История о том, как в последние советские годы молодой журналист Агентства Печати Новости становится негласным сотрудником КГБ.
О его служебной командировке в Иран, шпионских интригах, ловушке, в которую он угодит, потерях и приобретениях. О его большой любви, которую он, спасибо ГБ, потерял. О том, что, пройдя школу ГБ, он становится в новое время олигархом и мысленно благодарит своих учителей из Большого дома на Дзержинке…
v 1.0 — создание fb2 — vetka
Оркестрик удалился и унес музыку. Пауза нервировала.
Взгляд Сташевского порхнул от живописи к фарфору, бронзе, штуковинам прикладного искусства в стеклянных витринах, перелетел пространство зала и в нетерпеливой дрожи завис над трибуной аукциониста и венчавшем ее законодателе сделок — деревянном молотке на деревянной наковальне.
«Что они тянут, халдеи? — сверлил Сташевского вопрос. — Почему стопорят? Где праздник, негодяи?» В нем, как обычно, запустился счетчик ожидания: за ухом вздулась, застучала синяя жилка. Он снова обернулся к залу. Ого!
Страна бьется как раненый голубь, а народу на торги наползло, словно муравьев на рафинад. Или это в основном зеваки?
«В основном да, но не все», — заключил Сташевский.
Вон они достойные жирные соперники: Мордовкин, Липский, Бабаян и даже редко вылезающий на свет Арен. Рассеялись по залу от большой любви — подальше друг от друга, каждый со своим шнурком-телохранителем и советчиком-экспертом из музея. «Этим кексам только дай, — подумал Сташевский, — эти звери могут встрять, задрать ставки и поелозить по нервам, но не более того. Шансов у них, родимых, сегодня никаких».
Он догадывался, что война за пейзаж Поленова, игравшийся под номером восемнадцать, предстоит кровавая, но дал себе слово, что в этой войне всех перебьет. Денег у него вагон, любой Поленов для него бесценен и вообще он не любит уступать.
Тем более пейзаж, который он знает с самых нежных своих годов.
Размашистый окский плес, старая пристань с налипшими ракушками, ивы, мокнущие в темной воде, травяная гладь берега, тишина, неподвижность, вечность, мечта — все так, он все помнит как наяву; восемь лет ежегодных школьных каникул, прозвеневших как единый легкий праздник близ усадьбы Поленова под Тарусой, многое определили в жизни и никогда не забывались. Он без боя отдаст конкурентам любую другую картину — нате, жрите, красавцы! — но не может быть и речи о том, чтобы поленовский шедевр попал в лапы Мордовкина, Липского или гнилушки Арена, страдающего от перебора валюты во всех пазухах организма.
В его воображении уже вставали желанные видения: вот, сглатывая слюну вожделения, он берет купленную картину в свои, ставшие нежными, руки, вот бережно, словно ребенка, вносит в дом на Рублевке и, торжествуя, демонстрирует Ирине и дочери Марии. «Ирина особенно будет рада, — подумал он, — жена всегда рада, когда пухнет кубышка с добром, как всякая баба, она наперед смотрит, заранее страхуется на случай развода или его, муженька, внезапного карачуна — и правильно делает, на здоровье, только пусть она, родимая, знает, что он собирается ее пережить».
Напольные английские часы восемнадцатого века тоненько, звонко-протяжно пробили-пропели полдень с четвертью, и на кафедру влетел, точно вспрыгнул на нашест, известный артист, ведущий аукциона, — пружинистый, худой, ярко одетый, он и впрямь походил на верткого петушка.
— Всем привет и доброго здравия! Уважаемые господа, мы начинаем! — сильным голосом с пивной хрипотцой объявил он, воздев в пространство руку с молотком. — Лот номер один! Русская школа, девятнадцатый век. Холст, масло, подпись отсутствует. Художник, вероятно, был скромен, пил горькую и предпочел остаться неизвестным. Начальная цена — двадцать тысяч рублей.
Длинноногая, с косыми коленями модель прошла по рядам с картиной, изображавшей наглую голую березу, непонятно с какой целью прильнувшую к нищей избушке; вещь не вызвала покупательного рефлекса у публики и была снята с торгов. «До восемнадцатого лота дышу спокойно», — сказал себе Сташевский.
Лот номер два — ранний робкий натюрморт Александра Герасимова ушел по стартовой цене какому-то небритому сухонькому старикану, сластолюбиво, по такому поводу, ерзавшему в кресле в трех рядах справа от Сташевского. «Сколько страсти у старости, — восхитился Сташевский. — Сколько нерастраченного либидо!»
Лот номер три оказался пошловатым кровавым закатом Ю. Клевера: солнце, с безнадежной красивостью валившееся меж ветвями в лесную чащу, тем не менее оживило зал. Свеклолицый апоплекс Мордовкин выставил торчком вялый указательный палец с зеленым перстнем, и никто не стал ему перечить, ни Липский, ни Бабаян, ни Арен, ни прочая безденежная, но задиристая мелкота. Третий и последний удар молотка утвердил победу Мордовкина. «Акулы вкусили крови», — отметил Сташевский.
Четвертый и пятый лоты невыразительно проследовали друг за другом, выскочив в отстой со скоростью утиной кишки. Народ жаждал события, и оно явилось.
— Лот номер шесть, господа! — объявил аукционист и, выдержав интригующую паузу, растянулся в улыбке. — Вниманию почтенной публики предлагается мегашедевр великого нашего Ивана Христофоровича Айвазовского! Начальная цена — двадцать миллионов рублей! Господа из охраны, попрошу нам помочь…
Тут уж длинноногая модель была бессильна; двое охранников в черной униформе с английскими нашивками «секьюрити» на рукавах, отлепив огромную картину от стены, подтащили ближе к аудитории и, словно почетный караул, заняли места пообочь вещи.
«Будь объективен, — сказал себе Сташевский, — это и вправду шедевр». Ревущее море пенилось, бесилось, натурально выплескивалось холодной плотной массой на зрителя и, как пыль, гнало на скалы беспомощный парусник с насекомыми фигурками обреченных людей. Он прочертил картину взглядом справа налево, потом слева направо и снова убедился в живописной мощи Айвазовского.
— Двадцать миллионов — раз! Я читаю ваши мысли, господа, но, согласитесь, за гениальное произведение искусства, сколько ни попроси, все будет мало. Итак, двадцать миллионов, кто больше? — взмыл, словно кукарекнул, на верхнюю ноту голос ведущего. — Номер седьмой во втором ряду — есть двадцать один миллион, господа! Пошло наше дело, поехало, полетело, понеслось, потому что оно — дело благородное! Кто больше?
В пику Липскому с новой ценой выступил Мордовкин, но его без промедления перебил Бабаян. «Нам, олигархам, убить олигарха — в радость», — заключил Сташевский.
Петушок-ведущий дразнил, провоцировал соперников на продолжение, битва за Айвазовского разгоралась, публика ахала от сладострастного удовольствия. Деньги-кровь поочередно лились из ран Бабаяна, Мордовкина и Липского до тех пор, пока чудище Арен, обнажив оружие, не налетел, точно из засады, на эту святую троицу, не смял, не растоптал их в прах своей смертоносной палицей-ценой. Богатство, столкнувшись с намного превосходящим его Богатством, превратилось в недомерка, завистливого и жалкого.
Самодовольство разливалось по столь же умной, сколь несимпатичной физиономии Арена. Взгляд Сташевского, оттолкнувшись от его безобразия, снова полетел было к Айвазовскому, но достигнуть великого полотна ему уже было не дано. Ибо в полете с ним случилось событие чрезвычайное и почти медицинское: взгляд зацепился за совершенно неожиданное препятствие и влип в него, словно палец в свежий скотч.
Твою мать! Знай Александр за пять, за три, хотя бы за минуту заранее, что с ним такое произойдет, поднялся бы тихо-незаметно с места, затерся, затерялся бы в шуме торгов и публике и на полусогнутых вынес бы себя с поля боя. Но никому не дано знать будущее, отсутствие такого приспособления в человеке — возможно, самый большой недостаток его устройства. По воле случая или чьей-то лукавой каверзы глаза его споткнулись и застряли на охраннике, на том самом «секьюрити», что располагался справа от картины.
Не потому, что охранник был так уж грозен, а потому, что Сташевскому показалось, что он его узнал. Он еще не был уверен, что не ошибся, но даже этого «показалось» стало достаточно, чтобы, выражаясь деликатно, вспотеть.
Он?!
Не может этого быть.
Он, здесь? Откуда? Спустя столько лет? Даже предположить такое невозможно. «Бред! Галлюцинация!» — хотелось закричать Сташевскому, а все же почему-то не закричал, спохватился, что крик получится не слишком умным.
«Он, — как приговор объявил себе Александр. — Не обманывай себя, ты сразу понял: это он».
Его острый, точно форштевень корабля, нос, разваливающий надвое пространство перед собой, его шея с уступом кадыка, угловатые плечи, длинные руки, рост, походка, его обычный острый прищур сквозь белесую завесу ресниц, его поредевший, посеревший, но не изменившийся пробор, которым, гоняя по волосам узкую пластмассовую расческу, он раньше так гордился.
Жесть. Зачем ты снова, как пяткой на гвоздь, налетел на него, Санек, зачем опознал? Зачем кто-то или что-то снова свел вас в пространстве и времени? Сташевскому стало жарко.
Наверное, он вовсе здесь не случайно. Ему, должно быть, сейчас за шестьдесят, но такие на пенсию не уходят и, скорее всего, не умирают вовсе. Он в строю. Как всегда, мастеровито исполняет свою работу. Наблюдает — не исключено, что за ним, за Сташевским! — следит, стравливает, интригует, информирует, он винт великого замысла, и претензий к нему быть не должно: он таков, каков есть, он делает свое дело, и его надо понять.
Размышляя расширительно, Сташевский не мог не прийти еще к одной простой мысли: что, если и другой «секьюрити», напарник его, выполняет сейчас такое же деликатное задание? Сташевского и дальше неприятно осенило. Что, если и сам ведущий петушок-аукционист представляет здесь тот же самый тайный орден? Что, если им, орденом, всемогущим и героическим, организован весь аукцион вообще, и Поленов, как и Айвазовский, — лишь лакомые приманки для выявления недалеких сташевских — богатеньких Буратино с лишними денежками? Сташевский ахнул, фантазия смыла его с катушек и понесла в бурную даль. «Блин, — подумал Сташевский, — неужели я снова попал, снова влетел и запутался в этой паутине?»
Он поймал себя на том, что, стараясь оставаться незамеченным, слегка пригибается, прикрывается передними рядами присутствующих. «Что со мной? — тотчас одернул он себя. — Какого хрена я должен бояться? Прошло двадцать лет, больше! Мы живем в другой стране, во мне восемьдесят пять килограммов чистого здоровья, я богат, я верчу этой жизнью, как хочу, чего я задергался? Пусть дергается он, кадыкастый секьюрити, ничтожество, аппендикс великой канувшей страны».
«Встань во весь рост, — приказал себе Сташевский, — встань, объяви залу, кто и что он есть такое, пусть он тебя увидит, обрадуется и от большого счастья наложит в черную униформу — последнее было бы предпочтительней; встань, покажись, чтоб он ойкнул и задохнулся, а потом красиво, играя мышцами, как атлет в цирке, удались. И пусть он поймет, что не страх в тебе был, а простое нежелание пачкаться. А лучше не уходи вовсе, мозоль ему глаза абсолютно спокойно, а пожалуй, и вызывающе, бейся за Поленова и приобретай ему назло — кстати, лот уже скоро».
Мысли Сташевского смелели, наглели, и сей процесс продолжался в нем до той минуты, пока охранник в черной импортной униформе не взглянул в зал, и Александру показалось, что взгляды их столкнулись. «Заметил? Узнал?» — спросил себя Сташевский, и вдруг мерзкая дрожь сбила с ритма ход его сердца, и он с изумлением сообразил, что вовсе не любопытство было сейчас главной его эмоцией, но страх; тот же самый, прежний, давний, далекий, отвратительный, ослабляющий страх, и дрожание, и трепет, что, казалось, были забыты и вновь мгновенно в нем воскресли. «Что это? — спросил себя Сташевский. — Страх вернулся как недуг? как возвратная корь?»
Значит, все надо начинать заново?
Не аукцион интересовал теперь Сташевского; глаза и слух его были пристегнуты к тому, что делал его давний добрый знакомый. Секьюрити в черном не производил никаких чрезвычайных действий: он подтаскивал и оттаскивал картины, демонстрировал публике тяжелые предметы из бронзы, на улыбке переговаривался с напарником — из одной они песочницы, явно! — он держался обыденно и неприметно. «Профессионал, — подумал Сташевский, — виртуоз, тонкач, навыка не утратил». Воспоминания покатили на него как душные волны, отравили и отстранили от происходящего; глядя на сцену, он, казалось, уснул с открытыми глазами.
Последний лот, серебряный ковш с многоцветной эмалью, остался невостребованным; торги завершились, петушок-ведущий взлетел и исчез с высокой трибуны. Народ, загудев, начал расходиться, шум и общее движение воздуха потревожили Сташевского, он встрепенулся, казалось, ничего ему не стоило, растворившись в толпе, исчезнуть из зала и навечно забыть о сегодняшнем дне.
«Не уйти, — сообразил он, — не скрыться, их видаки меня уже схватили. Да что ж это я?! — вдруг возненавидел он себя. — Двадцать лет как я сбросил с себя удавку страха, теперь опять затягиваю ее на шее? Что делать?
Есть только один-единственный способ победить в себе страх. Один и единственный, другого не дано. Вон он, черное средоточие страха и обитель его. До него десять метров, не более. Десять метров и двадцать лет. Смогу?»
Он заставил себя подняться на ноги.
И, преодолев десять метров и двадцать лет, негромко, но жестко и точно, будто дротик, метнул в широкую черную спину, бросил: «Привет, Альберт»…
Телефон. Конечно. Он помнит. Кошмары и подвиги начались с него.
Черный, старый, с перекрученным шнуром, захватанный сотнями рук аппарат, что четверть века назад стоял на его рабочем столе в агентстве печати «Новости», и однажды весенним утром вздрогнул и заголосил как живой.
Лист бумаги, выползавший из его пишущей машинки, замер — он сочинял статью, он печатал, он не любил, когда его прерывали, он снял трубку с неудовольствием.
— Да.
— Сташевский? — спросила трубка. — Александр Григорьевич? Здравствуйте. С вами говорят из Комитета государственной безопасности…
Остаток того неприкаянного дня он посвятил поиску ответа на один простой вопрос: почему он? Сорок лет назад в жестокую войну НКВД наехало на его деда, теперь, в разгар перестроечной свободы, прихватывает его — почему? Чекисты действуют независимо от времени и веяний эпохи — это он уяснил сразу, но почему именно его род каждый раз попадает под их каток, и почему сейчас в их заброшенном неводе оказался именно он, Саша Сташевский? Проклятие запрятано в его генах, во внешности, в характере?
Непонятно. Невозможно понять…
Он был обычным парнем, рожденным в глухое советское время, почитаемое одними как славное, проклинаемое другими как застой.
Славянская генетическая закваска от бабушек и дедушек, плюс немного еврейского перчика, украинской горилки и татарского соуса тар-тар со стороны других бабушек и других дедушек — таков был его добротный, но, в общем, типичный советский замес.
До трех лет его никто не учил читать, считали, рановато; чтобы не приставал с вопросами, ему давали на растерзание детские книжки, карандаши и фломастеры — пусть ребенок срисовывает картинки и буквы. Однажды, в три года и шесть месяцев, когда мама кормила вернувшегося со смены киношника-отца, он притопал на кухню и начал читать Маршака — абсолютно свободно, без запинки. Отец, поперхнувшись, долго и тяжко выкашливал картофельное пюре.
Отец, директор картины на «Мосфильме», и мать, артистка Театра оперетты, были советскими интеллигентами в первом поколении, о своем деревенском первородстве старались не вспоминать, но оно коварно прорывалось в их поступках.
Их единственный и ненаглядный Саша родился в тот год, когда небогатая советская страна совершила подвиг, которого от нее не ждали: она забросила в космос Гагарина. Запад вздрогнул и осознал, что ни черта не смыслит в огромной восточной империи и в ее нелинейных людях.
Так и пошло: обычный мальчик парадоксального времени самой парадоксальной страны, жизнь обтачивала его по отечественному лекалу.
В полтора он начал проситься на горшок, но всегда по-российски опаздывал, а когда мама его ругала, очень по-российски над собой смеялся.
В три родители взяли его с собой в Нару на похороны прадедушки Андрея, выходца из украинского города Чернигова. Картины гроба, чадящих свечей, попа с приторным кадилом, мельтешащей родни, а главное, белобородого деда в гробу поразили его; с тех пор на протяжении всей жизни он частенько и навязчиво представлял себя лежащим на месте дедушки Андрея, и, что любопытно, такая фантазия не очень его пугала.
В четыре он уже неплохо играл в шахматы и обыгрывал отца, несмотря на папин третий разряд. Он наверняка мог бы стать большим шахматистом, но увлечение резными фигурками и доской прошло, когда он увлекся солдатиками и собиранием марок. Спустя три года пухлый кляссер с марками отняли во дворе взрослые ребята, он кричал и сопротивлялся, его отпихнули и сбили с ног — тогда он впервые прочувствовал, что такое сила и что такое беспомощность перед силой.
В пять самым страшным для него испытанием было одиночество в пустой квартире. Страх рано вошел в его жизнь. Скрип полов, неясные стуки за стеной, гугуканье воды в трубах бросали его в дрожь, за каждой тенью на полу или обоях чудились чудовище и злодеяние. В жуткие минуты он забирался на стул, стоявший подле входной двери, и прислушивался к жизни, что происходила на лестнице: шарканью ног, стуку лифта, голосам, — страх немного отпускал, когда узнавались голоса соседей, например, громогласной Тамары Папян, про которую он уже знал, что она называется армянка и поет в хоре. Часами сидя под дверью, он бубнил про себя или полушепотом считалку-заклинание, заговор на родителей, чтоб они поскорее возвращались домой. «Приходите, приходите, приходите и больше никогда не уходите. Я вас буду очень любить, а сейчас я вас не любить». Когда в замке начинал скворчать вставляемый ключ, он, ликуя, бросался к двери будто бы из комнат, и про его мучительное сидение никто никогда не догадывался; зато он, юный мечтатель, был уверен, что на приход родителей волшебно действует заговор и, значит, страх можно победить, потому что существуют такие слова, которые способны менять жизнь к лучшему.
Да, он рос любознательным. В восемь начал подглядывать за гостившей у них все лето двоюродной сестрой Анькой, приехавшей из Киева поступать в московский театральный вуз. В девять от старших ребят во дворе узнал заманчивое, похожее на лязг стальных ножниц, слово «секс», а также откуда он взялся и что происходит между мужчиной и женщиной, когда они этого хотят. Просыпаясь ночами, он прислушивался к тому, что делают папа и мама; порой ему казалось, он слышал то, о чем рассказывали дружки, и тогда смелые фантазии обгоняли его возраст.
Мальчик имел натуру открытую и жадную до впечатлений жизни. Со двора большого дома он частенько возвращался домой в разорванной одежде, синяках, крови и с крепко поставленным матом. Родители наказывали сорванца, но не шибко строго, учился Сашка блестяще и до поры доставлял им больше радости, чем огорчений. В школу он пошел шести лет, в десять его перевели сразу в пятый класс, поскольку в четвертом ему было скучно; от скуки он затевал, как жаловались учителя, «посторонние разговоры, чем отвлекал остальной класс от усвоения материала». Он с легкостью решал задачки и справлялся с контрольными, но в классе хохмил, распоясывался все больше, и родители были вынуждены принять меры. Отец наказывал его чувствительней, чем мать, в сердцах дорогой родитель частенько крестил сынка «кретином», но в детстве сын любил отца много больше взрывной опереточной матери. Оплеухи Саше иногда перепадали, но откровенно пороть сына не решались — слишком несовременно, в угол не ставили — слишком старомодно, компьютера не лишали — не было тогда компьютеров у счастливых детей, ему придумали другое мудреное наказание. В геометрический центр комнаты ставилось большое старинное кресло, и к его деревянным ручкам родители перед уходом из квартиры привязывали десятилетнего Сашу. (Вот она, вот во всей красе родительская первородная деревенская жестокость, помноженная на искаженно воспринятые идеи современного воспитания!) Способный мальчик быстро научился высвобождать руки и всего себя от веревок; пока родителей не было, он делал в доме что хотел, но, едва заслышав хлопнувшую дверь, снова запрыгивал в пыточное кресло, примыкался к нему веревками и надевал на себя скорбное лицо. Обе стороны были довольны: родители, исполнявшие функцию наказания и закрывавшие глаза на Сашину хитрость, и Саша, рано сообразивший, что вранье хоть и противно, но приносит пользу.
Он много читал. Два шкафа хороших книг сумел собрать в квартире отец, и, понятно, что Саша в первую очередь читал то, что до поры ему читать не позволялось. Продуманной системы чтения у него не было, да она ему была и не нужна. Открывая обложку очередного собрания сочинений, он взял себе за правило прочитывать его целиком, до переписки и комментариев. Так были поглощены шедевры Майн Рида и Джека Лондона, а далее сразу Толстой, Бальзак, Мопассан, Горький, Чехов и все, что попадалось под руку. Книжная мудрость, как каждому интеллигенту, во многом заменяла ему разнообразный опыт жизни; во всяком случае, он хорошо уяснил, что такое честь, совесть, достоинство, мужество, бескорыстие, а также стыд за то, что эти качества в тебе отсутствуют.
В четырнадцать за лето Саша сильно добавил в росте, начал играть в баскетбол и через два года стал капитаном школьной команды; вид мяча, падающего в корзину, снился ему ночами и рождал в нем множество половозрелых ассоциаций. В итоге в четырнадцать он начал бриться, следить за внешностью и писать высокие стихи. Первые, не самые плохие, были посвящены рыжей однокласснице Алке Полохиной; он помогал ей с математикой, провожал до дома, говорил о любви и старался прорваться к серьезным поцелуям с продолжением. Испугавшись такого напора, Полохина от большого ума предпочла ему тихоню Леню Михеева. Так, по-девичьи трепетно, ему и сказала: «Отстань, Сташевский, надоел, мне нравится другой». Саша был потрясен; чтобы отвлечься от жгучей горечи, он бросил школьный баскетбол и увлекся пулевой стрельбой в тире на стороне, упражнение «три по десять, лежа, с колена, стоя» сделалось его любимым видом. Всаживая в мишень пулю за пулей, думая о подлой Алке и гнусном Михееве, он как клятву повторял сокровенные слова тренера Корыстылева: «В человеке, в отличие от мишени, куда ни попади, везде десятка». Душевная рана долго саднила, он не сразу отказался от Алки, боролся за нее долго и мужественно, и все фатально кончилось тем, чем кончилось на торжественной общешкольной первомайской линейке.
Директор школы, громоподобная Юлия Терентьевна, выступая перед учащимися с речью о великом празднике солидарности трудящихся, стремительно и бурно говорила о долге каждого ученика повышать успеваемость и крепить дисциплину. Алка и Михеев стояли в строю неподалеку от Саши. Они шептались, хихикали, соприкасались рукавами — смотреть на это было ему в лом, а все же смотрел, чернел, мысли бешено носились по орбитам его неглупой головы и, наконец, сообразил, что должен здесь и сейчас совершить нечто такое героическое, такое необыкновенное, что навсегда отвадит Алку от постного Михеева. Подняв руку, он шагнул из строя, обозначив для Юлии Терентьевны — кстати, она вела историю в старших классах — желание задать вопрос по теме, и, получив, как положено, разрешение, громко спросил уважаемую даму, что сегодня, в честь праздника, она рекомендует пить: коньяк или водку? Школа грохнула и притихла, Алку окончательно отвернуло к Михееву.
Его хотели показать врачу-психиатру но Юлия Терентьевна, дабы не портить в РОНО впечатление о вверенном ей учебном заведении, не стала раздувать скандал. Последовало двухнедельное исключение из школы, очередное почетное звание «кретин», полученное от отца, и никому из взрослых не пришло в голову, что парень элементарно пострадал от первой любви.
И все же в школе его преследовали успехи. Он был спортсменом и лидером, веселым хулиганом и отличником; в классе его любили за то, что, когда к нему обращались за помощью, он никогда никому не отказывал. Если требовалось, чтобы математичка Клавдия Александровна не успела кого-нибудь спросить, никто лучше него не мог ее заболтать и отвлечь. Он задавал ей сумасшедшие спорные вопросы из высшей математики, экологии, лыжного спорта — поскольку она фанатела от леса, природы, птичек и лыж; азартная, с редкими усиками на тонких губах, Клавдия Александровна велась на его хитрость, с места включалась в спор, и добрая половина урока, счастливо для кого-то, улетала в небытие. Математичка его обожала; в четырнадцать он был направлен ею для участия в городской математической Олимпиаде, где с блеском попал в число первых призеров. Та же история повторилась на следующий год и еще два года подряд вплоть до окончания школы. Родители и педагогический коллектив во главе с предусмотрительной Юлией Терентьевной были уверены, что Сташевский поступит в физтех и, во славу школы, продолжит большую физико-математическую карьеру. Да-да, конечно, обязательно, заверил он всех и Клавдию Александровну в первую очередь, и от большого своего парадоксального таланта поступил в Институт стран Азии и Африки, что при МГУ на улице Моховой.
Ничего он раньше не знал о стране Иран, никогда не читал великой персидской поэзии и часом раньше рокового решения ветреным июньским утром ступил во двор старого корпуса МГУ с несгибаемым намерением сдать документы на факультет журналистики — ему, в отличие от математички, казалось, что именно журналистика, бойкая, оперативная и содержательная, как нельзя лучше подходит и времени, и его активному организму. Так или иначе, простояв час в очереди на сдачу документов и до головной боли офонарев от запахов парфюма преимущественно женской, болтливой очереди, он вышел на перекур в университетский дворик, известный под названием «психодром». Дворик представлял собой зеленый вогнутый полукруг с клумбой посредине; закурив, он двинулся вдоль него, обозрел памятник Герцена и, далее, друга его Огарева, когда-то тянувших здесь учебную лямку, дошел до конца полукруга и совсем неожиданно наткнулся на свободный от перебора девчонок, толчеи и очереди вход в Институт стран Азии и Африки.
Показалось любопытным; потянул на себя массивную дверь, ступил в прохладу, полумрак и оказался в пещере чудес.
Индийские сари и погонщики слонов. Вечные пирамиды Египта, шейхи, кальяны и провоцирующий танец живота. Голубые иранские мечети, мавзолеи поэтов, персидские ковры и нефтяные вышки. Японские гороподобные борцы сумо, китайские пагоды, джунгли Камбоджи и черные маски Конго.
Громоздкие, со всем этим сказочным богатством фотопанно на стенах говорили на разных мелодичных или гортанных языках, непонятно и разноцветно жили, много или мало работали, воевали, пели, танцевали и до забытья завораживали Сашу. Словно в неторопливое путешествие он пустился по восточным странам, они восхищали его все, каждая на свой манер; через час он достиг конца не очень длинного коридора и на повороте увидел указующую синюю стрелу с надписью «Приемная комиссия». Тотчас вспомнил, зачем пришел сегодня на Моховую, вспомнил журфак, очередь, которая, наверное, уже подходила, ощутил, будто живую, шевельнувшуюся под мышкой папку с документами и, на радость свою и свою беду остался на Востоке.
Институт стран Азии и Африки в огромном сообществе МГУ существовал на правах факультета, но был орденом полузакрытым, потому и носил странный предлог «при». При небольшом мозговом усилии нетрудно было бы догадаться, кто курировал и пестовал этот орден, но кому из счастливых первокурсников пристало углубляться в названия? А если кому-то и пристало, то кого из молодых не греет чувство собственной избранности, романтический огонь таинственности и острых приключений? Институт готовил переводчиков, дипломатов и научных работников, но, выражаясь точнее, каждый представитель таких профессий мог быть, при государственной в том нужде, срочно переделан в шпиона, простите, разведчика — потому и принимали туда женский пол в количестве, не превышавшем пятнадцати процентов от общего числа студентов. Женщины реже мужчин становятся шпионками, то есть, простите, разведчицами, функция у них по жизни другая (правда, если становятся, то уж на все времена — как Юдифь или Мата Хари), да и наказывать их за такие игры в стократ сложнее. Ничего не стоит по приговору высокого суда негромко шлепнуть в подвале, назидательно повесить во дворе или даже поджарить на электрическом стуле шпиона-мужчину; сотворить подобное с прекрасным полом цивилизованные суды, где верховодят мужчины, позволить себе не могут. Так что дамы-феминистки, добивающиеся тендерного равноправия, должны быть счастливы, что оно, равноправие, в принципе невозможно.
Ни о чем таком подобном Саша Сташевский не задумывался. Учил в кайф персидско-арабскую вязь и певучий фарси, язык соловьев и роз, по справедливости называемый французским языком Востока. Он, с его врожденной музыкальностью, перенимал фонетику и интонацию языка так легко, что к третьему курсу практически не имел акцента. А еще он тащился от поэзии Рудаки, Саади, Хафиза и Хайяма, особенно от мудрого пьяницы Хайяма, по которому на втором году обучения написал знаменитую курсовую работу. С ней вышла незадача: Саша, перечитав поэта, сделал вывод, что Хайям — последовательный сторонник философии гедонизма, то есть пьянства, девушек и прочих неограниченных наслаждений единственной жизни. Так, собственно, в своей работе он с восторгом и написал, но был за такую точку зрения твердо раскритикован заведующим кафедрой персидского языка и литературы деликатным профессором Лазарем Пейсиковым. «Я вам поставлю „единицу“, Сташевский, — заявил Пейсиков, — если вы не отразите в курсовой классовую направленность творчества Хайяма, его огромное сочувствие к беднякам и ненависть к богатству». Саша пытался возражать, поскольку ни в одном хайямовском четверостишии особого «сочувствия к беднякам и ненависти к богатству» не обнаружил, но Пейсиков, член партбюро института, был непреклонен; Саша поспорил, поупирался, плюнул и написал, как Пейсикову было надо, получил за работу деканатскую премию и ценный опыт жизненной гибкости, то есть беспринципности.
Ах, молодость, молодость — время новостей! На третьем курсе — рановато, все понимали, что рановато, но так уж иным фартит — ему выпало первое испытание боем. Пейсиков, не иначе как с благословения таинственного ока с площади Дзержинского, доверил ему роль переводчика при делегации преподавателей Тегеранского университета, прилетевших в Москву по приглашению МГУ. Александр справился неплохо: понимал иранцев процентов на пятьдесят, процентов тридцать из того, что понимал, переводил, но при этом держался с такой непроницаемой уверенностью, что ни иранцы, ни принимавшие их советские коллеги не заметили в его работе никакого брака. Труднее всего пришлось на заключительном приеме в иранском посольстве. Его, переводчика, почетно усадили во главу большого накрытого стола — слева расположились иранцы, справа — приглашенные советские гости. На сверкающей белизне тарелки углом топорщилась визитка, из которой комсомолец Александр впервые узнал, что он «господин Сташевский» — такой непривычный титул серьезно повысил его самооценку. Неимоверная же трудность проявилась в том, что, когда лакеи в белых перчатках обнесли гостей винами и вкуснейшей едой и с утра голодный Сташевский собрался было поесть, с речью к гостям обратился посол, пришлось вилку-нож отложить и заняться, собственно, тем, для чего его призвали и возвели в звание господина. Он перевел, что смог, в том числе и провозглашенный свеженький тост за сотрудничество и дружбу, присутствующие выпили, и он глотнул шампани, но закусить уже не успел, потому что кто-то из советских тотчас поднялся с ответным словом, и Саше снова пришлось напрягать мозги. Так продолжалось все застолье, Сташевский остался голодным и на собственном опыте познал, как интересна роль переводчика в современном мире.
А еще за время учебы он разбогател на девчонок. Вместо одной умной Полохиной появились беленькая Наташа, рыженькая Света и худенькая Катя. Сам он не ухлестывал за девушками, ни времени у него не было, ни особого желания — девушки, подогреваемые вечной озабоченностью о замужестве и продолжении рода, сами бегали за ним, талантливым, честолюбивым и веселым, в курилках между собой называли его обаяшкой и жаждали его общества. Но мужчиной он стал не с ними, а с Люсей Белкиной, лыжницей, мастером спорта, выпускницей Инфизкульта, и произошло это не на постели, не в квартире и вовсе не в городе, а совершенно непредсказуемо на крутом берегу, в мокрой росной траве в трех метрах от быстро плывущей Оки. Саша и Люся познакомились в автобусе, направлявшемся в Поленово, автобус, на Сашино счастье, сломался, им пришлось добираться пешком вдоль реки, когда случились та ночь под полной луной и любовь. Люсе было двадцать восемь, ему восемнадцать, Люся ехала к мужу в поселок с полной авоськой продуктов, он — вожатым в летний пионерлагерь, с пустыми руками и вечным голодом в юном желудке. Саша и Люся разожгли живой костерок, подкормились из Люсиных запасов и, как свойственно молодым, постепенно разговорились на опасные темы. Он так хорохорился, так выдавал себя за бывалого ходока, что Люся быстро поняла: перед ней во всей красе и прелести вовсе не целованный девственник. Не воспользоваться таким подарком взрослая женщина, извините, не смогла; взяв его руку, лыжница Белкина возложила ее на свою кипевшую грудь и откинулась на спину лицом к всевидящему ночному светилу.
Оглоушенный своим мужским достижением, которое, кстати, за два часа было повторено трижды, он проводил ее почти до дома, до залаявших собак; она поклялась вернуться с одеялом, чтобы, продолжив любовь, скоротать с ним ночь и встретить луч восторженного солнца, он долго ждал ее в сырости, дрожи и надежде, но она почему-то не пришла. Никогда он ее больше не видел, но остался навечно ей благодарным за нежность и просвещение.
Уже мужчиной и капитаном команды он играл за институт в баскетбол, но, главное, так здорово стрелял в подвальном тире на Моховой, что установил рекорд МГУ, попал в справочники и стал председателем стрелковой секции института. Сташевский обучал держать мушку и поражать мишень не только студентов и студенток, но и преподавателей — однажды в подвал с мягкой нерусской улыбкой и просьбой «немножко понажимать на курок» спустился сам деликатный профессор Лазарь Пейсиков. «Нажимал» он, к удивлению Саши, очень даже неплохо, остался доволен собою и председателем стрелковой секции, что не помешало ему на очередной сессии влепить Сташевскому тройку за «недоработки в персидском языке».
«Хорошая стрельба — здорово, сын, но понадобится ли тебе это в жизни?» — спросил однажды Сашу отец; спросил и, не дождавшись внятного ответа, не стал развивать тему; ничего, кроме гордости за сына, ни папа, ни мама в ту пору не испытывали. Ничего, кроме гордости, не тешило родителей и тогда, когда сын на досаафовском аэродроме в Тушине совершил зимний прыжок с парашютом, и даже тогда, когда на военной кафедре он заполнил на себя анкету из пятидесяти вопросов. Лысый, круглый, крепкий полковник, раздав мальчикам анкеты, попросил всех отвечать предельно правдиво, потому что от этого будет зависеть их будущее. Саша так и сделал. «Каких иностранных писателей вы читаете?», «Любите ли вы американское кино?», «Кто такой Леонардо да Винчи?», «Легко ли вы находите контакт с людьми?», «Быстро ли вы реагируете на вопросы?» — спрашивала его анкета, и он отвечал ей подробно, чуть бахвалясь, ничего из многочисленных своих достоинств не умаляя. Это уж потом дружки и знакомые говорили ему, что он дурак, что в анкетах такого рода лучше привирать и прикидываться шлангом, в тот момент советчиков под рукой не наблюдалось.
Да и чего ему было бояться?! Страна под ним оттаивала, трещала как мартовский лед. Раньше всех, словно пучки травы к солнцу, к свободе полезли анекдоты, за ними потянулись мысли людей. Духи «Запахи Ильича», пудра «Прах Ильича», мыло «По ленинским местам», трехспальная кровать «Ленин с нами» — такое изумительное кощунство разве забудешь? Когда в восемьдесят втором умер Брежнев, Сашке было чуть больше двадцати. Константин Устинович Черненко запомнился не только немощью, но и тем, что при нем впервые прекратили глушить «Голос Америки»; Андропов отметился в истории облавами на опаздывающих на работу, которые, удивительным образом, не столько стращали, сколько веселили народ. Юмор и смех, как обычно, стали оружием свободы. Смеялись надо всем, но больше — над престарелыми вождями и над собственной глупостью, над собой, так бездарно долго этим вождям доверявшим. Так что, Горбачев припозднился с объявлением гласности — она уже давно, помимо него, существовала в закипающей новым энтузиазмом стране.
Эйфория перемен вдохновляла Сашу Сташевского на невероятный, нечеловеческий, непонятно пока какой, но обязательно великий подвиг во славу обновляющейся родины. Все вокруг, казалось ему, разгоряченно к этому взывало. И только один — он запомнил его навсегда — дружок его, стоматолог Андрюха Костюкевич окатил его однажды холодным душем трезвости и неверия. Он был старше Саши и был классным врачом; у него были толстые рыжеволосые пальцы, раздиравшие до боли рот пациенту, но сработанные им пломбы держались по двадцать лет. «Пока жива легавка, — сказал он однажды, держа в руке тонко жужжащее, жаждущее быть примененным жало бура, — ничего в Союзе не переменится». Саша не сразу понял, что такое «легавка», а когда понял, решил, что радикальный врач Костюкевич преувеличивает, и даже вступил с ним в спор.
Александр Сташевский с красным дипломом закончил университет. На вручении в актовом зале МГУ, когда ректор академик Садовничий на фоне тяжелых бордовых знамен пожал ему руку и что-то пробурчал о гордости за таких выпускников, отец и мать расплакались и совместно приняли валидол.
Они еще раз прибегли к валидолу, когда Саша им сообщил, что на него в ректорат пришел запрос из агентства печати «Новости»; Сташевскому предлагали работу редактора в иранском отделе редакции Ближнего и Среднего Востока АПН. «Соглашайся, сын, — сразу сказал папа. — Это очень ответственная работа, очень, ты себе даже не представляешь, насколько», — добавил папа, и Саша за многие прошедшие годы так толком и не понял, знал ли отец на самом деле, насколько ответственна та работа, или только догадывался?
…Снова всплывает в памяти вздрогнувший на столе телефон и тот роковой звонок. Он прекрасно все помнит. Стрекот пишущих машинок в комнате, гул Садовой за окном и негромкий, настойчивый голос в трубке…
К тому времени он проработал в АПН больше трех лет, стал членом Союза журналистов, постоянно писал и отсылал в Иран статьи о советско-иранских связях, но монотонное однообразие таких материалов начинало его угнетать. «Развивается и крепнет», «Проверено временем», «Рука друга» — всего три универсальных, взаимозаменяемых заголовка сочинил для себя Сташевский; на спор и на смех он мог поставить любой из них на любую статью о советско-иранском сотрудничестве и всегда попадал в десятку, однако такой смех все чаще заставлял его задумываться. Сегодня — «Развивается и крепнет», через месяц — «Проверено временем», через два — «Рука друга» и так далее, и заново бег по кругу — что, ему целую жизнь довольствоваться этой жвачкой? Он сравнивал себя с коллегами по редакции и — должно быть — нескромно, но вполне объективно приходил к выводу, что он ярче, образованней и пишет лучше остальных, ему казалось, что и начальство, в лице главреда Юрия Волкова, пестующего молодняк, не может не замечать его таланты. Высокая самооценка, молодая жажда новизны, перемен и тоска от отсутствия таких перемен — таков был в то время Сташевский. Во всем остальном он жил нормально, любил в избытке появившееся пиво, играл в большой теннис и встречался с девушками, которых после блистательного вступительного экзамена на ночной Оке стало разнообразно много, — он талантливо транжирил молодость. Новизна и перемены поджидали его, но совершенно с неожиданной стороны.
— Александр Григорьевич? — переспросила трубка. — Почему вы молчите? Здравствуйте, еще раз. С вами говорят из Комитета государственной безопасности.
— Ага, из ЦРУ, — хохотнул, наконец, Сташевский. — Я тебя вычислил, Мальцев. Слабенько выступаешь, старичок. Раньше ты был интересней.
Он добавил еще одну едкую фигуру, бросил трубку и только потом включил мозги. Что-то ему все-таки не понравилось, что-то вызвало недоумение. Голос? Интонации? Сперва был уверен, что хохмит Мальцев, давний его приятель, объявлявшийся редко, с редкими розыгрышами типа: «Горвоенкомат, капитан Козлов. Почему не являетесь по повестке?». Раньше на такие приколы Сташевский доверчиво велся, теперь его было задешево не купить, но, еще держа руку на телефонной трубке, Саша засомневался: Мальцев или не Мальцев? Но если не Мальцев, то кто? Правда, что ли, ГБ? Но с какого?
Он трижды перезвонил Мальцеву, телефон отлаялся короткими гудками.
Он проверил на глаз наличие сигарет в красно-белой пачке «Явы», аккуратно прибрал в сторонку ручки, скрепки, резинки, поднялся и, в недоумении и угрюме, зашагал в курилку, устроенную на лестничной площадке в конце замысловатого длинного коридора. В любое время рабочего дня там, не считая дам, обнаруживались двое-трое-четверо курильщиков-мужчин, знакомых из разных редакций. Так было и в этот раз. В драгоценном табачном дыму коллеги обменивались новостями, озоровали анекдотами, болтали и смеялись — разминали утренние журналистские мозги, отравленные с вечера алкоголем. Был среди них и Толя Орел, приятель Сташевского по ИСАА, изучавший в институте Индонезию и индонезийский язык. Орел был на три года старше, но уже успел жениться на верной Ольге, нажить фигуру, осанку, командный бас и произвести на свет крепыша Петю. Толик был добр, широк, обаятелен и надежен, Саша с удовольствием с ним общался, играл в шахматы, в теннис, выпивал и спорил о политике; понятно, что он подгреб именно к нему и почти шепотом сообщил ему новость. «Не обращай, старичок, живи! — среагировал Толик, и солидный его бас заворочался в курилке, точно тяжелые камни. — А лучше — сразу посылай подальше. Мудаков телефонных море развелось. Мне тоже такие звонили». У Саши, спасибо Орлу, отлегло, он вспомнил, что так, собственно, со звонившим мудаком и поступил; расслабившись, закурил и принял участие в общей реакции на анекдот про три стадии женской верности, которая кончается понятно чем.
Вернувшись в редакцию в состоянии шипучего азарта, он с хрустом заправил в «Эрику» чистый лист бумаги, чтобы немедленно поправить, то есть фактически написать заново статью; пока что она была бюрократической абракадаброй, но была важна для редакции, потому что была подписана замминистра мясной и молочной промышленности Союза. «Молоко и мясо, если они настоящие, — постарался написать первое человеческое предложение Саша, — что в Советском Союзе, что в Иране обладают замечательными свойствами и востребованы на…» Окончить мысль не дал назойливый телефонный звонок. Саша втуне матюгнулся и поднял трубку.
— Перекурили, Александр Григорьевич? — спросил уже знакомый голос. — Мы за вас рады. Трубочку, пожалуйста, не кладите. И чтоб больше никому о звонке ни слова. Вы поняли? Предлагаю вам послезавтра встречу…
Новость пробила до пят.
Какие-то три-четыре предложения произвели в его молодом мужском организме тектонический сдвиг мыслей и настроения.
«Зачем? За что? Откуда они знают, что я выходил в курилку? Неужели Орел настучал? Нет, Толя не такой. Или у них там прослушки понатыканы?.. Они охраняют госбезопасность — значит, я каким-то образом ее нарушил? Каким? Я или кто-то из моих знакомых? Кто?.. Я обвиняемый или свидетель по делу?.. Что со мной будет послезавтра?»
Шарада не разгадывалась. Это был не страх, нечто более противное. Холодное, как лед, опущенный в кишки, преддверие страха, пустота незнания, осложненная любопытством и желанием кому-нибудь обо всем рассказать. Желание было, а рассказывать было некому, потому что было нельзя, и такой запрет походил на нудную пытку. Отказавшись от послерабочих шахмат с дружками из разных редакций, он вышел из АПН и неторопливо двинулся вдоль шумной Садовой в сторону Москвы-реки и парка Горького; хотелось продышаться и ситуацию толково обдумать.
Из фильмов, книг, молвы, семейного опыта он неплохо представлял себе, что такое госбезопасность, что значило попасть в ее любовные объятия и оказаться зацелованным — иногда, в случаях особой силы чувства — до самой смерти. Дед его, Илья, любимый, могучий, лысый, белоголовый старик, был для него живым участником такого любовного соития; его рассказы, складываясь в мозаику впечатлений, с детства будили в Саше неприязнь к навязчивой партнерше; союз воли и неволи, рано понял Саша, способен породить только одно дитя — несчастье.
На середине Крымского моста под ветерком, ершившим речную спину, Саша вспомнил любимую присказку деда; он остановился, поглядел на далекую воду, помедлил, философски плюнул вниз и, сколько мог, сопровождал плевок взглядом. Живым своим нутром Саша осознал, что аксиома деда актуальна на все времена. «Нельзя жить в обществе и быть свободным от него», — так, по классике марксизма, начинал ее дед, а заканчивал, чуть переиначив, но очень, как понял теперь Саша, точно: «Нельзя жить в СССР и быть свободным от госбезопасности».
«Дед имел право так утверждать, — думал Саша, — может, меня вызвали из-за него, семидесятилетнего ветерана? Может, почетным знаком хотят его наградить, денежной премией за муки, орденом за боль? Как же, размечтался, — остановил он себя, — не переводи стрелки на деда, тебя вызвали из-за тебя самого, ты маленькое беспомощное говно, и никто тебя не защитит».
В Парке Горького, полупустом по случаю вечера, жары и лета, он взял жестянку пива с солеными сухарями, уселся за столик на открытой веранде кафе, обращенной к пруду, на котором плавали утки и пух, и снова вспомнил деда. «Его только тронь, потереби вопросом, — подумал Саша, — он снова начнет рассказывать такое, что невозможно забыть и что ты обязан пересказать своим детям. Пусть они напишут романы и сложат рок-баллады, пусть запечатлеют деда в культурном слое, он останется в истории даже тогда, когда все остальное превратится в ничто.
Вспомни хотя бы тот его рассказ, об аресте».
Как в августе сорок первого он, молодой и горячий, уже известный эстрадный танцовщик, отправился на святую войну добровольцем. Как накануне в Мосэстраде состоялся шумный патриотический митинг, и артисты, члены и не члены великой партии, гневно гвоздившие с трибуны фашистскую нечисть, все, как один, записались в ополчение на защиту Москвы. Выступить предстояло срочно, завтра же, на рассвете, но на рассвете на сборный пункт вместо полусотни записавшихся вдохновенных орлов явились всего пятеро обычных людей: Илья Сташевский, два близнеца-акробата Тушины, жонглер Спивак и уборщица Вершинина — Саша с детства помнил эти фамилии. Дед, рассчитывая переодеться во все армейское, пришел на сборный пункт в легком пальтеце и стареньких лаковых туфлях, но обмундирования и сапог для ополченцев не нашлось, как не нашлось на каждого и винтовок; их сколотили в колонны и пешими, с одной винтовкой на троих, погнали по Минскому шоссе на Запад. Под Вязьмой измученные походом, с растертыми в кровь ногами ополченские полки приняли бой с танками Гудериана. На вороном жеребце широкоплечий комиссар в черной коже держал перед ними духоподъемную бодрую речь о скорой победе, когда от дальнего леса донеслось эхо разрывов и показались борзо ползущие стальные букашки. Через четверть часа с ополченским войском было покончено. Комиссар на быстром коне куда-то сгинул, люди частью были побиты, как капуста, и валялись в поле, частью разбежались по окрестным лесам; деда поймали, взяли в плен, три дня пленных держали без еды, потом колонной человек в пятьсот погнали на сборный пункт. Дед так и не понял, за что ему так крупно повезло в пути: на обочине на ходу перочинным ножиком он отрезал у мертвой лошади губу и спасибо той лошади и ее синей губе. На многолюдном сборном пункте, огромной яме от бывшего песчаного карьера, он и близнецы Тушины жарили губу поджигая оставшиеся спички, делили на троих, жевали полутухлую полусырую и тем спаслись. Ему и дальше вроде бы везло. Из плена видного парня вытащила одна из деревенских баб — немцы на первых порах войны разрешали местным женщинам отыскивать среди пленных своих мужей и забирать их домой. Фрося Корытина мужа не нашла, но поступила как все вокруг патриотки, — указала на деда; он, сообразив, что к чему, бросился «жену» обнимать, и их отпустили. Дурак, он мог бы у нее задержаться подольше, так нет, едва по-мужски отблагодарив, оставил Фросю, чтобы пробраться в Москву и снова идти воевать. Пробрался, явился в военкомат, все рассказал, встал на учет, чтобы быстрее отправиться на фронт, и на этом везение оборвалось. Ему и бабушке достались всего три ночи любви, в результате которых родилась моя мать, четвертой ночью за дедом пришли доблестные энкавэдэшники. «За что?» — спросил он. Не понимал, в чем его вина, втолковывал ночным гостям, что он, наоборот, доброволец, что рвется на фронт, что его арест ошибка. Ему было заявлено, что он, Илья Андреевич Сташевский, изменник родины, поскольку сдался в плен врагу. В последней крепкой надежде он кинулся к шкафу, где хранил благодарственные грамоты за концерты в армии и частях НКВД. «Вот же, вот! — втолковывал он, — вот моя фамилия, а вот внизу подписи — посмотрите, чьи! Вот рука Ворошилова, вот Буденного, вот подпись самого товарища Берии! Это вам о чем-нибудь говорит?» «Еще как говорит, — ответил главный гэбист. — Подотрись этими грамотами — вот о чем это нам говорит».
«Супер», — хлебнув пивка, сказал себе Саша. Дед много раз признавался, что последний ответ ночного гостя поразил его даже сильнее, чем сам факт ареста. С недоразумением ареста, надеялся он, рано или поздно органы разберутся, а вот то, что ему посоветовали сделать с подписями великих вождей, его потрясло.
Органы, действительно, во всем разобрались. Дед получил восемь лет лагерей, а потом пять лет «по рогам», то есть еле-еле жить, с трудом дышать и работать за копейки — на приличные места не брали — Сташевский мог только в захудалых ссыльных провинциях, без права возврата в центральные области и крупные города.
Наглые утки не стали жрать соленые сухари; схватили в жадный клюв и тотчас выплюнули с общим презрением к человеку. «Суки, — подумал Саша, — вас бы в тот, дедов, лагерь — посадить на баланду».
«Не зря мне вспомнился дед», — подумал Саша. Страх отполз и затаился в камнях. Его комитетское жало уже не казалось таким смертельным. Той дорогой познания уже прошел его предок. Прошел, выжил и еще живет в почете и с двумя инфарктами внутри груди вместо орденов снаружи. «Он не боялся, — сказал себе Саша. — И ты не бойся. Живи, дыши в дырки. Закалка у тебя наследственная».
Пустую пивную банку он зашвырнул точно в урну. Два очка, на автомате посчитал Саша, отметив, что баскетбол в нем не кончился.
Главное и самое трудное было раньше времени не проболтаться. Даже Светке ни слова не говорить. Не пробалтываться вообще, не распространять информацию, не просить совета ни у родителей, ни у деда. Может, и не понадобится. Неизвестно еще, что это будет за встреча и что с ним будут делать. Пугать, уговаривать, бить, пытать? Или, может, объявят благодарность?
День «ч» с утра выдался туманным; до метро «Киевская», как обычно, он перемещался в переполненном троллейбусе и, держась за поручень, думал о том, что такая неопределенная погода полностью соответствует его положению. В троллейбусе толкались и напирали, прижатая к нему мягкая, как подушка, баба гнала в его сторону волны пота, заметно ухудшенного дезодором, и, то ли от такой смертельной дыхательной смеси, то ли от нервического ожидания сегодняшнего события, его слегка подташнивало.
«Что за встреча, какие дела? Ты не знаешь. Варианты с множеством смыслов и неясным исходом, — размышлял он, покачиваясь в троллейбусе. — Для кого-то она то, что надо, для кого-то последняя, может, и для тебя будет такой. Мог бы ты вчера вообще от нее отказаться? Мог бы, наверное, но не успел, взяли тебя, блин, на замах и испуг, но сегодня-то ты с холодной головой, сегодня ты от всех их предложений открестишься с ходу».
Накануне доставала расспросами мать. Она не была большой артисткой, но психоаналитиком была превосходным, особенно в том, что касалось мужа-киношника и сына. «Что с тобой, Саша? — то и дело вглядываясь в него, вопрошала она вчера за вечерним чаем. — Что происходит, сын?» «Ничего», — пожимал он плечами, удивляясь тому, что мама замечает в нем что-то необычное; сам в себе он не ощущал никаких перемен, да, мысли не отпускали, сомнения тревожили, но чтобы они отражались на его молодом красивом лице — вряд ли. И как она чувствует? Если она так тонко чувствует, когда еще ничего нет, то что будет с ней, когда с ним действительно нечто произойдет? «Не ври, — наступала мать, — я же вижу. Что случилось? Что-то на работе? Или со Светкой разругались?» Отец ничего не замечал. «Зоя, уймись, — успокаивал он жену, — надо будет, он сам тебе расскажет». Но мама не унималась. Пришлось, чтобы ее успокоить, все свалить на Светку; они часто вздорили, но любили друг друга остро и преданно. «Если даже Светка виновата, — постановила мать, — срочно ей позвони и попроси прощения — будь мужчиной». Он согласился.
С «Киевской» он обычно доезжал до «Парка культуры», пересекал подземным переходом Садовую, оказывался у старинных, еще императорских провиантских складов, и вот оно, в ста быстрых метрах пешком от складов, стеклобетонное здание агентства. Он выходил из дома с запасом, но бывало, что троллейбусы подводили, и тогда он влетал в апээновский вестибюль на четверть часа позже девяти и попадал под периодическую, еще с андроповских времен, облаву на опоздавших. Сегодня обошлось, приехал вовремя; дурацкая мысль о том, что на казнь опозданий не бывает, пролезла в сознание и заставила матюгнуться.
До одиннадцати промаялся на месте, занимаясь не работой — чтением ненужных старых газет и косым поглядыванием на часы. В редакционной комнате находились восемь персон: шесть редакторов и две фотоподборщицы. Сташевскому казалось, что за ним следят. Ровно в одиннадцать попросил у Волкова разрешения выйти в город за сигаретами, и Волков на удивление легко — Саше показалось, даже с готовностью — его отпустил. Впрочем, сбегая по лестнице, он подумал о том, что, подозревая всех и каждого, можно съехать с ума.
«Маскировка и осмотрительность», — думал он, поспешая к остановке троллейбуса «Б», невольно включаясь в шпионские, столько раз виденные в кино игры. Прямому пути на метро хитро предпочел кружной, запутанный маршрут. На «Б» доехал до площади Маяковского и пешком, пешком, ускоряясь и срывая дыхание, двинулся по Горького к центру. Миновал памятник поэту на Пушкинской и полетел вниз к Кремлю по тротуару, среди москвичей и летних приезжих, мимо Долгорукого на коне с яйцами, над которыми, примеривая их к своим, всегда хохмил, мимо телеграфа с глобусом на другой стороне, кафе-мороженого и магазина «Подарки» — на этой, и тормознул у подземного перехода к Охотному ряду. Почувствовал, что в новых, надетых по такому случаю ботинках натер левую ногу, но сейчас было не до ноги. Взглянул на часы — вроде не опаздывал, нырнул под землю, выскочил на свет и волю с другой стороны и… вот она гостиница «Москва» — соты, под завязку набитые иностранцами, и, как оказалось, не только ими.
«Ты любишь детективы, — усмехнулся он, — ты попал в него сам».
В вестибюль, как предупреждал его звонивший позавчера голос, он проник без помех. Запретный заслон из людей в одинаковых пиджаках объявился чуть дальше вестибюля, у самых лифтов и лестниц, но ему туда было не надо.
Все должно было произойти здесь.
Он осмотрелся.
Лед в желудке незаметно растопился, и волнение куда-то ушло, оставив вместо себя повышенное внимание на четкое исполнение уговора. «Мужчина за тридцать, в спортивной куртке, с газетой, свернутой в трубочку», — билось у него в памяти. «Банально и серо», — сказал бы он раньше, прочитав такое в книжке; не подозревал по молодости лет, что самое опасное и ответственное именно так и происходит — банально и серо.
Мужчина. В серой спортивной куртке. Со свернутой в трубочку газетой. «Блин», — матюгнулся и тотчас вспотел Сташевский — таких мужчин среди двух десятков других мужчин и женщин, ожидавших в вестибюле, оказалось двое. Один, держа в руках газету, спал в кресле за низким журнальным столиком, другой, с газетной палкой за спиной, нервно, туда и обратно, мерил ногами полосатую ковровую дорожку. Саша заколебался. «Твою мать. Хоть бы кто знак мне подал, проявил признаки ожидания. Стоп. Я козел. Вот же он знак: нервы». Сташевский поравнялся с пешеходом на дорожке и негромко выдохнул то, что было уговорено: «Здравствуйте. Я насчет билетов на футбол». «Что? — взвизгнул мужчина. — Какой еще футбол? Я жду Терентьева, из Свердловска! Вы Терентьев? Вы еще, кажется, не Терентьев!»
Сташевский стушевался. «Я Джеймс Бонд, — подумал он. — Я полный козел».
Он обернулся.
Спавший за журнальным столиком открыл глаза и, радушно распахнув руки, поднялся ему навстречу. «Вы насчет билетов? Это вам ко мне». Он ступил на полосатую дорожку, Саша без слов — за ним; оба направились к лифтам, где люди в одинаковых пиджаках почему-то не обратили на них внимания.
Банально и серо. Три слова о билетах, из которых никто из окружающих ничего не понял. Три слова, определивших судьбу.
Поднимались втроем: Саша, комитетчик «с билетами на футбол» и какой-то командировочный с пухлым свертком продуктовой удачи, упакованной в фирменную бумагу ГУМа. Командировочный шмыгал застуженным носом, Саша и комитетчик отрешенно молчали, но любопытство побеждало человека: краем глаза, очень осторожно Саша изучал того, кто от имени всесильной организации выхватил его из потока жизни ради этой насильственной встречи.
Никакой не гигант, ростом чуть ниже его. Спортивен, крепок, русоволос, с прямым тонким носом, внешность обычная, даже заурядная, ничем не выделяющая ее обладателя из толпы. «Наверное, деятелям его профессии и нужно быть такими — неприметными, серыми, без особых ярких примет, — подумал Саша. — Может, это вообще мошенник? — мелькнуло у него. — Вон, сколько их в перестройку развелось, может, это новая мальцевская шутка на более высоком фантазийном уровне?»
Но на пятом этаже с кремовыми стенами, на который они ступили, дежурная так по-свойски кивнула его спутнику, так обыденно отомкнула ему номер, что Саша сразу поверил: незнакомец здесь свой, а номер — конспиративный, явочный.
— Заходите, будьте как дома, — пригласил он Сашу, и Саша следом за ним переступил порог судьбы.
Ждал подвоха, окрика, может, — черт их знает! — даже удара — обошлось, но волнение помогло глазам и памяти накрепко сфотографировать номер. Неширокий коридор с вешалкой и шкафом, комната с застеленной кроватью и эстампом-пейзажем над ней, тумбочка, кресло, два простых стула, телевизор и письменный стол с корявыми краями, искалеченными сдиранием крышек с бесконечных пивных бутылок. По правую руку коридора за белой дверью, вероятно, находился санузел; дверь была плотно притянута к проему, ни шума, ни запаха сквозь нее не проступало, но седьмым своим сверхчувством Саша ощутил, что за дверью находится некто. «Беседа втроем — зачем? — спросил он себя и себя же за тупизм такого вопроса отругал: — Наверняка тот невидимый третий будет слушать, записывать и ловить кайф, как ловит кайф каждый подслушивающий или подсматривающий ублюдок».
— Прошу… — комитетчик предложил ему кресло, стоявшее против окна. Саша сел, как под прожектор, его лицо, до подробностей страха в глазах и складках, оказалось высвечено дневным светом. Себя незнакомец тренированно опустил на стул в тени. — Ну, здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, Александр Григорьевич. Очень хорошо, что вы пришли. Значит, уважаете.
«Попробовал бы я не прийти», — подумал Сташевский, удивленный чрезмерно радостным «здравствуйте», но вслух сказал несколько иное:
— Пришел. Вообще-то не понимаю, зачем.
— Побеседуем. Поговорим о жизни. Расслабьтесь, мы здесь совершенно одни. Хотите курить — пожалуйста, пепельница перед вами.
Он так убедительно заверил гостя в уединенности, что Саша тотчас вспомнил о том, кто находится в ванной комнате. Быстро закурил, затянулся, заметил, что его собеседник слегка поморщился от серого дыма, но легче от этого Саше не стало, зажим не прошел. Он видел перед собой лицо нормального, скорей, даже симпатичного человека, разница между ними составляла всего десять — двенадцать лет в пользу комитетчика, у них, возможно, были одни и те же кумиры в книгах, музыке, кино и футболе, но в силу обстоятельств за одним стояла всесильная система, за другим — родители и дед; Саше приходилось подчиняться, и это его напрягало.
— Кстати, — с улыбкой спохватился незнакомец, — чтобы никаких не было сомнений …вот, пожалуйста… — Его рука извлекла из внутреннего кармана удостоверение с литерами «Комитет Государственной Безопасности» и раскрыла его. Описав полукруг, рука слишком близко и слишком быстро приблизила книжицу к Сашиным глазам и снова унесла ее в карман пиджака. «КГБ» — только в этом смог убедиться Саша, ни фамилии, ни звания, ни отдела он разобрать не успел, но самое важное он узнал.
«Похоже, я попал, — подумал Саша. — Взяли, как деда. С той разницей, что я явился сам. Гигант. Большой гигант».
— Убедились? Вот и отлично. А зовут меня для вас… м-мм, ну-ка, дайте-ка мне любое имя. На свой вкус. Как назовете, таким я для вас и буду. Вы поняли? Только для вас, как пароль. Ну-ка! Саша, Коля, Витя. Абрам, Аслан, Альберт, Артур. Любое выбирайте или придумайте свое. Ну-ка!
«На хрен мне нужно твое имя», — подумал Саша, но вслух сказал:
— Давайте — Альберт, чтоб я не спутал. Он у нас во дворе живет, радиолу любит ставить на открытое окно, чтоб музыка — на весь двор. Пивной пьяница. Сын испанского коммуниста-эмигранта и русской горничной, которая в номере у него убирала.
— Отлично. Альберт так Альберт, не важно, что пьяница — имя хорошее.
— А настоящее ваше имя какое?
— Лишняя информация. Представьте, начнут вас пытать во вражеской контрразведке. Подведут к ванне с серной кислотой, мокнут в нее для начала ваш мизинец и потребуют назвать мое имя. Истинное незнание такового может спасти вам жизнь.
— Хорошая шутка.
— Это не шутка. Идем дальше, Александр Григорьевич. Комитету нужна ваша помощь.
— Не понимаю, чем я могу вам помочь? «Мать, — промелькнуло у Саши, — ванна не шутка».
— Сущая ерунда. Ванна вам не угрожает.
— А почему именно я? «Идиотский вопрос», — успел подумать Саша.
— Обычный вопрос, — сказал Альберт. — Дело в том, что мы хорошо вас изучили. Знаете, в нашей работе приходится иметь дело с разными людьми. Иногда общаешься и с негодяем, и с подонком, вообще с разным сбродом — что поделаешь. Александр Григорьевич, жизнь, хоть она и наша, советская — штука пестрая, а мы реалисты; помните Ахматовское: «Когда б вы знали, из какого сора…» — вот — вот, речь о стихах, хотя вполне приложима и к людям, но вы совершенно другой, достойный и яркий человек, потому мы к вам и обратились. Вы поняли меня?..
«Похвалил волк ягненка», — подумал Сташевский.
— …Мы знаем, ваш дедушка был несправедливо репрессирован, потом реабилитирован, понимаем, что его история внушила вам боязнь, недоверие, даже ненависть к нам, но понимаем, что это нормально — я бы на вашем месте чувствовал то же самое…
«Пой, птичка, пой», — подумал Саша.
Он тотчас вспомнил деда, его рассказ о том, как его допрашивал добрый следователь НКВД. Чекист не торопил, угощал «Казбеком» и сочувственно кивал по поводу незаслуженного дедова ареста; он давал деду возможность излить душу, а если и останавливал местами, то только для того, чтобы слово в слово записать его показания. «Минутку, — говорил он, водя пером по бумаге, — тормозните, Илья Андреич, не торопитесь, я за вами не поспеваю, а для следствия важна каждая подробность. Так как, вы сказали, вас арестовывали?» Обрадованный такой его прилежностью, дед досконально поведал свою историю. «Отлично, — сказал в завершение следователь. — Надеюсь, наш с вами протокол посодействует вашему освобождению. Подписывайте, Илья Андреич. Вот здесь, после „С моих слов записано верно“». Вернувшись в камеру, дед с восторгом поведал товарищам по несчастью о том, какой душевный у них появился следак, о том, как проходил его допрос, и о том, что «не все, значит, сволочи в НКВД, бывают и другие». Тишина была ему ответом; потом бас ростовского урки поинтересовался: «А прочел ли ты, фраерок, то, что подписал? Если прочел — не глупый, не прочел — совсем гений». Дед похолодел. На следующем допросе все повторилось. «Продолжим нашу работу», — сказал следователь. Последовал «Казбек» и неторопливая, слово в слово, запись всего дедова повествования. «Поздравляю, — заключил следователь. — Можно сказать, сделан еще шаг к восстановлению справедливости. Подписывайте, Илья Андреич». «Да-да, — сказал дед, — конечно, я подпишу, только хотел бы сперва прочесть». И тут добрый следователь изменился в лице. «Подучили? Открыли глазки дружки по камере? Ничего, я тебе их обратно закрою». «Что вы творите, зачем? — удивился дед. — Вся ваша ложь, все оговоры все равно развалятся в суде, и вам придется отвечать». «Дурак, — усмехнулся следователь, — ты у меня не в суд попадешь. Я тебя через военный трибунал пущу, через революционную тройку, понял?..»
— …Мы также знаем, что вы хороший баскетболист и отличный стрелок, — с улыбкой продолжал Альберт, — водите авто и мотоцикл, в институте даже прыгали с парашютом, знаем, что любите Хемингуэя, Платонова, группу «Квин», кстати, я тоже ее люблю, что увлекаетесь иконами и имеете серьезные отношения с девушкой по имени Светлана. Все правильно?.
— Все правильно, — кивнул Саша. «Ну, имею я пару икон, в деревне у бабушки на чердаке нашел, ну и что? В церковь не хожу, а если б и ходил, то что? И про Светку разнюхали. Дед прав, они везде, даже в унитазе».
— Теперь серьезно, Александр Григорьевич… — Альберт склонил голову и сжал кулаки, отозвавшиеся хрустом… — Вы имеете полное право ненавидеть нашу организацию времен Ягоды, Ежова, Берии и прочих мерзавцев, поверьте, я ненавижу их так же, как вы, мой дед погиб в лагере под Тавдой, это ВостокУралЛаг, за Свердловском. Так-то…
— Сочувствую, — сказал Саша, но тотчас сообразил, что, возможно, комитетчик и привирает.
— Но хочу, чтоб вы знали, нынешний Комитет совсем иной, люди в нем работают совершенно другие. Чистые, честные, идейные, интеллектуалы, аналитики, возьму смелость утверждать — лучшие люди отечества. Во всяком случае, те, для которых судьба страны — не пустой звук… Видите, я вас не вербую, не шантажирую, ничем не угрожаю, сотни людей мечтают с нами работать, но мы выбрали вас как самого перспективного. Никто не собирается делать из вас стукача — упаси бог, этот жанр не для вас, но Штирлица и разведку вообще, я думаю, вы уважаете. Разведка — красивая профессия для настоящего мужчины. Я прав?
— Штирлиц — хороший человек, — сказал Саша и подумал о том, что Штирлицы хороши и значительны только в кино, а разведка… какая мне на хрен разведка? Шифры, информация, слежка, разоблачение, тюрьма и страх — разве это для меня?
— Александр Григорьевич, можете сразу от нас отказаться, но подумайте, раз вы понадобились нам, значит, вы нужны стране. Лихо я завернул, правда? Вы, как журналист, должны оценить.
— Да, неплохо. Все же я не понимаю, в чем может состоять моя помощь?
— Заодно мы могли бы усилить ваши позиции в Агентстве.
— Я понял. Заодно с чем? «Скрытый шантаж, не иначе», — подумал Сташевский.
— Александр Григорьевич, вы ведь мечтаете о командировке и работе в Иране.
— Хотелось бы.
— Во-от. Мы могли бы посодействовать… Или не посодействовать. Шутка.
— Угроза.
— Ну, ну, разве это угроза? Наши настоящие угрозы не так-то просто распознать.
Саша видел, что комитетчик, двигая кадыком, ведет разговор легко и раскованно, юморит и импровизирует, но ощущение того, что встреча проходит по сотни раз повторенному сценарию, что слова и шутки комитетчика заучены почти наизусть, его не покидало. «Я не первый, — подумал он. — Я не последний», — пришлось ему добавить.
В дверь номера постучали, Саша дернулся и почему-то сразу вспомнил того, кто подслушивает в ванной, — как он там, в духоте и наушниках, жив ли? — смену ему прислали, что ли? Но вошла хорошенькая официантка с чайным подносом. Быстро и молча, с лукавой улыбкой она сервировала на журнальном столике чай. «Спасибо», — сказал Альберт. Она игриво кивнула; вильнув бедрами, вышла, и, то ли от ее чудных бедер, то ли от того, что он уже обвыкся с ситуацией, Сашу, наконец, немного отпустило.
Крепкий черный чай спиралью заполнил чашку; комитетчик предложил ему сахар, сухое печенье и только потом налил черную влагу себе.
Чай был вкусен. «Везет же, — подумал Сташевский, — не иначе как настоящий цейлонский потребляют. Что делать, что мне делать? Соглашаться? Как? Как я, Сташевский, внук политзэка, стану агентом КГБ? Хоть он прежний, хоть новый, хоть там все интеллектуалы и лучшие люди отечества — это все равно ЧК со всеми ее обычными пирогами. Не важно, что они мне предложат, важно, что я соглашусь и, значит, стану гадом. Потому что все — ложь, и я им не верю… А если не соглашусь? Если пошлю их сейчас подальше, с горы, со свистом, чтоб с головы на жопу кувыркались?»
— Штирлиц — хороший человек, — задумчиво повторил Саша, размешивая в чашке сахар. Потом, придушив на минуту страх, он очень внятно произнес: — Альберт, я, наверное, все-таки откажусь.
Альберт неторопливо дожевал печенье, запил его чаем и, помрачнев, опустил чашку на блюдце.
— Кстати, о Штирлице слышали анекдот? Штирлиц склонился над картой Союза — его рвало на Родину.
Он размашисто захохотал. Сташевский натянуто заулыбался, анекдот был старый. «Я попал, — мучился Саша. — Боюсь соглашаться. И боюсь не соглашаться. Что делать? Дед, что мне делать? Что бы сделал ты?»
Альберт прервал свой смех внезапно.
— Что же, я вас понимаю. Считайте, ничего я вам не говорил, никаких предложений не делал. Все, проехали, забыли, зачеркнули. Выполните разовую просьбу, и на этом разбежимся. Мы ошиблись: серьезного дела вы не потянете, не тот у вас движок…
И Сташевский напрягся; ему бы сразу не согласиться, поблагодарить за чай, доверие, уйти и постараться забыть, как вдруг для него самого неожиданно игла страха остро его уколола — он понял, что не простят ему отказа, достанут, отыграются, отомстят… Если и было в нем слабое место против ГБ, то только этот врожденный — от деда или предков, живших много раньше? — внутренний страх. А еще давно цвело в нем тщеславие самого умного, самого талантливого, самого захваленного парня, которому по плечу самые великие дела. Страх плюс тщеславие — взрывчатка, которая взрывается сама по себе… Знал ли об этом Альберт заранее или набрел на слабину собеседника случайно, не имело теперь значения. Имело значение только то, что Сташевский задал ожидаемый от него вопрос:
— А что я должен сделать?
Спросил и сам на себя изумился, что напрашивается на задание от этих, от них… от тех, кого собирался послать, — что за кульбит, что за хрень с ним произошла? С какого? За каким? Единственное, мгновенно пришедшее в голову оправдание перед собой и дедом состояло в том, что он поступает так только для того, чтобы поскорее от «них» избавиться.
Альберт повеселел. «Значит, знал, все знал, хитрован, заранее просчитал мою реакцию!» — мелькнуло у Сташевского, но было уже поздно; сдвинув в сторону чайник и вазочку с печеньем, комитетчик приблизился к Саше.
— Есть в посольстве Ирана один интересный человечек. Аббас Макки, первый секретарь. После прихода к власти Хомейни, исламисты сменили все посольство, но разведчиков — а мы полагаем, Макки разведчик, — у них хватило ума не трогать, берегут кадры.
— Я с ним знаком. Сам однажды подошел ко мне на приеме. Симпатичный.
— Не сомневаюсь. Где вы видели несимпатичных разведчиков? Один Зорге чего стоит! А Кузнецов, а Абель? Значит, говорите, он сам подходил к вам на приеме? Очень хорошо, теперь вы к нему подойдете.
— Что я должен делать? «Говори же, блин, скорей, — изнывал Саша. — Затрахал».
— А ничего. Никто не собирается посылать вас на риск. Пообщайтесь с Аббасом на вашем прекрасном персидском. Сыграйте с ним в теннис — он, кажется, тоже фанат, проведите вместе время — вот и все. Главное, быть абсолютно естественным — у вас мама артистка, у вас получится. Раз уж он первым к вам подошел, ответьте чувством на чувство. Шутка… Потом расскажете о своих впечатлениях мне и на этом — все, вашей исторической миссии конец. Вы поняли меня?.. Для связи вот вам телефон «Альберта»… — Альберт положил перед Александром клочок бумаги с номером. — Запомнили? — Саша кивнул, и Альберт снова упрятал листок в карман, задвинув его на молнию. — Минуту, а кто же вы у нас будете? Давайте придумаем вам фамилию, любую, которая на слуху, известного спортсмена, артиста, писателя — выбирайте сами.
— Зачем? Для одного раза? «Еще один идиотский вопрос», — подумал Саша.
— Так принято, Александр Григорьевич. Чтобы я сразу понял и не спутал, что звоните вы, — вы у меня не один; и вам так удобней будет, не надо, чтобы все вокруг мочалили вашу фамилию и знали о нашем контакте.
— Я понял, — кивнул Сташевский. «Поздравляю, Сашок, — мрачно подумал он. — У тебя начинается двойная жизнь».
— Ну, придумали?
— Пусть будет Шестернев, — сказал Сташевский. — Защитник из ЦСКА.
— Кто ж не знает Альберта Шестернева?! Шестеренка — это сила! Я, кстати, тоже болею за армейцев. Очень удачный выбор. Я — Альберт, вы — Шестернев. Отлично! — он подал Саше руку. — Спасибо, что пришли. Не провожаю. Надеюсь, сами сообразите, как отсюда выбраться. О, стоп, стоп! Мы забыли самую главную мелочь, «мелочную главность», как выражается мой шеф. Вы будете проводить с Макки время, сыграете с ним в теннис, возможно, вам придется зайти в кафе, выпить самим, угостить девушек и тэ дэ — вам понадобятся деньги. Ну да, конечно! Много я вам не дам, не надейтесь, но так, что называется, на мелкие расходы… — из симметричного кармана на молнии он извлек деньги и бумажку, похожую на ведомость по зарплате. — Вот, пятьдесят рублей. И вот здесь, пожалуйста, распишитесь.
«За пятьдесят сребреников продаешься, внучок?» — услышал Сташевский голос в себе и отпрянул от ведомости.
— Не буду я нигде расписываться. Не нужны мне деньги, — быстро сказал он.
— Александр Григорьевич, поверьте, это простая формальность, не подставляйте меня — я обязан отчитаться перед начальством. Ну, хорошо, будем считать, это ваш гонорар за написанную для Комитета статью — мы ведь могли вам статью заказать по проблемам советско-иранских отношений, разве не так?
— Так, — сказал Саша. Он вдруг обессилел и увял, ему хотелось только одного: поскорее вырваться из объятий этого липучего, словно клей, человека на волю и свет. Он подписал ведомость, и в его руки перешли комитетские деньги. «На них кровь!» — вскричал в нем голос деда.
— Абсолютно чистые деньги, — заверил Альберт. — Только вчера из банка.
Сташевский поднялся; он жал упругую, теплую руку, смотрел Альберту в светло-голубые глаза и очень быстро соображал. «Все ложь. Не нужен им никакой Макки, с ним и так все ясно. Им нужен я, раз и навсегда, с потрохами, мозгами, руками и ногами, которые, по их желанию, могут быть пущены в ход». Он ступил в коридор, крашеная белая боковая дверь туалета оказалась у него по левую руку, и вдруг шалая мысль влетела ему в голову.
— Я зайду, на дорожку? — обернувшись к Альберту, спросил он, уверенный в том, что ему не разрешат, заведомо ликующий от того, что тем самым выдадут себя, потому что в ванной комнате второй час потеет тот самый упырь с наушниками.
— Пожалуйста, конечно, — ответил Альберт. Саша толкнул белую дверь, узрел умывальник, душ, унитаз и более, к своему изумлению, никого и ничего. Быстро закрылся изнутри, пустил для проформы воду и попытался осмыслить момент. «Значит, не все ложь? — подумал он. — Может, ему можно верить? Может — и правда, все ограничится разовым заданием, и отлипнут? И никакой не будет серной кислоты?»
Вывалился из гостиницы, хватил полной грудью воздуха и удивился счастью обычного свободного вдоха.
Погода разгулялась, сделалась превосходной. Не жаркой, не холодной, но с приятным шевелящим ветерком, тем самым, что лишает человека телесной тяжести и способствует размышлению.
Не шел, летел в обратный свободный путь по Горького, снизу вверх, от Охотного к Пушкинской и Маяковке; задевал прохожих, извинялся, но видел перед собой недалеко и плохо. Поток летних нарядных людей накатывался на него сверху; они казались ему чистыми и светлыми, на него же, казалось ему, все, как один, смотрят с осуждением и презрением как на последнего подлеца. «Зачем я дал согласие? Зачем расписался и принял деньги — от кого?! Могу их выбросить, но что это изменит? Меня заставили? Никто меня не заставлял. Тогда почему я не встал и резко не отказался? Не понимаю, сам себя не понимаю. Перестройка, демократия, свобода вокруг. Ну что гэбисты могли мне сделать? — спросил он себя и вдруг, вспомнив Костюкевича, сам же себе ответил: — Все… Все, что захотят… Я говно. Слабое, беспомощное и беззащитное. Я понял, в ГБ ломается только говно. Прости меня, дед, я тебя предал».
Но в самой его глубине уже заваривались и просились быть услышанными другие мысли. «Ты понадобился — гордись, — пищали они. — Ты жаждал новизны и интересного дела — вот оно! Ты, мелкий писака, херов теннисист и пошлый любитель пива, понадобился стране и серьезным людям могучей системы. Тебя заметили, среди десятков безликих тысяч в толпе заметили именно тебя. Эти люди не шутят, задание, которое тебе поручили, ответственное, выполнишь его, оправдаешь доверие — тебя серьезно продвинут по жизни. В конце концов, ты не предатель, не стукач, ты выполняешь важное разведывательное задание, к тому же единичное». Когда он думал так, то на мгновения чувствовал себя не маломощным журналистом-одиночкой, но частью многосильного мотора. Саша гнал от себя эти мысли, идеалы деда, его ненавистное отношение к ГБ были в нем все-таки сильнее, но справедливости ради следует признать, что моментами мысли его менялись, словно подключались к разным полюсам. Взрослая, разумная его половина боялась и не хотела ГБ, половина, оставшаяся от детства, жаждала романтики и приключений.
На ходу он извлек на свет полученные деньги: две новенькие сиреневые двадцатипятирублевки с милым Ильичом в овале. Пятьдесят — ровно треть его месячной зарплаты, сто двадцать оклад плюс двадцать процентов за знание восточного языка. Любопытное, а может, не случайное совпадение. Сиреневые бумажки похрустывали в пальцах, жаждали применения и подтверждали реальность случившегося. «Как все просто, — удивился Саша. — Утром я ничтожный редактор. Теперь Шестернев, сотрудник разведки, платный агент КГБ. Пусть на время, пусть на единственный раз, но все-таки. Офигеть. Дед прав: в нашей солнечной стране нет ничего невозможного». Двадцатипятирублевки он запрятал в далекий отдельный карман, приказав себе пустить их в ход только на порученное дело.
Купив два блока «Явы», влетел в АПН, скачками одолел лестницу и, сдерживая дыхание, неслышно вдвинулся в свою редакционную комнату — никто из литсотрудников не обратил на него внимания, за исключением фотоподборщицы Наташки Кучиной, чей стол стоял рядом с его столом. «О, — сказала она с хищной улыбкой, — теперь покурим». Кивнув в знак согласия, он юркнул за свой стул и заправил в «Эрику» чистый лист бумаги — понятия не имел, что будет писать, но на автомате обозначил продолжение работы. Шеф Волков обернулся в его сторону. «Все в порядке?», — значительно спросил он, и Саша снова кивнул, интуитивно не прибегнув к голосу, ему казалось, что голос может выдать то, что с ним произошло. Ему казалось, он чувствовал, уверен был, что, узнай об этом сослуживцы, застыдили бы и отвернулись от него; разведчиком наши люди считают только того, кто работает за рубежом на нелегалке и долгом залегании, им восхищаются, его славят как героя. Сашу же, пусть никого он не предал, ни на кого не настучал, сочтут не разведчиком, а сукой, вертухаем, шестеркой и гэбэшной крысой. «Хотя, попади они в его положение, — подумал Саша, — большинство повело бы себя так же, как он. Не большинство, — поправил он себя, все». Так ему было легче.
Вечером того же дня оказался за семейным столом.
Не хотел, отнекивался, что, мол, сильно занят, а все же пришлось усесться в опасной близости от родителей, по правую отцовскую руку.
Впрочем, родителей он не боялся. Многие лета, как и прочие сограждане, просуществовав в страхе, они выстрадали благополучную негромкую жизнь и, достигнув ее, окончательно утратили пыл любого возмущения — их устраивало всё и всегда, лишь бы их не трогали. Дух неприятия, протеста и священной ненависти остался лишь в деде; когда дед, как о самом большом своем желании, говорил о желании задушить хотя бы одного лагерного мента, Саша им восхищался. Не мент создавал систему, понимал Саша, но каждый мент был символом насилия, и в этом смысле деда можно было оправдать.
Состоялся обычный чай перед телевизором, в который, если не было футбола и новостей с любимым мамой Игорем Кирилловым, смотрели вполглаза и обсуждали домашнее, свое. Что сломался замок на почтовом ящике в подъезде, что в понедельник снова на месяц отключат горячую воду и хорошо бы всем успеть помыться, что отцу скоро предстоит киноэкспедиция на Памир — очень интересная, но черт знает какая трудная, потому что там снега, холод, голодные барсы, дикие люди в халатах и совершенно непонятно, чем кормить съемочную группу Беседа текла мягко, мирно, шутливо, родственно, с одним малозаметным нюансом: говорили все больше отец и мама. Саша потягивал чай молча. «Сказать или не сказать?» — мучил его главный вопрос. Он посматривал то на обаятельного отца, то на любимую маму и думал о том, что отцу бы он, пожалуй, доверился и рассказал, а маме бы не стал — зачем ее напрягать, у нее и так нервы. «Что у тебя, сын? — спросил его отец. — Какие новости?» «Никаких», — мгновенно среагировал Саша и понял, что, соврав, навсегда отодвинул себя от родителей. Подумал, что врать своим глупо, даже гнусно, но сделать с собою ничего не смог. «Не смог, и все тут, — сказал он себе, — и нечего тут обсуждать. Есть тайны, которые не доверяют даже самым любимым и близким. Есть тайны, справляться с которыми мужчина обязан в одиночку. Живи с тайной, и твоя жизнь, твой внутренний мир сделаются много богаче».
В том, что касалось его отношений со Светкой Алдошиной, Альберт и «контора» были правы: Саша относился к Светлане очень бережно и серьезно, два года постоянства для парня в двадцать семь кое-что значили. Особенно для такого парня, как он, — легкого, остроумного, с полоборота влипающего с девушками в контакт и собою очень даже недурного. До встречи со Светкой он направо-налево параллелил, — как и многие его знакомые ребята, кто имел такую возможность, — не задумываясь, тусовался с любой, если она ему нравилась и быстро прыгала в койку, но встреча со Светкой многое в нем переменила.
Или время такое Саше пришло.
Остепениться, охолонуть, подумать о семье, командировке в Иран и карьере вообще. Светлане было двадцать два, она заканчивала журфак, и, как стартовая площадка, для таких его перспектив очень даже подходила, но влетел он в нее совсем не по причине рациональных размышлений.
Они познакомились на «психодроме», когда Саша по старой памяти посетил родной институт, а Светка вышла во дворик перекурить. Имя Светлана очень ей шло; он сразу обратил внимание на ее чистый тонкий облик, светло-серые глаза, сдуваемую ветром челку и общую невесомость. «Девушка, вы очень красиво курите», — искренне сказал он. «Хотите сигарету?» — не менее искренне спросила она и, чуть пододвинувшись на скамейке, освободила для него место. Перекурив еще по одной, очень просто договорились о следующей встрече, и с этого все началось, естественно и просто, как естественно и просто все начинается у двух людей, долго искавших друг друга. Саша был счастлив. Светка любила поэзию, была надежной и верной. «Я не хочу, чтоб ты любил всех женщин, я хочу, чтоб ты любил только меня», — потребовала она взаимной верности, и он, не вдумавшись в серьезность такого запроса, все ей пообещал. И семья у нее оказалась что надо: отец какой-то далеко продвинутый физик, какой — Саша не вникал, и матушка тоже ничего, гостеприимная, пекла пончики и постоянно зазывала Сашу в гости, предпочитала, чтоб молодые люди общались по возможности у нее на глазах в обширной профессорской квартире с высоченными потолками. Саша приходил, глотал вкуснейшие пончики в сахарной пудре и старательно общался, но долгие, чинные чаепития с родителями быстро стали для молодых невмоготу; денно и нощно искали они возможность уединиться — годились и койки у друзей, и съемные квартиры, денег на которые вечно не хватало, и турпоездки выходного дня, и даже спасавший летом лес.
Под высокий шум листвы и ветра, в зарослях на земле происходило главное священнодействие жизни. Природная тонкость, вкус и благородная сдержанность Светланы в обычной жизни в телесном соприкосновении с Сашей чудесным образом преображались в страстные, яркие, столь ценимые мужчинами порывы. Встроиться, влипнуть, впаяться в него и бурно, бездыханно умереть — такой была его Светлана. Ее беззаветная, без остатка самоотдача каждый раз потрясала Сашу, и молодости было этого достаточно; он, уже опытный в амурных забавах боец, теперь не представлял себе жизни без Светки. Прочие девчонки с их ахами, визгами и укусами казались ему фальшивым примитивом и были забыты, все прежнее разнообразие розовых цветников заменила ему новая любовь. Правда, порой он жутко, до ссоры схватывался, спорил с ней по принципиальным вопросам политики, искусства или жизни, но ему в ней нравилось даже это — как она спорит, какой непреклонной и твердой остается в своих убеждениях. Женитьба на Светлане была желанна, неизбежна и безоговорочна, и, по сути, они уже были женаты; отсрочка официальной церемонии объяснялась только тем, что еще достраивалась их кооперативная квартира, купленная вскладчину на то, что они откладывали в течение двух лет: он — свою зарплату, она — стипендию. Каждый из них еще жил с родителями, потому и стало возможным такое разумное накопление, да и родители, слегка напрягшись, подбросили им на первый взнос. Молодым нравилось приезжать на шумную стройку семнадцатиэтажного панельного дома, месяц за месяцем росли голубые этажи и вместе с ними росло их обещавшее счастье будущее.
«Что и как ты теперь ей расскажешь, другу и невесте, от которой не было у тебя секретов?» — спрашивал себя Александр и понимал, что не скажет ничего, рта не раскроет и что, большое спасибо рыцарям щита и меча, теперь у него и от Светланы появилась тайна. Он будет молчать и, значит, невольно и подло ее обманывать. Стыдно, конечно, непорядочно, гнусно, но что поделаешь, так уж получилось.
Самой опасной оказалась для него встреча с дедом. Дед Илья одиноко жил за городом — бабушка три года как умерла; жил в дощатой дачке под любимым разлапистым дубом, с любимой дворняжкой Жулькой и любимой, сложенной своими руками дровяной печкой; в Москву приезжал нечасто, все больше в поликлинику по своим астматическим делам. Знавшему заранее о его приезде Саше, казалось, было не сложно избежать с ним встречи, но, словно преступника на место преступления, его безотчетно потянуло к деду. В его глазах он должен был увидеть нового себя. Увидеть и испугаться. Покаяться, все объяснить и выпросить прощение — дед должен был его понять.
Илья заявился в субботу, когда родителей не было; привез «дочке Зое и внуку Сашке» сушеные белые грибы, погладил обожавшего его черного пуделя Патрика и громко потребовал чаю. Саша поспешно, даже суетливо кинулся просьбу деда исполнять. Усевшись на кухне, стар и млад завязали теплый и никчемный разговор о простой бытовой жизни, какой обычно происходит между стариком и отдаленным от него на целую вечность внуком. О дождях, грибах, здоровье и прочей ерунде. «У меня все тихо, — говорил дед, — мне спешить некуда, а как у тебя?» «Все нормально, дед, — стараясь не прятать взгляд, отвечал Саша, — работаем». Темные жилистые руки деда, знавшие миску с баландой и топор лесоповала, бережно сжимали кружку с чаем, его глаза, уже подернутые по краю ободком смертной непрозрачности, зрачками своими смотрели на Сашу прицельно и зорко. «Сейчас увидит, обязательно заметит», — содрогнулся от предчувствия Саша, но в тот же миг ощутил, что глубинным его желанием было именно это: чтобы дед действительно его разоблачил. Желание казалось странным, но оно — Саша это знал — принесло бы ему облегчение; сам он никогда ничего деду не расскажет, но распятый его прямыми вопросами, признался бы в охотку, даже с радостью и попросил бы совета. Дед опустил на стол кружку, тронул редкий седой ежик на голове, улыбнулся и очень обыденно сказал: «Сам вижу, что все у тебя нормально. Вижу, что посолиднел, округлился и, слава богу, молодец, а то все мальчишкой бегал».
Дедовы слова немного обрадовали, но больше разочаровали Сашу. «Люди ни черта не чувствуют других, — подумал он. — Говорят, пишут об этом много, хотели бы, чтобы так было, но… все потуги на сверхтонкое чувствование, все эти ясновидящие и экстрасенсы — чушь и говно. Чувствовать себя и отвечать за себя можешь только ты сам, ты один. Уж если мой дед, впрочем, на что он теперь годится с его-то наивностью?»
Мгновенно воскрес в памяти лагерный эпизод, рассказанный внуку самим дедом. При аресте бабушка успела сунуть в котомку пять его любимых тонкого шелка рубашек, в которых он выступал на эстраде. Но в лагере оказалось не до рубашек и шелка, в лагере, да во время войны были холод и голод лютый; в здоровенном мужике Илье очень скоро осталось сорок три килограмма веса и совсем не осталось сил — ни на лесоповал, ни на то, чтобы просто таскать ноги. И когда уголовник Копыто, прозванный так за то, что ниже колена вместо ноги имел деревянную култышку, предложил ему обменять рубашки на буханку хлеба, дед с радостью согласился. «Жди, — сказал Копыто, забирая рубашки, — после отбоя притараню тебе шамку». Дед ждал, мечтал и глотал слюну, но Копыто не появился ни после отбоя, ни завтра, ни неделю спустя. Потерявший терпение дед выглядел его возле уголовного барака и спросил: «Что случилось, Копыто, где мои рубашки, где хлеб?» «Какие еще, на х… рубашки, какой, на х… хлеб?» — переспросил Копыто и так двинул слабосильного человека култышкой в грудь, что тот рухнул на землю и отключился. Но на этом история не кончилась; через год к деду снова приковылял Копыто; он был худ, сер и так изможден, что дед его не сразу узнал. «Помираю я, Андреич, — сказал он и заплакал, — тубик меня дожирает. Ты прости, Христа ради, за те рубашки, за тот хлеб — сам я его по-тихому схавал. Прости меня перед смертью, Андреич». Сказал и упал перед дедом на колени, а дед со всей его долбаной доверчивостью стоял над ним как столб и от слез быстро-быстро моргал…
— Еще чаю, дедуль? Я свежего заварю.
— Не надо. Включи-ка мне телик. Там сегодня «Спартак».
«Вот и все, — сказал себе Сташевский, — испытание дедом ты прошел. Молчи, и никто тебя не вычислит, молчи, живи как прежде, и все будет нормально».
Вскоре, однако, оказалось, что молчание и недоговор не есть единственные неудобства его нового существования.
Он и Светка отправились в «Современник» на розовские «Вечно живые» (билеты были в жутком дефиците, спасибо Светкиному отцу, достал по академической брони). Замечательные места — блатная середина, четвертый ряд, прекрасные артисты, публика, вовлеченная в общее сопереживание, едва дышавшая от восторга Светка, и один-единственный он, Саша Сташевский, никак не мог сосредоточиться на спектакле. Едва артисты вышли на сцену, как он темечком почувствовал чей-то вкручивавшийся в него взгляд. Обернулся; сотни глаз завороженно, не мигая, глядели мимо него на сцену, но один-единственный взгляд — с балкона ли, из глубины партера, ложи или из-за кулис — неотрывно следовал за каждым его поворотом. Или так ему только казалось? Он снова обратился к спектаклю, но снова ощутил на затылке горячую точку. «Пытка, блин, — подумал он, — проверка? Или я элементарно схожу с ума? Тогда совсем клево». «Что с тобой? — спросила Светка. — Почему ты вертишься?» В антракте он рассеянно сопровождал ее по фойе, слушал ее восторги по поводу пронзительной правды и полного отсутствия на сцене «совковости», вертел головой, вкруговую обшаривая пространство, и понимал, что отныне так будет всегда: слежка или, что не менее мучительно, призрак кажущейся слежки. «С другой стороны, — мрачно соображал он, — теперь, Сашок, ты никогда и нигде не будешь одинок, ты всегда будешь ощущать локоть и поддержку заинтересованных в тебе лучших, мать их кренделем, людей отечества». «Тебе не понравился спектакль, Саня?» — уже на улице, на выходе из театра спросила его Светлана. «Понравился, очень, классный спектакль», — отозвался он. «Нет, не понравился, дорогой, я вижу, тебе не удастся меня обмануть», — заключила она. Он видел ее чистые глаза, пушок на скулах и чуть втянутые щеки а ля Марлен Дитрих, от которых тащился, и повторял про себя, что она чудо и что, по большому счету, в жизни он никогда ее не обманет.
Он отмечал в себе изменения, которые пока не очень беспокоили, но все же доставляли неудобства. Он стал суше в общении и строже к собственной речи, он контролировал свои остроты и шутки. Когда в раздолбанной журналистской компании заходила речь о вождях, политике и ГБ, он чувствовал в себе напряг и старался как можно быстрее перевести разговор на другую тему. Собственной вины за дела ГБ он пока не чувствовал, но какую-то свою к ней причастность, как ни странно, уже ощущал.
Лето между тем летело во времени и попутно изводило город жарой, душило пылью, поливало дождями и вдохновляло народ лозунгами перестройки, лету, планете и космосу вокруг было совершенно наплевать на Сашины терзания, но самого Сашу они не оставляли в покое. Черт с ними, в конце концов, решил Сташевский, он выполнит для ГБ то, что обещал. Но, спрашивается, по какому такому закону одни обыкновенные люди в кабинетах присвоили себе право распоряжаться временем и судьбами других обыкновенных людей? И что это за могучая организация, которой для достижения успеха необходима помощь таких рядовых неумех, как он?
Труднее всего, особенно в минуты опустошающей близости, ему приходилось со Светкой; однажды он схватил себя за язык лишь в самый последний момент. «Я вижу, ты что-то хочешь мне сказать, — прошептала она, опасно приблизив свои серые глаза к его глазам. — Говори». «Я тебя очень люблю», — нашелся он с ответом, годившимся на любые случаи жизни, и она, счастливая, им умиротворилась. Проще было с родителями. Матери, получившей интересную роль в театре, и отцу, завершавшему работу над новой картиной, страдавшему от пьянства осветителей и капризов очередного гениального режиссера, было не до взрослого сына; сыну привыкли доверять и не донимали расспросами. Удивляло Сашу другое. За прошедшие три недели Альберт не звонил, не объявлялся ни разу, и каждый новый день его необъявления все более добавлял Сташевскому сомнений. Дошло до того, что встреча в гостинице «Москва» стала казаться придуманной, нереальной, не случавшейся; однажды он прямо себя спросил: была ли она вообще? И можно было бы ответить, что не была, если бы ни сиреневые купюры с Ильичом, хрустевшие в кармане, и ни накрепко врубленный в память телефон Альберта. «Но где он сам? Отстранили, уволили, услали, а может, он, вообще, того и более не дышит?.. А что, в ГБ, наверное, всякое бывает». Саша собрался было позвонить Альберту сам, но вовремя и разумно себя остановил: «Зачем? Что я ему скажу? Что соскучился? Может, про меня вообще забыли?» — подумал он как-то в слабой надежде на то, что такое возможно, и вместо ответа, что называется, криво усмехнулся. Незримые глаза глядели на него отовсюду брали в кольцо и напоминали о договоренности, незримые глаза приказывали ждать.
Альберт позвонил сам в разгар рабочего дня и, как обычно, не вовремя — Саша был занят правкой очередной бездарной, но важной для Волкова статьи какого-то начальника.
— Не забыли? Скучаете? Рветесь в бой, Александр Григорьевич? — спросил Альберт. — Знаю, знаю, что рветесь. Завтра в Доме дружбы прием, посол Катара гуляет. Приглашение для вас оставлено у администратора. Очень советую пойти, там будет тот, по кому вы неровно дышите.
— Да, да, — неуклюже ответил Саша, — конечно, спасибо.
Положив трубку, он почувствовал, как от вспыхнувшего волнения загорелись щеки, и обвел комнату взглядом — не заметил ли кто? А еще вспомнил, что завтра должен был пойти со Светкой в Дом литераторов на вечер Ахматовой. Вот так, растерялся он, ГБ начинает вмешиваться в жизнь, а как он может комитету отказать? Никак! Придется для Светки что-то придумывать, отговариваться — короче, врать. «Ладно, разок схимичим, — решил он, — противно, но не смертельно». Тотчас, с легкостью необыкновенной, ему придумалась вполне уважительная причина, в которую невозможно было не поверить; перезвонив Светлане, он расстроенным голосом сообщил: «Свет, „Ахматовой“ не будет; мне позвонили и напомнили, что завтра в школе вечер встречи выпускников». Светлана обиделась, сказала, что пойдет в ЦДЛ одна, и он на это согласился, потому что был уверен: без него она никуда не пойдет.
С утра надел лучшую рубашку, галстук, уже опробованные ботинки и лучший и единственный свой костюм, который он не любил. Но не идти же на прием в джинсе и куртке? На любопытствующий мамин вопрос ответил вчерашней версией Светке, и мама, критически оценив его внешность, заменила галстук и поцеловала сына, свою гордость. Отбиваясь этой же версией от вопросов сослуживцев, он успешно просуществовал до вечера на работе, вышел из агентства, как положено, в шесть, чтобы не спеша, к семи добраться до Дома дружбы, что располагался в старинном дворце напротив метро «Арбатская». Метро презрел; от агентства до Калининского доехал по Садовой на «Б», по Калининскому двинул пешком. Проспект был заполнен людьми, он решил, что так легче остаться незамеченным, и шел среди веселых, гуляющих без дела и шумно горожан, мимо витрин больших магазинов, мамочек со скрипучими колясками и книжных киосков, шел, поглядывая вперед и до дрожи боясь встретить Светку, — откуда бы ей здесь, кажется, взяться, а вдруг, по непредсказуемой глупости жизни, возьмется и возникнет, вдруг?! Шагал, размышляя об Аббасе Макки, слегка по этому поводу мандражировал и думал о том, что вот она, блин, двойная жизнь агента, на хрен он в это дело влез!
Приглашение на прием получил сразу, едва назвал фамилию на входе, даже без документа. «Ведут меня, соколики, ведут, — подумал он, — отслеживают каждый шаг», — и ступил в зал.
Он уже знал, какое скучное для непосвященных это занятие — прием. Фланирование официантов с подносами халявной выпивки — единственная общая радость.
Толчея, шумок разговоров и шуток, блеск бриллиантов и мехов на послихах, улыбки господ и товарищей, знакомства, рукопожатия холеных рук, поцелуи, взаимные, по большей части фальшивые, комплименты, переход с бокалом в руке от одной компании гостей к другой и третьей — обычное людское роение, бессмысленное внешне, но исполненное глубокого, иногда решающего смысла.
Он заметил Макки, беседующего с французом, но предпочел сразу к нему не подходить. Исподволь разглядывал его с дистанции, смуглого, черноволосого, белозубого, элегантного перса, истинного индоевропейца, носителя древних генов, потомка великих царей Кира и Дария. «Лет на семь-восемь меня постарше, — отмечал Саша, — глаз и речь быстрые, что говорит о сообразительности и скорости мышления. Как вести себя с ним? Как естественным образом завязать общение? О чем говорить? Что выспрашивать? На что рассчитывает рабоче-крестьянский простоватый Альберт в поединке с мудростью веков? Он рассчитывает на меня, Сашу Сташевского, — подумал он, — на мои свежие мозги, знания и талант, но смогу ли я, потянули нагрузку, если учесть, что Макки еще и разведчик?» Задача показалась Сташевскому интересной и вполне себе творческой; как каждая творческая задача, она его увлекла, но то, что он сотворил далее, удивило даже его самого. Какая, из какого воздуха взявшаяся фантазия подсказала ему столь гениальную импровизацию и первый ход, он и сам не знал, но уже в следующий момент припал на правую ногу и, изрядно захромав на левую, шагнул к Макки.
— Приветствую вас, господин Макки! — на чистом фарси обратился он к дипломату.
— Салам, господин Сташевский! — профессионально обрадовался Макки. — Как вы себя чувствуете?
«Как вы себя чувствуете?» — чистая проформа вежливости у персов, автоматическая часть приветствия, не более, обращать на нее внимание не следует, знал Саша, следует, в свою очередь, аналогично собеседника переспросить.
— Неплохо, господин Макки. Как себя чувствуете вы?
Далее, по законам классического иранского политеса, следовало неторопливо поинтересоваться, как себя чувствуют жена, потом сын, дочь, родственники и т. д. Саша это знал, но делать этого не стал. Развернувшись в сторону проходящего официанта, снял с подноса бокал с красным вином, не забыв при развороте нарочито-естественно хромануть на «больную» ногу. «Спроси же меня, спроси, что с ногой! — заклинал про себя иранца Сташевский. — Как наблюдательный воспитанный человек ты просто обязан меня об этом спросить! Тем более что я действительно ее натер долбаными ботинками».
— Давно вас не видел, господин Сташевский, — сказал Макки.
— Проблема в том, что я вас тоже не видел довольно давно, — сказал Саша.
Оба засмеялись.
«Хитрый черт, — подумал Саша. — Обходительный, но хитрый. Не спрашивает».
— Что с ногой, господин Сташевский? — неожиданно спросил Макки. — Я помню, вы не хромали.
«Клюнул! — возликовал про себя Саша. — Подставил губу под крючок!»
— Большой теннис, — вслух вздохнул он. — Я жертва любимой игры.
— Вы играете в теннис?
«Не так уж он хитер, — подумал Сташевский. — Классно я вывел его на тему. Теперь он должен предложить мне сыграть».
— Я фанат, — сказал он. — Играю трижды в неделю, но зверское желание ударить ракеткой по мячу испытываю постоянно.
— Господин Сташевский, послушайте, я думаю, повезло и вам, и мне. Я тоже обожаю теннис, я страдаю от отсутствия партнера; в нашем посольстве теперь одни муллы, которые играют в другие игры. Вот я спрашиваю: почему бы нам — когда пройдет ваша нога — не сгонять пару сетов? Или вы боитесь шайтана КГБ?
— Конечно, боюсь. Поэтому и думаю: почему бы не сгонять?
Оба снова засмеялись.
«Кто придумал, что Восток — дело тонкое?», — подумал Саша.
«Хромает то на правую, то на левую ногу, — подумал Макки. — Так не бывает».
Сошлись на корте стадиона в Лужниках, в Теннисном городке.
Макки играл неплохо, но гораздо хуже Саши, чья баскетбольная хватка, стрелковая меткость и прочие природные таланты распространялись и на теннис. Он опережал иранца по скорости и соображению, быстрее бегал и лучше предугадывал игру, точнее бил по мячу и сильнее подавал. Весь в белом, словно на кортах Уимблдона, черноволосый и смуглый Аббас, что было сил, старался ему противостоять, в восклицаниях своих то призывал в помощь аллаха, то проклинал шайтана, героически проигрывал, но, и это было заметно, получал от такого тенниса и такого сильного партнера истинное удовольствие.
И Саша был в восторге. Не потому, что побеждал Макки и выполнял задание Альберта, об этом, едва выйдя на корт, он позабыл — как обычно, едва замахнувшись ракеткой, забывал всю прочую, существовавшую вне тенниса проблемную жизнь. А потому, что упруг был корт, прекрасен день, чисто небо и свеж ветерок, поднимавший моментами легкую бодрящую поземку с песчаного покрытия площадки. Потому что сочно била по мячу его немецкая ракетка «Фелькль», купленная через знакомых у члена сборной Союза Константина Пугаева, потому что на соседних кортах играли и смеялись красивые веселые люди, для которых, как и для него, теннис означал молодость и отсутствие смерти.
Игра шла слишком для него успешно; кольнула мысль, что прибивать иранца всухую не стоит, что ради общего хорошего настроения следует слегка расслабиться и проиграть Аббасу пару-тройку геймов. Сделать это следовало тонко, чтобы иранец ничего не заметил; Саша раза три пробил в аут и в сетку, но тотчас был уличен. «Не надо меня жалеть, господин Сташевский! — прокричал с другой стороны корта Макки. — У вас это плохо получается!» «Он прав, — подумал Саша, — поддаваться надо уметь, я не умею».
За два часа под солнцем было сыграно три сета с одинаковым результатом, но дело было не в счете. Пело тело и распахивалась душа, как бывало с ним всегда, когда он побеждал. «Господин Сташевский, в нашей паре вы чемпион, — сказал Макки. — Но позвольте мне потренироваться и вас обыграть». «Я буду счастлив, если у вас это получится», — с долей великодушия поверх собственного тщеславия ответил Саша. «Кстати, как ваша нога?», — спросил Макки. «Как видите, — сказал Саша. — На корте никогда ничего не болит. Все проблемы начинаются „после“ или кончаются „до“».
Душ принимали в общей для всех посетителей Теннисного городка раздевалке; стояли под струями рядом, болтали на фарси, рассказывали анекдоты — Саша знал их множество. Аббас ему не уступал, оба хохотали в полном, послетеннисном расслаблении так заразительно, что прочие обитатели душевой, ни черта не понимавшие фарси, поневоле растягивали рты.
После духоподъемного душа расставаться сразу показалось неправильным обоим: Аббас предложил выпить чаю, Саша, знакомый с иранской традицией, его поддержал. Чая, чая немедленно, ничего, кроме чая! Шмотки и ракетки бросили в зеленый Аббасов «Опель» и здесь же у стадиона, на набережной быстро отрыли кафе-стекляшку, где было жарко, как в иранской пустыне, где пустой чай им подали с некоторым пренебрежением, но все же подали. Аббас золоченым «Ронсоном» запалил «Мальборо», предложил угоститься Саше, который, после своей вечно сырой «Явы», отказываться категорически не стал, и беседа покатилась.
Понемногу открывались друг другу. Семья, родители, дети, холост, женат? У Аббаса, как у нормального иранского человека, оказалась жена по имени Парвин и уже трое детей: мальчик и две девочки; жил он в большом родительском доме на северной окраине Тегерана, в местечке Заргянде, что почти в горах, потому летом там не так невыносимо испепеляет солнце, как внизу, в самом городе. Саша, в свою очередь, рассказал иранцу о себе, работе, Светке, родителях, выложил ему почти все, исключив, понятно что.
Сам он слушал Макки с удовольствием, нравился ему его низкий, с легким скрипом голос, нравился язык, неторопливый, мелодичный, красивый, на девяносто пять процентов Саше понятный. Нравилась внешность перса: легкий аромат фирменного афтершейфа, сердоликовая печатка на пальце, некоторая небрежность в одежде и обаятельное, чуть примятое мужественное лицо. «Лицо мусульманина, со следами скрытых страстей, — романтично предположил Саша. — Что это? Карты, опиум, женщины? Все вместе сразу? Классно. Очень может быть». Макки был ему по душе.
«Враг, а такой клевый, — подумал Саша. — Хотя какой он мне враг? Режим фанатов-аятолл — да, враг, а этот Аббас, выучившийся еще при шахе да в Европе, — какой он мне враг? Нормальный интеллигентный малый. Меня попросили сыграть с ним в теннис — я сыграл и кое-что о нем вызнал. Не исключено, что заливает, но это уж дело не мое. Разведчик? Ну и что, что он разведчик? Я для него не объект, чего у меня выведывать? К тому же у меня тоже… задание. Еще посмотрим, кто круче…» — самодовольный кураж обуял было Сашу, но тотчас был им и пресечен. «Что ты несешь? — остановил он себя. — Какое у тебя задание, какой ты, в жопу, разведчик? Одноразовое дерьмо, которое смоют без ущерба для унитаза. Так сказал бы дед и был бы прав».
Подозвав официантку, Аббас, несмотря на Сашины возражения, сам расплатился за чай. «Побежденный обязан платить контрибуцию», — сказал он и добавил, что отвезет Сашу домой. Александр вяло пытался возражать, но Аббас был настойчив. «Победителю — колесница», — сказал он, распахнул дверцу зеленого «Опеля», почтительно склонил перед Сашей голову, и Саша снова увидел перед собой потомка гиганта Дария, правителя Древней Персии.
Прощаясь, пожали, словно на корте, друг другу руки, договорились перейти на «ты» и созвониться.
— До свидания, потомок Дария, — сказал Саша.
— Будь здоров, Искандер, — сказал Аббас.
Саша знал, что на Востоке так зовут Александра Македонского. «Находчивый черт», — подумал он и с сумкой на плече вошел в подъезд. Пыльные с зимы лестничные окна были распахнуты и освободили пространство для прогляда; он успел заметить, как, разворачиваясь, «Опель» на мгновение замер, и породистая голова потомка Дария едва заметно подалась наружу — вероятно, для того, чтобы разглядеть номер дома; после чего машина укатила. «Разведчик, — подумал Саша. — Классный мужик. Пусть разведывает, не опасно, мне его даже жаль. Хрен с палкой — вот что он от меня поимеет, ничего другого у меня для него нет».
Дома никого не оказалось. Саша взглянул на часы, семи еще не было. Пудель дружелюбно фыркнул, замахал опахалом хвоста и, рассчитывая на прогулку, нервно зевнул. «Сейчас, Патрик, сейчас», — отмахнулся Саша, пробираясь к телефону. Номер, мгновенно выскочив из памяти, переметнулся на кончики пальцев.
— Алло. Здравствуйте, Альберт. Это Шестернев, — сказал Саша. И стал быстро излагать события дня.
— Вы большой молодец, Шестернев, — перебил его Альберт. Все это надо записать, чтоб ни одна драгоценная деталь не пропала. Запишите. В форме отчета на страничку-полторы — для такого журналиста, как вы, это не труд, разовая, ни к чему не обязывающая радость. Сделаете и мне передадите. Ок? Вы меня поняли? Нас интересует ваше мнение о вашем партнере. Вы поняли меня?
— Понял, — ответил Саша, попрощался и тихо положил трубку. «Коготок увяз — всей птичке пропасть», — почему-то взметнулась в нем любимая бабушкина присказка. «Не к месту и не по делу», — подумал он, но прилипшая к сознанию, будто колючка репейника, присказка не собиралась забываться и трепала мозги. Скулеж Патрика добавлял нервов. Наконец, как потребность вздохнуть, захотелось немедленно со всем этим покончить. Сел к столу, изготовил к делу свой любимый шведский шарик «Баллограф», начал писать, но долго ничего не получалось, комкал и мелко, и тщательно, будто заметая следы, рвал бумагу. Чувствовал, что делает не столько секретное, сколько какое-то постыдное дело, отвращала мысль, что эта писанина напоминает донос и что, если она попадет на глаза домашним, особенно деду, будет худо и позор. Чувствовал, а все же пытался писать. А не получалось потому, что никак не мог поймать нужный тон и нужную манеру изложения. Наконец, сдвинулось, пошло, разогналось и далее вдохновенно — потому что увлекло — полетело; с ним так бывало всегда, когда в организме запускалась химия творчества. «Отчет о встрече» — озаглавил он свою новеллу и начал так: «26 июня я встретился с Аббасом Макки у входа на стадион „Лужники“ со стороны Теннисного городка и спорткомплекса „Дружба“». Писал и думал: «Какую чушь терпит бумага, чем мы, люди двадцатого века, занимаемся?..»
Его следующий день сложился неудачно, хотя с утра ничто не предвещало такого прогноза.
С коротким перерывом на обед постоянно находился в редакции. Отчет лежал в левом внутреннем кармане пиджака; маленький ничтожный листок напоминал о себе и теребил сердце; дважды, улучив в редакции малолюдный момент, он звонил Альберту с уговором о встрече, со второго раза дозвонился, и оба решили, что повидаются не позднее семи в той же «Москве». Слегка успокоившись, он правил, механически что-то писал, общался в курилке с Толей Орлом и невольно присматривался к нему на предмет, постоянно волновавший в последнее время воображение; он присматривался ко всем коллегам вообще, но к другу Толику особенно пристрастно. Почему-то казалось ему, что Орел тоже оттуда, из той же конторы на горе, что и Альберт; почему он так решил, сказать было сложно, может, потому, что Анатолий был солиден, основателен и в высказываниях своих, точно ГБ, напористо навязывал свое мнение? Так или иначе, но в беседе с Орлом он с трудом подавил в себе желание залихватски Толе подмигнуть, во всем открыться и в знак цеховой солидарности пожать его мужественную руку — «мы вместе, Толян!» Слава богу, в последний момент он такое свое намерение похерил. «В чем вместе, идиот? — спросил он себя, и такого простого обиходного вопроса оказалось достаточно для самоотрезвления. — Толя — нормальный парень. Ты один попал в замазку, сиди и молчи».
Все бы было ничего, но в пять позвонила Светка и с радостью сообщила, что на семь ей предложили билеты в Дом кино на встречу с Джейн Фондой и классный американский фильм, где она играет. Что-то про загнанных лошадей, которых пристреливают, точное название он позабыл, потому что сразу понял, что для него это невозможно. Какая Джейн Фонда, какие лошади, какой Дом кино, когда в семь он должен быть в гостинице «Москва»? «Свет, не могу, — сказал он, — не успею, работы море, давай завтра». «Джейн Фонда не каждый день в Союз приезжает, — тотчас обиделась она. — Ты что, не можешь сделать перерыв, перенести работу на потом?» «Свет, не могу никак, тут срочное дело, прости». «Ладно, — неохотно согласилась она. — Работай, я извинюсь, отдам билеты и буду ждать тебя в скверике, ну, в вашем, что справа от входа в АПН. К половине восьмого ты хотя бы освободишься?» «Свет! — чуть не сорвался он на крик, — не надо меня ждать. Езжай домой, я сразу тебе позвоню». «Странно, — удивилась она. — Ты что, не хочешь, чтоб я тебя подождала? Ты что-то темнишь, Сашуля?» «Ничего я не темню, — заторопился он, — пожалуйста, если хочется, жди, просто я не знаю точно, во сколько освобожусь». «Освободишься, — сказала, словно распорядилась Светлана, — я буду ждать».
Он хорошо знал этот ее непререкаемый тон — начало отчуждения, непроницаемой и долгой обиды, а то и взрывного скандала — знал, смолчал и тут же озаботился решением возникшей задачи: как, незамеченным Светкой, успеть к семи в «Москву» и хотя бы к восьми вернуться обратно? «Черт бы побрал эту Джейн Фонду с ее лошадьми, — подумал он и тотчас поправился: — Что черт бы побрал контору с горы, которая прихватила его на самую малость, а уже мешает жить! И черт бы побрал его самого, который с этой конторой спутался».
Небольшой дворовый скверик, в котором она предполагала его дожидаться, располагался в пятидесяти метрах от входа в Агентство. Если она будет что-нибудь читать и отвлечется, то не заметит, как он, выйдя из здания и сгоняв в «Москву», как ни в чем не бывало, подгребет к ней снова где-нибудь к восьми, и все обойдется. Подойдет и скажет: «Привет, я освободился, куда двинем?» А если она читать не будет, если вообще ничем заниматься не станет, а будет сидеть на лавочке и с тупым терпением во взгляде смотреть на жерло входа-выхода АПН? Тогда ему не проскочить, тогда погар, облом и полная катастрофа, допускать которую он права не имеет. «Что делать? — спросил он себя и сам себе ответил, что следует срочно что-то предпринять. — Что?»
Самое простое: перезвонить Альберту, перенести встречу на завтра. Можно, да, но что-то подсказывало Саше, что делать так не следует — не солидно, не по-мужски, да еще из-за каких-то, хоть и на Джейн Фонду, билетов? Не из-за билетов, идиот, укоротил он себя, из-за любимой Светки, которую, в противном случае, ты обманешь. Ты готов ее обмануть? Ну, какой это обман, успокоил он себя, так, маленькая хитрость маленького Штирлица, казаки-разбойники, салочки, прятки, она ничего не узнает.
Подумал так, и ему показалось, что бумажка с отчетом, словно живая, пошевелилась в кармане. Что за хрень? Саша сунул руку в карман — бумажка как бумажка, волглая на ощупь, неодушевленная. Он понял, что так ему только показалось, хотя мог бы поклясться, что мгновением раньше непонятный толчок в кармане все-таки ощутил. «Возможно, бумага вполне себе оживает, как только превращается в донос, — предположил он и сразу представил себе над страной миллионы черных каркающих бумаг, закрывающих небо. — Слава богу, у меня только отчет», — сказал он себе, но тотчас сообразил, что ГБ, вероятно, устроено так, что любая адресованная ей бумага превращается в этот самый донос. Значит, он все-таки доносчик? Угрызения совести снова кинулись ему на плечи. Ему стало неприятно, и успокоил он себя только тем, что у него поручение разовое, потому его отчет уж никак не… то самое, что противно повторять.
«Без пятнадцати шесть», — отметил он, взглянув на свою «Сейку», и сразу хорошая идея пришла ему в голову. «Светка, — подумал он, — ты сейчас в Доме кино, ты сдаешь билеты, надо тебя опередить, надо выскользнуть из агентства прямо сейчас, пока ты не обосновалась в скверике и не заняла свой наблюдательный пункт!» Идея благоразумно требовала проверки — по коридору он быстро достиг торцевого окна, выходившего на тот самый сквер, и выглянул наружу: поздно! Светлана уже была там, располагалась на лавочке, ближайшей к входу; ни книги, ни журнала у нее в руках не было; был лишь взгляд, караулящий его, Сашу.
«Детский сад! Значит, никаких билетов в Дом кино она еще не выкупала, значит, только собиралась купить и не купила. Лапочка моя, Светка, ты еще предусмотрительней, чем я! Это замечательно и это хреново потому, что совершенно непонятно, что теперь делать мне!»
Без десяти шесть, подсказала ему «Сейка». Ситуация перерождалась в злокачественную. Кураж последней минуты охватил Александра, риск мгновенно раскручивал мозги в нужную сторону. В шесть Агентство пустеет, все валят по домам; его единственный шанс, сообразил он, заключался в том, чтобы в общей толпе выходящих прошмыгнуть мимо Светки незамеченным. Но как это сделать? В одиночку не получится, кто-то должен его прикрыть, кто-то должен отвлечь Светку. Кто? «Орел! — осенило его, — Толя — друг, только он может спасти!» Прибрав на столе бумаги, Саша нарочито громко испросил у Волкова разрешения уйти на десять минут раньше и, получив его, рванул по коридору в индонезийскую редакцию, где Анатолий трудился над статьей о преимуществах плановой советской экономики.
Умница Орел понял задачу с полуслова, даже не спросил, что, куда и зачем. Степенный в разговорах, он оказался молниеносным в действиях. «Держи», — сказал он Сташевскому, протянув ему свою легкую куртку цвета хаки и такого же цвета парусиновую кепку. «Стоит ли, Толь?» — усомнился Саша. «Надевай, — распорядился Орел, — так надо», и Саша подумал — счастье иметь такого друга.
Его действительно трудно было различить в говорливой волне сотрудников, разом выплеснувшейся в начале седьмого из дверей-вертушек на Садовую. Согласно плану Орла, Саша взял круто влево и, оказавшись к Светлане спиной, сплавил себя на этой волне к Провиантским складам, в то время как сам Анатолий, повернув направо, ступил в сквер, под деревья и всей своей плотной громадой вырос перед Светланой. Они помнили друг друга еще с институтских, «психодромных» времен, потому Анатолий обратился к ней по-свойски, без церемоний: «Привет, журналюга! Сашка своего поджидаешь? Запрягли его глухо. Просил передать, что будет через час». Светка с благодарностью кивнула, Орел неторопливо поспешил к троллейбусу, а Светка достала из сумочки книжку Рыбакова.
Ничего этого Саша Сташевский не видеть, не слышать не мог. По подземному, мрачно-душистому переходу он, свободный и легкий, спешно пересек Садовую, занырнул в метро на «Парке» и с одной потной пересадкой доехал до «Охотного ряда». Подходил к «Москве» вовремя, твердо рассчитывая через час вернуться к скверу у Агентства. «Отдам отчет и сразу назад», — думал он; но все получилось не так, как он предполагал своей неглупой головой.
Вошел в вестибюль и направился к лифтам; охрана в одинаковых пиджаках не обратила на него внимания, что сперва его приятно удивило, а потом несколько напрягло. «Предупредили, — сказал он себе. — Четко работают, соколики».
И дежурная по этажу, скользнув по нему равнодушным взглядом, снова уткнулась в «Советский экран», и молоденькая горничная с гудевшим над полосатой ковровой дорожкой пылесосом отвернулась от него вполне обыденно, будто сталкивалась с ним в этом коридоре трижды в день. «Они думают, я свой, — сообразил он. — Ошибаются, больше меня они здесь не увидят».
Едва он пристукнул костяшкой в дверь, как она распахнулась, будто за ней его давно с нетерпением поджидали. Альберт, без слов и звуков, жестом предложил ему войти. «Привет», — прозвучало от него уже в номере, следом, без промедления, на его лице нарисовалась неяркая улыбка и одновременно протянулась в сторону Саши рука с алчно открытой ладонью. Саша смекнул — сложенный вчетверо листок из-за пазухи был аккуратно спроважен комитетчику, который, удовлетворенно кивнув, предложил гостю присесть.
Пока он читал, Саша украдкой стрельнул глазом по «Сейке» — было четверть восьмого. «К восьми должен успеть», — подумал Саша.
— Спешите? — спросил вдруг Альберт.
— Да нет… — замешкал с ответом Сташевский, немало удивленный тем, как занятый чтением Альберт ухитрился его застукать. — Так…
— Не волнуйтесь, — сказал Альберт. — Она подождет.
Что-то невразумительное гугукнул в ответ Саша, еще раз шарахнутый тем, как, оказывается, прозрачна его личная жизнь.
Установилась тишина, в которой остро стучало его сердце. Саша тупо смотрел в пол. «Скорей бы уйти и забыть. Забыть все, с самого начала. Всю собственную глупость, идиотское мое согласие и вообще», — думал он.
— Чаю?.. — спросил Альберт, вскинув свой острый нос.
— Нет. Спасибо, — сказал Саша.
— А написали вы, Александр Григорьевич, здорово, — сказал Альберт. — И выводы ваши, в общем, совпадают с нашими. Макки — та еще птица; ничего, пусть делает свое дело, мы будем делать свое. Так что, не ошиблись мы в вас. Не ошиблись.
— Спасибо… Я могу идти?
— То есть как? Уже? Нет уж, вы посидите, посидите, Александр Григорьевич.
— Так задание разовое было. Я вроде все сделал.
— Выходит, мы друг друга, Александр Григорьевич, не совсем правильно поняли. Я объясню: задание разовое и называется «Аббас Макки». Добивайте его до конца — раз уж начали так удачно. Это и есть ваше разовое задание. Вы поняли?
«Коготок увяз…» — вспомнил Сташевский, и боль резанула его по пупку.
— Я не смогу… Понимаете, у меня со временем плохо. У меня работа, родители… Я вот-вот женюсь!..
— Прекрасно. Нормальная семья, работа и настоящая женитьба — куда лучше? Очень солидная легенда для разведчика. Кстати, можете пригласить на свадьбу Аббаса, чтобы убедился, что все у вас настоящее…
— Да, но… нет, …я не готов… Кстати, вот ваши деньги, не успел потратить… — Саша выложил на стол две купюры с Ильичом.
Альберт не обратил на деньги внимания.
— Жаль, очень жаль!.. — чуть поднял он голос. — Значит, все-таки мы в вас ошиблись. Не хотите — не надо, никто вас неволить не будет, времена не те.
— Понимаете, Альберт, я хотел бы объяснить…
— Не надо, я не девушка, словам не верю. Откажитесь. Если вы трусите, если вы не патриот — вы правы, лучше отказаться сразу.
— Я не трус!
— Вам так только кажется, на самом деле главная причина вашего отказа — страх. Случай типичный: мужчины у нас сперва хорохорятся, а потом, извините, пускают по ногам. Мы думали, вы прирожденный разведчик, бывают, знаете, такие герои, рождаются иногда. Ошиблись. Всего хорошего. До свидания. Бумажку свою заберите…
Протянутая Саше бумага с отчетом снова, как живая, вибрировала в воздухе.
Это был удар. Требовалось перевести дух.
«Возьми бумажку, скажи спасибо, скажи извините, скажи, что не хочешь, сваливай к Светке и все забудь, как и не было. Классно все обошлось», — подсказывал ему разум.
«Если ты не мудак, не пались, не ссорься с ними, лучше согласись; позже, не сейчас, ты их все равно перехитришь, переиграешь талантливо и тонко, ты сможешь», — продиктовало ему подсознание.
Разум или инстинкт — что-то из них должно было в нем победить; сам он в тот момент был никчемен, безволен, пластилин, мягкая игрушка.
— Что я должен делать? — спросил, наконец, Саша и понял, какая сила в нем взяла верх.
Альберт размягчился, пластмассовая расческа, несколько раз развалив пробор, помогла ему справиться с позитивными эмоциями; он извлек из розовой папки и выложил перед Сташевским заранее заготовленный бланк.
— Вот тут, пожалуйста, распишитесь, Александр Григорьевич.
— Что это? — спросил Саша, хотя уже успел сфотографировать взглядом то, что ему предлагают подписать. — Нет, зачем это? Не надо.
— Пустая формальность, Александр Григорьевич, так начальство требует. Вот здесь, пожалуйста, после слов «…в добровольном порядке… оказывать услуги и сотрудничать…».
— Не буду я ничего подписывать, — твердо, как ему казалось, сказал Саша. — Нет.
— Александр Григорьевич, — очень спокойно сказал Альберт, протягивая ему ручку. — Еще одно слово — я выставлю вас отсюда раз и навсегда. Соску сосать. Только не пожалейте потом. Горько не пожалейте.
Саше стало тоскливо. «Поздно, — подумал он, — не выскочить, не избежать». Путь назад был накрепко завален камнями — его уже не было, оставался единственный путь в непонятное будущее. И Саша подписал бумагу.
Уже в следующую секунду, заметив, что подписанный бланк оказался рядом с еще теплыми, «его» двадцатипятирублевками, он счел такое соседство символичным, роковым для себя и совсем пал духом.
— Поздравляю вас, Александр Григорьевич, — сказал комитетчик и протянул Сташевскому руку, которая была некрепко пожата. — Это — прежде всего. А во-вторых, делать вам снова ничего особенного не придется. Общайтесь с Аббасом, играйте в теннис, обсуждайте любые темы — желательно политические, дискутируйте, спорьте, вызывайте его на откровенность. Просьба к вам одна: в следующий раз после тенниса поезжайте-ка вы с Макки в кафе «Метелица» — это на Калининском проспекте, наверняка знаете.
— Почему именно туда?
— Там для полноценного отдыха условия лучше.
— Но… у меня есть любимая девушка.
— Знаю. Любите на здоровье. Я с вами не о любви говорю, о нашей работе. Когда мы под видом супружеской пары посылаем на задание просто мужчину и просто женщину, им приходится спать и жить друг с другом — знаете, почему? Потому что это работа. Работа во имя Родины — превыше всего. Вы поняли? Пожалуйста, подумайте об этом.
Сказал и взглянул на Сташевского, и вопросов насчет любви у того более не возникло, возник вопрос другой, естественный и легкий:
— Могу идти?
— Деньги все-таки возьмите. Теперь они обязательно вам пригодятся. Кстати, можете походить в наш спортклуб — могу оформить пропуск. Не удивляйтесь, не удивляйтесь… Несколько занятий боксом вам бы принесли пользу. Хук, апперкот, прямой в голову, двойка — это надо бы вам уметь.
— Зачем?
— Александр Григорьевич, жизнь кончается не завтра. А вдруг вам придется отправиться в Иран?
— Мне? В Иран?.. Хорошая шутка. Кто меня пошлет?
— Догадаться нетрудно.
Саша встал.
— Спасибо. Я подумаю…
— Всего хорошего. Не забывайте, пожалуйста, про отчеты — у вас они здорово получаются. Кратко, сильно, как у моего любимого Чехова, читать — удовольствие. Вы у нас еще писателем станете. Вы меня поняли?..
От «Москвы» до «Парка культуры» очень даже не близко. Саша решил идти пешком, ему требовалось самоистязание. Побаливала потертая нога, но сейчас такая боль была в кайф.
«Он прав во всем, — размышлял Саша. — Одни от страха от всего отказываются, другие, от страха же, идут на все… Ираном дразнит — так я ему и поверил. Я подмахнул бумагу, потому что я бздо, и мы оба это знаем — он понял, а я знаю. Что с этим делать, дед? Твой внук родился трусом — что с этим делать, дед?»
Добровольный агент Сташевский шел по московским улицам, не обращавшим на него никакого внимания. Ни одной тормознувшей подле него машины, ни одного крика «позор!», камня вдогонку, свиста или хотя бы указующего перста, ни единого осуждающего взгляда не встретил он на своем крестном пути.
«Всем наплевать на тебя, — думал Саша. — Это не проблема людей, это твоя проблема, Санек. Хуже всего, что ты не можешь никому о ней рассказать. В тебе образовалось второе дно, началась параллельная жизнь — сделай хотя бы так, чтобы она никогда не пересекалась с первой и никому не мешала. Живи в ней сам, хитри, петляй, совершай подвиги. Может, тебе, гнида, даже понравится так жить? А, гнида?»
Без четверти девять приблизился к Агентству; с ходу влетел на скверик, кинул взгляд налево, направо. Светки не было.
Поворот был ожидаемый, а все равно мучительный, тянущий, словно боль в животе.
«Двушки» всегда водились в кармане, он собирал их на случай непредвиденных звонков. Углядев ближайший автомат, алюминиевую будку со скрипучей, неплотно закрывающейся дверью, ступил в нее, сырую и пахучую, задвинул монету в прорезь, набрал номер, и повезло, сразу соединился. В мозгу мелькнуло молниеносное: «Что говорить?» Приготовился, кажется, ко всему — услышал совсем не то, на что рассчитывал. «Светлана уже спит и просила не будить, — громко ответила Полина Леопольдовна и перешла на быстрый шепот: — Все-все, Саша, пока, а то мне попадет». Повесив трубку, замер в будке, забыв, что надо бы ее покинуть. Простая мысль пришла ему в голову. «Из-за игр с ГБ ты потеряешь Светку, ублюдок, — сказал он себе. — Что для тебя важнее: ГБ или невеста?» Ответ был ясен, но вопрос повторялся снова и снова, и что с ним было делать, он не знал.
Она любила его.
В переводе с женского языка на общечеловеческий это означало, что поиски спутника жизни для нее завершены. Период острой в него влюбленности закончился для нее прочной уверенностью, что свое будущее она будет строить с ним; выйдет за него, совьет гнездо в кооперативной квартире, нарожает детей и станет счастливой женщиной. Она так истово этого желала, что даже собственная журналистская карьера представлялась ей теперь делом второстепенным — ради счастья с Сашей она была готова ею пожертвовать.
Смотрела на него и уже видела в нем своего, их общего сына.
Ей нравилось в нем все. Крепкие руки, рост, походка, то, что он носит джинсы и куртки и презирает брюки и пальто; нравилось, как после затяжки он выпускает на волю дым вперемешку с хриплыми словами; нравилось его серое бешенство в спорах и безмерная нежность в любви, нравились его несмешные шутки и перепады настроения, нравилось даже то, что девчонки глазеют на него в метро. Нравилось, как он пишет, нравилась общая его талантливость, открытость, доверчивость и наивность, от последствий которой его частенько оберегала она, более практичное и близкое к земле существо, но более всего ей нравилось в нем то, что он никогда ей не врал.
До восьми она неотрывно читала — «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова увлекали и держали при себе.
В начале девятого заметила, что чуточку начало темнеть, и тогда она отложила книгу и подумала, что он заработался и что надо бы элементарно его поторопить.
Двухкопеечная монета у нее тоже нашлась, как разом нашелся для нее тот же самый телефон-автомат, в будку которого спустя почти час ступит Саша. Жизнь во многом есть трагедия несовпадений, скажете вы и будете совершенно неправы, потому что жизнь есть комедия совпадений нежелательных.
Она долго держала у уха трубку и дважды перезванивала — Сашин телефон не отвечал. «Все ясно, — простодушно подумала она, — сидит за машинкой, печатает какую-то лабуду про меня забыл». Оставив будку, она оказалась на асфальте во временной растерянности, но последовательность и настойчивость были в ней такие, что сбить ее с цели было невозможно.
Направилась к агентству, толкнула зашипевшую щетками по полу дверь-вертушку и очутилась в мраморном вестибюле, где на стене сверкали внутренние телефоны, охраняемые глазами вахтера. «Мне только позвонить», — сказала она. «Звоните, — отозвался вахтер, — только кому? Все уж почти ушли». Внутренний телефон редакции Светлане тоже не ответил. «Вам кого надо-то? — спросил вахтер. — Из какой редакции?» «Мне Сашу Сташевского. Из Ближнего и Среднего Востока». — «Так ушел он давно. Часа полтора, как утек. Я его видел». — «Вы путаете. Он уйти никак не мог. Вы его с кем-то путаете». — «Ничего я не путаю. Что, я Сашку Сташевского, что ли, не знаю! Он еще за агентство в баскетбол играет. Фитиль такой. Он?»
Светлана вышла на улицу. По Садовой рассыпался беззаботный вечерний народ. Город расслаблялся, из открытой машины доносилась песня Пугачевой, сверху кривым полумесяцем подмигивала молодая луна. Стояла истуканом, ничего не могла понять. Два часа назад она ему звонила, приглашала в кино, он сказал, что не может, много работы. Но оказалось, что он… вахтер ошибается, конечно. Но если он ошибается, значит, Саша до сих пор в агентстве? Но его там нет! Вахтер не ошибается. А где же он? Значит, он ее обманул? Обманул и ушел? Все-таки обманул?
Медленно двинулась к метро, движение мало-помалу отлаживало мысли, неприятные и решительные.
«Куда ушел? К кому? Что мне делать? Ждать? Чего? Не буду я ждать».
Идеал Александра Сташевского слегка накренился, получил пробоину и дал течь.
«Он прилично добавил, — отметил Саша, — одно из двух: либо брал тренера, который быстро набил ему удары и руку, либо в тот первый раз, неделю назад, хитрый перс специально под него ложился». Второй вариант казался Саше более предпочтительным. «Шпион свое дело знает», — решил он.
Игра теперь шла нос в нос. Аббас не кричал, не призывал громогласно в помощь аллаха и не проклинал черта, но сам играл цепко как черт; он направленно и точно подавал, плассировал удары по углам или близко к линиям, а когда Саша в последнем растянутом прыжке все же доставал мячи из угла, следующим ударом Аббаса становился так называемый укороченный; «запиленный» мяч, практически не отскочив от корта, «умирал» у сетки и приносил ему очередное очко.
Сташевский упирался что было сил, но потихоньку уступал и, в конце концов, сдал первый сет.
Вот тогда он по-черному завелся. С ним бывало так всегда, проигрывать он не умел.
В коротких перерывах, предназначенных для перемены сторонами, глотка воды и смахивания пота, он поспешно-нервно соображал, что должен предпринять, чтоб склонить игру в свою пользу.
В игре на задней линии он медленно, но верно проигрывал. Значит, следовало идти вперед — после длинных приемов под линию самому выходить к сетке, перехватывать и убивать мячи с лёта. Решить просто, осуществить трудно. Первый же выход к сетке окончился плачевно — Аббас перекинул его высокой, почти вертикальной «свечой» и снова взял очко.
Тогда он прибавил собственного движения; в игре с отскока, не давая мячу вторично приблизиться к земле, стал бить по нему на траектории взлета, что резко участило обмен ударами. Аббас оказался к этому не готов. Но, главное, Саша, словно уздой, вздернул свой дух; стремление победить сделалось в нем абсолютным, воля напряглась и превратила его в подобие гиганта, увидевшего на той стороне слабосильного врага, которого следует затоптать. Дело было вовсе не в Аббасе — когда Сташевский проигрывал, врагом становился любой соперник по другую сторону сетки, пощады в игре он не ведал, а если все же проигрывал даже мастеру намного сильнее себя, то с трудом сдерживал слезы и долго не мог отойти от обидных промахов в матче.
Второй мучительный сет остался за Сташевским, а в третьем решающем советско-иранском противостоянии случились чудеса. «То ли шпион устал, — подумал Саша, — то ли снова стал сознательно сдаваться», но игра его, еще недавно столь мощная и эффективная, обленилась и рассыпалась на осколки. Саша молотил его ударами справа и слева, опережал ногами и уверенно вел в счете. Не расслаблялся, не терял концентрации, не помнил и не думал ни о чем, что не относилось к поединку; он воевал, он играл в Теннис; жизнь была то, что здесь и сейчас, другой не существовало.
Не помнил ни об Альберте, ни о работе, ни о родителях, не вспоминал даже о Светлане. Он заявился к ней с утра в субботу, профессор и Полина Леопольдовна пребывали на даче, он принес ей шутки, легкое, какое-то пенное настроение, желание каяться и попытку представить их вчерашнюю не встречу как обидное, но пустое недоразумение, не стоящее объяснений. «Чепуха, Свет, чистая чепуха, — бестолково-смущенно повторял он одно и то же. — Ну поверь, стопроцентная чепуха!» После чего накинулся на нее, слегка оторопевшую, с поцелуями и чувственными междометиями, увлек на цветастый диван и через несколько минут любил ее так безудержно, что когда все, волшебно для обоих, кончилось, она спросила: «Ты так сейчас это делал, будто хотел передо мной в чем-то оправдаться. Саш, что все-таки вчера случилось?» «Да чепуха, — повторил он, — говорить не о чем. Толька Орел попросил девчонке письмишко отнести. Хочет с ней расстаться, чтоб жену не напрягать, а сказать в глаза — слабо. Попросил меня. Я думал, ты в Доме кино билеты сдаешь, вот и согласился, как дурак, побег, думал, смогу по-быстрому вернуться». «Ясно, Саш, — ответила она и сняла с себя его тяжелую руку. — Побег так побег, бывает. А почему ты не вернулся? Я тебя почти до девяти ждала. Почему?» «Хотел. Но думал, ты уже ушла. Позвонил, мама напугала, что ты спишь, хотя ты, конечно, не спала. Вот и все». «Саш, — сказала она, — по-моему, ты врешь. Про Тольку про письмо и вообще. Скажи правду». Что он мог ей сказать, какую правду? Начал уверять, что не врет, нагромождать для правдоподобия какие-то нюансы, уговаривать, чтобы она не зацикливалась на ерунде, не лезла по пустякам в бутылку, но она, морщившись от возмущения, вполне резонно ему отвечала, что, если он врет, это для нее не ерунда. Он вихлял, вилял, отнекивался, запутывался все больше и, наконец, в последней надежде отбиться пошел ва-банк. «Все, — сказал он. — Надоело, Свет. Мало ли какие у мужика могут быть дела?! Либо ты мне веришь, причем всегда, либо… нам вообще не стоит затеваться». «А вот это разумно, — сказала она, поднимаясь с дивана и прикрываясь юбкой, которую он недавно с нее стащил, — ты абсолютно прав: нам вообще не стоит затеваться». Получилась очередная настоящая ссора — у молодых с этим просто, то есть он рискнул и проиграл, крыть было больше нечем; он быстро оделся и ушел. Обозлился на Светку, на себя, на ГБ, на ситуацию, а все же сгоряча был собою даже слегка доволен: не уступил, повел себя как мужчина потому, что чем уж таким ужасным он перед ней виноват? Да, по сути, ничем! Он, изучавший ислам, обожавший Хайяма и могучую поэзию Ирана, не придавал особого значения кратким женским взбрыкам. «Пусть она посидит в одиночестве и подумает», — сказал он себе. Три дня ей не звонил, сам переживал, понятно, прилично, но держался — то есть вел себя так же глупо, как в подобной позе ведет себя большинство не по делу самолюбивых мужчин.
Не помнил он об этом на корте, совершенно забыл.
Светка снова пришла на ум, когда после игры, памятуя о просьбе Альберта, он потащил Аббаса в «Метелицу».
«Опель» помчался по набережной от Лужников. «Клевая у него тачка, — подумал Саша, — когда у меня такая будет? Будет, сто процентов, все увидят, что будет». Глядя на близкую серую воду Москвы-реки, он вдруг подумал, что хорошо бы, если б Светка была сейчас с ним, он познакомил бы ее с Аббасом — а что? Идея, впрочем, была какой-то невнятной, неполезной, нереальной как тень, легко придумалась и так же легко, за поворотом к Садовому кольцу, исчезла.
Она тем более была обречена исчезнуть, когда они вошли в «Метелицу». Цех, ангар, вокзал — громадное и от того неуютное пространство, уставленное квадратными столиками, растворило их в себе; мужчины без проблем нашли свободное место, уселись и обозрели окрестный пейзаж. Не размер был главной приметой «Метлы», Сашу удивило то, что большая часть несвободных столиков была занята исключительно девушками — редко одиночкой, чаще парой. Недопитая чашечка кофе, долгоиграющий коктейль, бесконечные сигареты и оживленные ни о чем беседы были для девушек лишь стартом, закуской к ожидаемому основному блюду которое в их меню именовалось как «мужская особь, натюрель». Быстрые, хищные, телескопические глаза под ресницами, челками, притемненными очками или скромно опущенные долу отстреливали мгновенными снимками любое изменение в зале — так были сфотканы вновь возникшие в зале нестарые мужчины. Смекалистый Саша сразу все сообразил. «Блин, ну и место! Они же все тут снимаются!» — удивился он. Кто были эти девушки: профессионалки, которые за деньги? честные любительницы-давалки? или просто порядочные девушки, желавшие познакомиться с порядочными молодыми, можно иностранными, людьми? Разбираться с ходу в столь тонких различиях было ему недосуг; зато Сташевский сразу понял, почему Альберт рекомендовал ему это место. «Хитер, хитер комитетчик, — подумал он, — но большой вопрос, станет ли Аббас вязаться с нашей местной телкой, на фига ему такие проблемы?»
— Вах! — сказал Макки. — Сколько красивых русских девушек! Дай хоть одну!
— Потом, — сказал Саша и понял, что Аббас совсем не прочь. «Во шпион, супер, — восхитился он. — Прет, как танк, даже мины под гусеницей не боится». Мысль его полетела дальше, он сообразил, что если Аббас зацепит девчонку с последующим долгоигранием, то ему, Саше, надо будет вовремя свалить. «А что, если девчонок окажется две, и вторая тоже будет ничего — что мне делать? — спросил он себя, — действовать, как рекомендовал Альберт? Так, чтобы Аббас ничего не заподозрил?» Сразу ответа он не нашел. «Разберемся, — сказал он себе. — Жизнь покажет. Сначала надо пожрать».
Раскрыл меню, поданное скользящим по плиткам пола, словно в танго, официантом, и спросил у Макки: «Что будешь есть?» — «Баранину». — «Баранины нет, ты не в Тегеране». — «Тогда говядину». — «Хуб. Что будешь пить?» — «Водку, я в Москве». — «Ты за рулем!» — «Водку, я в Москве, я знаю, сколько это стоит, если меня тормознут».
Набрали мяса, водки, начали пировать.
Первую выпили за теннис. Потом за Иран, за Советский Союз и за то, что, как в Сашиных статьях, было проверено временем, то есть за дружбу. Саша крепко тряхнул Аббасову пятерню и махнул рюмку водки, от души, до дна.
В тот момент Макки подумал, что Саша все-таки не ГБ — молод, горяч, наивен, вообще не похож; хотя, если бы он был ГБ, это было бы естественно и означало, что советские спецслужбы его, иранца, весомо уважают. «С другой стороны, — подумал Макки, — то, что Саша не ГБ, а обычный парень, есть большая удача: все кругом ГБ, а этот журналист и неплохой теннисист, которому он только что на корте позволил выиграть, не ГБ». То, что обычный парень может работать на ГБ, иранцу в голову не пришло.
«Аббас неплохо пьет», — отметил Саша. После пятой рюмки водки на высоком иранском лбу выступил бисер пота, более ничего. «Тренировали, — подумал Саша, — готовили специально для России». Он не собирался перепивать иранца, хотя было интересно, сколько тот сможет; состязание, начатое на корте, продолжалось, и Сташевский везде должен был быть первым. Впрочем, его тоже пока не брало; он знал за собой такую черту, что после тенниса его никогда не брало, казалось, мог выпить ведро. Единственный симптом, что все же понемногу брало, — это он тоже за собой знал — ударялся в разговоры.
— Зря вы шаха сковырнули, — сказал он, углядев в Аббасе сходство с Мухаммадом Реза Пехлеви. — Зачем? Красивая монархия была. Шаху особенно военная форма шла — он ведь вроде летчик? И вообще: шах, шахиня, дети — шахинята — мир обеднел, нигде такого больше нет. Давай, как у нас в России принято, помянем вашего шаха… — Саша снова наполнил рюмки.
— Он еще жив, — сказал Макки.
— Все равно. Помянем как шаха. Давай?
Выпили, зажевали ростбифом, хлебом, залили минералкой.
— Я его не скидывал, — сказал Макки. — Я его не особо любил, но я его уважал. Аятолла Хомейни, конечно, большой человек, но как политик не очень большой. Шах был политик, у него против Америки сильное оружие было — они на Западе все знали, что, если что, Иран перекроет в Персидском заливе Ормузский пролив, а это как яремную вену человеку передавить — вот здесь. — Он обозначил пальцем на шее сонную артерию. — Кровообращению конец и смерть. Ормузский пролив — это нефтяное кровообращение, шестьдесят процентов мировой добычи через этот пролив перетаскивают танкерами.
— Неужели шестьдесят? — удивился Сташевский; он натурально сыграл удивление, а про себя отметил, что никак нельзя забыть про пролив и яремную вену в отчете Альберту.
— Может, и больше, — сказал Аббас. — Жаль, что шаха скинули не потому, что он безупречный — он был коварным и кровожадным, а потому, что он был законным монархом, обеспечивал стране стабильную власть. Он один имел право на трон, других претендентов не было. А теперь их много, этих аятолл; Хомейни — лучший, но, когда он уйдет, остальные передерутся — все хотят власти.
— Я не хочу, — Саша воздел наполненную рюмку, в которой заметно колебалась водка.
— Хочешь, — Макки выпил вместе с Сашей; преодолевая последствия водки, хрипло выдохнул: — Только что на корте ты ее хотел.
— Это другое, — сказал Саша, хотя внутренне мгновенно с Аббасом согласился.
— Одно и то же, — сказал Аббас. — Все самцы хотят власти. Искандер, ты тоже самец. Извини.
«Хорошо, что не самка, — подумал Саша. — Хотя самцом меня тоже никто никогда не называл. Я самец? Ладно. Товарищ шпион, похоже, ты уже поплыл».
Мужчины тотально прикончили закуски, закурили сладкую фирму и, оторвавшись от тарелок, снова оглядели мир ангара.
— Смотри, — сказал Сташевскому Аббас, — леди с третьего стола делают нам знаки. Переведи. Что они значат?
Ого! Саша бросил взгляд в указанном направлении, словил объект и тренированным мозгом сразу расшифровал богатое содержание женских знаков: что они значат сейчас, что будут означать через час и чем закончатся через два. Две молоденькие смущавшиеся хихикалки. Студентки или типа того жаждут, чтобы их сняли; на профессионалок не тянут, скорее всего, честные давалки в поисках вечной любви — это почетно. Дородная, при теле и большой пазухе, блондинка и миниатюрная, вертлявая, как юла, черненькая; черненькая, блин, к тому же с понтом, интеллектуал очка, в очечках, такие всегда ему нравились. «Светка тоже носит очки, — на секунду вспомнил он. — Светка? Причем здесь Светка? К черту! Она зануда, она с ним в ссоре, она далеко, а девчонки рядом и потом, вообще, это задание и работа. Надо брать».
— Леди не прочь прибиться к нашему берегу, — сказал Саша. — Как они тебе?
— Очень. Светлая леди пусть будет моей. Не возражаешь, Искандер?
«Какие возражения, товарищ шпион? — сказал себе Саша. — Черный всегда хочет белую, белый — черную. Закон дополнения недостающего. Альберт — голова».
Не пошатнувшись, на улыбке, как на автопилоте, он подрулил к девчонкам, взял себя в руки и очень серьезно заявил подружкам, что у друга-иранца сегодня день рождения и что по этому поводу почему бы всем не объединиться?
Препятствий не обнаружилось, напротив, его встретила полная готовность, утроенная иностранным происхождением новорожденного; под обстрелом завистливых взглядов с других столов девушки нарочито вальяжно пересекли пространство и переместились к мужчинам.
Аббас успел встать, демонстрируя не восточное воспитание, он заботливо выдвинул перед светлой дамой стул, а потом, одновременно с плавно опускавшимся на него женским задом, снова придвинул его к столу. Саша такой фокус проделать не смог, да и не нужен он оказался: черненькая интеллектуалочка ловко справилась со стулом сама. «Спасибо», — почему-то сказал ей Саша. За четырехугольным столом две девушки и двое мужчин оказались крест-накрест и равноудалены друг от друга. Познакомились. Студентки-полиграфички. Черненькая — Анжела, беленькая — Таня; на несколько мгновений за столом возник напряг: как обнаружилось, Таня хотела быть со Сташевским, а Анжела тяготела к Аббасу Однако, поерзав от некоторого неудобства, девушки смирились с пожеланиями мужчин, распределились так, как послал им бог случай, потому что никогда не знаешь, где найдешь вечную любовь.
Для дам последовало шампанское, мороженое и фрукты — подвядшие яблоки и такие же апельсины, для мужчин — коньяк молдавский «Белый аист» — чистое чудо, как окрестил его Сташевский; если, посоветовал он, добавить это чудо в шампанское, то возникнет волшебное «Северное сияние», напиток, с которым человек отлетает в мечту.
«Хочу в мечту», — пожелала Татьяна. «И я туда же», — интеллектуально поддержала подругу Анжела. Аббас тоже был не против полета, и тогда Саша в опустевшем графине из-под так называемого морса осуществил смелый замес. «За любовь!» — провозгласил он. Чокнулись крест-накрест и друг с другом, выпили все и всё, и через пяток скоротечных минут стол завихрила веселая кутерьма. В дело пошли анекдоты, классные и не очень, они вызывали безудержный смех, а что, как ни радость и смех, есть реализованная мечта человека о счастье?
Аббас рассказывал свои восточные пряные байки, Саша переводил и рассказывал свои журналистские, как правило, пахабель, леди не отставали ни в количестве, ни в смелости содержания, шутки опускались все ниже, и вскоре перед компанией забрезжил призрак невозражаемой близости.
Аббас ускоренно учил Танюшу персидскому; прикладываясь губами к ее пухлой щечке и — «ой, ой, щекотно!», объяснял ей что-то на английском, она односложно отвечала по-немецки «я, я», и оба совершенно понимали друг друга.
В Саше первом потухло электричество сознания; зато включилось «Северное сияние» — аварийная батарейка, рассчитанная на два-три часа кайфа. Он смотрел на подвижные Анжелины коленки, вылезавшие до самого «не балуй» из-под короткой юбки, на глубокий вырез девичьей блузки, в котором угадывались выпуклые изделия из натуральной кожи, и ни Светка, ни Альберт, ни долг перед Отечеством его сейчас совершенно не волновали.
Как расплатились, как вышли и расселись в Аббасов «Опель», он запомнил плохо; в сознание врезались лишь обращенные к нему слова Макки: «Парвин с детьми в Иране, едем ко мне». Как и куда ехали, он тоже почти не помнил, по окнам не смотрел, был занят бархатными ляжками Анжелы, борьбой своих рук с ее руками, противоборствующими более высокому по ляжкам восхождению.
Почему-то запомнились поехавшие в сторону ворота, усатый дежурный возле них и сама дежурка с табличкой «УПДК, дом иностранцев». Запомнился голос Аббаса: «Пригнитесь, чтоб он не видел» и первое впечатление от его квартиры. В ней не обнаружилось ничего, что говорило бы о том, что здесь живет иранская семья. Ничего восточного ни в мебели, ни в обоях, ни даже в картинках на стенах, все безлико-стандартное, интернациональное, никакое. «Наверное, потому что временная», — успел подумать Сташевский, увлекаемый отважной Анжелой в гостиную на дальний кожаный диван, откуда, переместившись в спальню, откочевали под ручку Аббас и Татьяна.
Взлеты перемежались у него с ужасными обрушениями; долго и мучительно ничего не получалось, он проклинал за глупость себя, но больше пьяно материл Светку; он не давал ей клятву верности, но она явно сидела у него в мозгах и мешала расслабиться. Наконец, Анжела решительно взяла инициативу в свои руки; улетающим сознанием он скаламбурил про себя, что это дело ей вполне по губам, а также сообразил, что девушка ищет вечной любви, вооруженная очень профессиональным инструментом.
Разбегались через два часа. Кроме «пока-пока», с Аббасом переговорить не пришлось, иранец повез Татьяну, Саша словил для себя и Анжелы такси.
Сначала доставлял ее. Прощание началось на заднем сиденье, едва машина отвалила от тротуара. Она вложила ему в карман клочок бумаги и взяла с него слово, что позвонит, он, как принято, обещал. Мокрыми преданными губами она припала к его губам, и он ответил на ее поцелуй — нормально, а куда деваться? Он мямлил ей вялые благодарственные слова и прощался, как обычно прощался с мимолетными вариантами: искренне собирался позвонить, но через неделю забывал навсегда.
Проводив Анжелку назвал шефу свой адрес, пустил в окно прохладный ветерок и начал понемногу соображать. «Поиграли, называется, в теннисок», — было первое, что пришло ему в голову. Второй стала мысль любимого Лескова: «Почему изменяем? Потому что душа мелка». А потом он подумал о том, что приключение в «Метле» очень даже ничего, что Анжелка, хоть и чудо, но все-таки не лучше Светки, и сам на себя удивился, что вообще сравнивает Светку с какой-то Анжелкой. Ее телефон на бумажном клочке он словно птичку выпустил в окно. «Ничего не было, запомни, — срочно занялся он самовнушением, — стой насмерть, и Светка никогда ни о чем не узнает. Светка святая, а ты говно, ты изменил ей, и это очень плохо, хотя, с другой стороны, даже хорошо, потому что, в конце концов, ты мужик и время от времени — пусть Лесков простит — должен свое звание подтверждать. И вообще… все это были разведработа и спецзадание и изменой не считается. Что бы заподозрил Аббас, если бы ты уклонился или слинял?
Вот именно». Аббас супершпион, но он, Сташевский, затащил его на телку — надо будет напрячься и все это Альберту подробно изложить — может, понадобится. И вдруг прозрачное, ясное откровение пришло ему в голову и немало удивило. Все эти девушки в «Метле», все официанты, и швейцар на входе, и все повара, и все заведение вообще есть одно большое предприятие ГБ, большой сачок по отлову новичков и иностранцев. Ну да, очень похоже! Значит, и Танюшка, и Анжелка — тоже ГБ? Очень может быть. Значит, он, Сташевский, с подачи Альберта, сам того не понимая, принял участие в игре по поимке Аббаса и победно, как в теннисе, в ней преуспел? Грандиозно! Грандиозно и ужасно. Не успев насытиться восхищением, Саша задал себе простой убойный вопрос, от которого окончательно проветрилось в голове. «Так на чьей ты стороне? — спросил он себя. — Ты еще вчера ненавидел ГБ и клялся дедом, а сегодня радуешься, что подставил Макки и что теперь заложишь его Альберту? Ты на чьей стороне, Сашок? Определись, гнида! За кого ты играешь?»
В накладном кармане куртки он нащупал две бумажки. Вот это да! Он снова не потратил гэбэшные деньги.
Измена — небесполезная для изменника вещь.
Отношения с постоянной женщиной — киноэкран, где изображение высвечивается на одной стороне; измена освещает тот же самый экран со стороны другой, противоположной; усиливая общее впечатление от такого кино, она заставляет изменившего внимательнее вглядеться в себя. Так произошло со Сташевским.
На следующий день после выступления с Анжелой он решил перед Светкой покаяться; не потому, что, как нашкодивший школьник, якобы осознал и якобы исправился, но потому, что, едва проснувшись, почувствовал, как невыносимо одиноко ему без Светки. Вспомнил Анжелку, ее липучие руки, ее мокрые губы, и его чуть не стошнило. Уговаривал себя, что это не измена, но всего лишь задание и работа, но даже его самого такой вариант не особо убеждал. А еще — совсем уж это было нелепо и непонятно, но это было так! — едва он подумал о Светке, как могучее, несравнимое с жалким вчерашним восстание плоти видоизменило его настолько, что он не сразу смог выйти к завтраку, к общему воскресному столу. Какой-то бред! «Я непоследовательный, я разный, — пытался он себя успокоить, — я то один, то другой». После Анжелы он жутко захотел Светку, почему так происходило, он понять не мог, но его мужскому началу требовалось немедленное и выигрышное в пользу Светланы сравнение, и чем скорее, тем лучше.
Даже самый прекрасный секс на стороне — всего лишь вышивка пунктиром на полотнище существования, реальная жизнь мужчины в тысячу раз интересней, но без своего, близкого человека рядом она теряет многие смыслы.
К телефону Светка не подходила; скурив полпачки «Явы», он выждал ее днем у дома, взял за руку и тоталитарно и твердо повлек за собой по тротуару; а когда не помогло и не покорило, когда она вырвала руку, ему пришлось прибегнуть к сильным словам. «Прости меня, — сказал он, — я настоящий круглый идиот. Идиот, который хочет быть с тобой». Такая высокая самооценка сразу придала объяснению нужное направление и слегка умягчила девичье сердце. «Сашенька, иди к черту, — сказала она. — Орел тебе дороже меня». «Больше — никогда», — сказал он, особо задетый ядовитым «Сашенька…» и потребовал назначить точную дату свадьбы. «Мы начинаем ругаться, значит, со свадьбой больше тянуть нельзя», — сказал он, и Светлана с ним согласилась. Через час, едва отъехав в лес под любимое Бекасово, он с таким неистовым жаром набросился на нее и так сладостно ее растерзал, будто вернулся к ней после длительного тюремного заключения.
Как ни странно, ей понравилось такое над ней насилие; облаком растворившейся нежности окружила она отпавшего Александра. Он хотел встать — не позволила, снова свалила его в высокую траву, прижала к земле собою, всем своим чистым, горячим, благодарным, восторженным существом — телом и душою, слитыми воедино. «Я хочу, чтоб мы с тобой были самые-самые, — шептала ему в ухо, — чтоб в наших отношениях никаких обманов и ссор, а только правда, доверие и любовь. Это ведь возможно, скажи?» «Конечно, конечно, возможно», — отвечал он, мало веруя в то, с чем соглашался, и думая о том, что тургеневские девушки сегодня — это чудо и смерть одновременно для тех, кто имеет с ними дело. А еще он подумал о том, что ради любимой и единственной Светки готов принять смерть.
Любовь восторжествовала.
Но в экстазе самого чистосердечного раскаяния и примирения он, понятно, ни словом не обмолвился Светлане ни об Альберте, ни о «Метле». «Зачем ты выпросил у нее прощение, если, по сути, продолжаешь ей врать? — спросил он себя и не нашел ответа. — Честный человек рассказал бы ей все как было, как есть — честный человек и дурак в одном лице… Ты не такой и так не можешь. Раньше бы, возможно, смог, теперь не можешь… Да и раньше ты вряд ли рассказал бы ей все… Теперь — тем более не имеешь права… Ты удобно устроился, гнида: любую свою гнусность можешь оправдывать тем, что теперь не имеешь права».
Утро того воскресного дня прошло для него исключительно плодотворно.
Отец, мать и дед уехали на кладбище — день рождения бабушки, маминой мамы, они никогда не пропускали. Звали Сашу, но Саша остался дома, сославшись на то, что много работы; они восприняли такую причину с пониманием и не стали ему выговаривать. У него действительно было много дел. Едва они ушли, он позвонил Аббасу узнать, что и как оно вообще? Аббас сказал, что вспоминает их теннис с удовольствием, оба поняли, какой теннис имеется в виду, и хохотнули. «Сколько сетов ты с ней сыграл?» — спросил Саша. «Два фантастических сета, Искандер, — ответил Аббас. — Она здорово играла, мне было интересно. А как ты?» «Ничего. Но мне надо тренироваться, чтоб играть еще лучше». «Правильная мысль, Искандер, мое мнение такое: чтобы играть лучше, надо играть чаще». Пожелав друг другу всего хорошего, договорились на неделе перезвониться. «Хороший он парень, этот Аббас», — подумал Саша и в прекрасном настроении без промедления уселся за написание отчета Альберту.
Писал не на машинке, но ручкой, шариком, вживую — своим почерком и своим живым организмом; старался писать как можно подробнее, не упуская из виду важные, на его взгляд, детали. Например, спор с иранцем по поводу шаха и Ормузского пролива и о том, что Макки сам напросился на контакт с русской девушкой Таней, после чего, потеряв голову, повез ее к себе в дом для иностранцев. Слегка замешкал с описанием собственного подвига: излагать — не излагать? И поначалу решил не излагать. «Альберту ведь интересна не его персона, а, собственно, Макки», — поразмыслил он, и о себе ограничился коротким: присутствовал, содействовал, наблюдал. Однако спохватился, что при таком изложении у читающего наверняка возникнут к нему вопросы: присутствовал при чем? Содействовал чему? Наблюдал что? Пришлось, объективности ради, слегка добавить внимания к своей персоне, завершив ее фразой, что «тоже познакомился с девушкой и провел с ней вечер». Все, ни больше, ни меньше; написал так и остался вполне удовлетворен такой гибкой формулировкой.
Он вообще писал с размахом и вкусом, он поймал себя на том, что находит в этом занятии особое удовольствие, заменяющее ему художественное творчество. На работе бесконечные опостылевшие статейки типа «Проверено временем», «Развивается и крепнет», а здесь свобода для пера, мысли, фантазии — чуть присочинить, раскрасить, и вот он, готов настоящий рассказ. Недаром, видно, Альберт сравнивал его с Чеховым.
«Писать тебе нравится, — вдруг спросил он себя, — а стучать, пусть даже на Аббаса, нравится?» Он поморщился от напрашивавшегося ответа, но, вспомнив, что борется с врагами Отечества, успокоился. «Относись к этому как к физиологической необходимости, — сказал он себе, — не очень приятно, но приходится делать ежедневно».
В понедельник в «Москве» он отдал отчет Альберту, а уже в среду получил от него звонок с приглашением на очередную встречу.
Это был особый для него поход, новый шаг в опасную, заманчивую жизнь, о которой раньше он только догадывался, о которой смотрел кино. На этот раз он шел не в гостиницу, но на настоящую конспиративную квартиру — для нелегалов, предположил Сташевский; мурашки страха гусеницами поползли по его телу, но уже следующий вдох добавил уверенности и тщеславной самооценки: он допущен, он посвящен, он советский Джеймс Бонд, он свой.
Квартира находилась в жилом доме на Горького, где в нижнем этаже располагался известный в Москве книжный магазин «Сотый» и вечно роился народ. А во дворе — никакой тайны, пустовато, неряшливо и обыкновенно: обычный подъезд, битая дверь, потертая сотнями рук латунная ручка. Саша сверил адрес с запиской — все верно, здесь, пятый этаж, квартира сорок три. Потянул дверь — заскрипела, загавкала пружина; немая, словно тень, дама в темном, столкнувшись с ним, отпрянула к стене, после чего вылетела из подъезда как газ. «Чего она так испугалась? — остановился Саша. — Неужели я так страшен на вид?» Впрочем, прикинул он, дом постройки сталинских тридцатых, интеллигентной даме явно за шестьдесят; значит, в тридцатые ей было около двадцати, и многое она прекрасно помнит. Помнит черные «воронки» с не глушившимся мотором и мужчин в плащах и шляпах, ночных татей, предпочитавших разбой в темноте. Помнит звонки и крики, пронзавшие сквозь стены сердца жильцов всего дома, перекошенные рты и руки интеллигенции, в последней надежде цеплявшиеся за дверные ручки, за эти вот самые фигурные латунные скобы, не смененные, вероятно, до сих пор. «Парадоксы страны советов! — пронзила Сташевского мысль. — Там, где в сталинские времена стервятничал НКВД, теперь, в самые гласные, демократичные времена наследник его, КГБ, жирует в конспиративных квартирах. Мало того: он, Александр Сташевский, внук своего любимого, невинно репрессированного деда идет на нелегальную дружескую встречу к одному из наследников тех кровавых дел мастеров. Полный пипец! Куда же ты топаешь, Сашок? Тормозни, кондуктор! Впрочем, — успокоил он себя, — тебе, возможно, только померещилось. Старуха переехала сюда недавно, ничего не помнит, не знает, тебя вовсе не испугалась, и, вообще, она, вероятно, на учете в психушке. Совпадения — великая вещь, но не они одни правят этим миром. Двигай, Сашок. Тебе теперь все равно».
Он поднялся на лифте на пятый; дверь в сорок третью была притворена неплотно, он сообразил: ждут, звонить не стал, лишь слегка потянул на себя обитое дерматином сооружение, отделяющее огромный мир от крохотного логова тайных людей.
Его встретил запах жилья, в котором не живут: смесь застарелого табака и щелочного мыла. «Давно ли, — подумал Саша, — ГБ владеет этой квартирой, может, с тех самых тридцатых? Сколько судеб здесь было порушено, сколько разоблачено, арестовано и убито агентов? Убито? — не надо, это не ко мне».
Горящая лампочка под потолком, крашенные заскорузлым белым маслом три двери на три комнаты, коридор, ведущий на кухню, — Сташевский в нерешительности задержался в прихожей.
— Заходите, Александр Григорьевич, милости просим, — услышал он голос; средняя дверь распахнулась, с вытянутой для пожатия рукой в прихожую вышагнул Альберт.
Таким его Саша еще не видел. Лицо лучилось радостью, на губах маслянилась улыбка; приблизившись к Сташевскому, он одной рукой крепко встряхнул его руку, другой сердечно-свойски приобнял агента за плечи и повлек в комнату с тяжелыми, красного бархата гардинами на окнах.
— Красавец вы наш, гордость, талантище. Располагайтесь, курите. Садитесь вот сюда, в почетное кресло, я буду вас радовать. Сегодня никаких заданий и инструкций, сегодня одни приятности! Вы поняли меня? Александр Григорьевич, я уполномочен начальством поблагодарить вас за хорошую работу и вручить вам ценный подарок…
Комитетчик снял со старинного, орехового дерева поставца увесистую хрустальную вазу и протянул ее Саше. Саша, совершенно застигнутый врасплох, принял вазу двумя недоуменными руками; луч света, разбившись о стеклянные грани, брызнул ему в глаза.
— …Начальство довольно вашим последним отчетом. Не только потому, что здорово написано — я ж говорю, вы Чехов! — но потому, что в нем важнейшая для руководства страны стратегическая информация. Имеется в виду… — Альберт понизил и до неузнаваемости исказил голос… — Ормузский пролив как яремная вена планеты, которую при необходимости Иран может перекрыть. Вы поняли меня?..
Саша понял. Ваза была немаленькой и тяжелой. «На хер мне эта ваза, — подумал он. — С каких складов ее откопали, у кого отняли? Куда ее девать?»
— …Как говорится, «если бы мы все бы, да всегда бы» так добывали информацию, как вы. Короче, спасибо. От меня — само собой, мне за вас тоже благодарность. А главное: не исключено, что встанет вопрос о вашем переходе в нашу организацию на постоянную профессиональную работу. Как вам такое шикарное предложение? Плюс воинское звание, плюс возможность высоких правительственных наград, а? Как вам красные ордена на груди?
«Весело, — подумал Саша, — хотят съесть с говном… Если снова согласишься — как будешь жить среди них? Что ты им противопоставишь? Хитрость, изворотливость ума? Свою маленькую организацию против их большой? Поневоле начнешь им по мелочи гадить, вредить — обязательно, по-другому ты не сможешь, — и все кончится блистательным подвалом и пулей в затылок? Нет, об этом лучше не думать».
У Саши от холода свело кишки; ужасного усилия стоило ему растянуть рот до размеров обычной улыбки.
— Так это в будущем, — протянул-пропел он. — Будущее оно и покажет… А за ценный подарок спасибо. Постараюсь оправдать.
— Прекрасно понимаю ваши чувства, — сказал Альберт. — Точно так же себя чувствовал, когда меня тоже сватали, предлагали, как говорится, узаконить отношения. Страх во мне, ну прямо какой-то первобытный был, кишки отсыхали. А ничего, привык, потом полюбил! И вы полюбите. Еще вместе в конторе работать будем за соседними столами. Как вам такая перспектива?
«Нет, нет, — заныло в нем все внутри. — Не надо звания, не хочу никаких ваз и орденов, хочу жениться на Светке и сто раз писать свои „Испытано временем“, отпустите, мастера! Скажи ему сразу нет, — приказал себе Саша. — Не можешь? Почему ты не можешь, стрелок? Мужчина обязан уметь отказывать».
— Не исключено, — кивнул Сташевский.
— Ну-ну Александр Григорьевич, а если веселей, конкретней, ближе к цели?!
— Так я ничего, — сказал Сташевский. — Такая ваза, авансы и вообще. Это, наверное, Гусь-Хрустальный? Денег стоит?
— Я вас понял, — усмехнулся Альберт, — как говорится, вопрос растворился в пространстве. Здорово вы умеете! Представляю, как трудно приходится с вами нашему маленькому Макки… Кстати, чтоб вы знали, — с силой добавил он, — ни одна власть, ни одно государство не обходится и не может обойтись без надежной службы безопасности! Вы меня поняли?
— Очень даже хорошо. «Блин, он еще мне лекцию о ГБ будет читать», — подумал Саша.
— …Не буду навязывать вам банальности, вы их знаете лучше меня, — обиделся, нарушив индифферентность, Альберт. — Хотя, кстати: на банальностях мир держится, вы это тоже отлично знаете!
Саша пожал плечами, он не возражал. «Меньше слов, — приказал он себе, — уйди в глухую, закройся».
Их взгляды столкнулись в пространстве, оба не испытали особой приятности.
Сдунув с расчески волоски, недовольный Альберт поднялся со скрипнувшего кресла и прошелся к окну; выглянув во двор, сделал вид, что что-то заинтересовало его, помимо Сташевского, и задержал тишину. На красный бархат гардины, как на знамя, налепился его острый профиль; Саша, «рассматривая вазу», глазами постреливал на него как из укрытия, выжидал новой атаки. «Заловили, вынудили, трахнули — буду с вами работать, деваться некуда, — думал он. — Но любви не требуйте, любовь — перебор!»
— Вот все вы такие… чистенькие, продвинутые, свободолюбивые… а, чуть что, бежите за защитой к нам… Отложим разговор, Александр Григорьевич. В моей правоте вас должна убедить жизнь. А пока… игру с Макки, пожалуйста, продолжайте. Ну, и все остальное в обычном режиме.
Это был шанс. Саша, не медля, оказался на ногах.
— Все понял. Извините, я вам больше не нужен?
— Уж так я вам мерзок, так противен, уж так вы спешите, так спешите…
— Да нет. Работы сегодня много.
— Идите. До связи. Еще раз поздравляю… — он хмуро кивнул на вазу, — не забывайте.
И протянул руку, которую Саша несильно пожал.
Брел по улице как дурак с вазой в полиэтиленовом пакете; думал о том, куда бы немедленно пристроить хрустального урода. Опустить в урну? Оставить у обочины? Просто сдать в комиссионку? Невозможно, не исключено, что за ним наблюдают. Как невозможно по этой же причине кому-нибудь вазу передарить — еще и проверят, с них станется. Они впаяли ему вазу навечно, заранее зная, что он не сможет от нее избавиться!
Следующая мысль, пришедшая в голову, и вовсе напугала.
Имеются два человека: несимпатичный Альберт и симпатичный шпион Макки. Альберт ему не нравится, Аббас — по душе. Чудеса! В угоду первому он, нормальный советский журналист Сташевский, должен следить за вторым; что-то у него выведывать, подставлять его, замазывать на телках, на чем-нибудь еще и обо всем докладывать этой гундосой моли под псевдонимом Альберт. Почему?! Кто такую нечеловеческую хрень изобрел в принципе? Что делать ему, Саше Сташевскому который хочет с Аббасом дружить и вовсе не хочет его закладывать?! Стоп, остановил он себя. С кем ты хочешь дружить? С врагом, со шпионом? Со шпионом дружить нельзя, невозможно, ты ведь не предатель. Но, может, он никакой не шпион? Может, кому-то в ГБ и выше выгодно, чтобы Макки был шпионом, а на самом деле он нормальный дипломат? Может быть так, вполне, и тебя, дурака, и приставили к нему, чтобы выяснить, шпион он или нет!
Саша не путался в симпатиях, он путался в мыслях.
Выхода не нашел и вечером принес вазу домой.
Едва вошел, как услышал голос деда. «Велик и могуч закон подлости, — подумал Саша. — Его только здесь не хватало, специально, что ли, по поводу гэбэшной вазы заявился?!»
Дед и родители сидели на кухне, предавались чаепитию.
— Привет, — сказал Саша. — Вот вам ваза.
— Откуда, сын? — естественно спросил отец.
— Выиграл. В общеапээновской лотерее, — ответил Саша, и получилось у него очень даже достоверно.
— Прекрасная вазочка, — сказала мама. — Ирисы будут в ней смотреться просто чудно.
Дед со значением и гордостью подмигнул внуку, мол, молодец, парень, порадовал мать. «Дедуля, дедуля, — подумал Саша, — если бы ты знал…
Велик и могуч закон подлости, — снова пришло ему в голову. — Еще более могуча ложь, частью которой ты стал. Высокопарно, старичок, противно, но точно. Ложь — сильное средство. Но неужели твои кукловоды не понимают, что мы так привыкли ко лжи, что даже сильные ее дозы на нас уже не действуют».
Толян благородный, так стал называть приятеля Сташевский после той истории с прикрытием его от Светланы; не просто называть, но и думать о нем стал именно так: благородный Толя Орел. Виделись они в агентстве не каждый день, но когда сталкивались, дружили.
И вдруг Толя неурочно позвонил и предложил попить пивка, и голос у него был такой, что Саша, отодвинув дела, немедленно согласился.
Двинулись на знакомое место, в парк Горького, в кафе у утиного пруда. Пока шли по мосту через Москву-реку, шутили насчет того, чтобы прыгнуть вниз с зонтиком или в очень широком плаще, а лучше бы спрыгнуть и вообще полететь, скажем, в Сочи — смеялись оба, но Саша чувствовал, что Толя смеется в натяг.
Устроились за тем же Сашиным столиком, под выцветшим полосатым полотняным зонтом. Со шпоканьем и пеной вскрыли жестянки, чокнулись, хлебнули, и Толя заговорил.
Первым делом сообщил, что его посылают в Индонезию заведующим Бюро АПН. Саша поздравил и, про себя молниеносно и мелко — сам понял, что мелко, — приятелю позавидовал: «Всем обламывается, кроме меня». А потом Анатолий признался, что у него проблема. Он мечтал улететь в Джакарту с женой Ольгой и маленьким Петькой, собрались они на «этот положенный поганый медосмотр», и тут, «представь, старик, моя дура Ольга призналась, что беременна уже около полутора месяцев». Саша снова его поздравил, но Толя мотнул головой, что поздравлять его не с чем, скорее, наоборот. Беременных в загранкомандировки, тем более в далекую Индонезию, не посылают, гинеколог положение жены просечет на раз и выдаст ей на поездку бекар, то есть отказ. (Толя частенько использовал в речи терминологию музыкантов, в юношестве он играл на саксофоне, имел могучую дыхалку и упругие губы.) Ольга, продолжил Анатолий, не против ребенка, но еще больше она мечтает об Индонезии; остров Бали, пальмы и сиреневый океан снятся ей ночами. Саша кивнул и ответствовал, что насчет острова Бали и океана он Ольгу понимает, но как быть с ребенком? «Понимаешь, — сказал Толя, — сидеть в Союзе, ждать, пока она родит, — глупо, пошлют другого. Ольга, она умная, она согласна на эту херню, на аборт; она правильно говорит, что Петька у нас уже есть, парень трудный, хулиганистый, точь-в-точь, как я в детстве, и, как говорится, дай бог хоть одного по-человечески на ноги поставить, второго сейчас не потянем». Саша не совсем понял, что значило, по-Толиному, «поставить на ноги по-человечески», но все-таки снова кивнул. «Аборт так аборт», — подумал он, вспомнил Светку, их недозрелые отношения и почувствовал, насколько Толян взрослее и солиднее его по жизни.
Орел взял паузу и, сделав Сташевскому знак оставаться на месте, отошел за новой порцией пива. Разговор приближался к вершине, требовалось горючее для нового рывка.
— В том-то и проблема, Санек, — сказал он, возвратившись к столу, сдул пену со свежеоткрытой банки, совершил жадный длинный глоток и закончил мысль: — В обычной поликлинике или там горбольнице аборт мы сделать не можем.
— Почему? — не к месту умно спросил Саша.
— Потому что я нашу систему знаю: обязательно капнут в агентство, что так и так, специально пошла на аборт, чтоб уехать за границу.
Какую конкретно систему имел в виду Анатолий, когда упомянул о «нашей системе», Сташевский уточнять не стал, но задал еще один умный вопрос: «Ну, капнут, и что дальше?» Толик взглянул на приятеля с недоумением — притворяется или совсем дурачок? «Вонь пойдет, Санек, партийные возбудятся, кадры, ГБ — все сделают так, чтобы Ольгу на выездной комиссии зарубить. По злобе зарубят, по дурости, по зависти, по старой памяти». «Партийные-то тут при чем? — удивился Саша. — Перестройка же, они теперь вроде как не при делах». «Вот-вот, именно вроде как, — усмехнулся Анатолий. — А кадры, а ГБ — они из кого состоят? Вот именно, все пока сплошь члены или бывшие. Я, кстати, тоже из бывших, знаю, Санек». Толя снова затянулся пивом, а Саша сообразил, что дружок его боится тех же перцев, что и он; это было даже забавно: оба, значит, работали на ГБ и оба ГБ боялись. Спросить его, что ли, об этом, прямо вот так, в лоб? Что-то ты, мол, Толик, темнишь, колись, друган, сыпься, кто в ГБ персонально тебя курирует — не Альберт ли? Особого значения Толино признание для Саши, пожалуй, не имело и ничего в его жизни не меняло, но если бы Орел раскрылся, было бы заманчиво хоть в чем-то Альберта прищемить. Разумеется, для Орла он не Альберт, а какой-нибудь Семен, Ахмед или вообще Пушкин, но все же, все же, сопоставив описания конспиративных квартир и внешности куратора, они бы вдвоем его вычислили, и это было бы забавно, а, может, и пользу бы принесло. Но как, спохватился Саша, спрашивать Тольку какими словами его разоружать? «Парадокс, — подумал он, — мы друзья, но признаться друг другу в том, что оба пашем на ГБ, не можем, мешает подписанная бумага — Толя тоже наверняка подписал — и все тот же въедливый страх. А вдруг Толя не ГБ? Маловероятно, но вдруг? Тогда любым наводящим, тем более прямым вопросом ты, Сашок, выдашь самого себя и окажешься в дерьме, потому что для любого нормального человека стукач всегда есть дерьмо. (Ты-то не стукач, Сашок, успокойся, ты агент и почти разведчик, но не непосвященным нюансы не объяснишь, для них, если узнают, ты все равно будешь стукачом.) А если Толик все-таки ГБ, если ты откроешься, а он по долгу службы тебя же и заложит тому же Альберту?» Саша заколебался и лишь в последний момент четко прозрел истину: ты, агент, никому не имеешь права доверять, ни другому агенту, ни врагу, ни другу — и первых, и вторых, и третьих, и четвертых ты обязан только подозревать. Твоя жизнь будет продолжаться уродливо, косо и криво; ты раньше других постареешь и обозлишься на весь мир. Открытие было тошнотным, но оно состоялось; добавило ему отвратительной житейской мудрости и наверняка морщин; с человеческим любопытством к себе было покончено.
Толик с легким звяком зашвырнул опустевшую жестянку в урну и посмотрел ему в глаза. Круглолицый, краснощекий, с гладкой кожей, туго натянутой на крупный череп, он походил на диккенсовского Пиквика, на тот его добродушный образ, что с детства нарисовал для себя Саша. «Нужна твоя помощь, старик», — сказал Анатолий голосом, не терпящим отказа. «Классный он все-таки мужик», — двумя минутами раньше оценил бы друга Саша; теперь, после недавнего открытия, он был обязан думать о нем прохладнее, но все равно хотел помочь.
Тем более что уже догадался, о какой помощи может идти речь.
Младший брат отца Михаил Васильевич Сташевский заведовал гинекологией в 61-й московской больнице; договориться с ним по-свойски об операции без огласки не составит особого труда, решил Саша. «Я попробую», — сказал он Анатолию, и Орел без пустословий, крепким пожатием руки выразил ему свою мужскую благодарность.
В тот же вечер дома Саша застал отца и деда, мамы не было — для разговора об аборте лучшей ситуации не придумать.
Отец воспринял просьбу в штыки, сразу начал едко острить и противно доказывать, что ради какого-то замечательного мифического Орла он Михаила просить не будет, что все это нечестно, в обход правил и пахнет обманом советской власти, а он с советской властью никогда не ссорился и впредь собирается жить в спокойном согласии. Саша попытался поспорить, но его аргументы словно плеснули бензина в костер: полыхнул серьезный и нервный конфликт, слегка приглушенный — соседи же кругом! — но жутко принципиальный.
Дед не влезал, пил чай, как всегда, из большой кружки, грел об нее по лагерной привычке большие свои ладони и изредка по-свойски подмигивал внуку Сашке выцветшими глазами из-под седых бровей — все, что замышлялось и делалось против родной советской власти, ему было во благо. К тому же он хорошо знал характер своего зятя Григория. Подожди, Сашок, означало подмигивание, дай отцу выпустить пар, поглядим, что будет в финале. Воодушевленный такой солидарностью, Саша погонял скандал с горы и вспоминал очередную чудесную историю, поведанную дедом.
В лагере за Уралом его свалил тиф; десять дней между жизнью и смертью он, распластанный навзничь, доходил в карантинном бараке. Через десять дней стало ясно, что от болезни не умрет, но и к жизни — на баланде и скудной пайке — вряд ли вернется. Однажды скрипнула барачная дверь, и, развалив щель, в бокс влез брюхатый начальник лагеря Бачко — на голове кепка-аэродром, на плечах серый макинтош, под мышкой дубовый веник для бани. «Валяешься, падаль! — с ходу, с матерком и напором, заорал он на деда. — Притворяешься, бла-бла-бла, враг народа, что сильно больной! Нич-чего, предатель, бла-бла-бла! Залеживаться мы тебе тут не дадим. Скоро, бла-бла-бла, сдохнешь — выкинем тебя на погост, в тундру, на болото. К червям тебе дорога, бла-бла-бла, к червям, политическая ты сволочь!» Дед зашевелил губами, ответить ничего не смог и от слабости отключился. А когда пришел в себя, увидел, что Бачко уже нет, а на полу, у ножки деревянного топчана стоит пол-литровая бутылка с чем-то белым. Дотянувшись до нее, из последних человеческих сил вырвал зубами бумажную затычку и сделал глоток — молоко! жизнь! И заплакал от непонимания и обиды; лежал и думал: за что ему такие честь и человеколюбие? За что к нему, последнему политическому доходяге, который отбывает по 58-й, снизошел сам начальник лагеря, считавшийся всеми палачом и скотиной? Разве что за то, что он, Илья Сташевский, неплохой шахматист и выиграл у начальника Бачко партию на общелагерном турнире в честь дня рождения товарища Сталина? Возможно. Или за то, что начальник, перехватив письма-просьбы деда товарищу Берии, знает о полной невиновности добровольца и зэка Сташевского? Может, и так. Или за то, что Бачко совсем не таков, каким кажется, что тоска и смерть здесь таким Бачко без шахмат и общения с нормальными людьми? И такое вполне могло быть. Всю свою жизнь дед пытался расшифровать поступок начальника, но так и не смог распознать его до конца. Как и не научился категорически приговаривать в собственном мнении людей, потому что с той самой истории всегда допускал, что под мышкой у самого последнего негодяя может обнаружиться для тебя бутылка молока.
Он оказался прав. Через полчаса скандального спора, когда потерявший надежду Саша плюнул и ушел в свою комнату, к нему постучал отец. «Успокойся, — потребовал он от Саши, будто все это время скандалил не сам, — уж если твой Орел так хорош и так высоко летает… Только звонить Михаилу и договариваться с ним ты будешь сам!.. Впрочем, можешь сослаться и на меня…» Что на него подействовало: молчаливое неодобрение деда, собственный переменчивый характер или твердость сына, было уже не важно. Саша не сказал спасибо, вроде как было не за что, бросил короткое: «Я понял».
Милейший Михаил Васильевич — полная противоположность брату; трех Сашиных слов оказалось достаточно, чтобы он оценил ситуацию и немедленно дал добро, да еще в шутку попенял племяннику, что совсем забыл дядю и редко обращается к нему с такими интересными просьбами.
Все закончилось как нельзя лучше. Ольга избавилась от нерожденного человека, за что гинеколог получил коробку конфет, а Ольга — добро на поездку в желанную страну, где было много пляжей, океан и очень красивые вещи.
Толя обнял Сашу. Сказал, что он настоящий друг, и что он, Орел, никогда Сашино добро не забудет. На пьяной и шумной отвальной он снова обнял Сташевского. «Я привезу тебе в презент резные фигурки с острова Бали, — сказал он, обдав Сашу смесью лука и шашлыка. — Старик, ты знаешь, что это такое? Это полный абзац, это, старик, искусство запредела, всю жизнь будешь благодарить».
«Уже благодарю», — сказал Саша, хотя никогда не слышал о резных фигурках с острова Бали.
А потом на сереньком московском рассвете Саша и Светка провожали семейство в стеклянном аэропорту Шереметьево.
Анатолий, Ольга, чемоданы, сумки, верткий, норовивший выкрутиться из Ольгиной руки Петька.
Сигара Ил-62. Москва — Джакарта, с посадкой в Дели. «Когда же у меня так будет?» — мелькнуло у Саши.
Волнение, улыбки и снова волнение: забыли кому-то позвонить — Саша обещал все исправить.
Друзья были крепко довольны друг другом.
Как принято, обещали друг другу писать. Предполагали, что расстаются надолго.
Прошла всего неделя, когда в разгар дня шеф Волков поманил Сташевского к себе.
Указал на стул и, когда Саша приземлился напротив, негромко, дабы не привлекать внимания других сотрудников, сказал, что «есть повод для некоторой радости, Александр; наверху принято решение отправить тебя, молодого и растущего, в Иран — сменишь в Тегеране Щенникова в нашем Бюро. Так что дуй в отдел кадров насчет анкет, загранпаспорта, и вообще, с тебя бутылка».
Что?! В первое мгновение Саша совершенно ошалел и только потом начал соображать.
Волков сообщил о такой невероятной новости так обыденно и так, по времени, близко к последней встрече Сташевского с Альбертом, будто по всей гэбэшной цепи прошел ток, ожививший механизм, шестеренками которого является он сам, Толя Орел, Альберт и лично бедолага Волков. Кстати, Волкова никуда уже не посылали. Юрий Александрович крупно прокололся по пьяному делу в Афгане; героически загулял с медсестрой Галиной, попал с ней в аварию на апээновской «Волге», и сестричку ненароком убило: головой о переднюю стойку машины. ГБ его отмазала, держала на службе как преданную делу единицу, опытного журналиста и члена великой партии, но большая карьера уже была для него наглухо заколочена и не манила сиянием своих соблазнов.
Спасибо ему, конечно, что такую новость Саше принес; наверняка гэбисты с ним совещались на предмет его, Сташевского, пригодности и общей идеологической доброкачественности, и раз решили послать, значит, молодчага Волков дал добро. И в ГБ — молодцы. Легко могли бы не послать — послали. Не зря, значит, он с Альбертом закорешил, не зря отзывы про яремную вену писал, играл с Макки в теннис и даже, выходит, не зря общался с девчонками из «Метлы» — все было не зря.
Отступив от начальственного стола, Саша с трудом подавил в себе желание сорвать трубку и немедленно позвонить. Кому? Светке. Родителям. Деду. Всем. Что сообщать? Что его посылают в Иран? Командируют от редакции, но он-то знает, кто за этим решением стоит. Потому, Санек, особо радоваться тебе не стоит. Покупает тебя ГБ, окончательно и с кишками. Ты можешь отказаться, можешь сказать «нет», но дело в том, что сказать ГБ «нет» в тысячу раз труднее, чем «да». Да и, если откровенно, не сильно-то ты хочешь говорить сейчас «нет».
Но успокоиться невозможно. За ухом привычно стучит жилка, и все в нем дрожит, дребезжит и звенит, словно горсть оброненных серебряных монет. Иран, Санек! Хайям, бирюзовые реки, гордый народ! Иран! Ты столько лет о нем мечтал! Ты везунчик, Санек, карта тебе пошла. Ну и пусть тебя покупает ГБ. Вернее, пусть думает, что покупает, и что это ей уже удалось. ГБ есть ГБ, у нее своя игра, но твоя-то жизнь продолжается! Ты журналист, ты едешь в любимую страну, чтобы честно делать свою работу. Тотчас возник в нем вопрос, что значит для него «честно» и что значит «честно» в советской жизни вообще, но из-за особой сложности требовавшегося ответа он не стал его развивать. «Ты просто едешь в Иран, и ты едешь туда в такое интересное время, Санек», — размышлял он, выходя в коридор, чтоб перекурить и сбить волнение.
В курилке, редкий случай, никого не оказалось, ни рассказать, ни поделиться новостью было не с кем. Алчными затяжками, думая о себе, Светке, родителях, деде и снова о себе, о том, что еще часа три, маясь в редакции, он лишен возможности переговорить с дорогими и близкими, он прикончил сигарету и направился в отдел кадров.
Он был прав: время для командировки, действительно, было интересное.
Никла великая партия, но еще крепко держала голову ГБ, еще зорки были ее немигающие красноватые глаза, длинны и цепки руки. Под ее надзором во всех мало-мальски значимых столицах мира — их было около сотни — оставались и функционировали Бюро АПН, дочерние филиалы московского центра.
Перестройка сама по себе, но сторукая, стоголовая пропагандистская машина продолжала жить и играть так, как она, однажды научившись, только и умела: через Бюро мозги любого местного читателя газет и журналов — от бербера до англичанина, от чилийца до корейца — ежедневно прельщала информация, поступавшая из Союза. Не живи, как в кап. Америке и бурж. Европе, внушалось ему, живи, как мы, советские, у нас все равны, наша жизнь богаче, справедливей, интересней, духовней, выше, у нас все самое большое, самое лучшее и такое все самое передовое, что просто зашибись. Многие недоразвитые народы долго верили таким обольщениям; самое интересное, что сами советские в своем большинстве верили в них дольше всех. В то интересное время, которое имел в виду Саша, во многом разуверились и они, но АПН и ГБ по инерции продолжали накачивать мир волшебной отравой. В Бюро Тегерана непосильную работу по совращению иранских мозгов последние четыре года, надрываясь от приемов и застолий, тащил на себе некий Щенников. «Не журналист он, мужики, ей-богу, не журналист», — отзывался о нем Волков, как будто кто-нибудь с ним спорил, что Щенников журналист, а не спецслужба. Теперь на замену ему посылали Сташевского, и хотя бы здесь ГБ слегка свезло — все-таки журналист.
Ах, как живописен был усохший, вечный кадровик Сухоруков, ни дать ни взять, червяк из-под лежалой доски. Живоглот и аскет, переживший Сталина, Хрущева и Брежнева, готовый сглотнуть и Горбачева плюс парочку его преемников, выдал Саше анкету и объяснил, что к чему. Саша все усвоил, но все же задал ветерану один лишний вопрос. «Характеристика от парткома мне понадобится?» — спросил он, и заслуженный кадровик Сухоруков, резанув его лучом узкого змеиного глаза, с любовью к Горбачеву, ко всему новому времени и лично к нему, молодому и прыткому, выдавил-прошипел, что «эти новые дураки партийные характеристики отменили, но еще пожалеют». А какой воздух он при этом испустил из пасти? Чистая отрава, не воздух! Нелюбовь заслуженного кадровика была сейчас Сташевскому совсем ни к чему, он тотчас прикрыл тему и мысленно отстегал себя за глупость: ему-то, пока что комсомольцу, члену Бюро ВЛКСМ АПН по работе с ДОСААФ, какого было хрена интересоваться партийной характеристикой?
Оказавшись с полотном анкеты-судьбы в руках на прохладной, полутемной лестнице, он шумно выдохнул из себя сухоруковский угарный газ и вдохнул воздуха. И вдруг в приступе внезапного недоумения вспомнил о том, что при всем своем нежелании лезть в партию и подчиняться партийной дисциплине, при всем своем неприятии любого подчинения вообще, он прекраснейшим образом подчинился ГБ. «Как так получилось и что теперь с этим делать? — спросил себя Сташевский, но быстро успокоился. — Не фига, — сказал он себе. — Все зависит от точки зрения. С их точки зрения, я подписал бумагу, и я уже с ними. С моей — я с ними только формально. Я знаю, абсолютная свобода так же невозможна, как и бессмысленна. Я никого не подставил и никого не предал, я играю свою игру. Я знаю, с кем я играю, и буду играть до тех пор, пока мне будет удобно. Будет неудобно — уйду Соскочу, найду способ. Я — нормальный. Все у меня хорошо. А будет еще лучше. Сейчас главное — Иран».
Уже в редакции за своим столом, сдерживая жар торопливости и боясь ошибиться, он заполнял анкету. Ответы набрасывал в черновик, потом переносил на священные белые листы. С детства терпеть не мог черновиков, не уважал тех, кто к ним прибегал, но тут случай был особый: жуть как не хотелось, испортив анкету, снова кланяться червяку Сухорукову «Сташевский Александр Григорьевич», — написал он. «Русский» — а кто ж он еще; хоть и намешано в нем хрен знает сколько кровей, но дело не в крови, а в чем-то более значимом. «Высшее». «Не был», «не состоял», «не привлекался», «не имел» — старался выводить чистым, разборчивым, аккуратным почерком — где-то вычитал, что спецслужбы уважают аккуратный почерк, как и аккуратных людей вообще, потому что аккуратные люди более склонны к подчинению. Ответил про мать и отца, слава богу, что про деда анкета не спрашивала.
Покончив с ответами, захотел показать произведение Волкову.
Старший товарищ одобрил; все графы были заполнены, пустой оставалась лишь одна, очерченная квадратом клетка — «место для фотографии» было написано на ней. «Беги, — кивнул душка Волков, — фиксируй свою личность для вечности, на другой стороне Садовой есть хорошее ателье».
С ходу, с поющим от счастья нутром Сташевский оказался в том самом ателье. «Мне фотки на загранпаспорт и анкету». «Отлично, — сказала девушка-фотограф. — Сколько штук?» Саша вспомнил, что Сухоруков велел ему иметь четыре фотографии, и сказал, что нужно шесть. «Отлично, — сказала девушка, — садитесь вот сюда. Голову чуть выше и чуть левей. Вот так, отлично». «Девчонка — супер», — между делом отметил Саша.
Дома, само собой, случился праздник. Папа Гриша откупорил бутылку армянского, что было даже излишне; и он, и мама Зоя цвели от новости и без спиртного. «Ты подумай, мама, — повторял отец. — Нашего хулигана и отличника посылают на работу в Иран. Ты когда-нибудь могла себе такое представить?» Саша, смеявшийся вместе с родителями, впервые в жизни почувствовал тогда, как они постарели. Жаль, не было деда, но ему известие послали «телеграммой по телефону», и он, спустя час, телеграммой же ответил, что просит внука передать сердечный привет Хайяму. Естественно, призвана была Светка, которая уже все знала, — Саша сообщил ей новость первой, едва вышел из агентства. Выпили, расшумелись, как обычные дети Земли, и в полушутку закосили разговор о подарках, которые сын обязан привести: отцу — супертранзистор «Сони», маме — она долго от всего отнекивалась, отец настоял — серьги и кольцо с бирюзой. Светка тоже ничего не хотела, хотя в глазах ее наблюдалось некое сильное желание вкупе с мыслью, которую Саша никак не мог понять. Когда понял, ахнул от собственной тупости; и сразу, за родительским столом, предложил подруге выйти за него замуж. «А что, — утяжелил он свое предложение, пока Светка смущалась и делала вид, что размышляет и колеблется, — кадровик сказал, что ехать месяца через полтора, не раньше, — значит, мы успеем пожениться и поедем вместе. А, Свет, подумай, вместе — в Иран!» «Тут и сомневаться нечего, — вступила мама Зоя, — соглашайся, Светочка, конечно. И вернетесь с ребеночком — вот это мне подарок будет, не то что бирюза!» «Я согласна», — наконец, пролепетала Светка, и они клятвенно поцеловались под коньяк и при родителях, и Саша — почему так насмерть врезается в память всякая ерунда? — подумал в тот момент о том, что родительская жизнь уже кончается, а его, Сашина, триумфальная и яркая, только начинается.
На следующий день, не чуя ног, он полетел к Сухорукову и свою светлую идею изложил кадровику. «Не положено, — по-военному отрезал Сухоруков, чем выдал свое исконное происхождение (старшина он армейский или прапор!), — вы командируетесь временно исполняющим на девять месяцев, а на срок до девяти месяцев командировочному жена не положена». «Почему это я — временно исполняющий?» — изумился Сташевский. «Потому что вы пока член ВЛКСМ, но не член КПСС». «Уели все-таки, суки, — мелькнуло у Саши, — ладно. Коммунистам, значит, жена положена в любое время суток, а комсомольцам только через девять месяцев? А что нам, молодым, в эти девять месяцев делать? Мастурбировать?» — ядовито спросил он. «Выйдите отсюда, — сказал Сухоруков и добавил: Таков закон. Законы у нас не дураки принимают». Саше показалось, что от радости, что нагадил человеку, Сухоруков вот-вот захлопает белыми мертвыми ушами.
Новость расстроила, хотя полностью потушить эйфорию не смогла. Все равно радужно маячил Иран, и это было здорово. Странно, на Сашин взгляд, повела себя Светка.
Он предложил не откладывать свадьбу. «Все не так уж плохо, даже хорошо, — сказал он ей. — Все равно поженимся сейчас, заделаем сына и через девять месяцев обменяемся подарками: ты мне — ребеночка, я тебе — лучший иранский ковер». В ответ в ее глазах возникла мысль, которую он не смог распознать. «Что? — с опаской переспросил он. — Согласись, придумано классно. Когда подаем заявление?» «Свадьбы пока не будет, Саша», — сказала она. «Это почему? Я тебя люблю, я сделал предложение, ты согласилась, а теперь… почему?» — «Потому что ребеночек, Саша, в подарок не бывает. Ребеночек, Саша, вынашивается родителями вместе… А у тебя все как-то слишком легко». — «Свет, да что плохого-то в том, что легко? Разве лучше, чтобы было тяжело?» — «Я хотела, чтобы мы с тобой были самыми-самыми — не получается… Ты езжай, Саша. Работай и возвращайся. Как раз квартиру нашу достроят. Девять месяцев — маленький срок. И очень даже большой…» Зачем она добавила это, последнее? Что имела в виду? Саша сумрачно пожал плечами, с разговором завял, но обиду припрятал.
«Ни черта ты не смыслишь в женских мозгах, — подумал он, — Альберта рассекаешь много проще, чем Светку; но, признай, Санек, ты привязан к ней так сильно именно из-за такого ее непонимания тобой. Светка для тебя всегда была загадкой, она видит дальше, глубже, и в общении с ней ты, бывает, чувствуешь себя поверхностным легковесом. Злишься на нее, но знаешь, что без Светки тебе никуда, Светка друг и надежа, Светка прикроет от врагов и защитит от друзей, Светка сделает для тебя то, что раньше делала мать. Не хочет она сейчас в ЗАГС — уступи, не в печати дело, ты все равно никому свою женщину не отдашь».
На последний высочайший инструктаж его, как положено было традицией, направили в ЦК КПСС.
Старая площадь, серый царских времен монстр-дом, на фасаде которого, как на лбу избранника, было написано, что за долгие свои годы он привык, чтобы в нем обретала власть.
Стандартный подъезд под номером десять, отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС, Агитпроп, как удачно называли его в агентстве.
На входе — часовые, столкновение с непонятной, но высокой тайной.
Оружие опасно топорщилось в кобурах, и вглядывались в него с колючим подозрением, паспорт проверяли с желанием найти ошибку; сверяли по спискам, куда-то звонили и долго, и хмуро ждали ответа; наконец, с очевидным разочарованием, что еще один уцелел, жестко разрешили пройти.
Саша сделал шаг, второй и оглох, будто в уши ему вложили толстые ватные затычки. Белые арочные своды, белые колонны и глушившие звук красные ковровые дорожки сопровождали посетителя во всех возможных направлениях движения. «Ты попал в другую страну, другой мир», — первая мысль, что пришла Саше в голову; мысль, которая посещала каждого, кого, как шарик, закатывала сюда судьба. «Ты попал в будущее», — было его второй мыслью. «В будущее, которое ничем не отличается от прошлого», — такова была его самостоятельная третья мысль.
Не менее тишины удивило малолюдье. В коридорах грандиозного здания средоточия мыслей, идей, инициатив и безустанной работы он не встретил ни тени, ни человека; работники Агитпропа скрывались за высокими дореволюционного образца дверями и, не помня себя, трудились над нелегкими проблемами агитации и пропаганды перестройки.
Интеллектуальная мощь, кипевшая и множившаяся за этими дверями, еще на что-то годилась, думали они, дружно ошибались, но думать по-другому не умели.
Саша ступил в пространный прохладный кабинет, где за громоздким столом наблюдался некрупный, тихий, со старушечьим лицом человек, еле слышно назвавший себя Игорем Анатольевичем и предложивший ему кресло напротив.
Внешность ответственного деятеля была до такой степени обыденной, что отличить его на улице, стадионе или в булочной было бы совершенно невозможно, но партиец имел, очевидно, интеллект нерядовой и даже могучий. Сашу Сташевского восхитило, что за полчаса времени, уделенного ему на встречу, высокий чин ухитрился ни разу не назвать вещи своими именами — подслушивавший иностранный шпион ушел бы отсюда в крайнем раздражении. «В стране пребывания вы будете выполнять порученные вам обязанности в соответствии с задачами, которые осуществляет рекомендовавшая вас организация», — так на первой минуте была заявлена главная мысль инструктажа, она не получила далее смыслового развития, но виртуозно повторялась так и сяк на разные изобретательные лады.
«Существо, которое делает вид», — подумал о пропагандисте Саша и невольно сравнил его с деятельным Альбертом. И тотчас задал себе вопросы, которые не требовали ответа: «Неужели во всех кабинетах этого великолепного муравейника сидят и делают вид, что работают и приносят пользу, такие же виртуозы? Неужели ЦК так отличается от энергичного ГБ? И если это так, значит, в стране давно правит не ЦК, а понятно кто».
«Хорошо ли вы меня понимаете?» — спросил партиец, и Сташевский, поневоле включившийся в его столь важную — с надуванием щек и преувеличением собственного веса — игру в слова, весомо кивнул. «Хорошо ли вы ознакомлены со своими обязанностями?» — задал второй и, как оказалось, последний вопрос представитель Агитпропа, и Саша снова вполне сознательно кивнул и сказал решительное «да».
Пожал пропагандисту вялую, типа сыра, руку и с облегчившимся сердцем оказался на летней улице.
Жизнь распахивала объятия и гладила сердце.
Он действительно был уверен — так ему тогда казалось, — что совершенно сполна представляет себе непыльную работу в Тегеране.
«За все платит и все делает Москва — вот что самое главное для тебя, — вышагивая по Неглинной, думал он, — важно также то, что согласно штатному расписанию Бюро у тебя под началом будет десять штатных сотрудников — переводчики, экспедиторы, шоферы. Ежедневно по радио и телетайпам ты, то есть они, будут получать информацию из АПН, размножать ее на ротаторе и по твоей команде развозить такие информационные бюллетени местным министерствам, редакциям газет, учебным заведениям и на телевидение — тоже не особо трудно, Санек, никаких для тебя проблем! Так же, как совсем будет не трудно, печатать в местной типографии, а потом организовывать по возможности подписку или распихивать во все доступные дыры советский журнал „Новости“, переводимый на месте, в Тегеране, на прекрасный персидский язык. Готовый макет журнала, фотографии и статьи для него приходят дважды в месяц диппочтой из агентства; статьи все те же, хорошо тебе знакомые, типа „Проверено временем“ или „Крепнет и развивается“ — ставь их и печатай журнал, Санек, классно! В общем, размножай, печатай, продвигай, распространяй, впендюривай темным иранцам правду о великой стране Советов! Чем больше московских материалов ты сумеешь протолкнуть в местную прессу, тем выше оценит твою работу правление АПН! Вот и всё! Вот и вся твоя нехитрая работа зав. Бюро; отлаженная система исправно булькала до тебя — не испортишь, будет работать при тебе и после тебя.
А какие плюсы, Санек! Знакомство со страной, ее людьми и культурой, контакты с дипломатами, приемы в посольстве, вино-водочные нагрузки, бассейн и теннис — корт и бассейн в посольстве, говорят, неплохие. Жаль, конечно, что Светка всего этого не увидит, что поделаешь, придется перебиваться одному. Зато за весь этот неподъемный труд, тебе, Сташевский, заплатят хорошие бабули, ребята за полгода в Иране запросто собирают на „Жигуля“! Но главное, Саня, самое главное ты забыл: в Иране ты уж точно отдохнешь от Альберта и ГБ, а через девять месяцев, когда вернешься, может, они вообще о тебе позабудут. Маловероятно, но вдруг? Все вокруг меняется с такой скоростью, так что не исключено, не исключено, старичок…»
Он сообщил об отъезде Макки.
Сперва не знал: стоит ли, но Альберт распорядился с нажимом: обязательно сообщите, и он подчинился. ГБ, видите ли, была интересна реакция иранской разведки, телодвижения, которые могут обозначиться по этому поводу. «Наивные, не знающие Востока люди, — подумал Сташевский. — Ничего вы, гэбисты, не увидите, ничего не услышите, на Востоке сети удачи закидываются легким, бесшумным касанием и с расчетом на далекое будущее».
Действительно. Никаких химических последствий известие о Сашиной командировке не вызвало. Аббас воспринял новость с холодным носом, спросил «когда?» и, узнав, что, наверное, скоро, очень просто и очень по-русски отозвался, что такое событие надо отметить.
«Надо, так надо», — решил Сташевский, и с ним согласился Альберт.
Отметили на следующий же день поединком на корте. Два друга, два противника, партнеры, разделенные границей сетки, объединенные общей теннисной страстью.
Саша был воодушевлен и легок, он порхал как бабочка, он жалил как пчела. Аббас был разгромлен, но нисколько по такому кошмарному поводу не расстроился, напротив, поздравив Сашу с победой, объявил, что праздник должен быть продолжен. «Где, как?» — поинтересовался Сташевский, но получил в ответ хитрую улыбку и распахнутую дверцу «Опеля».
«Интересно, куда он меня тащит?» — спросил себя Саша. Взглянул на безмолвный профиль иранца и неожиданно подумал о том, что интрига, заговор и тайна существуют единственно для любопытства тех, кто про это читает в книгах или смотрит в кино, но совсем не для тех, кто в этом участвует, рискует и гибнет.
В глазах разматывалась лента Садового кольца. Привычные дома, привычные «Жигули» и «Волги», привычные люди, частицей которых он был.
«Вези меня, восточный сфинкс, — думал, словно пел, Саша, — не в посольство же Ирана ты меня везешь, не в шиитский застенок. Я не боюсь, иностранец, я в Москве, за мной перестройка, родина, страна, за мной Альберт и ГБ». Подумал так и почувствовал себя очень сильным. Хотя хвост последней фразы несколько расстроил его, не тем, что пришел на ум, но тем, что воспроизвелся в нем автоматически. Значит, понял он, проникло, въелось, вросло в него то, что поначалу казалось таким чужеродным, не приживаемым, страшным. «Что сказал бы дед?» — мелькнуло в сознании и осталось без ответа.
А все же до дрожи хорошо было ему в этом мягком «Опеле» рядом с Аббасом; не потому, что тепл и чист был день, что классная была машина и что повержен был на корте иранец, но потому, что любую неприятность подавляла в нем сейчас одна большая огнедышащая радость: новая и обязательно удивительная жизнь в Иране, которая начнется через месяц — два.
«Куда мы едем?» — бодро спросил он Аббаса, но получил в ответ косую снисходительную улыбку.
«Молчишь? — весело и зло подумал Саша. — Отлично, перс. Я тоже буду молчать. Молчание есть самый красноречивый разговор. Топор, занесенный над головой, куда тревожней и страшней, чем тот же топор, сделавший свое дело. Так пишут в ваших умных восточных книгах. Молчи, и собеседника задушит змея любопытства. Скажешь слово — удушье испарится».
Его молчания хватило на следующие десять минут. Когда «Опель», подозрительно свернув с Садового, вырулил на Калининский и, промчавшись сотню метров, причалил к памятной «Метле», Саша развязал. Тайна обернулась огорчительной отгадкой.
«Ты куда меня привез?» — «Сюрприз». — «Но мы здесь уже были». — «Мне пришлось по вкусу здешнее меню».
«Здешнее меню, — про себя передразнил иранца Сташевский. — Знаю я, какое блюдо в нем тебе особенно понравилось». Однако подчинился, покинул машину и последовал за упругими ногами иранца. «Пожалуйста. Посидеть можно и здесь, — решил Саша. — Но без всяких прежних пирогов. Ни-ни. На хер, на хер, кричали пьяные гости».
Матриархат по-прежнему правил в ангаре «Метлы», и малочисленные мужики статистике не мешали.
Глазки, пальчики, сигаретки, гул. Ножки с причиндалами, выползавшие из мини-юбок.
По дневному времени девушек было поменее, чем в тот веселый вечер, но курили и охотились они с обычным вдохновением. На Аббаса и Александра сделали легавую стойку, но Саша, захватив свободный столик в углу заведения, демонстративно невежливо уселся к сообществу спиной. Аббас не возразил.
Взяли водки, сельдь, суховатые «киевские», застучали ножами и вилками — начали гулять.
Понятно, что не раз и не два осушили за Сашино назначение.
Само собой, выпили за теннис.
Договорились, что, когда Аббас вернется в Тегеран, их знакомство не прервется. «Теннис нам не простит», — сказал Саша, и Аббас пожал ему руку. «Вернусь, всем расскажу, что у меня хороший советский друг и партнер», — сказал Аббас. Саша кивнул и про себя прикинул, кому в первую очередь расскажет о нем Аббас. «В ВЕВАК он пойдет, куда же еще, в их органы безопасности. Впрочем, зачем туда ходить, когда он сам, скорее всего, сотрудник ВЕВАК. Давай, Аббасик, доложи своему начальству, я тоже кое-куда о тебе сообщу».
Аббас закинул тонкий вопрос о сути будущей Сашиной работы, но Саша не киксанул. Столько лет писавший о «крепнет и развивается» и об «испытано временем», он, не будь дурак, вскочил на привычного конька и, грамотно погоняя, выдал с него автоматную очередь, что главное в его работе — «укрепление взаимовыгодных связей и сотрудничества между народами двух наших стран». Аббаса передернуло, но жив остался. Саша порадовался: подкоп к такому его ответу был невозможен.
Короче, праздник развивался вполне нормально: мужчины пили, пьянели и вели беседу, невеликую по смыслу, оживляемую мимикой и темпераментными мужскими жестами.
Следовало ждать продолжения, и оно явилось.
В заведении запустили музыку, не живую, магнитофонную, но заводную. Задвигались, задергались фигуры; девчонки завозились с девчонками, поскольку с парнями был черный недобор. Брюнетка-профи в свекольной блузке с душистыми белыми подмышками пританцевала с улыбками к Аббасу и Сташевскому; она приглашала того или другого, потому что ей было все равно, с кем. «Начинается, блин», — подумал Саша и рубанул рукой воздух — отвали, моя дорогая. Аббас последовал его примеру, налил и взглянул на часы. «Торопишься? Ждешь?» — прочел он в устремленном на него взгляде Сташевского и поспешил ответить, что нет, не торопится и никого не ждет, а на часы взглянул просто так, по привычке подчиняться заученным рефлексам.
Ответил так и соврал.
Саша не понял, что он соврал, но две рюмки спустя чьи-то наманикюренные пальчики щекотнули его за ухом, словно тонкой соломиной, и Сашин нос наткнулся на облако не самых дешевых отечественных цветочных духов типа «Ландыш».
От волнения Анжелка захохотала так, что на восемь полных тактов заглушила звуки «Бонни М». «Блин, — съежился нутром Саша, — ну вот на хрен она мне сейчас?! Вот он, выходит, каков подлый Аббасов восточный сюрприз!» Хотя внешне распахнул улыбку и с понтом, что хорошо воспитан, поднялся со стула и предложил даме место рядом с собой.
И… Эх, мужики! Что за шутки вытворяют с нами наши мужские глаза!
С первого взгляда Анжелка как таковая была неуместна, не нужна, даже противна глазу, со второго — Саша бы так уже не сказал. Анжелка ослепляла. Накручена, наверчена, начесана, намазана, прикинута, все в меру, красиво, продуманно, стильно — готовилась она, что ли? Готовилась, не готовилась — какая глазу разница? Саша видел перед собой то, что видел, и его молодая кровь переменила в нем мнение. «Раз пришла, пусть будет, — сказал он себе, — но только без всяких дел». Аббас уже целовал ручки млевшей Танюшке, компания воссоединилась.
Все двинулось по кругу, будто заранее нарезанному судьбой: шутки, поддача, снова шутки и снова поддача с той не очень важной разницей, что застолье крутилось теперь вокруг новости о скором расставании с милым Сашей.
Веселье погонял иранец.
Метался с подносом шаркающий по полу официант, юноша среднего студенческого типа.
Коньяк сменялся шампанским и снова коньяком, дорогим, французским, в нагло привлекательном пузатом флаконе. Время было утрачено и запродано за кайф.
Танцы для сближения им не требовались. Перед Сашей вертелись стены, уплывали в точку и снова крупно, на самый нос наплывали чудные Анжелкины глаза.
Его подраненный разум и далее тяжко боролся с его организмом. «Светка, — кричал он, — не допусти, убереги, не хочу! Я люблю только тебя!» Однако алкоголь плюс Анжелкин жар, плюс молодое его естество определили итог противостояния.
В итоге иранский отъезд был отмечен шумно, по-советски бестолково и совсем не по-советски разнузданно и грязно.
После первой постельной волны, в момент желанного мужского коньяка и промежуточной сигареты Аббас на совершеннейшем юморе предложил Искандеру обменяться партнершами. Он вбросил предложение вполне невинно, будто поддал носком мокасина легкий камушек с горы и тотчас оговорился, что, если Саша боится или в принципе против таких игрушек, он не настаивает, но хитрого персидского «если боится» оказалось достаточно, чтобы Саша, изобразив охоту бывалого ходока, мгновенно согласился.
Такого, если честно, с ним не было никогда.
После Анжелкиной жары Танюшкина прохлада отрезвила его, и в эти минуты главным вопросом жизни, обращенным к себе, стало простое и недоуменное: «Блин, что я творю?» От перемены женских блюд ничего сверхъестественного Саша не прочувствовал, но ненужный жизненный опыт был приобретен сполна.
Три часа спустя, испив сладкую гадость падения, Сташевский покидал квартиру Макки.
Пока, шушукаясь в ванной, Анжела и Танюшка приводили себя в порядок, мужчины обменялись адресами и обещали друг другу держать связь в Тегеране. «Зачем он все это устроил, для чего? — разглядывая Макки, угадывал Саша. — Зачем я, осел, на это подписался и так неумно подставился персу?» Он спрашивал себя снова и снова, оба вопроса получали от него лишь приблизительные, расплывчатые ответы и продолжали беспокоить. Саша жал иранцу руку, но каждый бы заметил, что он торопится уйти; клочок бумаги с адресом он сунул в карман, но про себя решил, что больше никогда Аббаса не увидит. Уедет в Иран и скроется в посольстве. Аббас не был знаком со Светланой, но Саша все равно испытывал стыд и тревогу от того, что иранец стал свидетелем его идиотского двойного достижения. Тот памятный первый вечер в дипквартире был сумасшедшей веселой случайностью, курьезом, на который, как на любой курьез, можно было не обратить въедливого внимания и быстренько все похерить, забросав, словно песком, костер новыми впечатлениями жизни. Нынешнее выступление стало продуманным развратом, который сблизил и одновременно оттолкнул Сашу от иранца. На время ли, навсегда? — об этом он сейчас не думал.
Он снова провожал хныкавшую Анжелку домой; оба что-то друг другу обещали и говорили слова, которые для обоих ничего не значили. Он очень к месту вспомнил о двух нерастраченных «альбертовых» двадцатипятирублевках и охотно вручил двух Ильичей девушке, но она с этих денег вдруг разревелась; хватала его за руки, клялась, что будет ждать, и жаловалась, что, если б ее не напоили, никогда бы она с «этим Аббасом не пошла». Он успокаивал, твердил, что верит и все понимает, но, по сути, оставался совершенно равнодушным. Его мужское праздновало триумф, благодарило Анжелку за порыв и любовь, его разумное ненавидело ее и Танюшку за это же. Но более всего он ненавидел себя. И еще одна мысль мучила Сташевского с безжалостностью зубной боли. «Как отнесется к событию ГБ? Поведать ли обо всем Альберту или умолчать?» — вот в чем был первый для него вопрос. Не как быть со Светкой, но именно, как вести себя с Альбертом и ГБ? Он поймал себя на этом и удивился произошедшей в нем смене приоритетов.
Когда спускался с Анжелкой в лифте, решил, что куратору стоит рассказать.
«Так будет лучше, — сказал он себе. — Гэбэшные служки у дипдомовского шлагбаума стопроцентно засекли тебя и девушек в машине Аббаса, и Альберту наверняка доложат; так что, если ты их упредишь и оправдаешь необходимость такого загула разработкой иранца, то заработаешь в ГБ лишние очки».
Но, садясь в такси, подумал, что рассказывать все-таки не хочется.
Тебя начнут расспрашивать: что, как, когда, с кем, придется раскрывать детали, которые им по фигу или не по фигу, зато тебе точно не в кайф — зачем тебе это?
Расставшись с Анжелкой, он еще дважды менял свое решение, ни к чему окончательному не прибился и подошел к своей семиэтажке с большим вопросом в голове. Его крутило и вертело, словно флюгер на ветру, и в этом был весь он. «Выжди, наконец, — придумал он для себя, — не лезь к ним первым. Пусть они объявятся сами. Или не объявятся». Придумал, и стало ему легче; выжидание есть спасение слабых.
В квартире спали. В кухне на столе накрытая блюдцем стояла кружка с молоком. «Мама, — с нежностью подумал он, — родная моя. Мне двадцать семь, я жру водку, курю черт-те что, я сплю с какими-то бабами, я вру, предаю и пашу на ГБ, а ты все поишь меня жидкостью невинных младенцев, рассчитывая на то, что я вырасту порядочным мальчиком».
С коротким хрюком молоко скрылось в раковине.
Слил молоко и вдруг снова вспомнил о Светке, и удивился странной связи меж молоком и мыслью о невесте, возникшей в его голове.
Как, почему и откуда взялась эта связь, понять не смог, но следующие три недели, вплоть до самого своего отъезда, от Светки не отлеплялся. Был нежен и любил как в самый первый день, когда в скверике филфака увидел ее сдуваемую ветерком челку и с просверком светло-серые глаза. День за днем проходил для обоих будто общая песня; и однажды, до позднего вечера задержавшись в ее комнате, он, ее не предупредив, шагнул к уединившимся в гостиной у телевизора родителям и сказал, что просит у Полины Леопольдовны и Игоря Петровича разрешения остаться у Светланы на ночь. Академик растерялся и взглянул на супругу; мудрая мать вздохнула для порядка и без пошлых стенаний согласилась. На следующее утро молодые встали рано и отправились на стройку смотреть «свой» дом. Этажи росли как в сказке, их пятнадцатый вчерне был уже сложен; по холодной и голой бетонной лестнице они поднялись к своим небесам, откуда сумасшедший дальний вид на Москву и Московский университет открылся перед ними, словно необъятная панорама их будущей счастливой жизни. Он обнял свою Светку и негромко, как клятва, шепнул ей то, о чем думал все последнее время. «Вот увидишь, — сказал он, — я еще стану самым-самым. Ты увидишь, и все увидят». «Ты о чем, хвастунишка?» — не совсем поняла она. «Ни о чем, — сказал он. — Красиво здесь. На поэзию потянуло».
Альберт не объявлялся. Саша каждый тягостный день ждал звонка, но трель телефона так и не озвучила пространство неприятностью. «Радоваться мне или как? — осторожно сомневался он. — Может, меня отработали полностью, может, я, как пустая порода, более ГБ неинтересен? Может, дали, наконец, волю?»
За три дня до отъезда не выдержал, позвонил сам — телефон Альберта ответил длинными гудками, и он с радостью положил трубку.
И Аббас словно вымер, ни звонка, ни привета, ни приглашения на теннис. Даже странным показалось ему такое совпадение в повадке двух спецслужб. Впрочем, любое совпадение, подумал он, только на первый взгляд кажется странным. Но вдруг оно окажется вовсе не странным, когда внимательно подумаешь о нем еще раз? А что, очень даже может быть. Может или не может? Саша усмехнулся; допустить такую невероятную вероятность означало бы превысить собственную фантазию и ступить на территорию, в которой он ни черта не смыслил. Как будет, так и будет, жизнь покажет, сказал он себе, снова прибегнув к спасительному выжиданию.
Его провожали до последнего возможного мига. Отец, мать, дед и Светка. У любого живущего на земле не так уж много истинно близких, у него их было целых четыре. Крохотные и любимые, мультяшно махавшие ему вослед словно пластилиновыми руками. Становившиеся все меньше по мере того, как автобус уносил его по летному полю от аэровокзала к Ил-62. «Дед — мое великое прошлое, — с грустью подумал он, — отец и мать — бесславное настоящее, Светка — единственное будущее». Каким оно будет после всего, что с ним произошло? Альберт, Аббас, Анжелка. Три пустых «а». Пустые звуки для Светки, но не для него. Светка, по сути, ничего о нем не знает, зато он слишком многое знает о себе…
«Ты должен все забыть, — вдруг сказал он себе. — Теперь у тебя есть повод и есть возможность все начать с чистого листа — не с первого, но хотя бы с перевернутой страницы…»
До Тегерана пять с лишним часов лёта, и все это время науке жить и выживать в посольстве, вообще в загранке, его, в перерывах меж коньяком и свежестью бакинских персиков, обучал худенький и верткий азербайджанец Тофик Султан-заде, оказавшийся сотрудником посольства по хозяйственной части.
«Посольство, ведь это что? — втолковывал он Саше. — Это есть та же самая наша страна за рубежом. Только свободы в ней — ноль. Посольство — тоталитарная держава во главе с диктатором-послом. Он царь и бог твоей зарубежной жизни. Правит, принимает последние решения, казнит и милует — три светские власти в его руках. Ты дипломат, второй, например, секретарь, прибыл в загранкомандировку, значит, первым делом ты должен прийти к нему. Приди, упади на колено, лучше на два, засвидетельствуй почтение, еще лучше безоговорочное послушание. Предоставь себя полностью в его руки, он, мудрый отец и правитель, тебя запомнит и скажет: „Иди, вкалывай на совесть“, и ты пойдешь и будешь вкалывать; но если ты напортачишь, скальп с тебя снимет только так, то есть вышлет на Родинку в двадцать четыре часа. Наш посол стар, из прежних еще, он суров, но справедлив. Ты еще, скажем, не скопил на „Волгу“, но, по мнению посла, успел провиниться, и прощай, машина, шмотки и загранка, здравствуй перестройка и пустые магазины. Ну, выпьем!»
Мужчины чокнулись и приложились к коньяку.
Саша млел, он даже слегка раздувался от гордости, когда слышал от завхоза непривычное, обращенное к нему с придыханием: «дипломат». Откуда было ему догадаться, что почтительное придыхание Тофика имело причиною то, что завхоз носом чуял тех, кого, как правило, поставляла Москва на место зав. Бюро АПН; Москва поставляла кагэбэшников, то есть людей, которых Тофик, как человек нормальный, остерегался и уважал, потому что остерегался.
И случилось же в природе так, что Сташевский впервые летел за границу, но уже имел в кармане, на молодом своем, еще комсомольском сердце серьезный документ: зеленого цвета паспорт, выданный ему, второму секретарю посольства СССР в Тегеране, Министерством иностранных дел Союза ССР в Москве. Инстанции-то какие, с какими звучными, важными названиями взяли его в свои ряды — поневоле загордишься! Было удивительно, что пальцем о палец Саша не ударил, чтобы стать этим самым дипломатом, но ему, как зав. Бюро АПН, хоть и врио, по положению был положен дипломатический ранг — ни полиция, ни таможенники на границе не имели права к нему прикасаться. Пропагандистское АПН не имело, не могло иметь официальной аккредитации в исламском Иране и действовало под крышей МИДа, то есть посольства.
Я второй секретарь, второй секретарь, второй секретарь!
До тех пор скороговорил он эти простые слова, пока, под гул самолета, они не зазвучали для него как припев. Припев песни о том, как Родина ему доверяет, как он, молодой и талантливый, для Родины расстарается, и как Родина старания его оценит. Будущая жизнь представлялась ему такой же грандиозной и необозримой, как то, что он видел под крылом самолета. В эти торжественные минуты он чувствовал себя деятелем весомым и государственным, он понимал, что в одиночку не может изменить страну, но быть ближе к тому, что менялось в Союзе, и вносить в перемены свой дипломатический вклад — это-то он мог! Подвиг, впервые пришло ему на ум, он обязан, он должен совершить какой-то подвиг!
Немного смущало лишь то, что Саша толком не представлял себе всей посольской табели о рангах: кто над ним, кто под ним и кто кому подчиняется. Догадывался, что субординация в мидовской системе сродни армейской, но прямо спросить об этом завхоза было неловко. Он прибегнул к вопросам обиняком, непрямым и косвенным и вскоре кое-что для себя уяснил. Низший ранг — переводчики. Чуть выше следовали третьи секретари, над ними располагались вторые, которые, в свою очередь, подчинялись секретарям первым, еще выше — советник-посланник, заменявший посла в непредвиденных ситуациях; на вершине же пирамиды восседал сам товарищ Владимир Яковлевич Капышин — посол, жрец, судья и правитель. «А неплохо быть вторым секретарем! — сделал для себя вывод Саша. — Я посередке, у меня есть возможности, есть полномочия, но я далеко от начальника посла. Совсем неплохо!»
На четвертом часу торжественного своего полета Саша особо возбудился, когда расслышал по самолетному радио невнятное объявление, что «борт Аэрофлота 22142 пересек государственную границу Советского Союза».
Завхоз Султан-заде, утомившись, кемарил.
Коньяк крохотной волной плескался в бокале — Саша отодвинул его в сторону и вжался в иллюминатор. Иран!
Бурые желваки гор и пустынь казались брошенными, не жилыми; жизнь людей хранилась и продолжалась лишь там, где горы были глубоко изрезаны пронзительно синими жилами рек и освежены зелеными пятнами оазисов. Древний лик Ирана вызывал у него не только восторг, но более всего изумление и любопытство.
Саша разглядывал страну, которую изучал шесть лет, о которой столько знал по книгам и рассказам, и понимал, что ни черта не стоят рассказы и книги, пока все не увидишь своими глазами.
С жадностью внезапно прозревшего пожирал он открывавшиеся пейзажи и вдруг поймал себя на том, что этот стремительный серебристый самолет, это сверкающее радостью солнце, невероятный Иран под крылом и вся, вообще, его новая, блестящая жизнь затеняет, затирает ту, что была у него раньше. Жизнь прежняя с каждой минутой отлетала в прошлое, тускнела, казалась уже далекой и не очень интересной.
Он с некоторым удивлением вспомнил, что еще недавно был простым редактором редакции Ближнего и Среднего Востока и каждое утро на метро и в троллейбусе нехотя и тупо тащился в АПН. Вспомнил курилку и фатальное развлечение после работы — шахматы; когда в подвале того же агентства, в крошечных мастерских фотокорреспондентов, в табачном удушье часами, в удовольствие и до одури гонял в блиц с Орлом, Перехватовым и дружками из разных редакций. Вспомнил парк культуры им. Горького, злосчастную «Метелицу», Аббаса, Анжелку и Альберта. Но с каждой минутой словно уменьшались они в размерах, темнели и отходили на задний план и дружки, и Москва, и Аббас, и Анжелка, и таинственный, так и не открывшийся ему Альберт. Но больше всего его удивило то, что, казалось, блекли даже те, кого он недавно обнимал в Шереметьеве: и могучий дед, и родители, и даже навечно любимая, со всей ее невыразимой нежностью Светка. Последнее было особенно странно, и, наверное, это было плохо, но это было так, и что это значило, он понять не мог.
Объявили посадку, и мысли, взяв тайм-аут, побежали в другом, более конкретном направлении.
Проснулся Тофик, выпили по последней, пожелали друг другу удачи и коснулись земли.
Саша ступил на трап самолета и почувствовал, что попал в Сандуны. «Нет, не совсем, — поправил он себя, — в Сандунах влажно, здесь сухо, но жар точно как в парной». А еще его носа коснулся далекий, разлитый над лётным полем и, наверное, над всем городом щекочущий аромат. «Жареная баранина, — определил он. — Сандуны в шашлычной, шашлычная в Сандунах — ну и город Тегеран — чудо!» Он вспомнил последний визит в московскую шашлычную, давно забывшую о баранине, и подумал о том, что, по крайней мере, одна его проблема уже не проблема.
Встретили почтительно; Тофик с рук на руки, словно ценную бандероль, сдал его невысокому, малозаметному, с виду даже робкому пресс-атташе Алексею Борисовичу Кузьмину. Заглядывая Саше в глаза, тот долго и мягко утюжил его руку; он был в одном со Сташевским ранге, но, похоже, тоже знал, каких молодцов присылает Москва на место зав. Бюро АПН.
А потом, сев за руль «Волги», он повез Сташевского по городу, по новым для Александра улицам и миру.
Пестрые от рекламы и разноцветных светящихся лампочек приземистые дома, тротуары, окаймленные мутными арыками, чинары вдоль них; горы ярких фруктов на асфальте, крики зазывал, коловорот мужчин и машин, но вот неторопливо шагает ишак, а вот стайка женщин в черных накидках с головы до самых пят. Здравствуй, вечный Иран! Я протягиваю тебе руку!
Саша вполуха слушал Кузьмина, то, что он видел вокруг, гораздо больше занимало его жадное внимание. Оказалось, что обитать он будет не в посольстве, не под защитой охраны и стен, а в неказистом городском переулке неподалеку, в доме, где этажом выше уже жил представитель «Совэкспортфильма», в квартире, где ранее обитал человек, представлявший АПН. «Звали его Вадим Щенников, — сказал Кузьмин и усмехнулся. — А кто он и откуда, этого я, извините, не знал. В один день его отозвали в Союз, и всё, был человек, и нет его, канул». «Такой же он, наверное, Щенников, как я Шестернев», — с сочувствием к предшественнику подумал Саша, и в его память снова влез незабвенный Альберт.
Кузьмин сунул ключ в простой врезной замок.
Повернул, открыл, вытащил, вручил его Саше.
«Новая квартира, как новая судьба», — подумал Саша.
Трехкомнатная, большая, после родительской клетушки просто огромная, с белым телефоном в гостиной, резным ушастым диваном, телевизором, посудой в серванте, двумя кроватями в спальне, из которых одна была застелена — для него, другая оскорбляла пространство голой панцирной сеткой, живо напомнившей Саше любимый пионерский лагерь. Квартира как квартира, точнее, помещение с неуловимо странным видом и запахом. Какие бывают у жилья после дезинфекции, ночного ареста или насильственной в нем смерти. «Ничего, — снова сказал себе Саша. — Квартира как квартира. Обживемся. Щенников жил и совершал подвиги. И я смогу».
Все ему было сегодня в масть. А что он имел в виду, упоминая подвиги, он и сам пока толком не знал. Но сказалось тогда, как сказалось, и на беду оказалось вещим.
Кузьмин предложил сопроводить его к послу. «Может, сначала в Бюро?» — спросил Саша. «Вообще-то сначала принято к послу», — деликатно сказал Кузьмин, и Саша согласился. «Пиджак и галстук — обязательно», — сказал Кузьмин. «В такую жару?» — удивился Саша. «Железное требование посла, — сказал Кузьмин. — Все страдают, что поделаешь? Привыкайте». «Может, посол — самодур?» — подумал Саша.
У белых ворот с гербом и флагом позвонили в решетчатую калитку — Кузьмину открыли.
По дорожкам старинного парка, мимо высоких деревьев, птичьего пения и фонтанчиков, окроплявших плотные газоны и кусты роз, направились к главному зданию посольства, возвышавшемуся над парком, будто корабль над волнами.
Всем встречавшимся по пути Кузьмин представлял Сташевского. «Очень приятно», «С приездом», «Удачи» — отзывались старожилы, жали Саше руку, и Саша каждому был рад.
— Тихо! Тсс! — воскликнул посол, едва Кузьмин и Саша ступили на порог кабинета, и Саша представился. — Понял я, кто ты такой. Чего орать-то? Вот так.
Старикан с белой головой ловко выметнул себя из-за стола — был с палкой, но двигался непринужденно и плавно, как совсем молодой. Поправив и без того плотные занавески на окнах, включил какую-то бестолковую восточную музыку в доисторической советской радиоле; только после этого снова обернулся к Сташевскому с выражением наивного извинения на лице.
— Американцы кругом. Просматривают, мерзавцы, прослушивают — вот мы им и… — и он выставил наружу сухой стариковский кукиш, который больше походил на готовый к бою член. — Привет тебе, Сташевский. Теперь можно и поговорить… — член распустился пятерней, крепко охватившей Сашины пальцы. — Лицо у тебя хорошее и галстук тоже ничего, и пиджак. Значит, ты из АПН? Молодчага, очень мило, а то мы здесь без ваших совсем заскучали. Вот так. Тассовец, конечно, у нас есть, но что с него толку? Информацией в десять строк крапать? Слушай, Сташевский, к тебе сразу дело. Приготовишь мне справку о китайском влиянии на местную молодежь. Подробненько, пожалуйста, желательно с цифирью. Сделаешь?
— Владимир Яковлевич, я только приехал, еще не в курсе, но постараюсь…
— Попробуй только не постараться. Кузьмин поможет. Поможешь, Кузьмин?
— Конечно, Владимир Яковлевич. Всем, чем смогу.
— Я мог бы и к тебе, Кузьмин, обратиться, но какой ты, на хрен, журналист, так по-русски наковыряешь — с переводчиком не разберешь. А Сташевский он фарси знает и журналист, у дружка моего работает, Юрки Волкова, знакомого еще по Афгану; хорошее было время, Захир-шах толковый был король. Вот так… — Посол задумался, унесся мыслями в туманную афганскую даль, но вдруг встрепенулся: — Все, ребятки, мешаете, быстро ушли, у меня связь с Москвой…
Выйдя из кабинета, Кузьмин и Сташевский бок о бок миновали коридор; остановились на лестничной площадке у заваленной окурками урны-пепельницы и закурили. Кузьмин оперативно предложил свое «Мальборо», Саша не отказался.
— Ну и как вам наш оригинал? — спросил Кузьмин и тотчас спрятал глаза, но Саша успел разглядеть в них сонливую усталость и подумал, что у Кузьмина, вероятно, очень много работы, но что теперь он, Саша, ему поможет и часть его работы возьмет на себя. По поводу посла ответил искренне, сразу:
— Нормальный, по-моему, мужик. Живой, современный.
— Абсолютно правы. Дитя перестройки, так сказать. А насчет китайцев — не волнуйтесь, он уже о них забыл. Вспомнит месяца через два. Если вообще вспомнит.
— Я понял, — кивнул Саша. Работяга Кузьмин ему нравился.
Как в этот самый первый день нравилось и удивляло его все вокруг. Они снова оказались в прохладном парке и двинулись в обратный путь к воротам. «Надо бы вести себя солидней», — подумал Саша, но поделать с собой ничего не мог; улыбался до ушей высоченным деревьям, журчащим под ногами ручьям, гомону птиц, белесому от жара тегеранскому небу и шедшему рядом молчуну Кузьмину. Ничего нельзя было выразить словами, но все вокруг казалось Саше таким прекрасным, сказочным и добрым, будто прилетел он не на новое место работы, а на детский праздник, где одаривают гостинцами.
Вышли из посольских ворот, пересекли неширокую улицу, на которой гнездился табачный киоск — наблюдательный пункт иранцев за воротами посольства, сообразил Сташевский; скосив на киоск глаза, подмигнул Кузьмину, и Кузьмин согласно и без эмоций кивнул в ответ. «Знаем, привыкли, пусть наблюдают», — означал его кивок.
Пригибаясь невольно от жары, миновали еще метров, наверное, пятьдесят, и вот он, по правую руку открылся клуб посольства — массивное, двухэтажное, царское еще здание с бильярдной, столовой, зрительным залом, где на первом этаже несколько огромных комнат занимало Бюро АПН.
Молчун Кузьмин, безо всяких эмоций оттянув на себя щербатую дубовую дверь, пропустил вперед Сташевского. «Невероятно, — мелькнуло у Саши, — возможно, сам Грибоедов переступал сей порог?» Саша ступил в вестибюль и…
Предупредили их, что ли? Наверняка предупредили. Кто?
Встречая нового шефа, в неровную нервную линию выстроились восемь человек. Иранцы. Переводчики, экспедиторы, шоферы. Мужчины и женщины. И хорошенькая девушка, державшаяся рядом со стариком, отцом или, возможно, дедом. Все они смотрели на Сашу со смирением, но больше с надеждой — он заметил в них и первое, и, конечно, второе и подумал о том, что подвиги, наверное, придется совершать с этими людьми, но годятся ли они для подвига, было большим вопросом с заранее готовым ответом.
— Так и хочется крикнуть: равняйсь! — сказал Кузьмин.
— Равняйсь! — тотчас подхватил вылетевший из строя самый раскованный, нагловатый иранец лет тридцати пяти.
Все засмеялись.
— Господин Казарян, народ не считает вас командиром, — сказал ему Кузьмин и обернулся к Саше. — Вот вам командир, знакомьтесь. Александр Григорьевич Сташевский, ваш новый зав. Бюро.
Саше жиденько похлопали, он отозвался сдержанным кивком.
— Раис, возьмите меня заместителем! — выкрикнул Казарян.
— С удовольствием, — сказал Саша. — С понижением в зарплате — согласны?
— Остаюсь рядовым сотрудником, — среагировал Казарян.
Подходили по очереди, жали Саше руку. Скромный шофер Рустем, молодые экспедиторы Али и Хосейн, уборщица Сара и переводчики: Алик Казарян, почтенный господин Саид Гахремани и следом его дочь. Мехрибан, назвалась она Саше и тотчас отвела от него, уронила в сторону зеленые глаза. «Любимая, — перевел про себя Саша ее имя. — Красивая девушка, очень», — подумал он, но тотчас об этом забыл.
Осмотрел ныне свой, бывший Щенникова, кабинет.
Обстановка изумила. Письменный стол — корабль, лампа — кремлевка с плоским зеленым абажуром, два массивных кожаных кресла, диван, сейф. Типичная, едва ли не сталинских времен мебель. Музей, декорация для исторического фильма. «Дедово время, его бы сюда самого, — мелькнуло у Саши, но тотчас им самим и было оспорено: — А зачем, чтоб еще раз пережить прежний ужас?» Повсюду кричали следы образцового чекиста Щенникова. Клочья бумаги, распотрошенные ящики стола, открытый сейф, на столе и на полу — пустые бутылки из-под «Столичной», как свидетели напряженных разведывательных раздумий, ответственных решений и финального бегства. «Как много хаоса способен произвести всего один хороший разведчик», — подумал Саша. «Я уберу, раис, не беспокойся», — сказала Сара, и он согласно кивнул.
Потом Кузьмин провожал его до дома. «Этот Казарян, не веваковец ли случайно?» — спросил Саша. «Весьма возможно», — согласился Кузьмин. «Они повсюду как тараканы, но вашей работе, я думаю, Казарян не помешает. Хотите проверить, не следят ли за вами? Натяните с утра, перед уходом в Бюро, длинный волос на двери квартиры — вечером все станет ясно». — «Хороший совет. Вопрос: где взять волос?» — «Этого добра я вам достану. У жены попрошу». «Спасибо вам, спасибо, — ответил Саша и внезапно подумал: Любопытно, знает ли Казарян Макки?»
От клуба спустились по улочке вниз, мимо армянского продуктового магазина «Арзуманян» и уличного торговца фруктами, заклинавшего покупателей нещадным битьем в ладоши и истошными криками о скидках, пересекли забитый машинами проспект, и вот он, рядом с кинотеатром исламского кино, дом, на втором этаже которого отныне проживает зав. бюро. Было еще не поздно, и Саша с благодарным и горячим желанием пригласил пресс-атташе к себе на рюмку чая.
«Извините, — сказал Кузьмин. — Вам надо выспаться. Первый день он всегда самый такой, по себе помню. Так что, спокойной вам ночи. Кстати, вам привет от Альберта. Костромин Андрей Иваныч просил передать, наш генконсул, уж очень он жаждет вас повидать». Саша вспыхнул, сердце в нем дернулось, но устояло, вида он не подал. «Спасибо, — сказал он. — Повидаемся. Спокойной ночи».
Поднявшись на свой второй, не сразу справился с простым замком.
Справился и первым делом плеснул себе виски.
«Достали, — подумал он, — теперь еще возник какой-то Костромин. А сам-то Кузьмин? Сначала понравился. Скучный он, пресный, живет, наверное, неинтересно, но жить хочется хорошо и весело. Хорош, чувачок. Значит, тоже „с горы“? Теперь понятно, как он относится к послу, перестройке, к любому свежему сквозняку вообще. Второй он секретарь и чистый дипломат? Как же, разбежались! Есть ли они в посольстве вообще, чистые дипломаты? Разве что сами послы, все остальные — вряд ли. Потому что, кроме ГБ, наверное, существуют под крышей посольства еще и нелегалы из внешней разведки и из разведки военной. Но если это так, то как может нормально жить страна, в которой все посты за границей принадлежат разведчикам? А, может, именно поэтому она еще и живет?»
«Достали, перебросили новому куратору и теперь по-новому запрягут, — снова услышал он себя. — А ты как хотел? У них длинные руки, своих они из объятий не выпускают. Они делают свое дело, их надо понять и нечего тебе возмущаться. Бумагу подписал? Подписал. Значит, ты такой же чувачок, как Кузьмин. Секретный сотрудник, сокращенно сексот. Звучит противно? Агент КГБ тебе нравится больше? Возьми, пусть будет так. Чего ты задергался? Ну, передали тебе привет, ну и что? Благодаря им твоя мечта сбылась, ты в Иране, работай, делай свое журналистское дело, Санек. С ними тебе даже спокойней будет — какая-никакая, а защита. Вперед, Санек, и пошло б оно всё. Двойная жизнь для приличного современного человека — это норма. Для человека же выдающегося норма — жизнь тройная. Будь выдающимся».
Он выпил еще полстакана и рухнул на панцирную кровать. Качнуло и подбросило — забытое и приятное ощущение детства. Сон прилетел сразу, одолел тело, но не сразу одолел память.
«Сегодня самый долгий день, — подумал Саша, — чувачок Кузьмин был прав».
Он вспомнил утреннюю Москву, Шереметьево, лица и глаза родных, вспомнил Светку и почувствовал, что уже скучает по ней; смазанным галопом пронеслись перед ним Султан-заде, Кузьмин, посол и снова Кузьмин, и снова Светка, и Казарян, и Сара, и красавица Мехрибан, и почему-то рвущий служебные бумаги разведчик Щенников, и снова Мехрибан, нежданно заговорившая голосом Анжелки. Почему именно Мехрибан приходит ему на ум так часто, с какого такого перепугу? Он успел подумать о том, как любопытна и непредсказуема жизнь, успел обрадоваться потрясающей свежести своего открытия и отключился.
Будни они потому и будни, что все в них буднично, серо, скучно и не проглядывается просвет. К будням же одиноким добавляется еще одно милое свойство — одиночество.
Почти три месяца минуло со дня Сашиного отъезда; Светлана чувствовала, что без него сходит с ума.
После окончания журфака ее, отличницу, оставили в аспирантуре. «Жанр репортажа в условиях перестройки» — такова была тема ее диссертации; чтобы отвлечься и сбить с себя грусть, она корпела над ней ежедневно: писала, печатала, листала умные книги, стажировалась, приобретая опыт репортера, в «Известиях» и «Независимой газете», но и работа, и разъезды, и встречи с новыми людьми помогали плохо. Все мысли были о Саше. Светлана с удивлением открыла в себе новое: до сих пор не знакомую ей ревность. Глупо, понимала, что глупо, примитивно, животно — все понимала, но ревновала его ко всему, что сейчас его окружало, ненавидела его каждый пустой день, что проходил без нее где-то там, за Кавказскими горами, в непонятной бирюзовой дали. Ей не хватало его глаз, рук, прикосновений, объятий, не хватало даже обидных Сашиных слов, в которых, перебирая их заново, Светлана находила теперь особое неравнодушное к ней тепло и нежность. «Не репортажем в перестройку следовало бы тебе заниматься, а семантикой слова „разлука“», — мрачно шутила она над собой, но и это не приносило облегчения. Когда бывало совсем худо, навещала стройку; в доме уже шли отделочные работы, сновали маляры и штукатурщики, это радовало и одновременно огорчало ее, потому что тот, с кем она собиралась в нем жить, отсутствовал, и мрачные самоедские женские сомнения не давали ей покоя. «Уехал-забыл», «разлюбил-забыл» — в таких мучительных координатах она теперь существовала. «Мама, — говорила она, — я написала ему шесть писем, а он мне, знаешь, сколько? Одно, мама, коротенькое, расстарался на страничку!» Мудрая Полина Леопольдовна гладила дочь по голове, требовала панику отставить и убеждала, что всякое в жизни бывает, что, может, он сильно занят, может, просто плохо работает почта и что, вообще, самое главное в женской доле — ждать, терпеть и прощать, чтобы в конечном итоге торжествовать победу. (Почта действительно работала из рук вон, точнее, отвратительно работали органы ГБ, лениво и нерегулярно вскрывавшие переписку, Саша подолгу не получал писем — потом их сваливалось разом три, четыре…) Мать внушала дочери одно, про себя думала другое и, переживая за Светку, ночами травила супруга Игоря Петровича едкими речами о том, что «Сашка ведет себя непорядочно, или заболел, или вообще от нас отвернулся, девочку нашу бросил, а тебе все равно». Профессора возмущала ее глупость, отворачиваясь к стене, он глухо повторял, что в конце двадцатого века глобальная связь развита настолько, что отыскать любого человека особого труда не составляет; в конце концов, организовав через Академию наук звонок в посольство, выяснил, что Александр Сташевский жив, здоров и нормально работает. Тут уж растерявшиеся родители вовсе притихли; жалея Светку, помалкивали — что им оставалось? — и ждали дальнейшего разворота событий; ничем другим ни мать, ни профессор помочь не могли.
У подруги Виктории, с кем Светлана делилась бедой, в похожих ситуациях все происходило не так. Вика, человек нормальный, после расставания страдала неделю, ну две, после чего душевные боли шли на убыль и раны затягивались; спустя два месяца вирус прежнего любовного заболевания навсегда погибал в ее организме; окончательно оклемавшись, он был готов к заболеванию новому.
Светлана, считала она, являла собой тяжелый случай.
Виктория тащила ее в кино, на выставки, на некогда желанный в парке Горького каток «Люкс» — упрямица предпочитала домоседство и книги. Любимый Чехов был ей утешением, но даже в нем ответа для себя она не находила. Дни тянулись долгие, серые, бесплодные, бессмысленные, беспощадные. «Верная Каштанка», — поставила ей вполне чеховский диагноз Виктория и, как человек опытный, попала в точку. Время не утешало Светланиных переживаний, напротив, раскаляло их, чем дальше, тем больше, но более всего она проклинала себя за то, что отвергла Сашино предложение о ребенке. «Дура я, какая же я дура! — кляла она себя в сердцах. — Ну что я прицепилась к словам… В подарок ребенок, не в подарок — какая разница? Сейчас бы он во мне уже был!»
Первый снег случился в начале ноября. Он пришелся на самое утро, на воскресенье, когда город еще спал и не мог знать, как во сне чудно преобразилось его лицо и каким свежим стало его дыхание.
С некоторых пор она полюбила вставать очень рано, малолюдье, а то и полное отсутствие на улице людей нравились Светлане возможностью, не привлекая к себе внимания, смотреть на небо.
Она вышла из подъезда, подставила небу и снегу горячее лицо и чуть заметно улыбнулась. Странное было у нее настроение.
Жизнь складывалась не так, как она себе воображала, совсем не так; жизнь волоком тащила ее за собой и распоряжалась ею, волевой Светланой Алдошиной, так, как хотелось ей, жизни; желания Светланы и жизни во многом не совпадали, Светлане было неудобно, даже больно подчиняться обстоятельствам, а все же приходилось подчиняться и терпеть.
Накануне получила от него второе письмо и, едва надпоров конверт, быстро и сразу перечитала его, наверное, раз десять. Привычные слова: «милая, люблю, скучаю», все было на месте, все правильно, но ей было этого мало. Не слова искала она в его быстром, с сильным наклоном, зелеными чернилами почерке, но выискивала то, что прячется за словами: скрытый смысл его настроения, тайный знак чувств, пыльцу подтекста, которую бы она мгновенно ощутила. Искала и не находила. Слова были громки, правильны, но заезжены и сухи, как ноябрьские листья; подтекст в них не дышал. «Значит, я не ошиблась. Значит, забыл», — сделала она окончательный вывод. «Забыл и разлюбил. Но почему? Что могло произойти всего за три месяца?» — спрашивала она себя и не могла найти объяснение.
Сгоряча написала ответ. Ни одного жалобного слова, ни одной попытки объясниться, ни полнамека на любовь. Бессознательный замысел — ожечь его как можно больнее, тон — едкое кали, содержание — колкая ирония. О том, что все у нее прекрасно, о том, что от их замечательной, на два голоса песни (причем здесь песня?!) скоро останется разве что бессмысленный припев, о том, что жизнь хороша свободой, в которой так много интересных мужчин. Написала махом, в мстительной радости предвкушая боль, которую он испытает; написала, запечатала, вывела на конверте адрес: «Иран, Тегеран, Посольство СССР, Сташевскому А. Г.», положила перед собой изящное, ядовитое послание и поняла, что не сможет его отправить. Поняла, обозлилась — больше на себя, чем на него, — всплакнула и решила, что никогда и ничего ему больше писать не станет. Будет больно — она перетерпит. Пусть волнуется и пишет он сам. Пусть ищет ее, клянется, умоляет, спит под окнами, падает на колени и говорит слова, пусть добивается ее заново. Если захочет. И если теперь захочет она. Любовь или не любовь. Половины, снисхождения или, не дай бог, жалости ей не надо.
Из булочной вышла со свежим утренним хлебом; не удержавшись, отвернула от батона и положила на зуб его теплую хрустящую попку — знала, что нехорошо поступать так с хлебом, всегда ругала себя за это, а все же всегда поступала именно так, потому что была человеком обыкновенным.
Знакомый, чуть сутулый мощный силуэт обрисовался перед ней в конце аллеи; на длинном скользящем поводке мужчина выгуливал кофейного цвета ретривера, который тоже показался ей не чужим.
Шаг за шагом приближалась Светлана к знакомой незнакомой паре и вдруг узнала и так удивилась, что хлебный мякиш замер у нее на зубах.
Толя Орел? Конечно, он, и пес его, прекрасно ей знакомый Ривс! Но откуда, почему? Толя должен быть сейчас в Индонезии. Недавно ведь они с Сашей его провожали, полгода, кажется, не прошло.
И Толя ее засек. Обернулся, будто кто-то его окликнул, и увидел Светку.
— Толька, привет, — легко сказала она.
— Привет, — ответил он и слабо улыбнулся.
— Откуда ты? В отпуске? — не очень умно спросила она, потому что знала: нигде и никому не дают отпуск через пять месяцев работы; поняла, что сглупила, и протянула ему батон противоположным концом, с цельной еще попкой. — Ломай.
Хотелось ей, чтобы он отломил, и он отломил и стоял теперь перед ней, жевал хлеб, невнятно улыбался и молчал.
Вопрос висел в воздухе, но она ни о чем его больше не спрашивала, видела: что-то с ним не так. Похудел, глаза красные. Бессонница? Пьет? Что-то с женой, с Петькой, в семье?
— Я в отпуске, — сказал он. — Так получилось.
— Ясно, — сказала она, подумав про себя, что ничего ей не ясно, но что надо, пожалуй, его пожалеть и вопросами не мучить. Захочет, расскажет сам.
Не захотел.
— Как Сашка? — быстро спросил он. — Как там у него?
— Нормально, — сказала Светлана. — Работает, пишет. Все хорошо.
— Привет передай, — сказал Орел и снова довольно беспомощно ей улыбнулся.
— Обязательно, — сказала Светлана. — Он будет рад.
Ретривер ли вдруг дернул хозяина либо Анатолий сделал вид, что, подчинившись псу, вынужден отвернуться и скомкать разговор.
— Пока! — крикнул на прощание. — Спасибо за хлеб.
— Пока, — уже в спину ответила ему Светка. — Звони, Толя!
Реакции не последовало.
Ах, Анатолий! Где твой никогда не остывающий румянец? Где вечный и над всем ироничный хохоток, непробиваемое твое здоровье? Куда девалась твоя крепость, твоя победительная неуязвимость всамделишного орла? Светлана увидела не прежнего Толю, но существо прибитое, бледное, и подумала о том, как быстро может человек превратиться в собственную тень. Что-то случилось с ним в Индонезии, предположила Светлана и снова пожалела Анатолия и немного — себя. «Наверное, плохо, что я не предложила ему помощь, Толька хороший парень и мне не чужой, — подумала она, — но ведь он смолчал, прилично ли было самой лезть ему в душу?»
Весь этот день ловила себя на том, что чаще думает об Анатолии, чем о Саше и собственных переживаниях. Загадка Орла, его явная конкретная беда отвлекли ее на время от своих проблем, даже заслонили их. Но так продолжалось только день; на следующее утро в груди заныла прежняя заноза: Саша, Саша, Саша…
Три месяца — сущая ерунда.
Девяносто дней — огромный срок.
Каждый день одиноко и бессмысленно было ему без Светки, каждый долгий, бесконечный день. Мужчину в таких ситуациях спасает либо работа, либо выпивка. Его спасало и то, и другое.
Приходил в Бюро к восьми, шел до клуба пешком по еще нежарким, пустынным, но уже проснувшимся улицам с автомобильными гудками, лязгом грузовиков, криками грузчиков, блеянием ишаков, развозивших по лавкам продукты и фрукты; возвращался в пустую свою квартиру к девяти вечера и позже, когда в городе уже зажигались огни. Проверял волос, натянутый на двери, — пока не рвали, не волновала его пока иранская контрразведка, и это было неплохо. Пил чай с тонким лавашем, с завернутой в него ароматной, розовой, почти отечественной любительской колбаской, купленной у Арзуманяна. Пил свою сотку виски — не более! — и курил «Мальборо»; однажды за таким занятием отъехал в сон и очнулся, когда сигарета обожгла пальцы; испугался, долго держал пальцы под краном, под ледяной водой, и за вечерним чаем-виски настрого запретил себе курить. Не курить оказалось очень трудно, но он себя заставил и слегка гордился такой над собой серьезной победой.
Работа начиналась с советских газет; они опаздывали на несколько дней, а то и на неделю, но даже несвежими были так содержательны, что он прочитывал их до последних абзацев. Афанасьев, Сахаров, Собчак, Межрегиональная депутатская группа, бесконечные заседания Верховного Совета, ну и, конечно, Горбачев с его «процесс пошел» — общая картина жизни страны вдохновляла Сашу. В стране менялся климат, страну сорвало с насиженного, застойного места, страна отплывала к неведомым и, конечно, прекрасным берегам.
В советском же посольстве в Тегеране изменения ощущались лишь слабыми отдаленными толчками.
Первые две недели он производил раскопки в стопках шелестевших прежних бумаг, отчетах и справках и вскоре финально убедился в том, что секретный Щенников, если чем и занимался в Бюро, то уж точно не вопросами агентства. Сашу по-ребячески занимало, что за человек был его предшественник, и любопытно, как он, выглядел? Он фантазировал его облик, но сложить для себя что-то определенное никак не мог: черты придуманного Вадима двоились, троились и рассыпались в сознании, будто осколки калейдоскопа. Каким был этот современный советский Штирлиц? Большим, маленьким, носатым, курносым, толстым, худым, громогласным или, напротив, обладал голосом вкрадчивым и шипящим, до смерти пугавшим собеседника? Как он вел дела, куда ездил, как жил, с кем общался?
Фотка Щенникова обнаружилась случайно, в секретариате посольства, по праздникам поздравлявшем сотрудников. Правильное, даже красивое лицо мужчины около сорока, серые глаза, тонкий нос, не без изящества очерченные губы и подбородок. Чем больше Саша вглядывался в фотографию, тем все более убеждался в том, что она ему не поможет. В лицах некрасивых человек и характер проступают отчетливей, их можно расшифровать, сообразил Саша, лица же правильные и особенно красивые часто оказываются лишь маской, не пригодной для прочтения, равно подходящей как для негодяя, так и для вполне приличного человека.
Бог с ней, с внешностью Щенникова, успокоился Саша. Великого разведчика занимали мировые проблемы, Бюро же доживало свой век негромко и вполне само по себе. Ротаторы, спотыкаясь и клацая металлом, словно костями, вертелись на последнем издыхании, автомобили «Москвич» и «Волга» чихали предсмертным черным дымом, зарплата сотрудников, особенно переводчиков, не повышавшаяся десятки лет, давно отстала от убежавших в отрыв местных цен и сделалась поводом для смеха. И уж совсем пусто-пусто обстояло дело с главным пропагандистским предназначением АПН за границей: продвижением советских печатных материалов в местную прессу.
Но везло, везло советской пропаганде. Амбиции требовались тому, кто решился бы поставить на киль лежащий на боку корабль тегеранского Бюро. Как раз те качества, которыми обладал мечтавший о подвигах молодой герой.
Саша с рвением взялся за неподъемное дело. Для начала обошел-объехал с десяток ведущих магазинов, где собрал чеки с ценами на хлеб и основные продукты питания. Присовокупил к ним многочисленные счета за ремонты ротатора. Сфотографировал лысую резину на «Москвиче» и «Волге». На три дня засел за стол и, одно за другим, вместе с фото и квитанциями, запустил в Москву диппочтой письма-обоснования, письма-просьбы и письма-требования заменить ротатор, автомобили или хотя бы колеса на них, а главное, немедленно, в интересах общего дела, поднять зарплату сотрудникам Бюро. «Когда переводчики халтурят, — объяснял он Москве, — я за такую, более похожую на пособие по бедности, зарплату не могу требовать с них качества. Негоже великому Советскому Союзу держать своих работников в состоянии нищенства». Письма писались Сашей с удовольствием. В битве с бухгалтерией и начальством АПН он не рассчитывал на быстрый успех, но открывшееся в себе убедительное красноречие радовало его самого. Москва должна была капитулировать.
Для проникновения же в местную прессу письма были непригодны.
Он составил для себя список ведущих иранских газет и журналов. Он сказал себе: это враги, которые должны стать друзьями. Он посетил их почти все, познакомился с владельцами, главными редакторами и провел с ними чудное опасное время. Он ходил по лезвию исламской бритвы и с удивлением ловил себя на том, что такая опасность ему нравится. Подвиги начались; он, Саша Сташевский, впервые в жизни занимался чем-то существенным, важным.
В пафосном «Кейхане» ладонь господина Газзали, журналюги шахских еще времен, была холодна, как лягушка; беседа поперхнулась, словно легочный больной, и, толком не начавшись, запнулась; в такой стоячей паузе переходить к вопросу о сотрудничестве было бы так же бесполезно, как прыгать с места на два метра в высоту. «Иранца, — сообразил Саша, — требуется убить, то есть чем-то потрясти, пронять и расположить в свою сторону. Чем? Лестью о замечательной газете „Кейхан“? Рассказами о перестройке и байками о магической силе меченой лысины Горбачева?» Саша попробовал и первое, и второе, но ключик не подходил к замочку: Газзали глядел на совжура все с тем же неподвижным цинизмом и, очевидно, ждал только одного — конца аудиенции. И тогда Саша рискнул: отстегнув защелки на кейсе, извлек и выставил перед иранцем литровую бутылку экспортной советской водки из представительского фонда Бюро; вспыхнув, словно от гордости, волшебная русская влага отбросила на стену трепетный блик света. «Вах! — округлив глаза, восхищенно-испуганно зашептал Газзали. — Что вы делаете, господин Сташевский? Кругом муллы, фанаты, смерть!», но бутылку «Столичной» сгреб пятерней и задвинул в пенал стола. Что бутылка водки для богатея? Ноль, ее, что обидно, даже взяткой не назовешь. Но отчаянный поступок русского не мог не тронуть, не запасть в память циника. Через две недели в «Кейхане» появился первый материал АПН; пусть крохотный, пусть без ссылки на АПН и всего лишь про футбол — Саша первой ласточке был рад; статейку вырезал и отослал в Москву, пусть Волков и начальство видят: он работает.
Рецептов успеха не существовало, действовать приходилось на ощупь, по ситуации, выручала интуиция и то, что люди называют везением.
В журнале «Эттелаат» Саша на прекрасном фарси так вдохновенно прочел несколько рубай Хайяма, что издатель достал носовой платок и сказал, что он, иранец, чувствует себя дремучим неучем в иранской поэзии. В газете «Захматкеш» для первого знакомства хватило и того меньше: пары смелых мужских анекдотов про неверных жен. В газетах мельче и беднее Саша действовал еще конкретней: очень аккуратно обещал вспомоществование деньгами. (Статья таких расходов существовала в бюджете Бюро, но была минимальной, рассчитанной на самые крайние случаи.) Обещание денег, он заметил, хоть и было довольно опасно, потому что смахивало на подкуп, но действовало на воображение собеседников особенно эффективно. Все издания нуждались в средствах, но Саша намекал на денежную помощь так изящно и так туманно, что, в случае чего, легко смог бы от своих намеков отказаться.
И за все эти бутылки, сувениры, стихи, намеки, анекдоты, хохмы, улыбки, чай и кофе на приемах в посольстве симпатичный второй секретарь советского посольства Сташевский просил новых иранских знакомых о сущей ерунде: иногда, по мере сил и возможностей и, кстати, совершенно бесплатно, публиковать на страницах своих изданий апээновские статейки.
Кто-то отказывался сразу, кто-то по-восточному цветисто-развесисто обещал и тотчас, по-восточному легко, об обещании забывал, но нашлись и такие, кто пообещал и сдержал слово. Публикации собирались Сташевским, как драгоценные капли влаги; капли понемногу сливались, сбегались, превращались в небольшой, но стабильный ручеек пропаганды. Волков и Москва были довольны.
Ничего сверхъестественного он не делал. Делал то, что положено, на что подписался в Москве, не более того. Говоря проще, делал для агентства хоть что-то, тогда как Щенников, кроме своих великих таинственных дел, не делал вообще ничего.
Результат вызрел даже раньше, чем можно было ожидать: Москва перестроечная благосклонно откликнулась добром и на треть повысила зарплаты сотрудникам Бюро. Персы были восхищены и изумлены, в тайне скинувшись, они преподнесли раису то есть шефу Сташевскому большое металлическое блюдо, изукрашенное чеканкой мастеров Исфагана. «Исфаган — это полмира», — не зря говорят иранцы. Перед восхищенным Сашей на блюде предстал его любимый Хайям: умудренный старостью поэт с бокалом красного муганского вина веселился в компании двух юных дев — старость, как обычно у Хайяма, мечтала породниться с юностью и продолжиться в вечности. Принять чеканку в дар Саша, как совподанный, права не имел, но обижать персов отказом не стал и вывесил блюдо на стене кабинета на предмет всеобщего любования. «Наш реформатор, — сказал о Саше шустрый Казарян. — Наш Петр Первый».
Вечерами, в наступающей на глаза темноте, когда становилось пронзительно сиротливо, реформатор сидел в квартире и смотрел телевизор. Друзья у него пока не завелись, идти было некуда, вечерний город был пуст, мрачен, враждебен, толкаться, ожидая очереди на кий в бильярдной клуба, тоже не хотелось — клуб надоедал в рабочее время. Ящик же, хоть и был заполнен муллами, рядами согбенных молящихся друг другу в затылок мужчинами, и женщинами в беспросветно черных чадрах, зато в нем звучал такой нужный Саше живой персидский язык. Первый месяц он, красный выпускник ИСАА, мало что понимал в летящем тегеранском диалекте. Теперь понимал почти все; когда ходил в кухню за льдом для виски, слышал и переводил то, что доносилось из ящика; но одновременно, приходилось ему поневоле слышать то, что звучало этажом выше — звуки сверху донимали его особенно сильно.
Этажом выше гуляли через вечер. У веселого Виктора Кизюна, почетно представлявшего «Совэкспортфильм», у него, безумца, собирались мужчины, и каждый раз Саша слышал одно и то же. Сперва гомон и смех, и топот ног, и звяканье задействованного стекла, ножей и вилок, потом — каменная тишина, и Саша уже знал, что это была за тишина. Поднявшись однажды наверх и позвонив, он был встречен поддатым, с тяжелым винным дыхом Кизюном и втянут в квартиру.
Саша был поражен. Несколько иранцев, в темноте ерзая на стульях, упивались кино. В мусульманской придушенной стране им подносили водку и на экране, предназначенном для жизнеутверждающих советских фильмов, показывали примитивное немецкое порно. «Витя, ты чего творишь, обалдел?» — прошептал Саша. «Что делать? — глухо хохотнул Кизюн, — так надо». «Дас ист фантастиш», — закатывая глаза, шептали порнодевицы. «О, натюрлих, дас ист фантастиш!» — рокотали в ответ потные арийские самцы. Саша выпил водки и через пять минут ушел, смотреть порнуху вместе с иранцами, среди которых могли оказаться знакомые, было ему зазорно, к тому же на видаках в Москве он видел порно много лучше. Веселый Кизюн — точно человек «с горы», определил Саша, он рискует кишками, которые мгновенно выпустят из него мусульмане, но, вероятно, таково ему дадено задание, что без смертельного риска никак не обойтись.
И не может такого быть положения, пришел тогда к выводу Саша, чтобы его собственное пребывание здесь свелось только к скучному, безопасному делу печатания журнала и бюллетеней на ротаторе и проталкиванию статей в местную прессу. Ну, написал он послу справку о китайцах. Что еще? Все! Месяца полтора посол вообще о нем не вспоминает. Неужели только ради этого АПН держит в Тегеране Бюро и тратит немалые деньги на машины, ротаторы, телетайпы, радиосвязь, на сотрудников, на аренду помещения и лично на него?
Чем он хуже или лучше Кизюна? Чем хуже или лучше Щенникова, тем более что занимает его место?! Нет, нет, у него обязательно должна быть еще одна, тайная и опасная миссия, ради которой так тратится, так старается Москва. Кто ее задумывает? Ясно, что не безвольный Агитпроп, ясно, что люди «с горы». Саша не знает, какая это будет миссия, но затылком чувствует, что она существует, и ждет ее, как последнего приговора, который уже не обжаловать. Он понимает, что на ровном месте подвига не совершишь, что настоящая жизнь только там, где опасно, но и Светка, и мама, и дед, и отец — поймите вы все, что голову класть ради ГБ ему смерть как не хочется.
Странно, что до сих пор о задании молчит Костромин. Дает обжиться, оглядеться? Ждет инструкций из Москвы?
Они уже были порядком знакомы; Саша явился к консулу на третий-четвертый день пребывания. Держаться старался раскованно, постучал и сразу толкнул дверь кабинета, будто это был кабинет районного терапевта или замначальника ЖЭКа. «А-а! — обрадовался Костромин, — проходите, проходите, юноша, садитесь. Что будем пить?» «Я вообще-то не любитель», — сказал Саша. «Я тоже», — сказал Костромин и достал из бара бутылку ординарного рыжего «Ред лэйбл», а из холодильника — плошку со льдом и жестянку черных маслин. «Ну, Шестернев, — сказал он под бульканье виски, — теперь вместо Альберта у вас буду я». «Я уже понял, Андрей Иваныч», — кивнул Саша и подумал о том, что, скорее всего, хрен редьки не слаще.
Кругленький, невысокий, лысоватый — мячик с милыми добрыми глазами и тихим голосом, Костромин произвел впечатление школьного учителя младших классов, вдруг оторванного от учеников и брошенного в чуждую среду, в материал, в котором ни бельмеса не смыслил. От Кузьмина Саша уже знал, что предыдущую свою жизнь Костромин занимался Восточной Европой, в частности, паприкой, гуляшом и чардашем, то есть сов. агентурой в Венгрии, но практика ГБ заключалась в том, чтобы постоянно тасовать колоду резидентов, не давать им залипать на одном месте, обрастать компроматом и связями — так резидент, «резак» Костромин очутился в Иране.
Учителем он, вероятно, был бы неплохим, потому что знал цену знаниям. Два часа кряду тянулся разговор, из которых на тему Саши упало минут двадцать; остальное время было растрачено на звонкое чоканье, неторопливое питие и ликбез по иранской тематике. Все, что касалось истории, литературы, ислама, характера иранцев, личности свергнутого шаха и Хомейни, — абсолютно все интересовало «резака». «Любопытно, ах, как все это любопытно, сынок! Ты молодец, как много ты знаешь!» — комментировал он содержание Сашиных ответов. Саша, прихлебывая виски, прилежно отвечал на его вопросы, но все ждал от нового шефа перехода к иной высокой теме, к внезапной словесной ловушке в духе Альберта, к которой, впрочем, был готов. «Давай же, давай, — подгонял он про себя Костромина, — ставь задачу, товарищ ГБ: за кем мне следить, на кого стучать, кого закладывать?»
Бутылка была ополовинена, маслины прикончены, языки вполне развязаны, а разговор по делу так и не начался. «А скажи-ка мне, сынок, что, кроме справки послу, ты за это время натворил?» — только и спросил его, вполне по-учительски и на «ты», Костромин. «Работаем, Андрей Иваныч, — сказал Саша, отметив про себя, что информация о справке не иначе как заслуга чувачка Кузьмина, и добавил: — Знакомлюсь с людьми, наращиваю публикации в местной прессе — процесс идет». «Это хорошо, — сказал Костромин, — наращивай пока, крепи связи. Кстати, в городе Макки, но ты его не ищи, сам, я думаю, объявится; а уж как объявится, ты мне сразу, понял?.. Вот и все на сегодня. Иди, живи, работай, товарищ Сташевский. Остальное — потом, потом, потом». Сказал и, протянув Саше бескостную руку, подвел под встречей черту. Саша был озадачен. И это все? Головная боль от паршивого виски есть главный итог? Что значит: «остальное — потом»? Осторожничает? Не доверяет пока? Хорошо хоть доверил информацию об Аббасе, и на том спасибо. Мягкая игрушка этот Костромин. Мягкая игрушка с железякой внутри. Странный консул. Странный чувачок Кузьмин. Странный посол. Все здесь странно.
Два чувства снова боролись в Саше.
Чувство сильное и главное отвращало от работы на ГБ, он боялся Комитета и наследственно его ненавидел. Но рядом с этим чувством шевелилось в нем другое, маленькое, но стойкое: чекисты не ценят его, не доверяют, не замечают, как он умен, талантлив, какую пользу мог бы принести стране, не ГБ — стране, именно! Впрочем, плевали они на страну, на перестройку и гласность, собственные интересы им важнее. Обидно, но это так, и раз это так, то Саша тоже не будет их замечать. Саша будет жить и работать в Иране, будто никакого Костромина и ГБ вовсе не существует. «Делай то, что тебе должно, и пусть будет то, что будет», вспомнил он старинный книжный наказ и решил следовать ему.
В тот вечер у Кизюна не гуляли, Саша рано завалился спать.
И рано проснулся.
На рассвете, когда уже меркли звезды, и на плотной металлической сетке, отделявшей комнату от вселенной, все отчетливей проступал перед ним силуэт ящерицы. Обыкновенной серой ящерицы, что приходила к нему каждое утро, грелась в лучах встававшего солнца, а потом исчезала, как миф. Он пытался наладить с ней контакт, пытался реально кормить — напрасно, их миры существовали отдельно и бесконечно далеко друг от друга.
Он вгляделся в грациозное загадочное существо, блестящие бусинки ее крохотных глаз и вдруг почему-то вспомнил Светлану. «Светка, Светка, как ты там, с кем?» — подумал он. Почему с ящерки на Светку — так странно замкнулась цепь мыслей в его голове, никто бы не смог ему объяснить, но Светка мгновенно нарисовалась перед ним во всей своей жаркой спелой наготе, и разом случилось с ним то, что обычно случается с молодыми мужчинами на рассвете.
Негибкая стойкая сила парализовала его. Мука изводила все сильней, сладкая мука, спасение от которой для мужчины только одно, но рядом, на соседней не застланной постели его не существовало. Он снова вспомнил и с черной ненавистью усмехнулся над высохшим скорпионом Сухоруковым, пожелал злорадной гибели ему, всем немощным партийным вождям и их законам, что были приняты ради народа, особенно ради его мужчин.
Он заставил себя отвлечься от Светки, подумать о работе, о скучном Кузьмине, и это ему удалось. Стало легче, паралич отступил, казалось, еще немного, и можно будет выкурить сигарету, принять душ, выпить чая и совсем покончить с утренним кошмаром. Но тут…
«Мехрибан», — дуновением непонятного ветерка нежданно влетело ему в уши. «Мехрибан, Мехрибан, Мехрибан!» — трижды прошептал он имя переводчицы, мечту о которой, оказывается, втуне лелеял, но всеми возможными силами от себя скрывал. Выходит, опять возмечтал и так вдохновился, что невероятного напора мощь забрала его с новой силой. Тенью мелькнуло: что он творит, откуда и зачем явилось ему это, затмившее даже нагую Светку, видение Мехрибан? Он сдурел? Совсем ослаб головой? Иностранка, мусульманка, источник повышенной опасности, табу, не подумай, советский, не тронь, не коснись — обожжет, что он творит?!
«Нельзя, нельзя!» — твердил он себе, но прекрасные предвкушения в противовес заклинаниям только крепли и натягивались в нем струной.
И он уступил, он сдался; сообразил, что, только сдавшись, сможет одержать над собой победу. Пальцы и простая механика возвратно-поступательных движений пришли ему на помощь. Последствия были постыдными, позорными, он тщательно справился с ними и быстро вошел в форму. Выкурил сигарету, принял душ, выпил чая и успокоился. Все ему было ясно и по физиологии совершенно объяснимо. Все, кроме одного.
Мехрибан.
Любовь людей начинается раньше романа.
Орел позвонил сам.
«Материализовался», — мелькнула в ней мысль, тотчас забитая нервом и страстью его слов.
«Светка! — заорал он в трубку. — Ривс попал под машину! Его в клинику надо, срочно! Ты — за руль, я с собакой — можешь? Или я за руль, ты с ним на заднем — можешь, Свет?!»
Господи, конечно, она могла. Даже если б совсем не могла, все равно бы смогла. Ради Ривса, ради Тольки, да просто по случаю горя, которое требовалось избыть, — всегда бы смогла. Где горе, там всегда первая в помощи она, Светка.
Через четверть часа Толькин «Жигуль» вырулил на трассу. Сам — за рулем, она сзади с огромной собачьей головой на коленях. «Терпи, мой хороший, — шептала она, — Ривсик, лапочка, терпи, все будет хорошо». Пес молчал, дышал еле-еле, берег в себе жизнь.
Анатолий гнал. «Кретин на „Волге“ во дворе сдавал назад, — горячечно объяснял он. — Ривс лаял, предупреждал. Ривс спасал какого-то ребенка, но этот кретин… бампером, а ребенок — ни царапины…» «Толя, ты тоже держись», — перебила его Светка.
С собакой, лежащей на вытянутых руках, Орел быстро-быстро засеменил к дверям лечебницы, Светка, забежав вперед, едва успела отворить перед ним щербатую дверь.
Капли крови метили на кафеле путь. Очередь из двух бабушек с кошками и мальчика с пятнистым догом проводила их глазами, но не решилась тормознуть.
Нечистый операционный стол. Врач в халате с пятнами, остропахнущий дешевым куревом и последствиями алкоголя, круглолицая, добрая, с толстыми икрами медсестра. Анатолия и Светку попросили выйти. «Док, — сказал Орел, — док, вы все сами понимаете, да, док?» Врач кивнул.
Возле машины закурили. Сперва молчали, потом Толя стал рассказывать Светке о том, что значит для него Ривс, которого однажды за пазухой принес домой еще живой тогда отец, какой он преданный, умный, забавный, веселый и как он его любит. Светка слушала, кивала, видела, что слезы у него близко, и все думала про себя: где же Ольга? Когда мужу так плохо, где жена? Спрашивать прямо не стала, слушала Толю, думала о Саше и о своем.
А потом во дворик вышел врач. Запалил «Беломорину», затянулся жадно.
— Что, док? — заторопился Орел. — Что?
— Прогноз неблагоприятный, — сказал врач. — Множественные переломы, потеря крови. Не мучайте друга.
— Что это значит, док?
— Пусть уснет.
В иные горькие минуты сила мужчин переходит к женщинам, возможно, для того они и существуют.
Если бы не Светка, Толька бы, возможно, упал.
Минут через сорок им выдали черный, тяжелый, еще теплый полиэтиленовый пакет, внутри которого был Ривс.
Анатолий держал его на руках, соображал хреново. Втискиваясь с Ривсом на заднее сиденье, зацепился, не смог сразу затащить в машину ногу в фирменном английском башмаке. Светка помогла, захлопнула за ним дверцу села за руль. Спросила негромко: «Куда едем, Толя?», ответа не дождалась; поняла, что ответ сейчас не важен, а важно хоть как-нибудь сдвинуться с места. Боялась — права получала на отцовской «Волге», «Жигули» совсем не знала, но справилась, толчками-рывками стронула машину, потом наладилась на плавность. Выехала со двора клиники, влилась в улочку, сперва малоэтажную, небольшую; в зеркало заднего вида видела его лицо — бледное, мертвое, никакое. «Куда, Толя?» — снова настойчиво спросила Светлана. «На Ленинские горы, — выдавил Орел. — Он так там любил…» «Ривс любил там гулять», — домыслила Светлана, представив себе Тольку и Ривса, со смехом и лаем несущихся по зеленой, почему-то майской аллее Ленгор среди гомона птиц и встречных эмгэушных спортсменов, и, представив, на мгновение им позавидовала. Не спрашивая более Орла, свернула на Бережковскую набережную, поднялась к «Мосфильму» и переложилась налево, к Ленгорам.
Оба молчали, но чем ближе становилась кромка леса, тем все неотвратимее делался для Светланы простой, убийственный к Орлу вопрос. Спросить не решалась, а не спросить было нельзя. «Толь, а скажи…» — начала было Светка и осеклась, не смогла. «Есть у меня лопата, есть, не волнуйся, — мрачно отозвался вдруг Анатолий. — В багажнике». Светка молча кивнула, удивленная его проницательностью. «Мы оба думали одинаково, — решила она, — или он каким-то образом читает мои мысли». Мгновенно вспомнился Саша, считавший подобную метафизику и всякую мистику вообще абсолютной чепухой. «Сашенька, где ты?» — спросила себя Светлана и тотчас снова вернулась к происходящему.
По старой просеке, на заскрипевшем по траве брюхе заехала на «Жигуле» в лес, он был по-осеннему неподвижен и хмур, что справа, что слева тянулось серое мелколесье. «Здесь нормально?» — спросила Светлана. «Нормально», — ответил Орел.
Светка заглушила мотор, откинула дверцу.
С величайшей осторожностью с Ривсом на руках Анатолий выбрался из машины.
Место для могилы нашлось быстро: на поляне, у приметной зеленой елочки. Светка предложила, Толя согласно кивнул и отвернулся.
Лопата оказалась саперной лопаткой на короткой деревянной ручке. Опустив Ривса на землю, Анатолий взялся за дело. Копать приходилось трудно, на корточках, на четвереньках, он изнемогал, исходил потом, прерывался для продыха, но, глянув на пакет с Ривсом, снова брался за лопату. Ни разу не перебился на перекур; курила Светлана. Курила, смотрела на Орла, думала о великой преданности человека собаке, о смерти и бессмертии памяти, а также об Ольге, Саше, о себе и снова об Орле и Ривсе. Толя ее восхищал.
Яма была отрыта.
Орел опустился перед Ривсом на колени; вцепился в пакет и единым махом рассадил его надвое. Ривс спал на боку, в позе расслабленной, вполне себе мирной, и казался живым. Приложившись губами к любимой морде, Анатолий шептал собаке какие-то, только им двоим известные слова и, словно вслушиваясь в ответы, затихал надолго. Наконец разогнулся.
— Еще совсем теплый, — сказал, будто озвучил непреложный медицинский факт.
«Зачем он порвал пакет? — подумала Светлана. — В чем теперь хоронить?»
— Так сгорит скорее, — будто услышав ее, объяснил Орел. — Скорей земля его возьмет.
Стащив с себя длинный мохеровый шарф, выстелил им дно могилы и снова подошел к Ривсу.
Светлана хотела помочь — остановил ее жестом; сам поднял, сам перенес, сам навечно уложил друга на шарф.
Аккуратно подогнул собачьи лапы, длинным ухом накрыл приоткрытый напоследок жизни песий глаз.
Ломая спички, Светлана снова закурила.
Он погладил Ривса, сказал ему «спасибо» и сказал «прости», а потом сказал «спи» и, повернувшись к Светлане спиной, быстро взялся за лопату.
Когда все было кончено, тщательно, травой и палкой, очистил лопату от вязкой приставучей глины и молча пошел к «Жигулям». Остановившись у машины, еще раз, на долгую память, оглядел поляну и могилу Ривса у веселой зеленой елочки.
Сел за руль, дождался Светлану и, взвыв педалью газа, не разворачиваясь, двинул машину задом по просеке. Расшвыривая комья грязи, «Жигуль» вылетел на асфальт. Поехали в сторону Ленинского и долго молчали. «Ты сейчас куда?» — наконец спросил он. «Домой», — сказала она. «Нет, — сказал он, — не домой».
Светка повернулась в его сторону, увидела слезы у него на лице и ничего не сказала. Не знала, что говорить. Видела, ему плохо, ждала, когда станет легче. Ждала, когда сам объяснит, что значит его «не домой».
Он молчал долго. А потом заговорил быстро, короткими очередями.
— Я тебя прошу. Очень прошу. Помянем Ривса, по-другому просто нельзя. Заедем ко мне и — по рюмке. Да, Светлана?
«Да, — сразу сказала она себе. — Конечно, да». Другого ответа у нее не было. Хоронили Ривса, но все должно быть по-людски. Ольга, наверное, наготовила, ждет. Ольга знает, что она придет. Знает?
— Заедем, конечно, — ответила Светлана. — Оля знает, что я зайду?
— Ольги нет, — сказал Анатолий. — Ее нет. Мы с ней в разводе. Не спрашивай, потом расскажу Заедем? Закуска есть, выпивки — море.
Есть закуска и море выпивки. Первое и особенно второе было для нее, конечно, самым важным в жизни. Но то, что Ольги больше нет, — вот это была новость. Многое объяснялось. Его Ольга, красавица, которой он так гордился, его Ольга, с которой он со школы… И вдруг такой обрыв, Орел — один, Ольга сгинула. Чисто чеховская история. А сын, как же сын?
— А как же Петя? — спросила Светлана.
— Пока с ней… Я — один… И Ривс меня покинул. Так зайдешь?
В таком положении отказать старому приятелю в пустяковой, по сути, просьбе было бы очевидным с ее стороны свинством. С другой стороны, идти в дом к одинокому мужику, да еще и выпивать с ним с глазу на глаз было как-то неловко — в конце концов, можно по пути заскочить в какую-нибудь стекляшку, выпить, разбежаться, и все. «Я правильно рассуждаю?» — спросила она Сашу. «Абсолютно», — ответил Саша. «Саша, что мне делать? Идти или не идти?» — снова спросила она. «Не знаю. Соображай сама», — услышала она ответ и зависла в сомнениях. Соображать приходилось скоропостижно, сбивчиво, но ошибаться было нельзя.
— Зайду, — сказала она. — Немного времени у меня есть.
— Светка, — сказал он. — Ты настоящая.
Подъехали к его генеральскому дому, вошли в прохладный подъезд. Толя вызвал лифт и стоял перед ней взъерошенный, постаревший, с пятнами глины на брюках — такой не по-орлиному непрезентабельный, что Светке снова захотелось его пожалеть. Слов не нашлось, но желание промелькнуло, это она запомнила.
Квартира удивила Светлану не размером и обстановкой — этим удивить ее было трудно, но тем, что в ней абсолютно не ощущалось еще недавнее обитание женщины. Предостаточно — в разбросанных игрушках, измазанных обоях, изгрызанной румынской мебели — было детских и собачьих примет, но от Ольги не осталось и следа. Их не оказалось ни в чистеньком туалете, ни даже в обложенной серым чешским кафелем ванной, куда, чтобы сполоснуть руки, заглянула Светлана. Не она, конечно, не Ольга извела за собой следы, он это сделал, Толька, сообразила Светка, вытравил, извел, чтоб скорее ее забыть, но сможет ли? И за что? Почему?
Расположились на кухне. Анатолий предложил усесться за крытый пластиком польский стол, Светлана не возразила: было, по сути, без разницы, где по-быстрому помянуть и разойтись.
Пить, понятно, полагалось водку; Орел выставил из холодильника початую бутылку «Столичной», какую-то вареную колбасу, пару крутых, очень холостяцких яиц и в измятой бумаге сыр. «Российский», между делом определила Светлана, нарезая подсохшую белую горбушку. Нож был старенький, любимый, со сточенным, но острым лезвием, нож был семейный. «Ольгины руки тысячи раз держали этот нож, — пришло ей в голову, — почему он его не выкинул? Не заметил?»
Мужество, показалось ей, снова вернулось к Орлу; теперь ему не терпелось выпить. Наполнил рюмки, взглянул Светлане в глаза. «За Ривса, — сказал он. — Это был… особый пес. Из породы человеков… Земля ему пухом». Выпили, как положено, не чокаясь, и он сразу, с суровой простотой заново разлил по рюмкам водку. «Теперь — за тебя, — сказал он. — С благодарностью большой. Если бы, Светка, не ты… Давай». Снова посмотрел на нее прозрачными своими глазами и, задрав голову, опрокинул в себя алкоголь.
Занюхал хлебом, зажевал колбасой. Она видела: его слегка отпустило.
А после третьей скорбные морщины на Толькином лбу окончательно размякли; мысли его соскочили с Ривса и покатились по иным разнообразным направлениям. Говорили много, долго и заинтересованно: о перестройке, Горбачеве, штурме телебашни в Вильнюсе и пролившейся крови; о радости свободы, которой стало больше, и снова о Горбачеве и о том, что перестройка обязательно должна прийти к чему-то хорошему, необыкновенному Орел начинал, Светлана подхватывала очередную тему, перебивала, даже спорила, но переспорить Анатолия было невозможно, спор был его стихией. Глаза вспыхивали, обыденное круглое его лицо делалось вдруг возвышенным и романтичным. Толька в споре был напорист, Светлана неуступчива, но конечных противоречий между ними не возникало, оказалось, что оба говорили на одном языке, понимали друг друга. «А Толька интересен», — впервые тогда подумала о нем Светка.
— А Ольга, твоя подруга, оказалась идиоткой, — вдруг сказал он. — Идиоткой и говном. Извини.
«Никогда она не была моей подругой, — быстро отметила про себя Светлана. — Знакомая хорошая, не более того, и то потому, что была твоей женой. А, может, и не была, может, еще есть».
— Ушибнутая она! — с торопливой корявостью продолжил Орел. — В Джакарте съехала на всю голову. От тряпок, лавок, всего этого пестрого хлама. Говорил ей: Ольга, хватит, успокойся. Не могла себя за руки схватить. Все хапала, хапала, тащила домой, наряжалась и кричала: смотри, какая я красивая! Сначала мне даже нравилось, сначала я тащился, а потом… Она и про Петьку забыла, и про меня — только тряпки! Ладно, я терпел, знал, что с бабами такое бывает, ждал, когда пройдет — а не прошло!
Эмоции словно нож уперлись ему в горло.
Голос его возвысился, руки взлетели, ухватили бутылку, плеснули водки в рюмки; Светка пить не стала, осушил в одиночку.
— Не то что не прошло, а все хуже, хуже. Забирала ее болячка, по-другому не скажешь, Свет… Кончилось, знаешь, чем? Я деньги ей давать перестал, так она… уперла из лучшего магазина костюм. Средь бела дня.
Джерси, твою мать, чистую шерсть. Взяла и уперла, и сделала ноги, не заплатив! Ну, и полиция, и скандал, и посол нас — в двадцать четыре часа… Думаешь, раскаялась? Не фига. Я ей про свою карьеру, про то, что горю как швед, а ей плевать. В стране, говорит, теперь перестройка, конкурсы красоты, вообще другие времена. Я, говорит, молодая и красивая, хочу красиво одеваться и красиво жить. И вообще, хочу жить, а не так… Как будто наша с ней жизнь — вообще не жизнь. Ну, и треснуло у нас все, мы разбежались, и я ее ненавижу.
«Любит, — подумала Светлана, — еще любит».
— Ненавижу, — повторил он, будто снова считал ее мысли. — Назад пути нет.
Видела, как быстро, тяжелея от водки и обиды, Толька наливается общей горечью на жизнь. Поняла: пора уходить. Сказала: «Я пойду». И встала, шагнула в прихожую, и он без возражений шагнул следом за ней.
Потянулась к курточке своей, висевшей на вешалке, Орел ее опередил. Сдернув одежку с крюка, распахнул внутренностью наружу, предложил Светлане.
Но когда она вдела руки в рукава, вдруг обнял ее сзади, за плечи. Так сильно и так плотно, что в первый момент она не смогла пошевелиться.
Обнял обручем, прильнул, припал, задышал в ухо. «Останься. Я один. Останься, Светка. Я прошу тебя, Светка».
От растерянности засмеялась, не знала, как себя вести. Ривс, Ольга, переживания — надо быть с ним помягче, но как?
Отвечала шепотом, как девчонка, повторяя одно и то же. «Толя, прекрати. Поминки и вообще. Не надо, Толя, лицом. Куртка же грязная!»
Руки, ноги, тело не ослабли, через мгновения налились небывалой силой и решимостью. Наконец, она выиграла эту борьбу и, сбросив с себя его горячую тяжесть, рванулась к входной двери.
Летела вниз по лестнице, а он крупно и неотвратимо сыпался следом за ней и вскрикивал на ходу, что ни черта она не поняла, что зря обиделась, что насовсем он просит ее остаться, навсегда, на всю жизнь!
Она словчилась прошмыгнуть, а он врезался в подымавшегося наверх мужика с канистрой, сбил его и завяз в нем.
Отдышалась она уже на улице. Отвлек дождь, простая необходимость раскрыть зонт и взглянуть под ноги, а также озабоченные пешеходы, лужи и машины, веером задиравшие в воздух воду из луж.
Но мысли не могла успокоить долго. «Он одинок? Ему нужна помощь? Помощь — это я? Да, он придурок, урод, выпил и что-то ему показалось. Тоже мне, Сашин дружок, — думала она. — Я тоже одинока. Саша далеко, Саша равнодушен, появится ли он — неизвестно. А вдруг не появится совсем? — и так думала она. — Но Толька все еще любит Ольгу и вообще. Любит? А может, и не любит уже? Толька парень серьезный, Толька надежный, с Толькой — как за каменной стеной. Может, счастье мое с ним? — спросила себя ненароком и тотчас отругала: — Да что со мной такое? Наваждение и дурь, не иначе».
Мысли вихрились, кружились, сбоили и мучили, никак не желали отлиться во что-то определенное.
Орел звонил каждый день, говорил открыто, произносил понятные женщине слова и просил о встрече.
Да или нет, любое из этих двух коротких слов требовалось от нее. Да или нет, только и всего. Да или нет. Короткие, как выдох, слова, в которых умещается женская судьба. Она говорила «нет», опускала телефонную трубку и спрашивала себя: «Может, зря?»
Ни Вике, ни Полине Леопольдовне ничего не говорила, знала, что ни подруга, ни мать ничем помочь не смогут, разве что неправильным советом. Правильных советов, думала она, в ее положении просто не существует.
Мехрибан.
Так заворожен был звуком этого имени, так напуган тем, что утром с ним произошло, что, придя на работу, засел за длинное письмо в Союз, Светлане.
Писал о том, что сейчас ноябрь, что в Москве, должно быть, холодно и сыро, а в Тегеране все еще тепло, что скучает, и любит, и считает дни до возвращения, что осталось у них на двоих всего полгода разлуки, которую они победят вместе, и все у них будет счастливо и классно. Писал искренне, самыми лучшими известными ему с детства словами, но перечитывал, перекуривал, и казалось ему, что получается у него не письмо, а нечто подобное очередному отчету Москве. Слова были правильны, слова были мертвы. Почему так происходило, он понять не мог, но поймал себя на том, что о Светлане, Мехрибан и о себе, существующем сейчас где-то между ними, он думает гораздо больше, чем о своей работе, Альберте, Костромине, Кизюне и всех, вместе взятых, гэбэшных затеях. Это было неожиданно, и это было хорошо.
Мехрибан.
Что это все-таки было утром? Любовь? Признак любви? Любовь, которая у людей начинается раньше романа?
«Нет, конечно, нет, — ответил он себе. — Наверное, не любовь. Элементарное давление гормонов. Примитивный выброс скопившейся энергии. Простая и пошлая функция нижней половины, которую, кстати, никто не в силах отменить. Ни залп „Авроры“, ни Сухоруков, ни Политбюро, ни лично героический Михаил Сергеич».
Но нет, нет, он не согласен! Если б все в нем было устроено так примитивно, он должен был бы желать всех женщин подряд только за то, что у них есть грудь, бедра и прочая сладость. Но ведь все не так, совсем не так! Почему только Мехрибан вызывает в нем восторг и горячку в сердце? Почему, встречаясь с персиянкой в коридоре клуба, он послушно оборачивается ей вслед и влипает глазами в ее тонкую загадочную фигурку? Почему, объясняя именно этой девушке трудную для перевода на персидский русскую фразу, он волнуется и краснеет, как тот, давней памяти школьник Саша Сташевский, что когда-то краснел и волновался перед рыжей Алкой Полохиной? Почему?
Сто разных «почему», на которые достаточно одного-единственного правильного ответа, единственного «потому», который ему известен.
Мехрибан.
На третий свой иранский день он случайно встретил ее в городе. Случайно? Теперь понимает, что нет, понимает, что встреча была предназначена промыслом. Без цели и особого смысла с одним лишь желанием лучше узнать Тегеран, вдохнуть его пыль, впустить в себя его древнюю мудрость он бродил по улочкам, разглядывал духаны, мечети, людей и радовался тому, что понимает смысл вывесок и обрывки доносившихся речей. Он заметил ее на знаменитой торговой улице Лалезар, улице Тюльпанов, о которой столько слышал в самолете от Султан-заде. «Если тебе что-нибудь надо, — объяснял завхоз, — пойдешь на Лалезар и купишь». Тофик оказался прав, в этом торговом раю можно было найти все, но более всего поражали тянувшиеся на добрый километр ювелирные ряды. Девушка, он узнал ее сразу, задержалась у золотой витрины. Хрупкую фигурку покрывала черная чадра, и свободными от мрака оставались лишь прекрасное лицо и юные глаза, подсвеченные золоченым отблеском витрины. Его изумило, что во взгляде, устремленном на драгоценности, не было алчности и желания иметь, но было лишь открытое и чистое юное любопытство. Он решил не подходить, не вспугивать редкую птицу, он отметил, что ее красота превосходила собою все злато Лалезара…
Мехрибан.
Улыбка, которая обещает.
Сталкиваясь в пространстве коридора с ее взглядом, готов был поклясться, что на него она смотрит не так, как на других; темные глаза зависали на нем с красноречивой задержкой, и в их сокровенной глубине он один различал тайный, горящий для него восточный огонь. Господи, и когда он успел ей понравиться, чем? Взгляд призывал, толкал его в грудь, протягивал словно незримые руки и кричал: «Ну что же ты? Чего медлишь, отважный русский мужчина, чего боишься?»
Или все это ему только кажется? Может, и так. Посоветоваться, поделиться, обсудить было не с кем. Разве что с чувачком Кузьминым?
Мехрибан.
Звук. Музыка. Песня. Смысл.
Смысл? Но как тогда быть со Светкой? Той самой, сероглазой, с легкой челкой, далекой и единственной, практически женой, которая, он уверен, его ждет, с которой он собирается жить и строит дом? Разлюбил он ее, что ли? Нет. Нет, нет и нет. Сто раз нет.
С глаз долой — из сердца вон, — это он знает про женщин. А что он знает про мужчин? Что знает про себя?
«Я мечтаю о том прекрасном, что далеко и возвышенно, — сказал он, — и это чистая правда. Но глаз мой западает на то, что близко и доступно, — сказал он, — и это тоже правда. Я мужчина, — сказал он, — и я таков. Крутой самец. Беспощадный соблазнитель. Полное дерьмо».
Мехрибан.
«В шелках полураспущенных и с чашею вина, хмельная и веселая ко мне взошла она…» «Господи, — подумал он, — не о ней ли писал великий Саади?»
Запечатал письмо Светлане, надписал на конверте адрес. Обычная диппочта отправлялась из посольства в Союз один раз в неделю. Сдать письмо нужно сегодня, но уйдет оно не раньше пятницы, через три дня. «Светка, дорогая, поверь, что каждое мое слово в нем — любовь», — подумал он и положил белый конверт на край стола, углом засунул под зеленую лампу, чтоб не уронить и не забыть.
Мехрибан.
«Интересно, на работе ли она сегодня? Увидеть бы хоть одним глазком. Пройти по коридору и заглянуть в комнату переводчиков. Или вызвать ее к себе? Увидеть издалека или вызвать сюда, в кабинет? Что лучше?»
Сегодня он еще не видел ее, но точно знал, что одета она по-европейски, во что-то манящее, откровенное, глаз от чего не оторвать; чадра оставалась для нее необходимой только для иранской жизни, что начиналась за порогом советского клуба. Там, на улицах, без мрачной чадры запрещено было женщине существовать, стражи иранской революции — оголтелые юнцы, смерчем носившиеся по Тегерану на мотоциклах, имели высочайшее право полоснуть ослушницу лезвием бритвы.
Мехрибан.
«Надо сделать над собой усилие. Весьма небольшое. Встать, выйти, пройти двадцать метров по холодным плиткам коридора, заглянуть в комнату переводчиков и вызвать ее в кабинет. Все просто. Очень. Ну давай же. Сделай это сам или прикажи кому-нибудь ее позвать. Сделаешь сам — лучше, но заметнее. Кого-нибудь попросить — безопаснее, но кого просить? Сару? Она, должно быть, надраивает сейчас коридор или моет туалет. Сара исполнительна, найти ее несложно. Решено, Сару».
Выдохнув, привстал в кресле…
Но тут, постучав, в больших роговых очках в дверь втиснулся Али. И с виноватой улыбкой доложил раису милую новость о том, что в пяти кварталах отсюда, возле базара и голубой мечети, напрочь умер, заглох «Москвич» с тиражом журнала «Ахбар», который Али не успел развезти по городу. Саша опомнился, Саша тряхнул головой и, выдав Али сумму на ремонт машины, незвучно поблагодарил экспедитора за то, что тот отвлек его от преступного и глупого намерения, которое едва не было осуществлено.
Али исчез, вкатилась Сара, но просьбы к ней он уже не высказал. «Пойду на угол, раис, куплю тебе фрукты, да?» — как обычно, спросила она, рассчитывая, как обычно, на его согласие. Согласие было получено, были мигом получены и деньги на фрукты. Саша, едва за ней закрылась дверь, сказал и ей спасибо за то, что привычным вопросом о фруктах Сара окончательно его отрезвила и еще дальше отодвинула от гибели.
Взглянув на письмо Светлане, он прижал к нему пятерню и всей ладонью ощутил исходящее от конверта тепло. «Родная моя, — сказал он Светлане, — люблю только тебя». Сказал так, почувствовал к самому себе уважение и даже в кресле уселся чуть по-другому: вальяжно, солидно, прочно. Взялся за казенные бумаги, но легкий, больше похожий на скребок, стук в дверь заставил его мгновенно напрячься.
Сразу понял, чьей единственной невесомой рукой он мог быть произведен, и солидность улетучилась из него как эфир из битого сосуда.
— Да, — бросил он, — войдите.
С листком бумаги замерла у двери, спрятала глаза.
Туфли, ножки, юбка, блузка в цветочек, смуглое лицо в охвате смоляных волос — все было им сразу, снизу вверх, прочитано и вызвало новый приступ восторга. «Счастье, — подумал он, — само пришло».
— У меня вопрос по тексту, раис, — сказала она.
— Интересно, — сказал он.
Переместилась к нему, как бабочка, легким подлетом, не касаясь земли.
Стала совсем рядом, параллельно, тонко очерченным боком, профилем маленькой груди; вот она, вот, на расстоянии его нетерпеливой, жаждущей руки.
Лист бумаги с текстом лежал теперь перед ними обоими на столе, объединяя взгляды и внимание. Оба смотрели на русские и персидские буквы, но он думал совсем не о тексте. О чем думала персиянка?
— Как перевести на фарси «скатертью дорога»? — тоненько спросила она. — Я не знаю, раис.
— Очень интересно, — сказал он. — Я думаю, смысл этой поговорки в сравнении скатерти с дорогой. Скатерть ровная, гладкая, такой же должна быть дорога. Вы понимаете? «Скатертью дорога — не скатертью, — подумал он. — Неужели это действительно ее волнует?»
— Теперь, кажется, понимаю, — сказала она. — Спасибо.
Сказала и не уходила. На лице подобие улыбки. Тайна, которая сводит с ума. Яд, который пьешь добровольно.
Желтое тегеранское тепло плыло за окном. Шелестел кондиционер. Сейф, стол, лампа, под которой белело письмо Светлане, два кожаных кресла, большой диван — зачем здесь эти бессмысленные предметы, зачем они вообще существует на свете?
«Господи, — вернулся он в разум, — почему она не уходит? Неужели чувствует то же, что и я? Если так, то ведь страшно, страшно то, к чему мы оба стремимся. Уйди же, уйди, иначе спасения не будет, и погибнем мы оба», — беззвучно внушал он ей, но она все медлила. Похоже, он был прав, не смысл русской поговорки держал ее возле него, но что-то другое, более важное, без чего в зависимой женской жизни никак не обойтись. Мехрибан.
— Извините, — спросил он, — у вас что-нибудь еще? «Придумай, задай вопрос, озадачь меня чем угодно, только не уходи!» — умолял он ее про себя, забыв, что несколькими секундами раньше с тем же жаром просил ее уйти.
— Есть еще одна проблема, раис.
Чуть заметно, едва-едва повернулась в его сторону, и запах свежих яблок, ее запах, волной прошелся по Саше. Он вдохнул его еще раз, почувствовал головокружение, а потом увидел ее влажные зовущие глаза.
И не осталось в нем более осторожности, как не осталось никакого разумного соображения вообще. Персиянка что-то рассказывала ему о трудностях перевода, но смысл в него уже не попадал.
«Чую с гибельным восторгом — пропадаю, пропадаю…» — вертелся Высоцкий в его сломавшемся мозгу. Ничего другого в нем уже не было.
Послушная и глупая его рука, совершив плавный перелет, опустилась на тело Мехрибан, на то его чувствительное женское место, что соединяет ноги со спиной. Персиянка неслышно вздохнула и замерла. «Привет тебе, Сухоруков», — почему-то подумал он.
В следующие мгновения он потянул ее к себе; она поддалась и вошла собою в его очертания так плотно и так идеально, словно была недостающей второй половинкой единой с ним раковины.
Купленные фрукты Сара просквозила струей из-под крана и разложила на фарфоровом блюде. Синие сливы, персики и красные груши, перепоясанные желтой виноградной гроздью, производили собою праздник для глаза и желание быть немедленно съеденными. С блюдом на торжественно вытянутых руках довольная Сара приблизилась к кабинету Сташевского и, как обычно, постучала. Ей никто не ответил. Она постучала еще раз и потащила на себя дверь. Дверь не поддалась; она была старинной, высокой, многократно крашенной белым маслом, с врезным сквозным замком, и понять, с какой стороны она закрыта, было нельзя. Сара несильно этому удивилась; она услышала шум кондиционера в кабинете и справедливо предположила, что раис отлучился ненадолго. «Ушел в посольство. Почту понес», — решила она.
Когда все кончилось на кожаном диване и Мехрибан, выскользнув из-под него, упорхнула, он взглянул на «Сейку» на мокром своем запястье и сильно удивился. Тридцать пять минут. С момента явления персиянки с текстом и до финального, затухающего перестука ее каблучков по кафелю коридора прошло всего тридцать пять минут. Подвиг. Он его совершил. Жаждал подвига и совершил. Большой герой.
Покинув диван, снова переместил себя за стол.
Ничего, кажется, не изменилось. За окном все так же золотилась осень. Шелестел кондиционер. На своих местах бессмысленно стояли кресла, стол, сейф и диван. Он заметил под лампой неотправленное письмо.
Его письмо. Светлане. Со словами любви, преданности, мечтой о скорой встрече. Что было абсолютной и истинной правдой.
Твою мать!
«Как мало требуется времени, чтоб сотворить гигантскую глупость, — подумал он, и вопрос „зачем?“, сопутствующий первому удивлению, автоматически выскочил у него следом. — Зачем, зачем, зачем?» Тотчас вспомнился дед, который однажды, расслабившись за рюмкой, учил его, неопытного тогда сосунка, как отличать настоящую любовь от ненастоящей. «Запомни, внук, все просто, — наставив на него чуть согнутый указующий сухой перст, говорил старик, — сакральный вопрос „зачем?“ никогда не возникает у мужика после общения с любимой женщиной; проклятое „зачем?“ и желание поскорее смыться терзают нас только тогда, когда мы имели дело с нелюбимой». «Дед опять прав, — заключил Саша. — Значит, Мехрибан все-таки не настоящая любовь? Но тогда зачем я, идиот, все это сделал? За каждый подвиг приходится платить — что теперь будет? Как платить? Чем?»
Последний вопрос был особенно интересен, он понял, что вместе с раскаянием в него вернулся страх. Страх, смешанный со стыдом. Душевная отрава особой гадкости. Определение «гадкость» придумалось точное, но мерзкое, на мгновение обрадовало его журналистскую суть, но тотчас заставило поморщиться.
«А впрочем, — зашевелился в нем тихий подлый голос, — стоит ли так казнить себя, старичок? Была же у тебя история с Анжелкой; она повторилась дважды с отягощающими обстоятельствами и… ничего, обошлось, ты в порядке, жив, здоров и даже откочевал в загранку. Что скажешь?» Подумал совсем немного и нашелся с ответом, что да, было, он признает, но… тогда он был на задании, ему приказали, и он был вынужден, а теперь? А теперь честная отговорка существовала для него только в одном и единственном варианте: в этом долбаном Иране он элементарно озверел без женщины, то есть опять виноват, по сути, не он, а те, которые сюда его послали. Отговорка, которую в застольном трепе поймет любой мужик, но которая вряд ли его оправдает перед ЦК, АПН и ГБ. Перестройка перестройкой, но иностранку, мусульманку, иранку ему не простят. Значит, карьере конец. И Светка… Что он скажет ей, как оправдается, чем докажет свою невиновность? «Никак и ничем, — ответил он себе, — перед Светкой все его оправдания рушатся, перед Светкой он гол и беззащитен, он получит свое сполна и поделом».
Взяв письмо, отправился в посольство. Прием диппочты заканчивался в два часа дня, надо было торопиться.
Под теплым ветерком и листопадом, будто солдатик, прошагал он по улице до ворот, был впущен дежурным комендантом Левой и ступил, как в кущи, в посольский парк, на асфальтовые дорожки среди чинар и платанов, пения птиц и журчания оросительных ручейков. Шел по прозрачному осеннему раю, но чувствовал себя как в аду: сейчас кто-нибудь встретится и заметит. Обязательно заметит, потому что написано, наверное, все на его глупой роже, штамп стоит, клеймо, отметина! Заметит, спросит и… что отвечать? Что он дурак, большой и непроходимый? Это и так ясно.
Но встречавшиеся по дороге люди были приветливы и милы, жали руку, говорили добрые слова, ободряли улыбками, и понемногу его отпустило. Никто еще ничего не знал. На ступеньках у входа перехвативший его Султан-заде пригласил в пятницу на плов, а уже в коридоре нагнавший чувачок Кузьмин по-товарищески шепнул, что дед, то есть посол, сегодня в духе, и, если у Саши есть проблемы, посетить его следует именно сейчас. «И он пока не знает, — ответил себе, глядя на Кузьмина, Сташевский. — Если б знал, сочувствовал бы мне со скрытым злорадством». Он помнил, с какой невинной улыбкой ненавидел его Кузьмин, когда в его присутствии посол похвалил Сашу за китайскую справку. Чувачок был любезен, но ядовит.
Бережно сдав письмо, он вернулся в бюро, поработал, не выходя из кабинета, над бумагами для Москвы и дождался конца рабочего дня.
Видел через окно, как покидают клуб его работники: Сара, Али, хохочущий Казарян; наконец, под руку с уважаемым родителем мимо него фарфорово проследовала Мехрибан, она была задумчива, тиха и прекрасна.
Саша вздрогнул: она была сейчас так хороша, что сразу вспомнились ему ослепительные мгновения их близости, бархат ее любопытных пальцев, быстрый неразборчивый лепет, дыхание ее живота и сдавленный последний вскрик. Вспомнились и перебились мыслью, которая удивила: а все-таки здорово, что это было, и молодец он, что это сделал. Но следующая, в сцепке с этой первой, пришедшая в голову идея удивила его еще больше. «Хочу еще, — внятно услышал он себя, — я не прочел этой изумительной книги, открыл лишь первую страницу, я хочу, я требую повторения, и… будь, что будет». Это было странно и труднообъяснимо ему самому, но это было так. Еще час назад его трясло от страха и презрения к себе за «подвиг», который он по дурости совершил. Но стоило ему снова увидеть Мехрибан, как могучий гормон желания пересилил гормон опасности, и чем сильнее первое придавливало второе, тем все более бледными и никчемными делались для него разумные предостережения, самобичевания и проклятия самому себе. «Если все так удачно прошло сегодня, почему бы не повторить это завтра? — пришла ему в голову еще одна отважная и неумная мысль. — Может, никто, никогда и ничего о нас вообще не узнает? Бывают же счастливые исключения!»
Наступившие дни, казалось, подтверждали его правоту.
Опыт в Бюро был отставлен, он все придумал заново, талантливо и просто. Подхватывал ее днем в городе у памятника Рудаки; через пять минут, миновав десяток лавок, торговавших знаменитыми пестрыми коврами, «Волга» подкатывала к его дому, через десять они пили чай, через двадцать панцирная сетка его матраса упруго подбрасывала их в небеса, через час с небольшим оба сидели на своих рабочих местах и занимались делом. Он был счастлив. Рядом с ее крохотностью чувствовал себя большим мужчиной, благородным воином, отважным великодушным львом. Он был счастлив. Она ни о чем его не спрашивала, дрожала от его прикосновений и, закатив глаза, отлетала в любовь покорно, нежно и завораживающе тихо. Он был счастлив, что изобрел идеальный вариант, медовый месяц длился уже две недели, и никто ничего не замечал. Во всяком случае, так ему казалось.
Однажды, углядев на ящике телевизора ушастого Чебурашку, игрушку, выжившую еще со времен Щенникова, Мехрибан прижала ее к себе и сказала, что ни за что не отдаст. Он был рад; он был готов одарить ее всеми земными дарами, лишь бы они пришлись ей по душе, а тут такая удача. Тем более что наивно-трогательный взгляд Чебурашки так походил на взгляд Мехрибан. «Она твоя, — сказал он, — ее зовут Чебурашка, пусть эта веселая игрушка навсегда останется с тобой».
А потом позвонил Макки. Неожиданность подстерегла, как ей положено, неожиданно.
— Искандер?
— Аббас!
Обрадовались оба, искренне, бурно, что и было взаимно высказано в самых первых словах.
«Откуда он знает мой телефон?» — мелькнуло у Саши, но вовремя спохватился, сообразив, что вопрос глуп.
Встретились на следующее утро. Обнялись, поглядели друг на друга, и Саша отметил, что Аббас тегеранский совсем не похож на себя московского; исчезла в нем иностранная важность, проявилась обыденность, даже обыкновенность. А все же Саша был Аббасу рад именно потому, что в персе был кусочек Москвы и их общих московских подвигов. Выходило, что среди всех иранцев Аббас был ему самым близким.
Был чудный теплый день, не жаркий, не холодный, редкий для осеннего Тегерана, и, понятно, Аббас повез его на теннис. Саша отнекивался, отсмеивался сперва, ни ракеток, ни кроссовок он из Москвы не привез, но Аббас снабдил его и первым, и вторым и привез в исламский теннисный клуб, разбитый в тени высоких густых деревьев на богатом севере Тегерана и закрытый для простых смертных.
Корт был хорош; красный грунт в меру укатан и сбрызнут перед игрой водяным душем из желтого шланга; теннисный бой удалился, оставив для них на скамейке для отдыха белоснежные махровые полотенца, бутылки с минеральной водой и банку запасных зеленых мячей. «Красиво, — подумал Саша. — Лучше, чем у нас в Лужниках, Лужники забиты народом, а здесь корты пусты; и потом, что в них исламского, мне непонятно».
Играли под мягким солнцем в удовольствие, не заводились, не ломались, знали, что силы примерно равны; потом неторопливо отдыхали, промокали лбы полотенцами, потягивали ледяную воду. «Как тебе Иран?» — спросил Макки. «Как и раньше. Любимая страна», — ответил Саша. «Как Тегеран?» — «Второй после Москвы». «Как тегеранские девушки? Желание возникает?» — спросил Аббас, и Саша, замешкав с ответом, напрягся: показалось ему, что Аббас неспроста задал такой вопрос, или не показалось? «Девушки прекрасны, всегда готов», — ответил Саша, Аббас кивнул, и Саша успокоился: показалось, конечно, откуда Аббасу знать о Мехрибан?
На соседний корт вышла молодая пара. Девушка была в хиджабе и шароварах, парень — в длинных брюках. Играть им было неудобно, теннис требовал свободы в одежде и раскованности в движениях, ислам — аскетизма и самодисциплины. Аббас осуждающе кивнул в сторону игравших, а больше бегавших за разлетавшимися по сторонам мячами, и подмигнул Саше. «Хиджаб и теннис — две вещи несовместные, сказал бы Пушкин», — поддержал товарища Саша; он посчитал свою шутку удачной, и крупно ошибся: следующая реплика Аббаса снова вогнала его в тревожный тупик. «Хиджаб — да, зачастую неудобен, — сказал, не спуская с него глаз Аббас, — но перед серьезным делом иранкам разрешено снимать платок. Мехрибан у тебя в Бюро АПН разве не снимает, когда надо, хиджаб?» «А когда надо?» — переспросил Саша, решив на юморе проскочить неудобное место. «Например, когда шеф, то есть ты, хочет увидеть всю ее красоту». Испуг пролетел по Сашиному лицу. «Снимает — не снимает, я внимания не обращал», — соврал он и тотчас спохватился, что соврал нелепо. Аббас иронично хмыкнул, должно быть, засек и ложь его, и испуг. «Неужели он что-нибудь знает? — мгновенно спросил себя Саша и мгновенно себе ответил, что нет, не может он знать ничего. Как „веваковец“ он в курсе, что в Бюро работает Мехрибан, но его интерес к ней — чистое совпадение, вопрос хиджаба, не более того. Но если не знает, зачем эта улыбочка, почти блудливая, у него на губах, зачем охотничий прищур в глазу и странные вопросы, которые у контрразведчиков не бывают случайными? Что все это означает, чего добивается господин Макки? Запутывает меня, затягивает петельку на шее, ждет, что я сам расколюсь? Значит, все-таки что-то знает? Я влип, я попал? Неужели попал?! Попал — не попал, ни в чем не признаюсь, — решил Саша, — буду стоять насмерть». «Пошли отсюда, — сказал он, — я хочу есть».
Аббас на время умолк и привез его в ресторан под открытым небом; от казана и мангалов на речном берегу шел вкусный дымок, пряно, остро пахло пловом и кебабом. Широкие тахты, на которых на кошмах и подушках полулежали люди, ножками своими покоились в воде, в довольно бурном ручье, с шумом струящемся по камням с северных предгорий Эльборза вниз, в Тегеран; смысл такого экзотичного местопребывания гостей заключался в том, что и в жару на воде было прохладно.
На самую дальнюю тахту увлек приятеля Аббас; не успели они опуститься на ковер, обложиться подушками и снять, как положено, обувь, как юноша-официант, пружиня по сходням-мосткам, доставил им аперитив: пару разожженных кальянов и кувшин с водой, в которой плавали куски льда.
Пир потек своим путем.
Для начала глотнули исламского пива: кисло-соленой белой бурды, не понравившейся Саше, но разогревшей аппетит. Потом жадно и много ели жареную, с корочкой баранину с белейшим, рассыпчатым, умягченным сливочным маслом горячим рисом, а потом из маленьких пузатых стаканчиков запивали жир и мясо крепчайшим черным чаем вприкуску с колотым полупрозрачным виноградным сахаром. И никакого, понятно, алкоголя; свежий воздух, свежее мясо, свежие мозги. «Здорово», — подумал Саша. После третьего стаканчика его настроение окончательно выровнялось, страхи и опасения унеслись речным потоком, развеялись чистым воздухом гор. Они болтали о многом и разном, вспоминали Москву, Анжелу и Танюшку, шутили и смеялись. «Ты пока в порядке, друг?» — с улыбкой спросил его Аббас. «В полном», — с улыбкой ответил Саша и для подтверждения выставил вперед большой палец. И как он мог подозревать Аббаса? «Саша, — сказал он себе, — ты просто мнительный, истеричный, слабоумный дебил». Сказал, затянулся кальяном и отлетел в кайф. Жизнь прекрасна.
Аббас допил чай и аккуратно опустил стаканчик на блюдце; перевел взгляд на подернутый дымкой дальний гребень гор и впал в задумчивость. Напротив него сидел его русский приятель, почти друг, и Аббаса мучила проблема, к которой он не знал как подступиться. Вернее, знал, но долго не мог решиться. Начинать было совестно, требовалось переступить через себя. Обнажить новое свое лицо. Требовалось неумолимо, и он переступил.
Шумел тревогой ручей, клонилось к закату единственное для всего живого солнце, без устали сновали челноки-официанты, в динамиках сплеталась ажурная паутина восточной мелодии.
— А насчет Мехрибан — все просто, — сказал Макки. — Ты мой друг, я тебя уважаю, я хочу, чтоб проблема разрешилась мирно, без боли для тебя… Мы не будем сообщать послу, вашим спецслужбам о том, что происходит между девушкой и тобой. Мы примем свои меры. Ты меня слышишь, Искандер?
Ах, вот оно как! Сашу полоснуло по сердцу. «Вот и все, — завертелось у него в голове. — Вшивый перс. Называет другом, но ставит раком и уже расстегивает ширинку. Все кончилось. Все кончилось? Если бы. Все только начинается. Все самое интересное. Стыд. Шантаж. Изгнание. Позор. И кара, кара, кара… Мне поделом, я заслужил, но Мехрибан совершенно не виновата! Невозможно допустить, чтоб этот скот тронул ее хоть пальцем…»
— Ты окажешь нам всего две услуги, — как сквозь вату, слышал он Аббаса. — Мое руководство гарантирует тебе возможность спокойно доработать весь срок и без осложнений вернуться в Москву. Ты меня слышишь, Искандер? Ради аллаха и нашей дружбы, я не хочу, чтоб ты попал в руки наших костоломов. Слышишь?
Он его слышал.
В его организме автоматом запустилось наработанное с детства приспособление. То, что помогало, когда выгоняли из школы, когда приходилось стоять перед строем, перед директрисой, родителями, дедом, Волковым, даже перед Светкой.
Молчать. Не видеть, не реагировать, не возражать, не отвечать. Впасть в безразличие. Молчать обесточенно и тупо. Пока из обвинителей или обидчиков не выйдет первый обжигающий пар, пока не подсядут батареи ярости и гнева. Раньше помогало. Поможет ли в этот раз?
— Эй, очнись!.. — Аббас тряс его за плечо. — Что с тобой, друг? Тебе плохо?
— Мне хорошо, — отрешенно сказал Саша. — Очень.
— Ты слышал, что я тебе говорил? Ты все понял, Искандер?
— Я подумаю, — сказал Саша.
«Я подумаю», — было его вторым надежным приспособлением, много раз помогавшим по жизни. «Никогда не торопись сразу соглашаться или мгновенно отказывать, — учил его дед. — Скажи: я подумаю, и возьми паузу. В человеке нет ничего глупее эмоций. Пауза дает возможность избавиться от эмоций и спокойно включить мозги. Я следователям, сталинским псам, так отвечал — помогало».
Аббас вез его домой и весь путь убеждал в преимуществах своего предложения. Саша молчал. Спросил лишь однажды: «Как ты узнал обо мне и Мехрибан?» Аббас усмехнулся и ничего не ответил, что означало, что Саша наивен и глуп. Вероятно, так и было. «Подловили, подглядели, подслушали, — подумал он про себя. Или… а вдруг?» Нелепое предположение влетело ему в голову, но было тотчас отброшено. «Не могла же она сама? Нет, конечно, нет. Бедная Мехрибан. Что они с ней сделают?»
Макки остановился неподалеку от дома. Движок не заглушил.
— Помни, Искандер, я твой друг…
— Не трогай Мехрибан. Она ни при чем.
— Всего две твои услуги — ты свободен, и она ни при чем. Я согласен.
— Я подумаю.
— У тебя есть сорок восемь часов. И мой телефон. Друг, два дня тебе даются на тихое, глубокое размышление. И предупреждаем: никаких активных акций, Искандер! Хуб?
Протянутую руку Саша не пожал.
Поднялся к себе.
Захлопнул дверь, скинул, как придется, пиджак, прошел в ванную, пустил воду из крана и… тут его достало. Мерзкая неуправляемая дрожь пробила до кончиков пальцев. Прекрасная жизнь разом свернулась, как испортившееся молоко, и свелась к одному элементарному вопросу: «Что делать?»
Виски и снова пошедшие в ход сигареты. Жадные глотки, затяжки и наступившая темнота немного успокоили, но помогли не очень.
Словно навязчивая местная реклама пепси, лезли в мозг два теоретически возможных выхода, но оба ни черта не годились. Самое беспомощное и подлое заключалось в том, что он ничем не мог помочь Мехрибан. Принять предложение Макки отпадало для Саши категорически и сразу. Предателей и сук он, как и дед, ненавидел люто и никаких оправданий для них не принимал. «Предателей — стрелять», — повторял он вслед за дедом, оба радовались, когда в Москве покончили с Пеньковским, даже выпили по этому поводу хорошей экспортной водки. Второй выход представлялся более предпочтительным, но и он, конечно, вел к беде. Требовалось немногое: поклониться Костромину упасть ему в кривые ноги, все в ярких красках поведать и попросить защиты. «Но подумай, к кому, в какие ноги ты будешь падать? — спросил себя Саша. — Или ты сын интеллигентных родителей, или ты обыкновенный советский жлоб, которому все равно, у кого просить защиты? И потом, что ты, блин, косноязычный златоуст, поведаешь резиденту? Что в офисе и дома ласкаешь Мехрибан, что любишь ее и потому попал в лапы иранской контрразведки? Что пытаешься спасти не только свою шкуру, но и жизнь чужой для всех, кроме тебя, персиянки?» Саша представил на мгновение кислое выражение костроминского лица, и ему стало противно.
«Есть, правда, еще один, третий выход, — вспомнил он. — Простой и честный. Путь героев и сильных натур». Пистолета у Саши не было, яда и газовой конфорки — тоже. Он представил себя висящим в петле, с синим, клоунским, вывалившимся языком, раскачивающимися ногами и поморщился от отвращения к собственному виду. «Нет, Сташевский, забудь, это не для тебя, — подумал он. — Не сможешь, кишка тонка. Слишком ценишь свое благополучие, вернее, свою единственную, любимую, бесценную жизнь. Жалкую свою жизнь. К тому же, смывшись, как из кино, из жизни, ты ничем не поможешь Мехрибан — значит, путь героев для тебя закрыт».
«Дедуля, где ты? — воззвал он в темное пространство перед собой. — Как поступил бы ты, дед, на моем месте? Знаю, ты бы на нем никогда не оказался, но если бы оказался, как?»
Но не было деда, и никакого ответа он не услышал. Никого не было рядом, поделиться было не с кем. Разве что с чувачком Кузьминым? Этот подскажет, посочувствует, а еще, чтобы долго не мучился, бросит на шею спасательный камень.
Он добил бутылку и, опустив стакан на полированную крышку казенного стола, окончательно понял, что осталось для него только одно — консул Костромин.
Он гэбэшник, замес его понятен, но, кажется, у него добрые глаза. Парадокс: гэбэшник с добрыми глазами. Как у учителя. Такие глаза поймут и простят. Не простят — пусть накажут. Но не сильно, не до самого бездыханного конца. А Мехрибан? Сможет ли, захочет ли учитель ей помочь? На этот вопрос ответа не было.
Наверху у Кизюна снова гуляли. Шаркали ногами и смеялись. «Дас ист фантастиш», — вспомнил Саша и подумал о том, что Кизюн редкий везунок. Смотрит порно и чувствует себя хорошо. А тут…
Он пребывал в темноте и прострации до тех пор, пока за спиной, на тумбочке не зазвонил телефон. Кто бы это? Аббас? Кузьмин? Кизюн? Может, Мехрибан? Нет, Мехрибан звонить не будет, он может сам ей позвонить, но зачем? — персы наверняка установили прослушку Все остальные ему неинтересны. Он не будет брать трубку. Его нет. Он умер. Он уже еле дышит. Дайте ему спокойно дожить последний вечер.
Телефон не унимался. Острый трезвон так неустанно долго, так требовательно терзал нервы, что пришлось поднять трубку.
— Сташевский? Костромин. Зайди.
— Когда, Андрей Иваныч? — разом подтянулся, окреп Сашин голос. — Завтра с утра?
— Прямо сейчас.
— Андрей Иваныч, я немного того, расслабился. Может, завтра?
— Немедленно.
Столько железа было в этом «немедленно», что Саше пришлось протрезветь. «Вот и хорошо, — сообразил он. — На ловца и зверь, и будь что будет». Через пять коротких мандражных минут он сбежал к подъезду, освещенному зеленой лампочкой, и приблизился к своей «Волге».
Ехал лихо, обгонял тихоходных персов, шарил рулем из стороны в сторону, но никто к нему не прицепился.
Пока ехал, пытался понять, как рассказывать Костромину о вонючем предложении Макки. Поначалу решил, что потребуется правда, но смекнул, что, если выкладывать всю правду, придется открывать историю с Мехрибан. Нужно ли было это делать? Лишний вопрос. Не нужно, нежелательно, недопустимо, Костромину конечно, нужно, ему, Сташевскому, — запрещено. Как быть?
Как быть? — не придумал.
На втором этаже генконсульства за неплотно сдвинутыми жалюзи светилось единственное окно. «Ждет», — усмехнулся Саша и, уже нажимая на кнопку звонка дежурного, со всей возможной сейчас для него твердостью решил, что будет действовать по ситуации. «Жизнь покажет», — вспомнил он слова Орла и подумал, что Толька не дурак. Как завяжется разговор, куда пойдет — от этого будет зависеть Сашин рассказ. Мудро. Какого хрена «резак» выхватил его из вечерней темноты, почти ночи? До завтра, что ли, не могло переждать ГБ? Что за дела?! Впрочем, дальней, скрытой и ноющей точкой желудка он уже чувствовал, зачем его вызвал Костромин. «Да, Сташевский, да, — сказал он себе. — Ты ведь и сам не можешь ждать до завтра. Время Аббаса пошло. Тик-так, тик-так. Сорок восемь часов. Помни о смерти».
Костромин его, действительно, ждал. Собранный, строгий, даже суровый. Выпивший с предыдущей ночи, но успевший опохмелиться и привести себя в цветочную свежесть. «Точно как учитель перед экзаменом», — определил Саша.
— Садись, — сказал консул, указав рукой на стол.
«Тяни билет, садись и готовься», — перефразировал про себя Саша.
На столе стояли маслины, лед и традиционный «Ред лэйбл», смотреть на который Саша уже не мог. Но сесть пришлось.
«Учитель» наполнил тяжелые стаканы рыжей жидкостью, чокнулся.
— Выпей со мной…
— Да я уже как бы… — замежевался Саша, — не могу больше, спасибо…
— Выпей, легче будет! — приказал Костромин и всучил ему стакан.
«Что значит „легче будет“? На какой предмет? Что он имеет в виду?»
Но выпить пришлось; пошло мерзко, с икотой, почти с рыгом.
— Извините, — сказал Саша.
— Не за это извиняться надо, Сташевский, за другое. — Костромин забросил в рот маслину и приблизил к Саше круглое лицо. — Что у тебя с этой… Мехрибан? Говори все как есть.
«Что значит все как есть? Знает или нет?»
— Мехрибан работает нормально. Девушка старательная, я доволен.
— Еще б ты не был доволен. Девка красивая, молодая, наверное, горячая. Горячая? Говори, колись, чего уж там…
«Врет. Не знает. Гонит. Догадывается. Пусть гонит. Отступать буду по сантиметру».
— Я не понял, Андрей Иваныч: вы на что намекаете?
Костромин снова плеснул в емкости виски.
— Твое здоровье. Оно тебе сейчас понадобится.
Саша заглотнул спиртное и удивился легкости, с которой оно в него влилось. «Не иначе как нервы помогли, — подумал он. — Нервы отворили вены, открыли второе алкогольное дыхание — теперь его ничто не возьмет. Гони дальше, Костромин, послушаем!»
— Нашел себе… персючку. Не мог как нормальный мужик: медсестру советскую из нашего госпиталя завести, секретаршу, машинистку из торгпредства, да мало ли в колонии наших баб, которые бы с тобой стали! Нет, угораздило! Знаешь ли ты, куда влетел? В медовую ловушку, так это у профессионалов называется, а в переводе для таких, как ты: сгорел на бабе. Пустил слюни и спустил штаны. Дурак ты последний.
«Медовая ловушка. Сгорел на бабе. Врет? На пушку берет? Или все уже знает?»
— Андрей Иваныч, такого разговора не понимаю. Если что-то конкретное — скажите. А так, намеками пугать меня не надо. Я все же не зря с Альбертом сотрудничал.
— Ладно, Шестернев. Ты мужик, и я мужик, бывает с нами такое, ты не первый и не последний — ловят нас бабы на сладкое, куда деваться. Тем более ты молодой, не по своей воле без жены приехал — я правильно понимаю? Вот. Значит, полвины с тебя долой. И давай-ка мы с тобой, Александр, как мужики поговорим. Можешь не признаваться, я все равно все знаю.
«Знает. Выследил. Капнули. Донесли. Спасибо. Молодцы!»
— Ничего не было.
— Ясное дело: ты трахал диван. Еще спасибо скажи, что иранцы тебе на хвост не сели. Или уже сели?
— Никто мне никуда не сел.
— Значит, сядут. И выхода у тебя не останется. Не к послу Капышину ты тогда побежишь — ко мне. Прибежишь и скажешь: Андрей Иваныч, защити. А как я тебя защищать буду, если ты мне не доверяешь, открыться не хочешь. Причем добровольно, в духе перестройки и гласности. Я тебя, Шестернев, в ванну с серной кислотой окунать не собираюсь.
«Если сейчас признаюсь, смогу рассказать ему про Макки, и тогда будет шанс, что он меня как-то прикроет. Не признаюсь, угроза Макки остается. Часы идут. Тик-так, тик-так… Время еще есть. Что делать? Что делать, дед?»
Саша налил себе виски, выпил махом. Зажевал маслиной.
— Ну, Сташевский? Чего задумался, второй секретарь? Время бежит. Я жду. Страна ждет. Вспоившая, вскормившая тебя страна ждет, как пойдет у нас с тобой дело.
«Нет у меня выхода, дед. Макки я боюсь больше. Гэбэшники — не подарок, но они родненькие, свои, от них хоть знаешь, чего ждать, дальше Колымы не зашлют, а персы… черт их знает, сразу могут голову оторвать или напялить на кол… И потом, не становиться же мне предателем, дед!»
— Мехрибан ни в чем не виновата, — сказал Саша. — Все я.
— Наконец-то!.. Орел! Девчонку выгораживаешь — благородно… — Теперь выпил Костромин; выпил и закашлялся… — Зараза нерусская, плохо пошла…
— Что дальше? Как наказывать будете, Андрей Иваныч?
«Сказать про Макки? Самое время. Или подождать? Послушать, до чего он договорится?»
— А дальше, Александр, ты у меня в руках. Вышлю тебя в Союз, следом телегу накатаю, уволю с работы с выговором строгим, чтоб никуда тебя больше на идеологическое место не взяли, а еще сделаю невыездным, ну и так далее. Короче, капитально сломаю тебе жизнь….
— За что так много, Андрей Иваныч? За любовь?
— Вот именно, за блядство твое. Да еще иностранное. Наказать придется вдвойне. Сурово наказать.
Сделав паузу, Костромин всем своим неповоротным туловом подался в сторону Саши и пристально, цепко вгляделся в знакомое, настороженное лицо.
«Учитель хренов, оглашай приговор. Казнь, кастрация, ссылка?»
— Хотя есть у тебя, сынок, возможность выжить. Одна и единственная, — неожиданно сказал Костромин. — Если сдюжишь — простим, руку пожмем и все такое. Как, кстати, у тебя на работе?
«Что ему моя работа? Темнит. Закладывает петли».
— Москва вроде бы довольна. Выпускаем бюллетень, увеличиваем количество публикаций.
— Сынок! Подотрись ты своими публикациями! Неужели думаешь, за этим тебя сюда прислали? Нет, дорогой. Мне и стране другое от тебя требуется… — Костромин так близко придвинулся к Саше, что родинка на нижней его губе выросла до размеров сизой горошины…
«До чего же некрасивы люди при жизни. Еще отвратительней они в гробу».
— …Мне агентура нужна, Шестернев, люди, сеть, понимаешь? Чем больше, тем лучше.
— Понимаю, Андрей Иваныч.
«Я-то здесь при чем? Это твой геморрой, резак».
— Ты поедешь в известную тебе газету «Захматкеш», к своему знакомому издателю, господину Реза Наджи. Слушай в оба уха, сынок. Ты сделаешь так, чтобы он подписал бумагу, которую я тебе дам. Как добьешься — не знаю. Уговори, заговори, обаяй, как эту свою Мехрибан, припугни, наобещай — все таланты в ход пусти. Бумага, кстати сказать, ничтожная. «Я такой-то согласен оказывать услуги работникам советского консульства в Тегеране». Все! Остальное — дело не твое. И, главное, денег ему сунь, обязательно, чтобы взял. В бюджете твоего Бюро есть статья расходов за публикации в местной прессе. Это наши деньги, Александр, комитетские, ты должен это знать. Возьми с запасом, тыщенок пять-шесть туманов, по ходу разберешься, но много не давай, не балуй…
«Да это вербовка в чистом виде! Слово отвратительное, смысл еще лучше. Но честь оказана именно тебе, гордись!..»
— Андрей Иваныч, извините, это вербовка?
— Теперь правильно формулируешь. Вербовка — высшая точка наших усилий и божественно звучит, согласись. Вербовка!.. А почему божественно? Потому что делать тебе ничего особенного не надо, и что опыта нет — не страшно, даже лучше для Наджи, напряга для него меньше. Подпись, простая его закорючка, а лучше отпечаток пальца, и он наш.
«Вербовка, вербовка — родная винтовка, горячее сердце в груди… Стоп, при чем здесь Светлов? Поэзия спасает от страха?.. Эти умники выбрали Наджи. Глупость! Абсолютно непроходимый вариант. Глупость или подстава».
— Он откажется. Насколько я знаю, Наджи — упертый хомейнист. В лучшем случае выставит меня коленом под зад, в худшем… Андрей Иваныч, бросьте Наджи, это ошибка!
— Не откажется он, не должен. Щенников глубоко почву разрыхлил, все подготовил, но сгорел, как герой, по другому делу и не успел. Теперь ты, молодой и перспективный, дело завершишь. Александр, это приказ.
«Суетится. Очень хочет. Понятно, у него тоже есть начальство и виды на свою карьеру… Я подхвачу знамя из рук упавшего бойца. Потом, возможно, и сам упаду. Нормальный ход. Дело безнадежное. Деваться мне некуда».
— Я согласен.
Костромин наполнил емкости напитком; стаканы состукнулись в пространстве, и ток единения с ГБ стеганул Сашу по нижней части живота.
— Молодец… Да, ход рисковый, — сказал Костромин. — Не пугаю, но… он может и крик поднять, и полицию вызвать — на любую провокацию пойти. Тогда первым делом уничтожишь бумагу, обо мне — ни слова…
«Боится скандала и высылки. Жертвует мною как пешкой. Тоже нормально. Страх и вранье — вот на чем они стоят. И я вместе с ними».
— Я вас понял.
— Можешь отказаться, сынок. Имеешь право. Подумай. Лучше сразу отказаться, чем после в штаны наложить. Но учти: договор у нас с тобой — железо. Если откажешься — высылка тебе и наказание по полному меню. Извини.
«Чистый, блин, штрафбат. Грудь в крестах или голова в кустах. Русская классика, от нее — никуда».
— Я не откажусь… Завтра поеду к Наджи… На бумагу можно взглянуть?
Костромин неожиданно крепко сжал ему руку своей бескостной рукой.
— Знал я, сынок, ты не подведешь. А сдюжишь — много тебе простится, от меня, от руководства ни в чем тебе отказа не будет. Кстати, не думай, что будешь в одиночестве, наши люди тебе пособят.
— Чем? Кто?
— Подстрахуют, увидишь… — Встал и направился к сейфу; клацнул ручкой и, отвалив в сторону дверцу, извлек заготовленный типографский бланк.
«Я такой-то согласен оказывать услуги работникам советского посольства в Тегеране», — прочел Саша и усмехнулся, вспомнив, что почти такую же рабскую бумагу подписал в Москве у Альберта.
«Ты жаждал подвига, сексот, — вот он. Чистое извращение. Уговоришь Наджи — станешь героем. Героем ГБ местного значения, но все-таки. Тогда и расскажешь Костромину про Макки. Надо продержаться. Время еще есть».
Он спрятал бумагу в накладной карман джинсовой куртки. «Бумага — судьба», — мелькнуло у него. Выпили по последней, и вместе с последней маслиной его озадачила любопытная мысль. «Интересно бы знать, — подумал он, — скольких лопушков типа меня отправил на первую вербовку Костромин? И еще: случайно ли в моем конкретном примере сработал механизм с Мехрибан или это отработанный ГБ прием? Посылают мужика в загранкомандировку одного, ставят его в невыносимые, без женщин, условия, потом дожидаются, пока он влипнет в медовую ловушку, а потом безнаказанно его шантажируют? Значит ли это, что все советские законы прописаны под ГБ?»
Отвечать он не стал, не хотел выглядеть идиотом.
Домой вернулся не поздно; у двери ждал сюрприз.
Волос был порван.
«Кров обыскали, — сообразил он. — Заинтересовались наконец-то. Что нашли? Ясно, что. Подтирки в туалетном ведерке. На них огромное количество полезной информации. На здоровье.
Аббас не спит, Аббас бодрствует, Аббас всегда на посту», — подумал он и послал Аббаса подальше. Виски помогало оставаться смелым.
«Спать, — сказал он себе, — хочу спать. Завтра все как-нибудь определится». Завтра он сделает все, что сможет.
Скинул куртку с бумагой-судьбой, проковылял в туалет, умылся.
«Я гений, — сказал он себе. — Совершил гениальное безумие с Мехрибан, теперь согласился на новое безумие — с Наджи. Ничего он не подпишет, выставит меня со свистом и полицией, и я получу от ГБ люлей по полной программе. Очень хорошо. Пусть высылают, пишут телегу, пусть ломают жизнь. Классно. Жалко только Мехрибан и то, что больше никогда… Любимая моя. Воспоминание, которое пребудет вечно. Как хочется услышать голос, колокольчик высокой серебряной пробы. Позвонить? Нельзя. Скотина Аббас ее пасет».
Разделся, упал на панцирную сетку кровати, качнулся, как на батуте, закрыл глаза.
«Виноват, — подумал он. — Перед Мехрибан и Светкой. Перед родителями и тобой, дед. Перед послом Капышиным и Костроминым. Перед страной и Горбачевым. Виноват, виноват, виноват. Перед всеми. Нагадил, напакостил, наследил. Я Сташевский, он же Шестернев, абсолютно виноватый засранец».
Во сне он бежал по Садовой за Светкой, кричал, что купил билеты на «Место встречи изменить нельзя», что они опаздывают в «Горизонт», но она, не останавливаясь, показывала ему спину и скользящим, полетным шагом скорохода продолжала от него удаляться; он попытался ухватить ее за пальто, наконец, изловчившись, выпростав на неимоверную длину руку, уцепился за хлястик, но только тряпка осталась у него в пятерне, а Светка скрылась за высокой красной дверью; он постучал в эту дверь раз и два, отбивая кулаки, он с криком: «Светка!», что было сил, наносил удары по красному дерматину, но дверь и не думала открываться.
Удары становились все громче, он проснулся и не сразу сориентировал себя в пространстве.
Ага. Стучали и били наверху, у Кизюна. Непривычно громкий гвалт перемежался мужским ревом, падением тяжелых предметов, звоном разбитого стекла. Он услышал гортанный, возмущенный голос Кизюна, но последовал удар, и голос превратился в мычание и раненый стон. Драка? Передрались после порнухи? Витьку бьют?
Надо подняться наверх. Одеться, подняться наверх и Витьке помочь.
Зажег свет, начал спешно одеваться. Рубашка, брюки, носки. Где эти долбаные носки? Черт с ними!
Кое-как одевшись, шагнул в прихожую и тут услышал, что шумный ком, вывалившись из Витькиной квартиры, катится все ниже, все ближе к его квартире.
Взялся за ручку двери, но прежде механически приложился к глазку.
Трое амбалов с превеликим трудом стаскивали по лестнице Витьку; с его лица капала кровь, руки были скованы наручниками, но сопротивления он не прекращал: бил нападавших мощными ногами, наскакивал на них головой и крыл русским матом.
Выйти! Вступить в драку и Витьку отбить! Кто на него напал? Полиция? ВЕВАК? Неважно! Важно, что Витька свой!
Повернул ключ в замке…
— Консулу, срочно, помоги! — услышал он Витькин крик и понял, что Кизюн, не называя имени, обращается к нему. Чем помочь? Выйти? Конечно. Вступить в драку? Наверное. Чем еще?
Не вышел.
Замер в оцепенении, так и не распахнув дверь.
Витькин голос еще раз повторил про консула и помощь и быстро затих, перекрытый стенами дома.
Спустя минуту Саша схватил сигарету и меж нервными затяжками попытался осмыслить свой невыход. Что это было? Почему? Полусонная медлительность? Осмотрительность? Конспирация? Трезвое понимание того, что в той конкретной схватке помочь он, в сущности, ничем не сможет, или простая тупая трусость? Последнюю причину он попытался отбросить сразу, но скорость, с которой он это сделал, показалась подозрительной даже ему самому. «Все ясно, — сказал он себе, — я рожден героем. Слава богу, что никто, кроме меня, об этом не знает».
Зато он сразу позвонил Костромину Время было ночное, но трубку сняли быстро. Саша поспешно выложил то, что только что произошло. «Вашу мать! — обрезал его Костромин. — Ты-то хоть не подведи!»
Попытался снова заснуть. Не получалось. В глазах рельефно стоял Кизюн, воображаемые картины того, что происходит с ним после ареста. Фантазия, как обычно, превосходила жутью реальность, сердце стучало, и сон не забирал. Кизюна бьют, вместе с кровью он выплевывает зубы, матерится неразборчиво и глухо. Кизюна бросают в зиндан, вонючую яму, отрытую в земле, покрытую сверху решеткой, по которой ходит охрана. Кизюна в зиндане кусают голодные крысы, он, требуя консула, из последних сил кричит — охрана смеется, ей в удовольствие охранник мочится сверху на арестанта.
«На войне, как на войне, — думал Саша. — Вот тебе и порнуха. Дымовая завеса, хитрый ход. То, что Витьку так жестко взяли, говорит о том, что под прикрытием порнухи он свой подвиг успел совершить. Завтра на очередной свой подвиг пойдешь ты».
Он понимал, что его вполне мирный поход к Наджи ни в какое сравнение не идет с тем, что досталось Кизюну Но понимал, чувствовал и то, что без Костромина ему вряд ли удастся выскочить из ловушки Макки.
Было сорок восемь. Осталось тридцать шесть.
Абзац наступит накануне восстания.
Лодка вошла в мрачный грот, своды были тесными, просвет не наблюдался.
Ориентиры были сбиты, мысли разорваны, ответы не находились.
В сон провалился мучительно, так и не решив главной проблемы.
А утром проснулся бодрым и свежим ровно в семь ноль-ноль.
Так был устроен его организм: рано ли он ложился накануне, поздно ли, трезвым или захмелевшим, стоило ему наметить час подъема, как точно в этот миг, безо всякого будильника, открывались миру его чистые карие глаза.
Проснулся с улыбкой солнцу, твердостью в намерениях и ясным пониманием того, что в жизни не существует непоправимых ситуаций и что одна-единственная трагедия человека, которую никак не поправишь, есть неизлечимая болезнь и смерть. Так учила его мама. Нехитрая мудрость, которую не стоит забывать. Он вспомнил мать с благодарностью и, покинув панцирный матрас, распахнул окно.
Гимнастика добавила уверенности и силы. Всего полчаса времени, прохладный воздух, суровый голос Высоцкого, певшего в магнитофоне о далекой и близкой войне, гантели, отжимания и бег по квартире принесли ему победоносное настроение; душ, стакан апельсинового сока и легкий завтрак превратили в супермена. Он стал велик и всемогущ, Наджи, в сравнении с ним, мал и слаб. Сейчас он отправится к нему громоподобно, накроет, как внезапная гроза, прибьет испугом и, как единственный шанс на спасение, продемонстрирует несчастному издателю костроминскую бумагу. Наджи потянет к ней руки и, плача, будет умолять позволить ему подписать документ, наконец, великодушно такую возможность получит, жадно подпишет и рассыплется перед Сашей в цветастых восточных благодарностях.
Мечты, мечты, где ваша сладость? Саша усмехнулся.
Оделся вполне обыкновенно: серый галстук, белая рубашка, серый костюм; в субъекте, идущем на подвиг, решил он, ничто не должно привлекать чужое внимание. Не сразу сумел толково повязать галстук, посетила мысль о нервах, но тотчас была категорически отвергнута: никаких нервов, с чего бы? он едет на обычную деловую встречу. Милую беседу с радикальным персом. Чай, халва, стихи, анекдоты.
«Брать ли на операцию свой пистолет и патроны?» — спросил он себя и, ответив однозначно, что да, конечно, тиснул в кейс новенький ежедневник и любимую ручку «Паркер» — подарки отца.
Вдруг подумал о письмах и бумагах, которые, как в кино, перед уходом следовало бы уничтожить — неизвестно, вернется ли он в жилище или окажется в зиндане, в соседстве с Кизюном. Потом опомнился, что все возможные в квартире бумажки уже скопированы и прочитаны вчерашним нашествием отважных веваковцев, и порадовался, что расширил их кругозор.
Шофера Рустема решил не вызывать, зачем посвящать порядочного человека в грязные журналистские игры? Адрес он знает, сам прекрасно сядет за руль и прямиком поедет в «Захматкеш». Звонить Наджи, пожалуй, не стоит, зачем обременять Макки и господ веваковцев лишней работой? Сегодня вторник, почти полдень, Наджи обязан быть на месте. И в Бюро он не станет заезжать, встреча с Мехрибан была бы нежелательна, он мечтает о том, чтоб ее увидеть, но именно сейчас встреча с ней могла бы пустить операцию по предсказуемому, но неправильному пути. На кожаный диван в кабинете.
«Отставить мандраж, — сказал он себе. — Шутки шутками, но позвонить в Бюро старшему переводчику Казаряну все же стоит». Он всегда так делал, когда задерживался, звонил Алику и предупреждал, что будет позже.
Приблизился к телефону и, матюгнувшись, вспомнил, что обойтись звонком не получится: деньги, которые требовались на подкуп Наджи, находились в сейфе, в его кабинете в Бюро, и, значит, придется заехать на работу. Хоть мельком, незаметно, косым дождем, но все-таки придется. Главное, чтобы она его не заметила.
Подъехав к клубу вьюном проник в вестибюль и скрылся в своем кабинете. Деньги из сейфа — одна минута; Костромин говорил о пяти-шести тысячах, дурак он, этот Костромин, на всякий случай он возьмет десять, разделит их на две равные части, и пусть будут. Вот так, две по пять, по одной аккуратной пачке в каждом внутреннем кармане пиджака. Все, можно идти.
Ноги вывели его в коридор, должны были довести до входной двери и вынести на улицу, но вдруг, не подчинившись, повернули и потащили Сашу к комнате переводчиков. Как будто решили за него, что увидеть ее издали, хоть одним глазком, просто увидеть и уйти — ничем ему не грозит.
Увидел, что на месте ее нет.
И его увидели.
Почтенный господин Гахремани, отец Мехрибан, сразу вышел к нему в коридор.
— Раис, дочь просила передать, что заболела. Неделю будет болеть. Я надеюсь, вы все понимаете, раис…
Понимал ли он? Еще бы. Скотина Макки дал ему сорок восемь часов, но прихватил Мехрибан заранее. Чтоб давить на него, чтоб вынудить его на звонок и согласие. Примитивный неизобретательный шантаж. Господи, как они все похожи. Что ГБ, что ВЕВАК — один черт, дружки не разлей вода. Удачная пакость одних мгновенно пускается в ход другими. Браво. Аплодисменты. Но нет, Макки, зря ты надеешься на благорасположение начальства, тебе не обломится, я тебя подведу. Хотя… я ведь тоже надеюсь на милость своих гэбэшных хозяев, разве не так? Так. Мы с тобой, Аббас, в одном и том же дерьме. Нас с тобой не жалко, друган, жалко только Мехрибан…
Ехал по городу среди оранжевых такси и думал о персиянке.
Внезапно мысли его перескочили на Светлану, и утробная, ознобная тоска по ней, по Москве и по дому перехватила горло. «Светка, родная, я запутался, помоги», — мысленно закричал он ей через тысячи километров, уверенный в том, что она его услышит и поможет.
В этот момент он без ошибки почувствовал, что стоит ему воочию увидеть Светку, а еще лучше, коснуться ее руки, как страсть к Мехрибан выйдет из него, как ненужный выдох, и испарится навсегда. Он не верил в бога, но в проникающее, дальнее могущество Светки верил, как и в то, что она, вместе с родителями и дедом, постоянно его оберегает. Только сейчас он вдруг сообразил, почему никогда не придавал значения изменам. Потому что явление под названием Светка и его измены не имеют между собой ничего общего. Потому что, изменяя, он изменяет не Светлане, но только самому себе. Сам изменяет, сам себя за это казнит — так было после Анжелки. Или не казнит, так происходит после Мехрибан. Но если у Светки другое мнение, он сумеет ее переубедить, он вымолит прощение, потому что любит ее.
«Захматкеш» было выложено буквами на фасаде двухэтажного кирпичного здания. «Пан или пропал», — сказал себе Саша. Хотя прекрасно знал, что название газеты переводится как «труженик».
Подъезжая, вертел головой в поисках того, кто должен был ему пособить, но никого не смог обнаружить. «Спасибо тебе, Костромин, — подумал он. — Ты настоящий учитель».
Ласточку свою, бежевую «Волгу» с дипномерами примкнул к бордюру мостовой в пятидесяти метрах от редакции, и остаток пути прошел по серым плиткам тротуара как глубокомысленный уличный пешеход.
«Было тридцать шесть, осталось двадцать четыре, — думал он, — время еще есть, и вряд ли Макки предпримет что-нибудь радикальное до истечения ультиматума; так что у меня еще есть шанс все благополучно успеть: и обработать Наджи, и заручиться поддержкой Костромина».
Все ему было очевидно, кроме одного. «Ты идешь на это ради себя или ради Мехрибан?» — спрашивал он себя и не мог найти ответа. Пытался в это уравнение подставить ответ другой и вроде бы подходящий, что идет он на вербовку ради страны, в интересах Союза и как патриот, но этот ответ в уравнение никак не вставал, «не впрыгивал», как говорила когда-то так ценившая его математичка Клавдия Александровна, не впрыгивал потому, что был неправильным. Вопрос остался без ответа. «Не страшно, — решил он, — множество человеческих вопросов не имеют ответов».
Потревожил лежавшего у дверей мутноглазого пса; судя по сонной собаке, подумал он, давно никто в редакцию не заходил, но тотчас поправил себя, что это совсем не факт.
Седоусый охранник в черном френче с белыми ремнями, зацепив было Сашу взглядом, ни о чем его не спросил, но это Сашу не насторожило. Ток опасности уже покинул его, он был спокоен и расслаблен, он доверил себя судьбе. Узкий путь на второй этаж, проложенный меж завалами из старых газет, преодолел легко и даже изящно.
— Рад вас видеть, господин Наджи, — с порога главного кабинета мажорно объявил Саша. — Как самочувствие?
— О-о! Благодарю-у! А уж как я-то рад вас видеть! — просияв, ответствовал Наджи, подымаясь из неглубокого вертлявого кресла и протягивая гостю сразу обе мягкие изнеженные ладони. — Как ваше здоровье?
— Спасибо. Моя радость все равно вдвое больше вашей, — сказал, пожимая хозяину руки, Саша.
— Вы так думаете? В таком случае я не рад, я счастлив вас видеть, господин Сташевский, — сказал Наджи, указывая гостю на кресло напротив. — Счастье выше радости, согласитесь.
Оба поняли, что уже сказали друг другу «здравствуйте» и приветственная церемония завершена, пусть коротко, зато вполне традиционно. Оба поняли, что еще слишком рано говорить о делах. Бумага и деньги подогревали Сташевскому грудь, но он терпел.
Все тот же, на все руки, охранник в черном внес чай.
Последовала неторопливая церемония чая с очень важными разговорами о погоде, по ходу которых Саша все пытался сообразить, с чего начинать главную песню. Требовалась первая нота, единственная и точная. «Фальшь и разведка — две вещи несовместные», — сделал он открытие.
Солнце, выжигая комнату, заставляло его щуриться и невольно растягивать губы в узкой китайской улыбке.
И Наджи был мил, вежлив, вальяжен и сладок, в разговоре музыкально растягивал слова и фразы, постоянно употреблял «пожалуйста» и «о, будьте так любезны!», а с лица никогда не снимал улыбку, масленую и немного льстивую. «Манилов восточного разлива», — сказал себе Саша.
Все шло хорошо. Даже слишком.
— Господин Наджи, я приехал к вам затем, чтобы выразить свою самую серьезную благодарность, — сформулировал, наконец, Саша и порадовался точной восточной витиеватости придуманного захода. — Я имею в виду статьи, которые вы опубликовали в вашей газете.
— О, сущая ерунда. Орошение, танцы, спорт, что-то там еще. Не стоит ваших слов, — мягко отмахнулся Наджи, однако поднялся, задернул шторы, приложил палец к губам, имея в виду охранника, и объяснил: — Слишком много солнечной энергии…
«Счастье, что Манилов неглуп, — подумал Саша. — Сразу все сообразил. Симптом. Хочет, чует, но боится глаз и ушей. Боится глаз и ушей, но очень хочет».
— Помня о добром прошлом, двигайся в будущее. Так говорят ваши мудрецы, — сказал Саша и легким движением выложил из кейса на притемненный стол пачку денег… — Господин Наджи, я хочу предложить вашему вниманию новые печатные материалы…
— Хм… — мгновенно сработал условный рефлекс, и рука Наджи накрыла пачку старой газетой… — Обязательно почитаем и изучим. Очень интересно, господин Сташевский. Если подойдут, опубликуем. Но предупреждаю — если подойдут.
«Подлохматило, — с облегчением подумал Саша. — Сглотнул. Теперь легче».
— Сотрудничество — замечательная вещь, — сказал Саша. — Даже в нашем разделенном мире оно способно приносить таким журналистам, как мы с вами, взаимную пользу, не так ли?
— О, как красиво вы сказали! — радостно заулыбался Наджи. — Как кратко и правильно! Клянусь аллахом, как в рубай Хайяма!
«Пора», — подумал Саша. Выдохнул и снова набрал в легкие горячего воздуха.
— Потому, я думаю, самое главное, — сказал он, — чтобы сотрудничество осуществлялось по доброй воле, цивилизованно и, главное, на прочной договорной основе… — и еще одним легким движением распластал перед Наджи костроминскую бумагу.
«Я такой-то согласен оказывать услуги…» Пауза образовалась столь короткая, что слушатель со стороны едва бы ее различил; она оказалась достаточно длинной для того, чтобы Наджи прочел, осознал и, замотав головой, отодвинул бумагу от себя…
«Кашка бздит», — весьма кстати вспомнил Саша еще одно выражение Орлика: «Манилов киксует».
— Согласитесь, господин Наджи, — сказал он вслух, — именно прочная договорная основа дает возможность осуществлять сотрудничество долговременно и плодотворно… — и, снова пододвинув бумагу Наджи, изобразил на лице недоумение: что это вы вдруг? чего испугались, дорогой господин Наджи?
— Все так, — забито улыбнулся Наджи, — но у вас такая большая страна, а у меня такая маленькая газета — какие между нами могут быть договорные отношения? Лев не может дружить с зайцем… — Наджи мягко, но определенно переместил бумагу в сторону Саши…
«Абзац. Манилов уперся. Я знал. Дурак Костромин, осел я».
— Дело не в размерах, господин Наджи, в доброй воле сторон, а также в полном доверии, в настрое на позитив и взаимную выгоду… — заплетая такую словесную косицу, Саша хладнокровно накрыл бумагу второй пачкой извлеченных из кармана денег и возникший бутерброд снова передвинул к персу. «Я ваш друг, господин Наджи, берите, господин Наджи, я плохого не посоветую», — выражало при этом его лицо.
Пауза длилась чуть дольше первой.
Результат удивил.
Наджи вернул Саше и бутерброд, и первую пачку благодарности, извинительно улыбнулся и, сложив перед собой руки крестом, дал понять: это все, разговора больше не будет.
Все стало на свои места.
«Вот тебе и Манилов, — подумал Саша. — Чистый Собакевич. Отдавил ноги. Оставил без яиц».
Настаивать было бессмысленно. Важно было сохранить лицо. Как? Картинно, с равнодушием верблюда удалиться? Горячечно пожать руки и заверить в вечной дружбе? Оскорбиться и плюнуть хитроумному персу в лицо? Как?
«Вас точно здесь расстреляют, Сташевский, — вспомнил Саша рассказ деда и эти слова пожилого конвоира с винтовкой, негромко сказанные деду в спину на прогулке заключенных во дворе пересыльной тюрьмы в Подольске. — Я дам вам бумагу и карандаш, черкните записку жене, брату, свату, кому угодно — я отошлю… Просите перевода в Москву, жалуйтесь прокурору, Берии, хоть господу богу… Я вас узнал, я был на ваших концертах, я вас уважаю. Бегите отсюда, не оставайтесь здесь надолго, здесь — смерть».
Неторопливо, с безмолвным достоинством и насупленным лицом — пусть видит перс, что обидел в самых лучших чувствах, — Саша собрал со стола не пригодившийся «реквизит»; первым делом, вспомнив Костромина, умыкнул в кейс бумагу, за ней последовал второй денежный довесок. Размышления задержали его с первой порцией благодарности: не забирать было нелогичным, забрать — полным свинством, Наджи действительно публиковал апээновские материалы, так пусть он, красавец, в интересах Союза публикует и в будущем… И Саша великодушно оставил первую пачку, снова задвинул ее под газету и протянул Наджи руку.
— Как бы там ни было, я покидаю вас с надеждой на дальнейшее сотрудничество, господин Наджи.
— Это мои слова, — оттаял в улыбке Наджи. — Вы сняли у меня с языка…
Рукопожатие было крепким, потным и неискренним.
— …А анекдот, господин Сташевский? Где же ваши знаменитые анекдоты? Без анекдота я вас не отпущу…
— Анекдот готов, — сказал Саша. — Мой сегодняшний визит — вот самый смешной анекдот.
Вышел из редакции, резко повернул к машине.
Чуть изменившаяся походка выдавала раздражение. Но вокруг все было буднично и обыкновенно: мужчины в сером, женщины в черном, зеленые чинары, арыки, улица, солнце. Никакой для него опасности вроде бы не наблюдалось.
Усмешка на лице означала, что он проклинает себя, Наджи, Костромина, всеобщую торжествующую глупость, но более всего себя. «Герой, — говорил он себе. — Сильно ты отличился перед ГБ и помог Мехрибан. Настоящий герой. Завалил простое дело».
Усмешка сменилась удивлением, когда еще издали заметил возле своей «Волги» Кузьмина. Опершись на бежевый багажник, второй секретарь с безразличием, скрывавшим напряжение, покуривал и высматривал Сашу. «Так вот кого назначил в помощь большой учитель Костромин! Чувачка Кузьмина! Этот может, наверняка, — ядовито подумал Саша. — Гигант. Любое дело может с блеском подхватить и окончательно под фанфары похерить».
— Здорово, — сказал он Кузьмину.
— Привет, — ответил Кузьмин. — Как прошло?
— Нормально.
— А это вы видели?
Теперь Саша понял, почему волновался Кузьмин, поджидая его. Оба задних колеса на «Волге» были спущены. Случайность исключалась, дело свершила зловредная чужая рука: два колеса никогда не прокалываются одновременно. Саша, мгновенно вспомнив Макки, огляделся: Тегеран вокруг по-прежнему казался неторопливым и безразличным — маска, за которой скрывались опасность и смерть.
Саша тоже закурил.
«Что будем делать?» — спросил он Кузьмина. «Свалим, — сказал Кузьмин. — Потом пришлем аварийку, тачку пригонят в посольство». «Какие суки, — сказал Саша. — Ты на машине?» «Да, — ответил Кузьмин, — но на „Пежо“». «Одна запаска у меня в багажнике, — сказал Саша, — второе колесо снимем, отвезем в монтаж». «А смысл? — спросил Кузьмин. — Потеря времени. Давайте свалим». «Ты прав, — сказал Саша. — Езжай». Не будь триумфа у Наджи, он, скорее всего, последовал бы совету Кузьмина, но Наджи плюс проколотые колеса — это было слишком; толчки упрямой крови стукнули ему в голову, он завелся… «Свалим, Александр Григорьич. На хера нам подставляться». «Езжай, — сказал Саша. — Я останусь». Сваливать, то есть позорно бежать, ему сейчас совсем не хотелось; он уже сыграл труса, когда не вышел на лестницу в помощь Кизюну больше трусом не будет, потому что он не трус, но чувачку этого не понять…
«Я бы уехал», — сыграв желваками, ответил Кузьмин, и Саша понял, что Кузьмин оставил бы его с превеликим удовольствием, но приказ есть приказ, чувачок обязан Сашу прикрывать…
Минуту так пререкались они, может быть, две — больше свободного времени им было не дано; их время, сворачиваясь жгутом, стремглав исчезало в горловине судьбы, но они этого не чувствовали.
Саша стоял спиной к багажнику, Кузьмин — лицом к Саше, спиной к улице. Потому Саша первым заметил разогнавшийся, наезжавший на них вишневый автомобиль и лицо человека, сидевшего рядом с бешеным водителем.
«Аббас?» — только и спросил он себя, мелькнула мысль о том, как интересно кончается мужская дружба, но на явное осознание этого факта не хватило мгновений.
В последний крайний миг, толчком двух рук отшвырнув Кузьмина в сторону от двухсотсильного бензинового монстра, он успел его спасти, увернуться же сам не смог.
Бампер ударился о бампер, сталь о сталь; лязгнули, скрежетнули огромные ножницы и хрустнули, подломились обе перекусанные ими палки-ноги. Саша провалился в темень и мрак.
Под воскресенье, за три дня до Нового года снегопад прекратился, небо прояснилось, и людям Москвы одновременно явились мороз, солнце и хрустящая звонкая красота.
Светлана отложила томик Трифонова и засмотрелась в окно.
На глубокое небо, дальние дымы над фабричными трубами, розовые тени домов на снегу, отмороженные ветви деревьев, бесшумные коробочки троллейбусов и бессмысленных, с седьмого этажа, прохожих.
На время улетела воображением в неблизкие темы и чужие жизни, но снова возвратилась к своей тоске и к тому, что сегодня ей предстояло.
Орел — таран, Орел — доставала, Орел — асфальтовый каток. Чем иначе могла она себе объяснить его твердолобое упорство и то, что, в конце концов, он вырвал ее согласие сходить с ним в кино и провести вечер? Не любовью же? Элементарной охотой за телом, чем же еще! А если вдруг любовью? Если он действительно любит и предназначен ей судьбой? Если она не понимает пока своего счастья и поймет его только со временем? Господи, да примеров таких сколько угодно! Но ведь она-то его не любит! Она любит Сашу, одного только Сашу, больше никого. Но ведь Саша так долго молчит, Саша, похоже, канул и бросил ее. Скажите, что ей делать?
В ней снова начинался мучительный раздор между рассудком и скрытой, но всесильной женской природой. «Не паникуй, жди Сашу, — говорил ей рассудок, — он объявится, вернется, и все у вас будет хорошо». «Молодость твоя трещит по швам, — нашептывало природное естество, — время уходит, Саша может к тебе не вернуться вовсе, так не будь дурой, не теряй Тольку».
И все же она не понимала, как могла согласиться на кино. Согласие, которое означало — Толька уж наверняка посчитал именно так, — что она готова на некоторое с ним сближение. То есть как? Что значит «некоторое»? О каком сближении вообще может идти речь? Какова его конечная цель? Чушь все это, чушь и бред! Можно было бы позвонить, сослаться на головную боль, усталость, ужасную резню армян в Азербайджане, новость, потрясшую всю Москву, да мало ли на что еще, но, уважая себя, она делать этого не станет. Как не станет намываться, наряжаться и причесываться — просто сходит в кино, и все, пусть он скажет спасибо.
И душ приняла с ароматным шампунем, и причесалась а-ля Миррей Матье, и нарядилась, не очень, но все-таки — природой не позволено ей было забыть, что она женщина, молодая и красивая. «Ты куда?» — спросила Полина Леопольдовна. «В „Известия“», — ответила Светлана. Мать сделала вид, что поверила, но сказала, что они с отцом ждут ее завтра на даче, сами уедут сегодня, но чтобы завтра она обязательно приехала, помогла папе с дровами и печкой. И в шесть двадцать, с опозданием на двадцать минут, в наступившей уже темноте, на старинном и громком советском лифте Светлана спустилась вниз и вышла на чистый воздух, к городским огням, закутанным прохожим и морозному пару. Тотчас хлопнула дверца припаркованных неподалеку «Жигулей», и всеобщему обозрению явился Орел; он шел к ней в распахнутой синей «аляске», с решительными глазами и серьезным букетом на пятнадцать красных роз. «Привет!» — «Привет». Розы заставили ее внутренне сжаться: «Провинциальная пошлость! Куда я их дену?», но внешне на лице изображено было приятное удивление и благодарность. «Мне? Надо же». В машину села с непроницаемой улыбкой. В кино, так в кино, в конце концов, ничего плохого она не совершает, Толька просто друг, Толька не забудется и в наступление не пойдет, не посмеет, а если еще повезет с кино, то ничего, кроме пользы, ей не грозит. Не стоит рассказывать об этом Саше, но если он спросит сам, пожалуйста, она расскажет об этом легко и непринужденно, как о факте забавном и несущественном. «Толя, только кино, ты понял? Кино и более ничего», — на всякий случай сказала она и тотчас себя отругала за то, что выступает как пуганая малолетка. «Кино, только кино», — согласился с ней Анатолий тоном, в котором слышались ирония и некоторое превосходство: птичка уже была в клетке. «Кстати, куда мы едем? Что будем смотреть?» — «Любимое кино всех женщин мира!» «Ради бога, — подумала она, — пусть выпендривается и дальше, выпендрежника, если что, приструнить много легче, чем тихоню».
Розы лежали у нее на коленях, источали тонкий аромат, перебиваемый навязчивым и сладким его афтершейвом. «Надушился как извозчик», — подумала она, хотя никогда в жизни не видела ни одного извозчика. Зато она видела Толькин курносый профиль, крепкие скулы и литую шею на широких плечах — все то, что говорит женщине о мужской надежности и что так часто обманывает ее.
Он дерзко помчал ее по набережной замерзшей Москвы-реки, мимо высоких паров бассейна Москва, где массово отмокали москвичи и гости столицы, заиндевелой кремлевской стены, суетливой гостиницы «Россия», и привез к разлапистой высотке в Котельниках; свернул, как настоящий мужик, налево, тормознул лихим юзом и сказал, словно объявил о победе: «Прибыли».
Ах, «Иллюзион»! Ну, конечно, любимый кинотеатр, куда они так часто хаживали с Сашей… Снова вспомнилось и заныло сто крат повторенное имя.
Ах, «Мужчина и женщина»! Жак Трентиньян и Анук Эмме! Хм, он был прав, этот Толька-таран: любимый фильм всех женщин и достойных мужчин. Она видела его несколько раз прежде, но с удовольствием посмотрит еще.
В буфете под резными колоннами сталинского ампира был некоторый выбор: сок бурый томатный или светлый яблочный и бутерброды с пошехонским сыром — кусочки с завернутыми краями неплотно прилегали к черствому белому хлебу. Оказалось, что по душевному сродству — ей не могла не прийти в голову такая мысль — оба предпочли томатный; с пошехонским, хоть и заветренным, получилось очень даже вкусно, настоящее предкиношное угощение.
Анатолий был широк, уговаривал съесть еще один, кстати, последний бутерброд с сыром и сыпал шутками, удачными, признавала она; удачными настолько, что сперва она смеялась поневоле, а потом с охотой, и настроение ее поднималось, словно столбик термометра в летнюю жару. Тем более что, кроме своей аспирантуры, она давно нигде не была, особенно в местах новых или давно забытых, где, как сейчас, ей соседствовали преимущественно молодые глаза, молодые улыбки и общая на всех молодая вера в будущее советское счастье. Противостоять такому единодушному полю было трудно, да и не хотелось ей замыкаться в традиционной отечественной напряженности; в зал он ввел ее под руку и раскованный хохоток; она поймала себя на том, что от смеха ноют мышцы щек, ему ничего не сказала, себе призналась, что с Толькой ей просто и хорошо.
Картина, как обычно, зацепила сразу. Все в ней было знакомо и обжито, как в старом доме, все в ней было так искренне и так душевно, что снова вызвало переживание. Музыка, море, закат, спортивный автомобиль, Трентиньян, сквозь дождь и мглу несущийся к своей единственной Эмме, и, наконец, встреча и тихое счастье влюбленных снова выбили из Светланы слезы и простой вопрос: почему не бывает так всегда? Почему у нее с Сашей не так, хотя должно быть именно так, только так, не иначе! Интересно, ненароком выскочил вопрос: как могло бы быть у нее с Орлом? Покосившись на него, поглощенного фильмом, она себя отругала за вопрос, перечеркнула его в себе — он был незаконен и абсолютно глуп, но, странное дело, вопрос не провалился в память, не расплылся в ней бессмысленным пятном, но по ходу фильма и нежных сцен стал беспокоить ее напоминанием о себе и требованием ответа. Ответа, которого она не знала.
С Толькой, касавшимся ее горячего локтя, может быть, тоже происходило нечто подобное или, в силу реактивной мужской прыти, даже более яркое переживание — ничего удивительного, два молодых биополя взаимодействовали и подзаводили душевные механизмы друг друга. Иначе никаким другим научным фактом не объяснить того, что случилось пятью минутами позднее, когда музыка и фильм достигли кульминации, когда завороженный зал высоко вздохнул и звучно всхлипнул даже непрошибаемый, мечтавший о советском счастье молодой зритель.
«Я люблю тебя», — услышала легкий шепот Светлана, обернулась в сторону Анатолия, но сперва ничего не поняла.
Орел, словно окаменев, не отрывался от кино. «Был шепот или не было? — засомневалась Светлана. — Было ли короткое, как выдох, признание или ей так только показалось?» Толька, очарованный картиной, не шевелился. «Показалось, — решила Светлана. — Странно, кажется обычно то, чего желаешь и ждешь, но я ведь не желаю, не жду… или я вообще ничего в себе не понимаю?» Но, чудо, не успела она додумать, как его рука, действуя самостоятельно, будто сама умела мыслить и отвечать за свои поступки, пролезла под ручкой кресла на Светкину территорию и мягко легла на ее колено.
Оба продолжали неотрывно смотреть на экран, где в объятиях и нежности торжествовала французская любовь, но конкретное нашествие руки отвлекало их от фильма и заставляло думать о том, что происходит сейчас между ними и в них самих.
Светкина коленка была округлой, трепетной, горячей и желанной; Толина пятерня на ней с трудом удерживала себя в неподвижности, пресекая в себе кипящее желание дальнейшего продвижения.
Его рука была большой, работящей, тяжелой и теплой. Она грела коленку, как наполненная грелка, — долго, глубоко и щедро. Но ее тепло было не родным.
«Я глупа, — думала Светлана, попрекая собственное естество. — Сама виновата, сама допустила — и как я могла согласиться на такое кино?! И так он подло, в темноте, как тать и вор… Что делать? Не хочется его обижать, но, видимо, придется».
Она решительно сбросила с себя чужую руку.
Никакой реакции не последовало. Анатолий по-прежнему глазел на экран.
Фильм кончился.
Высветлив линялый зеленый шелк стен, вспыхнули бронзовые люстры потолка, ожили, зашевелились зрители, но ни он, ни она ни звуком не упомянули случившийся эпизод.
Он впервые обернулся к ней, и она отметила, что у него, обычно бледного, свекольно горят щеки. «Хорошее было кино», — сказал он. «Кино было хорошее, — с нажимом на первое слово ответила Светлана, — но больше я такого не хочу». Они переглянулись и много чего прочли друг у друга в глазах; Светлана отвернулась и, легко поднявшись, двинулась меж кресел к боковому проходу. Орел последовал за ней, за ее светлой пушистой головой, цветастым платком, наброшенным на серый норковый воротничок пальто, за всем ее невесомым обожаемым существом. Да, он был остановлен и отброшен, но все равно ликовал. «Могла бы заорать, уйти, врезать пощечину — но ведь не заорала, не врезала! Значит, не все для меня безнадежно и шанс есть?!»
«Скорее домой, — думала она. — Отсоединиться, отвязаться от него любой ценой, укрыться за толстыми стенами и больше никогда не вестись ни на какие его слова. Скорее, скорей…»
Вышли из «Иллюзиона» на холодный пронизывающий вечерний сквозняк. Он предложил ей где-нибудь посидеть, любое кафе, ресторан на выбор — отказалась. Предложил отвезти домой — посмотрела на него и сказала: нет. Он приблизился к ней, взяв за руку, поклялся, что «кино больше не повторится» и распахнул «Жигули».
Ехали молча. Наконец, он произнес единственное слово, которое она не могла не одобрить. Он сказал: «Прости», она кивнула.
Клятву он сдержал, хотя, судя по прыгающим по лицу желвакам, это далось ему нелегко: каждый мужчина знает, что автомобиль весьма удобен для того, чтоб нарушить данное женщине обещание быть благоразумным. Она оценила его благородную скованность; мало того, завидев издалека свой светло-желтый дом и три свои темных окна, она вспомнила, что в квартире пребывает сегодня одна, и лукавая мысль, не пригласить ли Орла на чай-кофе, ненароком влетела ей в голову, но, впрочем, тотчас в ней испарилась.
Вошли в подъезд, гулкий, сталинский, с высоким потолком и синими, разделенными бороздками на бездушные квадраты стенами. Она не хотела, чтобы он входил, начала прощаться на улице, но он, отжав тяжелую дверь, все-таки проследовал за ней в подъезд в интуитивном желании подольше не расставаться и проводить хотя бы до лифта. И вдруг предложил вместе встретить Новый год.
Она замешкала с ответом; она подумала о том, что вот, пожалуйста, все может для нее сложиться хорошо и даже благополучно. Вот Толька, вот она, вот Новый год на носу, хотя дожидаться его необязательно: можно прямо сейчас позвать Орла к себе и начать новую жизнь. Последнюю крамольную идею должно было бы тотчас растоптать сознание, но, к ее удивлению, этого не происходило; более того, Светлана поняла, что эта идея сознанием и рождена, что она и есть то, чего ей так в последнее время не хватало, и что теперь, с Анатолием, может так счастливо осуществиться.
Он, гордый, ждал ее решения, не торопил.
Медленно, растворившись накануне последнего слова в раздумьях, она двинулась к лифту.
Батарея крашенных поносной охрой почтовых ящиков, уродовавших вестибюль, оказалась на ее пути. Простая механика руководила ее взглядом, пустой и привычный автоматизм, но она вдруг заметила в круглой прорези своего двадцать седьмого ящика белую полосу. Сердце прыгнуло — конверт! Длинный, длиннее обычных советских, значит, международный, значит, от Саши. Мгновенно открыла ящик, достала, надорвала, чуть отвернувшись от Орла, близоруко вгляделась в текст. «Люблю», «единственная», «скоро буду с тобой» — нашла, прочла то, чего хотела, и другие слова долгого письма были ей уже не нужны; жизнь переменилась, обрела цвет и звук счастья.
— От кого письмо? — спросил Толя, хотя прекрасно понял, от кого.
Вместо ответа она вызвала лифт. Улыбалась далекой улыбкой, не имеющей отношения к тому, что здесь и сейчас происходило.
— Пока, — сказала она. — Пока, Толя. Я не смогу на Новый год. Правда, не смогу. Спасибо за вечер. Ты прости…
Захлопнулся лифт. Махнула ему на прощание, вознеслась как ангел ввысь, с улыбкой и блеском в глазах.
Он врезал кулаком по синей стене, и сильная боль принесла ему облегчение. Он вышел на улицу, на звездный простор, глотнул холодного воздуха и немного остудил мозги. «Еще не кончено», — произнес он вслух и рванул на себя дверцу «Жигулей».
Отдельная палата; на окнах жалюзи, словно решетки, на полу полоски солнца. Тюрьма.
Белый потолок, белые стены, белые простыни. Камера.
Блок, растяжка, гиря, противовес. Пытка.
Десять дней, две недели, вечность — сколько длилась пытка? Сколько он пролежал на спине с тяжелыми, словно чугунными, ногами, подвешенными в пространстве? Сташевский точно не помнил, но снова и снова вспоминал то, что с ним произошло. «Это была славная охота, — успокаивал он себя. — Настоящий долбаный подвиг. Когда еще выпадет такая удача? Когда еще ты сможешь так отличиться перед Отечеством, так помочь Мехрибан и так порадовать друга Макки?! У тебя перебиты ноги, но ты ему не уступил. Только зачем все это было? Ради чего? Где ты, учитель Костромин? Раскрой народу глубинный стратегический замысел! Где ты, падаль? Где твой чувачок Кузьмин? Почему не приходит? Жив ли? Или сильно занят, вылизывая тебе промежность?»
А потом, после вечности, Слава Егоров, хирург, благодетель и хороший человек, который, собственно, Сашу и откачал, сделал рентген его несчастных конечностей и, промычав, что все идет нормально, на новую вечность запаковал их в гипс. «Сперва подвешивали за ноги, теперь, как в испанский сапожок, заковали в гипс, — усмехался про себя Сташевский, — гуманная у нас медицина».
Ноги изводили болью, стреляли в сердце. «Повезло тебе, Санек, что всего только ноги», — уговаривал он себя и держался на уколах.
Утром, после завтрака, колола и ставила капельницу медсестра Раечка, курносая, черненькая, кругленькая симпатяга лет двадцати пяти, присланная сюда, в советский госпиталь Красного Креста в Тегеране вместе с мужем, тем самым спасителем Егоровым. Вечером колола яркая блондинка Вера; она была постарше и не замужем; в Тегеран ее направили потому, что она имела отличные характеристики от начальника и знала английский со словарем. Вера лучше Раечки владела шприцем, колола легче комара, но Саше одинаково нравилась и одна и другая. Обе были хохотушки, любили поболтать с молодым дипломатом, и Саше, которому не хватало общения, были необходимы обе. Одна приходила утром, другая к вечеру, весь же огромный, бесконечный день он пребывал в одиночестве и, чем придется, убивал время. Разглядывал портрет Хомейни, висевший, словно икона, в красном углу палаты — мудрый и грозный взгляд бородатого аятоллы почему-то смешил Сашу. Смотрел иранское ТВ — молитвенное и оттого однообразное, оно быстро надоедало и терпел его единственно ради отвлечения от боли. И много читал: на тумбочке, справа от койки, топорщилась стопка книг, принесенных Верой из госпитальной библиотеки; Саша начал было «Двенадцать стульев», но был сильно удивлен, обнаружив, что тридцать две страницы любимого текста выдраны из книги чьей-то безвестной любознательной рукой.
Но более всего — думал. Осоловев от книг, телевизора и Хомейни, он откидывался на спину, закрывал глаза, и в голове вспыхивала круговерть живых картинок, озвученных разнообразными вопросами, — такое начиналось кино. Простое кино, в котором невозможно было разобраться. Оно начиналось с Костромина и виски, продолжалось сладким Наджи и зловещим Макки за стеклом наезжавшего автомобиля, потом возникала танцующая Мехрибан и в паре с ней легкая счастливая Светлана; далее, он заметил, порядок нарушался, картинки и вопросы к ним мелькали все бессвязней и резвей: дед Илья с кружкой чая, посол с китайской справкой, Кизюн и порнуха, Сара и фрукты и нервно курящий, стреляющий глазом по сторонам Кузьмин, и Альберт, и Сухоруков с его «жену — не положено», и друг Толя Орел, и снова Мехрибан, и снова Светка, читающая ему Ахматову. Он не понимал, для чего возникают у него эти картинки, пытался отыскать в них какой-нибудь общий, связующий смысл, но ничего найти не мог, на мозги нападала путаница, он раздражался и уставал до тех пор, пока однажды не предположил, что подобного смысла вовсе не существует. Предположение успокоило, все стало на места, но лишь на время, потому что следом во весь громадный подавляющий рост перед ним предстал еще один вопрос: если все это было так бессмысленно, тогда для чего он вообще существует, что ему делать дальше и что, собственно, он в этой жизни может? Глубокая философия на мелких местах повергла его в кромешную растерянность, единственный вопрос, на который сразу нашелся у него ответ, был вопрос последний. Он не смог уломать Наджи, не смог противостоять Макки и, главное, не смог помочь Мехрибан — значит, он не может ничего. Прощай, Мехрибан. Когда-нибудь он встанет на ноги и забудет про костыли, но вряд ли когда-нибудь тебя увидит и, уж точно, никогда не обнимет твои тонкие плечи.
Ему вообще было теперь непонятно, чем далее заниматься. Снова протирать штаны в Бюро, бегать по редакциям, подсчитывать паршивенькие, никому не нужные публикации и писать отчеты в АПН? Неинтересно, обрыдло, не будет он больше это делать, да и радушный ВЕВАК ему этого не позволит. Прощай, Иран! Он напишет заявление послу с просьбой отправить его в Москву «по личным обстоятельствам», есть такая самая безобидная формулировка. А дальше? Совсем уйдет из АПН. А дальше? Неизвестно, наугад, как ночью по тайге, но что-нибудь найдется, перестройка обязательно подкинет шанс. Интересно, что по этому поводу скажет учитель Костромин? А плевать, что бы он ни сказал — плевать. Противно даже думать о нем, пошел бы он подальше. Да, да, пошел бы он подальше вместе со всей своей героической, неприступной Дзержинкой!
Подумал так, осекся, но внезапно почувствовал, что может то же самое повторить вслух. И сказать это в лицо Костромину Засомневался, не поверил себе, перепроверил себя еще раз и снова убедился в том, что да, сможет. Невероятно. Значит, страх покинул его? Вместе с потными ладонями, мокрыми подмышками, бегающими глазами, ложью, подлостью и предательством? Страх, который въелся в плоть и кровь, проел мозг и, казалось, навсегда в нем поселился? «Быть такого не может, — сказал себе Саша, но тотчас с уверенной радостью себя опроверг: — Может. Страх — удел людей здоровых, — сформулировал он, — для людей увечных, покалеченных, как он, страха уже не существует». Сформулировал, понял, что сделал открытие — пусть небольшое, но важное, — и понял, что жизнь продолжается…
Нежданно, весь в белом, влетел спаситель Егоров с еще более неожиданным пучком зеленого лука в одной руке и бутылкой пепси в другой. Спросил: «Как умирает больной?» «Больной умирает нормально, — ответил Саша. — Превращается в здорового».
Лук и пепси — в сторону, подойдя к койке, хирург осмотрел и ощупал Сашины ноги, потребовал пошевелить лиловыми пальцами. Спросил: «Болят?» «Немного есть», — ответил Саша. «Сейчас пролечим», — сказал Егоров и шагнул к портрету Хомейни. Запустив руку за изображение грозного старца, он, к изумлению Саши, извлек бутылку с бесцветной жидкостью, одного взгляда на которую русскому человеку было достаточно, чтобы понять, что оно такое есть. Саше показалось, что ненавистник алкоголя Хомейни от неудовольствия еще гуще помрачнел. Егоров набулькал жидкости с треть стакана и протянул Саше: «Давай». — «А можно?» — «Нужно. Слушай доктора. Спирт — лучшее средство против боли. Самый лучший анальгетик». — «Асам?» — «Охотно. Спирт — лучшее профилактическое средство. От всех болезней». Выпили, и врач немедленно вручил больному пучок лука. «Народное средство. Спирт плюс лук — здоровье гарантировано. Захочешь, глотнешь пепси — тоже, говорят, неплохо, Горбачев исключительно пепси спиртягу запивает, Рейган его научил. Вперед». Саша зажевал спирт луком и вдруг спросил: «А хромать я не буду?» «Товарищ дипломат, ты полная темнота. Легкая хромота очень даже сексуальна, так мне бабы говорили. Но раз ты задаешь такие вопросы — терапию надо продолжить». Выпили еще, Слава ушел лечить больных, а Саша, закрыв глаза, подумал, что с врачом ему повезло, и представил себе, как он с палочкой, хромая, входит в Шереметьево, и женщины бросают на него обжигающие, полные желания взгляды. А Светлана? Как она отнесется к его хромоте? Как она там вообще? Как проходят ее дни? С кем общается, как его ждет? Он стал мечтать о встрече со Светкой и увидел ее, грустную, идущую по московской улице в зимнем пальто с норковым воротничком и двумя бутылками кефира в авоське. Увидел тоскующую, в профессорской квартире, в кресле, в домашней вязаной кофте, с книгой Трифонова или Аксенова в руках. Увидел в душе, где вода струилась по ее гладкому, дельфиньему телу. А потом увидел себя рядом с ней и понял, что ему никогда не станет в жизни плохо. У него есть Светка.
Кстати, сообщать ли ей о том, что случилось с его ногами и что он, возможно, останется хроменьким? И как сообщить об этом родителям, отцу, маме, деду? Стоит ли? Он представил себе, как воспримут домашние такую новость. Отец почернеет и месяц будет пить валокордин, мать может вообще сойти с ума, и только дед, с его суровой закалкой, скорее всего, заметит, что в лагере бывало и хуже и что «главное для Сашки не ноги, а голова на плечах». Саша поразмыслил еще и решил никому и ничего в Москву не сообщать: пусть живут спокойно, им хватает своих проблем.
Послышался легкий кукольный стук, дверь палаты приотворилась, и в щелку вместе с шепотом всунулась голова Кузьмина: «Можно к вам, Александр Григорьевич?» Он был один; в руках держал пакет, в котором оказались банка с чем-то мутным и брюхатая бутылка водки с ручкой сбоку, что продавалась в распределителе посольства. «Я все думал-думал, чем вас отблагодарить, — никак не мог придумать. Жена, она сразу сообразила, вот варенье из иранской айвы, сама варит, а я… по-простому рассудил: галстук какой-нибудь я дарить не могу, деньги — тоже, а бутылка экспортной „Столичной“ дипломату пригодится всегда… Надо же, как вас… упаковали!» «Вы садитесь», — сказал Саша.
Кузьмин благодарно кивнул и уселся на деликатном от него расстоянии.
— В Бюро все нормально, я слежу, не беспокойтесь. Работают все, кроме одной переводчицы, она еще болеет…
— Спасибо, — сказал Саша и тотчас схватил себя за язык: за что спасибо? За то, что Мехрибан в лапах ВЕВАКА? Лицо его непроизвольно исказилось.
— Болит? — участливо спросил Кузьмин.
— Немного есть.
Кузьмин был очень серьезен и душевно проникновенен.
— Знаете, то, что вы совершили, даже не знаю, какие слова подобрать…
— Не надо подбирать. Случайность.
— Случайность не случайность — для меня это, в сущности, значения не имеет. Вы ведь жизнь мне спасли. Могли спасти себе — спасли мне.
— Так получилось.
— Нет, это была не случайность. Просто хороший вы человек.
— Конечно, лучше не бывает…
Он хотел сказать, что он полный идиот, что по его глупости чувачок Кузьмин жив и здоров, а он, беспомощный, лежит, как недвижная колода, и не исключено, что останется инвалидом, но вдруг подумал, что дед, может, похвалил бы его за то, что произошло. Подумал так, и на глазах сама собой выступила влага.
Кузьмин, смутившись, встал.
— Извините, ради бога, — сказал Кузьмин. — Я сейчас пойду Я только хотел сказать, что Костромин, подставив вас, был не прав совершенно…
Саша посмотрел на него с новым интересом; Кузьмин же, приняв его взгляд за одобрение, заговорил поспешно, но вполне продуманно, взвешенно, чувствовалось, что он торопится ознакомить Сашу с давно заготовленным планом.
— …Подозреваю, он вообще не самый лучший кадр в Комитете, нюх потерял, засиделся в Тегеране, шесть лет, согласитесь, перебор. Это мое личное мнение, но… если б такое мнение стало, что называется, коллективным и ушло в Москву, я думаю, перемены бы последовали… Резидентом, кстати, могли бы стать и вы… или, на худой конец, я…
Мысль чувачка была очевидной. «Вот, — подумал Саша, — еще одна встреча с подлостью. Не важно, на каком языке выступает подлость: русском или персидском, важно, что она существует, и это хорошо. Иначе бы все нормальные люди потеряли бдительность и расслабились».
— Уступаю вам, — сказал Саша. — Куда мне… с такими ходулями.
— Что вы, что вы! — обрадовался и воодушевился Кузьмин. — Через месяц бегать будете!
— Бегать и прыгать, — сказал Саша.
— Значит, я правильно понял, что принципиальная договоренность достигнута?
— Вы о чем?
— Ну как же…
— А, насчет писать… Не уверен, у меня почерк кошмарный, в Москве не разберут…
— Так мы на машинке, Александр Григорьевич! — обрадовался Кузьмин. — На «Эрике», у меня новая.
«Тупой, — подумал Саша. — Подлый и тупой. Два в одном. Экономичный чувачок».
В палату уверенно и мощно, как учитель к второгодникам, вошел Костромин с пакетом в руках.
— О, — сказал он, — все здесь. Привет группе захвата.
Без суеты и спешки, словно карты, схемы и прочий дополнительный преподавательский материал, он выложил на тумбочку перед Сашей абрикосы, бананы и точно такую же крутопузую бутылку водки с ручкой сбоку, что ранее из распределителя притащил Кузьмин.
Кузьмин торопливо поднялся.
— Извините, товарищи, я должен уйти. В двенадцать вызвал посол.
— Иди, Кузьмин, иди, ты нам не нужен, — разрешил Костромин.
Когда за Кузьминым закрылась дверь, он подсел к Саше и протянул ему руку, которую Саша пожал.
— Как ты, сынок?.. Сильно болит?
— Нормально болит, — сказал Саша.
— Человечище ты, талантище, — сказал Костромин. — Я уже в Москву отбил: так, мол, и так: Шестернев — наш, стальной человек.
— Не смог я Наджи…
— Не бери в голову. Наджи, Гаджи, Маджи — значения не имеет. Не этого — другого заловим.
— В смысле?
— Другого. Любого. Каждого. Заловим и завербуем.
— Зачем же мы тогда, зачем вы… меня?
— А, тактики не понимаешь, сынок. Нам не Наджи, нам тебя надо было проверить — вот в чем секретка. Задействовать, так сказать, в деле, понять, на что годишься… Вообще: наш ли ты по большому счету? Ты пойми: Щенников сгорел, ты тоже вполне мог не потянуть, а ведь главное для нас что?
— Что?
— Чтоб работа никогда не прекращалась. Мы права на отдых не имеем, сынок… Но могу сказать: ты проверку прошел. Макки, конечно, гнида, немного мы с ним ошиблись, но ты — на ять!
Сразу Саша ничего не понял. Мысли разбежались по углам, но потом в голове прояснилось. Вспомнился чувачок; его подлость в сравнении с Костроминым выглядела наивной, почти детской. Костромин не то, Костромин теоретик, гигант и красавец, Костромин играет крупно, по его костроминской подлости Саша был ненужно послан к Наджи. Все правильно: эксперимент на живом человеке дает самый достоверный результат, и, спасибо, его оценили, он, инвалид с перебитыми ногами, теперь их человек. В Москве перестройка, демократия и Горбачев, а здесь ГБ в лице Костромина кует новые старые кадры испытанных в деле бойцов. Все так, ты все правильно сообразил, Александр. Теперь давай, скажи об этом учителю, который зовет тебя сынком. Вот он — его мясная физиономия с родинкой на нижней губе обитает на расстоянии твоей загипсованной ноги, скажи ему, что сейчас не прежние времена и поступать так с людьми преступно и наказуемо, скажи, что он преступник, врежь ему, ты ведь недавно выяснил, что не боишься его.
— А Кизюн тоже проверку прошел? — спросил Саша.
— Кизюна покалечили крепко. Но Кизюн не наш, Кизюн — военная разведка. Пусть его военный атташе вытаскивает… Понятно?
— Понятно, но…
— Давай без «но», сынок. Вот я тебе тут бананы, абрикосы, — сказал Костромин. — Бананы для костей, говорят, хорошо, абрикосы — для сердца. Лечись — не хочу…
Насчет бананов-абрикосов Саша одобрительно кивал. Больше он сказать ничего не смог. Только показалось ему, что не боится. Только привиделось, что возродился и начал новую жизнь. «Страх — штука глубинная и загадочная, — понял он. — Живи спокойно, Саша, — понял он, — следуй прежним курсом и держись своего места, оно у тебя законное, прочное, никто на такое твое дерьмо не позарится. Ты подписал бумагу? Подписал. Мог ведь, как дед, не подписать — мог, а подписал. Значит, сотрудничаешь с Костроминым добровольно, полюбовно, можно сказать, целуешься взасос и вякать против него морального права не имеешь. Да и с какого тебе, собственно, вякать? Зарплата приличная, в валюте, квартира уже, считай, есть, есть любимая жена Светка, тесть профессор и дальние, уютные перспективы. А если тебе что-то не нравится, остается одно: тихо ненавидеть. Это лучшее из того, что ты еще можешь. Тихо ненавидеть и мелко гадить. Обычное занятие большинства недовольных, таких интеллигентных нытиков, как ты. С тобой все ясно».
Не ясно было с другим — с тем главным обстоятельством, ради которого он пошел к Наджи. Ради которого молчал о Макки.
— Андрей Иваныч, а что слышно о Мехрибан?.. Я, как ваш стальной человек, прошу ей помочь. Вывести из-под удара, дать нормально работать. Я очень вас прошу.
Костромин рассмеялся, легко и дружелюбно.
— Лежишь с перебитыми ногами — а все о бабе! Благородно, Шестернев, ничего не скажешь… Расслабься, все с ней в полном порядке… Она мой агент, сынок, четыре года как пашет на меня.
— Вы о ком, Андрей Иваныч? Я о Мехрибан, о той девушке…
— Так и я о ней же, сынок. Толковая, надо сказать, девчонка, даже талантливая. Сама пришла, сама все рассказала… Так что обещаю, все с ней будет хорошо, — приблизив лицо, Костромин почти прошептал: — Ты, когда поправишься… я вам даже встречу устрою, хочешь?..
Дернувшись на койке, Саша охнул от взмывшей в ногах боли, которая, впрочем, помогла быстро настроить мозги. Значит, она?.. Не может такого быть. Но Костромин не врет, нет, не врет… Значит, да… Значит, его преданная Мехрибан, нежная бабочка, таинственный персидский цветок, горячее его солнце… агент вот этого… с родинкой на нижней губе? Значит, все она ему про них доносила? Значит, он с самого начала все про них знал и, получая от нее очередной отчет, причмокивал от послевкусия губами и потирал ручки? Невероятно. Но, если это так, значит, никакой с ее стороны любви не было вообще, значит, она лишь трудовая вошь, которая выполняла задание доблестного чекиста, по чьей воле он, Саша, оказался героем и инвалидом одновременно? Последнее предположение было особенно горьким, обидным и незаслуженным, он относился к Мехрибан свято…
— Что замолчал? — Костромин с интересом ученого наблюдал за Сашиным состоянием… — Встречи хочешь?..
Саша неопределенно пожал плечами, он действительно не знал, хочет он этого или нет.
— …Вижу, сынок, что тебя более всего волнует — сам мужик, сам бы по этому пункту изводился: любила ли она? или только так, по работе и служебной необходимости? Скажу честно, со всей большевистской прямотой: не знаю. Но… — Костромин выставил перед собой палец-указку: — …если б даже и не любила — ты должен через это пройти и чувства свои закалить, то есть как разведчик должен к таким играм привыкнуть. Так бывает, сынок, любовь ведь это что? Так, туман поутру…
«Что ты понимаешь в любви, монстр?» — подумал Саша и снова вспомнил деда. «Любовь — дело великое и святое, но эмоциональное и потому ненадежное, — говорил дед. — Попы врут, когда заявляют, что людей объединяет любовь; любовь, даже любовь к Богу, у каждого своя. Разум объединяет людей, один только он, и в космосе мы ищем братьев не по любви, но братьев по разуму, потому что дважды два означает четыре и у землян, и у марсиан, и у жителей созвездия Гончих Псов». Ты прав, дед, но Мехрибан… Если не верить ей, кому верить?
— Один вопрос. Это вы мне ее… специально?
— О тебе забота была, спасибо скажи. Мы умные и заботливые, знаем, как трудно молодому парню по ночам, ну и… Чтобы ты на сторону, в город не пошел, сынок, чтобы тебя ВЕВАК не прихватил.
— Не получилось у вас. Прихватил.
— Мой прокол. Кстати, не исключаю, что она, как профессионал, могла сдать тебя и Макки. Я ей плачу и Макки платит — выгодно для девчонки. Двойная игра — двойные деньги, сынок, ты уж прости. Зато твоя большая заслуга еще и в том, что ты помог окончательно проявить Макки. Он свое получит.
Все правда. Все так и есть, все так и было. Саша почувствовал это кожей; сперва почувствовал, потом вдруг сделал для себя открытие, добавившее ему возраста. «Жизнь, вероятно, так устроена, — понял он, — что неприятное и плохое происходят в ней много чаще, чем хорошее и счастливое. Но Мехрибан?!.. Неужели она могла?.. Как сразу стало бы все просто, какое наступило бы для него облегчение, если бы можно было назвать ее подлой, низкой и зачеркнуть в памяти?» Но поверить в такое было для него невозможно. А не поверить — никак нельзя. Значит, все-таки подлая?
Мир треснул, как упавшее к ногам зеркало, и покрылся серым обугленным безразличием. Боль била по ногам, в глазах плыл сиреневый дым. Сидевший перед ним Костромин дрожал и разнимался на куски: лоб, глаз, нос, бородавка.
— Андрей Иваныч, — попросил Саша, — позовите сестру, пусть уколет.
— Ну, ну, герой, — сказал Костромин, — не раскисай. Дел у нас с тобой еще много.
Потрепав Сашу по плечу, он исчез.
Легкой своей рукой уколола его Раечка; пролепетала несколько ласковых слов и на цыпочках вышла.
Как в спасение, опускался он в прекрасный сон.
Мерещилось ему лето, луг в ромашках, зеленые ели и синяя речка. Бой барабана и кинжальные звуки сверкающего на солнце горна. И сам он, Саша, в красном галстуке на лагерной линейке. И в воротах на футбольном поле, и в автосекции на пыльной деревенской дороге за рулем старенького «Москвича», и в столовой за третьей кружкой любимого компота. И грозящий ему пальцем, смеющийся дед в узбекской тюбетейке, с сачком и биноклем «Карл Цейс» из ГДР. И мама, угощающая его в родительский день любимой клюквенной пастилой, и серьезный отец, щелкающий их троих премиальным «Зенитом» — его, деда и маму. «Мне нравится здесь, — говорит он родителям, — оставьте меня на третью смену, не забирайте меня отсюда».
А потом побежало другое кино, другие веселые сюжеты.
Альберт, Анжелка, Сухоруков, Макки. Посол, Кузьмин, Кизюн, Наджи, Костромин, Мехрибан. Шушукание, ползание, укусы. И всюду во всех эпизодах он, Саша: между любовью и предательством, подкупом, подлостью и глупостью; Саша в главной роли написанной ГБ персонально для него пьесы, Саша отстаивает интересы тайного ордена, Саша для других и есть ГБ. «Я нормальный, — уговаривает он себя. — У меня все хорошо. И будет еще лучше, потому что ГБ ведет меня по жизни уверенной рукой…»
Стоп! Саша открыл глаза. Странно. Почему в этом новом кино не присутствует Светка? Где она? Без нее нет ему спасения и будущее теряет смысл. Он хочет, чтоб она была. Он хочет вернуться к ее надежным глазам и теплой руке. Он хочет вернуться в Союз, где чистый кислород перемен, где товарищи в курилке, Толик Орел, родители и дед. Он хочет жить как раньше: работать, пить пиво, играть в шахматы и теннис, любить страну и любить единственную свою Светку.
Боль в ногах ушла, но сон, спугнутый мыслью, более не посещал.
Он подумал о предстоящей встрече со Светкой и понял, что не знает, как себя с ней вести. Каяться или молчать? Молчать или каяться? Покаяться было бы честно, но глупо, молчать — разумно, но подло. Компромиссное решение никак не находилось и, по-видимому, не могло найтись в принципе. «У человека непорядочного, — сообразил он, — порядочных решений быть не может. Единожды совравший обязан врать дальше.
Значит, будем врать отныне и до века. Перспектива обнадеживает, и есть с кого брать пример».
Анатолий поздравил ее с Новым годом.
Позвонил и голосом напористым и сильным произнес самые общие затертые слова, без единого намека на то, на что претендовал в последнюю встречу. Она сказала «спасибо, Толя» и в ответ также пожелала ему того, чего желают друг другу люди в Новый год. Две минуты обычного разговора давно знакомых людей. Две минуты гордости и стойкости с его стороны. Две минуты вежливости со стороны Светланы. Все. Не больше, не меньше. Но в дрожании привычных звуков речи ее женское ухо не могло не уловить неугасшего его огня, скрываемого под холодком напускного равнодушия.
Три дня спустя из почтового ящика выпала поздравительная от него открытка. Фирменная, дорогая, румяный Санта Клаус с мешком подарков за спиной и стандартные несколько слов на английском. «19–91. Большого счастья в этом симметричном году» было приписано его живой рукой поверх английского. Цифры и буквы на вощеной бумаге сами по себе не звучали, но Светлана чудесной женской интуицией снова прочувствовала: не успокоился. Упорство Орла немного беспокоило, но одновременно чуточку льстило женскому ее естеству.
Впрочем, Анатолий не сильно волновал ее сейчас. Светлана ждала Сашу.
Его последнее письмо растрогало ее. Оно не было пафосным и громким, но было простым и тихим, в нем не было ни одной фальшивой ноты, но в нем сквозило отчаяние. «Подлинное отчаяние всегда бывает тихим», — справедливо посчитала Светлана и всей душой пожалела своего Сашеньку. «Как глубоко надо страдать от одиночества и как сильно любить женщину, то есть меня, — подумала Светлана, — чтобы написать такое пронзительное письмо». Она не знала, что письмо к ней было закончено Сашей как раз накануне его опустошительного любовного подрыва с Мехрибан, не понимала природы его мужского отчаяния, но боль и скрежет отчаяния, проступавшего сквозь его быстрый косой почерк, услышала верно.
Поддержать любимого в трудные его дни, обогреть словами и сердцем стало главным стремлением каждой ее минуты. Услышать живой его голос было невозможно — слишком дорогой и плохой была телефонная связь между Москвой и Тегераном. Значит, придумала она, надо писать, писать много и часто; если много и часто писать, он поневоле станет помногу и часто ей отвечать. К тому же, справедливо рассудила она, искреннее, приближенное к литературе письмо действует сильнее голоса в телефонной трубке; голос прозвучит и растворится в пространстве и эхе, письмо же можно многажды перечитывать, каждый раз открывая для себя все новые извивы мысли и оттенки чувства.
Начала с трудом, но быстро вошла во вкус пространных и частых писем с подробным описанием всего того, что происходит в Союзе, с ней самой и с их будущей общей жизнью.
Писала о гласности, Горбачеве, Ельцине, своенравных прибалтах, дискуссиях и спорах, охвативших депутатов Верховного Совета и всю страну, о всеобщей неуверенности и пустых магазинных полках и, возможно, первой высказала в письме мысль, что как бы эпидемия свободы и демократии, заразившая людей, в конце концов, не разметала Советский Союз. Как пришло ей такое в голову? Кто нашептал ей такое у ночного изголовья? — она не знала, но такое предвидение оказалась совсем не глупым.
Писала о том, что дом их почти готов, и недавно она была в их квартире на пятнадцатом этаже, поднялась пешком, долго стояла на балконе, обозревая грандиозные окрестности и высотку МГУ, которая с их пятнадцатого была как на ладони; написала о том, что уже идет отделка, что обои строители поклеили в серебро и мелкий цветочек, а плитку в ванной положили голубую, которая ей не очень нравится и надо будет поменять.
Писала о том, как проходят ее одинокие дни; о журфаке, аспирантуре, своей диссертации, которая постоянно отстает от переполненного событиями времени, о том, что из института, никуда не заходя, притаскивается домой, где вечерами одно у нее отдохновение: кресло, торшер и книги, которых, ранее запретных, становится все больше; теперь она читает «Колымские рассказы» Шаламова, читает с восторгом и благодарит отца, который одолжил книгу у своих товарищей-физиков. «Кстати, — добавила она в письме, — папа возглавил самую престижную лабораторию в своем институте, он теперь большая научная шишка».
Она писала письма утром и вечером, иногда украдкой на работе, делая вид, что работает с толстым синим академическим словарем, но чаще дома; заканчивая одно письмо, запечатывала его в конверт и принималась за другое; она писала всякий раз, когда накатывала тоска и срочно требовался собеседник, который услышит и вникнет в суть. «Уж не роман ли ты ваяешь, дочь?» — спросила Полина Леопольдовна, заметившая писательский запой Светланы. «Эпопею, мама. Пишу и не могу остановиться».
Письма к Саше стали главным делом ее жизни. Ее привычкой и пристрастием. Наркотиком и религией.
Возникшую зависимость она вовсе не считала постыдной и особо не скрывала; подруга Вика постоянно находилась в курсе ее письмомании, более того, Светлана часто советовалась с ней, о чем Саше писать стоит, а о чем не следует. Личных тем подруги не касались, с ними было все ясно, обсуждению с умной и осторожной Викой подвергались лишь дела, происходившие в стране. Союз извивался и корчился от боли, словно вытащенный из воды угорь, прошлое в нем умирало некрасиво и трудно, будущее рождалось непонятным, но соблазняло импортными обертками и блестящими обещаниями — писать было о чем.
В письмах отсутствовал пафос, и стороннему читателю они показались бы пресными, даже скучными, как разговор с одним и тем же поднадоевшим знакомым, но Светлана надеялась, что для Саши, знавшего ее душевный код, в каждом написанном ею слове прочтется любовь.
Через два месяца огромными, похожими на кусачки ножницами Егоров разрезал и скинул с него мерзкую коросту гипса.
Вид собственных ног ужаснул. Две тощие синюшные полоски, обтянутые сморщенной кожей. «Допрыгался, спортсмен, — оценил зрелище Саша. — Ты не сможешь нормально ходить, будешь хромать и подпрыгивать, словно кузнечик с оторванной ножкой, и уж точно никогда не выйдешь на корт под солнце и прохладный ветерок. Прощай теннис, Санек, здравствуй домино».
«Не ноги — красавцы. Вот что значит крепкий организм, — сказал Егоров, ощупав жалкую Сашину плоть. — Ну-ка, встали».
«Легко сказать „встали“, когда у тебя ноги как два столба, а как встать мне?» — подумал Саша. «Давай-давай, не бойся, — сказал Егоров. — Забудь про ноги, смотри на меня».
Он протянул Саше руку; опершись на нее, Саша взглянул в его бесстрашные хирургические глаза и встал. «Молоток, — сказал Егоров. — Пойдем к окну». Небыстро, неуверенно, шатко, но подоконника с сочной геранью они достигли; за окном по парку гуляли больные в халатах, на скамейке под туей спал рыжий кот. «Стой сам», — сказал Егоров и сбросил с себя Сашину руку. «Егоров, что ты творишь?», — испугался Саша, но выстоял, не упал. «Отлично, сэр», — сказал Егоров. «Все врачи — негодяи, — сказал Саша. — Дай хоть костыли для начала». «Никаких костылей, забудь. Молодость — твои костыли! — Егоров был непреклонен. — К настоящим костылям привыкают, как к соске, потом не отнимешь. Плавание, товарищ дипломат, два часа в день, в посольстве прекрасный бассейн». Но палку-трость на первое время Егоров Саше все же выдал.
На прощание обнялись; Саша навсегда запомнил теплые руки человека, вернувшие его к жизни.
Рустем повез его домой. Саша ехал по залитому солнцем Тегерану, разглядывал знакомые нарядные улицы, дома с плоскими крышами, вывешенные на окнах пестрые ковры, зеленые чинары, арыки, черноусых белозубых мужчин, редких, но красивых женщин — картины вокруг были так праздничны, так ярки, что было совершенно непонятно, откуда и для чего на этом празднике жизни возникает зло. Он снова вспомнил о ВЕВАКЕ и ГБ, Макки и Мехрибан. Последнее имя было ему теперь особенно ненавистно, надо было забыть, избавиться от него навсегда, но для этого требовалось особое проклятие. «Она — гнусный двойной агент, — с болезненным удовольствием сказал он себе. — Она — олицетворение бездушной подлости, она — живое воплощение мерзкой лжи. Он перечеркивает ее жирной черной краской. Он ставит на ней крест. Отныне и навсегда он запрещает себе вспоминать о ней». Постановил так, показалось, что станет легче, но как только постановил, мгновенно увидел ее как живую. Глаза цвета обжаренного миндаля, шепот, от которого бегут мурашки, ее тонкость, ее невесомая, невыразимая нежность — как такое забыть?! «Сука-память не подчиняется человеку, — подумал он, — она, как все на этой земле, подчиняется только времени, ему одному. Пусть оно пройдет и сделает свое дело. Не надо думать о том, как, что и когда произойдет с тем, о ком вы думаете хорошо или плохо, предоставьте времени такую работу».
Рустем накупил для него по дороге еды; проводив до двери, занес в квартиру продукты, договорился насчет завтра и оставил одного.
Странно, отметил он, но в неживой материи квартиры за два месяца ничего не изменилось, стало быть, ВЕВАКУ он стал неинтересен. Саша увидел и узнал следы своих последних нервных сборов, почти бегства: не застеленную постель, разбросанные вещи, засохшие в мойке чашки и блюдца. Ничего не изменилось в квартире, многое изменилось в жизни.
Отныне Сашино существование разделилось на «до» и «после» бассейна. Он все еще был на егоровском бюллетене и свято подчинялся егоровским рецептам оздоровления.
После завтрака Рустем вез его в посольство, рассказывая в пути о новостях в Бюро. Миновав ворота и махнув коменданту, Саша сворачивал на боковую, мощенную битым камнем тропинку и, опираясь на трость, ковылял к открытому, сверкающему на солнце бассейну. Мало кто попадался ему навстречу в утренние рабочие часы, все больше праздные жены дипломатов, спешившие в посольский магазин, или мамочки с колясками и детьми. Но все, кто ему встречался, знали о его беде, приветливо кивали, подбадривали, а то и заводили беседу. В пространные разговоры он старался не вступать; улыбался, благодарил и, превозмогая слабость в ногах, упорно продвигался к воде. К воде, в которой происходило чудо.
Обессиленный, он падал в прохладную плотную среду и мгновенно ощущал свершавшееся в теле волшебное преображение. Ноги, отвратительные и немощные на суше, в воде обретали легкость и управляемость, возможность движения снова возвращалась к нему, и он плыл, плыл! Плыл вдоль пробковых поплавков бассейна и славил Егорова, плыл от стенки до стенки по водной голубизне и прозрачности, и мысли о корте уже не казались ему несбыточной мечтой, плыл, и здоровье входило в него пудами. Выбравшись из воды, Саша снова ощущал себя половиной человека, существом, лишенным нижних конечностей, но с каждым днем такое ощущение делалось все менее внятным, мало-помалу ноги обретали силу.
После бассейна поджидавший у посольских ворот Рустем доставлял его обратно домой. Проезжать приходилось мимо клуба, и, каждый раз два чувства в равной степени овладевали Сашей. Он видел высокие старинные двери, знакомые окна, зеленые занавески и невероятно хотел заглянуть на работу: вдохнуть знакомый запах старой пыли, сесть за свой дубовый стол, переложить бумаги, чем-нибудь распорядиться и всех повидать, но с равной желанию степенью нежелания пока что этого избегал. Останавливал не страх, бояться было некого — подлая Мехрибан уволилась из Бюро по состоянию здоровья — останавливало некое смущение, собственный стыд за то, что он в этих стенах сотворил. Мешало также то, что переводчики плюс Али, Хосейн, Рустем и даже Сара, возможно, все и в подробностях знали о тайне кожаного дивана, что стоял от них в двух метрах, за нетолстой стеной. Они в поте лица трудились, переводили пропагандистские материалы АПН на фарси как раз в то время, когда за стеной вздыхала и шепталась запретная любовь. О, веваковец Алик Казарян наверняка всесторонне и безжалостно изжарил для всего Бюро пикантную историю на сковороде своего остроумия. Как теперь Саша, всесильный раис и советский дипломат, явится перед ними на посмешище хромым и немощным любовником, как он посмотрит им в глаза? «Нет, — говорил себе Саша, — нет, пока не могу», и, минуя старые стены, заставлял себя отворачиваться в другую сторону.
Вторую изнурительную половину дня Саша проводил в квартире. Он перечитывал старые советские газеты, речи Горбачева и Сахарова, смотрел телевизор, убирался в запущенной своей квартире и даже стирал; он придумывал себе всяческие занятия, а все равно страдал от, по сути, ничегонеделания и, как манну небесную, поджидал вечернего звонка или визита чувачка Кузьмина. Кузьмин продолжал замещать его в Бюро и держать в курсе с движением журнала «Ахбар», бюллетенем АПН, публикациями и всех дел вообще, для него он по-прежнему оставался спасителем и героем.
В тот знаковый день Кузьмин явился к нему довольно рано, и вид у него был не по обыкновению сонливый, но вдохновенный, будто у молодого коня. «Наш вас вызывает, сам посол, — с придыханием сказал он. — Так мне и сказал: немедленно приведи. Наверное, будет вас награждать». «За что?» — спросил Саша. «Ну, как же… наверное, со слов Костромина, за меня и… вообще». «Ну разве что за вообще», — согласился Саша. За Кузьмина его никто награждать не станет, сообразил он. За «вообще» — могут, такая страна; Союз — такая страна, где туманные «вообще» и «общие заслуги» ценятся дороже конкретного дела.
Пришлось спешно одеваться: рубашка, обязательный ненавистный галстук, вдвойне ненавистный пиджак. Кузьмин перетаптывался в прихожей, терпеливо ждал; после чего на своей машине и сам за рулем, с торжественной симфонией на лице доставил Сашу в посольство. В парке шел рядом, словно эскорт, не торопил, не подгонял, подал было Саше руку помощи, но Саша ее не принял как совершенно излишнюю; у самого же входа в здание волновавшийся, как море, Кузьмин вдруг тормознул и с видом смущенным и просительным произнес: «Вы это, Александр Григорьевич, по возможности шепните послу, что так, мол, и так, Кузьмин тоже человек толковый». Саша кивнул, заранее зная, что ничего подобного послу не скажет.
Постучав, получил добро и толкнул дверь.
Посол спешно дописывал какую-то бумагу; Саше указал на стул.
Кабинет старомодный, тесный, при искусственном свете, плотно зашторенный даже днем; негромко, уютно на советской волне бормотала радиола. «Речка движется и не движется». Нуда, родное радио «Маяк», его позывные бьют, как часы, на весь мир. Саша смотрел на лысую, блестевшую под лампой макушку посла и задавал себе вопросы. Зачем он его вызвал? Хромого, немощного инвалида с палкой, знает ведь все наверняка о нем. С благодарностью бы так торопиться не стали, с благодарностью в Союзе никогда не торопятся. Значит, разнос. Разнос так разнос. Ему уже не больно. Скажите, за что, и разносите. Любопытно все же.
— Вот так, — удовлетворенно произнес посол, поставив, по-видимому, точку в бумаге. Оторвавшись от нее, он взглянул на Сашу. — Привет, АПН. Обрадовать тебя хочу. Сильно обрадовать. Плакать будешь?
Саша улыбнулся.
— …Молодец, Сташевский, крепкий парень. Так вот, крепкий парень, нота на тебя пришла из иранского МИДа. Объявляют тебя персоной нон грата за деятельность, не совместимую, ну и так далее. Дают сорок восемь часов на сборы. Вот так.
Саша кивнул, почему кивнул — непонятно, чистая рефлексия. Мысли, нарушив строй, помчались врассыпную. Точно все отследил Макки, ничего не забыл, все держал под контролем. Дал время подлечиться, снять гипс и даже поплавать, потом — сорок восемь часов, любимый ультиматум. Браво, Аббас. Гуманно. Человеколюбиво. По-товарищески. Интересно, Костромин знает?
— Костромин пока не в курсе, — упредил Сашу посол. — Но, когда узнает, ничего не изменится: официально ты дипломат, второй секретарь посольства, для иранцев проходишь по моему ведомству. Согласно международным законам я обязан подчиниться. Вот так.
Саша снова кивнул. Остро кольнуло: работал, старался, подымал сотрудникам зарплаты, наращивал количество публикаций — зачем все это? Почему великая его страна подчиняется какому-то мелкому Макки, ничтожной иранской контрразведке, почему не может Сашу защитить, твердо и жестко заявить: нет, этого гражданина мы не вышлем, он останется в Тегеране и будет работать? Потому что, вдруг впервые опалило его открытием, не нужен ты своей великой стране, плевать она хотела на тебя и прочих твоих сограждан, если ей невыгодно, лениво или стоит ненужных чиновничьих усилий.
«С другой стороны, нота — прямая дорога домой, — подумал он. — В Москву, к Светке, родителям, деду воздуху и свету. Ты ведь этого хотел, Санек? Получи и порадуйся. Порадуйся? Нота — черная метка. Высылка. Изгнание. Конец. Подвиг совершен. Героя прикончили и забыли. Может, и хорошо, что тебя забудут?»
Посол поманил его к себе; приблизил как сообщника и голос уронил до низкого, грудного.
— Александр, запомни, когда враги высылают — это, считай, как орден тебе бросили на грудь, у нас это любят. У вас это любят. Теперь быстро в Союзе вверх пойдешь.
— У вас — это у кого?
Посол резанул его острыми глазами, посуровел.
— У вас, Сташевский, это все равно, что у нас. Не играй со мной в слова, не выиграешь.
— Я свое уже выиграл, Владимир Яковлевич, больше не хочу. — Саша продемонстрировал палку-трость.
— Врешь, все-таки выиграл!.. — возмущенно выкрикнул посол. — У меня ты выиграл, черт тебя, Сташевский, возьми! Записка твоя по китайцам образцовая, и вообще ты… все я про тебя, Александр, знаю и хотел хоть как-то, чем могу… Вот, чертушка, держи… — Посол вручил Саше бумагу. — Рекомендацию тебе накатал, в Дипакадемию, лично Козыреву Коле, ректору. Захочешь — притопаешь, он тебя возьмет, начнешь другую жизнь, советую… Вот так. Я не всесильная ГБ, больше ничего сделать не могу… Иди. Нет, стой… Давай пять… — Посол крепко тряхнул Сашину руку… — Жалко хороших ребят терять… — Он запнулся, потом вдруг сказал нечто совершенно для Саши неожиданное: — Ты запомни: хороших людей мало, обычно их уничтожают плохие… Ладно, береги себя, в Союзе, я думаю, ты тоже сейчас пригодишься. Иди…
«Что он хорошего во мне нашел?» — удивился Саша, но вслух сказал простое:
— Спасибо. Желаю вам всего.
— …Стой, — сказал посол. — Летишь послезавтра, я распорядился. Дела сдашь Кузьмину… Стой… Юрке Волкову — мой привет. Скажи: «Капышин Кабул помнит…»
Саша кивнул, аккуратно сложил посольскую бумагу и, сунув ее в карман, вышел.
Двинулся по коридору, никого не замечал, множество мыслей перешибалось одной: выслали, уезжаю. Четыре с половиной месяца. Достижения? Они есть. Крепкий парень постарался и кое-что успел. Крупно наследил и обкакался. Привет тебе, Щенников, готовь место на аллее славы, крепкий парень займет место рядом с тобой.
На лестничной площадке наткнулся на поджидавшего Кузьмина.
— Все в порядке, — сказал Саша. — Идемте в Бюро. Дела поручено сдать вам.
— Как это, Александр Григорьевич? Так вы что же?..
Спросил так сперва искренне, сперва действительно не понял и удивился, потом дошел до него смысл, но удивление он с лица не снял и спрятал под ним свое радостное возбуждение; шел рядом, сопровождал Сашу, как почетный эскорт, и все твердил: «Как же так? Почему?», хотя, как и за что сняли Сашу, его теперь мало волновало, а волновало лишь то, что он стал зав. Бюро АПН. «Конечно, — мгновенно соображал он, — Москва еще должна его утвердить или не утвердить, но все равно, хоть и временно, зав. Бюро — это продвижение и больше денег».
Все это Саша легко и без интереса считал с его лица. Он хромал по дорожке среди чинар, кустов роз, гомонящих птиц и журчащих арыков к посольским воротам, и в этот последний раз парк казался ему еще более зеленым, свежим и животворным, чем в тот, уже далекий, день приезда. «Любое прошлое кажется прекрасным, когда прощаешься с жизнью», — подумал он, но тотчас спохватился, что к нему такая хрустальная мысль пока что отношения не имеет.
Он снова решил, что не будет сообщать своим о внезапной перемене жизни и возвращении; в телеграмме ничего толком не объяснишь, волнение же может подняться большое. Он приедет спокойно и тихо, откроет дверь своим ключом и переступит родной порог. Он скажет родителям: «Привет», сядет с ними за семейный стол, а потом позвонит Светлане. Нет, Светлане он позвонит сразу. Сразу? Конечно, только так.
Вдруг поймал себя на том, что непроизвольно начал торопиться и чаще переставлять ноги. «С Ираном покончено, вот в чем дело, — сказал он себе, — ты это понял и смирился. Он, спасибо ГБ, не побывал ни в Исфагане, ни в Ширазе, не возложил венок к мавзолею Хафиза, не испытал судьбу, гадая на собрании стихов Саади. Он ничего толком в Иране не увидел. Его отняли, как от груди, от любимой страны тогда, когда он только-только начал привыкать к ее молоку. Пусть так. Домой так домой. Организм миновал точку возврата и думает теперь только об отъезде, Светке и Москве — потому и спешит. Организм умнее человека, — понял Саша. — Его организм уж точно умнее его самого».
Теперь следовало быстро войти в клуб и быстро сдать дела. Стыд и смущение следовало преодолеть, попрощаться с работниками Бюро сдержанно, по-деловому, всех поблагодарить и быстро уйти. Быстро. Ни с кем не встречаться глазами. Ни одного взгляда на кожаный диван. Никаких воспоминаний, чувств и рефлексий вообще — все в прошлом, Санек. У тебя еще много дел. Послезавтра на рассвете — самолет.
Вошли в клуб: Саша первым, Кузьмин следом за ним.
И сразу наткнулись на Сару, драившую шваброй вестибюль.
Охнув, Сара бросила швабру и прижала полные руки к груди; лицо ее смягчилось, глаза, наставленные на раиса, просияли, наполнились слезами, и с места сойти она не смогла.
«Сухо и сдержанно, — повторил он себе. — Сухо и сдержанно».
Кивнул ей в полкивка и сказал: «Сара, пожалуйста, ключи от кабинета…»
Засуетилась; в бездонных карманах синего халата откопала ключи и протянула ему, как самое свое дорогое. Он отвернулся, шагнув к кабинету, отомкнул дверь. «Заходите, Алексей Борисович».
Прибрано было в кабинете. «Сара ждала», — отметил он, но вслух ничего более не озвучил.
Чуть более получаса на то, чтобы передать бумаги, адреса и телефоны. «Спасибо. Я понял. Понял. Спасибо», — то и дело повторял Кузьмин, и это приторное повторение бесило Сашу. «Хоть бы в чем-нибудь усомнился, переспросил — нет, нашему чувачку все понятно». Чтобы рассказать о сути работы, Саше не хватило бы и дня, но делать этого он не стал; у Кузьмина свои ухватки в жизни, решил Саша, пусть он сам и благополучно набьет себе собственные сизые шишки.
Закончив, пожали друг другу руки. Бутылка представительской водки лезла на глаза и, как ей положено, предлагала себя к употреблению, но пить с Кузьминым прощальную Саша не стал. «Два слова сотрудникам», — сказал он, и Кузьмин с пониманием кивнул.
Саша распахнул дверь в коридор и…
Наверное, их опять предупредили. Кто? Сара? Казарян? Макки?
Как и в тот, памятный день приезда Бюро снова стояло перед ним полным и недвижным строем. Казарян. Гахремани, Алик, Хосейн, Рустем, Сара. Не хватало только одной переводчицы.
«Сдержанно и сухо, — мелькнуло у него. — Сдержанно и сухо».
Он оперся о трость.
— Господа, — сказал Саша. — Ситуация складывается так, что я должен уехать в Москву.
— Когда вернетесь? — молнией выскочил Казарян.
Никто не среагировал на его реплику, ничто не нарушило тишины. Все поняли: отъезд навсегда, и окаменели.
— Мы неплохо поработали вместе, — сказал Саша. — Мы многого добились. Так что я говорю всем — спасибо.
Бюро неподвижно и немо ждало продолжения.
— Вот, господин Кузьмин Алексей Борисович теперь будет вашим раисом.
Вскинув голову, Кузьмин оглядел свой персонал. Но Бюро смотрело не на него — на Сашу. Смотрело и ждало, люди не знали, чего они ждут, люди чувствовали: главное — не сказано.
«Сдержанно и сухо, — напомнил себе Саша. — Сдержанно и сухо».
— Будьте все здоровы и счастливы, — сказал он. — Вы все — хорошие ребята. Я вас никогда не забуду.
Первой не выдержала Сара. Всхлипнув, шагнула к Саше и обняла его; пятидесятилетняя женщина обняла тридцатилетнего мужчину, как по праву матери мать обнимает сына. Следом Сашу окружили все; жали руки, обнимали, говорили слова, от которых першило в горле. Слез не было, но они были близко.
Почтенный Саид Гахремани пожал ему руку последним. С трудом заставил себя Саша не спросить старика о дочери. Может, и не знает отец о коварстве той, кого воспитал, может, стоит открыть ему глаза на предательство девушки — двойного агента? «Нет, — запретил себе Саша, — забудь: любовь отрезана, проклята, забыта, отец ни при чем, он должен остаться в счастливом неведении и жить долго».
Внезапно придвинувшись к Саше, господин Саид вложил ему в руку сверток, и в ответ на Сашино недоумение подтвердил взглядом: «Да-да, это вам». Предмет был завернут в обычную крафт-бумагу, но в первую же секунду что-то с болью сдвинулось в Сашином сердце: аромат «Кендзо», исходивший от свертка, не оставлял сомнений в его принадлежности. «И она еще смеет… сувениры, презенты… после всего, что произошло?! Выкину, едва выйду из клуба», — подумал Саша; сунул руку в карман, но господину Саиду вежливо кивнул.
Вышел на улицу вместе с Кузьминым. «Домой? — спросил Кузьмин. — Могу подвезти, машина рядом». «Спасибо, — сказал Саша, — я сперва к Костромину Пройдусь, ногам полезно». Сказал так, потому что организм потребовал немедленно сбросить с себя Кузьмина; и Кузьмина, и клуб, и кабинет, и зеленые занавески, и кожаный диван — сбросить, как старую кожу, неправильную прежнюю жизнь и скорее забыть.
Сбросил и глубоко, и свободно вздохнул. «Я в порядке, — мелькнуло у него. — У меня все хорошо, а будет еще лучше». Но в кармане его пиджака оставался долбаный сверток. Последний привет от той, которая… сволочь и сука.
От консульства клуба — двести метров по диагонали, пересекающей тихую улицу; здоровому три минуты хода, хромому с палкой — на три мгновения больше.
Он шел; его правая рука держала палку, помогавшую ногам, левая ощупывала в кармане сверток, материальную память подлой любви, от которой тоже следовало избавиться. «Выкинь, — подсказывал ему рассудок, — зашвырни в первую встречную урну, тебе сразу станет легко». Он шел; он приблизился к урне и все же миновал ее; он прикасался пальцами к свертку, проклинал его, ненавидел себя, но сила, даже большая, чем инстинкт, — любопытство удерживало его от желания тотчас расстаться с загадкой.
Слева от входа в консульство в тень старого кедра с незапамятных времен была втиснута лавочка и при ней — обширная пепельница-тумба для посетителей консульства, вынужденных подолгу ждать.
К счастью, лавочка была пуста. Он присел на край, принял вид человека закуривающего, достал сигареты, а вместо спичек стремительно извлек и размотал сверток.
Ему и вправду потребовалось закурить и затянуться тяжко, до самых потрохов. В свертке оказался Чебурашка, та самая смешная, нелепая и наивная игрушка, что вызвала восторг Мехрибан и была подарена ей Сашей. Она возвращает ему подарок, зачем? Он повертел знакомую игрушку в пальцах, пригляделся к ней и едва не вскрикнул от изумления. Из лукавых глаз Чебурашки лились слезы. Подлинные и горькие. Нарисованные ее рукой. Он сразу все понял и закашлялся от новой глубокой затяжки. Она была Чебурашкой, это были ее слезы, она посылала ему привет. И свою боль, и свою память, и свою скорбь; и не было в ней предательства и подлого услужения разведке или контрразведке, понял он, но была лишь любовь, от которой ее, так же, как его, насильно отлучили. И было совершенно неважно, кто совершил сей подвиг: Макки или Костромин, ВЕВАК или ГБ, было важно лишь то, что прелестной юной женщине выключили сердце и сломали шею. Прости, Мехрибан, за подлые подозрения, прости, прости, прости.
Он закрыл глаза и отдышался. Пришел в себя, но озадачился новой мучительной проблемой. Он не знал, что делать с куклой. Выбросить в урну? Невозможно. Забрать с собой? Куда? Зачем? Слезы Чебурашки навсегда врезались и застыли в его памяти; теперь он может прожить очень долгую жизнь, но эту игрушку и саму Мехрибан никогда забыть не сможет.
Помедлил еще, поднялся и приладил Чебурашку меж корнями старого кедра; взглянул напоследок на забавную рожицу очевидца убитой любви, улыбавшегося сквозь нарисованные, но настоящие слезы, отвернулся и, опершись на палку, шагнул на ступени консульства.
Костромин встретил его неплохо: оторвался от бумаг и даже изобразил легкую улыбку.
— Ходишь, как ходок на двадцать километров. Могут ведь врачи — когда лечат кого надо.
— Андрей Иваныч, я персона нон грата. Сорок восемь часов.
Костромин вздернул голову и мгновенно что-то для себя сообразил.
— Сорок восемь все-таки лучше, чем двадцать четыре, — сказал он. — Макки не доработал.
— Высылают меня, Андрей Иваныч!
— Понял я. И что? Выпить с радости хочешь?
— Попрощаться зашел.
— Будь здоров, сынок, — очень просто сказал вдруг Костромин.
«И это все?» — чуть не вырвалось у Саши, но после паузы благоразумно заменилось:
— Так я, что… пойду?
— Двигай, сын. Работы сегодня — завались… — Костромин протянул Саше руку, которую тот слегка пожал. — Завидую тебе белой завистью. Привет Москве.
Костромин снял и начал протирать очки; взгляд его, устремленный в глубь собственных новых важных проблем, дальнейшего общения со Сташевским не предполагал. Пауза была бессмысленной и смертной.
Саша сдержался, не хлопнул дверью, но притворил ее с той подчеркнутой интеллигентской аккуратностью, что равняется двойному возмущению. «Спокойно, Санек, спокойно, — приказал он себе. — Разберись в себе, наведи в себе порядок. Костромин — отец родной. Большой учитель, который послал тебя на первую вербовку, из-за которой ты едва не лишился жизни. Отец и учитель, который называл тебя сынком, величал героем, но у которого, едва он узнал о высылке, не нашлось для тебя трех нормальных слов. Такие они высокие люди: госинтересы для них важнее всего. Ты, Санек, теперь для него отработанный пар, прошлогодний снег, пятое колесо в телеге — о чем с тобой говорить? Сочувствовать, сопереживать, жевать попусту — попусту! — сопли? Браво вам, каста чекистов, браво, железные люди. Браво и тебе, Санек, ты пока что один из них. Ты в порядке, у тебя все хорошо, а будет еще лучше».
Толпившиеся в коридоре персы развалились перед ним, будто льды перед ледоколом; он выбрался на улицу и солнце, вздохнул до полного растяжения легких и с шумом выдохнул так, будто хотел выбросить из себя все ненужное и чужое. «Прощайте, Костромин, посольство и консульство. Прощай, Тегеран — слава богу, что прощай…» Взгляд направо — у кедра курили усатые мужчины, Чебурашку видно не было, но Саша чувствовал, он там, под кедром, на своем любовном посту. Внезапно пробила мысль: позвонить?! Не Костромин же он, не тварь из интриги, службы и карьеры, он позвонит. Он не знает, что скажет ей, и что скажет она — это не важно. Он знает, что услышит ее голос, попросит прощения и скажет: прощай, дорогая, и он знает, что для их последующих бесконечных жизней это будет значить очень многое. Позвонить?
Взгляд налево — и увидел свою «Волгу» и Рустема.
— Домой, — сказал Саша. — Спасибо, что приехал.
— Вам тут письма, раис, — сказал Рустем. — Из посольства только что почту принесли.
Веер, ворох, пачка, множество не тонких конвертов слетело к нему в руки. Птицы, которых касалась и отправляла в полет она. Сташевскому Сташевскому Сташевскому… — он насчитал одиннадцать к себе посланий. Надписанных одним и тем же упрямым чистым почерком, хранящих один и тот же, едва заметный запах старой почты и старой Москвы.
Пока ехал по городу, разглядывал их в крайнем нетерпении и даже разложил пасьянсом по датам, пробитым на конвертах черным почтовым штемпелям. Читать намеревался дома, а все же не удержался и первое письмо вспорол в пути.
С благодарностью отпустив Рустема, он поднялся к себе; и, едва скинув пиджак, распустив шелковый галстук и налив виски, продолжил занятие, оторваться от которого было невозможно. Светлана писала так мастерски, так заразительно и рельефно, что из своей тегеранской квартиры, страдая от гнусавого муэдзина, поражавшего слух даже сквозь закрытое окно, он все равно переносился в Москву. Участвовал в референдуме по сохранению Советского Союза, орал на площадях за Горбачева и Ельцина, бегал по выставкам, театрам и кино, срывавшим с себя всяческие запретные путы и прежние табу, вместе со всеми дышал свободой и надеждой. А еще дышал ее любовью, проступавшей весенним теплом сквозь каждую ее строку. За неполный час он проглотил все письма, поблагодарил ее, начал снова и удивился тому, что второе чтение открывает ему все новые глубинные смыслы.
Он поймал себя на том, что, чем больше читал, тем все более очевидно его сознание заполнялось ощущением счастья. «Все кончилось, все кончилось, Светка, — говорил он ей и себе. — Слава аллаху, богу и дьяволу одновременно, я возвращаюсь. Все кончилось, и все только начинается. Я хочу быть с тобой и с вами, я хочу быть одним из вас; я понял, что ошибался, когда мечтал о подвиге; человеку подвиги не нужны, человеку, чтобы быть счастливым, достаточно всегда быть самим собой».
В день отлета он проснулся на взводе; ощущение важности предстоящего события напрягало мозги и нервы.
Небо было синим, солнце ярким, самолет без опоздания рванулся с места и, подрожав на разгоне всем своим композитно-металлическим телом, сорвался с земного шара в околоземное космическое пространство.
Тегеран внизу был совсем рядом — коричнево-серая картина с вкраплениями зеленой жизни.
«Спасибо тебе, Иран, — подумал он, — мы недолго были вместе, но ты многому меня научил. Главное достижение? Пожалуйста, оно есть. Сыграна выдающаяся роль разведчика в детективе, который поставил худрук Костромин. Спасибо ему. Фильм получился, но вот проблема: актер повзрослел и изменился. Он столкнулся с болью и ужасом, и, кажется, даже прикоснулся к смерти, к ее равнодушной пустоте и теперь не может оставаться прежним. Тсс, чтоб никто не услышал! Он более не будет безмолвно ненавидеть и мелко гадить ГБ. Для нее, любимой, он придумает что-нибудь другое, более оригинальное. Он отомстит за деда, за тысячи таких, как дед, и за собственную изнасилованную волю, за принуждение, тупость и несвободу, за то, что контора, этот монстр прошлого, пытается командовать в перестройку. Стоп. Он — это кто, ты, Сташевский? Ты что, решил с ней бороться? Как? Ты нормальный? У тебя все хорошо? И будет еще лучше? Не смешно. Но задуматься стоит».
Той, о которой еще недавно мечтал, он так и не позвонил. Колебания переменчивой натуры изводили его до темноты, утром, в спешке сборов он благополучно о персиянке забыл, вспомнил только в самолете и решил, что теперь стоит забыть о ней окончательно.
Май в Москве — сплошная радость; в крови гудит весна.
Отсалютовав экипажу, ты, пусть прихрамывая, сходишь по трапу, зришь родное небо, юную, цвета изумруд, опушь деревьев, слышишь сквозь самолетные рыки крик жаворонка над лётным полем, впускаешь в себя воздух отечества, и, как бы ты ни был мрачен и обременен мыслями, тебя поджигает оптимизмом.
Он коснулся земли и сразу стал сильнее. Бодро доковылял до автобуса, переместился в аэропорт и занял законное место в очереди на паспортный контроль. Пограничники, таможенники, багаж — мучительные процедуры, растянувшиеся на вечность, не испортили ему настроения. Он был дома. Он был молод и жаден до дела, он вернулся в страну обновления, он еще не знает, в чем оно состоит, но печенью чувствует его растворение в окружающем пространстве. Он подумал о том, как здорово сделал, что не сообщил своим о прибытии; будет им нечаянная радость, будет еще один повод осветлить и расцветить жизнь.
Палку-трость он оставил в зале прилета; прислонил к мраморной стенке, сделал вид, что забыл, и — чудо! прав был Егоров! — хромота почти исчезла сама по себе.
С двумя чемоданами: один облезлая синтетика со сбитыми углами, старый, родительский, другой — новый, пахучий, перепоясанный широким ремнем с латунной пряжкой, купленный в последний тегеранский день на базаре у горластого лавочника, он вышел из таможенных застенков в общий зал, подумывая о такси или шустром частнике; деньги на обратную дорогу он припас ещё в Москве.
Как вдруг — везение? удача? счастливое совпадение? Никогда бы не подумал, не предугадал, что такое может случиться: прямо на него, сквозь гвалт и разноперые фигуры людей аэровокзала, с пикой-рукой, вытянутой для пожатия, шел Орел.
«Толян, откуда?!» Обнялись. «Узнал. В АПН откуда-то все знают. Вот и решил». — «Ты даешь! Благородно». — «Мы добро помним. Давай чемодан. Светке звонить не стал, думал, здесь увижу. Она здесь?» — «Нет, не знает, ей сюрприз». — «Ясно. Ну, погнали? Я с машиной».
Далее ехали на Толькином «Жигуле», говорили много, жарко, бессистемно, обо всем том, о чем обычно говорят приятели-мужчины, не видевшиеся почти полгода. И о том, «как там, в Тегеране?», и о московской майской погоде, заморозках до инея и родителях Орла, которые на даче должны обрезать облепиху, ягоды которой он употребляет с медом. Об апээновской курилке, где коптят все те же бойцы и вернувшийся из Эфиопии Валерка Перехватов. О новоогаревском переговорном процессе, о Горбачеве, который старается, и скором подписании нового союзного договора, и, вообще, о новом дыхании и новых перспективах страны. Не упомянули, как позже вспомнит Саша, только Ольгу — Орел смолчал, а Саша как-то упустил, не упомянул. Он общался с Анатолием, не забывая глазеть по сторонам; Москва за окнами машины была свежа и отмыта дождями, Москва казалась Сташевскому привычной, все такой же и в то же время не такой, неуловимо новой.
«Почему так быстро вернулся?» — вдруг спросил Толя, и такой его правомерный вопрос заставил Сашу закрыться. «Вернули», — отрезал он. «А почему подхрамываешь?» — «Толя, мозоль». «Ясно. А что дальше?» — спросил Орел. «Пока не знаю, — сказал Саша. — Но из АПН уйду, точно». — «Что так?» — «Так. Неинтересно. Разгребусь и пойду в „Огонек“ или „МК“. Хочу попробовать что-нибудь другое, поближе к переменам». — «Красиво говоришь».
Анатолий умолк; то ли потребовал того затор перед Химкинским мостом, толкотня уткнувшихся друг другу в спину упрямых машин, то ли он долго готовил особо важный для себя вопрос. Наконец спросил: «А как в личной жизни?» «Нормально», — ответил Саша. «Персиянку себе завел?» Саша вздрогнул: «С чего ты взял?» — «О, чувствую, точно завел. И как они, персиянки?» — «Это ты у персов спроси. Женщина у меня одна, и ты ее знаешь». «Светка, что ли?» — хладнокровно уточнил Орел. «Только она», — сказал Саша. «Точно?» — переспросил Орел. «Сто процентов». «Жаль, — хмыкнул Орлик, — а то я бы на ней женился. Может, уступишь?»
Он ввернул в Сашу веселые глаза, и шутка показалась Саше чистой шуткой, более ни чем, в ее нешуточный серьез Саша не проник, а Толя Светланой больше не интересовался.
Спросил единственно о том, куда его везти: к родителям или на новое место жизни? «К родителям, — сказал Саша. — Новое еще не готово. Будет готово — ты первый об этом узнаешь». Анатолий кивнул.
У подъезда друзья снова обнялись и попрощались. Толя хотел помочь с чемоданами, Саша категорически отказался, и тогда Анатолий, запрыгнув в машину, с такой неистовой силой рванул с места, что обдал окрестность визгом и облаком сизой выхлопной смеси. «Ас, — подумал Саша. — Я так не умею». О том, зачем на самом деле встречал его Орел, Саша не задумался.
Поднялся на седьмой, от лифта шагнул направо, к своей двадцать пятой, и ненароком выглянул в окно. Сквозь пыльные стекла — тополя, качели, желтая беседка, квадрат хоккейной площадки, на которой гоняла в футбол детвора, в подъезде не смертельно, но ощущаемо подванивало мусоропроводом, затхлостью и кошками вечной армянки Тамары Папян с третьего этажа, а с пятого, с другой стороны дома, хватала за уши музыка радиолы постаревшего Альберта. «Всё то же, всё те же», — подумал Саша. Сверкнуло в памяти тегеранское окно с ящеркой на металлической сетке, и, странно, от такого сопоставления он почувствовал, что реально вернулся. Сердце екнуло.
Позвонил в дверь. Знал, что в такое время никого в квартире быть не может, а все же позвонил, привычка.
Не дождавшись ответа, приложил ухо к черному дерматину, услышал бодрую советскую песню и улыбнулся — мама никогда не выключала радиоточку, считая ее голоса и звуки лучшим профилактическим средством от воров.
Ключ у него был личный, персональный, почти полгода дожидавшийся встречи со своим замком в «пистоне», потайном кармане Сашиных джинсов; дверь распахнулась широко и гостеприимно: входи, усталый путник.
Поставил чемоданы и огляделся. Чисто, ухоженно, красиво. Красивым, на удивление, выглядело даже то, что обычно казалось допотопным и уродливым: чешская топорная мебель, тюль занавесок, старый, в пятнах, машинный ковер на полу. Сразу вспомнились: мама с вечной тряпкой в руках и отец с молотком и дрелью, прилаживающий к бетонной стене очередную полку или картинку. Вспомнились и пролили в грудь тепло. «Привет, родители, — подумал он, — ваш хулиган и отличник, кажется, дома».
Пересек гостиную и, выдохнув, с шумом бросил себя в большое, гнутое ореховое кресло на колесиках, единственную старинную вещь, что стояла напротив телевизора; кресло было отцовским, наследственным, но Саша, подсознательно ощущая себя отцовской сменой, любил в нем сиживать тоже.
Заметив на тумбочке рядом с креслом пульт, включил отцовскую гордость, телевизор «Филипс», купленный по случаю у часто выезжавшего за границу и часто менявшего технику танцовщика моисеевского ансамбля Гордеева. Вспыхнула и нарисовалась картинка: корреспондент с очень аккуратной прической задавал Горбачеву заранее оговоренные вопросы, на которые президент отвечал темпераментно, жутко путано, но очень убежденно, — про демократизацию всей советской жизни и неустанное движение вперед; куда вперед, было не совсем понятно.
«Все, — сказал себе Саша, — я дома». Не было Ирана, Костромина и переломанных ног. Есть только дом, родимый дом. Отечество.
Он вспомнил о сюрпризах и о том, что, заранее заготовленные, они всегда бывают эффектней. Коробку с обещанным транзистором «Сони» сунул дорогому папе под пуховую подушку, верно рассчитав, что подарок неминуемо будет найден и вызовет крик восторга перед самым сном. Куда положить кофточку и бирюзовый гарнитур, купленные маме, долго не мог сообразить. В ванную, на полку шкафа, под вешалку? — варианты пробовались и браковались один за другим как не отвечающие главному замыслу: неожиданность, умиление, счастье. Наконец, понял, что маму не следует отличать от отца, и лучшего места для сюрприза, чем под подушкой, ему не найти.
С дедом решил обойтись без сюрпризов, ни к чему были старику лишние стрессы. Коробку с японской катушкой для спиннинга, давней дедовой мечтой, Саша выставил в открытую, на стол, на самое видное место.
Покончив с подарками, глотнул воды из-под обычного московского водопроводного крана; вода показалась необыкновенно вкусной, освежила и придала новых сил, и тогда, наконец, он сделал то, о чем мечтал с первой минуты, что приближал как самую большую радость, но, сознательно мучая свой организм, оттягивал самую большую радость до последней возможной минуты.
— Я слушаю, — ответил ее голос.
— Привет, — сказал он.
Через двадцать минут он оказался у нее; и так счастливо все устроила судьба, что в тот день родители Светланы откочевали на дачу, и квартира осталась молодым и истосковавшимся.
— Ты, кажется, хромаешь? — спросила она.
— Вывих, — сказал он.
Оба были так счастливы, что первые простые отрывистые слова не сняли напряжения и неловкости, потребовался чай вдвоем.
— Ты поседел, — сказала Светлана.
— Там сильное солнце, — сказал Саша.
— Мне всегда нравились седые мужчины, — сказала она.
— Я старался угодить, — сказал Саша.
Золотые петухи. Расписные дулевские чашки.
Багровый чай остался недопитым. Извивы пара пружиной поднимались кверху и исчезали под лепниной сталинских потолков. Он ринулся на нее со всей долгонакопленной энергией и космическим желанием. И потерпел ужасную неудачу.
В суете и подлой дрожи он сделал еще одну попытку заставить восстать организм, но и она оказалась ничем не лучше первой.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Все будет хорошо, — сказала она.
Лицо Мехрибан вдруг ожило перед ним. Глаза, прикрытые веками, объятие, последний выдох-вскрик. Он забыл о ней, она сама напомнила о себе, и он понял, что персиянка никогда его не отпустит, потому что его любовь была отдана ей добровольно и искренне. В страхе сжав сердце, он мгновенно сообразил, что для него путь к освобождению заключен теперь в одной-единственной, опасной и рискованной возможности. Он мог бы сейчас поступить так, как в подобных ситуациях поступают тысячи обычных лживых мужчин, но он понял, что здесь, перед Светкой для него нынешнего, вернувшегося из Ирана хромого и седого Александра Сташевского, другого пути не существует.
— Светлана, — сказал он, — я был с другой женщиной. Если можешь, прости. Я хочу прожить с тобой всю жизнь.
Она вспыхнула, но справилась с собой. Осознание его слов и проникновение в проблему потребовали выдержки, времени и примеров из великой литературы. Древняя власть женщины предоставляла ей сейчас выбор, хороший, плохой, никакой — она знала, он примет любой.
Она не торопилась; включив ночник, высветила ему лицо, вгляделась в него придирчиво и цепко. Видела, что он изменился, видела, что очень устал, но с решением своим и своею жалостью не торопилась; предметом сдаваемого им экзамена была ее единственная жизнь.
— Наконец-то я вижу твои глаза, — сказала она.
Он смутился, запнулся, ничего не ответил, и это был самый честный, самый правильный, самый необходимый ей ответ.
— Бедный, — сказала она, вложив в это короткое слово всю свою быстро вызревшую мудрость, и со всей невероятной, данной природой любящей женщине нежностью притянула его к себе. Она простила его; в ту минуту ей так хотелось его простить, что она поступила так, как хотело ее естество. Она не знала тогда, что это же самое естество не забудет его признания, что, на самом деле, оно в ней поселится болезненно и надолго и, в конце концов, будет отторгнуто как не приживаемое инородное тело.
Об Орле не упомянула. Частью из-за нахлынувших, заслонивших память и здравый смысл чувств, частью из-за того простого женского соображения, что незачем говорить о том, что не произошло: мало ли какой мужчина добивается ее благосклонности, не рассказывать же мужу обо всех.
А потом зазвонил телефон. Первые трели раздались еще тогда, когда их дыхания были вместе, но телефонная назойливость переждала любовь и даже преодолела время, отведенное природой на послелюбовную негу. Телефон продолжал звонить как проклятый, скрежещущий, режущий, карябающий звук корежил мозги и бился по комнате так самоуверенно и долго, будто поселился в ней навсегда. «Господи, сколько можно? Кто это?» — спросила она. «Не подходи, — сказал он, — прошу тебя, не подходи». «А вдруг что-то с родителями? — предположила она, сняла трубку и через мгновение передала ее Саше. — Тебя».
— Алло, — сказал Саша.
— Что же вы, дорогой Александр, можно сказать, Шестернев, так торжественно прибыли, что ни слуху от вас, ни духу? Я скучаю, волнуюсь, ищу вас повсюду. Как же так и, главное, за что?
— Здравствуйте, — сказал Саша. — Я бы позвонил.
— Ах, все-таки собирались? Другое дело. Ваш ответ примиряет меня с действительностью. Давайте-ка мы завтра устроим свидание. В шесть на Горького, на той же квартире, которая так вам понравилась. Вы меня поняли?
— Нет. Завтра не могу. Занят.
Он прекраснейшим образом мог встретиться с Альбертом завтра, но безоговорочно, по первому требованию подчиняться ГБ ему не хотелось.
— Тогда послезавтра. Тоже в шесть.
— Полшестого.
— Договорились. Уж вы, пожалуйста…
Положив трубку, снова занырнул к Светке, в тепло и безопасность. «Кто это? — спросила она. — Надо же, где тебя нашли». «Апээновские, — сказал он. — Эти где хочешь найдут».
В тот вечер он любил ее трижды, но всякий раз после любви в голове, словно удар гонга, навязчиво гудело одно и то же напоминание: послезавтра в полшестого, в полшестого послезавтра. Они снова его достали, ухватили за губу. Он вернулся для того, чтобы жить, но какая это будет жизнь, если она так бездарно повторяется? Раздражение на самого себя, на собственную беспомощность изводило его, а утешало лишь одно: Светка. В глубине души он все-таки гордился собой, что сумел сказать ей правду, и она, безумная и святая, сумела его простить. Они снова были вместе, и вдвоем они были силой; и время было смелое: не то, которое сгибает, но то, которое разгибает людей и ставит им дальнее зрение вперед; он чувствовал, что еще немного, и он расскажет ей о ГБ и своей выдающейся роли в истории. Он вспомнил Булгакова: «Правду говорить легко и приятно». — «Высокохудожественное вранье, — подумал он. — Хорошо для книги, не годится для жизни. Правду говорить нелегко и неприятно. Но необходимо».
Домой вернулся за полночь; не вернулся бы вообще, если бы не пожалел родителей. Светка предлагала: позвони, предупреди и останься. Он звонить не стал. «Не тот у звонка был бы цвет, — сообразил он. — Серый цвет незаслуженной обиды».
На цыпочках вошел в квартиру, знал, спали. Мама со снотворным, отец, набегавшись на работе, всегда спал как убитый. И все же, как тать, прокрался в кухню; память и мечта привели его к кухонному столу, надежды было мало, но он, маленький мальчик Саша, надеялся: вдруг не забыли, вдруг случится чудо?
Он улыбнулся, оно случилось. На столе увидел огромную фарфоровую кружку, которую незамедлительно поднес ко рту. Кисло-сладкая прохлада обрадовала язык, горло, все его существо, и жизнь Сташевского, орошенная целебной влагой, разом воскресла во всей своей исторической полноте и национальной принадлежности. Это была не кола, не пепси, не приторная фанта и не клейкая севен ап, это был компот, любимый с детства, детского сада и пионерских лагерей обыкновенный советский компот из сухофруктов. Мама не забыла. «Сухофрукты были куплены на рынке, — сообразил Саша, — обошлись втридорога, но мама не забыла». «Мама, — подумал он, — как хорошо было в детстве, зачем я вырос?»
Шорох-дуновение заставил его обернуться.
— Я специально не приняла снотворное, — сказала мама. — Здравствуй, сынок.
В АПН встретили прекрасно.
— Всем привет! — с редакционного порога приветствовал пишущую братию Саша.
— О, наш герой! — непритворно восхитился Волков и, углядев, что Саша хромает, добавил: — Садись, Сташевский, твой стол всегда свободен.
Махнул какому-то скромному очкарику, по-видимому, стажеру, и тот, смутившись, мгновенно испарился и очистил Сашин стул и стол. Саша сел.
Слева от него привычно лежала стопка чистой белой бумаги и копирка, справа чернел все тот же казенный, замызганный, со шнуром, перекрученным ожерельями, телефонный аппарат, по которому его когда-то заловила ГБ, а прямо перед ним стояла родная «Эрика» со все теми же сбитыми его пальцами клавишами, на которой он сочинил и пустил в жизнь столько шедевральных, никому не нужных статей под одними и теми же гениальными заголовками типа «Развивается и крепнет» или «Проверено временем», за которые получил и потратил столько гонораров, то есть народных денег. «Что, Санек, — мгновенно мелькнула в нем мысль, — стол и „Эрика“ у тебя есть, расположение начальства тоже имеется. Хочешь ли ты и далее трудиться в АПН на священной ниве пропаганды, чтобы не пыльно, долговременно, надежно и денежно, хочешь?» «Бр-р, — услышал он брезгливый ответ организма, — бр-р, нет, больше никогда», — услышал и подумал о том, что его организм, должно быть, перестроился вместе со всей страной.
— Ну, — гаркнул Волков, — расскажи народу, как там было?
— Там было интересно, — сказал Саша.
«Народ» окружил и задавал вопросы про то, что такое нынешний Иран и так ли уж страшен режим и сам дед Хомейни, и что за люди иранцы, и каковы персиянки — правда ли, что они так хороши, что не зря воспел их Есенин? «Все равно глаза твои как море голубым колышатся огнем», — прочла наизусть Наташка Кучина и тотчас полушепотом поинтересовалась у Саши, не привез ли он вкусных сигарет?
Саша старался отвечать «народу» подробно и с юмором до тех пор, пока Волков не отозвал его к себе, в интимное пространство своего начальственного стола, и, распорядившись остальным: «Все! Работаем!», продолжил с Сашей нешумную беседу один на один. Привет от Капышина и воспоминание об Афгане он почему-то воспринял с малозаметной боковой усмешкой, но в рассказ о Бюро, журнале и публикациях вник со всей серьезностью и даже задавал вопросы; всей прочей информации он, понятно, не получил и получить не жаждал. «Сейчас в отпуск?» — спросил Волков. «Сейчас в отпуск», — ответил Саша. Волков кивнул, но что означало сие понимающее или непонимающее кивание, знал ли Волков о том, что на самом деле произошло в Иране, или не знал, Сташевский так и не понял, а только подумал о том, как спасительны бывают для двух беседующих людей недопонимание и сознательный недоговор.
С блуждающим ищущим взглядом в дверь всунулся Орел; увидев Сашу, он чуть заметно боднул головой пространство и снова исчез как вид. Саша понял: дружок приглашает в курилку. «Черт, — рассеянно слушая Волкова, подумал он, — я снова начал много курить, значит, снова придется бросать. Обычная мужская жизнь есть приобретение вредных привычек и борьба с ними — и это все, более ничего. Кстати, не слишком ли долго я не бросаю привычку к ГБ?» Тотчас снова вспомнил: «сегодня, в полшестого» и взглянул на часы: время еще было.
Повезло: в пропахшем пространстве курилки Сташевский и Орел оказались вдвоем; остальные либо пером и словом продвигали в массы перестройку, либо отсутствовали на работе вовсе, либо священное время отравиться никотином для них еще не прозвенело. Саша приблизился за огнем к Толе и вдруг заметил, что товарищ изрядно пьян. Плотного крепкого Анатолия мотало, словно старого боцмана по палубе в шторм, и это было удивительно, странно и необъяснимо: если и отличало что-нибудь Орла перед остальными ребятишками, так только высокая его дисциплинированность, идейность и умение противостоять алкоголю. Накушаться в рабочее время! в АПН! где кругом секут глаза и подслушивают уши! О, для этого должна была быть особая причина. Впрочем, Саше было не до выяснения причин. Пока что они были вдвоем, но каждую секунду в курилку мог с жужжанием влететь журналюга-болтун, журналюга-любопытный или, того лучше, журналюга-стукач.
Толька — товарищ навек, Толька — друг, Толька сделал для Саши столько хорошего, что Саша Тольку не бросит, Саша Тольку спасет.
Крепко, словно капканом, сковал своей пятерней его локоть. «Ну-ка, пошли». «Пошли. Куда?» — мутно поинтересовался Орел. «На выход, Толян. На воздух. Куда-нибудь, лишь бы отсюда». «Не пойду», — сказал Орел и вывернулся из захвата. «Пойдешь, — сказал Саша. — Иначе сгоришь. Капнет какая-нибудь сука». «Пусть капнет. Сгорю. Может, я хочу». Говорить, убеждать, воздействовать на разум — бессмысленно. Саша снова повис на Орле и, что было сил, повлек его по коридору к лестнице. «Отвали, змей!» Толька ругался страшными словами, Саша молчал. «Отвали говно от жопы!» Саша молчал. «Думаешь, почему я нажрался?» — «Почему?» — «А, в том-то и дело». — «В чем, Толя?» — «Пошел ты!» — «Ладно, я пошел».
Вроде бы Саше удалось: по лестнице, благо был третий этаж, спустились без особо важных встреч. Вахтер в вестибюле, конечно, все просек, но выучку имел старинную, чекистскую, потому отвернулся, не в свое дело не полез.
Толик был дотащен до памятного скверика, где, как куль, упал на лавочку. Слава богу, обошлось.
— Дыши глубже, старичок, — сказал Саша. — Скоро тебе станет легче.
— Думаешь, почему я нажрался? — снова спросил Орел.
— Почему, Толян?
— Потому что ты говно, — сказал Орел.
— Согласен.
С пьяным — не спорь, с пьяным — соглашайся, помнил дворовые мудрости Саша. Он взглянул на «Сейку»: начало шестого. Время поджимало. Что делать дальше?
Ждать, когда Толька оклемается… Его можно оставить одного, только когда он отойдет, не раньше… Скорей бы, черт… Чаю бы ему или крепкого кофе, но где их на Садовой возьмешь?..
Сашу унесли мысли, не уследил, как Анатолий хищным движением зверя извлек из-за пазухи плоскую бутылку и мощно из нее глотнул.
— Нет, — сказал Саша, — так не пойдет.
Он сделал попытку выхватить бутылку из дружеской пятерни; схватка была яростной и скоротечной, словно встречный бой; стекло вынырнуло из жаждавших его рук, описало в московском воздухе пируэт, шлепнулось на асфальт, прекратило существование и растеклось темным пахучим коньячным пятном. Обдав друга перегарным зловонием, Анатолий захохотал ему в лицо вызывающе-гадко, ядовито и удивительным образом напомнил Саше Кизюна. Саша понял: друга требовалось срочно отправить домой.
— Сиди, — сказал он. — Сейчас такси поймаю.
Орел кивнул.
Но не успел Сташевский отойти к мостовой и требующе-умоляюще поднять руку, как Толя вскарабкался на ноги и с героической песней, словно в атаку, бросился на Садовую, в стремнину безжалостных машин.
Под ругательства и скрежет тормозов Саша выловил его из потока, оттащил на скамейку и со всей неизбежностью происходящей жизни понял, что Тольку надо отвезти домой самому. Когда, наконец, заловили такси и закрутили колеса, на часах было без двадцати шесть. Саша вздрогнул, но сразу успокоился. «Альберт переживет, — подумал Саша, — Тольку не брошу».
Слава богу, он помнил его адрес, дом, подъезд, этаж. Он извлек из тачки полумертвого друга, кое-как подсел под него и доволок до лифта. Позвонил в дверь — без ответа. Успел подумать: «Где же Ольга? Как назло, ее нет».
Орел спал стоя; чтобы отыскать ключ от квартиры, пришлось провести карманный обыск. Мятые пятерки, трешки, пачка «Союз-Аполлон», наконец, Саша обнаружил две железки: одну от обычного английского замка, другую от секретного, Толькиной гордости, изготовленного слесарем-левшой с орденоносного ЗИЛа.
Ввалились в квартиру. Саше было не до чего. Не заметил ни неубранности, ни общего запустения, ни сирого холостяцкого воздуха — знака неминуемой, приблизившейся смерти.
Тушу друга он уронил на тахту, скрипучую, старую, супружескую, давно для супружеских целей не пользованную, застеленную как попало; ее вторая половина была завалена подушками и стопкой стиранных в прачечной рубашек. «Где же Ольга? — снова подумал Саша. — Могла бы помочь».
— Все, старик, — сказал он. — Отсыпайся.
Орел разлепил глаза.
— Отдай, — внятно произнес он. — Она моя.
— Ее уже нет, — сказал Саша. — Разбилась. Спи. Потом позвонишь.
И ушел в полной и окончательной уверенности, что Толя требовал бутылку. В лифте посмотрел на часы. Половина седьмого. Мог бы подумать о себе, что друг он неплохой, выполнил долг и Тольку спас, но он о себе так не подумал. Он подумал об Альберте, Костромине, о том, что он второй секретарь посольства, что ходил на вербовку, как в разведку, что он, Шестернев, герой и свой человек, и торопиться ему не след.
Возле подъезда был автомат.
— Я немного задержался, — сказал он.
— Жду вас завтра, Шестернев, — ответил Альберт. — Очень жду.
«Подождешь, — сказал себе Сташевский и радостно удивился тому, что в нем накапливается здоровая наглость. — От наглости до бесстрашия один шаг, — заключил он, — а бесстрашие есть самое российскому человеку необходимое качество».
Ничего не изменилось.
Тот же книжный магазин «Сотый», тот же сырой, безразличный двор, подъезд и на нем натертая до блеска латунная ручка, тот же двустворчатый лифт, пятый этаж и квартира 43; та же неплотно прикрытая, обитая дерматином дверь, за которую Саша бесшумно проник, тот же прянувший в нос замес застарелого табака и хозяйственного мыла, та же голая лампочка под потолком прихожей и только возникший из средней комнаты Альберт показался Саше совсем другим.
На лице — избеганность, худоба, острый нос стал еще острее, и руку пожал без прежнего напускного чекистского радушия, торопливо и некрепко. У него неприятности?
Усадил в кресло под оконными гардинами, сам сел напротив, поморщился как от боли, донимающей организм, и попытался улыбнуться.
— Все про вас знаю и горжусь. Начальство уполномочило меня довести до вашего сведения, что в ваше личное дело занесена благодарность за Иран. Вы поняли меня? Спасибо вам, Александр Григорьевич. Меня вы не подвели, меня соответственно отметили тоже. Вы рады?
— Спасибо, — сказал Саша; мгновенно вспомнив о почетных грамотах деда, подумал о том, что сотню таких благодарностей охотно обменял бы на здоровые ноги.
Господи, как еще совсем недавно пугала его эта комната со старинной ореховой мебелью, вишневым бархатом и фикусом в кадке, эта таинственная, конспиративная, наполненная тенями и шорохами квартира и сидевший напротив остроносый куратор, к которому он являлся с нежеланием и трепетом, но все же являлся. Сейчас все было по-другому: Саша смотрел на Альберта со спокойствием и пониманием, он видел перед собой усталого человека и даже сочувствовал ему. Костромин в Иране пьет виски, рискует не собой — «сынками», Альберт же, видно по нему, работает денно и нощно. «И если он за перестройку и если я за перестройку, — мелькнуло вдруг у Саши, — то разве мы не союзники, не делаем одно общее дело? Почему, собственно, я должен его ненавидеть? Только за то, дедово, прошлое? Но прости меня, дед, прошлое давно прошло, и персонально он, Альберт — совсем не твое прошлое и не прошлое он вообще, он наше нынешнее, современное».
— А нога забудется, — сказал Альберт. — Сочи, грязи, все такое. Вы поняли меня?
— Вам, я вижу, Сочи бы тоже не помешал.
— Поверите, устал. Чем дальше перестраиваемся, тем все больше вылезает нечисти и врагов.
— Одно из двух: либо мы слишком быстро перестраиваемся, либо вы плохо их ловите.
— Ловим хорошо — уничтожать не дают.
— А надо?
— Необходимо. Отлавливать и уничтожать. Горбачев со своим гуманизмом — полный дурак. Дождется, что враги социализма уничтожат его самого. Ладно, это я так, к слову.
— Я вас понял, — сказал Сташевский.
— Уверен, вы поняли меня правильно. Страну потеряем, жалко.
Их взгляды сдвинулись в пространстве, но не уверенность и силу вычитал вдруг Саша в глазах Альберта, он заметил в них совсем другую, неожиданную краску, которую не сразу сумел распознать. «Что это? — спросил себя Саша. — Не тревога ли случайно, не пугливое ли беспокойство гнездятся в кошачьем зрачке доблестного чекиста? Да, — с удивлением убедился Саша в правоте своего предположения, — да, именно так оно и есть. Отлавливая без роздыха врагов социализма, альберты бьются не за Горбачева и перестройку, но за сохранность собственных неприкосновенных шкур, ибо понятие социализма у них свое, и, если окончательно рухнет их социализм, — а он рушится на глазах! — то всех костроминых и альбертов накроет сирое издыхание без работы и привилегий. Что ж, они такие, — заключил Саша, — у них свои проблемы, их надо понять, и как поступать с ними — тоже надо понять. Не союзник тебе Саша, Альберт, он для тебя даже не нейтрал, тогда кто он тебе?» Да, именно мысль работает быстрее речи, и нет смысла озвучивать то, что ты о нем уже понял. «Опять война, — заключил Саша, — российская гражданская война, которой не видно конца».
— Мы, кстати, сделали выводы относительно ваших заслуг, — сказал Альберт. — Александр Григорьевич, мы имеем честь предложить вам новое важное задание, которое, я надеюсь, вас, натуру творческую, увлечет.
— Интересно, — сказал Саша; должен был сказать совсем не так, должен был сказать, что женится и уходит из АПН, и, возможно, из журналистики вообще, но по долбаной рабской привычке, которую в себе ненавидел, опять высказался бесполо и покорно.
Альберт приложил к лицу исхудавшие пальцы бледных рук, изобразил муку размышлений и на несколько мгновений замер. Поза картинная, оценил ее Саша, поза, кричащая о сложной и ответственной внутренней борьбе, в которой Альберту приходится принимать и озвучивать окончательное решение; решение, которое, как легко было догадаться, уже давно принято в вышестоящем кабинете. «Еще один неплохой актер пропал, — подумал Сташевский. — Где ты, МХАТ?»
— Не мне вам говорить, Александр Григорьевич, какое значение имеет для страны наука и каждый ученый в отдельности, — с чувством произнес Альберт, — особенно если ученый выдающийся…
— Догадываюсь, — ответил Саша, и что-то кольнуло и с болью оторвалось у него в груди. Костромин, Кузьмин, Наджи пунктиром прочертились в памяти, и, еще не зная точно, о чем пойдет речь, он предчувствием своим предвосхитил предстоящую леденящую неприятность. Но то, что он услышал, что минутой позже предложил ему Альберт, было еще неправдоподобнее, еще гаже.
— Речь идет о замечательном отце вашей невесты, да что там — о фактическом вашем тесте Игоре Петровиче Струнникове…
Саша усмехнулся; смех переделался в хихиканье, неправдоподобное, сдавленное, противное, мелкое.
— Я должен его завербовать? — продолжая хихикать, спросил он, пряча под смешками сильнейшее свое волнение.
— Игорь Петрович — очень крупный физик. Задача в том, чтобы охранить, оградить его от всяческих вредных влияний. Ведь если, как говорится, что-то с ним… или в нем не так, мы его за границу не выпустим — это вы должны понимать.
— Нет. Не возьмусь, — сразу сказал Саша, и его вдруг охватила легкая радость: впервые и очно перед лицом ГБ он преодолел свой страх.
На такой неожиданности беседа споткнулась, как на кочке. Альберт задумался.
— Запад был бы счастлив заполучить такого ученого, — медленно начал он сызнова. — Или такого диссидента внутри страны. Мало нам Сахарова, Солженицына, всей компании. Подумайте лучше, Александр Григорьевич. Внедрите, так сказать, в проблему интеллект…
— Нет, — повторил Саша.
— Кому же, как ни вам, Александр Григорьевич?..
— Я сказал вам: нет. Найдите другого.
— Но вы к нему ближе всех. Вы — одна семья, чай и кофе вместе пьете, коньяком балуетесь. Он у вас на виду! Это ваш долг!
— Послушайте, Альберт, давайте не будем путать жанры: я разведчик, а не стукач! — с пафосом произнес Саша; минутой раньше он не решился бы произнести столь пошлую неискреннюю фразу, минутой раньше ее в нем вовсе не существовало, сей шедевр полыхнул в нем совершенно интуитивно, абсолютно для него самого непредсказуемо, но получилось талантливо, крупно и к месту — раз в жизни в головах даже средних людей в минуту напряжения, отчаяния и риска рождаются убийственные откровения, крыть которые собеседнику нечем. Альберт умолк; жужжала муха, гудели за окном машины, торопилось время; жизнь заметно убежала вперед, прежде чем чекист сумел выбраться из-под наглого Сашиного тезиса, собрал мозги и обрел речь.
— Как странно, Александр Григорьевич, а я ведь за вас поручился…
По его упавшему тону Саша окончательно понял, как велика была на него ставка, как рассчитывал Альберт в это трудное для себя время отличиться перед начальством за счет нового, такого перспективного задания Сташевскому; понял, но решения своего не поменял.
— Знаете, у меня был товарищ, который говорил: каждый в жизни должен быть по своей части. Продавец — продавцом, кооператор — кооператором, вор — вором. Я с ним спорил, не понимал, теперь — понял. Стучать на профессора — не по моей части. Давайте точку поставим.
— Запятую, Александр Григорьевич. За эту работу вас могут наградить правительственной наградой. Орденом. Как вам такое: красный орден на груди, а?
Саша размашисто кивнул, а потом сказал:
— Я на Таганке живу, неподалеку от комиссионного магазина «Нумизмат»; там, возле входа, ордена и медали кучами продают. Понадобятся — куплю.
— А вот негоже вам, Александр Григорьевич, так о советских наградах!..
— Негоже, согласен. Давайте поставим точку.
— Многоточие все-таки подойдет больше… — Альберт собрался и, понизив голос, кинул в дело козырь: — Ваша Светлана Струнникова не знает подробностей вашего пребывания в Иране. Нам бы очень не хотелось, очень, но…
— Спасибо, она уже знает.
— Ой ли? Не шутите? А если мы проверим? Не возражаете?
— Имеете право. Но в этом конкретном разговоре давайте поставим точку.
— Не будем торопиться. Светлане Игоревне все-таки вопросы зададим. Или… если вы принимаете мое предложение, даю слово, проверять не будем, никогда…
— Проверяйте.
— Не боитесь? Рискуете? Я ведь по-разному могу такую новость преподнести. Желаете сыграть в такую рулетку? Или передумаете? Может, все-таки лучше орден, а?
Саша пожал плечами, слов не осталось. «Подлый ты пес, — подумал он. — Гнойный, зеленый, в пупырышках и воняешь. Проверяй».
Холеный палец с ухоженным ногтем всунулся в отверстие и повернул телефонный диск.
«Наизусть знает ее телефон? — удивился Саша. — Или блефует?»
Он следил за вращением диска, потом услышал телефонные гудки. Блефует. А если не блефует? Саша напрягся, Саша верил, Светка не подведет; Саша верил и не верил — знал: Светка непредсказуема и второго напоминания, тем более со стороны, может не выдержать, его волнение в поисках приложения устремилось к рукам, которые под столом сложились в кулаки.
Длинные гудки долго и упорно ответствовали Альберту, прежде чем он бросил трубку и внимательно вгляделся в агента.
— О'кей, товарищ Сташевский. Комитет вам верит.
Звучно хрустнули коленки — Альберт поднялся на ноги. Три шага к окну, три шага к двери, в глазах — искры мысли, на лбу — морщина как ров, и вдруг рассмеялся, облегченно и рассыпчато.
— Чайку на дорожку?
— Можно, — сказал Саша.
И пили чай. «Зачем я согласился?» — не понимал себя Саша, — и говорили о Хомейни, иранской поэзии, иранских соловьях и розах, иранском базаре и народе вообще — трудолюбивом, умном, добром; и вдруг безо всякого перехода Альберт на глазах погрустнел и очень искренне сказал:
— Жаль, очень жаль. Мы, конечно, найдем человека под Игоря Петровича, но, согласитесь, это будет совсем чужой для него агент, и что он нам будет сообщать о достойнейшем ученом — бог знает. Понапишет — а нам придется меры принимать, терзать человека. Вы поняли меня? Вот такая получается точка — жирная. Точка к вашему размышлению.
— Я вас понял, — сказал Саша. — Я поразмышляю. А пока давайте попрощаемся.
Последовало рукопожатие, договоренность оставаться в контакте, и дружеские улыбки, и «рад был повидать», и «взаимно», а затем Саша сыпанул по лестнице пешком и ударом ноги распахнул дверь. И сразу вокруг него оказался воздух и свет, живые автомобили, деревья и люди, книжный «Сотый», перестройка и жизнь. «Гниды эти альберты, — подумал Саша, — как бы их всех извести, каким приказом?» Тревога за Игоря Петровича его не покидала. В одном Альберт прав: чужой агент, пожалуй, такого понапишет! Что делать? Предупредить Игоря Петровича? Как? Кем он будет в его глазах? Отсекать каждого новичка, что появится в окружении тестя? А, может, все-таки лучше писать самому, как просил его Альберт? Но ведь отбился, впервые послал ГБ подальше! «Только кажется тебе, что отбился и послал, — сказал себе Саша. — Отпустили погулять на длинном поводке, понадобишься — притянут к ноге. Притянут? Пусть попробуют».
Захотелось пройтись, давно не видел Москвы. Ноги не болели и несли с удовольствием.
Он дошел до Пушкинской площади, играючи свернул направо, к Страстному бульвару и Петровке и на перекрестке, вместе с другими людьми, остановился, пропуская манифестацию. Демонстранты с красными флагами и знакомыми речовками бодро перемещались к центру, к Кремлю и желаемой власти. Саша улыбнулся старым знакомым вполне снисходительно, мирно, как улыбаются болельщики списанным в запас, отыгравшим свое игрокам прошлого. Но странная мысль посетила его. «Как так? — подумал Саша. — Эти красненькие и ГБ — два столпа одной системы и одного времени, всегда существовали во власти вместе и друг друга поддерживали под локоток. Почему же красненьких уже спихнули, а ГБ до сих пор здравствует и процветает? Несправедливо, Горбачев».
Он вдруг увидел в толпе знакомое выцветшее лицо. Мать моя! Сухоруков, вечный кадровик, червь из-под доски! Видно, все же уволили, выкинули на свалку старый хлам, обновляется, видно, страна. «Вот так, — с гордостью подумал Саша, — вычистит перестройка все гнилье, всю партократию, бюрократию и казенщину вместе с ГБ, расправит плечи великий народ, выдохнет в едином крике: „Да здравствует демократия!“, и так заживет страна, так свободно и мощно унесется вперед, что Запад и Америка едва-едва разглядят в ночном пространстве ее удаляющиеся огни. Но каков Сухоруков! Сколько в нем еще сил и решимости вернуть утраченное былое, как громко, до хрипа напрягая горло, он кричит, как высоко и крепко держит древко порученного ему знамени отцов, и даже, кажется, немного порозовел от несломленной гордости и веры в правоту своего временно проигранного дела. Они, Сухоруковы, такие, какие есть, и их тоже надо понять: они часть той машины, что запуталась, завралась, обессилила и развалилась, но ведь они без малого век пытались двигать страну вперед и тоже хотели как лучше. Плохо, что не получилось, ужасно, что принесены такие жертвы, но ведь они стремились, они хотели, они жизни клали и свои, и чужие. Самое важное, — подумал Сташевский, — чтобы в любое время и при любых обстоятельствах находились люди, готовые толкать или тащить на себе страну. Страна не может без движка или буксира». «Ты, лично, готов стать движком?» — спросил он себя. «Готов, — ответил он, — я в порядке, у меня все хорошо, а будет еще лучше. Будет, уверен?» — тут же схватил он себя за язык и огляделся. Люди на бульваре вокруг него выглядели так молодо, их лица были так светлы и так наполнены надеждой, сам воздух Москвы испускал, казалось, такую новизну и свежесть, что не поверить в скорые перемены было невозможно…
Альберт довольно долго допивал чай и размышлял о себе в неприятной компании собственной неудачи. Настроение у него было говенное. Отказываться от замысла было совершенно для него недопустимо: генерал не простит, задвинет как негодную табуретку в дальний угол и снова обойдет с квартирой. Однажды на базе КГБ, на ночной совместной рыбалке, размякнув от приготовленной Альбертом ухи и поднесенной водки, генерал пообещал подчиненному квартиру и посадил его на это обещание, словно пса на цепь. В лепешку был готов разбиться Альберт, чтоб выслужиться и вытащить из начальника заветный ордер, и вот теперь цепь-обещание рискует оборваться? Нет, допустить такое может только полный идиот. Что он скажет жене Любе, сыну Ваське, теще и фронтовику тестю, в чьей «двушке» до сих пор стесненно проживает? «Блин, не льготное ныне время, — подумал Альберт, — прошлыми успехами генерала не задобришь, нужны новые, а этот засранец Сташевский… удивил его неожиданной заносчивостью, даже гонором, заматерел за границей, избаловался у Костромина, а, скорее всего, набрался поддержки сильных и волосатых рук среди мидовцев, может, самого посла на симпатию зацепил. Хер с ним, — подумал Альберт, — разузнаем, пусть пока дышит, если что, уберем из АПН». Ему казалось, он хорошо знал советскую систему и понимал, что просто так люди не меняются, а меняются только тогда, когда обрастают мохнатыми связями.
Жаль, конечно, что Шестернев не подписался, способный он тип, далеко бы пошел; что поделаешь, если парень глуп, удачу свою не ловит. «Не Шестернев, так будет другой, — заключил Альберт, — незаменимых у нас нет».
Допил чай, заел карамельной конфеткой, аккуратно скомкал хрустящий фантик в пепельнице и снял трубку, словно сделал шаг, продолжавший собственную судьбу.
— Здравствуйте. Это Огоньков? — спросил он.
— Добрый день, Адам, — ответил ему мужской голос.
Голос был ужасно знакомый; услышь его Саша, наверняка бы узнал. Но Саша был уже далеко.
Новоселье и свадьба, два праздника сразу; такое двойное веселье плюс счастье бывает не у всех и не всегда, дорогого стоит и, уж точно, запоминается на жизнь. Развод ли потом, вражда или приблизится и дунет в лицо смерть — все равно будешь помнить, что у тебя, избранного, было так: новоселье и свадьба вместе.
Так они решили всей большой семьей — Сташевские и Струнниковы. Решили, зачем после ЗАГСа идти в ресторан и лишний раз тратиться, когда есть теперь квартира с чешским кафелем и гэдээровскими обоями, новая, красивая, две просторные комнаты — двадцать два и двенадцать плюс лоджия, которые всех гостей вместят и порадуют. Списки приглашенных составляли отдельно: у Струнниковых — свой список, у Сташевских — свой, у молодых — свой. Списки свели, и получилось двадцать шесть достойнейших человек, ни много, ни мало, самое что ни на есть достаточное для новоселья и свадьбы количество: и поорать, и попеть, и потанцевать, а если захочется, заметил Игорь Петрович, и подраться вполне людей хватит. И сами приглашенные не возражали, им, приглашенным, было все равно: куда пригласят, туда и пожалуют со всем сердцем, дорогие подарки принесут и сложат в маленькой комнате — разглядывайте их с утра, молодые, открывайте коробки, рвите свертки и конверты, радуйтесь щедрости и любви гостей. К слову, Светлана, понятно, пригласила к себе свидетельницей Викторию, а Саша — Орла; после Светкиного рассказа об Ольге Саше пришла идея познакомить и свести Вику и Толика поближе — а вдруг случится? Почему бы не соединиться двум хорошим людям? Светлана не возражала, действительно, а вдруг? Кандидатура Орла на свадьбе совсем не обрадовала Светлану, но перечить мужу она не могла; о притязаниях Анатолия Светлана Сашу так и не просветила, сохранила тайну свято и, наверное, сделала глупость: теперь волновалась, как бы Толька чего не натворил, волновалась, но рассчитывала на Толино благоразумие.
Проблема была одна: продукты. Перестройка перестраивает страну, но не может перестроить желудки, потому в магазинах обитали очереди, голодные тараканы и выжидательная пустота; все надо было доставать через знакомых и незнакомых, вообще как придется — лишь бы достать. В ЗАГСе на свадьбу выдали талоны на позорные две наволочки, постельное белье, два обручальных кольца и продукты — невкусные и мало. Игорь Петрович попробовал задействовать Академию наук, кое-что дали тоже, но тоже немного и без вкусных дефицитов. Свадьбе грозило остаться с водкой, икрой минтая и ливерной колбасой, но высокая, как небо, удача всегда хранит влюбленных.
Волшебница Галя, красавица Галя, дама лет под шестьдесят, с теплым брюшком, двойным подбородком, темными крашеными волосами и с белой наколкой на них трудилась в отделе заказов Смоленского гастронома и с давних пор дружилась с Гришей Сташевским, обаятельным киношником и по совместительству Сашиным отцом. Волшебница Галя в юности, по ее словам, не знала для мужчины слова «нет», что у нее было с родителем, Саша догадывался, вникать не стал, но когда он по звонку отца явился в отдел заказов, добрая волшебница всплакнула от похожести сына на Гришу. После чего, промокнув глаза, задала Саше единственный вопрос: «Сколько будет народу?» Попросила его присесть на затертый диванчик и, обняв толстыми пальцами с облезлым маникюром химический карандаш, принялась заполнять бланк заказа на фамилию Сташевский.
Боже, чего там только не было — полный испуг! В первых строках банальная вырезка — 10 кг, три судака, сыр трех сортов, сырокопченая колбаса «Столичная» — три батона, три торта «Киевский», конфеты «Мишка» и «Ну-ка, отними» — по кило, коньяк «Греми» — ящик, водка «Пшеничная» — ящик; далее следовали чудеса: икра черная и красная, белужий бок, лососина, шпроты, буженина, крабы, а также спаржа и артишоки — о последних двух наименованиях Саша только слышал, никогда их не видел, тем более не едал, но из-за престижности звучания отказываться от них не стал. Смутившись, рассыпался в благодарностях, в невозможности оценить душевную щедрость, но за все свое высокое волшебство красавица Галя попросила только одно: папе — нежный привет.
А потом — состоялось!
«Александр Григорьевич, согласны ли вы?..» «Светлана Игоревна, согласны ли вы?..» Саша в темной паре и Светлана в строгом белом платье — никакой фаты и прочего пошлого флердоранжа, обменялись кольцами, расписались, вместе с Орлом и Викой, в похожей на амбарную книге бракосочетаний и приложились друг к другу губами. (Орел вполоборота отвернулся, никто этого не заметил.) «Именем Союза Советских… объявляю вас мужем и женой!» — провозгласила милая молодая женщина с красной лентой через плечо, и с антресолей грянул вечный Мендельсон в живом исполнении — юная скрипачка, мечтавшая оказаться на Светланином месте, и зрелый пианист, талант, изгнанный из приличного оркестра из-за сизого носа и слабости. Торжественность минуты достала родителей: Игорь Петрович улыбался, как Буратино, но кончиком пальца сбросил со щеки каплю, мама Зоя приложила к глазам платочек. Последовали цветы, и в боковой комнате для поздравлений ахнуло и брызнуло первое шампанское (поскольку главный зал ЗАГСа потребовалось освободить для следующей брачующейся пары, кавказца и блондинки). Последовали снятый лимузин «Чайка», дорога к новому дому и ощущение полного улета, которое, подумал Саша, обнимая молодую жену, невозможно ни в Иране, ни где-нибудь еще, а возможно только на родине, в родном кислороде, среди дорогих и близких людей.
Потянулись гости, многолюдные, половодные, праздничные, с охами-ахами по поводу события и поздравлениями. Дверь новой квартиры распахнули, как душу, и, казалось, навечно, на всю жизнь, лифт на пятнадцатый этаж ползал со смехом и перегрузкой. Саша и Светлана, стоя на площадке, принимали рукопожатия и подарки, целовались с гостями и слегка уставали от счастья.
Толя Орел бессознательно перемещался по квартирному ограничению, посматривая то на роскошный накрытый стол, то на прибывающих гостей, то на дальний, беспредельный пейзаж жизни, открывавшийся с лоджии пятнадцатого этажа; он был рассеян, плохо понимал, зачем притащился на эту пытку, зачем вообще согласился быть свидетелем, и подумывал о том, чтобы незаметно уйти. Раздумья были прерваны Сашей; улучив момент, он затянул Толика на кухню, плеснул ему и себе по полета виски в высокие стаканы и предложил выпить аперитив. Толя выпил — выпивка была как раз тем медицинским средством, что было ему сейчас нужно. «Старик, — сказал Саша, — у меня просьба: возьми в руки этот бардак, будь тамадой». Анатолий замотал головой — нет. «Будь, — повторил Саша, — ты самый умный и энергичный, тут не на кого больше положиться, а без тамады это будет пьянка и деревенский кошмар. Выручи. Давай. И Светка очень хочет, чтоб ты был. Да, Свет?» Светлана, как в плохом детективе, оказавшаяся к разговору в кухне по какой-то малой столовой ерунде, на ходу невнятно закивала головой и быстро покинула друзей… «Вот, видишь. Давай, старик. Можешь нести все что угодно; стихию, главное, обуздать и возглавить. А, старик, по-горбачевски, давай!» «Все что угодно? — переспросил Орел и прищурился. — Ладно, муж, давай, но чтобы потом без обид».
Расселись, как от века положено традицией: во главе стола молодые и счастливые, пообочь от них — свидетели: рядом с Сашей Вика, рядом со Светланой странновато улыбавшийся Орел, а за ними, крест-накрест, симметрично, по двум сторонам — немолодые, но тоже, как им положено, счастливые папы и мамы: Игорь Петрович с Полиной Леопольдовной и Григорий Ильич с Зоей Ильиничной; далее по эллиптической окружности огромного раздвинутого стола пристроились друзья и прочие приглашенные — кто как попал. Симметрию родителей нарушал лишь дед Илья, белой своей головой и величественной фигурой создававший красочный перевес на Светланиной стороне.
Мужчины пальнули шампанским, Наташе Кучиной плеснули на светлую юбку — коротко взвизгнув, она умолкла, потому что уважала момент. И тогда Анатолий встал. Спокойный, как полуубитый солдат.
Недолговечна тишина с налитыми бокалами; миг сей краток, но священен. Стыли улыбки гостей, фокус прыгал: с Орла на молодых и обратно.
— Позвольте мне, — сурово сказал Анатолий, — как тамаде, утвержденному парткомом, профкомом и администрацией… Три главных кирпича в основе здания жизни. Рождение, любовь, смерть. Первый и третий даются нам бесплатно, сами по себе, за второй надо бороться. Бороться и побеждать. Или проигрывать… Предлагаю выпить за любовь, которая торжествует, которая…
«Толька — классный тамада», — мелькнуло у Саши.
— Горько! — зычно гаркнул кто-то с галерки.
Призыв был хором подхвачен, тост сбит в полете, как излишний, всем и так все было ясно, последовал, под нарастающий ор и аплодисменты, поцелуй молодых, всеобщее чоканье и выпивание — свадьба сошла с места, вырулила и самостийно покатила по наезженной дороге.
Анатолий глотнул шампанского и опустился на стул.
Рядом была сияющая, разгоряченная поцелуем и жаром большого события Светлана, рядом гуляла свадьба, на которой он был назначен главной фигурой, на которой он был чужим.
Вдруг почувствовал, как ее узкая ладонь на мгновение накрыла и стиснула его пальцы; ладонь тотчас отдернулась, исчезла, но ощущение пожатия и прикосновения осталось, будто ожог. Что это? Сердце упало, с трудом зацепилось за ребра и поскакало вновь. Что это?
Никто ничего не заметил. Светлана давно отвернулась к Саше; оба были заняты праздником и друг другом. «Зачем это? — вертелось у Орла в голове. — Что означает? Простая благодарность за то, как я держусь? За то, что выступаю тамадой? Ничего не значит?» — как часто ничего не значат женские знаки, которые кажутся мужчине такими многозначительными? Может, это тайный аванс, намек на будущее? «Нет, конечно, ничего это не значит», — сказал себе Орел, но тотчас решил, что какой-то хороший смысл это все-таки имеет, потому что среди праздничной мишуры, грубого хохота и отвлекающих поцелуев она вспомнила, подумала о нем, значит, не все для него безнадежно, надо и дальше бить в одну цель.
«Толя — настоящий мужчина, друг и душевный человек», — вот о чем подумала Светлана.
А Орел, словно включившись в тайную игру, нарочито не смотрел на нее; вспомнив, что он тамада, вскочил, вышел из-за стола и, как профессиональный хозяин застолья, пустился за спинами гостей в свободное плавание по комнате. «Товарищи гости, — крикнул он, — есть мнение, что пора выпить за тех, кто произвел на свет виновников сегодняшнего нашего торжества!» Тост охотно поддержали, родители благодарно раскланялись, все выпили и, снова крикнув: «Горько!», призвали молодоженов к повторному подтверждению любви.
Свадьба понемногу пошла в разгон, обросла разговорами и шумами; ели вкусно, мужчины закономерно перешли с шипучего на водку.
— Тамада! — крикнул дед Илья. — Не надо провозглашать… за дедов. Я… сам за себя… прошу слова.
Дед поднялся, как отзвук канувшей эпохи, с рюмкой, казавшейся крохотной в узловатых пальцах, статный, белоголовый, он навис над столом и длинной тенью затемнил от света четверть живого пространства.
— Проснулся я однажды в лагерном бараке от голода и холода и решил: все, сил больше нет, надо разом с этим покончить, а бритва у меня в тамбуре притырена была. Стал я с нар слезать, завозился, соседа потревожил — Усачева Колю, добрый был человек, художник, с огромными черными глазами, а он и говорит: «Илюха, ты куда? Спи. Рассвет ведь скоро!» И так он это сказал, что меня остановило. «Рассвет ведь скоро, — повторил я тогда про себя, — рассвет, Илья!»; выдохнул я воздух вместе с глупостью и пошел досыпать. А скоро и, правда, рассвет пришел: Сталин сдох… Это я все к чему? А, вспомнил! Тебе Саша, тебе Светлана, хочу сказать: ребята, вы в России живете; всегда верьте, всегда надейтесь на лучшее, и все у вас сбудется; жизнь она у нас разная, полосатая, не соскучишься, но главное, чтобы вам, несмотря ни на что, всегда хотелось здесь жить. Жить, понимаете? Открывать глаза, дышать, ходить по этой земле, обнимать друзей, смеяться над тем, что не получается с первого раза, и вообще помнить, что нормальным состоянием живого человека должна быть радость. Я уверен: все хмурые рано или поздно вымрут; поэтому давайте — за нашу и вашу радость!
— Спасибо, дед, — Саша встал, обнял родную махину. — Так и будем…
Чокнулся с дедом, с родителями, с Толей и выпил; и Толя, взглянув на Светлану, выпил, и все выпили в тишине и с уважением к серьезности момента.
— Горько, — едва опустив бокал, сказала Наташа Кучина. И свадьба вернулась к здоровому шумному легкомыслию.
В комнату скромно вдвинулась женщина лет сорока с сумкой почтальона. «Сташевские, — объявила она, протягивая Саше бланки, — вам телеграммы. Хотела в ящик бросить, сказали: свадьба, вот я на ваши небеса и поднялась, чтоб лично». Почтальоншу принялись усаживать и угощать. «Что вы, что вы, я на работе», — отмахивалась она от водки, однако за счастье молодых охотно пригубила красного винца.
— Зачитываю телеграммы! — объявил Саша и надорвал первую. — Дорогие Света и Саша. Сердечно поздравляем… любим, желаем… Пап, — обратился он к отцу, — это от тети Наташи из Тирасполя. Идем дальше. О, это от Волкова. Поздравляем… желаем счастья… верим. Ясно, спасибо, АПН не забыло. Так, это что такое? Примите от всей души… вам и вашей супруге… счастья, здоровья, детей… Альберт. Кто это? — спросил, обращаясь ко всем; тотчас вспомнил, хмыкнул и перешел было к следующей телеграмме…
— Кто это, сын? — спросил Григорий Ильич. — Что за Альберт?
— Журналист. Из Казани. В Иране я с ним пересекся.
— Откуда он знает о свадьбе?
— Наверное, узнал.
— Хороший, наверное, человек. Горько!
Это отцовское «хороший, наверное, человек» и его пристальный, в сторону сына взгляд заставили Сашу насторожиться. Он исполнил пожелание родителя: очередной поцелуй со Светланой получился долгим, почти объятием, но зацепившая Сашу мысль лишила его равновесия. Отец что-нибудь знает, чувствует, подозревает? А-а!
Саша ахнул чуть ли не вслух. А что, если папа Гриша… тоже работает на контору? Или хотя бы — вполне ведь возможно, — что с ним проводили беседы по его, Сашиному, поводу, и он, папа Гриша, все знает, переживает за сына, но, как всегда, боится и вынужден молчать? Супер! Верить, не верить, кому верить, кому не верить — с ума съехать можно! «Как дальше жить? Просто, — ответил он сам себе. — Забей на все. Живи и не обращай. Но как не обращать, люди, когда достойнейший Игорь Петрович Струнников, человек, в чью семью ты влился с сегодняшнего дня, тоже попал под колпак? Кто может поручиться, что здесь, среди дорогих гостей, не присутствует добрый некто, которому, вместо отказавшегося тебя, поручено следить за выдающимся физиком? Кто этот некто?»
Исподволь, поверх скатерти, фужеров, бутылок, графинов и ваз с цветами Саша опоясал взглядом стол и гостей. Кто? Лица молодые, лица не старые и даже старые — все были оживлены и веселы, открыты и счастливы, и понять что-либо по лицам было никак невозможно. «Я ведь и сам с лица неплох, — подумал Саша, — кто скажет, что я имею к конторе отношение?» Взгляд его, завершив круг, остановился на знакомых и понимающих глазах; но едва Саша подмигнул Орлу с ободрением и благодарностью, как Толя вскинул голову и, словно упреждая нежелательный вопрос, выкрикнул на все собрание:
— Тост за нашу свидетельницу! Она сильно рисковала, но, не испугавшись ответственности, расписалась и вот это все скрепила и обеспечила, Вика, спасибо вам. Молодожены, родители, все гости желают вам здоровья и счастья!
Вика зарделась, поднялась, закивала, Светлана и Саша расцеловали ее, Орел присоединился.
— Плюс выпьем за свидетеля, тамаду и моего друга! — спохватился Саша и протянул Анатолию руку, которую тот принял в свою жаркую пятерню. «Толя? — подумал Сташевский. — Неужели он? Чушь! Было уже такое подозрение, было и прошло! А может, это женщина? А может, у меня крыша едет? Почему бы и нет?»
Свадьба — энергичное животное. Она и далее шумела, и пила, и ела, и бегала на лоджию болтать, курить, восторгаться видом Москвы, и дышать во все легкие, и думать о том, как прекрасна и безразмерна предстоящая жизнь в обновляющейся советской стране.
В гостиной сдвинули в сторону столы и выпустили на волю музыку. Басы в динамиках «Грюндиг», предоставленные по такому случаю Игорем Петровичем, ухали так, что шевелились брюки и взлетали юбки.
В стороне на новом финском диване родители и дед Илья еще допивали чай с тортом и прочими сладкими заменителями счастья, а на срединном ковре начались оголтелые танцы.
Честь потанцевать с женихом, счастье — с невестой. Светка не отказывала никому: ни шефу отдела русской фонетики, маленькому курносому очкарику, ни тряхнувшему стариной, не доевшему по такой причине торт деду Илье, ни пьяненькому Тольке. Саша поочередно соответствовал то Наташке Кучиной, то Вике, то самой теще, раскрасневшейся Полине Леопольдовне. Танцевали кто во что горазд: шейк, брейк, фокстрот, понятную всем простую «трясучку». Пары сходились, топтались, вращались, разъединялись, будто пестрые кусочки калейдоскопа, создавали новые пары счастья и снова сходились. Только Толя не спешил разъединяться со Светланой; топтался напротив нее надежно и прочно до тех пор, пока сама Светлана, почувствовав неловкость, не отклонилась в танце в сторону Саши и не упала в его объятия. Орел улыбнулся краем рта, махнул рюмку водки и откочевал на лоджию, где курить не стал, но стал разглядывать коробочки машин и людей внизу и пару раз, с орлиной высоты, выпустил на них комочки серебряной слюны. «Тамада, — сказал он сам себе и едко усмехнулся, — кому ты нужен, тамада?»
К полуночи начали понемногу расходиться; гости прощались с молодыми, утекали незаметно, как ручьи.
Остались самые близкие, самые стойкие и те, кому некуда было спешить. Дед, родители, Орел и Вика, и Наташа Кучина, незамужние девушки из Светкиного института и пара отяжелевших мужчин, которых для поправки дыхания временно занесли в спальню.
Стемнело, вместо ламп запалили пару подаренных Полиной Леопольдовной канделябров — по три свечи в каждом. Снова сели за стол, за неспешную и вкусную ночную закуску.
Мошкара вертела вкруг пламени воздушную акробатику Уютно, старинно искрился хрусталь. Устало блестели глаза. Не было больше жениха и невесты, рядом сидели муж и жена. Счастье ступило в дом, теперь требовалось его удержать.
Игорь Петрович поднял рюмку, Орел разрешительно кивнул.
Тесть говорил негромко, и ему негромко отвечали; словно привычно, в домашнем кругу уединившись на кухне, обсуждали бытовые новости.
— В интересное время жизнь начинаете, ребята. Меняется все, дуют новые ветры, лопаются льды. Перестройка натворила делов, и лично мне это очень нравится.
— Рейган с Горбачевым Германию объединили, вообще теперь друзья, — сказал папа Гриша…
— Такое у меня впечатление, — подхватил Игорь Петрович, — что Советский Союз, да что там — весь мир готовится к какому-то невиданному броску вперед, к подлинному сотрудничеству, к всеобщему мировому благу…
— Только бы не засохло, не откатились колеса назад, как при Хруще, — сказал дед, — при нем тоже реформы зачинались, а кончилось все Леней…
— Не-ет, Горбачев не даст. Горбач — сила, — сказал Саша и обнял, притянул к себе за плечи жену.
— Я Горбачева не люблю, — продолжал Игорь Петрович, — по-моему, он человек не очень умный, но движение, которое он олицетворяет, верное, народ идет за ним… И если, не дай Бог, Горбачева свалят, если… Знаете, я скоро еду в Штаты читать лекции, так вот, если Горбача скинут, то… тут, надеюсь, все свои?.. Так вот, я лично, я… я не вернусь в Союз, просто не вернусь. «Что он несет, зачем он так и при всех? — подумал, опасаясь за тестя, Саша. — ГБ — не Горбачев, ГБ против Горбачева, ГБ спит и видит, чтоб Горбачев слетел!»
— Игорь, не говори глупости, — сказала Полина Леопольдовна, — не пугай молодых, скажи, что все будет хорошо.
— Все будет замечательно, — сказал Игорь Петрович.
В едином порыве все чокнулись и выпили, и Орел выпил снова. Закончилась ненавистная свадьба. Насчет более счастливой для себя жизни он был с профессором согласен.
Прощаясь, Саша и Светлана обнимали и жали ему руки; она по-товарищески поцеловала его в щеку. «Будь счастлива, жена», — сказал он ей.
Он все еще на что-то надеялся? На что?
С раннего утра немного болела голова, но донимало Сашу не это. «Альберт вплотную занялся Игорем Петровичем, — размышлял он, разглядывая с лоджии подернутую дымкой, словно оторванную от земли, громадину университета. — Если допустить, что на свадьбе кто-то из гостей — возможно, и вправду женщина, из светкиных заумных знакомых дам, которых он знал плохо, — выпасал профессора и теперь предоставит Альберту отчет, то уважаемый ученый и тесть, с его мыслями о Горбачеве и собственном невозвращении, может крупно себе навредить. Что делать? Как его обезопасить?» — спрашивал себя Сташевский.
Светлана еще спала. Разбудить бы ее, сонную, теплую, родную, рассказать обо всем, испросить совета. Она бы, наверное, смогла помочь. Но как рассказать? О чем? О ком? Как рассказать, чтобы не рассказывать о себе? Первое слово потянет второе, третье, десятое, и вся постыдная секретная изнанка его жизни вывернется наружу.
Воду прозрачную, чистую отворил в кухонном кране, долго смотрел на струю, перебирал ее пальцами, ждал, когда остынет, заледенит руку С удовольствием выпил стакан; холод проник в организм, но ни голове, ни мыслям легче не стало. Русская бессмыслица кружила, путала, морочила Сашу, найти и опереться на идею, чистую и прозрачную, как только что выпитая вода, было трудно.
Еще не умер коммунизм, но уже забирала людей натужная вера в Бога с одновременным массовым ясновидением, гаданием на картах, пуговицах, старых костях, кофейной гуще и еще черт знает на чем. Люди еще стремились в космос и к звездам, еще восхищались Чеховым и Толстым, но уже рыдали над «Богатыми», которые, оказываются, «тоже плачут».
Выход нашелся. Рискованный, но единственно возможный. «Не бывает простых ответов на сложные вопросы, — подумал он, — но, если ты сделал свой главный выбор между „да“ и „нет“, принимать прочие решения тебе много легче». Он вспомнил историю своей вербовки и сотрудничества с ГБ, вспомнил Костромина, свой иранский путь и свое желание когда-нибудь сыграть против конторы. «Вот, — сказал он себе, — пожалуйста, тебе предоставляется такая сверкающая возможность. До сих пор ты, крыса на побегушках, выполнял задания и отписывал ГБ отчеты, в которых излагал информацию достоверно, с нюансами и деталями, теперь от тебя потребуется другая игра. Ты отказал Альберту работать по Игорю Петровичу, ты, наверное, мог бы вообще послать ГБ подальше, но тебе придется повременить; и если какая-нибудь гнида уже донесла Альберту на тестя, на его вчерашние речи, ты должен, не медля, сочинить и представить куратору свой отчет с нюансами и деталями, в котором профессор Струнников предстанет идеальным ученым-патриотом, радеющим о советской науке и родной стране. Пусть дотошный Альберт положит перед собой на стол оба варианта, кому он, бедный, поверит? Тебе, своему человеку, заслуженному, можно сказать, сотруднику органов, награжденному вазой и благодарностями, раненому в Иране в боях за чекистскую правду, или какому-то неведомому агенту Пупкиной, не нюхавшей настоящего дела? Ответ ясен. Давай-ка, Санек, напиши, изобрази, — подбодрил он себя, — два хороших дела сделаешь сразу: оградишь тестя и натянешь нос ГБ. Даже если вдруг Альберт засомневается в твоем варианте, прищучить он тебя не сможет, аргументов не хватит — вряд ли на свадьбе гулял еще один, третий соглядатай, такой вероятности наберется на один процент, не больше. Пиши, Санек. Ты в порядке, все у тебя хорошо, а будет еще лучше».
Его охватила здоровая спешка. Нашел блокнот, ручку, устроился здесь же на лоджии, под ветерком и солнцем, и работа двинулась споро, сказывался опыт. Слова сами извлекались из неведомых тайников и живыми ложились в строку — он вдруг поймал себя на том, что сочинять гораздо легче, чем запечатлевать правду: правда, уложенная на бумагу не на сто процентов точно, тотчас искривляется и превращается в неправду. Закончив, перечел, кое-что поправил, подровнял — совсем немного, кстати, — и остался вполне удовлетворен своим писательским творчеством. Праведный, правильный получился у него Игорь Петрович: радетель науки и строгих социалистических правил, на дух не переносящий Горбачева и его ренегатские затеи.
Когда проснулась и вышла на лоджию утренняя Светлана, он уже покуривал и задумчиво разглядывал Москву. «Привет, — сказала она, приложившись к нему мягкими губами. — Чего делаешь?» «Жду, пока ты проснешься. Пора начинать жизнь».
И сам позвонил, сам напросился на встречу и на третий день сам принес Альберту отчет. Передал из рук в руки и голосом бесцветным, тоном никаким произнес:
— Знаете, поразмышлял. И понял, что вы правы.
Альберт обрадовался, и радость его была вдвойне против той, что могла бы быть, согласись Сташевский с его предложением сразу. «Спохватился, засранец», — подумал он, но вслух, распоров острием носа воздух и широко улыбнувшись, сказал чуточку другое:
— «Разум не просто победит — он восторжествует!». Не мои слова, Александр Григорьевич, Фолкнера, но я готов под ними подписаться. Браво, я рад, что вы поразмышляли в правильном направлении. Жизнь продолжается.
— Выходит так, — сказал Саша. «Танцуй яблочко, Альберт, — подумал он. — Радуйся пока».
Как обычно пили чай, и Альберт расспрашивал его о свадьбе; как прошла, что за люди были, сколько, выступал ли Струнников, что говорил, как вел себя вообще? До каких-то пор Саша отвечал, потом, кивнув на бумагу отчета, сказал, что все изложил на бумаге. «Ах, да, конечно», — спохватился Альберт и, не поленившись, начал сразу читать Сашино сочинение.
«Интересно, — разглядывая склонившегося над бумагой чекиста, думал Саша, — какая зарплата у этого „пробора“? Он охраняет власть Горбачева; при этом Горбачева он ненавидит, а Горбачев, как власть, ему за это платит зарплату. Парадокс, советский вариант».
— Не перестаю удивляться, — сказал Альберт, — как здорово вы пишите. Спасибо. С другого, извините, долбака пяти предложений не вытянешь, да и те корявые, а у вас… все четко, ясно, по-чеховски… Так я правильно понимаю, что отныне Струнникова ведете и отвечаете за него вы?
— Выходит, так. Вы сами сказали: кому же, как не мне? Тесть.
— Ну и отлично. Перегружать вас не буду: встречаемся здесь раз в неделю, ну и раз в неделю с вас, Александр Григорьевич, такой вот высококачественный отчет.
— Через год набежит собрание сочинений.
— А что? В нашу эпоху гласности — отличная идея. «Записки разведчика». Книга!
— «Доносы стукача».
— А это почти одно и то же!
И Альберт, обнажив зубы, засмеялся крупно, громко, очень похоже на здоровое ржание.
Как только за Сташевским задвинулась дверь, он снял с лица смех, вытянул из ящика и возложил на крышку стола, рядом с тремя листками Сашиного отчета, листы откровений другого автора.
«Бумага одинаковая, фирмы „Чайка“, пачка — 6 рублей 20 копеек, я пользуюсь такой же, — отметил Альберт. Он перечел оба доноса и хмыкнул от удивления и неудовлетворенного любопытства. — Бумага одинаковая, одни и те же русские буквы, одна, в конце концов, тема, но абсолютно разные написаны картины», — заключил он.
«Зададимся, как учили, вопросом: почему так? — спросил себя Альберт. — Либо Огоньков перебирает со Струнниковым и набивает себе цену, либо Шестернев маскирует и выгораживает тестя. А что, если Сташевский дезинформирует? Не хотел ведь, отказывался и вдруг сам принес отчет — не странно ли? Милый ты наш писатель, если окажется, что у первого все изложено правдиво, ты сильно свою задницу подставляешь. Сильно и распахнуто. Сознательное введение в заблуждение органов государственной безопасности — так это называется, к бабке не ходи, привесят тебе за это „десятку“. На что ты рассчитываешь, Чехов?»
Альберт вогнал в волосы узкую пластмассовую расческу и долго обихаживал и лелеял непокорную шевелюру по обе стороны пробора; волосы приятственно постреливали электричеством, занятие помогало сосредоточиться.
«Рассуждая объективно, — размышлял далее Альберт, — Сташевскому веры больше. Огоньков плюсует и рвется в дамки, Шестернев клиент проверенный. А все же сомнение есть, и веру мою подгрызает. Почему так повел себя Шестернев? Зачем он так? На всякий случай? Прикрывает тестя от наших телодвижений? Обеспечивает родному человечку гладкий путь в Америку? Вполне может быть. Но смотри, Шестернев… Если будет доказано, что прав Огоньков, не поздоровится не только тебе, но и Струнникову — кислород мы ему пережмем. Писателя посадим в одиночку, физика запрессуем в кандалы. Шутка. Жалко, что шутка… Решение мое такое: генералу пока ни слова, понаблюдаю, поковыряю, повожусь. Повторно переговорю с Огоньковым, добьюсь ясности, а уж потом… будьте любезны квартирку, товарищ генерал, ваше обещание разве не есть закон?..»
А Саша направлялся в АПН с намерением неколебимым: заявление об уходе и доброе расставание с Волковым и редакцией. Рекомендательное письмо посла в Дипакадемию лежало у него в кармане; письмо, о котором не ведал Альберт, открывало перед ним новый путь, по которому он решил пойти. Все уже было обдумано, обговорено и одобрено на семейном совете; Светке он сказал, что, как журналист, устал от тупой и душной работы подчищать и писать за других бесконечные «Крепнет и развивается» или «Проверено временем»; это была правда, и она с ней согласилась. Это была не вся правда, но всю правду женам, даже самым любимым, родным и близким, знать не следует — любящие мужья их от правды оберегают, потому что правда отвратительна.
Дед умер внезапно и, значит, счастливо: не успел изболеться, походить под себя и дожить до ненависти близких. Рухнул в мгновение казавшийся вечным дуб, вчера еще был, цвел, говорил с Сашей по телефону, хохотал над анекдотом про Горбачева и Рейгана, а с утра не объявился. Всегда, когда не уезжал на дачу, давал о себе знать, а в тот день не объявился. Побежал в киоск за «Огоньком», выхватил, отстояв очередь, журнал, распахнул пахнущие краской страницы, промигнул заголовки, прочитал, возможно, начало забойной колонки главреда Коротича, которого уважал, и упал. Мужики из очереди подхватили; трясли большое тяжелое тело, били по щекам, нелепо звали: «Врача!», «Скорую!», «Кто-нибудь, помогите!», а дед из последнего вагона жизни еще успел им улыбнуться и выдохнуть огромное слово «Всё!..»; после чего окончательно и невозвратно отбыл.
Мужики рассказали об этом Саше, выпили по рюмке водки и ушли.
Саша остался в стариковской квартире; отец и мама работали, организация последних почестей легла на него. Он переговорил с похоронным агентом, стервятником-грифоном, и теперь поджидал его, чтоб окончательно оформить и оплатить заказ. Он сидел в любимом, просиженном дедом кресле от югославского гарнитура, смотрел в потухший экран телевизора «Рубин» — дедовской гордости, купленной по льготной ветеранской очереди, и на полку любимых дедовых исторических книг — Ключевского и Соловьева. Он вдыхал запах родной старости и думал о том, как негромко закончилась удивительная жизнь и как до нее никому нет дела. «Эх, ребята, все не так, все не так, ребята», — вспомнился Высоцкий. Здесь бы, здесь должны звучать Шопен и Бетховен, здесь должны быть венки, черный креп и рубиновые бархатные знамена, сюда, к деду, а не к поддельным вождям, должны идти на последний поклон благодарные толпы. Вожди временны и фальшивы, а народ, к лучшим представителям которого принадлежал дед, вечен и подлинен.
Жулька ворчала и щерилась, никого, кроме Саши, не подпускала, потому, когда агент позвонил в дверь, возмутившуюся собаку пришлось закрыть на кухне, а потом и вовсе забрать к себе — Светка одобрила.
«Не бегал бы за этим дурацким „Огоньком“ — жил бы, да жил», — сказал папа Гриша, но Саша был с ним не согласен.
Дед сказал «всё», и в этом «всё» была эпоха, и был ее конец, благородный и вовремя, и было начало эпохи новой. Жить на даче овощем, косить травку, удобрять грядки, наблюдать за красивым восходом и необыкновенным закатом было деду немного в тягость и сильно в недобор — для полноценности его жизни этого было мало. «Жизнь кончается тогда, когда кончается», — вспомнил Саша, но подумал о том, что для деда подходит другое определение: «Жизнь кончается тогда, когда она более человеку не нужна».
Так он объяснил смерть деда маме Зое, и ему показалось, что ей стало чуточку легче; Саша никогда не замечал особой привязанности между дедом и мамой и только теперь, в сухие смертные дни осознал, что их роднили отношения не показные, но гораздо более глубокие, чем принято обозначать в обычной семейной субординации. Мать словно выпала из жизни: перестала реагировать на звуки, молчала, сцепив губы, сидела у окна и глядела в небо — закопченное, пасмурное, московское. «Если я так любил деда, то как сильно любила его дочь?» — спросил себя Саша и тотчас понял, что вопрос глуп: на каких весах взвешивать и сравнивать любовь?
Тело обыкновенно отвезли в морг, обыкновенно на четвертый день была назначена церемония сожжения на Донском, которая и состоялась, но оказалась совершенно необыкновенной.
Пожаловало энное количество людей, большинство из которых Саша не знал. Молодые, не очень и старые, они явились торжественно и негромко, чтобы вместе проводить одного человека; Саша впервые сообразил тогда, что люди делятся не на поколения, а совсем по-другому: на хороших и плохих, на порядочных и всех остальных. Он стоял рядом с матерью — он и папа Гриша поддерживали Зою с двух сторон, неподалеку была Светка с Полиной Леопольдовной, Орел, другие знакомые апээновцы, далее лица и глаза сливались в общем шевелении и неясных разговорах; он стоял, вперившись глазами в деда, лежавшего в гробу на постаменте в непривычном черном костюме, в дурацких, так не идущих ему цветах; он стоял и думал о том, что ни учеба, ни АПН, ни Иран, ни свадьба и ни ГБ, а именно это совершающееся сейчас событие, должно быть, и есть главное событие той части его жизни, что уже прошла.
«Прощай, дед. Спасибо тебе. Ты всегда был щитом, прикрывавшим всех нас от невзгод, войны и власти. Стеной, за которой было чуть надежней и спокойней дышать. Опорой, на которой крепились мысли о будущем. Щита, стены и опоры больше нет…»
«Держаться, — сказал себе Саша, — ни одной слезы», — приказал он себе, но не смог выполнить приказ.
Речи кончились.
Плавно поплыла по воздуху и накрыла останки жизни крышка; седая голова деда исчезла навсегда. Вздрогнул постамент, чуть заметно, словно живые, шевельнулись красные ленты на гробе; последнее пристанище человека плавно поехало вниз в огненную преисподнюю, что означала исчезновение.
Мама Зоя подняла руку и махнула вслед опускавшемуся гробу белым платочком; жест показался Саше неуместным, пошлым, глупым, поморщившись, он поспешил осудить мать и лишь со второго толчка мысли сумел сообразить, что она права. Она прощалась с ним, как делала это сотни раз, когда он уезжал в другой город, в командировку или на дачу.
«Значит, дед еще живой?» — озадачился Саша и вдруг вообразил себе, как в самый последний миг, когда вокруг него один за другим вспыхнут синие языки газовых горелок и станет нежизненно жарко, дед приподнимется на локтях и еще раз выдохнет всему миру свое могучее «Всё!»…
Поминки состоялись в родительской квартире. Повел застолье папа Гриша, и все пошло штатно, скорбно и негромко.
— Товарищи, Игорь Петрович телеграмму прислал, — не вставая с места, Полина Леопольдовна развернула белую бумажку и близоруко поднесла ее к глазам. — «Потрясен смертью Ильи Андреевича. Редкой душевной красоты человек; здесь, в Америке, это ощущаешь особенно остро. Обнимаю Зою Ильиничну, Григория, Сашу. Поверьте, ваше горе — мое горе. Струнников».
Полина Леопольдовна аккуратно сложила телеграмму и подняла рюмку.
— От себя добавлю, что полностью разделяю мнение мужа… Товарищи, давайте выпьем за общее наше горе.
Опрокидывая в себя водку, Саша успел сообразить, что Струнниковы, в общем, мало знали деда; он далек был от мысли, что сочувствие Струнниковых формально, он пришел к выводу, что все настоящее и хорошее завоевывает людей быстрее, чем фальшивое и плохое: последнему нормальные люди сопротивляются, первое впускают в себя охотно и с желанием…
В самые трудные минуты человеку в помощь спешит алкоголь: после третьего тоста скорбь смягчилась, и собравшиеся слегка оживились. Тогда встал Саша. Не нравилось ему, что деда вспоминают так формально и постно, словно это был не полнокровный и веселый человек, а нудный и скучный старик. «А знаете ли вы, — спросил собравшихся Саша, — что было самым большим, самым… жгучим желанием деда?» Он обвел глазами стол и остановился на отце. «Саша, не надо, не к месту», — попытался образумить его Григорий. «Надо, — сказал Саша. — Так вот, самое большое свое желание дед осуществить не успел. Потому что самым большим его желанием было собственными руками задушить хотя бы одного энкавэдэшника-мента». Поминальный стол притих. «Чистая правда, — произнес вдруг с противоположного края стола высокий худой старик, и Саша заметил, что бесстрашием во взгляде он походит на деда, что оба они из тех людей, кого власть не смогла пригнуть к своему сапогу… — Илюха, он был такой. Патриот и мститель. Не из тех, что мстят, а из тех, что борются за правду. Слава ему, товарищи». «Слава», — подтвердил Саша. Никогда он не воспринимал деда мстителем, просто в голову не приходило, а сейчас услышал такое и обрадовался: дед Илья — мститель. Вот же оно, конечно, самое точное, самое гордое ему определение, как жаль, что пришло после смерти, а все равно хорошо, потому что таким он останется у него в памяти…
— Никакой он был не мститель, — хрипло сказала вдруг мама Зоя. — Всю жизнь мстили ему. Лучших своих людей изводим, а восхищаемся чужими… Но тот, кто решит, что он не любил страну, плюнет отцу на могилу. Он ненавидел ее потому, что любил, а не потому, что ненавидел… и никогда бы отсюда не уехал…
Хотела сказать что-то еще — помешал спазм; умолкла, и стол молчал; Григорий обнял ее за плечи, и она, потерянная, постаревшая девочка, укрылась у него на груди.
Напавший на Орла кашель подчеркнул тишину.
— А еще я всегда помню, — перебил тишину Саша, — его слова о том, что нормальным состоянием живого человека должна быть радость.
Расходились под вечер. Толчеи не было, народ, утомленный обязанностью поминок, исчезал незаметно, точно песок в песочных часах. Саша перекурил и обнялся на лестнице с Толей. «Спасибо, старичок». — «Не за что. Ты чего?» — «Все равно спасибо, что помог, поддержал». Саша был вполне искренен: Толя помог в трудную минуту, Толя — настоящий друг. Он не называл его всуе другом, знал уже цену словам и высоким понятиям, но про себя надеялся, что так оно и есть: друг найден, определен и останется таковым отныне и до скончания века. Перед сном Саша поделился таким своим окончательным мнением об Анатолии со Светланой, и она, мудрая, его не опровергла. Оговорилась, правда, что не хотела, чтобы он ограничивался одним Орлом, друзей должно быть много, предположила она. Друзей должно быть много, согласился он, но друг, Толя, должен быть один; она пожала плечами, ничего ему на это не возразила, кроме того, что смертельно устала и хочет спать.
Август надвинулся на Москву жарким дыханием; погоды стояли за тридцать, плавились мостовые, дохли мухи, перегревались отечественные, не привыкшие к жаре машины, совершали большие глупости люди, считавшие себя умными.
«Абзац тебе, Толик», — думал Орлик, меряя неспешными шагами Садовую; его кроссовки «Адидас» вязли в асфальте, джинсы «Ли» противно липли к чреслам. Он вышел из Агентства, направляясь на нелегальную встречу, но, по привычке последнего времени, размышлял о проблемах совсем не государственных. «Абзац тебе, старик, — повторял он, — отпел ты свою серенаду сердца, отплясал фокстрот желаний — успокойся. Ты ей не нужен, она тебя не понимает — сложи паруса. На единой для всех закваске замешана наша жизнь: на всеобщем взаимном недопонимании. Если бы все друг друга понимали, страшная скука пронзила бы мир; люди живы и интересны тем, что каждый день, решая проблемы взаимного недопонимания, понемногу продвигаются вперед. Открытие, — усмехнулся он, — закон всеобщего недопонимания, надо бы записать». Над вопросом «Куда вперед?», следом возникшим в его голове, он, из-за неприятности и неопределенности возможных ответов, раздумывать не стал, а только удивился тому, как справедлива мысль, что неудачники в любви становятся плохими философами.
«Она не понимает тебя так же, как ты не понимаешь гэбэшного своего куратора, — размышлял Орел. — Зачем тебя по поводу Струнникова снова вызвал Адам? Все ты ему подробно, не приукрашивая и не умаляя нюансов, на бумаге запечатлел: про свадьбу, физика, его речи и общий настрой — зачем он опять тебя дергает, что ему неясно, чего не хватает его вдохновенной гэбэшной душе? Сидит себе физик в Америке, сидит и дышит, имеет право. А если он так его волнует, обратился бы, скажем, к Сашке, Сашка к тестю ближе, Сашка представил бы картину более полную».
Орел подозревал, что Сашка имеет отношение к ГБ, возможно, даже более близкое, чем он сам. Слава богу, был наслышан и опытом научен: любой совслужащий, выезжавший в загранкомандировку, да еще в капстрану, да еще по линии идеологической, был предварительно отловлен и задействован ГБ на благо отечества. Стало быть, когда Сашка вернулся, усилий своих на этой, второй службе он не прекращал и связей своих не порывал — да и кто ему, красавцу, такое позволит? Правда, одно дело — ничтожный contact man, или «человек для контактов», другое — серьезный агент и совсем третье — настоящий кадровый сотрудник, кто из них Сашка, Анатолий не ведал. «Впрочем, на хрен тебе, Толя, ковыряться в нюансах? — подумал он. — Есть общие принципы, есть большой советский стиль, согласно которому Сашка Сташевский, счастливый муж и ненавистный соперник, считающий тебя своим другом, наверняка сотрудничает с ГБ. А это означает… это означает — что это означает? Это, Толя, означает, что к нему насчет Струнникова наверняка обращались. Причем раньше, чем к тебе. Может, не Адам, может, другой какой у Сашки смышленый куратор, но обращались, несомненно. И задание ему давали, и, судя по времени, пролетевшему со свадьбы и похорон, отчеты по этим событиям и присутствовавшему на них Струнникову Сашка, как и ты, Толя, давно отписал и предоставил конторе. Информация считается достоверной, если она проистекает из двух независимых источников и совпадает, — таков закон разведки. За каким же, Анатолий, тебя по поводу Струнникова снова выдергивает из моря житейского Адам? Зачем? Почему? Думай, Толя, думай! Ковыряй землю бесстрашная мысль. Рвись в небо».
Внезапно Анатолия осенило — так внезапно и так чудодейственно мощно, что на мгновение он даже стал посреди тротуара, обтекаемый огнедышащей душной толпой. Почему? А потому, что информации, твоя и Сашкина, оказавшись рядом, на одной полированной крышке стола, в чем-то главном не совпали! И какой-то неведомый начальник, Адам или как там его еще, заметил, что одна из них врет! Ты, сам знаешь, написал все, как было, значит… соврал Сташевский?
«Стоп, стоп, не теряй мысль, Толя, держи ее за хвост, ты на пороге чего-то важного!» В механическом отстранении он передвинул себя к краю тротуара, за которым сновали машины, на котором не так задевала равнодушная толпа и ничто не отвлекало от продолжения размышлений.
«Для чего насочинял Сташевский, не особо тебя волнует. Тестя он выгораживает или что-то там еще — бог бы с ним. Для тебя важна та, вдруг вспыхнувшая, сияющая перспектива, от осознания которой на твоем горячем челе проступили холодные капли. Ты классный шахматист, быстро считаешь варианты, Толя, ты уже смекнул, что при правильном розыгрыше нарисовавшегося на жизненной доске этюда имеешь шанс Сташевского крупно обставить. Ход первый, правильный: доказать Адаму, что единственная правда — твоя. Ход второй, правильный: ничего не говори ему о Сашке, ты ведь как бы не знаешь, что он работает на ГБ! Адам сам поймет, не дурак, что, если твой отчет истина — Сашка врет. А доказать, что твой отчет истина, проще для тебя пареной репы: ну-ка, где твой верный диктофон, с которым ты никогда не расстаешься? Вот она, дорогая „Сонька“, в барсетке, всегда под рукой, только нажми полированную клавишу и…
Толя, Толя, во что ты въехал, вони и стыда не оберешься, зачем ты все это замыслил?
А затем! ГБ не любит, когда ей врут, ГБ с ним разберется, ГБ дружка задвинет, уронит, закопает насовсем, и вот тогда… В первый год она будет мне отказывать, и на второй год, пожалуй, откажет, но на третий, на четвертый, на пятый!.. Будет Светка моей, все равно будет! Да ведь глупо все это, Толя, подло, гадко, низко. Ведь ты ему друг, и он тебя другом считает — как же ты, Толя, на такое? Ты подлец, Толя, ты гад? Выходит, так. Многие идут в ГБ за властью или жизненными благами — мне они на хрен не нужны, а нужно мне только одно… Ради этого я готов быть кем угодно и плевать мне на тех, кто меня осудит. Тем более что осудят не все, многие поймут, оправдают, даже позавидуют. Я бульдог, я взял и не отпущу, и ты уж, Сашок, меня прости…»
Он снова двинулся по Садовой, время подталкивало, опаздывать на встречу с будущим было нельзя.
Оправдания ему были не нужны, ему было достаточно четких для себя мотивировок.
Оставалось, правда, в нем сомнение, что Адам вызвонил его совсем по другому поводу, и что все, что он спланировал себе под жарким солнцем и в асфальтовом перегреве, так и останется планом, который, к сожалению, не осуществится.
«А если осуществится?» — спросил он себя, схватившись за дверную ручку двери того же подъезда, в который некогда входил Саша; спросил, испугался собственного вопроса, но не настолько, чтоб отказаться от своей идеи.
Страны, как люди, им свойственно умирать.
Смертные изменения копятся годами, пока не наступит момент, когда шелковый шнур времени окончательно перетянет горло стране; она взовьется в конвульсиях и стонах, она прольет кровь, изрыгнет адовы проклятия и все-таки умрет; а на ее месте в надеждах и слабостях народится совсем другая страна. В такие часы дело людей обыкновенных не мешать кончине и родам, но мало кто из людей обыкновенных ощущает приближение роковых минут.
Саша не ощущал. По-прежнему верил Горбачеву, радовался перестройке, гласности и не понимал, что и первое, и особенно второе есть клинические признаки наступающего конца.
Приблизившиеся последние дни он согбенно и безвылазно проводил над книгами; экзамены в Дипакадемию накатывались неумолимо; надо было черт знает сколько перечитать, освежить и законспектировать, чтобы хоть что-то задержалось в отвыкшей от учебы голове. Посетив предварительно Козырева, он предъявил ему рекомендацию посла Капышина, которую ректор пробежал мельком, улыбнулся на одну щеку и ответствовал без эмоций: «На общих основаниях». Что означало, что ему, Сташевскому гениальному чекисту — так наедине обзывал он сам себя, — для того, чтобы поступить, надо было вкалывать наравне со всеми. «Не поступить» для него не существовало, мосты других идей были сожжены, дороги назад завалены камнями событий.
Главное — уход из АПН. Его первое заявление Волков осмеял, порвал принародно и сказал коротко: «Не нервируй, мешаешь работать». Через день Сташевский принес новое заявление. «Ты что, серьезно? — спросил Волков, возвращая ему бумагу. — Если серьезно, тогда иди и еще раз подумай. Хорошо подумай». В третий заход главред снизошел до беседы и, выслушав Сашины аргументы, с нежеланием и обидой заявление все же подмахнул. «Насильно держать не стану: рабский труд непроизводителен. Исчезни. Журналиста Сташевского больше нет».
Покорно и внешне смиренно воспринял новость Альберт. Однако, оную переварив, сыграл желваками и сделал заявление, из которого следовало, что Дипакадемия весьма даже заманчивое место для новой интересной работы и что «там найдется много субъектов для приложения ваших, Александр Григорьич, талантливых сил». Саша согласно кивнул и подумал, что уж «нет, до стукача ты меня, сучий пробор, хрен нагнешь». Подумал так и в который раз испытал отвращение к самому себе: он все еще трусливая собачонка, которая злится втуне и кусает исподтишка.
А прощание в АПН получилось на удивление трогательным; Саша приволок в редакцию закуску, шампань и водку, знал, что начальство не поощряет, но по случаям уникальным не только закрывает глаза на пьянку в редакции, но и само — «после работы, товарищи, исключительно после работы!» — пристроиться не прочь.
В полном и боевом составе его уважила вся редакция Ближнего и Среднего Востока, все выдающиеся мастера журналистики типа «Развивается и крепнет», «Проверено временем», «Рука друга», что нетерпеливой вереницей, голова в голову дважды в месяц выстраивались в кассу АПН за гонорарным эквивалентом произведенных шедевров.
На проводах мастера объединились под крепкой начальственной рукой. Волков встал негнущимся вопросом и, зажав в пятерне граненый стаканчик с водкой, произнес первую, основополагающую и свежую остроту: «Большому кораблю — большую пробоину!» Мастера заулыбались, охотно выпили, добавили еще и дружелюбно, без нервов зашумели; подходили к Саше, жали руки и говорили теплые слова, которые всем известны, но которые почему-то идут у людей в ход на разнообразных прощаниях — на время или навсегда. Кое-кто от полноты чувств осмелился в комнате закурить и нарвался на волковскую острастку: «Осторожней с пеплом, товарищи, бумага кругом, пожарники нас сожрут!»
Саша смотрел на них, милых, умных и не очень, на тех, с кем работал, спорил, вздорил, собачился, которых, как выяснялось, всех любил, и ком подкатывал у него к горлу. В ответном слове сказал, что прощается, но не порывает, сказал, что, чуть что, сразу вернется, если, конечно, возьмут, — он отсекал от себя родной кусок, прощался с редакцией, с товарищами по перу, но не ведал, что прощается со страной.
Было и прошло.
В тот главный день он, как обычно, проводив на работу Светку, вернулся к письменному столу и распахнул книгу. «История западной дипломатии. Талейран и Бисмарк». Оба — интереснейшие типы, хитрованы, провокаторы, краснобаи и умники, казалось, сами западали в память, но Саша никак не мог сосредоточиться на тексте. Неясная нервная маята отвлекала, уводила, утаскивала мысли то в глубину воспоминаний, то в облака непредсказуемой новой жизни. То Макки с ракеткой и в шортах протягивал ему руку: «Спасибо за игру», то щебетала на ухо Мехрибан, хихикал Кузьмин, щурился хитрован Костромин, то, ни с того ни с сего, застегнутый на все пуговицы, являлся дипломатический министр Громыко, который качал головой и повторял одно и то же: «Нет, Сташевский, нет, нет». Беспокойство плавало в воздухе, как живое; сами по себе шевелились пальцы, тяжелую голову клонило к страницам, морочил, но не наступал сон; встряхнувшись, он сварил себе кофе, вышел на лоджию с чашкой и сигаретой и с пятнадцатого своего этажа услышал далекий могучий гул. Что это, откуда, где разламывалась и рокотала земля? — Саша понять не мог. Схватив бинокль, последний подарок деда на свадьбу и новоселье, навел окуляры на далекую улицу и удивился тому, что увидел. В центр Москвы ползли танки. «К параду готовятся, — подумал он. — Но к какому? К ноябрьскому — рано, к майскому — поздно. К какому?»
Затренькал телефонный звонок, заставил вернуться в комнату. «Ты слышал? Знаешь уже? — спросила Светлана. — Пожалуйста, никуда не выходи. Включи телевизор».
Включил телевизор, сразу ничего не понял. «Лебединое озеро». Руки — крылья. Неподражаемые пластические переживания. Вечная драма о верности и любви. Великое исполнение. Странно, что днем.
На втором канале тоже было «Лебединое», на третьем танцевалось оно же. Саша понял: в Москве случилось нечто. Что? Сломался телецентр? Гавкнулось что-то большее, хуже, страшней?
Мысль искрила и меркла, не могла зацепиться за реальность. Ожили, шевельнулись, поползли на него тревоги и страхи последнего времени. Представилось лицо Горбачева. Президент говорил, предупреждал, грозил тем, кто мешал подписанию нового Союзного договора. Танки и «Лебединое» вместе — что означает такой компот? Шлепнули Горбачева? Не дай бог.
Хотел перезвонить Светлане, когда на экране возник, словно зашнурованный галстуком под горло, диктор Кириллов и прозрачным своим баритоном зачитал «Обращение Госкомитета по чрезвычайному положению к советскому народу». «Ты часть народа, — сообразил Саша, — слушай, часть, обращение касается и тебя. Что это? Чего они хотят? Перестройку и гласность на свалку? Все вернуть назад? Под команду сухоруковых и компании? Пуго, Язов, Янаев, Крючков — они что, больные? Где Горбачев? Почему молчит Горбачев? Может, и вправду его сковырнули?»
Пальцы, срываясь, накручивали диск телефона — Светке, Светке, она наверняка знает больше! — когда позвонили в дверь, протяжно, настойчиво, нагло. Саша открыл. Отодвинув его, ветром ворвался Орел, с ходу объявил: «Собирайся! Срочно. Вопросы потом». — «Толя, ты уже слышал? Что это, Толя?» — «Переворот, как в банановой республике, банальный, как сопли. Ничего не бери, там все есть». — «Я не понял, куда? Зачем?» — «Поедешь ко мне на дачу. Пересидишь с неделю, там видно будет. Это не должно продлиться долго. А если продлится, будем посмотреть». — «Да с какого, Толя? Почему я должен куда-то бежать, скрываться?» Орел приблизился к нему почти вплотную, до видимых красных жилок в глазах. «Тесть твой в Америке только что такое интервью отмочил… по поводу ГКЧП. Сказал, что давно подозревал и ненавидел, что проклинает ГБ, которая все это сварила, и ненавидит всю систему, что народ снова загоняют в кандалы несвободы и что он никогда сюда не вернется. Ты все понял, Санек? Последствия осознал? Тогда шевелись, шустри». — «Тесть — достойный человек, он сделал свой выбор, но я-то при чем?» Орел усмехнулся, Орел бросил себя на стул, от полноты возмущения врезал кулаком по собственному колену и очень серьезно сказал: «Давай так: не включай мне дурака, ладно? Ты своим „друзьям с горы“ тестя расписывал во всей красе и советской преданности — так? А теперь у твоих друзей снова вся власть, и тебя за такое художественное вранье они не простят — тебя первого за цугундер прихватят… Саня, у них не проскочишь, с минуты на минуту они могут быть здесь. „Льется кровь в подземельях Лубянки“ — стихи помнишь? Хочешь туда, очень хочешь?! Знаешь, кто спасался в 37-м? Кто в Туркмению на время сваливал, в другую тьмутаракань… Одевайся и не дури». Саша притих; почему-то мигом вообразились ему едкая улыбка на лице Альберта и его широкий жест у раскрытой камеры: «Прошу, вам сюда…» И сама камера вообразилась — сырой, вонючий, тесный мешок. Саша сразу понял почти все — не понял самого главного: «Толя, откуда ты знаешь?.. Про тестя, про меня?» Орел отошел к окну и оказался к Саше широкой своей спиной. «Карты на стол, Александр. Я не Анатолий Орел. Я — Огоньков, моего куратора зовут Адам. Кстати, коллега, как зовут твоего?» Саша вспыхнул — тотчас, словно уличенный в чем-то очень постыдном, потух и более вопросов не задавал. «Извини», — только и смог выдавить он и молча начал собираться.
Собравшись, черканул Светке короткую записку, внизу, как пароль, приписал: «Связь через Орла» и через четверть часа вместе с Анатолием покинул квартиру.
На троллейбусе доехали до «Киевской», на метро — до Рижского вокзала. Улицы были забиты танками, словно артерии тромбами, но транспорт еще возил. Повсюду, как потревоженные насекомые, гудел и роился возбужденный народ; кто был «за» ГКЧП, кто «против» — понять было трудно. «Ты бежишь от людей и событий, зачем? — спрашивал себя Саша. — Вспомни слова деда: если всегда пятиться и бежать, рано или поздно за спиной оказывается стенка. На маленькой этой планете разве от ГБ убежишь?»
На перроне среди множества взбаламученных людей они перебрасывались короткими пустыми словами, как обычно бывает меж людьми, достигшими главного решения, курили в ожидании электрички и долгого расставания. Толина деревянная дачка Сашу не напрягала, он в ней когда-то был: рыбу ловили в замусоренном придачном озерке и глотали водку из бутылки — напрягал обычный русский синдром: неизвестность, осложненная страхом. Страх, осложненный неизвестностью. Страх и неизвестность, сложенные вместе, плохо действовали на мозги. А еще не давал покоя Саше один простой, но главный для него вопрос: для чего Анатолий это делает, почему, рискуя собой, он решил его спасти?
Подали на посадку зеленый состав, тяжко спотыкаясь на стыках, вагоны покатились вдоль перрона, а народ, толпившийся у края, изготовился к прыжку; все жаждали быть первыми, оттого первобытно отталкивали себе подобных. Толя спешно досказывал Саше, что где на даче лежит, когда он, вдруг развернув его к себе, все же задал тот самый мучительный гадкий вопрос: «Зачем ты все это делаешь, Толик? Если с Игорем Петровичем и ГБ все правда, то, спасая меня, ты подставляешься сам. Зачем? Почему?» «Сам не знаю, — быстро бросил Орел. — Ну, давай пять. Сдать бы тебя надо, а вот не смог. Уехать бы с тобой — тоже не могу, работа. Похоже, я круглый дурак». Они крепко обнялись. «На неделю, не больше, — крикнул, шагнув в вагон, Саша. — Больше не высижу. Светке обязательно позвони». «Не волнуйся. Лови рыбу, круп там навалом — все будет отлично».
Саше показалось, что в Толькином глазу что-то блеснуло. Поезд потащило вбок, и Толя исчез; Саша так и не понял до конца: показалось или блеснуло? И что означает сей блеск? Если слезы — почему, по какому поводу?
И только когда состав разогнался, когда за окном замельтешили оборванные пятиэтажки и вереницы мерзких кривых гаражей, Сташевского осенило. «Дурак ты, Сташевский, — сказал он себе. — Толя твой друг, и этим все сказано. Ты просто забыл, что такое дружба, что означает жизнь положить ради други своя. Жаль тебя, Санек. Жаль всю большую страну, где преданность заменили отчеты по выполнению плана, а верность и благородство — квитанции, накладные и партийные взносы. Суки вы, крючковы, янаевы и язовы, уделали страну до кровавого поноса и хотите снова рулить? Пожалуйста, хотеть не вредно, Горбачев все равно вам хотелки поотшибает. Но вернет ли он народу душу? Вернется ли он сам? Куда я еду, куда бегу? Если я за Горбачева, почему бегу?»
Мысли мучили тем больше, чем дальше отъезжал он от оставленной им, разворошенной Москвы. Он смотрел на соседствовавших с ним пассажиров, их общий серо-застиранный, линялый облик, смотрел на сирые загородные пейзажи и не понимал, что видит перед собой уже совсем другую страну.
Дачка как дачка. Сосновый сруб шесть на шесть, на шести трудовых сотках, с четырьмя кудрявыми яблонями, крыльцом на две ступеньки и мансардой. Приблизишься, видно, что небогатая, но прочная, как сам Орел, ступишь в крохотную прихожую, а потом в гостиную, понятно, что сложена и украшена с любовью. Светлые обои, забавные картинки на стенах, занавески на окнах, коврик с кисками на полу, мохнатые подушки на диване и кресле, все мило, заботливо, в гамме и вкусе. «Ольгина рука, не иначе», — мелькнуло у Сташевского.
Не волновали его дачные прелести. Била спешка, «там такое, а ты здесь» — колотилось в мозгу. Войдя и вспомнив наставления Орла, врубил пробки на электрощите и первым делом включил в гостиной телевизор. «Лебединое» кончилось, на всех каналах громыхал симфонический концерт. «Плохо, — подумал он. — Где Горбач? Почему молчит?»
Нервное время до выпуска новостей потратил на ознакомление с предметом. Вся дача четыре шага в длину четыре в ширину, плюс, и того меньше, мансарда. Заглянул в холодильник: полбутылки водки, четыре яйца, банка томатной пасты, шмат замерзшего сала, в железном ящике под электроплиткой нашлись крупы и хлеб, тронутый плесенью, но если его прокалить на сковородке, то можно будет употребить; на полке сверху — чай и сахар. «Живи, — подумал он, — на три дня тебе хватит, больше все равно ты здесь не высидишь».
«Спи на мансарде», — советовал Анатолий, и Саша, пригнув голову, поднялся на этаж выше. Тахта, двуспальная плоскость для игр, пледы, подушки, все как у людей. Наконец увидел шкаф, о котором особо упоминал Орел. Потянул на себя заскрипевшую створку, вгляделся в нутро, но за старыми пиджаками и рубахами ничего разглядеть не смог, и только запущенная за тряпье рука у задней стенки шкафа наткнулась на холодные стволы. Вот оно! Карабин. Пятизарядная «Сайга». «Серьезное оружие, — подумал он, передернув затвор. — Где-то рядом должны быть патроны». И нашел: в углу, у стенки, початая серая коробка с заводским обозначением «дробь номер один». «Серьезное оружие — серьезный боеприпас, — подумал Саша. — Семь патронов, не много, но и не мало, и явно не на птицу — на крупного зверя. Какого? Какой крупный зверь водится в тридцати километрах от Москвы? Ясно какой. Толька, молоток, всегда был готов к обороне и правильно делал, мало ли двуногого зверья шатается по дачам!» Стрелковое прошлое разом всплыло в Сашиной памяти: привычно вскинул оружие, профессионально приложился к карабину щекой, и мушка послушно заиграла в прицеле. «Не забыл! Могу, могу в мишень, могу в человека, попаду — везде будет „десятка“! А сможешь в человека? — переспросил он себя и себе же ответил: — В негодяя — с удовольствием».
Карабин отставлен, шкаф захлопнут — в ящике внизу заиграли позывные теленовостей.
Снова повторили «Обращение ГКЧП к советскому народу»; после чего на экране замелькали говорящие лица рабочих и колхозников, «осуждавших попытки развалить великий Советский Союз, перечеркнуть исторические завоевания социализма». Лица были гневны и убедительны, мимика темпераментна, и Сашу на мгновение накрыло сомнением: против кого иду? Против народа? Но схлынуло сомнение, когда понял: дураки и подставные, и, стиснув зубы, возненавидел их всех, певших с чужих, «сухоруковских» голосов, повторявших тухлую неправду Агитпропа — кому, как ни ему, Саше, мастеру фальшивых «Развивается и крепнет», было известно, как выпекается большая ложь. «Страна гибнет не тогда, — успел подумать Саша, — когда падает производство, и даже не тогда, когда она проиграла войну, она гибнет тогда, когда народ теряет мозги и лишается способности думать».
А потом предложили и вовсе шикарное зрелище: пресс-конференцию верховных закоперщиков ГКЧП. Саша увидел бегающие глаза и дрожащие руки; пьяная неуверенность и страх проступали в каждом жесте и слове неверных вождей, и снова ложь, ложь — ложками, горстями, охапками, бери, человек, ешь, питайся ею досыта и бесплатно, живи, как прежде, бесправно и покорно, мы, авантюристы, лгуны и алкоголики, все за тебя решим. Саша понял, что правды в ящике не добудешь.
Поднял голову, и вот же он, спасительный рояль в кустах: на холодильнике старая рижская радиола «Дзинтарс», и от нее тоненькая проволочка антенны, вьющаяся к небесам по бревенчатой стене.
Едва нажал клавишу, как в пространстве дачи возникли голоса Бенедиктова, Гайдара. «Ну, стало быть, на „Эхо Москвы“ настроен был Толин приемник», — сообразил Саша, и, едва сообразил, как совсем другие, обогащенные кислородом оптимизма и веры, новости коснулись его жаждавшего слуха. Ельцин в Белом доме. Ельцин зачитывает «Обращение к гражданам России». Ельцин принимает указ за номером 59, где ГКЧП объявляется попыткой государственного переворота!
Наконец-то, наконец! Ельцин не Горбачев, но все же, все же, все же! Фальшивым вождям, их ядовитым планам дан отпор, и еще неизвестно, чья возьмет. Значит, не капитуляция, значит, война, священная и правая, из тех, что раз в жизни должна выпасть на долю любого порядочного человека! Саша вскинулся, волнение охватило его, задевая подушки и кресла, он зашагал по даче. Все лучшие люди там, у Белого дома! Что ж ты-то, Санек? Чего медлишь? Скрылся, боялся, думал пересидеть? Порядочное ты дерьмо. Чего тебе, битому-перебитому после Ирана бояться вообще? Но еще не поздно, еще есть время все поправить. Туда! Закрой дачу, Тольке — спасибо, и туда, к Белому дому!
Решил так, остановился, машинально выглянул в маленькое оконце.
И, завороженный зрелищем, обездвижил.
Сказочно, в облачке сказочной пыли тормознула неподалеку «Волга», и три сказочные незнакомые тени в одинаковых серых костюмах на неторопливых мягких ногах двинулись в сторону дачи.
«Что, кто, за кем? — спросил себя Саша, хотя толка в подобных вопросах не было никакого. — Как вычислили? Как узнали адрес? Кто навел?», — просыпались на него следующие вопросы, ответы на которые возникали в нем мгновенно, со смыслом однозначным и жутким.
Плечистые тени со сказочной легкостью миновали забор и сказочно быстро приблизились к дому, но еще быстрее в его голове взвихрились мысли.
«Толя, Толя, друг сердечный, надежный, верный, столько раз подставлявший плечо, за что ты заманил и продал меня Комитету? За какие медовые коврижки? Что тебе посулили? Однажды ты удачно пошутил в курилке: от народа, сменившего в течение полувека благородный морфий на балдеж от вонючих паров БФ-2, можно ждать только одного: предательства. Поздравляю тебя, друг, ты был прав, но с одной поправкой: твой народ — не мой. Ты не на тех поставил, Толя. А может, Толя, тебя пытали? Ванна с серной кислотой? Выдирание ногтей? Яйца, зажатые дверным проемом? Последнее — вряд ли, кому нужны твои рядовые яйца… Так неужели из-за Светки? Неужели правда то, о чем нашептала мне после свадьбы верная Наташка Кучина: как неспроста ты пялился на Светку и как прилипчиво с ней танцевал? Неужели я проморгал, не заметил, как ты влетел в мою жену, дружок, влетел и — в лепешку? Неужели теперь все происходит так банально, примитивно, по-шекспировски прямолинейно: тихо, чужими руками убрать соперника, чтоб завладеть его женой? Похоже, так оно и есть: когда мы прощались, ты, Толя, всплакнул, ты предавал товарища со слезами на глазах — ты любил, ты страдал и мучился, ты истинный герой Шекспира».
В дверь постучали. И голос раздался вполне реальный и грубый:
— Выходите, Сташевский. Мы знаем, вы здесь.
«Сказка сбывалась. Русская народная, знакомая с детства. В печку суну, изжарю, съем, на косточках поваляюсь. Ужас, внушенный Бабой Ягой, осуществлялся. Эти сказочные типы могут. Есть не будут, но на косточках поваляются охотно. Открывать? Сдаваться?»
Саша замер. Оцепенение. Ступор. Провал.
Стук повторился, и сильно дернули заплясавшую на засове дверь.
Открывать? Сдаваться живьем?
В дверь ломились; понедельник, соседей на дачах нет никого, потому действовали нагло, орали, как на пьянке:
— Игре конец, Сташевский! У нас ордер! При сопротивлении применим оружие! Открывай, твою мать!
«Оружие! Конечно. Вот же оно, ключ-слово! Спасибо, напомнили».
Он кинулся на мансарду и схватил «Сайгу». Снова четко затикали мозги.
«Абзац, ребятишки. Тотальное отступление по жизни закончено. У Ельцина свой Белый дом, у меня — свой: маленький, личный, состоящий из неповторимого меня, моей жизни и моей свободы, и я буду этот дом защищать от таких, как вы, сухоруковых и других козлов». «Зачем тебе в жизни хорошая стрельба, сын?» — спросил меня когда-то папа Гриша. «Вот для чего, отец, для этого момента истины».
Секунда, и вставлена обойма. Секунда, и передернут затвор. Секунда, и дулом карабина звонко выставлено стекло в окошке мансарды. Секунда, и ухнул в пространство остервенелый залп «Сайги». Голоса смолкли.
Саша заметил: тени отступили и укрылись — один за «Волгой», двое — за поленницей дров.
«Толя, ты дал маху; все предусмотрел, старичок, думал, парализует меня страх — ошибся. Не учел, что были лагери, тысячи заключенных и среди них мой дед, не учел, что их жизнь не сгорела впустую, не знал, что среди выстраданных ими мудростей была одна, самая главная, которая вовремя пришла мне на ум: „Страх исчезает тогда, когда начинаешь борьбу“. Одного не могу понять: зачем ты вложил мне в руки карабин?»
Прожужжала и впилась над ним в потолок злая пуля. Пистолет. «Макаров», определил Саша и понял, что, открыв огонь, сказочные герои сделали ошибку. В скоростной стрельбе он не был так силен, как в стандарте, но все же в упражнении «Бегущий кабан» норму кандидата в мастера делал легко; один патрон он уже потратил, шести оставшихся вполне достаточно, чтобы дважды положить каждого из троицы.
Макаровские осы вместе с матом еще трижды, цокая по дереву и разрывая обои, влетали в мансарду. Сашино терпение кончилось.
Веселье мести охватило его.
«Не вы ли начали первыми, ребятишки? Начали давно, когда впервые выдернули меня к Альберту, подставили под Макки, подложили под Мехрибан и попытались моими руками завалить Игоря Петровича. Вы и я — мы так и не смогли договориться; дело дошло до оружия, и вот вы снова хотите меня с потрохами. Я думаю, что заслужил право на ответ».
Не спеша изготовился, как учили когда-то на стрельбище в Мытищах, отсчитал про себя раз-два-три, после чего выдохнул до опустошения, вдохнул и, молниеносно выставившись в проеме, на раз-два-три трижды пальнул по трем соответственно теням.
Одного «кабана» завалил, попал в кабанью ляжку; охнув, гэбэшник упал за дрова.
Последовало несколько ответных мстительных выстрелов по окну, но Саши там уже не было; сбежав по деревянной лесенке вниз, он занял позицию напротив двери: сорвут — он встретит их огнем.
Он ждал, и лента его жизни проносилась перед ним молниеносным фильмом; оказалось, что жизнь была разной: веселой и грустной, умной и глупой, смелой и трусливой, порядочной и не очень — она была живой, она была такой, какой была. Она была его жизнью. Она была.
Но долго стояла тишина. Саша открыл холодильник «Саратов», достал бутылку и крупно глотнул из посудины водки — тишина не нарушалась.
Озарение посетило его нечаянно и ярко.
«Ты ловок, ты талантлив, Толян, тобой нельзя не гордиться. Ты выманил меня сюда и вложил мне в руки карабин и семь патронов с тонким расчетом на то, что меня, задиристого, неопытного желторотика, кокнут в загородной перестрелке. Ты настоящий дьявол, Толя, но ты плохой чекист. Ты забыл, что в прошлом я стрелок, не доработал, не удосужился заглянуть в мое личное дело. Привет тебе, Толя, если я уцелею, жди горячей встречи».
И вдруг услышал, как, громко чавкнув, завелась «Волга».
Краем глаза Саша успел заметить, как в машину втащили раненого, как, пукнув на прощание выхлопом, она укатила по пыльной дороге.
«Любопытно. В любой другой день вы вызвали бы взвод, чтобы порвать меня на куски. Значит, сейчас, ребятишки, у вас просто нет сил и возможностей. До свидания, будьте здоровы».
С «Сайгой» наготове он толкнул дверь — никого.
«Что это было? — подумал он. — Явь, сон, игра воображения? Неважно. Не имеет значения. Свой Белый дом я, кажется, защитил».
Снова страстно пели птицы, день был хорош. Свобода ненасытно пахла прохладой и зеленой свежестью.
Через два августовских дня ГКЧП окончательно издохло. Саша был в Белом доме, Саша пил водку с Ростроповичем, Саша жал руку Ельцину, а потом бархатной московской ночью самолично участвовал в свержении истукана Дзержинского. Когда бронзового гиганта подхватили тросами под микитки, когда он качнулся, как маятник прошедшего времени, и беспомощно всплыл в воздух, Саша и сотни в едином восторге вскричавших людей решили, что в истории поставлена точка и в контору вбит кол.
А еще через три недели Светка подала на развод. Саша победил ГКЧП, но оказался бессилен преодолеть ее решимость расстаться. Мастера-чекисты отомстили ему на совесть: в институте на ее рабочий стол были подброшены роскошные видео— и аудиоматериалы о нем и Мехрибан. Соль упала на Светкину не заживавшую рану, боль оказалась слишком жгучей, перетерпеть ее она не смогла. Как заполучили чекисты такое видеобогатство, осталось секретом изящной оперативной работы. Секретом, впрочем, Полишинеля: молодчага Кузьмин не подкачал… Светлана съехала с новой квартиры сначала к матери, потом улетела к Игорю Петровичу в Штаты; туда же, следом за ней откочевала Полина Леопольдовна, и Россия осиротела еще на одну достойную семью.
Автор идеи Альберт, по-видимому, был вскоре уволен или задвинут неубиваемой системой в дальний неприкосновенный запас. Саша несколько раз звонил по известному телефону и говорил с симпатичным, вежливым баритоном, назвавшимся Александром. Он не знал, кто такой Альберт, сообщил, что прежнее КГБ распущено и что по описанию никто из вновь работавших в отделе на Альберта не похож. Фамилию же куратора Саша, понятно, не знал. Маскировка сработала, концы упали в воду и, казалось, навсегда уплыли в Лету.
Толя Орел исчез. Кто-то, по рассказам, видел его в Канаде, кто-то — в Таиланде, кто-то — в какой-то московской психушке. Саша знал, призналась ему Светлана, что в своем последнем, будто предсмертный вздох, отчаянии он попытался ее заполучить. Действовал тонко, как учили, как умел. Жутко приоделся, притащил гору сумасшедших банальных роз, провел ночь на холодных ступенях подле ее родительской квартиры, умолял открыть дверь, но дверь ему так и не открылась; розы рассыпались по лестнице, увяли и долго пугали жильцов ароматом похорон. Куда после этого канул Орел, не ведал никто, в его квартире поселились хмурые абхазы, купившие жилье у законной владелицы — Ольги. Саша дернулся было все раскопать, но быстро охладел; не простил, не забыл, но попросту отвлекся — в наступившей жизни хватало других забот.
«Скажи спасибо Комитету, Санек, — часто повторял он. — Имеешь право. Ты потерял страну, которую искренне считал великой, деда Илью, любимую жену и лучшего друга. Тебе остались развалины личной жизни, заметно сдавшие папа Гриша и мама Зоя. Тебе осталась завоеванная свобода и горстка самоуважения за то, что ты продолжил дело деда».
В те обрушившиеся дни Саше жгуче захотелось навестить его могилу; он сел подле нее в ограде на крохотную зеленую скамейку и рассказал деду обо всем, что с ним произошло. Дед услышал его и дал внуку простой и определенный совет.
Все надо начинать заново.
Делать было нечего — вместе со страной Саша начал другую жизнь…
…Преодолев десять метров и двадцать лет, он негромко, но жестко и точно, будто дротик, метнул в широкую спину, бросил: «Привет, Альберт».
Мужчина обернулся:
— Вы меня?
— Привет, Альберт. Здорово, красавец.
Сколько раз в мечтах и дремах представлял он себе эту встречу.
Он плюнет ему в лицо, обильно, смачно, желательно при всех.
Он задушит его и обрадуется, когда вылезут наружу его белесые проницательные глаза.
Он выстрелит в него в упор — в сердце, в сердце, в сердце…
— Господин, — сказал секьюрити, — не знаю, как вас… вы ошиблись.
Сказал и, спрыгнув со сцены, юркнул в зал, вмешался в толпу еще не разошедшихся участников аукциона; достиг коридора и включил бег. Но Сашу было не провести; выяснилось: бегал он лучше, был чуть моложе и стократ сильней. Оба ссыпались, прыжками слетели по лестнице; Саша догнал его у выхода, развернул к себе, зафиксировал железной хваткой за предплечье:
— Назови настоящее имя!
— Я вас не знаю!
— Слушай, ты, крыса… Правила игры изменились. Участники тоже. Я не буду тебя убивать. Ты интересен мне как вид, как экспонат. Как тебя зовут? Как звала тебя мама в далеком твоем обоссанном детстве?
— Полиция! — крикнул Альберт. — Где полиция?
— Александр Григорьевич, у вас проблемы?.. — подскочил к Саше любезный полицейский. — Я могу помочь?
Дав отбой полицейскому, Саша жестко повлек Альберта к выходу.
— Не дергайся, — сказал Саша. — Сейчас у нас с тобой состоится конспиративная встреча. Мы отправимся в потайное место типа квартиры на Горького, где ты представишь мне полный отчет и получишь новое задание. Ты понял?
— Глупость какая-то… Послушайте, дайте мне переодеться…
— Форма секьюрити очень тебе к лицу. Секьюрити — значит охрана, безопасность. Молодец, призванию не изменяешь — мне нравятся такие упертые экземпляры.
Вышли из стеклянных дверей, где, по Сашиному кивку, Альберта с другой стороны подхватил водитель Петр; вместе они затолкали секьюрити в «Ягуар».
— «Царская охота», — объявил Саша, и машина нежно взяла с места.
Через полчаса бывший куратор и его агент сидели напротив друг друга в ресторане на Рублевке. Сашу обслуживал метрдотель; заказ был сделан, сверкнули столовые приборы, пузырь коньяка оттенил коричневым французским золотом морозную белизну скатерти.
Саша наполнил бокалы.
— Пей, — сказал Саша. — Чокаться не будем. Поминки.
— Позвольте спросить: какие? За что пьем?
— За встречу. Фронт без линии фронта, помнишь? Поминки по тому же поводу.
Альберт хмыкнул; картинно приложил бокал к губам и, вытянув из бокала драгоценную влагу, с удовольствием закрепил ее тончайший вкус нежным армянским абрикосом.
Изменения начались с ним еще в машине; чуткий и пластичный, он быстро прочувствовал, на чьей стороне отныне сила, и сообразил, что с нищенским своим пенсионным довольствием не прочь этой новой силе послужить. Все сказки о неподкупных чекистах имеют свой срок давности и испаряются со временем, как спирт в открытой бутылке. Но это, в его понимании, вовсе не означало, что прежние годы, прежние дела и прежние секреты должны быть теперь разоблачены и осуждены. Он отполз, он занял новую линию обороны, но сдавать сражение не торопился.
— Пей, — сказал Саша, снова разлив коньяк. — Знаешь, как я про себя тебя называл? «Сучий пробор».
— Почему «сучий»?
— Не знаю, но, по-моему, точно. Пей.
Выпили.
— На проборе ты и прокололся, — сказал Саша, — признал. Имя! Назови настоящее имя!
— Допустим Николай.
— Допустим, все равно правды не скажешь. Коля… Коленька, сучок. Я тебя так ненавижу, что даже люблю. Пей!
— Может, хватит?
— Понимаю. Коньяк не кровь, много не выпьешь. Пей!
Через полчаса оба захорошели, но Саша кивнул метрдотелю, и новая бутылка коньяка сменила опорожненную.
— Выпьем, Коля, — сказал он. — За тебя, за Сухорукова, Костромина, Кузьмина, за всю вашу братию, за то, чтобы вы навсегда исчезли. Чтобы не пахло вами больше на этой земле!
— Извините, нереально. Я не у дел, но силы наши не иссякли. Мы будем всегда, потому что мы нужны. А выпить можно.
Выпили.
— А тогда, Николай, — сказал Саша, — выпьем за тысячи тех, у которых вы отняли нормальную жизнь. Которых запутали, запугали, обесчестили, заставили стучать и подличать…
— Не, за это с вами я пить не буду…
— …которых лишили работы, друзей, любимых женщин, семьи, страны, которых заставили ненавидеть и презирать самих себя…
— Не буду я.
— Пей! Насильно волью!
— Не хочу.
— Почему так, Коленька?
— Потому… Потому что мы вместе с вами делали эту работу. Вместе.
— Ах ты… поросенок!.. Кто ты и кто я!
— Извините, вы — один из нас. Подписали бумагу о сотрудничестве. Добровольно, никто силой не принуждал. Тратили наши деньги, вербовали агентуру, поставляли регулярную информацию, извините, распутничали с девчонками, пользовались льготами, получали призы, благодарности. Словом, работали… Мы все — вы и мы хотели как лучше. Вы старались и мы старались — не наша вина, что рухнула страна. Мы были в одной лодке, я в конторе, вы, так сказать, на местах… Так что, и вам, и мне лучше сидеть тихо и дуть в кулак… А то, извините, сейчас встану, расскажу народу обо всем — кто поверит, что вы не соучастник?
— Не вставай, фужерами закидают, на роже твоей написано, кто ты такой.
— Извините, на вашем лице жизнь тоже кое-что изобразила.
— Пошел вон. Быстро. Исчез!
Приказ был исполнен беспрекословно. На секунду вернувшись, Николай оставил на столе визитку и окончательно скрылся за дорогой портьерой.
Действие дорогого коньяка прекратилось, и неотвратимо наступила трезвость. Сухая трезвость под звуки родниковой музыки: пианист и юная скрипачка вживую играли Моцарта.
Сташевский обернулся и увидел себя в большом настенном зеркале напротив. Сытый пятидесятилетний загривок, зажиточная румяная тяжеловесность, хитрый взгляд глубоких глаз. Пригляделся пристальней, и в облике нынешнем проступил для него портрет другой: тонкая шея, кудри, честная бледность, наивные карие глаза.
Простая, где-то вычитанная мысль пришла ему в голову.
«Пыль времени осядет на события, и, в конце концов, будет не очень важно, что думают о тебе другие, но всегда будет важно, что ты сам, наедине с собой, думаешь о себе».
Незапятнанные черты юного портрета вызвали у него снисходительно-брезгливую гримасу; он мотнул головой, и видение исчезло.
Сташевский хмыкнул и вернулся к себе.
«Коленька, подумал он… Уел меня, сучий пробор, ткнул пальцем в душу… Ну, было по молодости, замазан. Исполнял и отписывал. Шпионил и вербовал. Сотрудничал всего четыре года, но наверняка целы архивы и где-нибудь, в золотом запасе, числится агент Шестернев, его достижения и благодарности…»
Он снова выпил, и вдруг губы его тронула улыбка, сентиментальная и благодушная, с какой люди вспоминают далекие берега, канувшее время и события, ставшие с годами незабываемыми.
«Коленьки, вашу мать, соучастники… сколько вас таких? Вы, конечно, большие кровососы и циники и помучили меня прилично, но я говорю вам спасибо. Вы, ребята, многому меня научили. Если бы не ваша школа, я бы не поднялся и не достиг. Неважно, с чего у меня началось, важно, чем кончилось».
Он поднял палец — в мгновение ему было подано меню.
«А может, для фана еще раз с коленьками поработать? — размышлял он с усмешкой, выбирая себе еду. — Внести, так сказать, вклад на современном этапе? А что? Опыт имеется. Не возьмут? Куда денутся?! Что, им сейчас бабули не нужны? Не бывает такого. Если артачиться будут, я их инвестициями затопчу, да я всю их контору куплю — сколько она сейчас стоит на рынке? Десяток приличных Поленовых, больше? Не вопрос. Пусть радуются и ждут».
Сделав заказ, взглянул на «Патек Филипп», моргнувший желтым глазом на запястье правой руки. До совета директоров корпорации оставалось два часа. Он еще успеет заморить червячка и даже отдохнуть в номерах на втором этаже. Мог бы потом махнуть на теннис — к сожалению, не получится, не ехать в компанию сегодня было нельзя: рассматривался вопрос о контрольном пакете, требовалось кое-кого сманить на свою сторону, а кое-кому врезать.
Водитель Петр, осторожно заглянув в зал, отметил, что хозяин обедает с аппетитом.
КОНЕЦ