Э.Э. Навагонский в одном из разделов книги «Памяць» довольно детально рассматривает происхождение названия города.

Он правильно заметил, что при экскурсе в прошлое всегда присутствует элемент домысла. Без предположений и своего собственного мнения писателю лучше вовсе не браться за книгу по краеведению.

Финно-угорские племена, сообщает Навагонский, раньше жили за Уралом. Они начали эмигрировать на запад прежде балтов, а потому и принесли сюда, по крайней мере на территорию нынешней Беларуси, основы тех или иных названий. Автор раздела сообщает, что только в Марий Эл 7 населенных пунктов и одна река с основой слова «Орша». На Урале, на восток от Волги, тоже встречаются топонимы с этой основой. Кстати, «аршан» по-бурятски означает «лечебный родник». На марийском «ор» — пойма реки, а «ша» — вода. В Тверской области находится река Орша, а в ее верховьях — озеро Аршынское. Далее, в Псковской области найдем озеро Орша, с которого берет истоки река Аршыца (бассейн реки Великая, притока Невы). Даже на реке Дунай в Румынии находится поселок Аршова… По этим названиям, касательно одной только Орши, и просматривается путь древнейшего племени.

В. М. Левко в одном из разделов книги «Памяць» выдвигает смелое и, на мой взгляд, верное предположение о том, что оршанское поселение возникло на месте переправы через реку Днепр. Поселение принадлежало Киевской Руси и впервые упоминается в 1067 г. в связи с поимкой здесь Ярославичами воинственного полоцкого князя Всеслава Чародея. Последний переправился на правый берег Днепра и угодил прямо в лапы своих заклятых врагов. Вот что сообщает об этом Лаврентьевская летопись: «перееха в лодьи черес Днепр, Изяславу же в шатер предъидущу». Так что оршанцы теперь могут устраивать театрализованное представление на эту тему в день города…

Расширение Полоцкого княжества аж до Днепра открывало перспективы широких связей с внешним миром. Экономическую перспективу, то есть прибыль княжеской казне, в этом случае могли давать перевозы через реку, где действовали бы таможня и всякого рода питейные, гостиничные и торговые заведения. Это укрепляло бы экономическую мощь Полоцкого государства, а возведение на этом месте крепости сулило политическую стабильность.

Замок в Орше не мог быть легко доступным, а воины, защищавшие, трусливыми и необученными, потому что он находился в опасном и бойком месте — на приграничье сначала Полоцкого княжества, а затем Великого княжества. И только в результате походов всесильного Ольгерда Оршанский замок утратил значение приграничного.

Тем не менее, в XVI в., известном, как столетие войны, Орша не раз оказывалась в центре военных конфликтов.

В. М. Левко сообщает, что крепостной вал и сама крепость появились благодаря стараниям сына Всеслава Чародея Глеба в самом начале XII в. То была порубежная деревянная крепость, своего рода восточные ворота Полоцкого княжества.

Первая реконструкция деревянного Оршанского замка, как отмечает И. Ершов в книге «Памяць», произошла в первой половине XIV в., когда город принадлежал Витебскому княжеству. Площадь замка с 0, 53 га увеличилась до 3, 15 га. Это случилось во времена княжения Ольгерда. На замковом дворе разместились новые строения — церковь, корчма, гостиный двор. В замке, который является собственностью великого князя, живет ставленник (впоследствии — староста).

Очередная серьезная реконструкция Оршанской цитадели случилась в XVI в. при великом князе Александре. К этому времени замок имел пять башен. Перед въездной брамой первой деревянной башни, которая располагалась на мысе, в месте впадения Оршицы в Днепр, был устроен подземный мост на цепях («узвод дрявляны»). При въезде в замок висел большой колокол («на ганку при облонках звон великий, клепало железное»). От этой башни вверх по течению Оршицы тянулась каменная стена до другой башни, выстроенной из дерева и до половины обложенной камнем. Дальше опять шла стена и через 110 м стояла третья башня, деревянная и тоже до половины обложенная камнем. От нее каменная стена круто поворачивала в сторону Днепра. В углу, между рвом и Днепром, стояла четвертая башня, сделанная точно по такой же технологии, как и две предыдущие. Рядом с этой находилось деревянное укрытие («тайник») — выход к Днепру.

Башни отличались значительной высотой. Связывал их друг с другом так называемый птарас — деревянная стена с каменной засыпкой. Над стенами по всему периметру были устроены боевые галереи с бойницами.

На втором ярусе въездной башни находилась железная пушка. Точно такие же пушки выглядывали из окон всех остальных башен. Цейхгауз размещался в третьей башне. Там хранились гаковницы, аркебузы, пушки, запас ядер, пуль, пороха. Внутри замка к стенам примыкали строения, где можно было укрыться горожанам во время осады.

Последняя реконструкция Оршанского замка проводилась в XVII в. Над его стенами тогда были возведены каменные зубцы.

ИЕЗУИТЫ В ОРШЕ

Исследуя материалы, которые мне любезно предоставили в Орше, я пытался сконцентрировать свое внимание главным образом на тех из них, которые касались памятников, являвшихся лицом города.

Интересной вехой в истории некоторых белорусских городов является деятельность иезуитов.

В Орше история, связанная с иезуитами, началась в 1604 г., когда великий канцлер Лев Сапега, желая приблизить образованность и культуру своих соотечественников к Европе, построил здесь представителям этого ордена костел и монастырь. Позже, в 1616 г. резиденция иезуитов в Орше преобразована в коллегиум. К этому времени гости имели достаточную финансовую основу. В их распоряжении находилось 11 волок пахотной земли, 5 деревень и крупное имение на землях Могилевской королевской экономии Фасчевка. Неспроста иезуиты прижились в Орше — две тысячи крестьян трудились на их землях.

В 1690 г. на средства, выделенные по указу короля Яна Собеского, они построили здесь первое каменное строение — коллегиум.

Здание имело в плане форму замкнутого пятиугольника. Кроме жилых помещений для монахов в двухэтажном здании размещался класс для учеников публичной школы, трапезная, библиотека и архив. Позже один из торцов коллегиума украсила фигурная башня с часами, которые «отбивали на весь город часы и четверти».

Свою основную деятельность коллегиум начал в 1616 г. с низкого статуса (ступени). В 1618 г. был открыт класс грамматики. В 1623 г. коллегиуму присваивается средний статус и в тот же год был открыт класс поэтики. С 1634 г. тут начинают преподавать риторику. В 1696 г. коллегиуму присваивается высший статус и в нем начинает действовать класс логики, а с 1724 г. — класс философии. Все ступени этой образовательной иерархии надо было не только пройти, но и заслужить. В коллегиуме изучали языки, особенно тщательно — латинский, а также историю, географию, алгебру, практическую геометрию. В одном классе могли учиться ученики разного возраста, причем возрастного ценза не существовало. И не удивительно, что в актах визитации коллегиума зафиксированы случаи, когда разница в возрасте учеников одного класса порой достигала более двух десятков лет.

Иезуиты принимали к себе на учебу детей шляхты и простых мещан. Половина детей жила при коллегиуме. Это так называемые конвикторы и бурсаки. Родители конвикторов вносили плату за еду, отопление и пансион. Их дети жили в удобных покоях. Бурсаки же находились на полном пансионе иезуитов. Все они жили в трех больших покоях, которые размещались в одном строении со школой.

Каменный костел оршанские иезуиты начали воздвигать только в 1741 г. Через 4 года заложенные фундаменты проверил архитектор Фонтана. Руководителем строительства костела являлся иезуит Венедикт Мезмер, уроженец Баварии, высококвалифицированный маляр, который возводил стены иезуитского костела в Полоцке. Из-за недостатка средств храм строили долго. Его освятили во имя Архангела Михаила только в 1768 г. В нем находилось 5 алтарей, скульптура Божьей Матери, сделанная из дерева и позолоченная, портреты королей Сигизмунда III и Владислава IV — фундаторов коллегиума.

История иезуитов в Белоруссии печальна. Орден был запрещен в России в 1820 г. Однако до Орши распоряжения Петербурга доходили медленно. Монастырь в этом городе был окончательно закрыт лишь в 1831 г. Но самое печальное случилось позже: по распоряжению местных властей, желавших выслужиться перед начальством, костел был разобран на кирпич, а в здании коллегиума устроили тюрьму. Так Орша потеряла один из своих самых значительных памятников.

Доподлинно известно, что в 1812 г. император Наполеон наблюдал со стен коллегиума за переправой своих войск, отступавших через Днепр.

КУТЕИНСКИЙ БОГОЯВЛЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Основание Кутеинского монастыря в пригороде Орши, или, как его еще именовали, Лавры, стало следствием противодействия православия католической экспансии. В XVI и XVII вв. на всей территории Великого княжества сложилась парадоксальная ситуация, когда во главе православной державы стояли католические вожди. Эта ситуация затянулась и уже без вооруженного восстания разрешиться не могла. Создание православных монастырей в тот период являлось одной из мирных попыток белорусского народа сохранить религию своих предков. Наиболее яркие примеры этих попыток — создание Кутеинского монастыря под Оршей и Тупичевского в городе Мстиславле…

Григорович в брошюре «Белорусская иерархия» сообщает, что в 1630 г. оршанцы от патриарха Иерусалимского Феофана, который в то время находился в Киеве, получили грамоту на основание православного монастыря. Потом магнат Богдан Стеткевич-Завирский добился официального разрешения на строительство у правителей в Варшаве. Сделать это оказалось непросто. Просьба рассматривалась три года. Помог авторитет магната, его настойчивость и связи. Все остальное — основные средства и работы по строительству нашли и провели сами оршанцы. Они были уверены, что закладывают долговременную основу своей духовности.

Место было выбрано неслучайно. Город, по мнению поборников православия, оккупировали католические монастыри. На берегу же Днепра, там, где в него впадала Кутеинка, казалось, было не только покойно, но и дышалось легко.

Руководил строительством обители иеромонах Иоиль Труцевич. Позже этот активист стал игуменом Кутеинской Лавры.

Сначала выстроили из дерева соборную Богоявленскую церковь, главный престол которой характеризовал тему Богоявления Господня. В церкви имелось, также, два придела, которые так прямо и назывались во имя Архистратига Михаила и во имя Благовещения Пресвятой Богородицы. Этот четырехсрубный крестово-купольный храм получился почти сорок метров в высоту. Три сруба его имели форму пятигранника, а четвертый входной был квадратным. Огромный граненый купол завершал средокрестие храма. Такие же купола, только меньших размеров, венчали каждый отдельный сруб. Вход в Богоявленскую церковь кутеинские мастера выполнили в виде изящной открытой галереи.

Освящение полностью завершенной соборной церкви произошло в 1635 г. Это осуществил киевский митрополит Петр Могила.

С течением лет оршанскими резчиками по дереву в церкви был создан шестиярусный резной иконостас. Деревянные стены храма украсили росписи (по всей видимости, рисунки по холсту — сцены из Ветхого и Нового заветов). Один только перечень их в соборном инвентаре занимал четыре страницы…

В начале XX в., то есть три столетия спустя, открылась одна феноменальная тайна Богоявленской церкви. Оказалось, что под ее фундаментом существовал еще один подземный храм Воскрешения Праведного Лазаря с двумя небольшими помещениями для хранения драгоценностей и ценного монастырского имущества. Этот подземный храм находился на значительной глубине. К нему вела крутая узкая лестница. Внутренний объем церкви представлял собой пещеру с каменным сводом. На месте престола в описании упоминается невысокий деревянный крест, обложенный камнями, а также три прохода в алтарной стене.

В XVII в. на территории монастыря возвели в модном на те времена стиле барокко каменную Святодуховскую церковь. Первоначально она была двухэтажной: внизу размешался престол во имя Рождества Христова, а вверху — во имя святого Апостола Андрея Первозванного.

На мой взгляд, наличие двух залов было обусловлено намерением допускать в один из залов этой церкви прихожан. Известно ревностное отношение монахов к своим намоленным храмам. Одновременно, им надо было как-то жить, зарабатывать. Были примеры, когда зал монастырского храма разделяли напополам сплошной изгородью… В 1868-69 гг. церковь была перестроена в одноэтажную и переосвящена в Троицкую. В плане церковь прямоугольная. С восточной стороны к ней примыкает пятигранная апсида, с западной — пристройка двухъярусной башни-колокольни. Здание было увенчано главками и накрыто шатровой крышей. Двухъярусное расположение оконных проемов осталось от первоначального двухэтажного решения постройки. Стены украшены пилястрами. Через равные по высоте промежутки в кладке стен прослеживаются кованные металлические стяжки.

Большая трапезная, духовное училище располагались в двухэтажном здании. Здесь же, предполагается, размещалась и знаменитая типография Спиридона Соболя. Здание имеет сводчатые перекрытия, стены сложены из плинфы. С восточной стороны к нему примыкает вытянутое крыло галерейной планировки, — здесь когда-то находились жилые помещения монахов (кельи).

Располагались на территории монастыря и столь необходимые для подобного заведения хозяйственные постройки: амбары, погреб, ледник, прачечная, кучерская, кузница, странноприемная.

Монастырь со всех сторон был обнесен оградой. Была она из кирпича, оштукатурена и имела высоту 2,5 м. Сверху была покрыта листовым железом. В ограде имелось четверо ворот: со стороны Днепра, с церковного двора, а также двое ворот с северной стороны. Над одними из северных ворот (ближе к Днепру) возвышалась башня-колокольня.

Хоронили своих братьев монахи-кутеинцы на высоком холме с восточной стороны обители. Надо думать, что на том кладбище нашли покой немало знаменитых оршанцев.

Истоки исконно белорусской нравственности, культуры, попытки образовать и образоваться в этой культуре, сохранить национальный язык следует искать в исследовании истории подобных, утвержденных не по прихоти магната, а по естественному устремлению народа, монастырей. Именно там, на этих островках духовности, и выставлялась главной целью забота о том, чтобы сохранить белорусов, как народ, отвлечь их от опиума ложной западноевропейской красивости.

Был недостаток книг на родном языке. Отсюда возникла проблема образованности и сохранения национальной культуры. И вот в 1630 г. Богдан Стеткевич-Завирский приглашает из Киева Спиридона Соболя. Перед последним ставится задача создать типографию при Кутеинском монастыре и наладить работу и ней…

Приглашение было принято. Соболь привез из Киева часть типографского оборудования: два шрифта вместе с несколькими десятками больших и малых инициалов, две рамки для титульных листов, тринадцать досок-заставок, одна из которых некогда принадлежала Ивану Федорову, три доски-концовки. Мастеровыми людьми Оршанщины было изготовлено остальное необходимое оборудование.

Первой книгой, изданной в Кутеинском монастыре, стало «Брашно духовное» (1630 г.). Именно здесь, на Оршанщине, Спиридон Соболь осуществил свою главную мечту — создал книгу, которая послужила делу пропаганды родного языка. Этой книгой стал знаменитый кутеинский «Букварь» (полное название «Букварь сиречь, начало учения детям, начинающим чтению извыкати»). Первые его экземпляры вышли в 1631 г.

С 1632 г. монастырскую типографию возглавил сам игумен Иоиль. Результатом почти четвертьвековой истории ее деятельности стало около двадцати изданий общим тиражом в несколько сотен экземпляров. С типографией тесно сотрудничала местная школа гравюры. Живописная природа края, его флора и фауна нашли свое отражение в талантливо выполненных гравюрах, украшавших каждое издание. Находили свое место иллюстрации и на библейские темы. Печатались даже ноты…

История Кутеинского Богоявленского монастыря трагична. Способны ли мы осознать теперь, четыре столетия спустя, всю сложность становления и существования этой обители?.. Колониальные власти, как и должно было узурпаторам, пригнетали национальное свободомыслие. И осуществляли это крайне просто — с помощью непомерного налогообложения. Афанасий Филиппович — белорусский общественный, политический и церковный деятель, живший некоторое время в здешнем монастыре, засвидетельствовал в своем дневнике («Диариуше»), что только за одно утверждение строительства («печать») Святодуховской церкви оршане вынуждены были заплатить подканцлеру «двесте червоных золотых». Естественно, такая власть православных Орши не устраивала. Вдобавок, в 1654 г. началась русско-польская война. Неприязнь властей к диссидентам-монахам усилилась. В конце концов, лихолетия остановили работу кутеинских книгопечатников.

В 1655 г. типографское оборудование, резной иконостас соборной церкви были тайно вывезены из Кутеинского монастыря в Иверский монастырь под Новгородом. Туда же последовал и сам игумен Иоиль. Но добраться до новой обители ему было не суждено — он умер в Болдине во время переезда, завещая братии похоронить его в Иверском монастыре. В 1675 г. оборудование бывшей кутеинской типографии было перевезено в Москву и передано в распоряжение Симеона Полоцкого…

В 1656 г. Кутеинский монастырь посетил царь Алексей Михайлович. По его приказу резчики по дереву Арсений и Герасим, а также гравер Паисий были взяты в Москву. Свою деятельность продолжили в Москве и кутеинские печатники, в частности мастер по изготовлению матриц для отливки шрифта — Каллистрат.

Дальнейшие сведения из истории Кутеинского монастыря достаточно скупы. Монастырь продолжал существование — но не борьбу с властями. В июне 1885 г. от удара молнии сгорел соборный храм… В 1890 г. было завершено возведение величественной каменной башни-колокольни вместо истлевшей деревянной над воротами в северной части ограды. В 1904 г., с целью как-то активизировать деятельность Кутеинской обители, из Киева в нее прибыло несколько монахов. Новыми обитателями было «заведено образцовое лесное и полевое хозяйство, огородничество, пчеловодство, садоводство и обучение ремеслам: столярному, малярному, портняжеству и сапожничеству».

НАПОЛЕОН В ОРШЕ

Имя «Наполеон» продолжает магически привлекать нас, как красное полотнище быка. Собственно, так было всегда, интерес к личности и судьбе этого человека никогда не пропадал. Может быть, по причине той идеи его, которая только теперь, двести лет спустя, начинает находить в Европе свое воплощение.

Виктор Павлович Лютынский, скромный, умный, интеллигентный человек, начинает свою брошюру «Орша в войне 1812 г.» с дневниковой записи одного русского путешественника — некоего В. Броневского, который сделал ее в 1810 г.: «Орша намного меньше, чем Толочин, и подобна на обыкновенную деревню с деревянными избами, почерневшими от времени. Улицы не мощены, и все вместе являло собой бедность». Так выглядела Орша накануне войны.

18 июля 1812 г. первый отряд, численностью всего двести человек, из кавалерийской бригады генерала Пьера Эдуарда Кольбера врывается в Оршу. Причем французы пробрались в город оврагами.

Отряд сразу же овладел провиантским магазином, найдя здесь большое количество муки, овса, сена и амуниции.

На следующий день город занимает 3-й кавалерийский корпус генерала Э. Груши. Через Оршу проходят и части 8-го (вестфальского) корпуса генерала А. Жюно. Населению было приказано присягнуть на верность французов. Начались осуществляться реквизиции, а попросту грабежи. Особенно печальную славу в Орше и ее окрестностях снискали по себе вестфальские части. Крестьяне говорили тогда: «Француз, если сыт да пьян, никого не трогает, только язык его лепечет, словно мельница. А эти окаянные беспальцы (вестфальцы) проходу никому не дают и готовы рубаху последнюю снять». Варварскому разграблению подверглись все церкви и монастыри Орши. Вот лишь один пример.

В Кутеинском монастыре Богоявленской церкви представители цивилизованной нации разрушили престол, содрали с икон серебряные оклады, ободрали серебряные оклады с Евангелий…

Поздней осенью 1812 г. остатки некогда «великой» армии откатывались на запад через Беларусь.

На рассвете 18 ноября Наполеон выехал из местечка Ляды в направлении Орши. После продолжительной стужи наступила оттепель. Грязь еще более усложнила путь.

В авангарде отступавшей армии шли части генералов И. Зайончека и А. Жюно. Арьергард составляли войска маршала Л.-Н. Даву и маршала Э.А. Мортье с Молодой гвардией.

В пять часов вечера Наполеон со Старой гвардией прибыл в Дубровно, принадлежавшее князьям Любомирским. Он остановился в их дворце.

Перед рассветом 19 ноября усадьба была разбужена криками: «К оружию!» Причиной суматохи оказалось появление на аванпостах донских казаков, которых французы панически боялись.

Утром 19 ноября Наполеон выходит к Орше. По дороге император, по словам генерала Г. Дедема, «шел пешком и проповедовал дисциплину». Не доходя до Орши, Наполеон приказал построится в каре Старой гвардии, после чего держал речь перед воинами об опасности дезорганизации.

Около часа пополудни Наполеон прибывает в Оршу и располагается в Иезуитском коллегиуме. Как всегда в критических ситуациях он воспрянул духом: «Довольно я был императором, настало время стать снова генералом». Он предписывает ежедневно доносить ему о состоянии и движении всех частей своего войска, для чего были оставлены позади отступающей армии особые офицеры-ординарцы. Часть дня Наполеон проводит у моста, осматривая с левого берега город, «как будто собирался сохранить его в своих руках» (Коленкур).

В Орше «мы нашли съестные припасы, — вспоминал Дедем, — но беспорядок, главенствовавший в армии, был причиной, что они не были выданы правильно; тут повторилась та же история, что в Смоленске: одни получили более, чем нужно, другим ничего не досталось, и они гибли от голода».

Врач Г. Росс впоследствии писал: «Мы нашли здесь гарнизон и жителей, особенно много евреев. С последними можно было иметь дело. У них были припасы, у нас — деньги… Наполеоновская гвардия сбывала здесь ассигнации, собранные в Москве. Лишь в последствии, когда я ознакомился с этими денежными знаками, я понял, насколько чудовищно солдаты были обмануты евреями в Орше при размене денег».

600-тысячная армия за четыре месяца поредела более, чем на порядок. Французский генерал Сюгор восклицал: «Император вошел в Оршу с 6 тысячами гвардейцев — из бывших 35 тысяч! Евгений (Богарнэ) с 1800 из 42 тысяч! Даву с 4 тысячами бойцов, оставшихся от 70 тысяч!»

В Орше проводится перегруппировка и реорганизация дошедших до нее частей. Корпус Даву был сведен в три батальона, корпус Богарнэ и Жюно в два, а из остатков кавалерии И. Мюрата создан конный отряд с единственной задачей — охранять Наполеона. Офицеры заняли в нем места рядовых, полковники — унтер-офицеров, а генералы — командиров взводов.

В Орше сжигаются лишние обозы, в том числе с награбленным в России добром. Наполеон издает приказ утопить в Днепре трофеи. Среди последних оказалось найденное после войны большое серебряное паникадило, вывезенное французами из Успенского собора Московского Кремля. Более часа император сам у въезда на мост отбирал из обоза кареты и повозки, подлежавшие уничтожению. В наказание и назидание тем, кто заботился лишь о личном интересе, было велено поджечь карету майора Леруа, не разрешив ничего взять оттуда.

Пока оставался в Орше, Наполеон не переставал думать о шедшем в арьергарде армии маршале М. Нее, которого справедливо нарекли «храбрейшим из храбрых». Будучи уверенным, что Ней не вырвется из кольца русских войск, Наполеон бросил: «Я отдал бы 300 миллионов золота, которое хранится у меня в подвалах Тюильри, чтобы спасти его». Но помощь не понадобилась. Когда 20 ноября император покинул Оршу и прибыл в имение Барань, к нему прискакал офицер с донесением, что Ней идет к Орше.

Оказалось, что «князь Московский» Ней сумел вырваться из окружения и, проявив личное мужество, перешел по тонкому льду Днепр, потеряв, правда, из 3 тысяч солдат и офицеров 2 тысячи 200 человек. С оставшимися он вошел в Оршу. «Ни одно выигранное сражение не производило такой сенсации, — вспоминал впоследствии Коленкур. — Радость была всеобщей, все были точно в опьянении; все суетились и бегали, сообщая друг другу о возвращении Нея… Офицерам и солдатам — всем казалось, что нам не страшны теперь судьба и стихии, что французы непобедимы!»

Части Даву и Нея, отступавшие из Орши последними, уничтожили переправу и подожгли город. Как свидетельствовали французы, дым пожарища был виден на расстоянии 15 верст.

Впереди Наполеона и остатки его армии ждала Березина..

Раиса Овчинникова, председатель секции топонимики Географического общества республики, в газете ЛiМ от 6 марта 1998 г. называет переименование города Дриса в Верхнедвинск, произошедшее в 1962 г. «неудачей» и «бессмыслицей»: «Как географ, я не могу без сопротивления сознания принять эту географическую бессмыслицу». «Всем известно, — поясняет автор статьи, — что Верхняя Двина находится в Тверской губернии. Вместе с экспедицией латышского фонда культуры мне пришлось изучать топонимику верховьев Западной Двины. Недалеко от истоков реки находится город, который так и называется — Западная Двина. Название его за советским временем несколько раз переименовывали, но вернулись к исходной форме».

Неизвестным экспертам название здешнего города показалось непристойным… На самом же деле название Дриса при его научном анализе является скорее поэтичным, чем непристойным. Основа его в древнейших, тысячелетней давности балтско-финских пластах. «Название реки, — сообщает географ Овчинникова, — вторично, оно происходит от названия озера Дрисы в Россонском районе». Слово сложено из двух основ, достаточно распространенных в Беларуси. (Вспомним, хотя бы, название озер на Браславщине: Дрывяты, Дрысвяты, Друя). Основа «дры» означает «вода», основа «ты» или «сы» — «озеро». Так что расшифровка названия Дриса звучит очень определенно — озерная вода. В основе этого названия термины, которые прошли длительный исторический путь и укоренились в обозначении или имени данного места. Так что неожиданное и совершенно необоснованное переименование их — это, по меньшей мере, неграмотность. Кстати, вольный перевод старого, укорененного в веках названия города Дрисы таков: «город на реке, которая вытекает из озера». Если уж он не так красив, то по крайней мере трогателен.

Мы так много говорим о любви к родине. Еще больше чего-то ожидаем от этого понятия. Оказывается, нам надо не говорить и не ждать, а просто быть последовательными в своих делах и поступках.

Летописи говорят, что в 1374 г. Андрей Полоцкий ходил против немецких рыцарей к замку Динабург. Вместе с ним в этой компании участвовали и «одриские» князья. В это время Великое княжество достигло своих предельных размеров. В него входили Полоцк и Дриса.

В 1386 г. полоцкий князь Андрей Ольгердович пришел в Дрису и сжег там замок, являвшийся основной крепостью этого города и располагавшийся в углу между реками Западная Двина и Дрисса. Тем самым он продемонстрировал свою ненависть к брату-предателю — Ягайле, который, заключив Кревскую унию и сделавшись польским королем, фактически поставил взращенное его отцом и дедом государство в статус колониального, зависимого от Польши.

Еще одно летописное упоминание о Дрисе содержится в жалованной грамоте все того же Андрея Ольгердовича полоцкому монастырю на бобровые гоны по реке Западная Двина в 1399 г.: «А се аз Великий князь Андрей Полоцкий дал есми святой троице реку Звану з гоны з бобровыми, от Звана, от запада, до рисы».

В трактате за 1503 г. между королем Александром и Московским Великим князем Иваном III о Дрисе упоминается как о волости Великого княжества. Это же подтверждает перемирная грамота от 25 марта 1556 г., царя и Великого князя Московского Иоанна Васильевича с польским королем Сигизмундом Августом: «А мне Великому государю Ивану, Божиею милостью царю и Великому князю всея Руси, твоих великого государа Жигимонта Августа, короля Польского и великого князя Литовского и Русского, земель не воевати, не зацепляти ничем в те перемирные лета, в шесть лет… города Полоцка и волостей Мошников, Дрисы, Освия».[2][2]

Генерал М. О. Без-Корнилович сообщает, что укрепленный замок, взятый и сожженный разгневанным князем Андреем Ольгердовичем стоял на береговой высоте, лежащей в самом углу — «в промежутке рек Дриссы и Двины». В последствии, а именно в 1565 г., замок был вновь отстроен по повелению короля Сигизмунда Августа, которому это местечко тогда принадлежало. Замок был снабжен орудиями и снарядами.

К середине XIX в. от прежних укреплений не осталось и следа — вал был раскопан, ров засыпан. На месте самого замка поставили Еврейский дом, который отдавали в наем под почтовую станцию. Около той станции на устье реки Дрисса действовал паром.

Впрочем, о переправах через реки более подробно есть в «Памятной книжке Витебской губернии на 1864 г.» Для сообщения жителей с деревней Путры, находившейся на левой стороне реки Западная Двина, в городе был устроен, «против улицы Двинской», мост, а на реке Дриссе имелось два парома: «первый — против улицы Московской и Старой по тракту в г. Динабург, а второй — против дер. Голжева».

Находился на левом берегу Западной Двины между селами Бредево Барсуки, Слобода (Путры), Щеберы, Дворчаны, на территории нынешнего Миорского района. Выбор места для его строительства был неслучаен: предусматривалось наступление Наполеона через Вильно и Гродно. Место выбирал, по заданию царя, его флигель-адъютант пруссак Вольцоген. Здесь предполагалось дать генеральное сражение главным силам Наполеона. В 1811 г. в указанном месте были проведены крупномасштабные строительные работы. Каждый день было задействовано от 2 до 10 тысяч человек местного населения, тысячи тонн земли перемещались на фурманках и тачках.

Размеры укрепления составляли 4,3 км на 3,2 км и были рассчитаны на 120 тысяч человек. Территорию укрепили редутами (земляными укреплениями прямоугольной формы), которые позволяли вести круговую оборону. Каждый редут передней линии прикрывался ложементом (окопом для укрытия пехоты и артиллерийских орудий).

Лес, который подходил к укреплению, вырубили и из бревен сделали засеку в три ряда длиной 2, 5 версты. Все редуты первой линии были обнесены тыном из бревен, а на другой линии кроме тына имелись еще и «волчьи ямы». Высота редутов достигала 5 метров.

Связь с правым берегом Западной Двины должна была обеспечиваться 4 мостами.

В 1812 г. в лагере была устроена главная ставка армии Барклая-де-Толли. 27 июня в Дрису прибыл император Александр I. Тут же организовали военный совет. Военачальники высказали мнение о непригодности Дрисенского лагеря для сражения. Но Александр I выступил в поддержку бездарного генерала Фуля, по проекту которого был построен этот лагерь. Мнения разделились. Опытный военный инженер Мишо высказал мнение о недостатках принятой позиции.

Узнав, что 1-я армия находится в Дрисенском лагере, Наполеон дал указание Мюрату перейти на правый берег Западной Двины и окружить Дрису. Французский император надеялся, что Барклай-де-Толли вступит в бой и погибнет вместе с армией «в пасти Дрисенского лагеря». Но русский главнокомандующий неожиданно отступил в направлении Полоцка.

Только на четвертый день после того, как русские покинули Дрисенский лагерь, французы осмелились подступить к укреплениям. Вот что писал об этом в своих воспоминаниях «С Наполеоном в Россию» французский доктор Г. Росс: «При непрерывном движении до главных окопов, чрезвычайно высоких и с большим количеством бойниц, у многих из нас сердце забилось вдвое и даже втрое быстрее. Чем ближе мы подходили, тем тише становилось, — не слышно было стука оружия, ни покашливания, ни один конь не заржал. В любое мгновение мы ожидали громовых залпов из жерлов орудий с этих окопов.

Неожиданно туман, который застилал нам глаза, рассеялся. Тишина сделалась сначала шепотом, а потом и роготом: за большими окопами не было ни одного орудия, ни одного солдата. Наверху ходил только какой-то мужичек, которого раньше приняли за солдата…»

Каменное здание костела Рождества девы Марии в Дрисе построено в 1809 г. До этого в городе находился деревянный костел, построенный в 1734 г. В документах 1740–1747 гг. говорится, что в Дрисе есть «костел деревянный на подмурку, гонтом крытый». Решение о строительстве нового, каменного храма было принято в начале XIX в., когда выяснилось, что старое здание не удовлетворяет требованиям времени. Решено было строить каменный костел и каменную Никольскую церковь.

В 1867 г. каменный костел основательно ремонтировали и перестраивали. В «Памятной книжке Витебской губернии на 1864 г.» отмечено его месторасположение: «между улицами Двинскою, Московскою и Новой каменной — римско-католический костел во имя Провидения Господня».

Документы 1868 г. свидетельствуют о ремонте алтарей, замене стекол и дверей, а также написании 14 икон-стаций. Формам башен был придан более сложный силуэт. Пристроена ризница.

Из описания костела в 1889 г.: «Стены внутри и извне оштукатурены. Имеют толщину до 111 см. Внутри стены на два аршина покрашены… под ясень (красный цвет), остальная часть оных покрашена светло-желтой краской с клеем; потолок досчатый, покрашен белой масляной краской… Алтаря в костеле три… Костел окружен досчатым забором с каменными столбами. Пол в костеле кирпичный…» Храм освещался в то время восемью окнами.

Плебальный дом при костеле построен в 1860 г. Он состоит из четырех комнат, крыльца, кухни и кладовой… Крыша на доме крыта дранкой. При доме — флигель, состоящий из двух комнат, посредине сени, при них возовня, стайня и сарай под одной крышей.

Из инвентаря 1907 г. узнаем, что пол в костеле уже из цементных плиток, а около большого алтаря — деревянный. В костеле появляется орган с восемью регистрами, а на улице — железные ворота с двумя железными калитками на каменных столбах. В ризнице в стену вделан шкаф. Костельная башня имеет четыре яруса. Колокольня располагается на четвертом ярусе. Там два больших колокола и два малых.

В книге «Памяць» за 1995 г. находим некоторые сведения о владельцах местечка.

Впервые Глубокое упоминается в Литовской метрике в 1514 г. как панский двор, центр имения семьи Зеновичей. Рядом находился двор Корсаков. Границей этих двух имений была река Березовка. Земли к югу от этой реки принадлежали Зеновичам, к северу — Корсакам.

В той же книге «Памяць», на странице 32, есть упоминание о городском замке, который существовал с XV в. Он располагался на острове и был сооружен из дерева. Имел несколько башен и соответствующие его статусу укрепления. Периметр стен его составлял 150 м. Известно, что в 1563 г. во время осады русскими войсками замок вел оборону воинами из местного ополчения.

Владелец южной части Глубокого Юрий Зенович перенес все тяготы Инфлянтской войны и, умирая, в 1583 г. завещал имение своему сыну Криштофу.

Криштоф Зенонич, воевода брестский, основал в Глубоком кальвинскую церковь, школу и библиотеку. Слыл интеллигентным, непререкаемой честности человеком. В качестве арбитра (судьи) был приглашен на разбирательство знаменитого брачного спора между Ходкевичами и Радзивиллами.

Иным был его сын Миколай. Этот принял права владельца имением год смерти отца — в 1614 г. и первое что сделал, переоборудовал кальвинский сбор в костел св. Михаила. Всегда яро выступал против любых иных христианских конфессий. По легенде, всю жизнь провел на лошади, был кавалерийским полковником. Погиб в 1621 г. под Хотимом, в сражении против турок.

Сыновей у него не было. Все права на владение имением перешли к его дочери Анне-Софии. В 1628 г. Анна-София вышла замуж за князя Альбрехта Владислава Радзивилла и в качестве приданого принесла ему Сморгонь, Глубокое и Белицу. Жила с мужем в Чернавчицах (около Бреста). Муж ее умер в 1636 г.

С 1668 г., после смерти Анны-Софии, имение Зеновичей в Глубоком оказывается во владении Радзивиллов несвижской линии. Оно было доходным и оценивалось в 2 миллиона злотых. Радзивиллы не раз закладывали его и получали за это денежные дивиденды. Какое-то время имение было в собственности епископа Игнатия Масальского, потом — некоего Шретера, после него — Карла Хрептовича, и наконец — Валента Брахотского, который оставил его, опасаясь наказания за участие в восстании 1831 г. Можно говорить, что все проблемы решила дочка князя Доминика Радзивилла, тоже отметившегося предательством по отношению к царю. В 1832 г. она вышла замуж за князя Витгенштейна, адъютанта царя Николая I. С того времени обозначенная часть Глубокого перешла к Витгенштейнам.

Северная часть Глубокого принадлежала Корсакам. С 1582 г. долгое время велись разбирательства между Ильей Корсаком и Михаилом Сулистровским и их наследниками за право собственности этих земель. Тяжба окончилась победой Корсаков.

Наследником Ильи Корсака был Иосиф Львович Корсак. В 1628 г. он официально стал фундатором костела. В 1639 г., получив должность мстиславского воеводы, решил воздвигнуть второй костел с обширным монастырем для кармелитов босых. Корсаку также принадлежало близлежащее Березвечье, в котором магнат поселил базилианов, устроив им монастырь, а позже подарил и все селение. То же самое произошло и в Глубоком. Умирая (1643), воевода оставил завещание о том, что передает принадлежащую ему часть местечка во владение кармелитам босым. При этом, завещатель требовал, чтобы кармелиты обязались держать в Глубоком школу с интернатом для несостоятельных учащихся, госпиталь для бедных, строить каплицы. В память о фундаторе в приходском костеле на одной из колонн был помещен его портрет. Такой же портрет находился и в монастырском костеле кармелитов. Там, кроме того, богомольцев встречала мраморная плита с надписью на латинском: «Во имя Бога! Остановись, набожный странник, пред святыней. Принеси благодарность бессмертному имени Корсаков».

Александр Ярошевич, одна из значимых фигур в среде белорусских искусствоведов и краеведов, в своем докладе на научной конференции, посвященной истории глуботчины, в июне 1999 г. поведал, что Орден кармелитов основан еще во время крестовых походов в 1156 г. святым Бертольдом на горе Кармель в Палестине. Кармелиты считали непосредственной своей заступницей Матерь Божью. Они даже основали особенный праздник в ее честь. В 1593 г. Орден подвергся реформации. Усилиями испанцев святого Тереза из Авиля и святого Яна от Креста из него выделилась группировка, отличавшаяся гораздо суровым уставом и получившая название «кармелиты босые». В 1600 г. эта группировка поделилась на две конгрегации: испанскую, святого Иосифа, и итальянскую, святого Илии. Тем не менее центр этой группировки был один — в Риме, где находилась резиденция генерала и семинария. Своей целью, в частности на Беларуси, кармелиты ставили миссионерскую деятельность среди православных и пропаганду унии с Римом.

Первым монастырем кармелитов босых в Великом княжестве стал виленский — св. Тереза. Из Вильни кармелиты босые направились в Глубокое.

Их вызвал Иосиф Корсак. Не имея прямых наследников, этот магнат отдал все свое состояние на церковные фундации — базилианам в Березвечье и кармелитам в Глубоком.

Кроме Глубокого, Корсак записал кармелитам имение Ластовичи, а так же деревни Помависы, Сайтарщина, Ковали, Ледники, Несторовичи, Амбразовичи, Частые, Шабаны, Слободка, Замшары, Ясевичи, Запотавье, Гавзгиры, Моисеевичи, Ишпы, Дегтери, Загродники, имение Предолы с деревнями Попковичи, Михалово, Мосьново, Вержбиловка, Городишпча и село за рекой Машченицей, имения Свила, Гнездилов и Вольборовичи.

С самого начала своей деятельности чужеземцы столкнулись с непомерными трудностями, «отвлечь Русинов от схизмы» оказалось не так-то легко. Вот что писали монахи этого самого монастыря в своем дневнике в начале своей деятельности в Глубоком: «Народ такой неумелый, что с большим трудом учит начальные основы веры. До такой степени привык к своим обычаям и суевериям, что, наверно, от них не отречется». Но позже результаты катехизации оказались успешными.

Этот монастырь был самым материально обеспеченным в Речи Посполитой. В 1770–1774 гг. только монастыри в Бердичеве, Львове, Вильне и Глубоком имели больше, чем по 30 монахов. Корсак обязал содержать госпиталь на 12 убогих. Кроме того, кармелиты имели при монастыре большую музыкальную капеллу.

В 1641 г. Корсак начал строить каменный ансамбль. Но умер в 1643 г., так и не дождавшись окончания строительства. Он был похоронен в склепе под костелом. На одной из крипт (несущих колонн) костела еще в XIX в. была видна надпись на латинском: «Тут покоится прах главного фундатора, душа которого на небе». Первая служба здесь состоялась 29 ноября 1646 г.

Согласно последних авторитетных сведений, в 1735 г., по проекту Я. К. Глаубица, перестроен главный фасад (в том числе добавлены две башни в формах позднего виленского барокко) и весь интерьер храма. Тогда же выстроен жилой корпус монастыря и въездные ворота.

3 июля 1735 г. состоялось торжественное освящение костела в честь Внебовзятия Матери Божьей. Осуществил это освящение епископ виленский Ежи Анцут.

Есть мнение, что работами по возведению костела кармелитов в Глубоком руководил приор Казимир Тышкевич (в монашестве Ясафат). По крайней мере, он долгое время возглавлял этот монастырь, причем в трудные для этого региона времена (1649–1664).

В плане храм напоминает костел кармелитов босых в Риме — Санта-Мария дела Скала, построенный немного раньше (к 1624 г.) и рассчитанный на 1200 особ. Кармелитами рекомендовалось, чтобы культовые сооружения имели форму креста и чтобы были ограничены в размерах своих. Зато высота не ограничивалась. В Глубоком она приближалась к высоте храма Соломона (две ширины нефа). Костел был рассчитан на 1000 особ. В плане имел форму латинского креста, длиной 51 м и шириной 23, 4 м. Двухэтажные хоры располагались до XVIII в. по обе стороны презбитерия.

Устав 1631 г. для кармелитов босых только напоминает про принципы скромности: «Костелы и каплицы чтобы не были слишком дорогими, украшенными золотом, росписями, мрамором или дорогими камнями». Кармелиты запрещали купола на барабанах, а строили «слепые» купола, укрепленные на парусах и дугах.

Но устав не соблюдался. Вот выборочные сведения о внутреннем убранстве храма из Инвентаря за 1830 г. Оказывается, по обе стороны входа в нишах стояли две деревянные скульптуры: справа — святого Яна от Креста, слева — святого Тереза. Весь фасад был украшен гипсовыми фигурками и колоннами, вверху вокруг башен еще 8 деревянных статуй и столько же вазонов. В башне со стороны монастыря располагались часы. Они били каждый час и каждую четверть часа, заводились механически сразу на 12 дней, а весили 10 пудов. На левой башне висели колокола: 123 пуда и 67 пудов соответственно каждый. Отлиты они были в Деревной.

В глубокском костеле имелось 15 алтарей. Все были украшены резьбой, скульптурами и гирляндами с позолотой.

Действовал орган на 12 голосов. Трубы — большей частью цинковые, но были и деревянные.

В монастырском корпусе находились библиотека, насчитывавшая 2621 том, кабинет, который украшал мозаичный образ Матери Божьей, 12 музыкальных инструментов, скульптуры Исуса Антакольского и святого Тереза с сердцем на ладони.

Погост был обнесен высокой каменной стеной, которая была покрыта черепицей. Около стены росли липы и можжевельник. За костелом располагался аптечный огород. На погосте находилась каплица квадратная, расписанная внутри на перекрытиях и стенах изображениями разных святых.

Штат работников монастыря составлял 62 человека. Кроме того, здесь постоянно находились и столовались 8 батраков. На территории располагались разные мастерские: столярная, цирюльня, суконная фабрика, аптека.

Из дневниковых записей (хроники) глубокских кармелитов известно, что одна из скульптур Исуса, находившаяся в законном хоре, чудесным образом потела. Случалось это, обыкновенно, в одно и то же время, а именно в 17 часов, а потом в 22 часа. В это время всё лицо Исуса странным образом покрывалось капельками пота, и отец магистр Апполинарий всякий раз старательно вытирал этот пот в присутствии всех монахов…

В 1842 г. монастырю принадлежало 11 фольварков, 67 деревень и 14 мельниц. Годовой доход составлял 12 тысяч 785 рублей серебром. Как известно, в тот год все монастырские поместья были конфискованы, а монахам была назначена небольшая пенсия. Понятное дело, что обитель начала угасать. В 1862 г. оставшихся монахов отправили в Каменец-Подольский.

Из Инвентаря 1862 г. известно, что на первом этаже жилого монастырского корпуса было 18 келий, а также трапезная (рефекторий), госпиториум, спижарня, аптека, физический кабинет (лабораториум). Аптека занимала 5 покоев. Аптекарь имел научную степень. Кроме того, в монастыре работал лекарь — доктор медицины и хирургии. На втором этаже было устроено 10 келий. Остальные были без печей и пустовали. Над аптекой находились склады аптечных материалов, в том числе и цветов. Что касается подвальных помещений, то они располагались под всем костелом и зданием монастыря и имели каменные перекрытия. Все хозяйственные строения были каменными и тоже были накрыты черепицей. В пределах общей территории монастыря находился еще и небольшой сад (6 моргов земли).

В 1872 г. все строения бывшего монастыря передали православному духовенству. А 3 сентября 1878 г. храм освятили, уже как церковь, в честь Рождества Богородицы. В 1892 г. над крышей надстроили большой деревянный купол.

До нашего времени сохранились здание костела и часть его убранства, в том числе и скульптура Исуса, о которой уже упоминалось. Сохранилась и часть монастырского корпуса. Памятник ждет своего нового возрождения. Когда это случится, глубочане да и все мы почувствуем себя более счастливыми. По крайней мере, у нас прибудет гордости.

Поблагодарим спадара А. Ярошевича и обратимся к другому источнику, не менее ценному, а именно к «Витебской книжице», автор которой даст нам кое-какие дополнительные сведения об этом памятнике белорусской культуры. Некто Тьер сообщает о прибытии Наполеона в начале войны 1812 г. в Глубокое. «Глубокое — маленький городок, построенный из дерева, как и все города в этих местностях. Главным зданием в нем был не замок, а большой монастырь (кармелитский). Наполеон остановился в нем.

Сюда же прибыла гвардия… Для исполнения своих великих намерений Наполеон ожидал только прибытия тяжелой артиллерии и рассчитывал, что будет в состоянии приступить к действиям 22–23 июля. Пока же он со своей обычной деятельностью занялся устройством в Глубоком этапного пункта, снабженного всем необходимым для армии. Кроме того монастыря, который занимал Наполеон, он нашел еще другие довольно богатые монастыри…» И далее из «Витебской книжицы»: «Наполеон помещался в трех небольших комнатах на верхнем этаже. Из окон открывался вид на плодоносные поля. Рассказывают, что, остановившись в монастыре, он призвал к себе настоятеля и спросил, как велики владения монастыря; тот ответил: «тысяча хат»; «это слишком много», сказал Наполеон; «а чем вы занимаетесь?» последовал опять вопрос; «молимся», отвечал кармелит; «а это слишком мало», ответил император».

16 мая 1997 г. умер настоятель Свято-Рождество-Богородицкого собора благочинный Глубокского православного округа Серафим Адамович Гоголушко. Сохранились его записи. Одну из них публиковала газета «Вестнiк Глыбоччыны». Я позаимствовал из нее всего несколько строк. С. А. Гоголушко воспроизводит дневниковую запись благочинного А. Кетлинского, участвовавшего в освящении собора в 1878 г. после перестройки его из костела: «Лучшей оценкой достоинств здания Глубокского костела может служить мнение императора французов Наполеона Первого, который в проезд черед Глубокое в 1812 году, осматривая оный, сказал: «Сожалею, что я не могу его взять с собою в Париж: храму Нотр Дам не стыдно было бы иметь его в соседстве».

МОНАСТЫРЬ В БЕРЕЗВЕЧЬЕ

Чтобы поведать о Березвечье, некогда окраине Глубокого, а ныне — одной из его первейших исторических вех, обращаюсь к очерку господина А. С. Вераксина, который издан в далеком 1910 г. в Вильне.

Впервые Березвечье упоминается в 1519 г. в связи с военными действиями русских, осуществлявших свой поход на Вильню.

В сер. XVI в. Березвечье принадлежало Дмитрию Корсаку. В «имении Березвичи церковь святого Михаила, при ней поп Илия мает пашню свою и два человека». Церковь та имела «надания пана Дмитра Корсака».

Со временем Корсаки изменили своей прародительской вере и перешли сначала в унию, а затем в католичество. Основателем Березвеческого монастыря стал Иосиф Львович Корсак, староста и воевода Мстиславский, префект дисненский. Он принял унию не из душевных устремлений, а ради служебных выгод. Вот что записал он сам в своем завещании: «Родители мои погребены в церкви русского вероисповедания, в имении моем Березвичи»

19 августа 1634 г. Иосиф Корсак подарил униатским монахам имение свое Березвечье с тем, чтобы те постоянно проживали при церкви имения, обучали бы народ молитвам, наставляя в нравственности и чтобы духовные обряды исполняли по униатскому закону.

В 1643 г. Корсак умер. В том же году в Березвечье учрежден мужской базилианский монастырь.

Первоначально все монастырские постройки были деревянными. В 1756 г. начали строить каменный храм и при нем такой же корпус с многочисленными кельями для нужд общежития. В 1763 г. двухбашенный, выстроенный в стиле рококо (стиле интерьеров) храм был освящен во имя Рождества Пресвятой Богородицы. Проект церкви, как считает А. Кулагин, приписывают итальянскому зодчему Франческе Плачиди, а возведение строения по контракту 1753 г. брал на себя архитектор и декоратор из Вильни Ян Табнаш Дадрейштейн.

Своды храма украшала настенная роспись: «кистью итальянца в выразительных чертах изображены были важнейшие события из жизни Преблагословенной Девы Марии» (А. С. Вераксин).

В храме размещалось 7 алтарей, каждый из которых украшали колонны и пилястры, с изваяниями на них святых мужей и ангелов. Иконостас был устроен в виде вогнутого полукруга и состоял из 12 колонн и пилястров, симметрично размещенных по обеим сторонам царских ворот. А над последними возвышалась больная икона Рождества Пресвятой Богородицы.

Первоначально по обе стороны главной иконы «размещены были при колоннах четыре колоссальные изваяния, из коих два изображали Иоакима и Анну, стоящих перед иконою в благоговейном положении, а другие два — Захарию, во всем первосвященническом облачении, указывающего на святыню образа, и Елизавету, держащую в правой руке сосуд с двумя голубями». Впоследствии эти изваяния исчезли…

В колокольной башне, в последнем ярусе, устроены были часы с двухнедельным заводом, которые отбивали часы и четверти.

К левой стороне церкви в 1776 г. была пристроена теплая церковь.

Двухэтажный монастырский жилой корпус соединялся с холодной и теплой церквями. Он имел три поворота. Причем, кельи настоятеля занимали угловую часть середины здания на втором этаже. При этом окна этих келий выходили частью на площадь перед церковью, а частью — в сад. В монастырском саду произрастало много плодовых деревьев. Он был удобен для прогулок и имел продолжительную тенистую аллею.

На территории монастыря располагалось несколько хозяйственных предприятий: винокуренный завод, две мельницы — водяная и воловая, а также — постоялый двор.

Громкую славу монастырю приносила его школа. В ней обучались дети крестьян из окружающих деревень. Дела в этой школе были поставлены настолько хорошо, что ее выпускники поступали в Виленский университет, в котором монастырь содержал до 20 своих стипендиатов. Возглавлял школу сам настоятель. Преподавателями же были лица, окончившие Виленский университет и кое-кто из монахов. Некоторые имели высшие ученые степени: доктора богословия, доктора философии. Одним из самых известных преподавателей считался иеромонах Фаддей Маевский, скоропостижно умерший в 1838 г.

Монастырь содержал доктора и фельдшера для бесплатного лечения народа. Кроме того, в периоды неурожая раздавал бедным хлеб (зерно). Из дела, хранящегося в Синодальном архиве, сообщает далее А. С. Вераксин, видно, что Березвеческий монастырь во время Отечественной войны 1812 г. состоял в числе поставщиков продуктов для русской армии. Император Наполеон во время своего десятидневного пребывания в Глубоком из любопытства осматривал окрестности. Однажды, любуясь месторасположением Березвеческого монастыря, он высказал следующую мысль «Если бы это место принадлежало мне, я приказал бы устроить отсюда судоходное сообщение с Двиной, и, таким образом, из этого незначительного места образовал бы один из красивейших и выгоднейших городов Европы». Сначала монастырь лишился имения Вербилово. Впоследствии казна отняла фольварок Микуличи, а еще позже — лесную дачу Адамовка. Лишившись земельных наделов, Березвеческий монастырь уже не мог выполнять прежнюю просветительскую работу. Школу закрыли, ее здание постепенно превратилось в груду развалин. 28 октября 1874 г. указом Святейшего Синода монастырь был закрыт, а его церковь отдана на попечение местной глубокской церкви.

Так закончилась более чем вековая история когда-то богатого и знаменитого монастыря, много порадевшего в пользу унии и католичества. Растаскана была его библиотека. А. С. Вераксин сам лично видел одну книгу из той библиотеки: редкий экземпляр сборника законов бывшего Великого княжества — «Литовский Статут» на белорусском языке. Эта находка как нельзя лучше подтверждает, что основу, подавляющее большинство народа, населявшего Великое княжество, составляли белорусы и что язык этого народа являлся государственным и правительственным.

Казалось, что о монастыре все забыли и что даже память о нем исчезнет навсегда. Но вот, летом 1900 г. архиепископ Литовский и Виленский Ювеналий прибыл в Березвечье в сопровождении князя Друцкого-Любецкого. Священник глубокской церкви отец В. Концевич давал им во время того визита кое-какие разъяснения. И вот, после этого, в Березвечье пожаловал сам Обер-Прокурор святейшего Синода В.К. Саблер.

Все эти визиты оказались небесцельными. Уже 31 января 1901 г. Святейший Синод принял указ об учреждении в Березвечье женского общежительного монастыря и учительской женской школы при нем.

Архиепископ стал приискивать настоятельницу монастырю. Ей стала игуменья Алексия, настоятельница Антолепского монастыря Ковенской губернии. Она трудилась тут 4 месяца. Но потом уехала. И тогда из Елецкого монастыря Орловской губернии вызвали казначею Сергию.

Много невзгод, сообщает далее в своем очерке А. С. Вераксин, пришлось пережить первым насельницам восстановленной обители. В июле 1901 г., вместе с монахиней Сергией в Березвечье прибыли 9 сестер-послушниц, из которых некоторые не выдержали неожиданных трудностей и вскоре отбыли обратно… Остались лишь твердые духом, среди них и рясофорная послушница Раиса Каллиникова, которая учительствовала в школе.

Сначала отремонтировали и даже увеличили теплую церковь, потом монастырский корпус, распахали поля и огороды на взятых в аренду землях…

Через некоторое время число сестер стало увеличиваться и дошло до 60.

Архиепископ Ювеналий взял эту обитель под свой патронаж. Он приезжал сюда ежегодно на день своего Ангела (2 июля). Не жалел, отдавал на восстановление свои личные средства, выхлопотал в Святейшем Синоде постоянное пособие монастырю.

С 1905 г. священником монастырских церквей и заведующим школы стал сам А.С. Вераксин.

В 1906 г. начали работы по внутреннему ремонту большого храма. А.С. Вераксин, как член Государственной Думы, выезжал в 1907 г. в Санкт-Петербург и выхлопотал в Святейшем Синоде 12 тысяч рублей на ремонт.

Летом 1908 г. из Вильни был вызван позолотчик, который кроме иконостаса позолотил еще и капители на всех колоннах и немало карнизов.

Летом 1909 г. наружный ремонт церкви еще продолжался. Храм восстанавливался по чертежам проектировщика и с сохранением настенных рисунков во всей их точности. А игуменья Сергия, своею заботой по восстановлению обители в Березвечье, совершила настоящий подвиг.

Ужасающее по своей непредсказуемости и разрушительной силе последнее столетие привело к тому, что монастырь в Березвечье канул в небытие. Проезжая через Глубокое, по дороге вдоль целой линии здешних озер, вы уже не узнаете даже то место, где располагалась обитель и где три столетия жили в мире, неся свет образования и нравственности, люди в рясах Более того, вы вздрогните, когда узнаете, что на том самом месте, где теплился земной рай, в последствии — в 1941-44 гг. — располагался концлагерь для военнопленных, а в настоящее время — тюрьма строгого режима. По-видимому, до такой степени пала наша гордость… Думаю, чтобы слава о городе Глубоком воссияла на том, прежнем уровне, когда в нем главенствовали не вывески на дешевых магазинах, а весомые, некогда известные во всем мире творения культуры, следует проявить такое же предельное старание и восстановить эти творения в их прежнем виде. Призываю к этому, потому что это моя обязанность — пропагандировать и предвосхищать. Призываю к этому, потому что желаю тем, кто живет в Беларуси вновь почувствовать себя народом.

ТРОИЦКИЙ КОСТЕЛ

Владимир Скарабатун подтверждает, что первый костел на глуботчине основал Иосиф Львович Корсак в 1628 г. Что касается деревянного Троицкого костела, то он был построен только около 1643 г. «на склоне у дороги к рынку».

Католиков в этом регионе на то время было немного, в основном магнаты и представители их семей.

В 1654 г. костел был сожжен войском московского царя.

В 1764 г. ксендзом Антонием Ещолтом началось строительство каменного костела. Оно завершилось в 1782 г. уже старанием ксендза Михаила Федоровича. Этот храм, в формах рококо, имел 2 башни, три алтаря, а также колокол большого веса. Освящен он был 11 июля 1783 г. виленским епископом Петром Тачиловским. При двухэтажной плебании были устроены госпиталь, дом престарелых, а также сад.

Костелу принадлежал фольварок Дмитриевщина со 149 душами подданных.

Впоследствии, после закрытия костела кармелитов, в Троицкий были перенесены большой алтарь, алтарь в трансепте, а также иконы.

Малые размеры этого храма и его простой, «провинциальный» вид не удовлетворяли ни художественному вкусу, ни функциональному назначению. Поэтому в начале XX в. старанием ксендза Юзефа Зеро начинается кардинальная перестройка костела. Создателем проекта был виленский инженер-архитектор Антон Добовик, а исполнителем строительный работ — Язеп Романовский, глубочанин. Башни, имевшие только один ярус, были подняты еще на два. Достроено еще два нефа. Фасады получили фигурные фронтоны. Эта перестройка подарила городу воистину прекрасный памятник культуры.

В 1908 г. храм был освящен прелатом виленской капитулы Яном Курчевским. На одной из колонн его висел портрет Иосифа Корсака. Впоследствии в 1935 г. этот самый портрет был выставлен на продажу в городе Варшава, по ул. Вебная, 6. Но, по какой-то причине, так и не был выкуплен местной парафией…

О ПРЕБЫВАНИИ ГЕНЕРАЛА М.Н. МУРАВЬЕВА В ГЛУБОКОМ

Восстание 1831 г. было шляхетским, выражало чаяния утвердившихся во власти польских панов и никак не касалось чаяний подневольного белорусского народа. Большая часть населения была мобилизована в повстанческие отряды силой. Шляхта не ставила задачи ликвидировать крепостное право; она вообще ничего не обещала тем, кто должен был стать мясом в этой бойне. Это и явилось одной из причин неудачи восстания: широкие массы не вняли призывам корыстного меньшинства.

Газета «Клiч Радзiмы» за 10 июня 1992 г. опубликовала интересный материал о событиях того восстания, точнее — о пребывании генерала М. Н. Муравьева (могилевского губернатора) в тот год в Глубоком.

Войска генерала очень быстро разгромили повстанческие отряды. Прибыв в Глубокое 18 мая, Муравьев пригласил помещиков Дисненского повета. При этом, не торопил, дал время собраться с духом всем, даже тем, кто был виноват. С генералом прибыло два эскадрона гусар. В обязанность Муравьева входило проведение расследования. В своем отчете генерал, в частности, записал: «помещики действовали с усердием, и хотя чувствовали нелепость своего предприятия, но не смели уже отступать, опасаясь мщения прочих». Проведя расследование, Муравьев отправил в Динабургскую крепость 15 человек, которые составляли так называемый Правительственный Комитет. «Дух помещиков, — писал Муравьев после этого, — значительно улучшился, они увидели, что с ними не шутят, и вдруг сделались усердны… Дворянство даже собственным своим побуждением просило меня о единой милости: дозволить им изложить в особом акте изображение чистосердечного своего раскаяния».

В книге «Материалы по истории и географии Дисненского и Вилейского уездов Виленской губернии», изданной в 1896 г., рассказано о пребывании Муравьева в Глубоком и ходе того расследования. Этот материал интересен как сам по себе, так, частично, и по той причине, что касается истории местного монастыря кармелитов босых.

«О пребывании Муравьева в местечке Глубоком сохранилось у дисненских помещиков много преданий, представляющих Муравьева по большей части в виде грозного судьи, наведшего ужас на всех своими суровыми приговорами, и передающих, что с прибытием в местечко комиссии военного суда, бывшего под его председательством, мирное обиталище кармелитских отшельников превратилось в местопребывание страшного инквизиционного судилища. В действительности дело происходило несколько иначе: никакой комиссии военного суда тут не было, а был один только Муравьев с советником Зайковским и секретарем Лиорко, записывавшим показания, а иногда и исполнявшим обязанности переводчика. О пребывании Муравьева в местечке Глубоком заслуживает особого внимания рассказ современника, который находился в те дни при генерале безотлучно. «Я присутствовал, говорит Пиккорнелли, при многих допросах помещиков, приводимых к Муравьеву, а их перебывало около тысячи. Находясь полном вооружении и при заряженном пистолете, я обязан был во время допросов стоять в стороне между инсургентом и Муравьевым, для охранения его в случае, если бы опрашиваемый вздумал прибегнуть к какому-либо насилию. Но ничего подобного не случилось, а Муравьев не имел надобности в моей защите. Днем и ночью, в котором бы то ни было часу, как только привозили кого-либо из арестованных, нужно было тот час же доложить Муравьеву, — а если он спал, то разбудить, и примера не было, чтобы он поленился встать или отложил допрос до утра. Заботливость его и ласковое обращение со всеми подчиненными были превыше всяких похвал. Все окружавшие не могли надивиться его неутомимости и долготерпению при расспросах виновных: он видимо бывал доволен, когда отвечали ему смело и откровенно, хотя б и резко, лишь бы говорили правду, но к несчастью это случалось не всегда…»

ОТКАЗАЛИСЬ ВОЕВАТЬ ЗА ГИТЛЕРА (об отступниках из Италии)

Газета «Веснiк Глыбоччыны» 17 июня 1998 г. опубликовала статью Владимира Саулича о найденном на обочине дороги Полоцк — Вильнюс большом захоронении жертв минувшей войны.

В Глубокое в конце 1943-го, начало 1944-го годов было привезено больше тысячи военнопленных итальянцев. Эти бывшие солдаты гитлеровской армии отказались воевать и из союзников сделались врагами. Прибывшие были плохо одеты и, конечно, не приспособлены к условиям русской зимы. Каждый день их гоняли на каторжные работы по строительству укреплений. Многие не выдерживали такого испытания. Ну а те, кто все же выжил при отступлении основных сил фашистов были расстреляны.

Захоронение итальянских отступников было обнаружено не сразу. Только в конце апреля 1998 г. в Глубокое по просьбе руководителей района прибыла рота специального поискового отряда под командованием старшего лейтенанта Александра Дмитраченко.

Солдаты сразу обнаружили останки людей. Они были везде, даже за оградой располагавшегося возле того захоронения цеха по переработке древесины…

Первыми на место захоронения прибыли телевизионные журналисты из Италии. Их вопрос к лейтенанту: «Почему вы считаете, что нашли останки итальянцев?» Дмитраченко ответил, что его отряд занимается поисковой работой давно, несколько лет. Им удалось найти и перезахоронить около тысячи бойцов, военнопленных и мирных жителей. На то, что здесь около этой дороги лежат итальянцы, указывает сразу несколько неопровержимых свидетельств. Найдены ботинки. Не одна пара. На носу и на пятке у них металлические набойки. Кроме того, особенная шнуровка, — у немецких солдат такой не было, тем более — у русских. Ну а то, что тут расстреляны именно военнопленные, говорит следующая находка: на одной ноге — ботинок, а на другой — кусок мотоциклетной покрышки, обкрученной проволокой. В книге «Нельзя простить» В. Михайлова и В. Романовского размещены воспоминания Я. И. Савицкой, которая в годы оккупации жила недалеко от места этого расстрела в деревне Ореховна.

Оказывается, тогдашней зимой двое немцев и староста привели во двор этой женщины каких-то пленных, которые не говорили ни по-немецки, ни по-русски. И одеты были в незнакомую форму. Охранники сказали, что это итальянцы. Вскоре рядом с домом хозяйки было выстроено два барака из досок. В этих бараках пленные итальянцы размещались до конца июня 1944 г. Использовали их на тяжелых земляных работах в лесу около деревни Русаки, где размещался немецкий склад.

И.С. Германович из Глубокого, который работал с военнопленными итальянцами на немецкой хлебопекарне, вспоминает:

— Гитлеровцы обходились со своими былыми союзниками очень жестоко. Итальянцы были постоянно голодные, часто их били так, что они чуть тянули ноги.

А место захоронения расстрелянных указала уроженка той самой деревни Ореховно Мария Капшуль. Всех убитых возле той дороги немцы свалили в ров. Засыпали плохо, потому что видны были тела. Позже, когда убитых начали растягивать звери, местные жители сделали существенную подсыпку на том месте.

Мария Капшуль перенесла ту расправу над итальянцами, как собственную трагедию. Дело в том, что она не раз приносила несчастным то хлеба, то картошки. Многих из них знала в лицо и даже по имени. Она даже научилась немножко разговаривать по-итальянски.

Она утверждает, что один итальянец, или Роберто, или Умберто, в ту ночь избежал расстрела. У него была поранена нога и он не дошел до места расправы, отполз в кусты… Потом, сразу после войны, он приезжал в Глубокое. Тетка Мария видела, как он выступал с трибуны, но подойти и поговорить ей с ним не удалось.

ДЕНДРОЛОГИЧЕСКИЙ САД

Одной из вех, увеличивающих славу здешнего города, является его дендрологический сад. Сюда привозят туристов, сюда, на свои встречи, съезжаются ученые-ботаники и любители природы.

По-видимому, идея создания сада принадлежит Виктору Антоновичу Ломако. По крайней мере, именно он объявил когда-то, в конце 50-х годов XX в., его становление главным делом своей жизни и стечением лет добился результата.

Сначала был выбран участок. Вырубили все осиновые насаждения, но оставили единичные деревья взрослого дуба. Потом в Институте биологии Академии Наук Беларуси сотрудниками А. Ф. Ивановым и В. А. Смирновой был создан проект. Но только весной 1963 г. начались первые плановые посадки. Этот год и считается началом закладки сада. В тот сезон его общая площадь была увеличена до 8, 2 гектаров.

Территория сада разграничена основными аллеями на 12 секций. Аллеи образованы посадками конского каштана, туи западной, черемухи Маака, рябины обыкновенной, ели колючей, клена остролистного. Их ширина 5–6 метров.

В бордюрах основных аллей высажены кустарники: кизельник блестящий, бирючина обыкновенная, таволга дубровколистная и Бийара, дерен белый, ива пурпурная уральская и др.

Для декоративности в центре секций в нескольких местах высажены туя западная шаровидная, кипарисовик горохоплодный, можжевельник казацкий и обыкновенный.

В низинных местах создано три искусственных водоема. Они оживляют ландшафт. От двух водоемов проложены водоотводные трубы протяженностью 99 метров.

На одной из секций устроена альпийская горка, площадью 60 кв. метров. На ней посажены две туи западной шаровидной, пять елей обыкновенной карликовой и низкорослые многолетники. Для фона установлена беседка, обсаженная кустами таволги Бумальда.

В пределах дендросада создан небольшой коллекционный питомник, в котором выращиваются растения для пополнения и ремонта посадок.

В 1990 г. В. А. Ломако выпустил небольшую книжицу «Дендрологический сад глубокского лесхоза», в которой тщательно описал всю коллекцию высаженных в этом саду растений.

Во время моего посещения города руководителем службы ухаживания за садом была мастер Людмила Геннадьевна Сивая. Она-то любезно поведала, что коллекция сохраняется на уровне 518 видов растений и что особенно хорошим ростом и состоянием отличается лиственница польская, псевдотсуга Мензиса, сосна кедровая корейская, сосна горная, пихта Нордмана, ива ломкая шаровидная и туи.

С 1991 г. дендросад объявлен памятником природы.

АТМОСФЕРА УВЕРЕННОСТИ В СОБСТВЕННЫХ СИЛАХ, ИЛИ ГЕНИАЛЬНЫЙ АВИАКОНСТРУКТОР (о Павле Осиповиче Сухом)

В городской школе № 1 организован музей авиаконструктора Павла Осиповича Сухого.

Имя П.О. Сухого долгое время было известно лишь узкому кругу людей. Между тем от этого человека некогда могущественная держава, какою был Советский Союз, получила лучшую машину времен Великой Отечественной — самолет Су-2.

Итак, будущий гениальный авиаконструктор родился в Глубоком 10 июля 1895 г.

В небольшой брошюре Н.С. Царькова «П. О. Сухой», изданной в 1986 г., собраны просто удивительные сведения об этом создателе самолетов. Например, в ЦАГИ конструкторской бригадой П.О. Сухого был создан АНТ-25. На этой машине экипаж в составе Чкалова, Байдукова и Белякова в июне 1937 г. совершил беспосадочный перелет из Москвы в Соединенные Штаты Америки через Северный полюс, преодолев расстояние 8504 километра за 63 часа и 16 минут.

Так называемый «ближний» бомбардировщик Су-2 был запущен в серийное производство в 1941 г. Отзывы об этой машине были самые лучшие. Генерал-лейтенант авиации С. Н. Ромазанов: «Нельзя было не удивляться выносливости этих небольших, но грозных для врага самолетов-бомбардировщиков».

После войны П. О. Сухой возглавил конструкторское бюро, которое занималось разработкой военных самолетов, оснащенных реактивными двигателями. Уже в 1946 г. начались испытания истребителя Су-9. В практике отечественного самолетостроения впервые были применены катапультное кресло, стартовые ускорители, тормозной парашют.

На Су-11 впервые был установлен турбореактивный двигатель. По тем временам подобное решение выглядело не просто рискованным, но и фантастическим, почти что авантюрным. Но П. О. Сухой чувствовал грань реального.

Следующая машина П. О. Сухого — Су-15 — была оснащена уже воздушно-реактивным двигателем. Ее максимальная скорость составляла 1050 километров в час. На этой машине был решен вопрос спасения летчика на высотах с разряженным воздухом — в случае необходимости теперь целая кабина отделялась от самолета.

Впоследствии П. О. Сухой стал создавать самолеты с треугольным крылом. Прежде всего, треугольное крыло не переставало оставаться стрелковым. К тому же, это крыло сулило не только увеличение скорости, но еще и дальности, и надежности, и маневренности.

На базе Су-7 была создана машина, соединявшая в себе качества штурмовика, бомбардировщика и истребителя. Она летала на малых высотах и в стратосфере. Словом, была универсальной.

Имя Сухого впервые появилось в прессе только в конце 60-х.

Именно в это время бюро П.О. Сухого подготовило к испытаниям самолет с изменяемой геометрией крыла. Эти машины могли совершать укороченный взлет и посадку, отличались маневренностью. Очень важно, что новый тип самолета был построен на базе Су-7.

Вначале 70-х годов был создан самолет, рассчитанный на скорость 3000 километров в час. Машину построили из титана.

П. О. Сухой был скромным человеком, не любил отмечать дни рождения, даже юбилеи. Его редко видели в президиумах.

Умер П.О. Сухой 18 сентября 1975 г. в Москве.

Подняв на достойные высоты самолетостроение, П.О. Сухой, тем самым, возвеличил свою малую родину и, уже сам того не ведая, создал здесь, в среде своих земляков, атмосферу уверенности в собственных силах. Остается только надеяться, что это сработает на пользу города.

Какое-то необъяснимое чувство интереса теплится во мне к этому городу. Последний имеет продолжительную историю. Кроме того, располагается в красивейшем месте. Чего стоит одна только Замковая гора. А озера вокруг… Говорят, что когда летишь на самолете, здешний город представляется островом на море. Думаю, этот регион когда-то действительно был морем.

Герб Браслава впервые упомянут в грамоте последнего польского короля Станислава Понятовского. Художник поместил на нем известный христианский символ — око Божьей опеки. Этот символ должен был помочь городу в трудную годину. Ну а голубой цвет щита напоминал о преобладании в здешних местах водных пространств.

Так уж повелось, название здешнего города связывают с именем полоцкого князя Брячислава. Даже знаменитый и уважаемый в Беларуси московский археолог Л. В. Алексеев придерживался этой патронимичной версии. Мне приходится много путешествовать по стране, изучать прошлое каждого города. И я знаю, каким осторожным следует быть в отношении любой из легенд. Подавляющее большинство их — чистая выдумка.

Название. Браслав происходит от балтской основы. В свое время еще В.А. Жучкевич четко и ясно определил, что «брасл» с латышского переводится как «брод, мелководье», а «браслава» — «место около брода».

Согласно материалов по археологии, первыми жителями местного городища являлись латгалы. На современной карте Латвии находим реку Брасду (приток знаменитой Гавьи), деревню Браслава на берегу этой реки. В XIX в. на территории Латгалии существовали еще два поселения с подобными названиями. Городище Замковая гора находится недалеко от мелководной протоки между озерами Дрывяты и Новята. Старожилы еще помнят, что протоку преодолевали вброд.

Латгальское поселение возникло на несколько столетий раньше, чем полоцкое. Поэтому когда сюда впервые прибыл князь Брячислав, созвучность его имени и здешнего поселища была отмечена разве что в шутке его приближенных.

В газете «Браслауская звязда» в январе 1990 г. К. Шидловский, ссылаясь на книгу О. Хедэмана «История Браславского повета», дает ретроспективное представление о здешнем городе.

Оказывается, первое упоминание про Браслав есть у тенденциозного летописца М. Стрыйковского. Это 1065 г. Браславщина тогда входила в состав Полоцкого княжества и была его порубежной землей.

Со второй половины XIII в. Браслав в составе Великого княжества. Известно, что по завещанию Гедимина он был передан Евнуту — младшему из сыновей великого князя.

По указу великого князя Витовта виленский воевода Манивид в нач. XV в. основал в Браславе костел Божьей Матери и выделил ему в пользование «земли ворные и луговые с сенокосами, озерами и людьми… и десятину с пашен браславских и опсовских… и корчму в месте браславском… и озеро Цно и добавил еще десятину с дрисвятского озера и Оболи». Тот ж самый Манивид построил православную церковь, при которой был основан монастырь.

В 1434 г. князь Свидригайло, пребывая по-за бортом высшей великокняжеской власти, собрал в Браславе представителей от русских князей и бояр, а также от крестоносцев и попросил их о помощи придти к власти. В тот год объединенное войско ничего не добилось. И тогда на следующий год Свидригайло опять собрал в Браславе союзников, на этот раз пригласил еще и татар. 1 сентября 1435 г. в битве около реки Святой объединенные войска были разбиты.

Изначально город принадлежал государю, то есть казне. Тут хозяйничали наместники, или, как их стали называть впоследствии, старосты. В конце XV в. наместником его был знакомый нам по истории города Глубокого Юрий Зенович (умер в 1499). Именно при Зеновиче сгорел первый браславский костел. В 1498 г. Зенович получил от Александра Ягеллончика подтверждение, выданное еще Казимиром Ягеллончиком, на право пользования земельными участками браславских мещан Вайточки, Ганки, Ганусевича и Богдана и успел построить себе на том месте "двор".

В 1500 г. в Браслав приезжает сам великий князь Александр. Он подтверждает фундуш Манивида браславскому костелу и дарит от себя площадку со второй корчмой, а также озеро Новято, «которое около места браславкого… и никто не имеет права в нем неводами и сетками ловить, только на наш приезд».

Далее история города и ее замка связаны с именем молодой, красивой и знатной аристократки — великой княгини Елены, дочки царя Ивана III. Король Александр женился на ней, чтобы обеспечить мир с Москвой. После смерти Александра Елена переселилась в подаренный ей мужем Браслав. Молодая вдова щедро жертвовала на монастырь, располагавшийся на озере Неспиш и основала на Замковой горе еще один, женский монастырь с церковью святой Варвары. Не имея надежного опекуна на чужбине, молодая вдова подвергалась притеснениям со стороны вступившего на престол Сигизмунда Старого. В частности она писала царю Василию, что когда хотела съездить в свои владения на браславщине, то паны литовские запретили ей эту поездку и еще обвинили в намерении сбежать в Москву.

Умерла Елена в Браславе 24 января 1513 г. Ее тело перевезли в Вильно и там похоронили.

В начале XVI в. Браслав перешел к Яну Сапеге, а впоследствии к его сыну Павлу, маршалку Великого княжества и старосте Браславскому.

Около 1520 г. часть тех владений, вместе с с замком, у Павла Сапеги откупил князь Масальский, сын Тиматеуша.

В 1559 г. Браславе староствовал Юрий Остик. Это при нем поступило дивное распоряжение короля Сигизмунда Августа: город перенести на другое место, потому что он построен на небезопасном месте… Небезопасными для строений могли считаться песчаные возвышения по-над Дривятами. Если тот указ короля и был исполнен, предполагает К. Шидловский, то позже горожане опять перебрались на старое место.

В 1579 г. в Браславе хозяйничает староста Дельницкий.

В 1592 г. Рыгор Масальский продает свой браславский двор Теодору Скумину Тышкевичу. Семьи Масальских и Тышкевичей были православными и всегда поддерживали браславский монастырь, располагавшийся на острове озера Неспиш.

Януш Скумин Тышкевич в 1631 г. выделяет деньги и строит на территории замка церковь во имя св. Николая — «на месте старое там згорелое» — и добавляет от себя этой церкви фольварок за озером Новято.

В 1661 г. город был уничтожен. Известный дипломат и военный деятель России Афанасий Нащокин в письме к царю Алексею Михайловичу сообщал, что 4 июня 1661 г. город Браслав был без остатка сожжен. В том же году Варшавский сейм освободил город на 4 года от всех податей.

Сотрудник краеведческого музея здешнего города К. Шидловский в газете «Браслауская звязда» сообщает, что во времена Полоцкого княжества и Киевской Руси Замковую гору в Браславе охватывали по периметру деревянные укрепления — высокая ограда и дозорные башни. Там же сосредоточено было жилье местного населения.

С XIII в. функции здешней крепости изменились: она становится основным местом размещения гарнизона, жилья администрации и исполняет роль гражданского центра.

Впервые Браславский замок упоминается в 1514 г. в указе Сигизмунда Старого, который подтвердил права города на Магдебургское право.

В документах за 1558–1583 гг., когда Иван Грозный вел войну за выход его государства к Балтийскому морю, несколько раз упоминается про войска, которые стояли в тот период в замке.

В 1590 г. Варшавский сейм одобрил строительство на Замковой горе здания поветового суда и архива. В замке в этот период собирались поветовые сеймики — сходы шляхты.

Информацию о том, как, все-таки, выглядел Браславский замок, дает первая подробная карта Великого княжества, изданная в 1613 г. в Амстердаме. Населенные пункты на ней подаются в виде рисунков главенствующих в них оборонительных сооружений. На изображении Браславского замка можно угадать два озера — большее и меньшее, большой холм между ними и изображение укреплений замка. Такой вид последний имел в конце XVI в. — именно тогда, когда собирался материал для карты.

Наиболее полное описание замка сделано в 1649 г. В документе сообщалось, что укрепление сооружено на высокой горе, которая обнесена верхней и нижней стенами. В замке имелось семь башен. Большая въездная башня оснащена двумя воротами, окованными железом, и двумя бойницами (что указывало на ее большую ширину). Кроме того, на Замковой горе располагались старый и новый цейхгаузы, два большие дома, пекарня, конюшня, кухня, тюрьма. В документе подробно перечислено снаряжение: 5 бронзовых пушек, 2 железные, 40 пищалей, 4 копы (одна копа — шестьдесят единиц чего-либо) больших и малых пуль. Упоминается даже пехотный барабан и старая хоругвь. Цепи для узников в здешней тюрьме были длиной 6 метров.

В документе 1765 г. последний раз сообщается о военном значении замка. В то время в нем находился гарнизон из 14 солдат и одного офицера.

ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ ЕЛЕНА (По материалам статьи К. Шидловского в книге «Памяць» за 1998 г.)

Всякое упоминание о Браславе помимо воли заставляет меня вспоминать про русскую княгиню Елену, дочь московского царя Ивана III. И вовсе не потому, что у этой молодой женщины была трудная судьба, — у всех судьба не из легких. А потому, что княгиня стала украшением этого города, тем, может быть, единственным бриллиантом, который, обыкновенно, украшает перстень. В чем-то история ее союза с королем Александром подобна истории союза другой близкой нам пары: Барбары Радзивилл и короля Сигизмунда Августа. Там тоже имело место редчайшее из явлений в династических семьях — любовь.

В 1492 г. умирает король Казимир. В наследство своему первенцу Александру он оставляет напряженные отношения с Московской державой.

Тридцатиоднолетний Александр отнюдь не их тех, кто предпочитает решать проблемные вопросы с помощью амбиций и силы. Он желает мира и спокойствия для себя и миллионов своих подданных, за здоровье и благополучие которых он в ответе. И поэтому все надежды молодой монарх возлагает на дипломатию. В январе 1494 г. его послы передали Ивану III официальное предложение о заключении брака с княгиней Еленой.

Иван III довольно скоро ответил согласием. Он выставил всего несколько условий, главным из которых было — не принуждать Елену менять родительскую веру.

Далее, уже в феврале 1494 г., состоялась помолвка, на которой присутствующие вместо Александра послы впервые увидели княжну. Их впечатление, зафиксированное в хрониках, удивляет даже теперь, спустя пять столетий: послы были просто потрясены красотой молодой княжны… Не сохранилось ни одного портрета княгини Елены. Теперь мы можем только представить себе ту русскую красавицу: русоволосая, высокая, статная, чуть-чуть курносая.

Через год невесту приехали забирать. Для этой цели прибыли друзья Александра: виленский воевода Александр Гаштольд, полоцкий наместник Ян Забрезинский и браславский наместник, уже знакомый нам, Юрий Зенович. 13 января 1495 г. большой свадебный поезд, в составе которого находились представители московского боярства, духовенства, слуги и охрана, выехал из столицы.

Месяц понадобился невесте, чтобы добраться до столицы Великого княжества. Ее встретил сам Александр. От его коня, на котором он сидел в тот день, до прибывшего возка княжны растянули ковровую дорожку. Молодые направились по ней, чтобы впервые лицезреть друг друга.

Свадьба состоялась 12 февраля в кафедральном соборе Св. Станислава. Церемонию проводил виленский епископ Войцех Табор и московский православный священник. Это был тот самый феноменальный исторический момент, который мог мирным путем на веки вечные соединить два исконно братских государства, по крайней мере подарить им общую политическую линию. Тем более, этого так ждали народы.

Обаятельная, общительная, красавица, Елена понравилась не только Александру. Ее появление в Вильне всколыхнуло жителей столицы. Дочь русского царя хорошо пела. К тому же, она оказалась умницей, продемонстрировав способности к изучению языков. В том не было ничего странного, если учесть, что мать ее Софья воспитывалась при папском дворе в Ватикане.

В подарок от мужа Елена получила Браслав вместе с окружающими его землями. По некоторым сведениям, недалеко от Браслава, в местности Городище на озере Снуды, где в летнюю пору настоящий рай, находилась одна из ее летних резиденций. По крайней мере, еще в конце XIX в. археолог Ф. Покровский сообщал, что в урочище Городище встречаются осколки древнейшего кирпича и что в том месте могли располагаться дворцовые постройки.

Разъезжая по стране, Александр часто брал молодую жену с собой. Известно, что осенью 1500 г. оба побывали в Браславе.

Иван Сапега, владелец замка на острове озера Иказнь, был секретарем ее частной канцелярии. В 1503 г. он ездил в Москву и передал письмо княгини Елены Ивану III, где дочка уговаривала отца остановить агрессию против Великого княжества.

12 декабря 1501 г. состоялась коронация Александра в Кракове. Интересно, что Елена не присутствовала на ней. Польские магнаты и католическое духовенство не согласились видеть на троне рядом с королем его православную жену. А папа Римский долгое время вообще не признавал законность брака Александра и Елены… Тем не менее, в очередной раз пойдя на уступку условностям, Елена, по просьбе мужа, приняла титул королевы.

Счастье Александра и Елены продолжалось недолго.

19 марта 1506 г. сорокапятилетний Александр умер на руках тридцатилетней жены. Короля похоронили в том самом кафедральном соборе в Вильне, где их венчали. Королем был провозглашен младший брат покойного — Сигизмунд.

Последние годы жизни Елены связаны с меценатством: вдова активно помогала православным храмам. Умерла королева 24 января 1513 г. в возрасте 37 пет. В письме Литовской Рады к киевскому митрополиту Иосифу от 25 января 1513 г. указывается, что умерла она в Браславе и что ее тело будет перевезено для похорон в Вильню.

Княгиню Елену похоронили в православном Пречистенском соборе в гробнице. Над могилой повесили икону Богородицы Одигитрии, которая все время находилась при княгине после отъезда из Москвы. По преданию, икона эта была написана самим евангелистом Лукой. В 1569 г. Иван Грозный предлагал обменять ее на 50 знатных военнопленных Великого княжества, но получил отказ.

В заключении своей статьи К. Шидловский приводит оценку, данную Елене известным историком Теодором Нарбутом: «Была набожной, украшенной высокой добродетельностью, рассудительной, с твердым характером, привязанной к новой своей отчизне, без желания зла родине, всеми силами стремилась поддержать мир между двумя державами, единственно желая счастья для людей… она была посредником истины и причиной хотя и короткого, но перемирия».

КОСТЕЛ

В статье К. Шидловского из газеты «Браслауская звязда» за 23 июня 1993 г. находим сведения о местном костеле.

Первый костел в городе был построен по инициативе и на средства Виленского воеводы Войцеха Манивида, который имел владения на Браславщине. Это имело место в 1413–1422 гг. Именно тогда Манивид был воеводой.

При основании браславского костела Манивид наделил храм значительными земельными владениями, которые были утверждены самим Витовтом. Об этом видно из фундуша, выданного браславскому костелу великим князем Александром, за 1500 г., из которого со слов тогдашнего местного браславского ксендза Венслава явствует, что «воевода Виленский, пан Манивид, держачи Браслав у отчизну, заложил церковь Матки Божи в месте Браславском и фундавал тую церковь, надаючи землями пашными и бортными, и сеножатными, и озерами, и реками, и людьми слободными и данники…» Венслав не мог представить документов, так как незадолго перед тем «… з Божого допушчения… при наместнику Браславском, пане Юри Зеновичу, тая церковь згорела са всеми воклады и фундамом тое церкви». Князь Александр подтвердил все придания Манивида.

Деревянный костел браславский не раз горел во времена лихолетий.

В 1824 г. на пожертвования парафиян был возведен каменный костел. Он имел прямоугольную основу и был перекрыт двухскатной крышей. Фасад его украшал незамысловатый приступчатый фронтон.

В 1897 г. в Браславе насчитывалось всего 157 католиков. Зато вся парафия с учетом окрестных сел насчитывала около 15 тысяч человек. Размеры старого костела перестали удовлетворять потребностям.

Было получено разрешение на его перестройку и в 1897 г. костел приобрел современный вид. Элементы, украшающие его башню, характерны для стиля неоготики. В северной и восточной стенах сохранились фрагменты стен старого костела.

В своей статье К. Шидловский сообщает о священнике этого костела Мечиславе Акрейце. В июне 1942 г. в Браславе началось уничтожение евреев. Во время охоты на людей, которую затеяли немцы и полицаи, несколько молодых евреев забежали в костельный двор. М. Акрейц вышел, чтобы помочь спрятаться этим людям, но тут же был убит одной из немецких пуль…

Что касается легенд про костел, то наиболее интересная из них связана с главной святыней храма — иконой Матери Божьей Браславской. Эта икона принадлежала монастырю на острове озера Неспиш. Возможно, ее знала сама королева Елена. В 1832 г. монастырская церковь сгорела. На другой день после пожара чудом уцелевшая икона появилась на соседнем небольшом острове. Торжественно перенесли ее в костел в Браславе. Однако ночью она исчезла и снова нашлась на острове. Торжественная процессия во второй раз понесла ее в костел. Но история повторилась. И тогда кто-то предложил поручить перенести строптивую икону раскаявшимся злодеям. Это сработало. Икона больше не сбегала, осталась при костеле.

Теперь эта реликвия хранится в главном алтаре. Правда, открывают ее только во время особых торжеств.

В костеле имеется орган. Старый орган, конца XIX в., не сохранился. Нынешний привезен из Риги, а сделан он в Кракове в начале XX в. Монтировать его в браславском костеле помогали мастера знаменитого Донского собора.

АВТОР РЕЦЕПТА ВЕЧНОЙ МОЛОДОСТИ (о докторе Станиславе Нарбуте)

У краеведов в отношении друг друга тоже есть свои симпатии и антипатии. И хотя главная задача для них быть объективными, каждый имеет право на свое, субъективное мнение. Мне, например, всегда нравился стиль Леонида Прокопчика. Думаю, это была самая яркая «звезда» в среде популяризаторов белорусской истории. Для краеведа очень много значат стиль изложения и приоритеты. Статьи Л. Прокопчика читаются на одном дыхании.

По материалам одной из его статей расскажу о докторе Нарбуте.

Все-таки, как важно жить и работать на одном месте; не искать легкой жизни, а самому строить жизнь и еще всеми силами помогать другим.

Этой, в общем-то, идеалистической концепции, как стало ясно теперь, спустя сто лет, придерживался браславский доктор Станислав Нарбут.

Родился он в 1853 г. в имении своего отца в Шаврах (ныне Вороновский район). Закончил Виленскую гимназию, после чего поступил в Мюнхенский университет.

В 1879 г. сдал экзамены на степень доктора медицинских наук. С этого времени судьба навсегда связывает его с небольшим заштатным городком на Витебщине. Нарбут начинает работать здесь в качестве частного врача и, одновременно, учится на медицинском факультете Дерптского университета (сейчас Тартуский), так как заграничный диплом не давал права на официальную медицинскую практику в России. Университет был успешно закончен в 1891 г.

Поступить на официальную службу удалось только в 1904 г. В тот год в Браславе освободилась должность врача второго участка.

В 1906 г. при его участии в Браславе открыли новую земскую больницу.

Во время Первой Мировой войны С. Нарбут был назначен начальником военного госпиталя. И даже был тяжело ранен, после чего ему ампутировали ногу.

Наконец, в 1919 г. С. Нарбут становится поветовым врачом, возглавив всю медицинскую службу Браславского повета…

Л. Прокопчик еще застал тех, кто знал Нарбута. Пациенты отмечали обходительность браславского доктора, его разносторонние знания, опыт врача, преданность работе. Кроме того, как указывают факты биографии, это был принципиальный человек, умеющий во благо своей благородной деятельности добиваться поставленных целей. Когда в 1921 г. Местные польские власти реквизировали здание больницы, доктор начал с ними настоящую войну. В Вильно, в Варшаву в самые разные инстанции, вплоть до сейма пошли от С. Нарбута письма, разъяснения, свидетельства о бедственном положении больных в Браславе и всем повете. И сам Нарбут обошел немало высокопоставленных чиновников, пока, наконец, помещение больницы не было возвращено…

Несмотря на инвалидность и солидный возраст, доктор Нарбут не прекращал практики, продолжал оставаться во главе медиков всего повета. При необходимости сам добирался к больному — жил ли тот в Браславе или в отдаленной деревне. Известно, что иногда он сам покупал беднякам лекарства, а, бывало, и за свой счет помещал тяжелобольного в больницу.

Самой жизнью своей доктор С. Нарбут демонстрировал и внедрял рецепт долголетия и вечной молодости и составляющими этого рецепта были неуемное трудолюбие, оптимизм, интерес и доброжелательное отношение к людям. По его инициативе в 1907 г. было основано в Браславе общество народной трезвости.

Умер доктор Нарбут в марте 1926 г. от воспаления легких, простудившись в непогоду во время визита к больному.

Самым красноречивым и впечатляющим свидетельством благодарности пациентов своему доктору стал воздвигнутый на собранные в народе деньги памятник на Замковой горе. Чести быть похороненным здесь, в центре города, удостоился тот, кто всю жизнь служил благу горожан и отлично справлялся со своим предназначением. В музее хранится документ, согласно которому житель Браслава Томаш Жарик жертвует участок своей земли на замчище на могилу и памятник доктору Нарбуту. Памятник представляет собой своеобразный факел, на вершине которого устроен в виде лампады фонарь (к нему ведут скрытые на тыльной стороне ступени-скобы) — прежде керосиновый, теперь электрический. Общая композиция символизирует девиз альтруиста: весь свет, что имею, бескорыстно отдаю народу… Этот свет можно увидеть со всех озер и горок, которые окружают славный Браслав.

Заканчивая эту главу, хочу заметить, что, проводя ретроспективу белорусских городов, я нахожу почти в каждом из них особую ауру. Браслав, как это несложно догадаться, мог бы принимать на постоянной основе семинары работников здравоохранения. Уже изначально, какой бы ни стала тема сбора, сознание собравшихся будет объединено общей подоплекой: направление деятельности гостей все дни их присутствия в городе будет корректировать судьба скромного поветового доктора. Тем более, что в этом районе мы пока что имеем зону, которая способна сама осуществлять обозначенный в заглавии желанный рецепт.

В «Беларускай энцыклапедыi» находим сведения о том, что город возник на месте древнего укрепленного поселения (сохранились остатки городища).

В летописях XIII в. упоминается «Городок около Полацка» в связи с битвой между полочанами и войсками Великого княжества, руководимыми Мингайлой.

В начале XVII в. на террасе правого берега реки Горожанки на противоположном берегу от города возведен замок. М. Ткачев исследовал его в 1981 г.

Замок имел форму пятиугольника, развернутого выступающей восточной стороной в сторону поля. С севера, востока и частично запада сохранился оборонительный ров шириной до 16 м. Замок имел пять деревянных башен, в одну из которых со стороны берега осуществлялся въезд. С северной и восточной стороны замчища сохранились следы бастионов, которые когда-то размещались через каждые 20 м. Северо-западный участок замчища прикрывался болотом, откуда вытекал и впадал в оборонительный ров ручей. Культурный пласт ограничен находками XVII и XVIII вв.

Напротив древнего городища, на высоком мысе, который назывался Узгорье, в 1988 г. были проведены раскопки. В результате обнаружен каменный фундамент самой ранней городокской церкви. Он располагался в культурных пластах XVI–XVII вв.

В. Слабин в газете «Гарадоцкi веснiк» за 25 декабря 1990 г. сообщает, что в начале XX в. в Городке действовали две православные церкви. Причем, одна из них — бывший униатский Ильинский собор, располагавшийся за тоже уже бывшим зданием РК КПБ. Действовал в городе и католический костел.

По воспоминаниям старожилов, вокруг белого каменного Ильинского собора находились сад и аккуратная ограда. Пятикупольный собор был обставлен внутри деревянными скульптурами, хотя православному храму больше свойственны иконы. Звучание его колоколов было слышно в окрестных деревнях. Три раза в неделю в соборе проводили богослужения. В 30-е годы собор использовался как склад. Сюда со всего района свозили льносемя. Тут запирали раскулаченных сельских жителей, которых потом отправляли в ГУЛАГ.

Взорвали собор в ночь с 23 на 24 декабря 1943 г., как раз накануне освобождения Городка. Это сделали немцы. Тем самым, по их представлению, они ликвидировали удобный наблюдательный пункт.

«Беларуская энцыклапедыя» сообщает, что в 1866 г. в деревне Шумилино Полоцкого повета было 5 хозяйственных дворов, 13 строений, 38 жителей.

Дальнейшая история здешнего города связана с введением в строй Динабурго-Витебской железнодорожной ветки.

В книге «Витебское отделение Белорусской железной дороги. Этапы развития» сообщается, что 14 октября 1866 г. (по новому стилю) общество Динабурго-Витебской железной дороги докладывает в министерство о готовности второго участка ветки от Полоцка до Витебска с мастерскими для ремонта и обслуживания паровозов и вагонов на сопутствующих ей железнодорожных станциях. 17 октября кипящий и шипящий паровоз с тремя вагонами пересекает Шумилино и прибывает в Витебск. И в тот же день во Всеподданнейшем докладе инженер генерал-лейтенант и к тому времени министр путей сообщения России П. П. Мельников в своей телеграмме доложил царю:

«Имею счастье довести до сведения Вашего Императорского Величества, что сего числа, по совершении молебствия в 9 часов 30 минут утра открыто движение и на остальном участке этой дороги от Полоцка до Витебска. Все протяжение железной дороги от Динабурга до Витебска составляет 242 версты».

Из книги А. П. Сапунова «Список населенных мест Витебской губернии за 1906 г.» узнаем, что в деревне Шумилино в 1906 г. насчитывалось 7 дворов и проживало 50 человек.

И, наконец, еще одно: до 22 мая 1962 г. местная железнодорожная станция называлась Сиротино.

В 1866 г. на территории Беларуси был пущен в строй второй железнодорожный участок Витебск — Полоцк — Бигосово, который вошел в состав Рига-Орловской железной дороги. В том же году был возведен вокзальный комплекс станции Сиротино (село с данным названием в семи километрах к северу). В этот комплекс входили: здание вокзала, депо, товарные рампы, складские помещения и церковь.

Здесь следует заметить, что строительством комплекса руководили заморские специалисты. Впрочем, и обслуживание первоначально, в основном, тоже возлагалось на иностранцев. И так по всем станциям…

Депо размещалось в ста метрах на запад от вокзала (теперь на том месте магазин), а деревянная церковь — в 150 метрах на юго-запад.

В том же 1866 г. были посажены дубы, линия которых тянулась до церкви.

Вокзальный комплекс с юга открывала каменная арка.

В комплекс также входила кирпичная водонапорная башня. Вода в нее поступала из Крупчанского озера. Для этого в полутора километрах от вокзала была устроена водонапорная станция с паровым двигателем. Сто лет эта станция действовала по-старинке. И только в 60-х годах XX в. паровой двигатель на ней был заменен на дизельный.

В середине 30-х годов XIX в. проводится реконструкция вокзала. Депо закрывается, а его здание передается под Дом культуры железнодорожников. На севере от вокзала высаживают парк отдыха, общая площадь которого не превышает гектара. Стрелочников до войны на участке было восемь человек, при 30-ти путейцах. В сутки проходило 20 поездов, из них — 3–4 пассажирские. Перед тем, как прибывал поезд, поступал сигнал дежурному по вокзалу, вручную переводили стрелку на нужный путь, вручную открывали семафор, оглядывали пути и докладывали дежурному о готовности принять состав. Когда проходил поезд через станцию, машинист и дежурный по вокзалу обменивались жезлами. Жезл машиниста был как бы визитной карточкой состава, а дежурного по вокзалу — как бы дозволением следовать дальше по маршруту. До начала 40-х годов жезлы передавались из рук в руки, а позже на перроне установили жезловник, где обмен проводился механически. Перед прибытием поезда дежурный бил в колокол.

Самым сложным в работе на Шумилинском вокзале был 1937 г. По воспоминаниям бывшего машиниста М. П. Каштанова, в одну из июльских ночей были арестованы путеец Татан, машинист водокачки Платбардис — латыш по национальности, Степан Каштанов — рабочий. Утром их вывезли на дрезине в Витебск, и они уже больше никогда в семьи свои не вернулись.

Все светильники на вокзале до 1946 г. работали на керосине. В тот год на вокзале была установлена дизельная электростанция, а через десять лет эта электростанция стала давать свет и на близлежащие к вокзалу улицы. Летом 1941 г. Шумилино заняли оккупанты. На вокзал привезли двух русских военнопленных. Их решили покарать смертью публично. Фашисты вывесили две петли на каменной арке и стали сгонять народ. Собралось человек двести. Комендант зачитал приговор и машина с двумя молодыми красноармейцами заехала под арку. По команде два эсэсовца стали взбираться на кузов — и тут, неожиданно, получили в грудь сапогом от пленников. Послышалась автоматная стрельба. Люди бросились в рассыпную…

ИНЖЕНЕР, ОСНОВОПОЛОЖНИК, МЕЦЕНАТ (о Павле Петровиче Мельникове)

Подписанный в октябре 1866 г. инженером Мельниковым документ, по сути, дал добро на стремительный рост Шумилино. Именно вокруг вокзала и образовался тот город, который впоследствии получил статус районного центра.

Что касается основоположника города, то им можно уверенно назвать Павла Петровича Мельникова. Преподаватель прикладной механики в Петербургском Институте инженеров путей сообщения, он был одним из разработчиков проекта железной дороги Петербург — Москва, а в 1862 г. назначен главноуправляющим железных дорог России. По-видимому, тогда у него и возник замысел строительства дороги на Витебск. По крайней мере, будучи министром путей сообщения с 1866 по 1869 гг. он прекрасно осуществил данный проект.

О П.П. Мельникове будут с благодарностью вспоминать не только шумилинцы. В качестве члена Комитета железных дорог Мельников участвовал во многих проектах, в том числе и железных дорог юга России. Выступал за развитие этого вида транспорта по заранее разработанному плану.

П.П. Мельников был не только квалифицированным специалистом и основоположником железнодорожного сообщения России. Он был еще и меценатом. Воспитал большое число инженеров-проектировщиков. Кроме того, на свои средства построил у станции Любань близ Санкт-Петербурга школу и интернат для детей железнодорожников и дом для престарелых женщин. В своем завещании, составленном накануне смерти, он указал, чтобы его личные сбережения работали на содержание этих двух учреждений. В сквере у станции Любань П.П. Мельникову установлен бюст.

Оказывается, в Шумилине имеет место быть свое направление человеческой деятельности — в области обслуживания железных дорог. Вот вам и еще один центр для обмена опытом. Насколько город выиграет, если создаст условия для постоянного проведения встреч специалистов данной сферы!

Мне следовало бы сразу, заранее сделать несколько пояснений, касающихся общей терминологии в обозначении поселений: что такое местечко, город и т. д. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

В районной библиотеке города мне попала статья из местной газеты «Зара» от 25 сентября 1990 г., автор которой А. Кастюкович как раз и дает необходимые разъяснения по данному вопросу. К тому же, оказывается, Бешенковичи — самый подходящий пример для этих разъяснений.

Местечко — это своеобразная форма поселения, промежуточная между деревней и городом. Тем не менее, именно так в XV–XVIII вв. на Беларуси назывались города. Сначала местечком даже называли небольшой город.

Возникновение местечек связано с рынками, что существовали изначально около великокняжеских и частнособственнических имений. Заезжие купцы и местные сельские жители обменивали часть своей продукции на деньги. Тем самым множили свои доходы. Вокруг рынков с течением времени развивались своеобразные торгово-ремесленнические центры. На смену рынкам пришли ярмарки (кирмаши), которые собирали купцов и покупателей не только с окрестных деревень, но и отдаленных городов. Бывали на ярмарках и заграничные купцы.

Ярмарки проводились раз в год, реже — два раза, и продолжались порой месяц. При этом оказывали благотворное влияние на развитие местечка.

В начале XVII в. несколько населенных пунктов Великого княжества были утверждены центрами речного судостроительства. Это относилось и к Бешенковичам, где издавна славились строительством струг и витин. Тогда-то на месте уже существовавшей здесь деревни и было основано местечко.

И книге О. В. Турчиновича «Обозрение истории Белоруссии с древнейших времен», изданной в 1857 г., имеется следующая запись: «В память спасения королевы Елизаветы от утопления 29 июля в день пророка Ильи Казимир указал построить в Белоруссии несколько церквей православных на берегах рек Двины, Днепра и Сожа: в Витебске, Бешенковичах, Могилеве, Кричеве, Орше и Черикове, и подарил этим храмам в пользование перевозы». Таким образом, впервые Бешенковичи упоминаются в 1447 г.

По какой-то причине выбор короля пал именно на Бешенковичи. Можно предполагать, что его подстегнуло к этому название местечка. Кстати, древнейшее русское слово «бешан» обозначает стремительное течение на реке.

Что касается владельцев, то известно, что во второй половине XV в. Бешенковичами владел князь Семен Федорович Друцкий-Бабич, основатель рода князей Друцких-Соколинских.

После смерти князя Семена (около 1515 г.) Бешенковичами завладели четверо его сыновей и дочь Данмида — жена князя Семена Подберезского, тогдашнего владельца Бочейково.

В 1552 г. наследство сестры выкупили братья. В том же году часть имения Юрия Семеновича перешла к его сыновьям — Павлу и Тимофею. Первому досталось 16 дворов, другому — 17. Удел Ивана Семеновича перешел к его дочери Анне и ее мужу князю Юрию Тимофеевичу Масальскому. Не были обижены в завещании основателя рода и сыновья Василий Семенович и Андрей Семенович.

Впоследствии новым и, по всей видимости, единоличным владельцем Бешенкович стал Иван Друцко-Соколинский. По крайней мере именно он передал селение в приданое своей дочери Элеоноре.

От Элеоноры Бешенковичи перешли к Миколаю Георгиевичу Хлявинскому.

7 марта 1605 г. имение получило нового хозяина. Им стали князь Езерский и его жена.

А в 1615 г. — оршанский маршалок Миколай Андравонж.

6 ноября 1630 г. Миколай Андравонж продает имение гетману Великого княжества Льву Казимиру Сапеге.

После смерти отца (1633 г.) Бешенковичи перешли к подканцлеру Великого княжества Казимиру Льву Сапеге. Именно при нем Бешенковичи получили Магдебургское право, а с ним и дозволение на проведение двух ярмарок в год и одного торгового дня в неделю.

В 1656 г. после смерти Казимира Льва Сапеги Бешенковичи перешли в собственность его двоюродной племянницы Анны Сапеги и ее мужа Станислава Нарушевича.

В конце XVII в. хозяйка местечка — их дочь Анна Теодора, жена князя Яна Самуэля Огинского. С этого момента Бешенковичами на 125 лет завладевают Огинские.

После смерти Яна Самуэля в 1694 г. хозяином Бешенкович становится младший сын покойного Казимир Доминик.

В 1705 г. Бешенковичи в собственности Рыгора Антония Огинского — одного из старших сыновей Яна Самуэля, союзника Петра I.

2 февраля 1762 г. князь Михаил Казимир Огинский выдал жителям Бешенкович грамоту, по которой освобождал их от значительной части панщины, кроме налога на мукомольню.

В 1772 г. Бешенковичи, разделенные рекой, оказались одновременно в двух государствах: Речи Посполитой и России.

31 октября 1783 г. гетман Великого княжества М. К. Огинский утвердил у нотариуса города Амстердама дарственную грамоту о передаче имения Бешенковичи (по левой части Западной Двины) графу Иохиму Литавору Хрептовичу. Однако полноправным владельцем этого имения граф стал только после того, когда принес так называемую «территориальную» присягу. Это случилось летом 1785 г. А уже в декабре того же года был осуществлен официальный акт признания его законным хозяином этой части Бешенкович. Имение было значительным, учитывая что годом раньше все графство принесло владельцу 96 тысяч злотых чистого дохода.

Иохим Хрептович в Бешенковичах не жил, хоть и построил тут новый дворец, разбил парк и сад. Бывал тут только наездами. Основной его резиденцией была щорсовская.

В 1808 г. сын Хрептовича Ириней поселился с молодой женой в бешенковическом имении. Старшая дочь Иринея, Мария, вышла замуж за посланника в Константинополе и Риме Апполинария Петровича Бутенева, члена Государственного Совета.

После смерти Иринея, его племяннику, Михаилу Апполинарьевичу Бутеневу, согласно указу царя от 9 июня 1893 г., дозволено было называться графом Хрептовичем-Бутеневым. Он-то и стал владельцем всех белорусских имений своих предков.

После него эти права перешли к его родному брату Константину. Этот считается последним владельцем Бешенкович. Известно, что еще в 1939 г. он жил в библиотечном флигеле своего щорсовского имения.

Должен сразу отметить: Бешенковичам повезло на краеведа. Анатолий Крачковский оказался не просто увлеченным человеком, но еще и эрудитом. Неспроста ему доверили в начале девяностых составить одну из важнейших глав в книге «Памяць». Кроме того, краевед опубликовал в местной газете «Зара» множество статей, которые вполне конкретны, то есть лишены похвальбы своими знаниями общей истории.

Во время Северной войны, которая продолжалась двадцать один год, царь Петр I несколько раз наведывал Бешенковичи. Впервые это произошло 8 февраля 1701 г., когда он направлялся в Динабург на встречу с польским королем. В тот раз его императорское величество имел удовольствие остановиться в Бешенковичах всего на одну ночь.

Еще раз, уже в 1705 г., царь Петр I, направляясь из Витебска в Полоцк, где в то время располагались войска генералов Г. Агильви и А. И. Репнина, остановился в Бешенковичах 11 июня.

В 1708 г. русский император провел в Бешенковичах целых полмесяца. У А. С. Пушкина в его «Истории Петра» есть про тот визит: «Вся наша пехота пришла в Бешенковичи…» Во главе того пехотного войска стоял генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметьев. Чуть позже по указанию царя сюда прибыл и Александр Данилович Меньшиков, вторая особа в России после царя. Перед этим приездом Б. П. Шереметьев в своем письме сообщал Меньшикову: «Дома для прибытия вашей светлости отведены, которых лучше нет, и я свой двор очистил». В Бешенковичах русская пехота оказалась неслучайно. Местечком владел гетман Рыгор Антоний Огинский, союзник царя в войне со шведами… Позже своих подданных 25 февраля сюда прибыл сам Петр I.

Еще накануне этого царь потребовал, чтобы, по возможности, имения союзника оберегали от разорения. В своем письме Шереметьеву он писал: «Господин фельдмаршал. С маетностей Огинского, старосты Гордовского, с местечек Круглое, Дедершин, Белынич, Сдавосил, Бешенкович, Лугинович, Собола лишних поборов никаких брать не вели, кроме провианту положенного». В другом письме к Шереметьеву деликатный Петр I проявляет заботу о пани, просит прислать гарнизон для ее, охраны: «В маетности гетмана Огинского, где живет жана его, пошли на золоту унтер-офицера и вели ему там быть… И с тех маетностей поборов брать не вели». Когда ж Огинский однажды пожаловался Петру I на казаков, которые стояли в его местечках, царь распорядился осуществить следствие по этому делу и покарать виноватых.

Именно в Бешенковичах 10 марта 1708 г. состоялся тот самый военный Совет старейших военноначальников, на котором рассматривался план боевой операции А. Д. Меньшикова. В плане предусматривалось, что пехота будет отступать и заманивать Карла XII, а регулярная конница — наносить противнику удары с тыла и атаковать фланги шведов. Войско Карл XII собирались взять в окружение. На том Совете Петр I впервые озвучил и утвердил один из важнейших документов того времени: «Учреждение бою по настоящему времени». Этот документ впоследствии был принят для изучения боевого опыта русской армии во всех воинских вузах России. В нем Петр I развивал идею полевого тактического обучения солдат. Кроме того, в нем подчеркивалось значение моральной подготовки войск, их воспитания в духе «подвигов воинских». «Учреждение к бою» требовало от офицеров проявлять инициативу и самостоятельность в бою. Солдатам предписывалось активней применять штыки для поражения неприятеля.

А. Крачковский в газете «Зара» за 1 февраля 1997 г. сообщает, что 11 июля 1812 г. в Бешенковичи прибыл гарнизон французов.

В шесть часов утра того же дня сюда прибыл корпус во главе с итальянским вице-королем Евгением Богарне. Эти сразу начали переправляться через Западную Двину: пехота — по наведенному французами мосту, всадники — вплавь.

На следующий день во второй половине в Бешенковичах уже был Бонапарт Наполеон со своим штабом. А вечером здесь появилась еще одна видная особа — неаполитанский король Мюрат.

13 июля Наполеон вместе с Мюратом и Богарне верхом объехали околицы Бешенкович.

На другой день император направился в местечко Островно, где уже начались бои на подступах к Витебску. В Бешенковичах остался только французский гарнизон.

Хозяйствование французов привело к разрушению и разорению Бешенкович. Церковь была разграблена и переоснащена в постоялый двор. В разных направлениях на месте сожженных хат возникли батареи.

8 октября 1812 г. бригада русских войск генерала В.И. Гарпэ, которая входила в состав войск графа П.Х. Витгенштейна, захватив десятки пушек и больше сотни пленных, партикулярный обоз и часть передвижной аптеки, выбила французов из Бешенкович.

Интересно, что комната во дворце графа Иринея Хрептовича, где ночевал Наполеон, с мебелью, другими вещами бережно сохранялась в том самом виде, в каком ее покинул император, больше столетия и демонстрировалась всем гостям.

Всегда особенно интересны сведения, касающиеся прибытия в те или иные провинциальные города венценосных особ. Последних обычно встречали с помпой. На это тратилось немало и средств, и фантазии. А самое главное, такие визиты впоследствии становились чуть ли не важнейшими вехами в истории этих городов.

Одним из тех, кто видел «комнату Наполеона» в Бешенковичах, был император Александр I. Об этом сообщает все тот же А. Крачковский.

В 1821 г. войска гвардейского корпуса должны были провести маневры около местечка Бешенковичи.

16 сентября Александр I прибыл в это местечко. А уже на следующий день с балкона хрептовичского дворца приветствовал вместе с главнокомандующим 1-й армией Сакеном и командующим вышеуказанного корпуса Васильчиковым вступающую сюда русскую гвардию. Его величество остался недоволен смотром. Но, как человек интеллигентный, даже вида не подал на этот счет.

После смотра офицеры пригласили высокого гостя к обеденному столу, рассчитанному чуть не на полторы тысячи человек. Обед проходил в громадном крытом биваке, состоявшем из трех частей: центральной и двух крыльев. Это разовое сооружение из соломы и ельника было украшено флагами и доспехами, оружием и цветами. И размещалось на берегу Западной Двины. В центре бивака находился стол императора. Отсюда последний мог увидеть каждого из присутствовавших.

Когда приглашенные расселись, зазвучала музыка — заиграл оркестр, состоящий из 400 человек. Управлял оркестром маэстро Дерфельд. Как и должно главе государства, Его Величество первый поднял бокал. Он произнес тост за здоровье воинов корпуса, который всегда и везде прославлял себя. В свою очередь генерал Сакен предложил выпить за здоровье государя. После чего артиллерия начала стрелять, а гвардия закричала «Ура!»

Громогласное «Ура!» сопровождало Александра I и после того, как он сел на коня и направился обратно во дворец.

Впоследствии на том самом месте, где находился бивак, тогдашний владелец местечка граф Ириней Хрептович установил памятный знак высотой 3 аршина и 12, 5 вершков. Состоял этот знак из четырех частей: гранитной плиты, кирпичного оштукатуренного пьедестала и колонны в виде усеченного конуса. Увенчан памятник был гранитным шаром диаметром 5 вершков. На пьедестале имелась надпись золотыми буквами на латинском: «Поставил граф Ириней Хрептович в память о пребывании на этом месте божественного государя Александра I со своим воинством». Памятник был окружен оградой из цепей, подвешенных на восьми гранитных столбах.

В местной газете «Зара» за 28 января 1989 г. А. Крачковский сообщает, что начало строительства регулярного парка относится к концу XVII в., когда имение Бешенковичи перешло к Огинским. Территория парка с севера и востока была ограничена рекой и ручьем, а с юга и запада — аллеями и искусственными каналами. Центром композиции был двухэтажный дом на возвышении, построенный тогдашним владельцем имения Казимиром Огинским.

Постепенно площадь парка расширялась. Одновременно проводилась его реконструкция. В центре появились два искусственных водоема. Первый имел бетонированное дно — поэтому не зарастал и сохранял прозрачность воды. Другой отличался формой: круглый, диаметром 40 метров, он имел одинаковые береговые откосы. На обеих водоемах были устроены острова. На круглом остров представлял собой клумбу, некое подобие гигантского плавающего венка. С берега на каждый из островков были перекинуты дугоподобные деревянные мосты.

Теперь известно, что эти водоемы были выкопаны неспроста. В тех местах действовали ключи. Водоемы не замерзали. А это, в свою очередь, позволяло круглый год содержать там лебедей.

В 1770 г. напротив старого был возведен новый двухэтажный каменный дворец. Вместе с этим по заранее созданному проекту был устроен большой парк. Из регулярного он становится пейзажным.

Во второй половине XIX в. Иехим Литавор Хрептович на его территории выстроил двухэтажный жилой дом.

СВЯТО-ИЛЬИНСКАЯ ЦЕРКОВЬ

Не было бы счастья — да несчастье помогло. Сюжет, достойный произведений Александра Николаевича Островского… Церковь во имя святого Ильи-пророка была построена в Бешенковичах по указу сына Ягайлы Казимира. Этот указ перепуганный король-католик издал после того, как чуть было не потерял жену Елизавету в 1447 г.

А. Крачковский в газете «Зара» за 18 августа 2001 г. сообщает, что церковь была построена и даже пережила пору обновления. Почти два столетия она оставалась православной.

В 1637 г. местный хозяин Казимир Лев Сапега добился отмены для нее статуса православной. На месте церкви построили униатский храм.

Новый владелец Бешенкович Казимир Огинский восстановил настоящий статус церкви. Но как только Петр I, освободив эти земли от шведов, покинул территорию Великого княжества, иезуит Гинторф выгнал из нее иеромонаха, отнял у него все пожитки, а церковь опять переделал в униатскую. Это случилось в 1723 г. Известно, что верующие не покорились и подали челобитную на имя царя.

Документально подтверждено, что новое из красного кирпича здание Ильинской церкви было построено в 1870 г. на казенные средства.

Вот что сообщается об этой церкви в брошюре «Экскурсия Витебской ученой архивной комиссии 14 мая 1911 г. в местечко Бешенковичи»: «памятник архитектуры… того периода, когда с легкой руки академика Тона у нас насаждался якобы русский стиль. В этой церкви сохранились старинные иконы пророка Ильи и Божьей Матери, относящиеся приблизительно к началу 18-го столетия…» На колокольне когда-то размещались колокола: один — стопудовый, другой — пятидесятипудовый, третий — двадцатипятипудовый, а также несколько по два пуда каждый.

В 1917 г. большой колокол сбросили большевики.

В годы Великой Отечественной войны немцы приспособили церковь под склад. На колокольне было устроено пулеметное гнездо, которое было разбито вместе с колокольней в 1944 г.

Всегда интересны статьи доктора филологии А. Рогалева. Ученый умеет вселить уверенность своей аргументацией.

Славяне не являются исконными жителями Лепельщины, — объясняет он в одной из своих работ происхождение названия здешнего города, — они начали осваивать этот край только в V–VI вв., тогда как многие из здешних стоянок-городищ принадлежат более ранней археологической культуре.

Город получил свое наименование от названия здешнего водного объекта — озера Лепель. Исследователь А. Качубинский полагал, что основа названия сокрыта в балтском слове liepa, то есть «липа». Он интерпретировал слово «Лепель» следующим образом: «озеро, размещенное в липовом лесу».

Еще более романтичной, на мой взгляд, кажется версия немецкого этимолога М. Фасмера, который указывал на латышское слово lepa — «белая лилия, кувшинка». Как видим, в данном случае объяснение, сводится к характеристике растительности самого озера.

И, наконец, третья версия, на мой взгляд наиболее прагматичная, самого А. Рогалева: название здешнего озера проистекает от древнейшего финно-угорского, а точнее карельского слова "леппа" — ольха. Подобных названий, в основе которых лежит это слово, в Карелии, Мордовии, и Архангельской и Вологодской областях множество.

Далекие предки финно-угров селились по берегам рек и озер. Они занимались охотой и рыболовством и не знали землепашества. Первостепенное значение в их жизни играл окружавший их мир. Оттого и кумирами их были просто деревья, валуны, цветы, рыбы и звери. Финно-угры молились им и обозначали их именами места своих поселений.

Д.И. Дявгало, белорусский краевед начала XX в., сообщает, что первое летописное упоминание о Лепеле относится к 1439 г., когда сын Сигизмунда Кейстутовича Михаил Сигизмундович подарил земли этого поместья Витебскому римско-католическому приходскому костелу.

В 1541 г. Сигизмунд Старый с соизволения Римского папы отнял у Витебского костела Лепель и передал его Виленской римско-католической капитуле.

В 1568 г. Лепель перешел в пожизненное владение полоцкому каштеляну Юрию Николаевичу Зеновьевичу, который вместе с этим получил титул старосты Лепельского, державца Чечерского и Пропойского.

После смерти Юрия Зеновьевича Лепель перешел к полоцкому воеводе Николаю Монвиду Дорогостайскому, который правил им до 1579 г.

Король Стефан Баторий в 1579 г. отнял у Дорогостайского Лепель и возвратил его Виленской римско-католической капитуле.

В 1586 г. Виленская капитула продала Лепель за 1200 коп грошей канцлеру Великого княжества Льву Сапеге. Королевское подтверждение этого было получено 12 февраля 1589 г.

В 1609 г. канцлер Лев Сапега подарил оба Лепеля — Новый и Старый — монахиням бернардинкам, для которых он построил в это время монастырь в Вильне. 13 мая 1617 г. главный Литовский Трибунал утвердил этот дар. С этого времени все интересы властей здешнего уголка были направлены к тому, чтобы заплатить вовремя своим владельцам известный оброк.

Директор местного краеведческого музея Алина Стельмах любезно предоставила мне материалы научно-практической конференции, посвященной перспективам Березинской водной системы. На этой конференции был и ее доклад.

Березинский канал — это искусственный водный путь, который связал в начале XIX в. бассейн Западной Двины с бассейном Днепра. Он был построен в 1797–1805 гг. русским правительством на месте старого торгового пути.

Беларусь обладает превосходной возможностью пользоваться водными путями сообщения. Просто пока не использует эту свою возможность. Один из путей «из варяг в греки», то есть из Балтийского моря к Черному, пролегал именно здесь, на Лепельщине. Из Березины торговый путь шел до водораздела между Сергучем и Эссой, откуда принимал северное направление: Лепель, Чашники, Бочейково.

Этот путь использовался еще в XVI в. Согласно ревизии Полоцкого воеводства 1586 г., сделанной подскарбием дворным Великого княжества Скуминым и подскарбием дворным витебским князем Ю. Друцким-Соколинским, «путь из Лепеля до Риги очень сносный для больших судов». А именно «начиная от замка, Лепельским озером в реку Уллу, той рекою вниз в реку Двину под самым замком Уллой. От Лепеля до Двины 18 миль. Другой водный путь из Лепеля в Днепр. Начав от замка тем же озером Леплем в речку Берестычу (Эсса), той рекою вверх в реку Оконицу, этой рекою вверх в озеро Оконо, а от того озера волоком через лес полмили до озера Плавно: из этого озера в речку Сергуч, той же речкою вниз до Березины: рекою Березиною вниз до самого Днепра. Протяжение всего этого пути от Лепеля до Березины 7 миль. Этим путем, как нам передавали старые люди, и раньше переправляли нагруженные струги из Лепеля в Киев, ровно и из Полоцка хаживали, и через волок, сгрузив струги, перетаскивали, платя рабочим за это перетаскивание от каждого струга по мешку соли».

Мысль об устройстве канала для соединения верховьев рек, текущих к морям Черному и Балтийскому, прозвучала впервые в 1631 г. на Варшавском сейме. Там была предложена конструкция канала, который соединил бы верховья Березины и Вилии.

Всплеск строительства каналов в России (самых дешевых видов сообщения) пришелся на конец XVIII в. Российскими властями было принято решение строить только на территории одной Беларуси сразу несколько водных систем: Днепро-Бугский, Августовский каналы и канал Огинского. Такой же бум строительства каналов в тот период случился и в Западной Европе.

В это время в архиве Борисовского земского суда был найден, без надобности пролежавший 150 лет, проект перекопа. Это был проект некоего Мартина Бадени, «польского инженера», который первым официально указал на чрезвычайно удобное соединение двух озер Плавно и Береща, расположенных на водоразделе, всего в 7 верстах друг от друга. Причем воды озера плавно текли по направлению к Черному морю (Сергуч — Березина — Днепр), а воды озера Береща — к Балтийскому (Береща — Улла — Западная Двина).

Забытый проект Бадени попал в Петербург. И первым обратил на него внимание русского правительства историк Тадеуш Чацкий. Он сумел доказать экономическую выгодность, целесообразность этого проекта. «Весною и осенью проводятся плоты водою из Березины до Палика, — писал Чацкий, — где уже вытаскивают их на сушу и оставляют на месте до первой санной дороги: оттуда лес доставляют на санях в Латыговичи и на другие пристани верхней Эссы, где он сплавляется опять и, таким образом, может он по Улле и Двине дойти до Риги едва только на третий год своего странствования».

Проект Бадени заинтересовал управляющего водными путями России графа Сиверса. На место был послан генерал-майор Германн, который позже донес: «Соединению Днепра с Двиною посредством Березины и Уллы не представляется ни каких естественных препятствий». И выставил на рассмотрение уже свой план перекопа.

Формальное утверждение Павлом I плана последовало в 1797 г.: «Император соизволяет на соединение Двины с Днепром посредством Березины». Государственному казначею Васильеву из требуемой суммы 329 337 рублей поручено отпустить на первый раз 80 тысяч рублей, а остальные — в течение 1798-99 гг. Мельницы на Улле и Сергуче предполагалось откупить. Вводились должности директора, трех надзирателей, одного кассира, одного регистратора, одного писца и по одному шлюзовому и плотничьему мастеру.

«Мысль прорыть всего один канал между озерами Плавно и Берешта по почти совершенно ровной местности, длиною всего лишь в 7 верст, и за такую сравнительно дешевую цену установить водное сообщение между Черным и Балтийским морем, — находим дальше важную историческую цитату в докладе А. Стельмах, — очевидно, казалась в то время настолько заманчивою, что решено было приступить к работам немедленно, без надлежащих изысканий, руководствуясь, главным образом, найденным в Борисовском земском суде проектом; причем все сооружения для ускорения работ предложено было сделать, на первое время, из дерева».

Непосредственное исполнение проекта было возложено на генерала Фрейнганга под наблюдением инженера генерала де Витте. Общее руководство осуществлял Сивере, который с 1798 г. возглавил только что созданный департамент водяных коммуникаций.

Первая выполненная работа по каналу относится к 1799 г.

В 1799 г. был готов Отводной (осушительный) канал. Оказалось, что вместо четырех шлюзов потребовалось целых четырнадцать. Кроме того, прорытие канала потребовалось на 10 верст больше.

В 1801–1802 гг. между озерами Плавно и Береща был прорыт Соединительный канал длиною 7 верст и 13 саженей.

Вот те российские гидротехники, которые принимали непосредственное участие в строительстве Березинского канала: инженер генерал фон Сухтелен, инженер генерал де Витте, тайный советник И. К. Герард, инженер генерал-лейтенант де Волонт.

Официально считается, что строительство завершено в 1805 г. В этом году по Соединительному каналу кое-как пробралась барка. Она уже через несколько минут после отсылки донесения об открытии судоходства засела в Сергуче.

Работы на канале продолжались до 1809 г. И обошлись казне в полтора миллиона рублей.

Вместо намеченного по плану одного канала между озерами Плавно и Береща образовалась целая система каналов и шлюзов. Поэтому канал впоследствии был назван Березинской системой. Общая длина его составила 159 километров. Построено 14 шлюзов, 6 плотин, прорыто 6 каналов.

Березинский канал обеспечивал проход судов и сплав леса из Могилевской, Минской и Витебской губерний в Прибалтику. Через Днепр он связывал Малороссию с рынком в Риге. Но главное, эта система оказала существенное влияние на развитие самого Лепеля. Между прочим, ежегодно по Березинской системе сплавляли леса в среднем на сумму 750 млн. рублей серебром. Эту цифру я привел, чтобы указать на окупаемость и экономическое значение этого сооружения.

Березинский канал интенсивно эксплуатировался до Второй Мировой войны. При этом все проекты переустройства его или хотя бы капитального ремонта оказались неосуществленными. Сплав леса здесь продолжался до конца 1950-х гг.

Алина Стельмах в брошюре «Святы Казiмiр у Паазер'i» продолжила свое исследование истории города на примере еще одного его памятника — костела. Сведения она черпала из книги Дмитрия Ивановича Дявгяло «Лепель, поветовый город Витебской губернии».

Около 1602 г. канцлер Великого княжества Лев Сапега задумал построить в местечке Новый Лепель костел. В 1604 г. храм был возведен и на него составили фундаторскую запись, которую через 6 лет утвердил король.

По-видимому, тот первый костел был деревянным. В 1654 г. ксендзом Млынецким была проведена его ревизия. Из нее явствует, что храм имел вид полуовального корабля (figurae semiovalis). Больших окон в нем имелось всего 3, маленьких — 2. Пол выложен был из неправильного кирпича. Крыльцо соорудили из кольев. Около костела, на погосте, была устроена колокольня в виде башни. На ней висело 3 колокола, один из которых весил 8 пудов. Внутри храма располагалось 3 алтаря. Плебания находилась рядом с костелом. За ней стояла каменная баня. Костелу принадлежали 18 подданных, которые жили в окрестностях Лепеля. Храм сгорел 8 сентября 1779 г. во время пожара в местечке.

В том же 1779 г. был построен новый костел. Этот соорудили из тесаного леса и на каменном фундаменте, размерами 15 на 8 и 2/3 сажени, с двумя башнями по 10 саженей высоты каждая и с двумя кирпичными подвалами. В ночь с 27 на 28 апреля 1833 г. в Лепели случился сильный пожар, который уничтожил четверть города, в том числе и костел.

8 марта 1857 г. в своем указе за № 558 Могилевский архиепископ, митрополит римско-католических церквей Российской империи, сообщил на имя лепельского декана ксендза Керановского о разрешении помещику Мальчевскому строить каменный костел в Лепеле. В город был доставлен проект архитектора Мачулевича.

Местный помещик коллежский асессор Петр Антонович Мальчевский предложил построить костел на свои собственные средства и в тот же год летом начал закладку фундамента. Но, кажется, импульсивный пан Петр не рассчитал ни средств своих, ни сил — строительство уже через два года было остановлено. Средствами костелу могли бы помочь парафияне и римско-католическая коллегия. Но Мальчевский был против. Почти двадцать лет продолжался долгострой.

В 1876 г. после смерти Петра Мальчевского его сын Людвик продолжил работы по возведению костела. Он сделал окна, двери, пол, оштукатурил стены внутри и возвел каменную ограду.

8 декабря 1876 г. храм был освящен в честь святого Казимира (кстати, сына той самой королевы Елизаветы, которая тонула где-то на белорусских реках). В тот же день состоялась панихида по умершему фундатору костела.

Но строительные работы продолжались и после освящения храма. В 1881 г. была выстроена плебания. А в 1889 г. привезены органы с Чашницкого и Белыничского костелов, из частей которых мастер Шульц сделал один орган на 12 голосов.

Известно, что иконы, украшавшие костел Святого Казимира, были выполнены по заказу княгини Лубянской, а также — мастерами Санкт-Петербургской академии художеств и являлись копиями известных творений: «Освобождение Святого Петра из темницы» Милири и «Святой Антонии» Мурилье. При входе в ризницу на стене был укреплен крест, известный еще с 1746 г. Его украшал наклад из серебра.

Служба в костеле продолжалась до 4 марта 1935 г. Какое-то время храм использовался не по назначению — в нем размещался гараж, стояли трансформаторные будки. Тем не менее, судьба его оказалась более счастливой, чем судьба Преображенского собора 1844 г., который находился в самом центре города и в 1950 г. был разобран.

Сожалею, что в наших маленьких городах мало рождается исследователей, пропагандистов местной старины, тех, кто нарабатывал бы достойный материал и, тем самым, прославлял свой город. Оттого и о городах этих ничего не знают, иногда даже о самом существовании их…

Итак, когда-то, давным-давно, в этих местах на берегу Уллы стоял замок. Об этом в свое время сообщал в газете «Чырвоны прамень» преподаватель Витебского пединститута архитектор Юрий Якимович.[4]

В 1558 г. во время Ливонской войны Иван Грозный приказал своему войску построить замок на правом берегу Уллы. Замок был построен и вскоре разрушен. Потом его обновили уже по указу Сигизмунда Августа. Однако в 1567 г. он был окончательно снесен. И больше не восстанавливался.

В той же своей статье Юрий Якимович исследовал инвентари Чашник 1629 г. и 1633 г.

В тот период на берегу Уллы находилась небольшая усадьба с деревянными укреплениями.

Центром же местечка являлась торговая площадь. На площади стояла церковь с колокольней, оснащенной тремя колоколами, а также находились 16 магазинов («клеток крамных») и 4 мещанских двора. От площади расходились три улицы: Ивановская (вела к усадьбе помещика), Лукомлянская и Тяпинская.

На реке действовала пристань. Сюда прибывали купеческие корабли с товарами. Недалеко от пристани стояли 39 складских помещений («пуни купецкие»). Они принадлежали купцам, которые наиболее часто проезжали через этот город.

На противоположном берегу реки располагалось три предместья, или слободки.

За пределами территории местечка «около мельницы» располагались так называемые «Старые Чашники». Это свидетельствует о том, что первоначально Чашники существовали на месте данного небольшого застенка.

В середине XIX в. в Чашниках насчитывалось более 2,5 тысяч жителей. Основная профессия на тот период — лоцман. Эти люди каждую весну, с возобновлением сезона передвижения по воде, нанимались на барки и водили их до Риги.

В начале XX в. количество жителей выросло до 5 тысяч.

Чтобы процветали малые города, необходимо, чтобы в них приезжали. А для этого им надо иметь чем привлечь. Такой коронкой могли бы стать восстановленные памятники старины, некогда своей значительностью и своим силуэтом определявшие лицо города. По крайней мере, такое восстановление имеет место быть в цивилизованных странах, например в Германии (Дрезденский собор).

Этот ныне уже не существующий храм когда-то как раз и определял лицо здешнего города, являлся его столпом.

«Беларуская энцiклопедыя», в материале В. Гриневецкого и А. Ярошевича, как и те же «Сведения о доминиканцах Литовской провинции» сообщают о том, что около 1674 г. хорунжий Доминик Служка и его очаровательная супруга Констанция из рода Подберезских основали в Чашниках монастырь доминиканцев. Подневольные, закрепленные за монастырем, обязаны были отдавать монахам «со всех посевов своих четвертый сноп и половину меда».

Из каменных строений на территории этого монастыря сначала появился жилой корпус. Это случилось в 1750 г.

Костел Преображения строили семь лет в бытность приора Гутиского и успешно завершили в 1786 г. Каменный храм был исполнен в формах позднего барокко и считался самым большим костелом в Беларуси. На двух фасадных башнях его размещались часы и 3 колокола, отлитые в Риге.

В 1804 г. костел освятил суфраган полоцкий Адынец.

В 1816 г. его украсили настенные росписи, часть которых сохранялась до начала XX в. Самым же ценным его украшением считалась скульптура Иисуса, вырезанная сельским жителем из местных, неким Пристой в начале XVIII в. Алтарь украшали иконы, нарисованные художником В. Лейндорфом.

В 1832 г., после восстания поляков, монастырь закрыли. Однако он еще не был отнят. Но когда в 1863-64 гг. здесь обосновался опорный пункт представителей нового выступления католиков, монастырь передали в ведомство православной епархии, С 1868 г. храм стал называться Николаевской церковью.

В 1930 г. по распоряжению местных властей башни Николаевского собора снесли, а в зале устроили Дом культуры. В этом здании в феврале 1942 г. согнанные сюда чашницкие евреи провели свою последнюю ночь…

ИЗ ИСТОРИИ ЦЕРКВИ ПРЕОБРАЖЕНИЯ ГОСПОДНЯ

На средства, пожертвованные паном Винцентом Володковичем, в 1875 г. в местечке построена православная церковь. Об этом сообщает И. Торбина в одном из номеров газеты «Чырвоны прамень» за 2005 г. Последний владелец Иванска (близ Чашников) был человеком интеллигентным и умным. Исповедуя католическую веру, тем не менее, с уважением относился к иноверцам. И потому на землях, которые в свое время принадлежали ему, оставил по себе добрую память.

Церковь была построена в стиле позднего классицизма.

История этого храма полна трагических событий, свое распятие и воскрешение церковь переживала не раз.

В начале 30-х годов чашницкий храм, как религиозное заведение, был закрыт, а помещение превращено в склад.

В годы войны храм вновь открыли. Службу проводили по воскресеньям: сначала — для оккупантов, позже — для местных.

После того как фашисты покинули здешние места, церковь закрывать не стали. В ней велась служба. Но люди ходили сюда молиться преимущественно тайно.

Известно, что в 1970-80-е гг. нашелся один из местных, работавший на Севере на рыболовецких судах, который пожертвовал храму 5000 советских рублей.

В 1980-е гг. настоятелем церкви назначили Анатолия Коледу, выходца из Столинского района, сына священника. Этот человек пришел к вере сознательно, уже после того как защитил ученую степень кандидата физико-математических наук. Его отец в те годы служил священником в Браславе. Иконостас, украшающий храм, достался чашничанам благодаря ходатайству авторитетного браславского священника. Он установлен в 1982 г.;

Что касается А. Коледы, то духовное образование он получил в семинарии в городе Загорске. Служил в чашницкой церкви. А сейчас — в Германии, поддерживает там православие. По его инициативе на территории немецкого государства открыто уже восемь православных церквей.

В настоящее время настоятелем местного храма является не менее интересный человек — по специальности строитель и реставратор — Владимир Коледа, двоюродный брат Анатолия. В свое время он реставрировал Витебский собор.

А теперь о пяти колоколах, которые бережно сохраняются на колокольне Преображенской церкви. Самый большой был отлит в 1889 г. и имеет надпись: «В память о чудесном спасении от смерти его Величества 17 октября 1888 г.». Второй по величине датирован 15 мая 1792 г. Он сделан в Риге. Третий датирован 1678 г. и тоже отлит в Риге. Возможно, это самый ценный из здешних колоколов, ибо он мог быть одним из трех колоколов, которые принадлежали местным доминиканцам. Если это так, то можно говорить, что его голос радует чашничан уже более трех столетий. Остальные два — маленькие и надписей не имеют. Но по стилю изготовления можно утверждать, что они тоже отлиты в Риге.

МОГИЛЬНИК НА ПОЛЕ СЛОБОДСКИХ ЗАЛИВНЫХ ЛУГОВ (о расстреле местных евреев)

Сегодня мы живем в такое время, когда прошлое, даже не столь отдаленное, представляется мифом, почти сказочным сюжетом. Между тем, за каждым событием прошлого стоят реальные люди. И у каждого из тех людей была реальная жизнь и реальная смерть.

Вообще, история — это наука не столько о чем-то отвлеченном и легендарном, как это часто представляют, сколько о конкретных людях и конкретных испытаниях, выпавших на долю этих людей. Поэтому и пишущим о прошлом во все времена и при любых обстоятельствах следует отдавать дань своего первейшего уважения именно им — тем, кто когда-то был жив.

В газете «Чырвоны прамень» 2 февраля 1993 г. были опубликованы отрывки из воспоминаний местной жительницы Марии Красни к о событиях, происшедших в этом городе в феврале 1942 г. Воспроизведу эту статью вкратце, в виде изложения.

Немцы сразу выделили среди прочих все еврейские дома, прибили на них шестиконечные звезды. Взрослые евреи вынуждены были носить на рукавах желтые повязки, а на спине одежды желтые круги. Им запретили навещать один одного, поддерживать связи с соседями белорусами. Нельзя было выходить и за пределы города. Сразу острой сделалась для них проблема питания, так как магазины в Чашниках не работали. Немцы заставляли евреев выполнять самую унизительную работу: убирать траву возле тротуаров, ровнять каналы вдоль дорог… Возымели место и откровенные издевательства: то запрягали в двуколку какого-нибудь пожилого и заставляли возить в бочке воду из реки, то начинали избивать ни за что, ни про что…

В феврале 1942 г. из Бочейкова в город прибыл отряд карателей. Шапки нелюдей украшала эмблема в виде черепа и костей. Одеты они были в длинные белые кожухи, а на ременных бляхах надпись по-немецки: «С нами Бог». Эти страшные пришельцы сразу объявили: всем евреям собраться в Доме культуры (в бывшем Николаевском соборе). Люди в назначенное время не явились.

И тогда в полдень немцы и полицаи стали силой сгонять их. Народ заголосил. Некоторые пытались бежать, но их тут же убивали… Несколько тех жертв долго потом лежало на льду реки, пока весенний паводок не снес тела.

Ночь согнанные провели в холодном Доме культуры. Это было как раз накануне воскресенья.

Рано утром первая партия людей проследовала через город в свой последний путь. Впереди всех шла пожилая женщина. Это была детский врач Либерман. Ветер развевал ее седые волосы…

Сделали попытку задержаться возле синагоги. Но немцы не позволили. Плакали дети. Взрослые же двигались молча, опустив голову.

Потом толпа исчезла за рекой. А еще через некоторое время послышались выстрелы — началась расправа…

Свидетели рассказали, что каратели, остановив толпу, начали с помощью взрывчатки углублять заснеженный карьер. А потом специально мобилизованная группа городских лопатами поправила эту яму.

Людей попросили снять верхнюю одежду, спуститься в яму и лечь на землю. Так, лежа, их и расстреливали. Кто не хотел подчиниться, того расстреливали наверху, а потом сбрасывали…

В тот воскресный день через Чашники проследовали три большие группы. В Преображенской церкви звонили. Был праздник — громницы.

В последней группе шел староста Чарейский. Как бы подводил итог этому ужасному злодеянию.

В карьере на поле Слободских заливных лугов около реки Уллянки в тот день были расстреляны не только евреи. Рядом, в другую, заранее подготовленную яму сбросили замученных белорусов, русских, поляков. И если бы каждого из тех расстрелянных похоронили отдельно, то не хватило бы всего того Слободского поля.

БУМАГОДЕЛАТЕЛЬНАЯ ФАБРИКА ПАНА ВОЛОДКОВИЧА

На чашницкой бумажной фабрике заместитель по идеологической работе Светлана Васильевна Подрез передала мне материалы, касающиеся биографии основателя завода и самой судьбы предприятия, которое, в силу своего возраста, является первейшим из сохранившихся памятников этого города.

Оказывается, небезызвестный нам владелец Иванска пан Винцент Игнатьевич Володкович, прославивший себя фундацией местной церкви, был еще и основателем местной фабрики.

Этот представитель старинного польского рода был человеком известным и уважаемым в губернии. Родился он в 1846 г. Являлся почетным депутатом Витебского дворянского собрания от Лепельского уезда, а также мировым судьей Лепельского уезда и членом Лепельского уездного комитета по делам сельскохозяйственной промышленности.

В 1873 г. пан Винцент сочетался браком с баронессой Анной Гартинг (1853–1928). У них было девять детей. Семейству принадлежало 11 тысяч 199 десятин земли, на которой проживало 10 тысяч 134 человека. Центральная усадьба находилась в деревне Иванск. Довольствоваться выгодами лишь сельского хозяйства дворяне в тот период уже не могли. Дыхание капитализма подталкивало к необходимости строить промышленные предприятия. И вот пан Винцент задумал вложить средства в бумагоделательную фабрику.

Последняя была построена в 1886 г. На ее месте прежде находилась водяная мельница. Именно наличие реки и стало главным аргументом в пользу основания на том месте предприятия.

Фабрика сразу получила свое наименование — Скина. Володкович сам запутал исследователей своей деятельности объявив, что это его «дочь». На самом же деле, когда выбирали название предприятию, думали о его продукции. Изначально фабрика называлась «картонной», то есть была предназначена для изготовления оберточного материала. А как известно, в переводе с английского «скина» — оболочка.

Для производства картона было установлено две папмашины. Древесную массу, необходимую для изготовления продукции, создавали на заводе в деревне Вишковичи.

В 1894 г. фирма «Гольцерн» (Латвия) специально по заказу Володковича сделала первую бумагоделательную машину. Через четыре года эту машину установили и ввели в эксплуатацию. Машина окупила себя быстро и дала такие прибыли, что Володкович заказал латышам еще одну.

Вторую машину изготовила фирма «Монтель». Она начала давать продукцию с 1905 г.

А в 1912 г. фабрика получает еще и третью бумагоделательную машину (производство той же рижской фирмы «Монтель»).

Контроль за производством и распорядком на фабрике осуществлялся управляющим. Сами владельцы жили в Польше. В поместье они приезжали лишь на летний сезон. Визиты пана Викентия (Винцента) сопровождала выдача зарплаты. Рабочие, в свою очередь, устраивали ему торжественный прием. Встречать прибывшего выходили к мосту через Усвейку — кланялись, желали здоровья, просили из нужды.

Фабрика в Чашниках считалась крупнейшим предприятием в своей отрасли на тот момент. Правда, условия труда были тяжелыми. Вот что писали в дореволюционном журнале «Писчебумажник»: «Самый сильный деревенский парень, проработав два-три месяца в отбельных роллах, где грязная тряпка отбеливается раствором хлорной и серной кислоты, становится худым и почти желтым. Почти все эти рабочие страдают от удушливого кашля, некоторые кашляют кровью».

Работали на фабрике по 12 часов. Заработную плату часто давали продуктами.

После революции фабрика была национализирована. Что касается настоящих ее владельцев, то они выехали в Польшу. Кстати, в настоящее время наследники пана Винцента живут в Германии, Канаде, Испании, Польше, Литве.

Положительную роль в дальнейшей судьбе фабрики сыграло строительство железной дороги Орша — Лепель. В 1925 г. стальной путь достиг Чашников. Бумажная фабрика начала работать на минеральном топливе. Сюда ежегодно начало поступать до 400 тысяч кубометров донецкого угля. В 1929 г. на фабрике был установлен локомобиль Вольф мощностью 500 л.с. С 1931 г. — паровой котел «Бабкок-Вилькокс» с поверхность нагрева 228 м2. Производительная мощность фабрики на этот период достигала 10 тысяч 400 тонн бумаги в год.

Во время Великой Отечественной войны фабрика была полностью разрушена.

В сентябре 1945 г. была восстановлена бумагоделательная машина № 3. Более двух лет понадобилось, чтобы запустить бумагоделательную машину № 2. В 1950 г. заработала еще одна машина. Устанавливается два локомобиля «Громм» по 350 л.с. каждый. В этот период выпускались следующие сорта бумаги: обойная, писчая, оберточная, под пергамент.

Петрозаводским бумажным заводом изготавливается, а в 1974 г. введена в строй на фабрике бумагоделательная машина № 4. После модернизации в 1984 г. производительность этой машины достигла 30 тонн в сутки.

Калининградским опытным заводом бумагоделательного оборудования изготовлена несерийная машина, которая запущена в эксплуатацию в декабре 1979 г. Производительность ее 22 тонны в сутки.

Введены в эксплуатацию очистительные сооружения производительностью до 10 тысяч м3 в сутки.

В 1995-96 гг. ввиду того, что оборудование бумагоделательных машин № 1 и № 2 претерпели износ, к тому же морально устарели, эти машины демонтированы.

В настоящее время на предприятии работают три бумагоделательные машины, два гофрировальных агрегата, а также оборудование для производства гофроящиков и производство красок для собственных нужд. Численность работников на 1 сентября 2005 г.: 665 человек.

Не думаю, что город получил такое название от известного слова. По-моему, это слишком примитивно.

Что касается его владельцев, то за этой информацией обратимся к брошюре местного краеведа В. Бондаревича «Экскурсiя вытокау г. Сянно», изданной в Витебске в 2000 г.

Милаш Войшвилов хозяйничал в Сенно с 1442 г. Право на это он получил от великого князя Казимира Ягеллончика.

В 1542, 1543, 1545 гг. Сенно владеет пасынок князя Друцкого-Веденецкого-Любецкого князь Рыгор Иванович Сенский-Грибовский.

В 1574 г. Сенно владела Регина Корсак-Соколинская. Ее муж Андрияш Друцкий-Соколинский получил этот город в приданое от нее.

В 1595 г. фелинский староста (Фелин — резиденция магистра Ливонского ордена, ныне Эстония) Мартин Курч передает своему сыну Евстафию Курчу купчую на четвертую часть имения, замка и местечка Сенно со всеми его принадлежностями, церквями и фундушами.

В 1631 г. хозяева Сенно — опять Друцкие-Соколинские. В том году дочка Андрияша Друцкого-Соколинского Элеонора вместе со своим мужем Миколаем Рыгоровичем Хлевинским продает Сенно канцлеру Великого княжества Льву Сапеге.

В 1757 г. хозяин Сенно Юзеф Любецкий, каштелян минский.

В том же 1757 г. городом завладевают Криштоф Тышкевич и его жена Тереза.

Последний владелец Сенно ротмистр Шибеко. Этот со своей женой и дочкой жил в фольварке Заозерье.

В. Удальцов в книге «Памяць» сообщает, что замок находился на возвышении, где древние когда-то молились своим богам (на месте капища), возле двух серных криниц, и был окружен рвом, через который вел подъемный мост. Невдалеке была устроена часовня. Упоминается еще в 1780 г., когда в город прибыла императрица Екатерина II.

В. Бондаревич дополняет, что замок построен на средства князя Дмитрия Федоровича Сапеги в 1573 г.

А вот сведения из книги И. Слюнковой «Архитектура Верхнего Приднепровья»: замок представлял собой комплекс, «где дворцовые сооружения сами по себе были избавлены оборонительных функций, но оснащались системой фортификационных сооружений». Комплекс состоял из двух флигелей. При этом двор представлял собой квадрат. Одним мостом, через ров, замчище было связано с берегом озера, другим — с берегом става на реке.

В. Бондаревич сообщает, что в 1609 г. для конвентуальных францисканцев усилиями Евстафия Курча в Сенно был устроен костел. Он носил имя Франциска Азиского, основателя ордена.

В 1772 г. по указанию тогдашних владельцев города Тадеуша и Ядвиги Залуцких-Огинских деревянное строение костела заменили на кирпичное в формах позднего барокко и освятили в честь Святой Троицы.[5]

В том же году по ходатайству этой семьи из Рима сюда были перенесены мощи Святого Фортуната. Позволение на это было получено от папы Римского Климентия XIV.

В 1809 г. с западной стороны костела был выстроен жилой каменный корпус монастыря.[6]

Известно, что при монастыре имелась библиотека и работала школа.

Костел действовал до 1937 г. Позже использовался, как склад.

А 17 сентября 1962 г. памятник XVIII в., представлявший собой лицо города, был взорван…

Позже на этом святом для сенчан месте возвели… ресторан.

Костел украшали настенные росписи, сделанные Вацлавом Бубновским в начале XX в.

И еще известно, что в подвальных помещениях костела был оборудован склеп, где стояли гробы с останками священнослужителей и дворянства Сенненского повета.

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ В СЕННО

Визиты высоких особ возвеличивают маленький город, из обыкновенного, захолустного делают его известным и приманивают туристов.

Когда-то я мечтал написать книгу о путешествии Екатерины Великой через Беларусь. Благо, что таких ее путешествий было целых два. Хотелось показать наши города в свете движения венценосной особы, как кульминацию их судьбы. Ведь было столько наработано к этим визитам! Такая книга умножила бы положительную фантазию молодых и, одновременно, всколыхнула бы в них гордость за свою малую родину.

В. Бондаревич сообщает, что Екатерина Великая посещала Сенно. Она проезжала по нынешней Минской улице, когда следовала в Могилев, чтобы встретиться там с австрийским императором Иосифом II. Вот что поведал в журнале «Русский вестник» (№ 8 за 1881 г.) об этом визите биограф А. К. Брикнер: «22 мая, выехав утром из Полоцка, Императрица к вечеру приехала в Сенно. На другой день она отправилась далее в Шклов, а затем в Могилев. В своем дневнике она писала: «Дорога между Сенно и Шкловом местами очень живописная и похожа на английский парк».

НИКОЛАЕВСКИЙ СОБОР

Улица Минская выходила на площадь, где располагались административные строения: казначейство, полицейское управление, здание администрации города. В 1867 г. на месте бывшей униатской церкви Ильи Пророка возводят каменный Николаевский собор. Главным фасадом собор выходил на площадь.

Возвели храм в псевдорусском стиле, то есть под старину. Колокольни, по обеим сторонам нефов, были устроены в виде башен, имевших три яруса.[7] Рядом с собором в 1889 г. соорудили каменную часовню в память о счастливом спасении императорской семьи 17 октября 1888 г., когда народовольцы на Харьковской железной дороге пытались убить Александра III. Соборный двор был огражден деревянным забором с кирпичными столбами.

К.Т. Анкиевич сообщает о внутреннем убранстве этого храма:

«… между иконами в Соборе обращает на себя внимание изящная икона святого благоверного князя Александра Невского в крашенном киоте, присланная в дар Государем-Императором Александром III после первого покушения на его жизнь в 1866 году. В Соборе тщательно сохраняется и дароносительница, полученная от государя на вечное помилование души умершего цесаревича великого князя Николая Александровича».

Собор украшали скульптуры Александра Невского и Дмитрия Донского, выполненные мастером Карпом из Ульянович.

В 1934 г. по решению большевиков Сенненского райкома партии собор был разобран на кирпич, из коего соорудили Дом культуры. А на месте собора устроили парк с памятником В. Ленина и И. Сталина в центре.

В 1961 г. на пустующем после слома собора месте возвели здание школы.

УСАДЬБА РОХАЛЬСКОГО

В. Бондаревич в газете «Голас Сенненшчыны» опубликовал материал об истории усадьбы пана Рохальского. Мне показалось, что судьба этой усадьбы схожа с судьбой всех наиболее значительных памятников этого чудесного города. К тому же, в данном случае В. Бондаревич выступил еще и как реконструктор.

Известное всем сенчанам озеро Рохальского носило название Крыльцова (так называли располагавшуюся в непосредственной близости к городу деревню). В начале XX в. на его высоком берегу у подножия того места, где сейчас пляж, основал свою усадьбу пан Рохальский.

Он построил дом из чистого сосняка, на высоком каменном фундаменте, длинный, с венецианскими (широкими) окнами. Хозяин усадьбы работал адвокатом и на работу в город ходил через лес. До сего времени сохранилась тропа, названная в его честь.

Пани Рохальская была художницей. Любила рисовать лошадей. И, судя по отзывам тех, кто видел ее картины, у нее получалось. Это была высокая, тонкой кости женщина, очень своенравная и недоступная. Одевалась в безукоризненные льняные одежды с вышивкой на манер национальных и называла себя вегетарианкой. Видели ее редко. Большую часть времени она проводила за оградой в своем усадебном саду.

В 1935 г. пан Рохальский, по-видимому решив не искушать судьбу, куда-то выехал. Дом отошел к государству и в нем незамедлительно устроили… маслобойню.

В 1943 г. его сожгли партизаны.

Название «Поставы», как полагает польский писатель-краевед Роуба, происходит от белорусского «став», т. е. озеро. Люди селились по ставам. Подобные славянские названия действительно встречаются нередко: Надозерье, Поречье и т. д.

На берегу озера Задевского, что в черте города, обнаружена стоянка древнего человека. Археологи относят ее к III в. до н. э.

Однако официальная история Постав начинается позднее, а именно с 1409 г., когда владельцами окрестных земель местечка были Зеновичи. В 1522 г. в городе возвели деревянный костел. Постройку целиком фундавал тогдашний владелец левобережной части города Ян Зенович. (На правом берегу Мяделки располагалась деревня Заречье.) В юрисдикции этого вельможи в то время находилось 6 городских зданий, в том числе плебания и госпиталь на Видзовской улице.

В 1552 г. местечко принадлежало тем же Зеновичам, но уже с приставкой Деспот.

У Сапунова находим о Поставах про лето 1579 г. В Свири тогда Стефан Баторий, объявив мобилизацию во время войны с Иваном Грозным, собирал конные войска, а в Поставах — артиллерию. Существует мнение, что тяжелые орудия Стефан Баторий перевозил водным путем, а именно: Мяделка — Бирвета — Дисна — Западная Двина.

Возможно, что именно ко времени этой жестокой войны и относится попытка кого-то из местных схоронить редкие монеты. «Словарь географический земель Польских» сообщает, что в одном из фольварков, относящихся к поставскому имению, на валу, открытом только с одной стороны, работник, обрабатывая землю, выкопал горшок, полный куфических монет так называемого «багдадского» серебра…

Историк Юрий Якимович нашел сведения о том, что в 1628 г. в Поставах было 62 двора. В это время местечко принадлежало Деспот-Зеновичам, имевшим недалеко от поселения свой деревянный усадебный дом и большой парк.

Но не Зеновичам суждено было прославить Поставы. В 1720 г. имение в качестве приданого переходит в собственность Тизенгаузам. В сер. XVIII в. его прямым владельцем становится подскарбий Великого княжества Литовского граф Антоний Тизенгауз. 1760-80 гг. стали годами обновления этого заштатного городка, годами, которые принесли ему не только благоустроенность, но и славу. Застройку центра поселения начали комплексно. В разработке проекта принимал участие итальянский архитектор Джузеппе Сакко. Были построены торговые ряды с крытыми лавками — 26 лавок под одной крышей. Это сооружение, окольцованное улицами, обстроили каменными домами, в том числе школой, тремя гостиницами, корчмой, зданием канцелярии и суда, домами ремесленников, аптекой. Поставы еще значились заштатной деревней, а хозяин уже называл их «городом». Предприимчивый граф хотел оживить тут промышленность. О фабриках Тизенгауза Роуба сообщает следующее: была «паперня» (бумажная фабрика), «фабрика капелюшей» (шляп) и «горбарня» (где выделывали кожи). Фабричное и ремесленное население занимало целый район. Из других источников известно, что Тизенгауз стремился развивать в Поставах самое передовое и перспективное производство. На «паперне» изготавливали бумагу лучшего качества, с водяными знаками. На суконной фабрике шили дорогие пояса, одна сторона которых была украшена золотыми нитками. (Стоимость иных таких поясов составляла 30 дукатов. При этом 2 дуката стоил вол.) Кроме того, на суконной фабрике изготавливали корабельные паруса, на которые в то время был хороший спрос… Что касается школы, то известно, что она начала действовать в 1780 г. и была подчинена главной виленской школе, в свою очередь основанной на базе бывшей академии иезуитов.

После смерти Антония Тизенгауза в 1785 г. имение конфисковывалось за долги, но впоследствии было возвращено родственникам покойного. Сначала оно принадлежало брату Антония Михаилу, затем — сыну последнего Игнатию, члену администрации виленского департамента, после чего перешло к внуку Константину Тизенгаузу.

Константин Тизенгауз жил в Поставах постоянно, где и скончался в своем дворце в 1853 г. После его смерти владельцем имения стал сын Константина Рейнгольд Тизенгауз. Это подтверждают, в частности, «Материалы по географии и статистике, собранные офицерами генерального штаба». Рейнгольд Тизенгауз скончался в 1880 г., не имея наследников. Имение досталось его сестре Марии Тизенгауз-Пржездецкой.

С этого времени до прихода советской власти владельцами поставского имения являлись Пржездецкие…

Но вернемся к одной знаменательной для Постав дате — а именно к 22 января 1796 г. В этот день, как сообщает П. Выклер в книге «Гербы городов» (вып. в 1900 г.), местечко Поставы Дисненского уезда Виленской губернии Минского Наместничества «высочайше удостоены собственного герба». Вот какое описание этого герба в Своде Законов Российской Империи: «В верхней части щита герб минский. В нижней — как при местечке Мяздола производится обильный рыбный торг — в голубом поле серебряная рыболовная сеть и сверху углом положенные головами вниз три золотые рыбы». Герб Минска приведен потому, что Поставы первое время, после раздела Польши, находились в Минской губернии. Секрет трех золотых рыбок связывают с водным пространством, а точнее — множеством озер в окраинах местечка.

Все из того же «Словаря географических земель Польских» узнаем, что в 1866 г. в Поставах было 70 каменных и 797 деревянных строений, в том числе церковь, костел, молитвенный дом, войсковое здание, здание гмины (местного управления), водяная мельница, школа.

А вот сведения, относящиеся уже к 1912 г.: город имел здание гминного управления, почтово-телеграфную станцию, аптеку, станцию железной дороги, спиртзавод, пивную фабрику.

В этот период имением владел граф Пржездецкий. Он основал у себя в Поставах парфорсную военно-гвардейскую школу имени Петра I. Это был выездной филиал Высшей Кавалерийской Школы Санкт-Петербурга, ученики которой дважды в год приезжали в Поставы на сборы. Руководил ею генерал Руссилов. На территории имения находились казармы, плацы для выездки, конюшни для скаковых лошадей. Военное министерство ежегодно переводило на счет Пржездецкого определенную сумму, которая использовалась на поддержание Школы. Кроме того, известно, что на средства самого Пржездецкого в Поставах была построена двухэтажная просторная школа, льнозавод, гончарный завод, мельница, а также винокуренный, пивоваренный и крахмально-патоковый заводы.

В начале века в городе имелось более 40 еврейских лавок, не считая простых домов, где проживали люди этой национальности. О том, сколько было в Поставах всего евреев, есть сведения в документе, относящемся уже ко времени последней войны, — донесении гебиткомиссара г. Глубокого генеральному комиссару Беларуси В. Кубе: «В настоящее время гетто находится еще в Дуниловичах с 979 евреями, в Поставах с 848 евреями, в Глубоком с 2200 евреями и в Опсе с 300 евреями. В ходе проведения акций по ликвидации гетто ценные вещи и драгоценности по возможности были изъяты и оприходованы на склад»…

В фондах Рокишского краеведческого музея (в Литве) музыковед Витаутас Юркштас обнаружил документы, касавшиеся поставской музыкальной школы. Оказывается, таковая функционировала в 1876 г. Школа имела два отделения: оркестровое и хоровое. Небольшой оркестр и хор служили исключительно для увеселительных нужд поместья. Школой руководил Петр Щука, официально именуемый мэтром (учителем). Он учил инструменталистов и вокалистов, дирижировал. Сам делал аранжировки инструментальных и вокальных сочинений. В рапорте об успеваемости за 1877 г. упоминается 27 учеников в возрасте от 11 до 26 лет. Все они жители местечка, а также ближайшей деревни Пальвы. Один из них, Иосиф Ластовский, одновременно учился игре на органе у педагога в Оялеях. Оркестр состоял из скрипок, виолончели, флейт, кларнетов, валторны, тромбонов. То есть соответствовал требованиям небольшого симфонического ансамбля. Вокалистов было шестеро: три сопрано, один альт и два баса. Однако в школьном хоре обязаны были петь даже оркестранты. В репертуаре поставского школьного оркестра было немало опусов: увертюры, марши, пьесы, вальсы, кадрили, мазурки, полонезы, польки и т. д. Ученики устраивали концерты не только в имении Тизенгаузов, но и в костеле…

Скупые, а порой и противоречивые сведения летописей, ксендзовых ведомостей, старых книг, рукописей и документов предоставляют писателю поле для деятельности. Ему остается только запастись терпением и постараться популярно рассказать о том, что когда-то кратко зашифровал хронист.

Обрисованные скупыми и чаще всего пристрастными строчками хроник исторические личности под увеличительным стеклом летописца превращаются либо в невероятных монстров, либо в бестелесных ангелов. (Рафаэль Сабатини, «Жизнь Чезаре Борджа»)

Когда столетия хранят предания о каком-то человеке, можно с уверенностью говорить, что этот человек опередил свое время. В Поставах об Антонии Тизенгаузе знает каждый. Причем тон рассказов о нем выдерживается самый серьезный, — никаких анекдотов или скабрезных шуток. Это ли не доказательство всемерного уважения! Убежден, что в Поставах на центральной площади должен стоять памятник не пресловутому и ставшему шуткой во языцех В. И. Ленину, а великому подскарбию — министру финансов и государственных имуществ — Антонию Тизенгаузу, удивительному и во многом загадочному человеку, фантазеру, романтику, талантливому организатору.

Пожалуй, это был единственный за всю историю Речи Посполитой представитель власти, кто живо верил, что в его державе можно поднять производство до уровня лучших европейских образцов. При этом он не просто верил, но и всеми своими возможностями стремился это осуществить. Это был покровитель производства. Мануфактуры, которые он успел построить и запустить, оказали заметное влияние на развитие промышленности в Речи Посполитой, несмотря на то, что просуществовали недолго.

Вот объективная картина состояния страны на период первой половины XVIII ст. (со слов современников): «… города, местечки и деревни представляют собой развалины… постройки в имении сплетены из хвороста, покрыты гнилой соломой и поддерживаются со всех сторон столбами. Даже более крупные населенные пункты состоят исключительно из деревянных небольших домов; на улицах и базарах — кучи нечистот, о промышленности и просвещении не слышно, зато в изобилии имеются виселицы, магистраты, сжигающие колдуний…» Слишком неравное распределение земельной собственности, многочисленные войны, измучавшие страну, в том числе и так называемые «домашние», то есть междоусобные, а также «черная смерть» (холера), появлявшаяся несколько раз (1655, 1709, 1711) и уносившая жизнь целых деревень, — вот лишь некоторые причины такого состояния…

Со вступлением на престол Станислава Августа Понятовского (1764) наступает новая эра в жизни Речи Посполитой: развивается просвещение смягчаются кастовые различия, привлекает внимание общества горькая доля холопов. И как следствие этого начинает меняться облик городов: строятся новые дворцы, насаждаются сады, строятся школы, больницы. Перемены касаются и промышленности. В ее развитии начинают принимать участие магнаты. Появляются оружейные, сталелитейные, стекольные фабрики…

Граф Антоний Тизенгауз, сын шмельтинского старосты, родился в 1733 г. Первоначальное образование получил дома; потом был определен в монастырскую школу иезуитов в Вильно.

После школы, чтобы «познакомиться со светом», был направлен в замок князей Чарторыских в Волчин. Здесь молодой граф и познакомился со Станиславом Понятовским (будущим королем). Молодые люди быстро подружились.

Первая должность Антония Тизенгауза — «гродненский подстароста». В 1761 г. он избирается на Варшавский сейм, а в 1763 г. назначен великим писарем литовским.

После своей коронации Станислав Август назначил Тизенгауза великим конюшим литовским и наградил орденом Св. Станислава, а в 1765 г. передал ему должность гродненского старосты и надворного литовского подскарбия.[9]

Берясь за дело, Антоний Тизенгауз поставил перед собой цель, достойную настоящего альтруиста: поднять благосостояние родного края. Доходы гродненской экономии, состоявшей из 200 деревень, шли на королевский стол. Экономия была в совершенном застое. Предстояло многое исправить… Предстояло поднять ремесла, промышленность, соорудить дороги, построить жилье. Задача была не из простых. И Тизенгауз может быть с самого начала чувствовал, что ему будет трудно. Но он был молод, образован, а главное его цели совпадали с тем, что дарила ему судьба. Он чувствовал себя счастливым человеком — и это ощущение затмевало в нем всякое черное сомнение. Заручившись поддержкой короля, одобрившего его планы, подскарбий начал действовать…

Он не жалел ни себя, ни тех, кто был в его подчинении. По мнению очевидцев, спал подскарбий не больше трех часов в сутки.

Он начал с земледелия. В первый же год им была устроена школа землемеров. По его указанию взялись за осушение болот. Под его личным наблюдением осуществлялась очистка Немана от Гродно до Вилии. Тогда же был проведен Муховской канал, длиной 8 миль, соединивший реки Муховец и Пина. При этом было построено несколько крупных мостов и мощеных дорог.

Не хватало специалистов. И Тизенгауз взялся за организацию образования. Он основал в Гродно медицинскую школу и институт повивального искусства. Для этого пришлось выписать дорогих преподавателей из Парижа и Монпелье. Руководил этими учреждениями профессор Жильберт, из Монпелье. Можно представить, как непросто было оживить работу подобных заведений. Предубеждение против естественных знаний было в то время так велико, что оба заведения не находили желающих учиться в них. Тизенгаузу пришлось в приказном порядке набирать людей на учебу. В первый год подскарбий выбрал 15 молодых людей из крепостных. Люди шли в эти заведения, как на Голгофу. Но уже к 1755 г. преподавание в школе и институте пошло с успехом. Так начинал свою деятельность первый в Великом княжестве медицинский институт…

В Гродно Тизенгауз устроил типографию «Его Королевского Величества», в которой начала печататься еженедельная газета. Там же было учреждено сразу несколько школ: кадетов, бухгалтерская, ветеринарная, медико-хирургическая. Основана первая общественная библиотека с кабинетом естественных наук.

Но главное внимание граф уделял организации промышленности. В деревне Мажево он устроил известный в то время поташный завод. Золу, необходимую для производства поташи, привозили на этот завод из Беловежской пущи. Было построено сразу несколько пивоваренных заводов. Для их запуска и для обучения искусства пивоварения были приглашены по найму пивовары и солодовники из Чехии.

Самым значительным деянием неутомимого подскарбия является постройка и запуск им многих фабрик. Главным образом фабрики строили в Гродно. Вот те из них, что были запущены: золотая, шелковая, суконная, камлотная, чулочная, полотняная, льняная, кружевная, шляпная, каретная, карточная, булавок и иголок, оружейная, напильников, стальных орудий, изделий из железной меди, беления воска, красок, кожевенная. Кроме того, при Тизенгаузе были построены и начали давать продукцию суконная фабрика в Бресте и железоделательный завод в Бресте, полотняная фабрика в Шавлях. В Гродно при нем был учрежден Купеческий банк.

Не желая ломать и нарушать архитектуру вверенного им в староство города, Тизенгауз решил строить недалеко от Гродно новый город, с исключительно каменными постройками. Он остановил свой выбор на месте, где река Лососна впадает в Неман. Это место получило название Городница. Здания фабрик решено было возводить из камня, а жилища из кирпича. Уже через два года были готовы помещения под суконную, золотую, шелковую и полотняную фабрики. Пред полагалось построить еще несколько фабрик: фарфоровую, бумажную, табачную и зеркальную.

Интересно, что работали на фабриках Тизенгауза с 5-ти утра до 8-ми вечера с полуторачасовым перерывом. Работали шесть дней в неделю. С каждым рабочим заключался договор, расторгнуть который можно было с каждой из сторон в любой момент. Тяжелые условия являлись причиной многих побегов. Судя по всему, характер у подскарбия был не сахарным, так как даже управляющие порой заканчивали свою карьеру на этих фабриках побегом.

Действительно, исследователи биографии Тизенгауза сходятся во мнении, что граф был жестоким и даже деспотичным человеком. Ругательства и угрозы по отношению к подчиненным он рассыпал не жалея. Иных рабочих оставлял насильно, отказывал в просьбе расторгнуть контракт. Одного ружейных дел мастера, несогласного на предложенную подскарбием плату, велел привязать к столбу на фабричной площади как бы в назидание другим несогласным… Особенно зверски он обошелся с мастером-немцем Иосифом Морбитцером: последнего провели через строй молодых рабочих, вооруженных палками из орехового дерева. Немца били по голому телу. Этот поступок возмутил всех немцев, нанятых на фабрики Городницы. Иные из наймитов вскоре бежали…

Жестоко обращались на мануфактурах Тизенгауза с учениками. Право бить их давалось всем — от подскарбия до последнего служащего в конторе. Вот ответ самого графа на жалобу одного начальника фабрики, где избили ученика: «Я не усматриваю веских причин Вашего негодования. Вы имеете право приказывать ученикам, распределять между ними работу, наказывать за непослушание и вообще карать каждый раз, когда вы найдете это нужным, причем в этом Вам никогда не мешали. Но и контора имеет право наказывать учеников вне работы за все то, что касается их правов, содержания и одежды». Такое отношение не могло не порождать страх среди учеников и ненависть их к порядкам и к своей работе в целом. Не зря директора фабрик жаловались, что мальчишки не проникаются духом соревнований и что к труду их можно принудить только силой.

Свое родовое имение граф старался превратить в центр культурно-промышленного преобразования края. Он возвел в Поставах 21 каменное строение, из которых, по утверждению специалистов, до наших дней сохранилось 13. Это был целый комплекс городской застройки: городница, лечебница, большой рынок. Что касается производства, то, как уже отмечалось, Тизенгауз старался развивать в своем имении самые выгодные и перспективные на тот день направления: при нем построили и запустили мануфактуры полотняных изделий, где изготавливались паруса, гербовой бумаги и элитных поясов.

Довольно скоро из нищего деревянного поселения Поставы превратились в каменный город, имевший школу, судебный дом, а также громадную водяную мельницу, удовлетворявшую запросы всего города. Такого быстрого и образцового торгово-промышленного роста еще не знало ни одно поселение Речи Посполитой. Поставы для Тизенгауза являлись своеобразным «полигоном»: прежде, чем внедрить какую-то свою идею в большом масштабе, он проделывал опыты в родовом имении. Это касалось не только организации производства и строительства, но и совершенствования технологий. К примеру, на своей фабрике поясов граф впервые применил технологию так называемых «литых поясов». Джузеппе Сакко, специалист из Вероны, сначала был приглашен на должность придворного архитектора именно в Поставы…

Не забывал Антоний Тизенгауз и о культуре. Им был образован театр. Позже при театре собрали балетную труппу. Крепостных актеров обучал французский балетмейстер Ле Ду.

Мечтой графа являлось желание основать в Гродно Академию наук. Им даже была составлена программа развития науки в Великом княжестве…

Беды Антония Тизенгауза начались в 1780 г. В тот год он не уплатил ежегодного налога, взимаемого с фабрик. Тут же последовало его отстранение с поста подскарбия. Специальная комиссия, начавшая работу по проверке деятельности графа, вскоре обнаружила целый ряд злоупотреблений последнего: подлоги на таможнях, утайки крупных сумм и т. д. Дело не было передано в суд, но оно так подействовало на графа, что тот помешался — «заболел меланхолией»… Без хозяина фабрики скоро пришли в упадок.

Что же случилось, что погубило карьеру знаменитого перестройщика?..

Причин этому немало. Неудачи вообще имеют схожие причины, каким бы промежутком времени они не были разделены, даже столетиями. Потому что все или очень многое объясняется все теми же законами экономики. Продукция королевских мануфактур не выдерживала конкуренции с завозимыми из-за границы товарами: свои изделия оказывались на пятьдесят, а то и сто процентов дороже иностранных и не имели сбыта. Основная причина дороговизны крылась в низкой производительности труда. Вдобавок оборудование — станки, инструменты — и даже сырье завозились из-за границы и были зависимы от поступления капиталов на это. А капиталов не хватало…

К тому же граф не умел ладить с магнатами. Это была уже его личная ошибка. Попросту говоря, он избегал их общества. В свою очередь последние завидовали его власти и влиянию на короля. Министрам и особам, приближенным к королю, не нравилась неподкупность Антония Тизенгауза, его гордость, стремление к самостоятельности. Они всеми средствами стремились помешать его карьере, снять его с должности. Чего и добились в 1780 г. Они не просто лишили его должности, но и наложили секвестр на его собственные имения.

Еще одной ошибкой Тизенгауза в том, что он не мог по-настоящему оживить свои мануфактуры, являлось то, что граф не прислушивался к чужому мнению. Деспот по натуре, педант, сухой, нестерпимый к критике человек, вдобавок одержимый идеей, то есть фанатик, он стремился во что бы то ни стало продолжать любое начатое им дело, тогда как его следовало закрыть. Это тоже не могло не приводить к убыткам.

И все-таки главной причиной упадка тизенгаузовских мануфактур являлось несоблюдение пропорции между производством и продажей продукции. Отсутствие сбыта и малый фонд фабрик приводил к тому, что последние по нескольку месяцев в году должны были простаивать…

Остаток дней Антоний Тизенгауз прожил в уединении. Он умер в Варшаве 31 марта 1785 г. на 52 году жизни. Тело его было выставлено в костеле кармелитов в местечке Желудок. Там же, в фамильном склепе, граф был похоронен.

Об Антонии Тизенгаузе следует говорить не иначе, как о национальном герое. Он стоял у истоков развития промышленности Великого княжества. Он создал и управлял целой сетью так называемых «королевских экономий» в княжестве, объединявших и торговлю, и переработку, и производство, и хранение.

То, что личность Антония Тизенгауза являлась неординарной, подтверждает хотя бы факт издания двухтомной монографии (более, чем тысячу страниц!) польского исследователя Станислава Коскьялковского. Его труд, изданный в 1971 г. в Лондоне, целиком посвящен жизни и деятельности неутомимого графа. Идеи Тизенгауза для своего времени были прогрессивны и даже революционны. И дело даже не в том, что ему не удалось их осуществить. Личности остаются в истории даже не по результатам каких-то своих достижений, а потому что сумели потревожить дрему современной им жизни. Граф взвалил на себя непосильную ношу двигателя прогресса. Он хотел в одиночку ускорить движение маховика истории — и надорвался… В книге Коскьялковского говорится о взлете и падении графа, а также о судебном процессе, все-таки начавшемся над ним, когда он уже был в опале.

И. Г. Гибянский в своем очерке о знаменитом подскарбии[10] пишет: «Идея Тизенгауза — создать в своей стране промышленность, освободиться из-под иностранного ига — была смела и патриотична. И намерения были самые искренние. И если фабрики его не оставили сколько-нибудь заметного непосредственною следа, то распространение промышленных знаний в народе, бесспорно, составляет крупную заслугу Тизенгауза. Он один из первых понял значение промышленности для страны и, поняв, не сидел сложа руки, а энергично, хотя и неумело, взялся за дело. С этой точки зрения Тизенгауз и его дело заслуживают полного признания и доброго слова со стороны потомства».

Обычно по классике средневековья хозяин имения обосновывался поодаль от своих подвластных, как паук на краю паутины. То же самое было в Поставах, где селение и панскую усадьбу разделяла заболоченная низина. Низину превратили в канал, а над каналом соорудили мост. Перебравшись через мост, приезжие попадали на территорию графского парка…

Нынешняя асфальтная дорога вдоль левого берега Мяделки, то вздымаясь, то скатываясь, уводит в сторону усадьбы. Когда-то весь здешний берег был обсажен фруктовыми деревьями. Усадьбу отделяло от города огромное пространство сада.

В одном месте низину перегораживает дамба. Она образует большой продолговатый пруд, вода из которого по дугообразному каналу уходит в Мяделку. Этот пруд и этот канал издавна являлись границей усадьбы со стороны города. Мост, устроенный из дамбы, охранялся. Пересечь его можно было только с разрешения местного хозяина.

Территория усадьбы была растянута по берегу реки. Поэтому о какой-то «регулярности» местного парка, «симметричности композиции» его говорить не приходится. Здешний парк являлся чисто пейзажным. Для создания его с возможной полнотой использовали рельеф местности.

Сразу за мостом-дамбой вправо и влево уводили прогулочные дорожки, обсаженные деревьями.

Правая аллея выводила на берег так называемого Круглого озера. Это озеро, естественного, ледникового происхождения, до сих пор отличается чистой водой. Кажется, Мяделку пополняют ручьи, выбегающие именно из таких вот равнинных, неглубоких водосборищ… Озеро Круглое увеличивало площадь парка сразу на два-три гектара, нивелируя при этом его искусственность и помпезность. Это был уголок, который очаровывал девственностью, естественностью. Это был уголок дикой природы.

Пруд и озеро составляли часть водной границы парка. Остальную территорию замыкал рукотворный канал.

Берег широкого и прямого, как стрела, тизенгаузовского канала, начинавшегося от озера Круглого, был обсажен липами. Как и должно классическим канонам паркового искусства, вдоль него проходила дорожка, обсаженная деревьями. Глядя на крутые, приглаженные берега, угадывается труд панских рабов. Такие каналы в средние века делали во всех крупных усадьбах. Хозяева наивно полагали, что вода и крутой берег надежно защитят их от всякого рода лихоимцев.

Усадебный двор, как и должно было тому быть, занимали многочисленные обязательные в то время хозяйские постройки: конюшни, кухни, ледовни. Иные из этих зданий сохранились по сей день… Где-то на территории усадебного двора находился Зеркальный пруд. Свое название он получил будто бы за то, что его дно было выложено зеркалами… Жаль, что эту легенду невозможно подтвердить, — не осталось даже следов от того пруда.

Зато в центре парка сохранился, хотя и пустует нынче, так называемый «дворец Тизенгауза», пандус которого украшен шестью мощными колоннами и крутыми, бутафорскими ступеньками из серого гранита. Можно было подъехать к дверям дворца и выйти из экипажа, уже будучи под крышей.

Легко читается так называемый «партер» — открытое пространство перед главным фасадом дворца. Можно представить, какое благоухание источали высаженные на этом месте цветы, и одновременно пожалеть, что не сохранилось никаких сведений о цветоводстве того времени.

Одноэтажный дворец, выполненный в классическом стиле, имел достаточно сложную композицию. Кажется, сложность была под стать характеру его основателя… По обе стороны шестиколонного фасада располагались длинные флигеля. Второй парадный вход имел высокое крыльцо. По бело-мраморным ступенькам прибывающие попадали отсюда в вестибюль.

В линиях тизенгаузовского дворца просматривается стремление к абсолютной симметрии — черте, присущей архитектуре конца XVIII в. От дверей в разные стороны — обязательно одинаковое число окон, симметричные выступы флигелей и т. д.

В плане здание П-образного типа. Линия длинных флигелей образует небольшой дворик, из которого можно было пройти к конюшням. Есть документальные сведения, что в тридцатые годы нашего столетия в центре дворика размещалась клетка из крупных, установленных вертикально бревен и с куполом в виде шатра. В ней жил медведь.

Одна из особенностей тизенгаузовского дворца — подвалы. Они занимали всю площадь основания здания… Здесь следует заметить, что при Антонии Тизенгаузе успели заложить лишь фундамент дворца, завершили же строительство родственники знаменитого графа, естественно уже после смерти последнего… Назначение подвалов тизенгаузовского дворца несло в себе значительный смысл: тут жила челядь, располагались кухонные помещения и склад, отсюда отапливали верхние помещения и подавали воду.

Из окон дворца открывался вид на пойму реки Мяделки. До сих пор угадываются каналы, которые когда-то вели от реки ко дворцу, и остатки широких аллей вдоль них. По-видимому, величайший из мечтателей заимствовал что-то из ансамблевых решений Петергофа…

Если местечко прославил великий подскарбий, то усадебный дворец в Поставах все же больше связан с именем других людей. Известно, что Константин Тизенгауз основал во дворце орнитологический музей и картинную галерею. В молодости граф был хорунжим и даже сумел дослужиться до чина полковника. Активно занимался политикой, а в 1812 г. даже являлся членом временного литовского правительства, выступавшего на стороне Наполеона. Но потом остепенился — занялся более достойным и благодарным для вечности дедом, наукой. Коллекция орнитологического музея Константина Тизенгауза насчитывала 3 тыс. видов птичьих яиц. Каждое их этих яиц было описано и хранилось в специальных шкатулках под стеклом. Ученым была продумана система просушки сырого яйца и его транспортировки. В музее хранились яйца редчайших видов, таких, например, как белый журавль и павлин. Особенно многочисленной являлась коллекция голубиных яиц. Кстати, в усадьбе было устроено несколько крупных голубятен, считавшихся настоящей гордостью не только Постав, но и всей России. Был зоологический сад так называемых «заморских» птиц, на содержание которых орнитолог не жалел никаких средств. Зимой птицы жили в оранжерее, где, кстати, хозяином успешно выращивался арбуз, персики и виноград… Конечно, заниматься таким редким направлением в науке дано не каждому. Тем ценнее вклад Константина Тизенгауза, тем удивительнее сама личность его. Этот человек являлся, возможно, единственным российским аристократом, кто занимался наукой о птицах. Любое увлечение, если ему отдаваться сполна, в конце концов становится профессией. Константин Тизенгауз считался ученым европейского уровня, его труды печатались в зарубежных журналах. Можно надеяться, что когда-нибудь краеведы расскажут о нем и о результатах его ученой деятельности.

Много разъезжая по Европе, Константин Тизенгауз в своем поставском дворце собрал ценную картинную галерею. Картины и эскизы Леонардо да Винчи, Карэдиса, Андреа дель Сарпта, Тимптарста, Дюрера были выставлены в одном из залов с затемненными окнами.

Как это часто случается, самые лучшие начинания, подвижничества гибнут со смертью их главного вдохновителя. Константин Тизенгауз умер в 1853 г. и сейчас же его сын Рейнгольд подарил орнитологическую коллекцию Виленскому Археологическому обществу. Есть сведения о том, что граф Рейнгольд тоже был эрудированным человеком. Он занимался педагогической деятельностью, в частности писал трактаты по методике преподавания и выбору профессии. Но, как говорил Бернард Шоу: «Кто умеет, тот делает, а кто не умеет, тот учит других». Как бы там ни было, но вскоре за орнитологическими ценностями из Постав в Вильно последовала и коллекция картин. Ее передали какому-то музею…

Граф Рейнгольд не имел детей и стал последним из рода поставских Тизенгаузов. С 1880 г. хозяевами дворца становятся Пржездецкие. Но это уже другая история, история ничем не прославивших себя сытых обывателей…

«Молились и ремонтировали разом…» (Из рассказа поставских парафиян)

В самом центре Постав, около моста, река Мяделка делает крутой поворот, так, что на выходе его она течет чуть ли не в обратном направлении. Водная дуга охватывает возвышенность, которую в древности не могли не считать святой.

По всей видимости, в этом месте располагалось городище. Тут жил старейшина. Посад находился рядом… На то, что в древности на этом полуострове обитал человек, указывает не только необычность возвышения, но и археологические находки, выставленные в местном краеведческом музее. Археологи нашли на этом месте каменные топоры, железные наконечники пик и секир.

Древнее городище не пустовало и в то время, когда селение разрасталось. Как и должно святому месту, его заняли духовники. Сначала то были монахи-францисканцы. Они обсадили берег дубами и ивами, а в центре городища заложили первый, в то время еще деревянный костел.

Впрочем, я забежал вперед. История первого поставского костела наминалась несколько раньше…

Первый костел в Поставах Во имя Непорочного Зачатия Девы Марии был построен и освящен в 1522 г. Его фундатором являлся местный феодал Ян Зенович. Храм был из дерева, не раз горел и перестраивался. Последний раз его отстроили в 1760 г. уже при Антонии Тизенгаузе. Он имел крестообразную в плане форму, две боковые апсиды и две башни на главном фасаде. Последний раз он сгорел в 1837 (или в 1840) г. Располагался он где-то на старой Видзовской улице.

Какое-то время в Поставах действовали сразу два костела. «Ксендзовы ведомости» сообщают, что в 1617 г. секретарь королевский Станислав Биганьский и его жена Анна фундовали монастырь францисканцев с костелом. Этот костел и был заложен на месте старого городища. Возможно, костел горел и перестраивался, потому что смысл надписи на найденной в 1995 г. надгробной плите — из фамильного склепа Биганьских — сводится к тому, что фундаторами костела на том же самом месте являются «их милости маршалок браславский Казимеж и его жена Аполона с Дежпулей с Биганово Биганьские»…

В 1817 г. францисканский костел был обновлен из дерева уже Тизенгаузом. Согласно инвентарей, прежде, чем попасть на территорию монастырского двора и приблизиться к святилищу, надлежало пройти арку ворот высокой деревянной колокольни, по краям которой от воды до воды стояла брусчатая изгородь. Костел, с двумя каплицами, пристроенными по сторонам, имел 8 больших окон и 10 малых, а также орган «о 9-ти голосах». Внутри храма стояло 6 столбов по три с каждой стороны. Остальные строения монахов, находившиеся во дворе, тоже были из дерева.

Этот монастырь закрыли Его Высочайшим Повелением в 1837 г. А уже в 1840 г., после того, как сгорел и не был восстановлен костел в городе, все монастырские постройки передали под приходской костел.

В 1896 г. в канцелярию Виленского губернатора было представлено прошение прихожан о строительстве в Поставах каменного костела. А спустя три месяца был утвержден и проект. Его автором стал архитектор А. Гойбель.

В 1898 г. костел бывшего францисканского монастыря разобрали, и все культовые вещи перенесли во временное строение. И наконец в 1900 г. было начато строительство…

По легенде, строительство предваряло сооружение невероятной длины деревянного моста, по которому на лошадях подавался кирпич на верхние площадки строящегося здания. Фигурный кирпич привозили завернутый в бумагу и упакованным в ящики.

В 1903 г. костел наконец построили. Для того, чтобы возвести и украсить это неоготическое однобашенное сооружение, понадобились средства не только парафиян, но и местных магнатов Пржездецких. В 1905 г. «милостью епископа Эварда Роппа» костел освятили в честь Святого Антония Падуанского.

Теперь вместо колокольни парафиян встречала въездная арка, выдержанная в том же неоготическом стиле. С обеих сторон к ней примыкала железная ограда. Двери костела сделали из дуба и оснастили металлической оковкой. Накрыли святыню марсельской черепицей. Три алтаря вырезали из дуба и покрыли золотом, при этом интерьер сохранил общий для сооружения стиль. Главный алтарь посвятили Антонию Падуанскому. В центре его поместили образ этого святого, написанный на полотне. Святой из Падуи был изображен в серебряной короне и с серебряной веткой в руке. Два боковых алтаря посвятили Пресвятой Богородице и Сердцу Иисуса. В первом стояла деревянная скульптура Девы Марии.

Кроме того костел украшали образы Святого Франциска, Святого Георгия, Матери Божьей — все написанные на полотне, а также 14 картин, иллюстрировавших муки Христа.

Строение пострадало во время Первой мировой войны: тогда обвалились своды и в стенах были дыры. Тогда же сгорели все двери и оконные рамы. Сохранились лишь колокола на башне. Известно, что один из них весил 170 кг и был отлит еще в 1680 г.

Кроме того, в нач. XX ст. на территории костельного двора в тех же стилевых тонах возвели плебанию, под которой находилась пивница. Рядом с плебанией располагались конюшня с отделением для экипажей, ледник и коптильня. А вокруг, по всей площади старого городища, был разбит сад.

После Великой Отечественной костелу вновь не посчастливилось. Его ксендзов вывезли в Сибирь «за пропаганду», а здание храма превратили в склад. Рядом, словно нельзя было подыскать другого места, возвели громадную «коробку из-под мыла» — цех электролампового завода. А вскоре на баланс заводу передали и здание костела… Это уже был беспредел. Молиться стало негде. Народ начал ездить в Комаи и даже в Лынтупы.

В 1986 г. горожане обратились в Москву с просьбой, чтобы костел вернули настоящим хозяевам. Такое разрешение было получено только в 1989 г. Когда верующие пришли в свой храм, они ужаснулись… Резные алтари валялись под ногами и использовались в качестве решеток для вытирания подошв, купол был зашит фанерой, которая свисала, угрожая рухнуть. В храме был сооружен туалет…

Вот тогда-то прихожане и вспомнили о таланте ксендза Яна. Они поехали в Лынтупы и попросили священника взять на себя их парафию.

Ксендза Яна уговаривать не пришлось — и вскоре храм начали восстанавливать. Сначала обновили купол и стены. Потом положили деревянный пол, купили люстру. Наконец убрали сооружения вокруг костела и выстроили изящную ограду. Как оказалось, главной трудностью в деле восстановления стало удаление с территории, примыкавшей к костельному двору, водочного магазина… Наконец, когда и с этим разобрались, взялись за украшение интерьера. На стены повесили 14 гипсовых изваяний так называемых «мук Христа». «Молились и ремонтировали разом.»

Любое человеческое творение подкупает прежде всего своими деталями. Особенно это относится к хрупкому с виду и изящному костелу в Поставах. Вот, скажем, дорожка, ведущая от ворот к дверям храма. Она из ромбовидных бетонных плит. В свою очередь в плиты вкраплены камешки. Мысль как будто незатейлива — но какое исполнение!.. Или ступеньки крыльца. Опять маленькое чудо. Кромки ступенек округлили — и этого оказалось достаточно, чтобы сделать царственно красивое крыльцо. В строительстве поставского костела заимствовано многое из лучших построек прошлого. Храм проектировал внимательный и тонкий мастер. Он сумел вложить душу в свое творение.

Как часто нас удивляет грамотность и фантазия старых мастеров! Но важно не просто удивиться, но и осознать, откуда бралась эта грамотность, откуда бралось мастерство, какие условия сопутствовали рождению умельцев, что заставляло их творить «на века»? Оказывается, все просто: человека оценивали по его работе. За равную для всех зарплату вечного не сотворишь. Равенство расслабляет, выхолащивает как дар, так и настоящую страсть…

В ЧЕСТЬ СВЯТОГО ПРОРОКА ОСИИ

Когда знакомишься со сведениями, касающимися объекта старины, то узнаешь судьбу поселения. Разнообразные, порой противоречивые, эти сведения укладываются, как плитки на полу, так, что начинаешь видеть «рисунок» — общую картину истории поселения, размеренную и чаще всего трагическую…

О том, когда появилась в Поставах первая православная церковь, сведений нет. Но известно, что при Антонии Тизенгаузе в местечке действовали две деревянные церкви. Одна из них — лютеранская, специально для поселившихся здесь иностранцев.

В 1813 г. на средства графа Константина Тизенгауза из дерева построена церковь Св. Троицы. Известно также, что православных в этот период в местечке было в три раза больше, чем католиков.

О том, почему граф-католик принял участие в строительстве церкви легко догадаться. Его милости надо было вернуть доверие царя, которое он потерял, когда в тяжелейший период изменил народу и отечеству, встал на сторону Наполеона. Это было наказание, долженствовавшее вычеркнуть владельца Постав из списка предателей.

Церкви «в центре местечка» не повезло: ее сожгли в 1815 г. ученики польского училища.

Не желая гневить царя, граф в тот же год отпустил под церковь двухэтажный каменный дом в центре, в котором до этого размещалось судебное учреждение. Переделка дома под церковь состояла в том, что со стороны главного фасада, обращенного волею судьбы на восток, были пристроены четыре каменные колонны, на которых установили крытое возвышение с куполом, а с противоположной стороны соорудили полукруглую стену, где разместили алтарь. Величиной и формой та церковь мало чем отличалась от соседних тизенгаузовских зданий — только крест на ее куполе и указывал, что это Божий храм. Тем временем площадка, где стояла сгоревшая церковь, скоро была застроена еврейскими домами.

В 1886 г. Поставы охватил сильный пожар. Он лютовал два дня, 3 и 4 августа. Выгорела часть местечка, в том числе и все еврейские дома.

Новая каменная церковь с благословения архиепископа Доната была сложена 1 августа 1891 г. протоиереем богинской церкви отцом Юлияном Василевским с пятью священниками. Ее начали строить на месте прежней, сгоревшей в 1815 г. церкви.

Уже к осени 1893 г. здание в псевдорусском стиле было готово. Церковь освятили в честь Святого Пророка Осии. Случилось это 22 мая 1894 г. Святой пророк Осия был выбран неслучайно. Праздник храма приурочили к 17-му октября,[11] чтобы прихожане вспоминали чудо Божье, спасение в этот день императора Александра III и его семьи от угрожавшей им смерти во время крушения царского поезда в 1888 г…

ПАРФОРСНАЯ ОХОТА

Как я уже упоминал, Санкт-Петербургская Высшая Кавалерийская Школа имела свой филиал в Поставах. Объяснение этому было простым. Дело в том, что в программу обучения Школы входил курс так называемой парфорсной охоты, необходимый для практики совершенствования езды верхом. В парфорсе был важен не результат самой охоты, а умение всадника удерживать лошадь в направлении, которое избрала собачья свора, преследуя зверя. Охотничьи собаки в азарте не признают никаких препятствий. Двигаясь за ними, всадник обязан преодолевать на лошади любые преграды: болотины, кусты, лес, овраги. В этом особенность парфорсной охоты и одновременно смысл ее применения. На такой охоте всадники ломали ребра, а порой и черепа. Собаки гонят зверя, а верховой несется за ними. И лошадь не всегда понимает желание наездника…

После того, как офицеры Кавалерийской Школы испортили посевы крестьян, обрушили немало заборов и до смерти запугали своими воинственными воплями немало детей, парфорсную охоту упростили, сделали больше бутафорской, нежели реальной. Зверей оставили в покое, а дабы обмануть собак, егеря стали протаскивать на длинных веревках куски старого тряпья, пропитанные лисьим пометом. Естественно, они делали это заранее, не торопясь, объезжая всякие препятствия. После этих приготовлений пускали собак. Наездники, которые мчались тут же за собаками на полном скаку, уже не могли позволить себе эти объезды… Такая охота «с выволочкой» проводилась ежегодно в окрестностях Санкт-Петербурга между Красным Селом и дачной станцией Дудфгоф. В скачках участвовали даже женщины.

И все-таки охота «с выволочкой» не удовлетворяла требованиям настоящих гурманов парфорса. Настоящую охоту можно было изведать только в Поставах, в имении графа Пржездецкого, у которого насчитывалось 18 фокс-гундов.

На время визитов офицеров столичной Школы граф Пржездецкий сдавал свое имение в аренду военному министерству. Кажется, он имел от этого какую-то выгоду. Хотя куда большая выгода была чисто морального свойства — граф обожал общество и парфорсную охоту.

Вот как описывает эту охоту один из ее участников, бывший драгунский офицер А. Далматов.[12]

«Осень, октябрь. Большая стая «пегих собак». Всадники в красных шапках и кафтанах, с перекинутыми через плечо блестящими трубами. Они вооружены кинжалами и длинными арапниками, которые щелкают по воздуху, действуя на псов. Это доезжачие, ведущие стаю к месту начала охоты, откуда уже выпущен олень.

В полуверсте сзади — глухой ропот лошадей другой группы всадников, куда более большой. Эти едут крупной рысью. Они одеты в мундиры и даже кителя; оживлены и веселы. Лошади громко фыркают, иногда постукивают подкова о подкову… Прибыв в поле, всадники остановились: кто-то слез и стал поправлять седловку, а кто-то закурил… Между тем, олень мчался в направлении видневшегося на горизонте леса. Изредка он останавливался и озирался кругом…

Псы уже учуяли след оленя: они визжат, выказывая страшное нетерпение броситься вперед. Кони топчутся на месте, нервно копают ногами землю.

По звуку рожка стая наконец ринулась вперед, залилась тем присущим только этой породе голосом, который как-то особенно воздействует на охотников.

Олень уже приблизился к лесу, когда, учуяв неприятность, вынужден был опять оказаться в поле. На пути его оказалась деревня. Делая чудовищной высоты прыжки, он стал преодолевать один забор за другим.

Однако стая все приближалась к нему. Псы легко перепрыгивали заборы, а иногда, найдя просвет пошире между жердями, проскальзывали в него.

За собаками во весь опор неслись охотники. Заборы трещали под ударами копыт и порой валились… Но бывало, что валился не забор, а всадник с лошадью. Тогда казалось, что упавшие не соберут костей. Однако уже через минуту всадник, громко кляня черта за непредвиденную задержку, оказывался опять в седле. Бабы и дети ревели навзрыд от страха.

Но вот деревня позади, а до оленя еще не близко…

Спустившись в овраг, лошади, как кошки, стали карабкаться на кручу. После осеннего дождя они спотыкались и скатывались вниз…

25 верст позади. Олень продолжал нестись как стрела. Но расстояние между ним и преследователями сократилось. Псы, почуяв близко добычу, прибавили… «Чу его, чу его!» — подбадривали собак охотники.

Не видя спасения, олень наконец остановился и, повернувшись к врагам своим, с силой ударил рогами первую напавшую на него собаку, за ней — другую. Однако псы уже впились ему в горло и грудь и начали валить его… «Аллали, аллали!» — кричали подоспевшие охотники. А доезжие трубили фанфары — гимн окончания охоты!»

Валентин Пикуль писал про парфорсную охоту Кавалерийской Школы… Если верить ему, то единственной дамой, украшавшей общество настоящих сорвиголов, собиравшихся в Поставах, была некто Цецилия Вылежинская. На момент сборов эту даму влекли в Поставы особые страсти, кажется, не только охотничьи. Она сопровождала охотников повсюду. Последние возвращались в имение на замученных лошадях, поцарапанные и побитые. Иных везли в повозках, ибо ноги их или головы были покалечены. Подобное возвращение сопровождалось серенадой стонов и воплей. Вот впереди этой дружины и гарцевала на серой, в яблоках, кобыле красавица-панна. Разодетая в малиновый фрак и облаченная ниже пояса в белые галифе жокея, она, подобно богине охоты Диане, трубила в рог, чтобы заранее предупредить графа Пржездецкого о возвращении.

А вечером кто мог спускался к общему столу, чтобы стать свидетелем богатого застолья…

Иногда, читая из старых хроник, начинаешь думать, что многое из всего этого — просто фантазии. Однако то, что касается филиала Кавалерийской Школы в Поставах и парфорсной охоты на полях местных селений, — сущая правда. И тому есть документальные свидетельства. Например то, что сам Николай II приезжал в Поставы на охоту и даже имел где-то в окрестностях местечка свой, так называемый «Николаевский охотничий замок»… Надо просто помнить, что все это касается нашей малой родины, что это ее история.

ДИАТОНИЧЕСКИЕ ЦИМБАЛЫ

Што за дзiунае цуда цымбалы![13]

Цимбалы в Беларуси — не просто старейший инструмент, это еще национальный инструмент. Что известно о цимбалах?

Чаще мы видим и слышим так называемые хроматические цимбалы или усовершенствованные «цимбалы Жиновича», где ударом деревянного молоточка по струнам выбивается любой звук октавы. Диатонические цимбалы извлекают не все звуки, а только звуки гаммы. В этом их архаичность и неповторимость.

Сорок восемь струн устанавливаются над широкой декой, сработанной из еловых досок толщиной не более 10 миллиметров. В деке две или три души (отверстия для резонации, как у гитары).

Почему используют ель? На этот вопрос ответить сложно. Разве что стихами:

Та ялiна злавiла шмат гукау.

«Ель — самое звучащее дерево», — говорят цимбалисты. На высокий регистр идет так называемый «дробнослой», то есть та часть дерева, которая ближе к сердцевине, а на низкий — та, что ближе к коре.

Для крепления колок — слева и справа от деки — используется другое дерево, береза или ясень. Здесь нужен крепкий и одновременно легкий материал. Днище для легкости конструкции может делаться из обыкновенной фанеры.

Кажется, самое главное условие при изготовлении цимбал — это необходимость как можно лучше совместить еловые доски на деке. Такое дело по зубам только настоящему мастеру.

Как раз таким мастером являлся Иосиф Николаевич Новик, столяр из деревни Поживцы. В свое время тот сделал двадцать четыре диатонические цимбалы. Конструкцию разработал сам, заимствуя основу с исконных, дедовских цимбал, слывших за самые «гучные». Его конструкцию пока не повторил никто. Кстати, этот умелец делал не только цимбалы, но и скрипки. А однажды соорудил из дерева кларнет!

И, конечно, еще один необходимый элемент цимбал — молоточки. Эти изготавливаются из твердых пород — ясеня, дуба. У диатонических цимбал они миниатюрные и легкие, как будто специально для женских рук.

Еще одно отличие диатонических цимбал от простых — извлечение звука. Пользуясь диатоническими цимбалами, музыкант после удара не сразу поднимает молоточек, — колеблющаяся струна успевает на какое-то мгновение несколько раз ответить, ударить по молоточку. Эта казалось бы маленькая деталь совершенно меняет звучание цимбал. Инструмент начинает петь тем прерывистым, хрупким «голосом», который очаровывает даже самого равнодушного к стародавней музыке слушателя.

Тая песня, як возьмеш цымбалы,

К нам даносiць пачуццi з мiнулых вякоу.

Специалисты музыки утверждают, что цимбалы не являются солирующим инструментом; в оркестре солирует либо скрипка, либо гармонь. «Подбивать на цимбалах», — это выражение старых музыкантов как будто подтверждает такое мнение. Цимбалы нужны в оркестре, чтобы создать фон, гармонию. Но древнему инструменту за его многовековую историю, конечно, приходилось солировать. На цимбалах можно как подыгрывать, так и играть, вести мелодию. Неспроста в старину этот инструмент был главным на белорусских свадьбах. Без него этот праздник не являлся праздником.

Вы з каханай мяне павянчалi.

Вот рассказ последнего из живых участников некогда знаменитого Груздовского ансамбля цимбалистов Ивана Иосифовича Мацкевича.

«Батька мой играл на скрипке. А меня учил на цимбалах. Таким способом хотел гроши добывать, когда я освою инструмент. Было мне в то время лет пять. Как плохо играю — он мне смыком по руке!

Потом стали играть на свадьбах. Сначала «сметанниками», — так называли музыкантов, которые нанимались играть только во время благословения. Потом, как я упрочился в своем искусстве, стали играть и во время застолья… Хорошо помню первую свою свадьбу: как надели мне на шею цимбалы, так я и повалился на колени — тяжелехонек был инструмент. Давние, дедовские цимбалы были большие и громкие… Когда играли на второй свадьбе, то были уже втроем — хозяева попросили взять гармониста.

Как подрос, стал играть в оркестре. Сами собирались: цимбалы, балалайка, скрипочка, кларнет. У одного было даже банджо.

Кто-то обязательно играл на барабане. Барабан делали сами, из собачьей кожи. Для этого убивали собаку, а содранную с нее шкуру на два-три дня закапывали в хлеву в навоз. Потом шкуру выскребали, мыли и, сырую, натягивали винтами на круг, чтобы кожа стлалась как можно туже. Звук у барабана из собачьей кожи получался громким, а сам барабан — крепким, не прорвешь…»

В 1939 г. в деревне Груздово (недалеко от Постав) образовался маленький ансамбль, основу которого составляли цимбалисты.

После войны Владимир Ануфриевич Кривенько возродил славу ансамбля, сделав его большим оркестром.

С конца шестидесятых оркестр становится постоянным участником всесоюзных фестивалей самодеятельного творчества. Артисты много гастролируют. Отдельно выступает семья цимбалистов Мацкевичей. Из 150 детей Груздовской восьмилетней школы в этот период тридцать являлись участниками ансамбля. Кажется, всякий, кто рождался в этой деревне, волею судьбы обязан был научиться играть на цимбалах. Старый инструмент являлся не просто гордостью Груздово, он служил для жителей этой деревни мостом к тому, чтобы повидать белый свет.

Но потом, к началу восьмидесятых, в груздовской школе осталось всего 50 учеников. А вскоре ее и вовсе пришлось закрыть…

Но страсть, как говорят, умирает последней. Был расформирован ансамбль — зато остались приверженцы этого вида народного творчества. Искусство игры на цимбалах, чарующая, не похожая ни на какую другую музыка стародавнего инструмента продолжали волновать многие и многие сердца. И вот в Поставах воссоздается сначала детский фольклорный ансамбль, а затем и коллектив профессионалов-цимбалистов из числа преподавателей местной музыкальной школы. При этом в первую очередь позаботились о сохранении традиций груздовской школы цимбалистов: игрались те же старые мелодии, с тем же стилем, приемами… Понятно, в каждом регионе полька звучит по-разному. Ведь музыканты из народа учат не по нотам, а на слух. Так живет и развивается народная музыка: от старого поколения секреты передаются новому. В Поставах эту тонкую нить поколений сумели сберечь. Сохранился не только репертуар, но и сами инструменты: оба ансамбля используют цимбалы мастера Новика. Такое отношение вселяет надежду на то, что стародавний инструмент еще долго будет радовать сердце белоруса.

Я цымбалам увесь аддаюся

За iх спеу мiлагучны, удалы,

I няхай жа на усёй Беларусi

Не змаукаюць нiколi цымбалы!

О том, что цимбалы действительно необыкновенный инструмент и что они действительно радуют души, подтверждает рассказ все того же Ивана Иосифовича Мацкевича, который сумел соорудить цимбалы даже будучи и плену в Германии…

Когда Иван Иосифович сделал чертеж и показал немцам, последние только пожали плечами: «Никогда такого инструмента не видели!» Однако в помощи не отказали… Делать цимбалы приходилось во время обеденных перерывов. В столярной мастерской выточили доски и скрепили их казеиновым клеем. В слесарке изготовили колки. И там, и здесь музыканту приходилось объяснять, какой инструмент он собирается соорудить, а заодно и пообещать, что обязательно поиграет тем, кто ему поможет. Вместо струн был использован упругий провод. Когда все было готово, Мацкевич, как и обещал, пришел в столярную мастерскую. Немцы удивились необычным звукам — они слышали цимбалы впервые. «А немецкий марш можешь?.. А вашу «Катюшу»?.. А «Интернационал»?..» Долго не отпускали музыканта, потом повели по домам, чтобы звучание чудо-инструмента послушали их жены… Фрау и вовсе расчувствовались: они дарили талоны на хлеб, деньги. Все то же самое повторилось на следующий день в слесарке. После двух дней таких походов музыкант вернулся в барак и, вывалив смятую кипу талонов и денежных знаков, сказал: «Ну, братцы, теперь голодать не будем!»

Сразу после войны бедный Иван Иосифович попал в новый плен, на этот раз к русским, — за то… что был в плену у немцев. Там тоже пришлось объяснять местному начальству, что он хочет соорудить и что цимбалы — это не пулемет. Помог, по иронии судьбы, пленный немец, столяр. Инструмент получился на славу. Хотя вместо колок пришлось использовать обычные гвозди, а вместо струн — нить от троса. От девчат отбоя не было — так полюбилась русским девушкам (как и тем же немкам) мелодичная белорусская музыка…

Ну как после этого не скажешь: где белорус, там и цимбалы!