потеряют ориентир и единственным ярким пятном, играющим всеми цветами иллюминации, огня ми реклам, фасадами супермаркетов, останутся США. Но сначала Европа. После того как они разорят Европу, пройдясь по ней вдоль и поперек, они двинутся туда, в «Вегас», в Голливуд, в «Макдоналдс», там есть очень интересные места, центры развлечений, где и будут развлекаться взращённые американцами на крови «арабских диктаторов» новоявленные «повстанцы» — уже по полной. Других альтернатив для американцев нет: либо завершить начатое, либо — конец.

Однако глобальное развитие ситуации всё же во многом зависит от России, от её субъектности и от осознания нынешними российскими элитами своей исторической миссии. Обострение отношений между Россией и США, которое мы наблюдаем с конца 2012 — начала 2013-го, является, как ни странно, благом для всех, потому что оно снимает массу двусмысленностей, расставляет точки над i. Сразу становится понятно, где один полюс — агрессивный полюс американского перемалывания и уничтожения всего живого, а где полюс сохранения минимальной справедливости, некий нравственный центр, если брать международную политику, к которому потянутся, если он чётко обозначит свою позицию, свои взгляды, народы и государства мира. Это произойдёт только в том случае, если этот центр нарождающейся справедливости не будет пытаться постоянно оправдываться перед Западом, мол, «мы с американцами друзья, у нас перезагрузка» — это ясный сигнал для всех в мире: с Россией нельзя иметь дело. Для всех антиамериканских сил, составляющих сегодня абсолютное большинство, но не имеющих субъектного лидера, это отталкивающий фактор. Какой смысл ориентироваться на Россию, равняться на неё, если она говорит о дружбе с Америкой, являющейся исчадием ада для большей части населения планеты, рассмотрев его в абсолютных величинах? Если взять население Индии, Ирана, Китая и арабского мира — это уже большинство, 4–5 млрд, в сравнении с каким-то жалким золотым миллиардом Глобального Запада. Вот это самое большинство сегодня смотрит на Америку как на абсолютное зло, а на Россию — пока с надеждой.

В противном случае Россия, заявляя, что мы с Америкой — друзья, вновь переходит в разряд «малого шайтана», «малого сатаны», как это было во времена советского присутствия в Афганистане, и тогда собственноручная ликвидация СССР с его марксизмом — как идеологической преградой для союза с Югом — становится напрасной жертвой. Поэтому России надо жёстко отмежеваться от США и их преступлений, ясно заявив, что Америка — наш абсолютный враг. И в этот самый момент, в эту секунду мы получим в качестве союзников большинство населения планеты, которое начнёт стремительную переориентацию на Россию как на центр сопротивления американскому беспределу. Это спровоцирует мобилизацию антиамериканских сил по всему миру для строительства многополярного, справедливого мира. Ибо мир должен иметь не один, как сегодня, а несколько центров принятия глобальных решений, отражающихся на судьбе всего человечества. И Америка — лишь один из них.

Справедливый мир включает в себя несколько полюсов: Европа, Африка — или в геополитических терминах Евро-Африка, Евразия, Азиатско-Тихоокеанский регион, арабский-исламский мир и Америка. Как минимум шесть-семь цивилизационных центров принятия решений, которые могут обеспечить глобальную справедливость. Не американскую вакханалию, а справедливый мир. И Россия должна встать в авангарде этого процесса, но для этого нужно недвусмысленно обозначить врага — это США — и ясно выбрать стратегию на создание многополюсного, справедливого мира. Тогда ситуация начнёт выравниваться, выправляться сама по себе, а многие процессы начнут откатываться назад. Начнётся процесс самовосстановления, самовыздоровления организма нынешней планеты, изнасилованной американской агрессивной политикой.

Несмотря на то что элементы сетевых стратегий использовались и в прежние эпохи, особенно системно и довольно часто в период Второй мировой войны, первой ярко выраженной «сетью» со всеми присущими ей параметрами, своего рода моделью сети стала именно сеть Интернет. Не секрет, что сеть Интернет с самого начала разрабатывалась для нужд Пентагона, под использование именно военным ведомством, и распространилась с территории Соединённых Штатов, объединив множество уже существовавших на тот момент локальных сетей. Чисто теоретически она может быть Соединёнными Штатами и свернута.

Наиболее уязвимыми для неамериканских пользователей элементами сети Интернет являются система присвоения доменных имён и система передачи интернет-трафика. Решения по присвоению доменных имён принимаются в американской неправительственной организации ICANN (Ассоциация по присвоению имён и портов Интернета), однако «неправительственный» статус (знаем мы, на кого работают американские «неправительственные» организации) она получила лишь 30 сентября 2009 года, оставаясь тем не менее в той или иной степени подотчетной Министерству торговли США. Этот же тандем принимает решения и по регистрации доменов верхнего уровня, таких как. com, net, org, а также национальных доменов, куда входит и доменная зона. ru. А это значит, что таким же самым образом, как ICANN зарегистрировала национальную доменную зону, она может её и закрыть. В этот момент все сайты и вся пересылка почты для данной доменной зоны перестанут быть доступны на довольно продолжительное время. То же самое касается и уязвимости интернет-трафика. Американские интернет-провайдеры имеют к нему полный доступ и могут предоставлять его правительству. Как и крупнейшие мировые поставщики интернет-услуг, в том числе услуг электронной почты вроде Gmail или Hotmail. Не говоря уже о том, что передача интернет-трафика со стороны тех или иных национальных зон американскими провайдерами может быть просто прекращена. После чего Интернет может прекратить своё существование как глобальная сеть, сохранившись лишь в локальных «национальных» зонах или же как средство коммуникации между государствами Глобального Запада. Передача же интернет-трафика из других, «враждебных», зон может осуществляться выборочно и под строгим контролем со стороны США. То есть глобальность и открытость сети Интернет остаются таковыми только до тех пор, пока Соединённые Штаты Америки это дозволяют. Некоторые страны Юго-Восточной Азии, и в первую очередь Китай, осознавая свою уязвимость перед США в первую очередь в плане доступа к трафику, уже пошли по альтернативному пути, начав создавать национальные сегменты Интернета.

Почему же была раскрыта изначально разрабатывавшаяся для внутренних нужд американского военного ведомства сеть Интернет? Потому что она в принципе снимает любые барьеры для передачи информации, создавая идеальные условия для ведения сетевых операций. Сеть Интернет раскрепощает процесс передачи информации, делает его общедоступным и в то же время создаёт поток информационного мусора. Да, это информационный фон, из которого обычному человеку сложно вычленить ценную информацию, отделив её от неценной, уловить какой-то смысл. Но это и сетевое покрытие огромных пространств, получить доступ к большинству из которых без Интернета вообще не представлялось бы реальным. Интернет стал общедоступным именно потому, что это отвечало военным интересам США. Ведь концепции как сетецентричных, так и сетевых войн имеют то же самое — военное — происхождение.

В момент кризиса, непосредственной реализации сетевой операции или глобального обострения США могут закрыть ту или иную доменную зону, и это сводит на нет многие преимущества Интернета, особенно связанные с реализацией ответных информационных кампаний, для оппонентов США. И здесь необходимо вести речь о создании собственного, национального сегмента сети Интернет в России, имеющего собственные средства шифрования интернет-трафика и альтернативные американским каналы передачи трафика через диверсификацию провайдеров. В этом смысле выходом могло бы стать объединение провайдеров больших пространств, неподконтрольных напрямую США, таких как Китай, Индия, Иран, со своими операционными системами, программным обеспечением и сетью маршрутизаторов, закрытых для доступа американских провайдеров. Это делает сеть менее глобальной, зато более безопасной. И всё же создание национального интернет-пространства не сможет дезавуировать действия Глобальной сети, центром которой являются США. Оно может существовать параллельно, и, как мы видим, в Китае оно существует, но ничто не мешает любому китайцу взять ноутбук с операционкой Windows и через спутник выйти в обычную Глобальную сеть, минуя свою национальную доменную зону, провайдеров и сеть маршрутизаторов. Загнать джинна Глобальной сети Интернет обратно в бутылку уже не получится, поэтому придётся с ним как-то ладить. Как минимум обезопасить себя от его деструктивного вторжения и безраздельного доступа к информации. Как это делают, например, те же китайцы. Угрожая полным отказом от пользования системами Microsoft, Пекин настоял на предоставлении китайской стороне закрытого кода операционной системы Windows. То же произошло и с программным обеспечением маршрутизаторов Cisco, обеспечивающих работу большинства мировых сетей и серверов. И это в добавок к тому, что сами маршрутизаторы уже много лет выпускают на заводах, расположенных в Китае. В итоге благодаря знаниям недостатков продукции Microsoft и Cisco китайские специалисты способны нанести удар по американским сетям в случае необходимости. А такая необходимость может возникнуть тогда, когда американские кибервойска задумают вторгнуться в сферу китайских интересов. Таким образом, Китай обезопасил себя, обеспечив возможность нанесения ответного киберудара, что само по себе является фактором сдерживания против любой американской агрессии. В этой связи даже заместитель министра обороны в 2009 году признал, что у китайцев есть «серьёзные возможности для атаки и повреждения наших компьютерных систем, вообще для выведения из строя наших важнейших систем. Они считают это основным компонентом асимметричной войны». С учётом имеющихся средств сдерживания агрессии со стороны США Китай имеет возможность вести себя суверенно, настаивая на том, что американцы должны считаться с интересами этого государства даже за его пределами. Все помнят, как после того, как в Пакистан вошли американские войска специального назначения, китайское руководство официально заявило: если вы войдёте в Пакистан полноценным воинским контингентом, мы объявим вам войну. Остаётся только подождать, пока Китай объявит войну США. Китай признаётся в качестве главной угрозы для США не только эмоциональными американскими политиками, но и хладнокровными расчётливыми военными. Американский адмирал Майк Маллен ещё в бытность председателем Объединенного комитета начальников штабов США[80] утверждал, что вся военная подготовка Китая нацелена на США. «Китай развивает мощности, связанные с ведением боя на море и в воздухе, во многом ориентированные на войну с нами», — заявил он в своей речи на собрании Морской лиги в мае 2009 года. «Больше всего они сосредоточены на военно-морских силах США и наших базах, расположенных в той части планеты», — подытожил Маллен. Эти заявления совпадают и с выводами отчёта министра обороны США за 2009 год, где говорится о том, что «китайцы разработали РЛС дальнего обнаружения, благодаря которым они получили возможность наблюдать за тем, что происходит на нашей авиабазе в Гуаме. <…> Они спроектировали противолодочные ракеты, которые приближаются так быстро, что их не в состоянии перехватить ни одна из наших систем обороны». Подробное описание того, как в недалёком будущем Китай сумеет бросить вызов США и победить, в своей статье «Как в 2015 году Соединённые Штаты проиграли войну на море» сделал американский военный эксперт Джеймс Краска[81].

Как реагирует военное командование США на такие сигналы, что предлагает? Для того чтобы спасти США от Китая, нужно… Правильно, стравить Китай с Россией, убедив её в том, что главный враг России — Китай, а Китаю дав понять, что его главный конкурент — Россия. И дальше, отдыхая, наблюдать за исходом битвы между Китаем и США до последнего русского — излюбленный англосаксонский метод.

Но можно представить ситуацию по-другому: Китай — наш надежный партнёр и союзник, с которым мы имеем самую протяжённую в мире общую границу. Понятно, что Китай сам себе молодец, ведь Китай — это центр мира, а любой китаец мыслит вселенную так: в центре вселенной находятся Китай и населяющие его китайцы. Вокруг него — тёмное пространство непонятных людей, где живут варвары. Великая Китайская стена была простроена именно для того, чтобы достижения китайской цивилизации не стали достоянием варваров. Для этого Китай и отгородился стеной. За последние 2000 лет в менталитете китайцев ничего особо не изменилось. Они до сих пор мыслят мир именно так. Попытки изменить такое представление предпринимались, например, Мао Цзэдуном, который создал континентальный блок со Сталиным, объединившись на основе марксистской идеологии. Но как только давление и прессинг марксистской идеологии ослабли, так сразу же от этого объединения не осталось и следа, а весь китайский менталитет и их подходы тут как тут, как ни в чём не бывало, там же, где и были.

Китай — это более закрытое общество, нежели Россия, в связи с чем реализация сетевых стратегий там менее возможна. Созданный в Китае национальный, отдельный от остального сегмент Интернета — это, конечно, не панацея от влияния Глобальной сети Интернет, но тем не менее создаёт некие сложности для беспрепятственного захода и установления влияния через эту сеть. Ведь когда, находясь в Китае, ты выходишь в Интернет, то попадаешь в национальный сегмент, не глобальный, а китайский, по сути, в локальную китайскую сеть. Информация в ней более контролируема, контент более выверенный, нежели в Глобальной сети. Закрытость китайского общества от глобального мира, как ни странно, дала ему дополнительные возможности. При этом они сохранили компартию, систему административно-командного управления. В целом довольно дисциплинированные и трудолюбивые китайцы менее разложены, менее подвержены влиянию западной масс-культуры, потому что там китайское телевидение. В отличие от России, где телевидение «американское». А учитывая технологические возможности, следует признать, что Китай, конечно, менее подвержен сетевому влиянию. К тому же там ещё и казнят особо опасных преступников. И если уж поймали человека на том, что он передает секретные данные или работает на американскую сеть, его могут просто лишить жизни: положат на ящик и выстрелят в голову публично — и ещё покажут по телевидению. После чего его родственники подумают: не дай Бог иметь дело с американцами. Всё это осложняет, хотя и не отменяет полностью, распространение сетевого влияния. Китай не осетевлён внешними сетями, а значит, с точки зрения интересов глобального Запада — не осетевлён вообще. В этом смысле то, что происходит на Тайване, представляет собой по сравнению с континентальным Китаем полный беспредел.

Создание национального сегмента сети Интернет необходимо, оно стратегически обосновано, но это, учитывая степень контроля со стороны США над глобальными сетями, — не панацея. Это не дезавуирует глобальную сеть Интернет, но придаёт больше безопасности, особенно в плане деструктивного внешнего воздействия на массы. В то же время наличие национального сегмента не может по эффективности заменить доступ к Глобальной сети Интернет в случае умышленного прекращения её полного или частичного функционирования со стороны США в определённый момент. Ибо Интернет имеет американское происхождение, а значит, стоит на службе интересов США, и в случае, если Америка обнаружит, что существование сети Интернет идёт вразрез с её интересами, она, породив, может и убить Интернет. Однако уже сейчас сетевой принцип, реализовавшись в модели Интернета, может быть трансполирован на любые сегменты современного постмодернистского общества. К примеру, сетевой принцип создания организации на сегодня является оптимальным для того, чтобы в режиме ограниченных ресурсов, используя новейшие современные технологии, в первую очередь медиаресурсы, и формируя общественное мнение — эта задача является основной для сетевых структур, — достигать целей по формированию общественного мнения в альтернативном, атлантистском ключе. И раз уж сети пронизывают наше пространство вдоль и поперёк, мы просто обязаны освоить эту технологию, поставив её на службу отстаивания наших геополитических интересов. Не бороться с сетями, ибо это практически бесполезно в условиях нынешнего разложения и всеобщей демобилизации, но брать под контроль. Чтобы выжить.

Деятельность почти сотни неправительственных организаций (НПО), в основном зарубежного происхождения, на территории России, по сути, приостановлена. Чиновники Росрегистрации сначала успокаивали, мол, НПО должны приостановить уставную деятельность и финансирование российских организаций, но могут продолжать хозяйственную деятельность, и при этом у них остаются все возможности пройти регистрацию, подав документы по новым правилам. Успокаивали, потому что волновались. Ну очень уж хочется западным некоммерческим структурам вновь начать финансировать российские общественные организации, раздавать гранты, заниматься благотворительностью, хочется неудержимо, до одури, до истошного крика, отголоски которого долетают до нас аж из самого Вашингтона. Администрация американского президента в лице Тома Кейси молила и грозила, всячески упрашивала Москву ускорить процесс перерегистрации НПО, среди которых множество американских, — нету сил больше ждать, дайте заняться благотворительностью.

Российский обыватель недоуменно вскинет брови: чего это им неймётся расстаться с деньгами, потратить их туда — не знаю куда, на то — непонятно на что. Ответить российскому обывателю наверняка смог бы американский вице-адмирал Артур К. Сибровски, разработавший и успешно внедривший в военную стратегию США концепцию сетевых войн с целью захвата и отторжения территорий противника без использования обычных вооружений, причём так, что потерю территории противник обнаруживает лишь постфактум и удивлённо моргает.

Сначала Восточная Европа, потом Прибалтика, страны СНГ, азиатские республики, Грузия, затем Украина, наступление продолжается, на очереди Северный Кавказ. Но тут… российская власть что-то заподозрила. Москву начали посещать едва уловимые догадки: постойте, ведь если доктрина американская, значит, враг — это… Неужели мы? Ну-ка присмотримся повнимательнее…

Сетевая война, как мы выяснили, не имеет начала и конца и ведётся постоянно путём манипулирования силами врагов, нейтральных сил и… друзей. Сибровски обозначает это как «совокупность действий, направленных на формирование модели поведения». Это означает установление полного и абсолютного контроля над потенциальными участниками «боевых действий» на территории, подвергающейся отторжению, ещё до их начала. А для этого необходимо заинтересовать как угодно, в том числе и материально, но главное — мотивировать идейно — наибольшее число потенциально активных участников. Как правило, это чиновники, журналисты, дипломаты, правозащитники, общественные деятели, учёные и т. д.

Промежуточная цель — создание «сети», которую можно было бы использовать в момент главного наступления — обычно выборы, смена власти «с последующим лишением стран, народов, армий и правительств мира какой бы то ни было самостоятельности, суверенности и субъектности, превращение их в жёстко управляемые запрограммированные механизмы». А основным элементом создания такой сети, главным оружием сетевой войны является — можно только поражаться откровенности вице-адмирала — НПО.

Сегодня наибольшая активность западных НПО наблюдается на Северном Кавказе, пик активности — Карачаево-Черкесия и Кабардино-Балкария. Можно уже примерно предположить, куда дальше подует ветер американской демократии. Перечислять все западные НПО бессмысленно — их слишком много. Почти везде существуют представительства так называемого Международного республиканского института США (МРИ), разного рода «институты открытого общества» или «благотворительные фонды». Сам Джордж Буш-мл., ещё в бытность президентом США, поблагодарил своих сограждан за «огромный вклад в дело развития демократии во всем мире» за последние более чем 20 лет и настоятельно призвал аппарат МРИ не останавливаться на достигнутом — «розовой», «оранжевой», «пурпурной», «тюльпановой» и «кедровой» революциях на пространстве СНГ.

Что всегда поражает в американцах, так это их предельная откровенность и ничем не замутнённая уверенность в своей правоте. Вот только не является ли эта откровенность следствием полной уверенности в нашем «тугодумии»? Пока мы вздыхаем о потере Восточного блока и развале СССР, американцы уже у нас под боком в Азии. Только мы открыли рот, что пора и честь знать, а уже потеряли Грузию и Украину. Подозрение, что в деятельности западных НПО на территории России не всё ладно, очень правильное, вот только сетевая война — явление стремительное, кто медленно соображает, тот быстро проигрывает. Ибо тайминг. Времени нет… Американцы уже переструктурируют то, что мы запретили, НПО — это самостоятельная, самоадаптирующаяся экосистема, способная приспособиться к практически любым условиям. И одними запретами тут не обойдёшься.

За годы «демократии» в России США уже направили сюда сотни миллионов долларов на её поддержку и готовятся направить ещё, как заявил конгрессмен-республиканец Джон Бузман, на поддержку гражданского общества и экономических реформ. Конгресс США даже утвердил для этого специальный документ о поддержке бывшего советологического, ныне преобразованного фонда Eurasia Foundation, работающего в России и других странах бывшего СССР.

Несмотря на некоторые робкие ответные шаги со стороны Москвы, США продолжают гнуть свою линию на вмешательство в нашу внутриполитическую ситуацию. Их задача — установить геополитический контроль над нашим пространством для того, чтобы управлять им. Основная же цель — ослабить и расчленить Россию. В течение многих лет США контролировали внутриполитическую ситуацию в России через марионеточные пиар-элиты, которые в эпоху Ельцина находились непосредственно в Кремле. Они не чинили американцам никаких препятствий на пути прямого вмешательства в наши внутриполитические процессы и позволяли открыто финансировать политические и общественные силы внутри России. Однако после того, как политическая элита в нашей стране сменилась и президентом стал Владимир Путин, многие возможности для прямого вмешательства во внутриполитическую ситуацию были закрыты. В частности, были приняты законы, ограничивающие деятельность НПО, а также были наложены ограничения на прямое финансирование российских политических партий и неправительственных организаций из-за рубежа. Вот именно в этой связи американцам и пришлось переструктурировать систему своего влияния и вмешательства в наши внутриполитические процессы. В частности, закрывается то, что уже не работает, а освободившиеся средства перенаправляются на финансирование других подрывных, абсолютно деструктивных антироссийских НПО, которые находятся под командованием и контролем США.

В частности, Eurasia Foundation — это старейший американский, бывший советологический центр, который в своё время занимался изучением советской системы, выискивал у неё слабые места и разрабатывал на основе собранных данных методики по разрушению социальных, идеологических и нравственных устоев советского государства, планируя и реализуя идеологические диверсии. И подрывались социалистические идеологические принципы не для того, чтобы освободить сознание советских граждан от идеологического гнёта марксистской идеологии, а для того, чтобы освободить сознание наших граждан вообще от какой-либо идеологии, подготовив его для восприятия американских идеологических клише, которые насаждались нам в течение последних 15 лет. После крушения СССР работа советологических организаций, которые занимались постсоветским пространством, и в первую очередь Россией, была перенесена непосредственно на территорию «врага», а сами они были преобразованы в единую структуру Eurasia Foundation, цель которой — сеять подрывные американские ценности на всей территории Евразии, и прежде всего в России.

Сегодня этот фонд продолжает функционировать на территории нашего большого пространства с теми же самыми целями — идеологический подрыв и вмешательство во внутриполитическую ситуацию; американцы будут заниматься этим по-любому. Конечно, по новому российскому законодательству они уже не смогут это делать открыто, поэтому им приходится изыскивать способы этакого подспудного финансирования и влияния. А если будет закрыта и нынешняя возможность, они начнут использовать нелегальные каналы переправки средств контрабандным путём через свои атлантистские сети так же, как делали это во времена СССР. Финансирование будет продолжаться тем или иным образом — не мытьём, так катаньем.

Основная же задача деятельности подобных структур на сегодня — подрыв сложившейся политической стабильности в России. В этих целях они будут насаждать собственное мировоззрение любыми возможными способами, невзирая на запреты и ограничения. В ситуации, когда мягкие способы продвижения так называемой американской демократии перестают срабатывать, в ход идут этнические и террористические сети, а также атлантистские фонды. За переструктурированием моделей финансирования НПО со стороны США, безусловно, последуют более жёсткие и решительные меры по давлению на российское руководство и сложившуюся в нём «неудобную» политическую систему. Стоит понимать: в своём стремлении к мировому могуществу Америка не остановится ни перед чем — ни перед преступлением законов, ни перед геноцидом и массовыми беспорядками, ни перед бомбовыми ударами по суверенным государствам. И Россия, как никто другой, должна быть к этому готова.

Фактов прямого внешнего вмешательства во внутриполитические дела России со стороны западных государств предостаточно. Взять хотя бы ситуацию, приведшую в итоге к международному скандалу, но начавшуюся с конфликта в Екатеринбурге. Уральское представительство МИД потребовало выселения так называемого «Британского совета» из консульства Великобритании. Правозащитники забили тревогу, в самом «Британском совете» от высказываний воздержались. «Британский совет», если кто не знает — формально неправительственная организация, действующая на территории России, но финансируемая… да-да, Великобританией. Находясь на территории консульства, «Британский совет» существует как бы вне российских законов, поскольку в этом случае обладает дипломатическим иммунитетом. Когда ФСБ РФ поймала второго секретаря посольства Великобритании в Москве Марка Доу, который передавал секретную информацию британским шпионам, на него тоже не распространялись российские законы, хотя сама история напоминала лучшие образцы фильмов про Джеймса Бонда. Сотрудникам посольства, если кто не помнит, было достаточно лишь пройти мимо булыжника в одном из московских парков, и вся информация записывалась на их портативный компьютер, так как камень являлся вовсе не камнем и был заполнен аппаратурой. Но что самое интересное, сам «дипломат» Марк Доу курировал не что иное, как распределение грантов для российских неправительственных организаций. Какие «кирпичи» хранились в библиотеке «Британского совета», расположенного в неприкосновенном консульстве в Екатеринбурге, можно только догадываться. Разумеется, МИД захотел лишить эту неправительственную организацию иммунитета, чтобы в отношении неё, в случае чего, иметь возможность применять какие-либо ограничивающие, в соответствии с законом, действия. Но является ли подобное желание гонением на британцев, как пытались представить данный факт некоторые правозащитники, или же всё-таки способом уменьшить влияние данных организаций, фактически финансирующих шпионскую деятельность?

Фактом здесь является то, что ключевые западные фонды в большинстве своём как раз и находятся при консульствах и посольствах. Например, именно послы США в основном и являлись режиссёрами «цветных революций», прокатившихся по странам СНГ. Именно консульства, что США, что Великобритании, являются рассадником деструктивных инициатив, разрушающих государственность тех стран, в которых эти посольства пребывают. Так о каких гонениях вообще можно говорить, когда речь идёт об элементарной самозащите, совершаемой в рамках правового поля? Что же касается ситуации с «Британским советом», то здесь скорого разрешения конфликта быть и не может. Британская разведка является одной из старейших в мире, при этом чуть ли не самой эффективной, и на избавление от её пристального внимания понадобятся годы. А сам «Британский совет», несмотря на скандалы в Екатеринбурге, а затем в Санкт-Петербурге и далее повсюду, естественно стремится к продолжению своей «полезной и разнообразной работы», включающей ежегодный фестиваль британских фильмов, дискуссионный клуб, где проходят научные лекции и обсуждения книг британских авторов. Кстати, именно так, с обсуждения фильмов и некоторых книг, началось крушение Советской империи. Так же, за дискуссионными клубами, прошли «цветные революции» по всему постсоветскому пространству. Сетевая война — незаметна, её «войска» — внешне безобидны. Последствия — чудовищны.

Сегодня следует открыто признать: против России ведётся сетевая война. Сложившаяся ситуация в сербском крае Косово, «революция роз» в Грузии, бархатная «оранжевая революция», перешедшая в жёсткий Евромайдан на Украине, дают основания говорить о том, что политика США направлена на эскалацию конфликтов на межэтнической и межрелигиозной почве на евразийском пространстве. И везде, где США используют новейшую технологию ведения «войны шестого поколения», или, попросту, сетевой войны, основной целью, чего США никогда не скрывали, является Россия.

Противостоять захватническим тенденциям со стороны США возможно лишь только в том случае, если руководство нашей страны осмыслит стратегии ведения сетевой войны и выработает адекватную форму противостояния на том же уровне, на котором сетевая война и ведётся. Несмотря на заверения американцев о том, что пространство СНГ останется в зоне геополитических интересов России, мы видим, что они отторгают одну территорию за другой и границы западного американского влияния неумолимо продвигаются внутрь Евразийского континента, что угрожает безопасности России самым непосредственным образом.

Сетевая война ведётся на уровне смыслов и идей, с использованием информационных технологий, дипломатических сетей, неправительственных организаций, с подключением журналистов, политиков, СМИ. Это многоуровневая операция, в которой обычному оружию отводится последнее место, но тем не менее результатом её становится конкретная военная победа. Непонимание этого будет заведомо ставить Россию в состояние проигрыша, и мы и дальше будем оказываться лишь перед фактом того, что очередная территория вышла из-под нашего контроля.

Понять современный политический процесс без знания основных принципов сетевых технологий невозможно. Политическая элита России теряет рубеж за рубежом именно потому, что упускает из своего внимания эту авангардную форму организации и экспансии.

Есть несколько константных моментов этой технологии, обращать внимание на которые следует снова и снова до тех пор, пока это не станет общим местом при принятии стратегических решений на уровне политического руководства России. Центральным понятием в глобальном сопротивлении является сеть как децентрализованная форма организации, объединяющим фактором которой становится общее информационное поле. Элементом такой сети может быть как человек, так и группа людей, объединенных по любому признаку. Американская сеть пытается включить в себя полный спектр проявлений социальной организации. Здесь и националисты, и коммунисты, и либералы, и христиане, и мусульмане, и даже буддисты. Основанная цель такой сети — дублирование гражданского общества, охват всех его активных проявлений, чтобы этот имитационный симулякр всегда можно было противопоставить политическому выбору реального гражданского общества.

Сеть создает дубль гражданского общества, чтобы противопоставить его власти, которая в эту сеть не входит. В каком-то смысле сеть является пародией на многополярность, на основе которой выстраивают свою альтернативную сеть евразийцы, формируя Глобальный революционный альянс сопротивления однополярной глобализации. Ведь сети не интересно, являются ли входящие в неё элементы в действительности коммунистами, христианами или толкиенистами. Ей интересно, что каждый конкретный элемент объединяет вокруг себя активных людей и способен выполнять деструктивную для врагов сети функцию.

Врагами сети являются режимы, отрицающие гражданское общество как западный концепт, ибо только на его основе сеть и может существовать. Страны, которые встали на пути сети, обычно через какое-то время наблюдают у себя активизацию «оранжевых» прозападных сил, а порой и военное вторжение в свою страну. Либо разрушительные экономические санкции как минимум, если, допустим, удалось заручиться поддержкой России и предотвратить прямую агрессию против себя.

Поскольку сеть является дублем, подделкой гражданского общества, то и все действия её симулятивны. Так, главным лейтмотивом всех «бархатных революций» является тезис о нелигитимности власти, о её отрыве от гражданского общества, которое её выбрало. Так называемое «мировое сообщество» не интересует, есть ли реальный разрыв между властью и народом. В своих выводах оно прекрасно использует симуляцию американской сети гражданского общества. Именно так Путин стал, по мнению оппозиции, диктатором, а прозападные или нейтральные по отношению к Западу силы стали «жертвами тоталитарного режима».

Джин Шарп в своём уже не раз упомянутом труде «От диктатуры к демократии» описал массу способов симуляции нелигитимности антизападной власти. Здесь и белые блузки протестующих девушек, на которых лучше видны кровь и следы от ударов милицейских дубинок, и подделка паспортов и денег, а также откровенные диверсии, неповиновение органам власти и саботаж. Американская сеть работает против России в том числе и по методам Шарпа. Так называемая антидиктаторская риторика либералов предопределяет необходимость выбора соответствующего лидера — слабого, серого, ничем не примечательного, податливого к стороннему воздействию, чтобы Запад мог легко им манипулировать.

Основой учения Джина Шарпа является ненасильственный фактор сопротивления, который гораздо более коварен — ведь он играет с легитимностью, — в отличие от насильственного, который воздействует на легальность и поэтому более уязвим. Когда сеть наступает на закон, то власть имеет полное право пресечь её действия, чем она активно пользуется, а когда не наступает — власть сама выпадает из поля легитимности.

Именно на грабли легитимности наступают российские власти, противопоставляя дублю гражданского общества сотрудников правоохранительных органов. В то же самое время созданная по тем же самым лекалам собственная сеть, например молодежных общественных и политических движений, вполне смогла бы симметрично симулировать гражданское общество, как и американская сеть. Использование такой сети, транслирующей иные, противоположенные смыслы против либеральной политической активности, позволило бы сохранить легитимность власти и действовать при этом более эффективно.

Именно смыслы, идеологические акценты и интерпретации, разворачивающие любые события нужным образом, являются тем необходимым фоном, который обеспечивает сетевым операциям максимальную эффективность. Чем активно и пользуются западные идеологии, разрушая, казалось бы, прежде незыблемые основы консолидации нашего общества. И примеров тому не счесть. Не успели ветераны Великой Отечественной пережить неонацистский демарш эстонских властей, которые вскрыли братскую могилу и демонтировали монумент советским воинам в центре Таллинна, как польский сейм принял законопроект, предусматривающий демонтаж памятников «советской оккупации». Вскоре после этого в Киеве открылся «музей советской оккупации», а администрация латвийского города Саласпилс выступила с инициативой превратить мемориал памяти жертвам фашизма на территории бывшего концлагеря в «памятник жертвам советской оккупации». Те же эстонские власти решили соорудить монумент «жертвам советской оккупации» прямо на том месте, где раньше стоял Бронзовый солдат.

Совершенно очевидно, что серия акций, бьющих в одну точку, не может быть простым совпадением. Не случайно также и то, что все они сопутствовали новому витку конфронтации между Россией и Западом, которая нашла отражение в уже ставшей знаменитой мюнхенской речи Владимира Путина, а позже в не менее знаковом и парадигмальном валдайском выступлении.

Планы по размещению элементов американской ПРО в Восточной Европе, срыв нового соглашения о партнерстве между Россией и ЕС, а также энергетические претензии Европы к России и накат по теме однополых браков стали международным политическим фоном, который во многом вдохновил наших «доброхотов» из сопредельных государств на переписывание истории Второй мировой войны. Давая молчаливую санкцию на это, Запад, по мнению многих наблюдателей, получает в свои руки инструмент морально-политического воздействия на Россию. В чём он, безусловно, очень нуждается в свете возрождения нашего геополитического влияния в мире.

С этой точки зрения болезненная реакция Запада на восстановление амбиций России в качестве великой державы означает, что мы находимся на верном пути. С другой стороны, Россия должна каким-то образом реагировать на растущее противодействие со стороны США и их европейских сателлитов. Потому что если оставить всё как есть, то через некоторое время страна, победившая фашизм, будет «уравнена в правах» с самой нацистской Германией. А там будет уже рукой подать до требований о выплате Россией репараций для возмещения ущерба странам, «пострадавшим от советской оккупации». Причём наша страна зачастую сама даёт недоброжелателям повод к осуществлению грязных инсинуаций вроде тех, которые утверждают, что коммунистическая Россия и гитлеровская Германия — это чуть ли не одно и то же. Некоторые либералы до сих пор призывают нынешнее руководство РФ публично «покаяться за советские грехи». Как будто именно наша страна сбрасывала атомные бомбы на мирные города — как поступили США в отношении Японии — или применяла химическое и бактериологическое оружие в целях геноцида целого народа, как это делали США в отношении Вьетнама. Именно США являются главным инициатором переписывании итогов Второй мировой войны, поскольку именно это государство остаётся главным геополитическим оппонентом России.

Американские элиты преследуют вполне конкретную цель — расчленение России и отторжение части её территории. Как известно, в геополитике важнейшим фактором является пространство, его масса. Поэтому такая большая страна, как Россия, всегда будет представлять для США угрозу. Это определяет те конкретные задачи, которые ставят американцы. А именно — подготовить и обосновать экспансию на нашу территорию. Для США те границы, которые были зафиксированы Ялтинским миром, а также те, что возникли сразу после поражения Советского Союза в холодной войне, уже потеряли всякую актуальность. Сегодня мы стоим на пороге превентивных ударов со стороны США по территории России и прилегающим территориям[82]. Для обоснования таких ударов и необходима демонизация образа России, а также пересмотр итогов Второй мировой войны. Средством решения этой задачи как раз и является уравнивание большевистского режима с нацистским. А для того, чтобы всему миру было понятно, о чём идёт речь, в США был открыт памятник жертвам коммунистических репрессий.

Мы не должны успокаивать себя мыслью о хороших отношениях между российскими и американскими лидерами. Существуют сложившиеся столетиями американские элиты, которые исходят строго из геополитической логики всегда и во всём. Никого не устраивает нынешнее возрождение геополитического влияния России. Причём давление на Россию со стороны Запада от мягких форм постепенно переходит к более жёстким. Оно уже начинает осуществляться в военной терминологии. Пока мы этого не поймём и не начнём действовать адекватно, мы будем всегда находиться под угрозой расчленения и уничтожения.

Если Россия не начнет свою ответную экспансию, своего рода геополитическое контрнаступление, мы так и будем продолжать терять свои позиции в мире, ибо геополитика не терпит остановки. Россия как минимум должна декларировать свои геополитические интересы, а также демонстрировать возможность ответных мер. Любое великое государство, даже если оно больно или только начинает выздоравливать, должно стремиться к могуществу. Много лет Россия занимала оборонительную позицию. Все 90-е мы просто сдавались, и Ельцин регулярно консультировался с «вашингтонским обкомом» насчёт того, как нам побыстрее сдаться. На что они отвечали: подождите, мы не успеваем переварить то, что вы сдаёте. Мы сдавались с колоссальной скоростью, поэтому демонстрации символических жестов нашего унижения, которую мы сегодня наблюдаем со стороны «шестёрок» США, тогда просто не требовалось. Напротив, нас принимали в «Восьмёрку», нам делали какие-то формальные поблажки, бросали подачки, обещали поощрения. Мы сдавались очень быстро, и это выглядело безумием.

Когда Путин сначала едва остановил эту сдачу, мы узнали, что такое «цветные революции». На наших стратегических, прилегающих к нам территориях начались процессы, к которым мы оказались не готовы. А дальше, когда Путин попытался сделать шаг в обратную сторону, то есть в сторону геополитического выздоровления, мы тут же получили возможность наблюдать весь звериный оскал США и их агрессивной политики в мире во всей полноте. Сначала нападение Басаева на Дагестан, «Дубровка», «Беслан», а дальше больше — нападение американского марионеточного режима Саакашвили на Цхинвал, взрывы в Домодедово, московском метро, серия терактов в Волгограде… И чем последовательнее будут наши действия, направленные на восстановление суверенитета и внешнеполитического влияния, тем более жёсткой будет ответная реакция США. На укрепление и перевооружение российской армии США отвечают «войнами шестого поколения». Пока они нам только намекают, подают знаки в виде поднимающихся вопросов об отторжении части территории со стороны восточноевропейских бывших наших союзников, усиления давления на Кавказе. Если и дальше не уймётесь — мы поставим в Европу элементы ПРО. А следующий шаг… Не так далеки мы и от прямых военных ударов по территории России, каким бы абсурдным, бредовым или невероятным нам это ни казалось. И если мы будем долго рассусоливать и прикидывать, стоит ли нам «портить отношения» с США или не стоит, мы потеряем исторический тайминг. «Нас сомнут».

У России нет и не может быть никаких отношений с США, кроме отношений противников, потому что геополитическая логика не предусматривает этого. Все реверансы со стороны Путина в адрес Буша и Обамы в сторону Путина, похлопывания по плечу, поездки на ранчо и совместное поедание гамбургеров не дают нам ровным счётом ничего. Есть просто стратегия, путь, по которому США движутся два последних столетия, и ничто их не остановит. Они будут использовать всё, заинтересуют всех, кто мало-мальски имеет к России какие-то счёты, чтобы покончить с нами. А это практически все восточноевропейские страны, где хотя бы немножко теплится ненависть к России, зависть, мелкая злоба, — всё это будет использовано американцами против нас.

Прибалтика и наши бывшие восточноевропейские союзники являются сегодня частью санитарного кордона, который не даёт сложиться стратегическому альянсу недовольной американской доминацией Европы и уже задумывающейся о самостоятельности России. Потому что и отдельно Европа, и отдельно Россия не могут участвовать в мировой политике на равных с США. Именно поэтому американцев в своё время так испугала ось Париж — Берлин — Москва, которая сложилась в начале иракской операции. Ибо стратегический альянс Европы с Россией — это уже мало никому не покажется. Отсюда такие пространства, как Прибалтика, выполняют важную геополитическую миссию — мелко гадят в угоду США назло Европе и России, продвигая, например, идею о том, что и Германия, и Советский Союз были агрессорами, что, дескать, оба режима были тоталитарными, оккупировали европейские территории, подавляли европейские народы… Вот, собственно, и вся миссия, которая великодушно поручена этим геополитическим недоразумениям, называемым сегодня прибалтийскими «государствами».

К примеру, латыши уже пытались в начале 90-х продемонстрировать одинаковую «звериную сущность» обоих режимов: дескать, и те и другие применяли репрессии по отношению к местному населению. В качестве доказательства они даже начали составлять списки репрессированных. Но как только они их подготовили к печати, тут же засекретили, потому что первые эшелоны после включения Латвии в СССР, которые пошли в Сибирь, везли туда русских и евреев. Если же продолжать тему геноцида и оккупации, то уже после окончания Второй мировой именно американцы осуществили геноцид народа Японии и её последующую оккупацию. Далее они с тем же успехом осуществляли геноцид во Вьетнаме, оккупацию Сербии и Ирака, разорение Афганистана и Ливии и т. д. Когда речь идёт о стратегических интересах, крупные геополитические игроки, глобальные оппоненты пишут историю крупными мазками, включая и присоединяя целые народы, государства и большие пространства. Хотя Советский Союз по сравнению как с европейской Германией, так и с опытом насаждения либерализма и «свободы» со стороны США всё-таки добивался своих целей более нравственно. Наша православная традиция, русская культура и вообще русская мораль в истории всегда были более деликатны. На уровне человеческого фактора советские солдаты, комиссары, политические работники действовали куда более человечно, нежели немцы или даже американцы.

Вся антироссийская истерия, провоцируемая новыми элитами стран Прибалтики, представляет собой попытку просто хотя бы минимально легитимировать своё собственное существование в качестве «независимых» государств. Но они не только добиваются легитимации, но и требуют при этом каких-то компенсаций. Ведь если будет признано, как этого хотят прибалтийские лидеры, что СССР оккупировал Прибалтику в 1940 или 1944 году, то тут же последуют требования каких-то выплат, что серьёзно повысит самооценку этих государств-недоразумений, годных только для производства мелких неприятностей России в угоду США. Ибо понятно, что когда речь идёт о России, то главным нашим оппонентом являются именно США. И сегодня мы со всё большей очевидностью понимаем, что основной целью для них является Россия и следующим этапом после поражения в холодной войне и потери стран Восточной Европы и стран СНГ является расчленение самой России, отрыв от неё больших кусков, для того чтобы сократить её масштаб и, соответственно, её геополитическую мощь. Большая Россия всегда будет представлять угрозу для США. И речь во всех ситуациях пересмотра истории идёт именно о том, чтобы подготовить и обосновать эту экспансию, теперь непосредственно на нашу территорию. Мы уже потеряли страны постсоветского пространства, влияние США в том или ином формате там установлено практически повсеместно. Исходя из геополитической логики, из которой всегда исходят США, следует признать: границы не могут быть статичными и должны двигаться. Без экспансии начинаются стагнация и умаление. Мы должны начать двигаться — к границам континента, а далее — за их пределы, в Мировой океан.

Те границы, которые были зафиксированы Ялтинским соглашением, сегодня потеряли всякую актуальность. Речь сейчас идёт лишь о том, чтобы легитимизировать экспансию США на территорию России. И именно для этого осуществляется демонизация России руками американских марионеток в Восточной Европе, происходит пересмотр итогов Второй мировой войны и уравнивание большевистского режима с нацистским.

Уже никто не оспаривает тот факт, что американская ПРО в Европе ставится против России. Также понятно и то, почему американцы не захотели воспользоваться базой в Азербайджане — потому что это абсурдно, так как, конечно, никакой не Иран и не Северная Корея являются их главной целью. Всё, что происходит в Прибалтике и Восточной Европе, есть подготовительный этап к более серьёзной, теперь уже горячей фазе наступления. Геополитика для США является фактором номер один при принятии любых решений, а сетевые войны — эффективнейшим средством достижения геополитических целей. Пока мы этого не поймём и не начнём действовать адекватно, мы будем всегда находиться под угрозой расчленения и уничтожения.

Россия всё более плотно интегрируется в стремительно глобализирующийся мир, хотим мы этого или нет. Непонятно, насколько нам это нужно, тем не менее это давно стало фактом. Именно поэтому необходимо рассмотреть происходящее в России в увязке с теми процессами, которые стартовали по воле глобального Запада весной 2011 года на Ближнем Востоке, так как очевидно — нас происходящее в этом регионе уже не минует.

Сетевая война, которая сегодня ведётся против России, имея военное происхождение, в американской военной стратегии имеет свой аналог, реализуемый на базе вооружённых сил США, который называется сетецентричными войнами. Почему оба этих технологических подхода мы относим к военным стратегиям? Потому что в результате достигается реальная военная победа, то есть и в том и в другом случае осуществляется захват территорий и установление контроля над ними. В связи с этим понимание новых реалий требует полного пересмотра подходов к ведению военных действий и достижению военных результатов, о чём подробнее будет сказано в последней главе данной книги.

В индустриальную эпоху боевые действия велись с использованием таких понятий, как фронт и армия. Собственно, боевое, военное столкновение происходило напрямую — противники соприкасались непосредственно, а победа зависела от того, у кого вооружение и техника более совершенны, кто имеет численный перевес в живой силе. Сама победа измерялась количеством потерь с той или иной стороны и установлением непосредственного, физического контроля над захваченной территорией, основанного на эффекте присутствия. Это категории войны эпохи модерна.

С наступлением информационной эпохи, известной в парадигмальном смысле как эпоха постмодерна, данный подход изменился. Для наглядности это можно представить схематически: национальное государство, которое сегодня лежит в основе мирового устройства, рассматривается стратегами сетевых войн в виде концентрических кругов. В центре находится национальный лидер, как правило — глава государства, вокруг него располагаются политические элиты. Следующими кругами являются экспертное сообщество, формирующее политические смыслы и интерпретации, и медиапространство, переводящее всё на язык масс. Предпоследний слой — это сами массы — общество, население страны. А снаружи — внешний слой — располагаются армия, вооружённые силы как средство защиты всей этой концентрической конструкции.

Эта схема в несколько ином виде впервые была предложена американским стратегом, одним из разработчиков теории сетецентричных войн Джоном Уордоном, полковником вооружённых сил США. Впоследствии она была заимствована технологами гуманитарных социальных трансформаций и сама трансформировалась.

Основой стратегии, которая получила название efects-bases operations («операции на базе эффектов», ОБЭ), является то, что агрессия в отношении такой модели государства осуществляется не извне, то есть не лобовым образом против вооружённых сил, не напрямую. Более эффективной становится так называемая концепция ведения войны «изнутри наружу». Первый удар наносится по центру этой системы, то есть по лидеру. Так как эта структура имеет множество защитных слоёв, удар не всегда может быть буквальным, военным, хотя периодически применяется и такой вариант — физическое устранение лидера, что менее эффективно и эффектно. Здесь же происходит идеологическое, идейное воздействие на первое лицо государства, перепрошивка, а в случае невозможности воздействия — его полная замена на идеологически лояльного.

Для того чтобы понять, о чём конкретно идёт речь, давайте вспомним процессы, которые происходили в России в конце 1980-х — начале 1990-х годов. Американские политики и элиты работали непосредственно с лидером нашего государства, в тот момент Михаилом Горбачевым, и вели его активную обработку, что в итоге привело к распаду СССР. Собственно, как сейчас выясняется, не без американского участия Михаил Сергеевич и пришёл к власти. Консервативное окружение Горбачёва пыталось вяло сопротивляться десуверенизации и развалу (ГКЧП), но проиграло историческую битву. В итоге на первую позицию пришёл ориентированный в ещё более атлантистском прозападном ключе лидер — Борис Ельцин. И в том и в другом случае основное направление воздействия оказывалось по направлению «изнутри наружу». Ельцин, с учётом ошибок Горбачева, сформировал более мировоззренчески соответствовавшие ему элиты, на которые впоследствии и опирался.

Вслед за лидером государства, исходя из его представлений и воли, а также под воздействием новых, уже перепрошитых элит, активно обрабатывались и переформатировались медийное и экспертное сообщество, располагавшиеся в следующих слоях. Преимущественно либеральные на тот момент элиты сформировали под стать себе экспертное и журналистское сообщество. Все советники, основные акторы внутриполитических процессов, имели строго проамериканскую, атлантистскую ориентацию. Медиасообщество полностью соответствовало либеральным западническим воззрениям экспертного сообщества.

Следующий шаг — население, являющееся продуктом воздействия медиапространства. Под прессингом массированной медийной обработки оно нехотя, страдая и плюясь, но всё же дисциплинированно принимало взгляды и представления, спускаемые элитами. Иными словами, по воле лидера, его элит, подручных им экспертов и СМИ население перепрограммировалось в строго проамериканском, прозападном ключе. Внушалась мысль о том, что Россия должна подчиниться общей логике развития глобальных мировых процессов; что мы должны отказаться от своего суверенитета; что мы должны действовать синхронно с нашими западными партнерами, странами западного мира. И то, что наша армия — последний, внешний круг — разлагается, распадается, было в принципе нормальным, потому что это укладывалось в парадигму, согласно которой мы должны быть слабыми для того, чтобы западному миру было удобно нами оперировать, включать нас в глобальные процессы. Соответственно армия как социальный класс, проистекающий напрямую из общества, также разлагалась под воздействием всей этой конструкции, трансформация которой как раз и происходила «изнутри наружу».

С приходом Владимира Путина была осуществлена смена лидера — самого центра конструкции, что повлекло за собой резкую смену курса, по крайней мере в отношении к такому понятию, как суверенитет. Основной заслугой Путина стало то, что он сделал суверенитет России ценностью и настоял на том, что мы должны его восстанавливать и отстаивать. Наиболее заострённым образом он продемонстрировал это в ходе второй чеченской кампании, а открыто заявил об этом во всем известной мюнхенской речи. То есть в центре всей конструкции оказался человек, который частично изменил знак развития на противоположный по отношению к тому лидеру, который был перед ним, по меньшей мере — в вопросах внешней политики. И здесь включились обратные процессы. «Изнутри наружу» началась корректировка элит в патриотическом ключе, теперь уже со стороны Путина. Как результат тут же заработали ответные механизмы — процессы исправления этого «системного сбоя»: на лидера, сменившего знак, начала воздействовать сама система, пытаясь устранить возникшую ошибку. В процесс корректировки Путина в первую очередь включились политические элиты, окружавшие его в тот момент: Александр Волошин, Михаил Касьянов, Владислав Сурков и многие другие — ближний круг, сложившийся ещё до прихода Путина к власти. Это были отборные либеральные кадры, ориентированные в западническом ключе, в котором они сформировались за предыдущий период ельцинского правления. Они же подключили к «исправлению Путина» следующий круг — экспертное сообщество, спешно создававшее поправочные коэффициенты смыслов, дезавуирующие основные мировоззренческие месседжи нового главы государства: Павловский, Гельман, Дискин, Юргенс, Гонтмахер. Некоторые из них до сих пор на плаву — произвели такое количество смыслового спама, что он просто утопил путинский патриотический дискурс в море либеральных помоев, смешав его предварительно с потоками смысловых симуляционных фекалий.

Всё ещё либеральные ельцинские СМИ, в свою очередь, подхватывали эти потоки, бесконечно тиражируя и выливая на голову и так ничего не понимающих масс. В итоге что бы ни произнёс Путин — разумного или не очень, — всё это тонуло в несмолкаемом гвалте либеральных экспертов, перевиралось ими же контролируемыми СМИ и уже в таком переваренном и испражнённом виде предлагалось населению с пометкой «от Путина». Народ же во многом благодаря тому, что в нём ещё остались пережитки советского сознания — представления, сформированные в прежние годы и не успевшие полностью выветриться, — относился к предлагаемому продукту с явным недоверием, морщился и пытался постигать Путина как-то по-своему, интуитивно и бессознательно.

В ответ Путин вынужден был начать ротацию элит: разогнал олигархов, которые плотным кольцом обступали его ещё с ельцинских времён, уволил Волошина, потом уволил Касьянова. Путин начал революцию сверху, смещение идеологических акцентов как в политических элитах, так и в СМИ в пользу государственнических ценностей. Показательный пример — ситуация с НТВ: разогнали либеральную редакцию, сформированную ещё Гусинским, и заменили на другую, переподчинив «Газпрому». Эффект ещё тот, но хоть что-то. Формальным окончанием первого этапа трансформации либеральных СМИ в государственническом ключе можно считать закрытие РИА «Новости» и создание нового государственного агентства «Россия сегодня».

В итоге, получив соответствующий сигнал, политика начала концентрироваться вокруг Путина, перетекая от олигархов и либеральных центров; во всех же остальных, последующих, слоях политика вместе с тем убывала. Ведь с помощью политики можно оказывать воздействие как в одну, так и в другую сторону, а так как влияние атлантистских сетей всё ещё сильно, они продолжают оказывать воздействие на власть, СМИ и общество. Постепенно, пошагово осуществляя революцию сверху, Путин начал восстанавливать патриотический баланс внутри страны, утверждая ценности суверенитета как базовые. Конечно, во многом он оказывался и до сих пор находится под влиянием либерального окружения, но тем не менее процесс пошёл в обратную сторону. Именно в этот момент началось резкое обострение отношений с Западом, который подразумевает совершенно иную картину и перспективу развития ситуации.

В конце 1999 года, перед самым приходом Путина, Россия фактически стояла на грани распада и десуверенизации. Американские советники официально работали в окружении главы государства, писали конституцию, влияли на принятие судьбоносных решений, реализовывали кадровую политику; пылал Северный Кавказ, ребром стоял вопрос о выходе Чечни из состава России. По сути, де-факто суверенизация Чечни произошла ещё в Хасавюрте, но юридически этот вопрос был отложен и передан по наследству Путину. Это был наиболее острый вопрос, так как после юридической фиксации выделения Чечни начался бы неизбежный процесс, протекающий по принципу домино: выделение одного региона за другим — сначала полностью всего Северного Кавказа, дальше — юга России и других «национальных республик», которые, по сути, являются потенциальными национальными государствами. Мы стояли на грани полной потери суверенитета, введения внешнего управления и распада страны. Это входило в американские планы. Так должно было быть по их представлению. Но этого не произошло, сорвалось в последний момент, и Путин оказался под жёстким прессингом западных элит во вне и прозападных — внутри страны. Несмотря на сдачу позиций после 11 сентября 2001 года, закрытия российских военных баз на Кубе и во Вьетнаме, он всё же попал в один ряд с такими людьми, как Уго Чавес, Муаммар Каддафи, тогда, кстати, пошедший на соглашение с Западом, Башар Асад, Ким Чен Ир, Махмуд Ахмадинежад, Александр Лукашенко и т. д. Постепенно Путин переместился в плеяду лидеров государств, входящих, по американским представлениям, в «ось зла». А из «оси зла» живым выхода нет. Изменились акценты и отношение Запада к России. Но американские цели не изменились. Они были скорректированы тактически, реализация американского проекта в отношении России была отложена, распад и десуверенизация России остановлены, заморожены. Но это не значит, что американцы отказались от этих планов. Это значит, что они перешли на другой уровень реализации этой стратегии — в более затяжную фазу.

Из геополитики мы знаем, что США используют против своих врагов стратегию «Анаконда» — окружения и последующего удушения своего противника. Впервые эта стратегия была использована генералом Макклеланом во время гражданской войны Севера и Юга в США: сначала происходит окружение противника и отсечение его от контактов с внешним миром. Ограничиваются торговые связи, экономические отношения, создаётся так называемый санитарный кордон, блокирующий противника со всех сторон. Затем блокируются любые стратегические, политические, внешние связи и контакты. В результате жертва приходит в упадочное состояние, ослабевает, после чего с ней окончательно разделываются на её же территории.

Вокруг России, ещё со времён холодной войны, выстраивается этот самый санитарный кордон. Благодаря Горбачеву мы потеряли Восточную Европу, мы лишились постсоветского пространства и всё ещё заблокированы со стороны Японии американскими военными базами. Практически по всему периметру вокруг России установлены американские центры влияния. На данный момент более чем в ста точках мира находятся американские военные базы и отдельные части, в основном — в Евразии. Последней брешью в санитарном кордоне является Иран, который даёт возможность, в случае налаживания с ним стратегических отношений, выхода непосредственно в Индийский океан. В Сирии у нас до недавних пор также оставалась возможность восстановления полноценной военной базы на Средиземном море, построенной ещё в советский период.

Согласно плану «Великий Ближний Восток», на наших глазах начиная с 2004 года происходит переформатирование Ближнего Востока под американские стандарты. Смысл, как мы уже установили, в том, что арабский мир, страны Магриба, Северной Африки до сих пор ещё во многом представляют собой традиционные системы социального устройства. Там доминирует клановое общество, традиция возвышается над всеми остальными социальными регуляторами. Изменения заключаются в перемешивании традиционного социального устройства. Задача — разрушить то, что есть, для того чтобы насадить западные ценности, в основе которых находится индивид, то есть атомизированная личность. Внешне события развиваются как будто сами по себе и носят хаотический характер, но всё равно в конечном итоге разнородные, турбулентные процессы приходят к конечной, заранее определённой точке, к заранее определённому финалу.

Таким образом, привнесённый извне хаос приводит к заданному результату. Ближний Восток включился в процесс перемешивания социального пространства для установления там американской демократии. Это пространство должно быть раздроблено и атомизировано. Только в таком случае оно может стать восприимчивым к американским либеральным ценностям. В таком виде, в котором Ливийская Джамахирия существовала при Каддафи, она никак не могла воспринять ценности американской демократии. Это касается и Сирии, в которой реализуется повторение ливийского сценария, и других стран Ближнего Востока. Но главной целью на Ближнем Востоке остаётся Иран — его десуверенизация и смена режима. Даже если промежуточным режимом окажется не строго проамериканский, а, допустим, исламистский — это некритично, потому что в этом случае всё равно запускаются хаотические процессы, происходит дестабилизация общества, которое начинает бурлить, и дальше оно уже, в принципе, нескоро придёт в статическое стабильное состояние. Чуть ранее египетская оппозиция легко справилась со своим лидером. Хосни Мубарак ушёл, а стихийные, хаотические процессы, внутреннее бурление происходят до сих пор. Регулярно в Египте в результате столкновений гибнут сотни людей. Что уж говорить об Ираке или Афганистане.

Промежуточный результат может быть не строго задан, зато на следующих этапах ситуация будет оказываться всё ближе и ближе к той, что задана американскими стратегами изначально. После десуверенизации Ирана захлопнется последнее окно, и Россия окажется в полном окружении.

Процессы, происходящие в странах Ближнего Востока и Магриба, — сигнал лично Владимиру Путину о том, что если он будет продолжать политическую линию на суверенизацию России, на возвращение России на мировую арену в качестве крупнейшего игрока, он может повторить судьбу всех этих лидеров. Либо он будет свергнут своим населением, либо он будет смещён посредством прямых натовских ударов по территории России, — таковы западные сценарии для Путина.

Ещё одним плюсом использования концепции сетецентричных войн, лежащих в сфере ответственности военных, и сетевых войн, которые непосредственно работают с населением, является то, что в момент реализации этих стратегий у стороны, против которой они реализуются, нет причины, нет повода и оснований для использования ядерного оружия. Если в России начинаются социальные волнения, несогласные выходят на площади и проводят массовые акции, то где здесь возможность для применения ядерного оружия? Даже если найдена сила, которая дала старт этим процессам, даже если есть уверенность, что всё это происходит не случайно, если достоверно установлено, что волнения и требования ухода в отставку имеют искусственное происхождение и центр их инициирования находится или в США, или в странах Европы. Даже если ты нашёл источник финансирования и заказчика — всё равно у тебя не будет повода для использования ядерного оружия, что абсолютно несоизмеримо. То есть у тебя в стране волнения, народ требует твоей отставки, а ты используешь ядерное оружие против США? Это будет явно неадекватным ответом. Поэтому здесь нет возможности его использовать, а это единственное, чего реально боятся американцы.

То, что Россия является ядерной державой, ещё не даёт ей гарантии того, что с помощью сетевых технологий и сетевых процессов не будет свергнут действующий правящий режим, что он не будет заменён на режим внешнего управления. Это преимущество сетевых стратегий — эффективность и относительная дешевизна по сравнению с обычными вооружениями.

Таким образом, Путин стоит перед выбором: либо продолжать настаивать на суверенитете России, либо пойти на поводу у США, для того чтобы сохранить стабильность. А ему могут предложить такой вариант: если хочешь сохранить стабильность в России, хочешь избежать процессов, подобных происходящим в Египте, Ливии, Сирии, — откажись от власти. В своё время Муаммар Каддафи — убитый Западом — изначально стоял на жёстких антиамериканских позициях. Но потом пошёл на поводу у Запада, покаялся за прежнее своё «нехорошее поведение», пообещал, что больше не будет «плохим парнем», — и был принят западным политическим сообществом. Чтобы быть убитым. То же самое готовится для России: Путин, по сути, пошёл на поводу у Запада, сделал своим преемником более либерального, более мягкого прозападного политика. И чем это закончилось для Путина? Массовыми выступлениями на Болотной и Сахарова, стычками с ОМОНом 6 мая 2012 года. У нас уже есть масса аналогий с теми процессами, которые проходят на Ближнем Востоке.

В момент окончания президентского срока Дмитрия Медведева американцы так поставили вопрос перед Путиным: либо вы получаете социальные волнения, дестабилизацию и реализацию сценариев, подобных происходившим на Ближнем Востоке, либо Путин отказывается от власти и оставляет преемника ещё на один срок. А это означало бы последующий очень быстрый распад России по сценарию, который был заморожен в момент прихода Путина к власти. Но тогда возникает вопрос: зачем было затевать всю эту эпопею с суверенитетом, если в любом случае всё будет реализовано по американскому плану? Здесь либо надо стоять на своём и быть готовым к жёсткому сценарию, либо всё прежнее не имело смысла. Это серьёзный исторический выбор. От этого выбора зависит будущее России буквальным образом. Поэтому мы рассматриваем эту проблему в увязке с процессами, происходящими в арабском мире.

Против России ведётся сетевая война. Происходящее с лидерами арабских государств является прямым сигналом в отношении Путина. Готов ли он отстаивать свои позиции ради суверенитета России перед лицом исторического вызова, исторических угроз? Тогда жёсткий сценарий является делом практически решённым. Это будет происходить в любом случае, потому что американцы доводят начатое до конца. Сетевые технологии будут использованы таким образом, что у нас не будет возможности ответить с помощью сил ядерного сдерживания, которые являлись таковыми только в период эпохи модерна, обычных войн и обычных вооружений.

Сейчас мы столкнулись с совершенно новыми технологиями. В России пока нет центров, которые готовы отвечать на эти технологии, и Путин лично столкнулся с историческим вызовом. Сценарий сетевого переворота был запланирован на 2008-й, но из-за уступки, которую Путин осуществил в пользу Запада, назначив преемником Медведева, этот сценарий был отложен, но никак не отменён. Следующая попытка — массовые выступления в декабре 2011 — начале 2012-го — также не дала желаемого для Запада результата. А это означает не что иное, как ужесточение сценария уже в ближайшее время — неутихающий Северный Кавказ, волнения в Бирюлёво, взрывы в Волгограде, недовольство русских — дальше будет жёстче.

Противостояние захватническим действиям со стороны США возможно лишь только в том случае, если руководство нашей страны осмыслит описанные выше процессы не как набор случайностей, которые никуда не укладываются и на которые стоит реагировать лишь по мере их появления, а именно как на стратегию сетевой войны. Такое осознание ведёт к следующему шагу — выработке адекватной ответной стратегии на том же уровне технологических представлений о процессах, на каком ведётся сетевая война против России. Следует признать, что отставание России происходит не на уровне технологий обычных вооружений, а на более серьёзном, парадигмальном уровне. Пока мы готовимся к прошедшей войне, противник начал и продолжает активное наступление — сетевое, виртуальное, ментальное, невидимое, но бьющее точно в цель. По утверждению Ричарда Кларка и Роберта Нэйка, «страна, которая изобрела новую технологию и тактику её применения, может и не стать победителем, если её вооружённые силы зациклились на методах прошлого и слишком надеются на оружие, которое привыкли считать непревзойдённым»[83]. Что уж в таком случае говорить о стране, которая не только не изобрела новую технологию, но даже и не освоила её хотя бы в минимальном приближении.

Невозможно выстроить адекватный ответ без понимания того, что против нас ведётся именно война, хотя и без использования обычных, таких привычных для нас вооружений. Сетевая война идёт на более тонких уровнях, с использованием информационных технологий, дипломатических сетей, неправительственных организаций, с подключением журналистов, СМИ, блогеров и всего остального арсенала информационного общества, лежащего в парадигме постмодерна.

Это многоуровневая стратегия, результатом которой становится весьма конкретная военная победа, выраженная в отторжении территорий, цивилизационном захвате, установлении внешнего контроля и управления. Непонимание этого — нарочито и не раз повторённого в данной книге тезиса — будет заведомо ставить Россию в состояние проигрыша. Мы всегда будем оказываться лишь перед фактом того, что очередная территория, государство, республика вышли из-под нашего контроля, а мы не понимаем свое общество и не знаем, как к нему подступиться. Ведь как, наконец, заметил Владимир Владимирович Путин, несмотря на заверения американцев о том, что пространство СНГ останется в зоне геополитических интересов России, фактически мы наблюдаем стремительную потерю своего влияния там, где ещё совсем недавно стояли наши военные базы, жили наши люди, говорящие на нашем языке, а русская культура формировала поколения народов и этносов единого стратегического пространства большой России. Сегодня же зона американского влияния всё больше погружается в глубь континента, и мы всё ещё не понимаем, как на это ответить. А время ответа пришло. Враг не у порога, он уже в доме.

Понимая сетевые войны как средство ведения войны, следует спуститься с уровня социальных технологий, лежащих скорее в сфере гуманитарных сред, на уровень непосредственно военной науки, в среду, управляемую военными, понимающими войну чуть более буквально, в прикладном смысле, переносящими технологии на более осязаемое и материальное поле боя. А значит, надо чуть внимательнее рассмотреть и такое явление, относящееся к области функционирования военных, как сетецентричные войны. И здесь нас, конечно же, в наибольшей степени интересует своего рода смежная технология, междисциплинарный интерфейс, лежащий на стыке сетевых и сетецентричных войн. Речь идёт об уже не раз упоминавшемся явлении, определяемом как «операции на базе эффектов» (ОБЭ), которые и стали своего рода интерпретатором, дающим возможность транспалировать подходы военной науки на гуманитарную среду. Поэтому чуть подробнее остановимся на ОБЭ, спускаясь постепенно в сферу функционирования армий будущего.

Главным открытым источником, наиболее детально описывающим эту технологию, на сегодняшний день является уже упоминавшаяся выше книга Эдварда Алана Смита «Операции на базе эффектов» (Efects-Based Operations), изданная в книжной серии «Изменения информационной эпохи». Эта работа полностью посвящена теме достижения наибольшей эффективности при проведении операций в области социальных стратегий, а именно в тех случаях, когда речь идёт о «сетевых» процессах, суть которых мы в целом раскрыли во многих аспектах в предыдущих главах. По большому же счёту речь идёт о частных операциях, вписанных в более глобальную стратегию сетевых войн, которой в целом и посвящена книга Эдварда Смита, и о подходах, заимствованных из области сетецентричных операций. Само применение сетецентричных войн автор относит к условиям мира, кризиса и войны. По сути, данное явление представляет собой перманентное установление контроля над определённой территорией, применимое в любых обозначенных условиях, будь то мирная фаза, когда ничто не предвещает наступающего кризиса, собственно сам кризис и то, во что он в итоге выливается. В последнем случае речь обычно идёт о прямом военном вторжении.

Стратегия достижения максимальной эффективности с помощью сетевых операций была разработана группой авторов в рамках реализации так называемой Исследовательской программы командования и контроля (CCRP), которая ставит своей целью улучшение понимания Департаментом обороны США (DoD) того, что подразумевает под собой национальная безопасность как явление в информационный век. А шире задачей исследования стала демонстрация того, какие последствия несёт в себе век информационных технологий для национальной безопасности и как наиболее эффективным образом использовать открывающиеся возможности новой информационной среды. То есть по сути речь идёт о том, как не только не пострадать от всё расширяющихся информационных возможностей, но и поставить данные информационные технологии на службу военного ведомства США, достигнув при этом максимальной эффективности. Таким образом, обращая наибольшее внимание на постоянное развитие как теории, так и практического применения новых возможностей, Департамент обороны озаботился тем, чтобы в полной мере воспользоваться преимуществами нарождающихся технологий.

Для реализации указанных целей в США была развёрнута обширная программа исследования и анализа в области информационного превосходства, основанного на эффективной реализации информационных операций. Всё это укладывается в общую теорию командования и контроля и связанных с ней операционных концепций, которые дают возможность американскому военному ведомству улучшить «всеобщую осведомлённость» с целью повышения эффективности и действенности заданных миссий. Иными словами, информационное превосходство военного ведомства США над своими противниками служит достижению обладания полной информацией, касающейся интересующего его объекта. Эта информация лежит в совершенно разных областях, при этом суммарно полностью покрывает информационную потребность, создавая картину полной осведомлённости буквально во всех аспектах и нюансах, касающихся предполагаемой операции. То же относится не только к военному ведомству, но и ко всем другим ведомствам, подключённым к реализации тех или иных операций, включая политические, дипломатические, информационно-медийные, гражданские, а также общественные структуры и организации, действующие на территории «противника». В данном случае речь идёт не о чём ином, как о многочисленных западных НКО, НПО и других сетях, деятельности которых на территории России и Евразии в целом уже было уделено достаточно внимания. То есть полученные военными сведения становятся всеобщими для участвующих ведомств, создавая картину «всеобщей осведомлённости», на чём мы ещё остановимся.

Таким образом, одним из самых важных аспектов реализации ОБЭ является то, что они объединяют между собой множество сред — операционных, технических, аналитических и образовательных сообществ, вовлечённых в подготовку и проведение операций на всех уровнях, что, собственно, и обеспечивает максимальную эффективность их проведения.

Адаптация вооружённых сил к наступившему информационному веку потребовала изменений по четырём основным направлениям, используемым военной наукой США. Во-первых, был изменён подход к осуществлению прямых военных операций, так называемых пространственных миссий. То есть к тому, что призваны осуществлять исключительно военные, а именно к технологии реализации довершающих горячих фаз.

Второе измерение, которое претерпело кардинальное реформирование, — это пересмотр граничных условий проводимых операций. А именно то, какие условия являются необходимыми и достаточными для начала операции, какие надо учитывать ограничения при её реализации. Также была учтена необходимость пересмотра оценок значимости производимых действий. Теперь основное внимание уделено мотивации, а также медийному общественному обоснованию проведения той или иной операции именно военными средствами. Если должное обоснование осуществлено не было, а общественное мнение не выражает должной поддержки, операция может быть отменена совсем, как это произошло с подготовкой военного удара по Сирии в конце августа 2013 года. Двумя другими измерениями являются так называемые концепции[84] и бизнес-интересы министерства обороны.

OБЭ охватывают первые два из четырёх этих измерений, в то время как сетецентричные войны[85] адресованы к двум последним. Следовательно, и ОБЭ, и сетецентричные войны формируют синергетический подход к военной реформе. Они определяют, почему, что и как поддерживает военные операции.

Террористические акты, совершенные 11 сентября 2001 года, открыли возможность для США коренным образом изменить отношение к безопасности. Приоритет стратегического сдерживания, доминировавшего с начала холодной войны[86], был полностью заменён на приоритет сетевого предотвращения. Вместо понятной угрозы взаимного гарантированного уничтожения возникли новые угрозы, которые невозможно чётко идентифицировать и у которых нет «родины», чтобы ей было можно угрожать. Существовавшее «равновесие угрозы» с 11 сентября стало несбалансированным и эфемерным.

Новая американская система стратегического сдерживания теперь опирается не столько на возмездие, сколько на профилактику либо на непосредственное устранение предпосылок угрозы, на сдерживание спонсоров агрессивных процессов, на работу с элитами тех или иных сил или государств с целью убеждения их в том, что агрессией против США нельзя добиться успеха.

В то время как стратегическое ядерное сдерживание было единственным необходимым условием безопасности во времена холодной войны, эта новая стратегия сдерживания, основанная на профилактике, требует сбалансированного применения как гражданских, так и военных сил для формирования поведения возможных агрессоров, деструктивных сил, а также тех, кто стоит за ними. Это формирование поведения является основной сутью ОБЭ.

Чтобы справиться с актуальными проблемами мира после событий 11 сентября, в США были осуществлены три технологические революции, обеспечившие должным образом условия успешного ведения сетевых войн — в области сенсоров, информационных технологий и оружия. Технологии стали использоваться просто для достижения дополнительных улучшений в ситуации применения силы, и не более того. Ибо делать ставку только на силу в нынешних условиях информационного общества и доминирования парадигмы постмодерна означало бы упустить свой реальный потенциал. Благодаря высоким технологиям можно по-другому организовываться и наносить удар, делая это более эффективно. Но этого теперь недостаточно. «Сетецентрические операции являются средством для достижения цели. Их истинное влияние является производным от того, как широко они применяются. При узком применении они могут произвести более эффективный точечный удар, но, очевидно, они могут сделать гораздо больше», — считают авторы концепции[87]. ОБЭ, по их мнению, являются ключом к более широкой роли. Это позволяет применять силу сетецентрических операций к человеческому измерению войны, к военным операциям по всему спектру возможных конфликтов, включая ситуацию мира, кризиса и войны, что требует система нового стратегического сдерживания.

Широкое применение ОБЭ произрастает из того, что они ориентированы на действия и их связи с поведением, сконцентрированы в первую очередь на стимулах и реакциях, а не на военных целях и причинении повреждений. Они применимы не только для традиционных методов ведения войны, но также для проведения сетевых операций с ограниченным военным действием.

Хорошие генералы и государственные деятели первоочередное внимание всегда обращали на результаты, достигнутые в области человеческого измерения войны: сломлена ли воля к сопротивлению, находится ли противник в шоке? Мы даже можем проследить, как принципы ОБЭ функционировали в сотнях кризисов и конфликтов, для того чтобы определить их следующим образом: ОБЭ являются набором скоординированных мероприятий, направленных на формирование поведения друзей, врагов и нейтральных сил в условиях мира, кризиса или войны.

Концепция ОБЭ основное внимание уделяет набору скоординированных действий, так называемых акций, обращённых на то, чтобы предопределять человеческое поведение в нескольких измерениях и на нескольких уровнях, и оценивает их успешность исходя из результатов, выраженных в поведении и реакциях на то или иное заданное событие. «Акции» включают в себя все военные и гуманитарные аспекты деятельности со стороны государственной власти, которые могли бы сформировать поведение и предопределить решения «друзей, врагов и нейтральных сил». Военные действия, например, могут включать в себя удары с воздуха, но при этом также подразумевают и множество других невоенных действий, в которых высока роль гуманитарного манёвра, являющегося важным аспектом почти во всех операциях по урегулированию кризисов.

«Акции» включают в себя операции «в условиях мира, кризиса и войны», и не только в виде боя. Если мы посмотрим внимательно на реальные операции в условиях кризиса и войны, можно быстро вывести некоторые базовые правила и закономерности ведения ОБЭ.

В первую очередь, «акции» производят эффект не только на врага, но и на тех, кто наблюдает за происходящим столк новением. Эффекты могут достигаться одновременно на тактическом, оперативном, военно-стратегическом и геостратегическом уровнях сетевых операций, на внутренней и международной политической арене и в экономической сфере. Эффекты могут не быть изолированными. Все эффекты на каждом уровне на каждой арене взаимосвязаны — и их кумулятивный эффект со временем накапливается. И наконец, эффекты имеют как физический, так и психологический характер воздействия.

Любое воинское формирование сетевой войны складывается из трёх базовых элементов. Первый элемент объединяет в себе все средства выявления противника, его отслеживания, сбора информации о нём, а также обо всех объектах и сетях, подчинённых противнику и используемых им для ведения боевых действий. Такими средствами являются как собственные сети, так и технологические элементы слежения — спутники, авиафотосъёмка, радары, высокочувствительные звуковые пушки, скрытые камеры, подслушивающие устройства, компьютерные «трояны» и программы-шпионы, новейшие системы перехвата и прослушки, а также визуального фиксирования. Наконец, наружное наблюдение, допросы захваченной агентуры, не исключающие использования средств психотропного и физического воздействия. Иными словами — весь спектр возможностей сбора информации, выработанный человечеством за все предыдущие эпохи, начиная от самых новейших технологических средств и заканчивая простейшими методами дознания. Все вместе эти средства выявления противника и сбора информации условно обобщены понятием сенсоры. Второй технологический элемент сетевой войны — средства подавления выявленных объектов ведения сетевой операции со стороны противника. Сюда входит также весь спектр средств — начиная от физического устранения узлов ключевых сетей противника, его агентуры, политической и дипломатической поддержки и заканчивая новейшими средствами ведения боя — авиационной техникой, высокоточными «умными» ракетами, танками, самым современным стрелковым оружием, включая лазерные технологии. Сюда же следует отнести и средства компьютерного взлома, используемые для подавления электронных сетевых узлов сбора и передачи информации и относимые к отдельной сфере кибервойн. Также средства радиоэлектронного и радиолокационного подавления и возможное на текущий момент использование тектонического и психотропного оружия. Иными словами, сетевая война подразумевает использование всех доступных средств ведения боя, за исключением откровенно отживших, к коим можно отнести как химическое оружие, так и ядерное, рассматриваемое как неэффективные средства, производящие в большей степени обратный эффект. Ибо массовое поражение живой силы не является приоритетом сетевой войны и даже напротив — в условиях современного человекоцентричного мышления мешает успеху. Обычный человек и математически складывающиеся на его основе население, массы — не ценность с военной точки зрения периода эпохи модерна. Однако ценность такого человека в контексте информационного общества с учётом сложившегося общественного мнения гипертрофированно раздута, и информационный поток негатива, вызванный массовой гибелью населения, только провоцирует информационные помехи, шумы, излишне засоряющие информационное пространство и забивающие смысловые парадигмы. Участником сетевой войны в то же время является субъект — то есть человек, наделённый определенными качествами, необходимыми для сетевой войны, сетевыми «параметрами» — солдат сетевой войны, актор.

Третий базовый элемент сетевой войны представляет собой сумму интеллектуальных и информационно-управляющих возможностей. Он включает в себя сортировку полученной от сенсоров информации, её анализ и выведение стратегии действий, координацию и обеспечение взаимодействия между сетями и акторами сетевой операции, а также информационное и медийное обеспечение сетевых операций во всех проявлениях. К последнему относится также область информационной войны, являющейся составляющей частью сетевых войн, обеспечивающей медиаподдержку сетевым операциям.

Вообще интеллект и способность к анализу являются главным преимуществом в сетевой войне. Наличие интеллекта становится решающим фактором, так как от правильной оценки собранной информации зависит точность принятых решений, а с учётом приоритетности когнитивного уровня ведения сетевых операций интеллектуальное обеспечение становится фактором номер один, что не исключает также использования искусственного интеллекта.

Следует заметить, что фрагменты всех трёх вышеперечисленных уровней использовались и в «обычных войнах», однако основной платформой обычной индустриальной войны является всё же вооружённое столкновение на поле боя, то есть горячая фаза, в то время как все остальные уровни являлись вспомогательными, лишь подготавливающими стороны к физическому столкновению, к непосредственному сражению. В сетевой же войне самого сражения в понятиях индустриальной войны вообще может не произойти либо оно станет лишь одним из незначительных проявлений, не имеющих решающего значения для предопределения исхода битвы. Всё это обусловлено принципиально иным подходом сетевой войны к противостоянию, когда площадкой для него является не платформа — основа индустриальной войны, а именно сеть — полицентричное неиерархиезированное пространство. Соотношение трёх базовых элементов сетевой войны также не иерархиезировано по отношению друг к другу, а скорее триедино. Одно вытекает из другого, являясь его продолжением, и одновременно все три элемента взаимно дополняют друг друга.

С военной точки зрения сеть отличается от классической системы вооружения и обороны тем, что классическая война или война индустриальной эпохи ведётся на базе платформы: соединения либо платформа технического обеспечения; платформа базового вооружения: танк, вертолет. Платформой является также площадка боевых действий — со своими флангами, фронтом, с очевидным позиционированием противостоящих сторон.

Сеть отличается от платформы тем, что она децентрированна и неиерархична. Если платформа имеет централизованное единое управление, то сеть состоит из узлов, которые необязательно имеют единое управление, а в основном имеют распределённое управление. И хотя узлы сети управляются не из единой точки, как платформы, при этом они все связаны между собой. Отсюда и определение — сеть, или ризома. Вычленение из сети одного из узлов, одного из элементов, его устранение не нарушает работу сети.

Так как основным материалом, с которым работает сеть, является информация, то соответственно вычленение узла не лишает сеть возможности передачи информации, не нарушает информационного обмена. То есть сеть простирается свободным образом, как картофель, клубневая система которого распространяется под землей. Если выдрать один картофельный куст, это не уничтожит клубневую систему, она будет продолжать расти и распространяться.

Подготовительным этапом сетевой войны, необходимым элементом подготовки сетевой стратегии является создание этой сети. В английском сеть — network, производным становится глагол to network — осетевить, то есть покрыть сетью какое-либо пространство. Таким образом, для того чтобы получить контроль над пространством, необязательно его захватывать физически, как это было в индустриальную эпоху. Достаточно создать на этом пространстве сетевые узлы, которые можно контролировать, которые связаны между собой, и тем не менее к этим узлам имеет доступ основной оператор — либо непосредственно к каждому, либо контроль над остальными, заключающийся в мониторинге и наблюдении, а не в управлении, осуществляется через ключевые узлы — операторы.

Солдат сетевой войны, актор, — понятие качественное. В отличие от представителя массовки индустриальных войн, актор представляет собой совокупность физических, технологических и разрушающих возможностей, объединённых на базе определяющего элемента — интеллекта. По сути, актор — это обобщающая система, способная как самостоятельно принять решение на основе собранной и полученной из открытых и закрытых источников информации, так и самостоятельно реализовать его. При этом доступ к информации и скорость её передачи являются решающим моментом для координации действий с другими акторами, а также создают условия тотального преимущества перед противником. Можно сказать, что от скорости передачи информации, а не от её засекреченности или зашифрованности, как в индустриальных войнах, приоритетно зависит успех всей операции. Таким образом, обеспечение актора новейшими технологическими достижениями и разработками является обязательным. Экипировка солдата сетевой войны должна быть просто нашпигована сенсорами и передатчиками. От этого зависит его живучесть на поле боя.

Тенденция технологического оснащения актора сегодня проявляется в максимальной интеграции солдата и технологической начинки. Чем более глубоко начинка встроена, интегрирована в организм, тем эффективнее её использование. В пределе организм солдата должен быть модернизирован посредством технологичных элементов, вживлённых в его организм. Речь идёт о микрочипах, позволяющих контролировать и корректировать реакции организма, его психическое и психологическое состояние, уровень адреналина и т. д. извне в критических ситуациях. Находясь на поле боя, совершенный в технологическом смысле организм постоянно находится на линии — online. А его действия координируются штабом операции посредством беспроводного обмена информационными пакетами. Картинка с поля боя транслируется на монитор штаба напрямую с веб-камеры, что даёт возможность точно представлять, что происходит в очаге событий, а также выявлять детали, оставшиеся без внимания актора, указывая ему при необходимости на упущенные фрагменты и эпизоды, которые важно учесть. Также актор снабжён и более глобальной системой указания его местоположения, и, наблюдая перед собой всю картину поля боя целиком, штаб имеет возможность корректировать передвижение актора наиболее эффективным образом, даже в абсолютно незнакомой местности, предупреждая его об опасности и указывая на пути отхода.

В этой связи важнейшим аспектом максимального повышения эффективности актора на «поле боя» становится доступ к его мыслям, ибо голосовая передача не отражает всей полноты оценки актором окружающей действительности, реального положения дел. К тому же голосовая передача значительно уменьшает скорость обмена пакетами, а соответственно, снижает эффективность. В направлении решения этой проблемы уже сейчас достигнуты определённые успехи. Минобороны США недавно выделило значительные средства на исследование волн головного мозга. Это лишь часть долгосрочного проекта, целью которого является создание так называемых «умных шлемов» — нового вида вооружений, готового совершить революцию в представлениях о современной войне. «Умный шлем» должен научиться считывать мысли человека, его носящего. Сама конструкция инновационного шлема уже готова — он оснащен 128 датчиками, улавливающими мозговые колебания, и программным обеспечением, преобразующим полученные данные в информацию о мыслях актора. С помощью шлема солдаты могут с максимально возможной скоростью обмениваться информацией как со штабом, так и друг с другом, а также передавать команды и сообщения путём «громких» и отчетливых мыслей, которые будут транслироваться в звуковой форме в шлемы других солдат, а также на базу. На данный момент последней загвоздкой ученых из Калифорнийского университета в Ирвине, Университета Карнеги-Меллон и Университета штата Мэриленд перед окончательным внедрением новой технологии стало техническое обеспечение выделения нужных мыслей из общего потока мозговой активности. Однако эта задача скорее всего будет решена по тому же алгоритму, по которому нужная информации выделяется и сортируется из общего новостного потока информационного общества, то есть путём формирования соответствующего «сетевого кода».

Стоит отметить, что «умный шлем» — лишь одна из бесконечного множества перспективных инноваций в американской армии. Так, Агентство передовых исследований США (DARPA) уже работает над проектом под названием Super-Resolution Vision System (SRVS), предполагающим создание оптических приборов, позволяющих при увеличении добиться картинки с высочайшим разрешением. Новинка позволит точно и оперативно выявлять вооружённых людей, а также сопоставлять лицо объекта с единой базой фотографий. Кроме того, Пентагон уже развернул новые образцы вооружения и военной техники, разработанные по программе «Боевые системы будущего» (FCS). Таким образом, кибернетическая модернизация боевого организма становится главной тенденцией в создании эффективных солдат сетевой войны.

Ещё один неотъемлемый атрибут сетевых войн — комплексность. В классической войне основными акторами являются боевые подразделения — допустим, рота или взвод, которые реализуют какую-то боевую задачу, наступают, отступают, что-то захватывают и закрепляются. Это подразделение равнозначных, унифицированных боевых единиц во главе с командиром, управляемое на основе иерархической системы командования сверху вниз.

В сетевой войне военное подразделение может состоять из одного военного с автоматом, одного журналиста, одного дипломата, который сидит в посольстве своей страны в одном из государств, которое является предметом сетевой операции; одной секретарши одного высокопоставленного чиновника, которая должна в нужный момент выполнить свою функцию; какого-нибудь моджахеда с поясом шахида; сумасшедшего учёного. Вот это — типичное подразделение сетевой войны. Кто из них главный, кто командир, а кто подчинённый — сложно определить, так как все эти элементы неравновелики в плане выполнения своих функций и разнородны с точки зрения социальных статусов. Однако все эти люди хотя и находятся, при всём прочем, в разных местах, выполняют одну операцию, решают одну задачу. Например, устанавливают американский контроль над какой-нибудь крупной корпорацией, учреждением, территорией и т. д. или выполняют отвлекающий манёвр для установления американского контроля. Такое подразделение сетевой войны укомплектовано дифференцированными сетевыми единицами и представляет собой не двадцать пять одинаковых пилотов в лётных комбинезонах или пехотинцев в кирзовых сапогах, а сетевое экстерриториальное сообщество функциональных боевых единиц. К этому «подразделению» в какой-то момент может примкнуть какое-нибудь НПО, приданное для усиления, или классическая воинская часть. А может быть редакция газеты в полном составе, то есть любой коллективный субъект. Суть функционирования это не изменит.

Рассмотрим следующий пример: американский военнослужащий, принимающий участие в военной операции в Ираке или в Афганистане и снабженный по последнему слову техники, характеризует такое понятие из области сетецентричных войн, как сенсорное проникновение. У каждого американского военнослужащего, находящегося в зоне боевых действий, на каске есть видеокамера. Все камеры имеют прямую спутниковую связь с центром управления и поддержки. Человек, сидящий в центре, на мониторах видит, что происходит на поле боя. Солдат двигается, заглядывает за угол — никого нет, а человек в штабе видит на своём мониторе — картинка с камеры, — что там, куда посмотрел солдат, на самом деле незаметно укрылся моджахед. Такие различия — нюансы визуального восприятия — подробно рассмотрены в книге Поля Верильо «Машина зрения», где автор подробно разбирает особенности человеческого взгляда и его отличие от восприятия с помощью оптики: иногда человек не видит того, что видит камера, и наоборот. Тогда оператор за монитором сообщает контролируемой боевой единице: посмотри налево, за развалинами спрятался человек с оптической винтовкой. Это и есть пример глубокого сенсорного проникновения центра управления непосредственно в условия боя с возможностью корректировки ситуации на месте.

Таким образом, штабной офицер имеет свой сенсор на поле боя, он видит, что там происходит. Переключившись на другой монитор, взглянул на местность с позиции другого солдата и т. д. Он видит поле боя с разных позиций, слышит переговоры, может непредвзято оценить как обстановку, так и решение, принятое на поле боя, что-то подсказать, скорректировать. Имея глубокое сенсорное проникновение в среду, центр оценивает ситуацию с разных точек зрения, осуществляя по необходимости оперативный анализ, сбор информации и интеллектуальную поддержку. Можно оценить текущую тактическую обстановку ещё и по тому факту, где солдаты расставлены, — один на крыше, другой в подвале, третий за углом, четвёртый на конце противоположной улицы, — оператор, переключая Alt+Tab, видит, где и что происходит, и корректирует ситуацию, дополняя её необходимыми сведениями, давая подсказки. Всё это есть глубокое сенсорное проникновение.

В то же время военнослужащий, выполняющий боевую задачу, солдат или офицер, вооружённый, в полном обмундировании, имеет свой персональный коммуникатор. Допустим, он стал свидетелем какой-то ситуации: к примеру, ворвался в президентский дворец и стал свидетелем какой-то сцены — переговоров русских представителей с иракским руководством. Он тут же связывается с журналистом из ведущего информационного агентства и даёт информацию о том, что стал свидетелем такого-то факта. Эта информация моментально расходится по новостным лентам мировых СМИ, и её раскрытие меняет контекст, вследствие чего тут же меняется вся ситуация. И из-за этого планируемые в результате переговоров, свидетелем которых он стал, изменения срываются. Передача какой-то сиюминутной информации с места событий в новостные ленты может изменить ситуацию на поле боя. В это же самое время переговорщики слышат по радио о том, что они сейчас, в данный момент, ведут секретные переговоры, в результате всё меняется, и ситуация начинает изменяться в пользу более активного участника. Это пример программирования сетевой операции, достижение успеха ещё до начала её реализации, то есть создание таких граничных и стартовых условий, которые предвосхищают результат.

Информационная мобильность и скорость отдачи приказа являются ещё одним важнейшим фактором сетевой войны. Контроль над ситуацией сегодня имеет не тот, кто владеет информацией, а тот, кто имеет возможность адсорбировать нужную информацию, а также возможности максимально быстрой передачи информации и, соответственно, наиболее быстрого принятия решения.

Теперь рассмотрим основные фазы сетецентричной войны, ещё раз обращая внимание на то, что формат боестолкновения и актор сетецентричной операции в полной боевой экипировке, описанной выше, — это лишь одна из форм проявления сетевых операций, считающаяся крайней. Реализация горячих фаз в Афганистане и Ираке показала всю уязвимость и пока ещё достаточное несовершенство горячих подходов к сетевым процессам, хотя и Афганистан, и Ирак стали площадками обкатки «боевых» сетевых подходов на местности, из чего была сделана масса выводов, позволяющих совершенствовать фактор боестолкновения. В той же самой степени, однако, кибернетически усовершенствованный актор может стать участником сетевого столкновения и в условиях холодного поля боя, при реализации сетевых операций на местности без использования обычных вооружений, а опираясь лишь на высокие технологии, информационные и гуманитарные стратегии.

Любая сетевая операция начинается прежде всего с достижения информационного превосходства. И это является первой фазой сетевой операции. Как правило, достижение информационного превосходства осуществляется путём развёртывания собственной информационной сети одновременно с подавлением или выводом из строя системы разведывательно-информационного обеспечения противника. Объектами для пристального внимания и первоочередного устранения обычно становятся сетеобразующие узлы, а также центры обработки информации, её анализа и конечного принятия решений. В реальности собственная информационная сеть обычно развёртывается под видом редакций вновь созданных СМИ, а также корреспондентских пунктов существующих СМИ. Сюда же относятся и обычные пиар— и консалтинговые агентства, а в особо осложнённых условиях — обычные фирмы. Если же среда представляется абсолютно враждебной, то приоритетным инструментом информационного развёртывания становятся существующие сети, перепрошиваемые путём покупки, идеологической обработки — вплоть до прямой вербовки.

Вторая фаза сетевой операции — подавление способности противника к физическому системному сопротивлению после достижения информационного превосходства. Происходить это может через разложение управленческого аппарата государства или любого другого образования. Здесь в ход идут и идеологическая обработка, и вербовка, и откровенная прямая коррупция. Всё это желательно проводить на фоне создания перманентных бытовых проблем, а также психологического давления. В боевых условиях соответствующий эффект достигается завоеванием превосходства в воздухе путём подавления системы ПВО противника. И в том и в другом случае вторая фаза сетевой войны подразумевает устранение способности к системному согласованному сопротивлению, когда разложение и информационное превосходство полностью деморализуют противника.

После этого начинается третья фаза сетевой войны — последовательное уничтожение наиболее крупных и жизнеспособных объектов, оставшихся без управления, но ещё способных восстановить сопротивление. Под подобными объектами подразумеваются как министерства и ведомства, так и военные штабы или остатки воинских соединений.

Четвёртой, завершающей, фазой сетевой операции является полное и окончательное устранение любых возможных очагов сопротивления, будь то небольшие СМИ, маргинальные группы или разрозненные воинские соединения и части.

Основной отличительной чертой сетевой операции является то, что все четыре фазы реализуются так стремительно, что не оставляют противнику возможности не только собраться с силами, но и принять нужные решения. В масштабах государства это может занимать от нескольких месяцев до нескольких лет, в то время как незначительные субъекты могут быть устранены за несколько суток. К тому же каждая из последующих фаз может идти внахлёст, то есть начинать реализовываться, не дожидаясь полного завершения предыдущей фазы. В идеальных условиях все четыре фазы реализуются практически одновременно, с небольшим зазором по старту. При этом началу всей сетевой операции должен предшествовать значительный период сбора и анализа информации о противнике, ибо сама сетевая операция, состоящая из четырёх вышеназванных фаз, является лишь завершающим сбор полных и общих сведений о противнике этапом.

В сетевых войнах практически, за исключением крайних случаев и чрезвычайных ситуаций, отсутствует такое понятие, как приказ, зато преобладает такое явление, как намерение командира. В военной стратегии — в сетецентричных войнах — всё это имеет свои аналоги. Вообще само это понятие пришло из военной стратегии. Так как в классической индустриальной войне соединение действует на базе платформы, у каждого соединения или подразделения есть командир, отдающий прямой приказ, который должен быть исполнен буквально: «Перебраться на тот берег и захватить плацдарм». Все при этом могут осознавать, что там их ждут катастрофа и погибель, что перебраться напрямую нет возможности, потому что впереди болото и все утонут. Но даже в случае удачной переправы на месте их ждут превосходящие силы противника, в результате чего там все погибнут. Сам командир подразделения также может не понимать, зачем это нужно, но он тоже должен выполнить буквально полученный от своего вышестоящего командира прямой приказ. Повинуясь армейской дисциплине и долгу, он идёт туда, в болото, и тонет там почти всем батальоном. Десять человек, которые всё же выбираются на берег, умирают под огнём закрепившегося там врага. Так геройски погибает батальон в условиях классической индустриальной войны.

В сетевых войнах командир старается уходить от прямого приказа, потому что это снижает качество реализации его конечного намерения. Командование исходит из того, что необходим не сам факт лобового наступления, а создание видимости наступления для того, чтобы отвлечь внимание противника от обходного манёвра. Именно это и разъясняется подчиненным, то есть непосредственным сетевым операторам, — что нужно достичь и какого результата добиться. То, как будет достигнута поставленная цель, — следствие наложения множества факторов — от интеллектуальных до технологических.

Дальше соединение действует, в сравнении с индустриальной войной, в довольно свободном, даже несколько «вольготном» режиме, самостоятельно оценивая ситуацию, анализируя полученные данные, требуя нужной дополнительной информации и в итоге самостоятельно принимая решения — как на уровне командиров, так и на уровне конкретных исполнителей. Исходя из сложившихся и стремительно меняющихся обстоятельств, командиры могут самостоятельно корректировать принятые решения в пользу более эффективного и бескровного выполнения поставленной задачи, использовать реально имеющиеся возможности и запрашивать необходимую поддержку у центра, в том числе и через голову вышестоящего командира. Каждый сетевой актор в курсе конечного намерения командира, итогового замысла относительно того, что хочет командование в конечном итоге получить, какого результата оно намеревается достигнуть. Понимая это намерение, элемент сети, группа, узел самосинхронизируются как с окружающей действительностью, так и друг с другом, создавая в процессе реализации задачи локальные соединения необходимой конфигурации. Всё это происходит с учётом тайминга — времени, отведённого для реализации той или иной задачи. В уходе от прямого, буквального приказа кроется совершенно другой системный подход к достижению цели наиболее эффективным и наименее затратным образом. В этом случае намерение командира реализуется с опорой на фактор всеобщей осведомлённости.

Одной из отличительных черт сетевой операции является всеобщая осведомлённость. Всеобщая ситуационная осведомленность и понимание намерений командования, в сочетании со способностью к синхронизации и самосинхронизации, позволяет координировать сложные действия и эффекты, что приводит к объединению эффектов на разных уровнях, в рамках которых различные действия опираются друг на друга синергетически.

Каждый актор имеет доступ к общей сети, а соответственно, к общей базе данных, используя информацию из которой, он по умолчанию действует синхронно с остальными боевыми единицами. Этот доступ он может получить как непосредственно, так и при помощи сетевого оператора, в зависимости от обстоятельств. К тому же каждый солдат при необходимости может быть в курсе всех переговоров, ведущихся между штабом и остальными акторами, вплоть до «прослушивания»… мыслей остальных участников операции. В то же время боевая единица — это то понятие, которое не совсем правомерно для описания сетевых операций. То, что в индустриальных войнах представляло собой в буквальном смысле одну человеческую единицу с ограниченными форматом действия этой единицы возможностями, в сетевой войне являет собой обобщающую систему. Решение, принятое такой системой на поле боя, может в целом изменить ход событий, а также общую стратегию действий, если оно принято на основе стремительно полученных новых данных и качественно меняет тактику ведения операции. Каждый актор в этом случае, учитывая намерения командира, то есть будучи полностью осведомлённым о конечной, даже не тактической, а стратегической цели всей операции, может не только воспользоваться общедоступными данными на базе принципа всеобщей осведомлённости, но также и пополнить общую базу и, что самое важное, имеет возможность и полномочия сформировать необходимый контекст, если он ему нужен для исполнения той или иной задачи. А именно, находясь на «поле боя» — здесь подразумевается необязательно площадка боестолкновения, но и любая другая среда проведения сетевой операции, — актор имеет возможность оперативно связаться с представителем информационного агентства. Но также с отдельным журналистом, дипломатом или политиком и путём полной или частичной передачи имеющейся информации сформировать необходимый ему на текущий момент для выполнения того или иного действия контекст. Переданное с «поля боя» сообщение может в секунды попасть на основные мировые новостные ленты, повлиять на котировки акций, что, в свою очередь, может оперативно скорректировать принятие политических решений теми или иными субъектами, так или иначе имеющими отношение к операции, и тем самым изменить ход общих событий, повлияв на конечный исход конкретного «сражения».

Актор имеет возможность влиять и на социальную, и на политическую ситуацию в каждом конкретном месте своего пребывания, имея превосходство в доступе к информации, в скорости связи с другими акторами, а также координируя свои действия со штабом, обеспечивающим всеобщую осведомлённость всем участникам процесса. В этом смысле солдат сетевой войны — это универсальный солдат, представляющий собой комплекс максимальных возможностей, а иными словами — обобщающую систему, способную осуществить, по сути, любую операцию, реализуемую в сфере его компетенции, — в пространстве материального информационного общества, достигая любой цели. Солдат постлиберального общества будущего — это совершенный кибернетический организм с практически неограниченными возможностями.

С наступлением эпохи постмодерна и принятием новых сетевых стратегий всё больше теряют свой привычный смысл секретные службы и секретные агенты. Разведка как таковая стремительно принимает постпозитивистский формат — меньше документов и конкретных данных, больше образов, подразумеваний и контекстов. Конспирология с её заговорами, масонами и тайными обществами, констатирующая очевидное при отсутствии прямых доказательств, входит в повседневный оборот. Хотя и масоны, и представители тайных обществ — как на Западе в целом, так и в Америке в частности — продолжают играть не последнюю роль в элитах в виде необходимого элемента политического декора. Действительно, к примеру, оба Буша, да и значительная часть представителей американских элит входят в так называемое тайное общество «Череп и кости». В это тайное общество в прежние годы входили многие руководители ЦРУ, силовых ведомств, другие представительные американской элиты. А сколько таких обществ, реально влияющих на судьбы мира до сих пор? Сложно согласиться с тем, что всё это уже скорее некий формальный символ принадлежности к элите, архаичный пережиток. Как, например, королева Великобритании, является символичным ориентиром Великобритании и британских элит, так символом американских элит — тайные общества. На сегодня тайное общество — это некий профсоюз элитарных групп, часто противостоящих друг другу в вопросах тактики достижения мирового могущества. О стратегии там не спорят.

Постмодерн, доминация которого всё больше проявляет себя, открывает равные возможности и для традиции, и для модерна. Например, в современном обществе вместе с обычными людьми, вместе с типовыми обывателями сосуществуют как старообрядцы, исповедующие древние, архаичные культы, так и те, кто меняют пол, встраивают в организм искусственные органы, с помощью химикатов или генной модификации изменяют возможности собственного организма. Киборги, мутанты, клоны — реальность не столь далёкая, сколь казалось ещё буквально несколько лет назад. Пройдёт не так много времени, и они начнут всё чаще появляться среди людей, размывая понятие «человек», раздвигая его границы, заменяя индивидуума — человека неделимого — на дивидуума постмодерна, встроенного в сети точно так, как индивидуум модерна был встроен в социум. Но точно так, как в нынешнем мире высоких технологий и транснациональных сетей присутствуют элементы древнего, архаичного, сакрального, в нём существуют тайные общества и масонские ордены.

Вообще все американские элиты реально преисполнены мессианством. Их позиция такова, что американское могущество есть высшее предназначение Америки, Manifest Destiny. Америка создана для того, чтобы реализовать это геополитическое могущество и контролировать всех, проще говоря — управлять миром. Это было заложено изначально в сам концепт американской «Империи» и описано прямым образом в американской конституции: «Конституция США, на что указал Джефферсон, лучше всего приспособлена для расширяющейся „Империи“. Следует лишь подчеркнуть, что эта Конституция является имперской, а не империалистической. Имперской потому, что американский конституционный проект основан на модели выстраивания заново открытого пространства и воссоздания бесконечно различных и сингулярных отношений сетевого типа на неограниченной территории»[88]. Таким образом, миссия американской элиты — заново открыть, а затем освоить глобальное мировое пространство, инсталлировав туда свою цивилизационную модель, тем самым закончить историю, то есть снять все основания для противоречий и конфликтов через установление единой — американской — мировоззренческой системы. Всё это есть не что иное, как эсхатологический проект, выраженный буквальным образом в религиозных категориях. При этом проект американской сетевой «Империи» постмодерна выстраивается «в противоположность проекту империализма, всегда распространяющему свою власть линеарно, в закрытых пространствах и вторгающемуся в зависимые страны, уничтожающему их самостоятельность и вовлекающему их в сферу своего суверенитета»[89], что было свойственно преимущественно эпохе премодерна с первоначальным заходом в модерн. Американская сетевая «Империя» претендует не только на объекты материального мира, обеспечивающие экономическое или тем более хозяйственное могущество. Теперь она претендует на изменение ваших взглядов, образа мысли, на ваш разум, подменяя всё многообразие ценностей живого мира американским мировоззренческим суррогатом. Это не просто командование и контроль империализма прошлых эпох, это претензия на формирование абсолютной истины, становящейся обязательной для всех. Имперское мессианство американских элит, таким образом, обосновано онтологически и имеет эсхатологические предпосылки в самом своём основании.

К примеру, ведущий американский геополитик и идеолог Збигнев Бжезинский — в буквальном смысле — религиозно одержимый человек. Он движим американским высшим предназначением — контролем над всем миром, и в первую очередь над Евразией, — так, как религиозный фанатик одержим своим культом. Поработить, расчленить, унизить и поставить на службу своим интересам. И в этом у Америки не должно быть конкурентов. Бжезинский пишет об этом прямым текстом — главная и единственная гипердержава, управляющая миром, — это Америка. Больше не должно быть никого. В своих книгах он делает акцент на «безопасности», на том, что, устанавливая единоличную доминацию, Америка стремится к глобальной безопасности, что, по сути, означает исключительно безопасность американских интересов. Всё, что по Бжезинскому называется безопасностью в Евразии, есть безопасный путь к американской доминации. Всё это реализуется на наших глазах. Бжезинский — публичная фигура, не чиновник, но общественник, поэтому не скрывает не только своих взглядов, но и своих эмоций. Но так мыслит вся американская элита, обременённая реальной властью, скрывающая свои воззрения и эмоции под маской сдержанного официоза; в Америке все элиты мыслят мессиански, стратегически, глобально. В отличие от наших элит, плебейски мотивированных исключительно финансово: «есть бабло — будем заниматься, нет бабла — неинтересно». Какие уж тут сетевые войны…

Существование в Америке тайных обществ обосновано в первую очередь тем, чтобы сохранять эту правильную, эсхатологическую мотивацию, а также подчёркивать, что принадлежность к элите — это принадлежность к особой касте. И это доступно не всем. Тайные общества и ордены существуют ещё и для того, чтобы подчеркнуть вожделенную недоступность, закрытость и подлинную избранность элит.

На постсоветском пространстве сейчас можно тоже встретить закрытые элиты. Но это скорее закрытость воров, сидящих на общаке. Единственное опасение, которое возникает у них в этой связи, — не допустить ещё кого-то до власти, которую они понимают исключительно как возможность повышения своего личного благосостояния. Ведь с каждым новым человеком придётся делиться, а это воспринимается весьма болезненно. Российские элиты тоже закрыты именно по причине нежелания делиться, посвящать ещё кого-то, помимо тех, кто есть, в подлинные мотивации, которые далеки не только от мессианского идеализма, но и от банальных интересов государства. И это уже скорее издержки происхождения. Из-за этого не существует ни социальных лифтов, ни каких-либо иных способов продвижения в элиты. И это обнадёживает менеджеров Manifest Destiny.

По исходному замыслу структура Интернета была предназначена для того, чтобы противостоять военному нападению. Поскольку у неё нет центра и практически каждая часть может функционировать как автономное целое, сеть сможет продолжать работать, даже когда часть её уничтожена.

Децентрализация, тот же элемент замысла, который обеспечивает выживание, делает контроль за сетью крайне затруднительным. Поскольку ни один узел сети не является необходимым для сообщения между другими, ему трудно регулировать или запрещать это сообщение. Это демократическая, названная Делёзом и Гваттари ризомой, структурированная в виде корневой системы, неиерархической и нецентрализованной сетевой структуры модель сначала родилась в сознании философовпостмодернистов[90]. И лишь спустя несколько десятилетий этот философский изыск лёг в основу сети, трансформировавшей мир в постмодернистском ключе.

По аналогии с постмодернистской ризомой общие контуры современного имперского строя, покрывающего пустое, неосвоенное пространство планеты, также могут быть представлены в виде ризомы — разветвлённой корневой системы, универсальной сети коммуникаций, все точки или узлы которой связаны между собой. «Парадоксальным образом такая сетевая структура представляется одновременно и совершенно открытой, и совершенно закрытой для направленных против неё выступлений и для вмешательства в процессы её функционирования. С одной стороны, сеть формально допускает, чтобы все возможные составляющие цепи взаимоотношений были бы в ней одновременно представлены, но, с другой стороны, сама эта сеть в действительности выступает как а-локальность. Таким образом, столкновения вокруг принципов устройства Империи будут разворачиваться в этом неопределённом и зыбком пространстве»[91], — раскрывают суть сети Негри и Хардт.

Американская сетевая «Империя» — это империя смыслов, образа взглядов, поведения, это среда заражения огромных масс людей и целых континентальных пространств мировоззрением, являющимся продуктом крошечного фрагмента человеческой цивилизации, группы фанатиков, создавших и применивших против человечества эффективнейшие оружие — сеть. Покрыв планету своей сетью, «группа заговорщиков» добилась почти полного и тотального повиновения, создав у большинства жителей земли иллюзию свободы и самостоятельности мышления, лежащих на самом деле в узких и очень жёстких рамках мировоззренческой догматики подлинных правителей мира. Подключенный к сети уже не способен мыслить самостоятельно, а значит — действовать, реагировать, принимать решения, делать собственный выбор. Иллюзия свободы от… всего, кроме сети, полностью подменяет онтологическую свободу человека, данную ему Создателем. Захваченный сетью становится добычей сети, жертвой и главным источником энергии, питающей сеть. Сеть в сознании, в головах, в образе мышления и выстраивании приоритетов. Подключенный к сети верит в то, что свободен.

Можно ли искоренить такую сеть? Да, можно. Вместе с сетевым человечеством. Сын погибели заберёт её сам с теми, кто в неё попался. Кто останется? Не подключенный к сети. Не технически, не тот, кто не имеет доступа к «благам» цивилизации, а тот, кто не поддался на посулы князя мира сего, обещавшего свободу от всего, что сдерживает, ограничивает, — от своего народа, обязательств, традиции. Останется тот, кто обладает свободой для спасения, обретения экзистенциального смысла, онтологии и полноты божественного бытия — высшей сущности человека, плоть от плоти своего Творца — одесную…

Отрицание безысходности сопротивления сети — это именно то, что должно дать силы для финальной битвы: освободить, вырвать из сети тех, кто в ней оказался, предоставив им ещё один шанс — второе рождение. Профилактика и выставление пределов расползания — то, что ещё доступно способным сопротивляться в последние времена. Пределы — там, где присутствует воля к выработке сетевых контрстратегий против геополитического отторжения пространств от Евразии. Это отторжение — продолжение геополитической экспансии Запада, только не военной, а с помощью стратегии непрямых действий, осуществляемой «цивилизационным путём», с помощью воздействия на общество. И здесь необходимо указать на определение роли общества в современном мире. Это нужно в первую очередь для того, чтобы обезопасить его от сетевого внешнего воздействия, выработать некий иммунитет.

Первым шагом в этом направлении является необходимость рассортировать по геополитическому принципу семь типов цивилизаций, описанных Хантингтоном. Важно определить, какие из этих цивилизаций могут считаться союзническими, с какими мы можем выстраивать некие стратегические альянсы, а какие просто по геополитическому принципу нам категорически некомплиментарны и с ними в принципе невозможно выстроить никакой взаимодополняющей стратегии.

Следующий шаг — уход с экономического поля, от тотальности экономических мотиваций в принципе. Отказываясь от экономики как от мировоззрения — не от экономики по сути структуры взаимоотношений, а как от базового фактора воздействия западной цивилизации на наш цивилизационный тип, — нужно выделить и оставить себе всё то, что является неэкономическими факторами идентичности. От противного, отвергнув глобалистское развитие, которое размывает идентичность и возможность сохранения традиций. На оставшемся и надо делать акцент.

Ответная сетевая стратегия формирования общественного мнения в государствах-оппонентах должна быть обращена к обществу. Не к элитам этих государств — они уже ангажированы сетью и против другого воздействия имеют сложившийся устойчивый иммунитет, а именно к общественному мнению. В любом случае это должна быть социальная стратегия, формирующая поведение государств или даже хантингтоновских цивилизаций в области международных отношений. В первую очередь необходимо обратить внимание на те общества, которые отторгают западное цивилизационное, экономическое, интеграционное воздействие и обращают свой взор на сохранение собственной идентичности, которая размывается глобализацией, на восстановление и сохранение традиций, на нравственные критерии. Все эти признаки мы можем использовать в качестве предпосылок для создания своих цивилизационных, обобщенных геополитических, стратегических блоков, для противостояния западному сетевому воздействию на общества близких нам цивилизаций. На этой же основе мы можем выработать собственный иммунитет от глобалистического воздействия Запада.

Таким образом, общество, его роль, его влияние на формирование действий государств на международной арене становятся ключевым фактором в геополитическом отстаивании нашей цивилизационной идентичности. Это необходимая стратегия защиты под воздействием глобального цивилизационного геополитического наступления Запада, заходящего внутрь, на более тонкие планы, воздействующего на общество и социальные связи. Обращение к обществу напрямую здесь приобретает геополитическое значение.

В уже упомянутой не раз книге «Империя» Энтони Негри и Майкл Хардт, ставя вопрос о создании искусственных сетей, проникающих в общество, пришли к выводу, что всякий протестующий против западной глобализации — это вышедший из-под контроля ренегат, дезертир глобализации. Рассмотренный в рамках концепции множества, он саботирует данный процесс, использует достижения прогресса не в целевом закреплении глобалистских моделей, а для субверсивного действия. И здесь возникает соблазн принципиально по-другому, не через элиты, которые могут быть скуплены напрямую, использовать общество сетевым образом, но в антиглобалистских целях.

При этом стоит сделать поправку на социальное пространство: Негри и Хардт берут за норматив западного человека как отчуждённую атомизированную составляющую западного множества, изначально мотивированного экономически, — того, кто на Западе вырывается из-под экономического социального прессинга. Такой человек в своей среде не имеет для себя никакой альтернативы, кроме чистой деструкции, чистого сопротивления, построенного на тотальном отрицании.

В случае же, когда мы говорим о целых народах и цивилизациях Евразийского континента, надо понимать, что они помимо экономических мотиваций имеют ещё огромный объём фундаментального бэкграунда, являющегося источником идентичности — традиционной, религиозной, конфессиональной, этнической, то есть целого комплекта того, чего не имеет западный человек. Западный человек, отторгая экономический императив, в качестве альтернативы не имеет ничего конструктивного, что можно было бы предъявить взамен. Человек традиционного общества или хотя бы вышедший из традиционного общества имеет за собой целый комплекс таких идей, и обращение к этому набору создаёт возможность этому человеку выбрать для себя позитивную программу не только негативного отторжения, но и позитивного утверждения. Здесь возникает образ евразийского традиционалиста, действующего исходя из совершенно других ценностных предпосылок, отвергающего западный ценностный набор, но имеющего свой. Против засилья экономики и всевластия сети он выдвигает традицию и идентичность. И если на Западе, в пространстве атомизированного разобщённого общества, необходимо создавать искусственные антиглобалистские сети, то на пространстве Евразии живут традиционные этносы или традиционалистские общины, которые уже являются готовыми сетями, существующими на естественной основе, божественной основе.

В условиях глобализирующегося мира любые взаимодействия между объектами геополитики осуществляются именно на основе их участия в сетевых структурах. Тех самых структурах, которые помогают им проводить информационное, медийное, экономическое и дипломатическое взаимодействие со всеми участниками глобального процесса, направленного на достижение этого самого мирового «морского» могущества. Но вот субъектом установления «морского» могущества как раз и является глобальная американская «Империя», и всякому, кто претендует на то, чтобы сохранить свою идентичность, в этой американской «Империи» места нет.

Чтобы сохраниться, нам необходимо осуществить разработку и реализацию сопоставимого проекта — создать полноценный геополитический субъект противостояния. Ответить на американскую «Империю» мы можем только своей Империей, иначе мы просто перестанем существовать. Противостояние всевластию западных сетевых стратегий на Евразийском континенте необходимо для того, чтобы цивилизационно сохраниться. Так как мы говорим о цивилизациях, об их типологии, то в случае, когда одна цивилизация прекращает существование, другая усиливает свою роль, влияние и могущество за счёт неё. Если мы имеем дело со «столкновением цивилизаций» по Хантингтону, то логика такова: усиливается западная цивилизация, двигаясь к однополярному глобальному миру, значит, евразийская цивилизация, соответственно, сжимается и в конечном счёте оказывается перед угрозой прекращения существования. Это вопрос выживания.

Описание сетевых войн с их тотальностью относительно врагов, нейтральных сил и друзей, с их перманентностью и неуязвимостью сетей, с сетецентричной проявленностью совершенного солдата сетевой войны, ведущейся Америкой против всего остального мира, создаёт довольно депрессивную картину окружающей действительности для тех, кто находится по другую сторону. Учитывая сложившееся положение дел, самое бессмысленное и нерациональное, что можно было бы предпринять в данном случае, — это ввязаться в технологическую и затратную «гонку за сетями», пытаясь технически искоренить, запретить, разрушить сети соперника на своей территории, соревнуясь с ним в новом магистральном направлении развития современной войны. С другой стороны, — одной из целей сетевой войны, ведущейся США против человечества, является абсолютный контроль над всеми участниками исторического процесса, а это, в свою очередь, достигается путём внушения мысли о бесполезности сопротивления. Совершенная человекомашина, киборг должен внушать ужас противнику, деморализуя его, парализуя волю ещё до начала сражения. Это в том случае, если противник не отказался от сопротивления ещё на предыдущих этапах, дотянув до момента жёсткого давления — реализации горячих сценариев. И всё же устрашающее присутствие киборга — это взгляд на человека с Запада. У современного американского киборга, встроенного в глобальную систему подавления и слома воли к сопротивлению, есть слабые места. Задача лишь в том, чтобы выявить их и использовать в своих целях.

Современное постлиберальное общество глобального Запада является цивилизационной квинтэссенцией торгового строя, формировавшегося на Западе столетиями, а это, в свою очередь, формирует мотивацию каждой отдельной боевой единицы, которая, несмотря на кибернетическую начинку, всё же остаётся преимущественно человеком, сформированным западным контекстом торгового общества. И здесь именно человеческий фактор становится слабым местом кибернетического организма сетевой войны. А конкретно то, что в подавляющем количестве случаев к действию такого актора побуждает финансовая мотивация. Индивид Запада не оперирует категориями веры, ибо он тотально материален, — в этом суть западного общества. Воля у такого субъекта становится продолжением его финансовой, материальной одержимости и отдельно не существует. Таким образом, понимая происхождение уязвимых мест, мы имеем возможность сформировать от обратного тип, способный противостоять киборгу. Таким типом личности является человек, для которого фактор веры является решающим, а воля есть следствие этой веры, представляясь категорией абсолютно нематериальной, но метафизической. Солдат будущего с нашей стороны, способный достойно противостоять киборгам, клонам и мутантам постлиберального будущего, — это человек с устойчивой верой, набором морально-нравственных качеств, вытекающих из веры, морально устойчивый, волевой и, соответственно, нематериально мотивированный. Чем меньше человек испорчен материальным, тем более устойчивой в военном отношении обобщающей системой он является. Ну, а его технологическое обеспечение — это техническая сторона вопроса, доступная в глобальном мире в одинаковой степени в любой точке планеты. В конце концов, небольшое технологическое отставание сполна компенсируется морально-волевыми качествами боевой системы. И самое главное — он должен видеть сеть и осознавать её враждебность, выраженную в эсхатологических категориях.

В понятиях Апокалипсиса после финальной битвы между силами добра и зла спасутся не многие, но именно сохранившийся остаток верных по итогам Страшного суда станет в основании нового мира, нового Эона, Нового света — золотого века, дарованного человечеству после завершения света старого, нынешнего — выродившегося и разложенного до самого последнего предела. Несмотря на всю нематериальность подобных представлений, вызывающих со стороны материального мира лишь усмешку и иронию, именно они являются нашим последним асимметричным преимуществом в формате ведения сетевой войны с учётом беспросветного технологического отставания. Ибо, как не раз уже было подчёркнуто, сетевая война глобальна, она идёт, она неизбежна — и времени на раздумье мало. Либо мы принимаем метафизическую категорию веры в качестве основного оружия, либо мы проигрываем битву до её начала. Конец уже близок. Другого Выбора нет…