Ты где-то живешь. А потом вдруг живешь уже в другом месте. Это не сложно. Садишься в самолет. Взлетаешь. Люди постоянно говорят о доме. О своих домах. О соседях. В кино именно оттуда люди уезжают, именно туда приезжают. В кино этого полно. Улица. Квартал. Обед. Итальянские фильмы. Фильмы про чернокожих. Про евреев. В Бруклине или где угодно.

Но у меня этого никогда не было по-настоящему. Улица никогда не была моей стихией. У меня никогда не было любимого дома. И разглагольствования о том, что «ничего нет лучше родного дома», не слишком меня трогают. При мысли о доме я представляю себе жизнь в каком-то месте, а затем — через несколько часов — уже в другом. Ты просыпаешься, делаешь обычные дела, ешь, ложишься спать, просыпаешься, ешь, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота. Одно и то же на протяжении дней, месяцев и лет. А потом, в один прекрасный день, ты уже больше там не живешь.

Люди всегда говорят, мол, трудно переезжать с места на место. Ничего подобного.

Когда я приехал сюда, мне было семнадцать лет. Мы приехали из Эр-Рияда, где прожили почти два года. У меня было три недели на то, чтобы собрать свои вещи, «подготовиться». Это в духе моего отца — дать три недели на «подготовку». Я честно не знаю, что это означает. На упаковку своих сумок мне хватило часа. В школе я никому не сказал, что мы переезжаем.

Тот год закончился, я какое-то время поболтался у бассейна, а потом мы сели в самолет и улетели. Вот так это и произошло. Я ничего особенного не почувствовал. Меня лишь в очередной раз поразило, что мир просто исчезает у тебя за спиной, что одна жизнь превращается в другую, превращается в другую, в другую.

А потом мы жили в Париже.

Мы жили в Дубае, Шанхае, Токио, Куала-Лумпуре, Сеуле, Иерусалиме и Эр-Рияде. А потом в Париже. В Париже все оказалось совсем иначе, потому что он стал последним городом, куда мы переехали как единая семья. Последним городом, который мне навязали.

Оптимизм, чувство осуществимости и надежды приходит в конце августа. Новые ручки, романы без пометок, свежие учебники и обещание, что год будет лучше. Время размышлений — это не январь, а июнь.

Минул еще один год, ученики ушли, в коридорах тишина. Тебя оставили в покое. Опустевшая на лето школа напоминает закрытую на зиму гостиницу или закрытую на ночь библиотеку, где по комнатам летают привидения.

Стремительный распад. Звенит звонок, и все разлетается навстречу яркому дню. Ты выходишь на солнечный свет, ослепленный сиянием.

Я толком и не знала, кто этот мужик. То есть в начале предпоследнего года его имя ничего мне не говорило. Ну, разве что имя я знала. Да и то не уверена. Короче, знакома я с ним не была. И что еще важнее, мне было все равно.

Есть ученики, которые интересуются учителями, действительно их уважают или влюбляются в них. Ищут, скажем, в сети своего математика и выясняют, что у него есть своя тайная жизнь и все такое. Их поражает, что учитель может прийти домой, принять душ, выпить пива, пойти на вечеринку, влюбиться. Но мне это безразлично. Потому, может, что я не вижу тут никакой тайны. Не нахожу в этом ничего удивительного.

Одни учителя тебе нравятся, другие — нет. Они нам как родители или старшие сестры и братья. В общем, похожи на нас. И здорово похожи, если вдуматься.

А некоторые из этих учителей… Я хочу сказать, они говорят только на одном языке. Даже не разговаривают по-французски. До Франции никогда не жили ни в каких других странах. А очень многие из нас до Парижа жили в трех, четырех, пяти других городах. И большинство из нас говорило по крайней мере на двух языках. Причем безупречно. Поэтому что мне за дело, если какой-то парень из Небраски каждый вечер возвращается домой и выпивает?

Мы ежедневно приходили в одно и то же место. У всех у нас свои проблемы, предпочтения, таланты и неудачи. Мы были частью жизни друг друга.

В свой предпоследний год я чувствовала себя несчастной, одинокой, усталой и все мне надоело. Хотелось сбежать. Из МФШ, из Парижа, из Франции.

Я просыпалась в 5.45, пила кофе, может, что-то съедала, принимала душ, а затем, стоя перед зеркалом, намазывалась лосьоном, испытывая к своему телу отвращение и соображая, что бы такое надеть. Я одевалась, ненавидя свой выбор, каким бы он ни был. Сушила волосы, расчесывала их и красилась. Потом звонила Ариэль, чтобы убедиться, что мы надели разные вещи.

Когда я спускалась, мама находилась на кухне: обычно стояла у рабочего стола и пила кофе. Мы почти не разговаривали. Я говорила «bonjour, maman»[7] и притворялась, будто ищу что-то в рюкзаке, а она, если вообще открывала рот, высказывалась, только если ей не нравились мои туфли.

В 6.45 я выходила из дома и шла на автобусную остановку. Мы жили на востоке, в пригороде Парижа, рядом со школой в Сен-Мандэ, в красивом доме как раз напротив леса. Из моего окна видна была только зелень. Мой отец служил вице-президентом в компании, производящей разные емкости: пакеты для сока, для молока, бутылки для воды, стаканчики для йогурта.

Путь до остановки занимал пятнадцать минут, и все это время я разговаривала по телефону с Ариэль. Она была моей лучшей подругой. Я ее ненавидела. В этом заключалась одна из странностей того времени. Ты проводишь все время с людьми, которых презираешь. Даже после всего, что случилось с Колином, после того, как он со мной обращался, что заставлял меня делать, Ариэль я, без сомнения, ненавидела больше. Невозможно представить ненависть более жгучую, более чистую.

Мы были злыми. Не только мы двое. Я имею в виду всех девочек. Я находилась в гуще событий. Была их частью, и когда оглядываюсь назад и вспоминаю, как дурно мы себя вели, как всерьез ненавидели друг друга, мне до сих пор тошно становится. Ни за какие деньги я не пошла бы снова в старшие классы. Ни как учитель, ни как ученица, ни как гость.

Я садилась в автобус вместе с другими учениками, живущими по соседству, находила себе место и старалась поспать либо делала уроки. С Ариэль мы встречались у школьных ворот, выкуривали одну сигаретку на двоих и обменивались комплиментами по поводу нашей внешности. Она сообщала мне свои новости, я ей — свои, а затем мы шли в класс. Вот и все.

За пределами школы я проводила время с Колином или с Ариэль, или с ними обоими, или с другими людьми, с которыми в то время нам дружить не полагалось.

Что сказать насчет Колина, не знаю. Не могу припомнить ни единого разговора за все то время, что мы провели вместе. Не помню, что он говорил мне, а что я — ему. На самом деле вся эта история важна только из-за того, что он со мной сделал. То есть я помню его только из-за того события. И может, если бы этого не произошло, я не помнила бы ни его лица, ни его запаха.

Наш первый день в Париже. Нас привезли из Руасси в нашу новую квартиру на улице Турнон. Моя мама в гостиной, сидит на низком белом диване, обращенном к камину. Все окна открыты. Чувствуется легкий запах краски. На папе светло-коричневый льняной костюм, который он купил в Риме. Голубая рубашка. Его бледно-оранжевый галстук переброшен через спинку белого стула в углу. Мама сидит, раскинув руки. Она такая золотистая, такая загорелая, в платье цвета его галстука.

Я сижу на стуле лицом к отцу. После столь длительного проживания в пустыне отсутствие жужжащего кондиционера оглушает. В комнату проникает уличный шум. Мы все молчим. Я смотрю на мамину щеку. Мама следит за взглядом отца, устремленным в окно. Я уверен, что знаю, о чем они думают.

Это город, где они полюбили друг друга. После стольких лет они сюда вернулись. Прошло все это время. Их брак. Они чувствуют не счастье. Что-то иное. Ощущают некую возможность, быть может, слабую надежду. Но это не имеет ничего общего с любовью. Не имеет отношения к их пребыванию вместе.

Мы — три человека в комнате.

В Сенегал мы переехали, когда мне было десять лет. Отец служил советником в Американском посольстве в Дакаре. Я ходил в школу, где французскому меня научила сенегалка, одна из немногих местных, нанятых в качестве учителей.

Я выучился французскому, потому что был в нее влюблен. Повсюду за ней ходил и верил, что мы поженимся. Всеми способами старался быть рядом с ней и внимательно слушал все, что она говорила. Я никогда не видел подобной женщины. Она говорила на сенегальском французском и учила нас так, как говорила сама.

Она носила пурпурное платье, и от нее пахло чесноком и луком. Мы готовили на ее уроках и распевали сенегальские песни. К концу того года я хорошо говорил по-французски. С мадам Мариамой я ни словом не перемолвился по-английски и плакал в машине, когда уехал домой на лето.

Ее уволили, когда группа родителей пожаловалась, что их дети говорят как местные жители. Наша новая учительница была бледной парижской ледышкой. Я отказался менять свой акцент и ненавидел ее. Она ненавидела меня в ответ.

В то первое лето в Париже я часто вспоминал мадам Мариаму. Мне нравилось говорить по-французски. Я обследовал наш квартал и обнаружил, что тут у меня больше свободы, чем во всех прежних местах, где мы жили. А жили мы в стольких опасных городах, за столькими воротами в обнесенных оградой эмигрантских поселениях, что приезд в Париж воспринимался как выход из тюрьмы. Впервые в жизни у меня не было водителя и телохранителя.

По выходным я обычно ночевала у Ариэль, потому что она жила в Париже, а ее родителей никогда не было дома. Их квартира находилась в Шестнадцатом округе, на улице Ла-Перуз, совсем рядом со станцией метро «Клебер». По пятницам я брала с собой лишнюю сумку, и мы ехали к ним сразу после школы. Может, заходили в магазины или в кино на Елисейских полях. А так просто разговаривали, ели, делали уроки и, сидя на подоконнике, курили.

Слегка запьянев от водки с колой, мы наряжались. От старших классов у меня остается впечатление как от бесконечной гримерной. Постоянно стою перед зеркалами, проверяю грудь, крашусь, поворачиваюсь, чтобы рассмотреть свою задницу.

Я ненавидела свой внешний вид наедине с собой и еще больше ненавидела себя рядом с красавицей Ариэль. Она действительно была красива, это факт. Я не преувеличиваю. Длинные черные волосы, идеальная бледная кожа, великолепное тело и ярко-синие глаза… Она была красива до безобразия.

Мы вместе крутились перед зеркалом, примеряя наряды, снимали вещи, надевали, пили водку с колой. Кстати, это ее напиток. Я пила лишь потому, что Ариэль так решила. Подруга говорила мне, какая я красивая, как она завидует моему телу. Я отвечала, что она спятила, что я хотела бы иметь такое тело, как у нее. Полная глупость. Нос другой стороны, это жизнь. В этом-то и ужас.

Во всяком случае, свою привлекательность я сознаю. То есть до какой степени привлекательна. Я и тогда знала, что вовсе не яркая красавица, и тогда, в старших классах, была практически такой же. Мое тело нравилось окружающим, но я-то хотела себе другое. По моим представлениям, оно было не самым притягательным. Грудь неплохая, это правда. Но она меня смущала и в то время была мне не нужна такая. Я считала, что она слишком бросается в глаза, не изысканна, недостаточно парижская. Мать у меня француженка, и грудь мне досталась от нее, но она до сих пор кажется мне неподходящей.

А тут — Ариэль, высокая и стройная, да еще говорит, что мечтает иметь мое тело. И что еще хуже, она американка. Мои родители оба французы, и хотя мы долго живем в Нью-Йорке, я все равно остаюсь француженкой. Я считаю, что мне так и следует выглядеть. И моя мать так считает. Если у вас не было матери-француженки, вы не поймете, чего она ожидала от меня в смысле моей внешности, стиля. Справедливости ради должна уточнить: матери-парижанки. Матери-парижанки, имеющей деньги. В смысле моя мать родилась и выросла в Париже, имея деньги. В Седьмом округе. Она до сих пор носит этот дурацкий chevaliere[10].

Она думала, что Нью-Йорк меня погубит. Сделает тяжеловесной, толстой, крупной. Американкой. Во всех смыслах. Ведь по-английски я говорила с американским акцентом, по-французски говорила с американским акцентом. Она думала, что я все делаю с американским акцентом.

В общем, если Ариэль и хотела для себя мою большую грудь, то она не кривила душой только потому, что мальчики смотрят на девочек с такой грудью. Она настаивала, чтобы я надевала обтягивающие, с большим вырезом топы, когда мы куда-нибудь с ней ходили. Называла меня ненормальной за то, что прячу такое тело. Поначалу я чувствовала себя идиоткой, но слукавила бы, если сказала, что это внимание мне не нравилось. Тем не менее без нее я никогда не надела бы такую одежду.

Мы отправлялись в «Каб», «ВИП» или в какой-нибудь бар в Латинском квартале. Ариэль предпочитала эти клубы, поэтому туда мы ходили чаще всего. Мужчины здесь были постарше, лучше одеты, богаче, более привлекательные, чаще всего европейцы, экспатов здесь было немного. Они угощали нас выпивкой. Любой — на наш выбор. Они не оставляли нас одних. Ариэль это любила. Не знаю, сколько раз я возвращалась в ее квартиру одна.

Никто и понятия не имел о нашем возрасте. Там были мужчины, годившиеся нам в отцы. Но большинству было лет двадцать пять — тридцать. Ей достаточно было лишь улыбнуться со своего места за столиком. Бесстрашная. Этого не отнять. Счастливая…

Сказать по правде, в те ночи она бывала ослепительна. Мужчин к ней тянуло как магнитом. Они и со мной разговаривали. Разумеется. Мы были две юные девушки в ночном клубе. Но Боже мой, нравилась им Ариэль, и она просто расцветала. Чем больше внимания ей уделяли, тем больше она сияла. С ребятами нашего возраста не разговаривала. Они ее не интересовали. Выходные — для мужчин, говорила она. Для мальчиков была школа.

Иногда Ариэль возвращалась домой среди ночи. Но очень часто — уже утром, в восемь или девять часов. Если родители были в доме, она звонила мне узнать, спят ли они. Иногда я отвлекала ее отца, удерживая в кухне просьбой о какой-то помощи, чтобы Ариэль прошла к себе незамеченной. Не думаю, что это их так уж заботило. Такие они родители. Ариэль нравилось притворяться, что они за ней следят, но мы обе знали, что все это чепуха.

Именно в такие моменты я чувствовала наибольшую близость к ней. Мы лежали в постели, и я слушала ее истории. Она рассказывала о квартире парня, его машине, о том, каким потрясающим он был в постели, как быстро кончил, о его причудливых фантазиях. Мы хихикали, и я слушала, пытаясь вообразить странную тайную жизнь Ариэль. Она пыталась убедить и меня поступать так же. «Просто выбери одного из них и действуй», — говорила она. Какое-то время мне казалось, что я так и сделаю. В тех местах встречались очень красивые, очень эффектные мужчины.

Но всякий раз, когда доходило до дела, я не могла. Не знаю почему. Я предпочитала дожидаться Ариэль в постели.

К концу года у меня началось истощение. Я была слишком худой. Слишком много пила. Чувствовала себя зомби. Поздно возвращалась домой, делала уроки и разговаривала по телефону. Затем в восемь часов спускалась к ужину. Когда мой отец не находился в Нью-Йорке или не путешествовал где-нибудь, он тоже был там, только что приехав домой, еще не сняв костюм. Мне нравились эти ужины втроем.

А на каникулах с нами жила и моя сестра. Это было самое лучшее время. Она уже три года училась в Нью-Йоркском университете, а у меня все еще сохранялось ощущение оставшейся после нее черной дыры, огромной пустоты, словно все мы остались плавать в пространстве. Хотя мы никогда не были очень близки, ее отъезд нарушил равновесие.

Отец постоянно встречался с ней в Нью-Йорке. Они ужинали в хороших ресторанах, он водил ее на балет. Я с ума сходила от ревности. Но мои чувства ни в какое сравнение не шли с тем, как это действовало на мою мать.

После ужина я шла к себе и работала, пока не начинали слипаться глаза. Тогда я ложилась в постель и звонила Ариэль. Мы разговаривали, пока одна из нас не засыпала. Утром я вставала, и все повторялось. К июню я выдохлась полностью. Ходила, словно накачанная наркотиками, и к концу того года и после Колина я хотела только одного — каникул и вырваться на свободу.

Лето я провел на Санторини. Каждое утро просыпался в своей маленькой комнате, съедал завтрак на террасе с видом на море. Улыбался обслуживающей меня старушке, шел к бассейну, находил себе шезлонг и читал. Днем сидел в таверне у воды, ел бобы, жареного на гриле осьминога и пил пиво. Потом спал, читал и наблюдал за детьми, ныряющими со скал. Позднее отправлялся на пробежку высоко над городом, по гребню горы, в направлении к Имеровильи. На обратном пути останавливался у розовой церкви, сидел на стене и наслаждался закатом. Часто со мной бежала белая собака, тощая и похожая на волка, а потом, тяжело дыша, сидела рядом со мной, пока солнце падало за горизонт.

Как-то раз к стене прислонилась женщина, в оранжевом свете ее лицо было красивым. Мы стояли вместе — мы двое и пес. Мне очень хотелось заговорить, но я молчал.

Солнце опускалось все ниже и ниже. Поднялся ветер, пот у меня на коже начал высыхать. В конце концов она ушла, кивнув мне, застенчиво улыбнувшись, и я смотрел, как она медленно идет по тропинке к городу.

За исключением нескольких греческих слов, которыми обменивался с милой женщиной, подающей мне завтрак, я почти ни с кем не разговаривал, покинув Париж.

Доброе утро… Как дела?.. Спасибо…

Пиво в баре в городе. Там же ужин. Я не делал попыток ни с кем познакомиться. Ни разу не подошел к смотрящим на меня женщинам. После ужина сидел на стене в старой крепости, скручивал сигареты, курил их и следил за появлением луны. Я прислушивался к разговорам, к шепоту влюбленных, укрывшихся под крепостными стенами.

Иногда вечером я произносил что-нибудь вслух: напоминал себе, что я все еще здесь, что не утратил дар речи.

«Прыгай», — говорил я. Или: «Телефон». Или: «Изабелла».

Лежа на кровати и глядя в потолок, я слушал, как эти слова плывут по комнате.

За несколько дней до отъезда я пошел в бухту Амоуди, мимо осликов, которые везли туристов вверх по крутой дорожке назад в Ойа. Я прошел мимо таверн, обогнул высокие скалы над водой. Дело шло к вечеру, уже поднялся ветер, и маленький пляж почти опустел. Я расстелил полотенце на плоской скале и, встав на краю, посмотрел в воду.

Я чувствовал теплый и мягкий воздух. Нырнул и, прорвав поверхность, провалился в прохладную воду, внезапно оказался в ней, погружаясь все глубже и глубже. Я оставался на глубине сколько мог, дожидаясь необходимости вынырнуть. И когда вырвался на поверхность, то испытал острый прилив радости, будто лишь здесь, в воде, овеваемый теплым ветром, ощущая на губах вкус соли, я мог чувствовать, мог очистить свою память, стряхнуть знакомое оцепенение. Опустив голову, я энергично поплыл к островку с часовней, выстроенной в скале. В лужице стекающей воды я лежал вниз лицом на горячем камне, прижавшись к нему грудью, ногами, животом, ладонями, прогреваясь на солнце. Вода высыхала, оставляя налет соли, стягивающей кожу, словно на меня наваливалось само небо. Небо, вода, тепло, ветер, камень подо мной. Мне хотелось удержать это, проникнуть в это. Или вобрать это в себя.

Школьные автобусы походили на те, что останавливаются перед Трокадеро, изрыгая на эспланаду туристов. Здоровые такие, с удобными откидывающимися сиденьями. Целый парк автобусов. Школа придумала автобусные стоянки, определенные места в каждом округе, где вас подбирают автобусы. В первый школьный день по всему городу нервничающие родители стояли на тротуарах, держа за руки своих детей и дожидаясь автобусов.

В то первое утро я ждал один, очень уверенный в себе, и когда автобус подошел, поднялся в него и обнаружил, что он набит американцами. Не представляю, почему меня это изумило. Ситуация всегда повторялась, где бы я ни жил. Я столько времени провел в городе самостоятельно, общаясь по-французски, что совершенно забыл, в какой школе буду учиться.

Обычно из аэропорта нас сразу везли в огороженный поселок, где, мы знали, будет приветствие от посольства, вечеринка у соседей, разъяснение насчет школы. Я ни на минуту не мог забыть, что иностранец, поэтому меня везде возят, изолируют. Я испытал жуткий шок, когда поднялся в автобус и увидел этих детей — в той самой одежде, говорящих на том самом языке.

Бейсболки, развернутые козырьком назад, «никсовские» майки и так далее. Обычное американское дерьмо. Я отыскал себе место и, прислонившись головой к стеклу, слушал все те же разговоры.

Откуда ты? А где ты жила до этого? Ты говоришь по-французски? Нравится тебе здесь? Ты знаешь Джона? Ты познакомилась с Келли? Как прошло лето? Ты видел Джулию? Бен такой симпатичный. И так далее и так далее.

Я сразу устал от этого. Здесь было еще хуже, пока мы ехали через город, собирая по пути других школьников. Мне не хотелось иметь с ними ничего общего. Я хотел еще больше узнать Париж, обзавестись друзьями-парижанами, сбежать из этого мира. Впервые в жизни я был уверен, что сумею стать местным, сумею раствориться в этом городе, сумею незамеченным передвигаться по улицам, а это — международная школа, автобус — очередной американский ярлык.

Одна сторона школьной ограды представляла собой черные металлические ворота. Мы свернули на парковку и пристроились за другими автобусами, которые останавливались у тротуара, чтобы высадить учащихся.

Можно было представить, что Международная французская школа окажется ансамблем из красивых зданий, увитых плющом, лужаек и, возможно, готической колокольни. Что-то академическое, величественное, храм науки. Мне рисовалось нечто традиционное, элегантное.

Школа напомнила учреждения по выдаче виз, прививочные центры в Африке, ветшающие больницы. От нее несло бюрократией и рутиной. Поучившись во многих из таких школ, я привык к бурному потоку говорящих по-английски подростков в американской униформе — «Гэп», «Банана рипаблик», «Найк», «Аберкромби-и-Финч» и так далее.

А я был уверен, что эта школа окажется чем-то прекрасным.

В фойе стоял высокий мужчина с забранными в хвост седыми волосами и в очках и громко руководил движением:

— Пожалуйста, проходите по коридору в актовый зал. Не спешите искать свои шкафчики, просто пройдите по коридору, найдите себе место и сядьте.

Костюм у него был мятый, и руками он размахивал так, словно разводил по ангарам самолеты.

— Пожалуйста, не останавливайтесь у своих шкафчиков. Идите в актовый зал. Что я только что сказал… Что я только что сказал?

В актовом зале скопление из нескольких сотен стульев спускалось к большой сцене. Я нашел свободное место в проходе. Знакомые между собой школьники обсуждали прошедшее лето, сплетничали, искали в толпе знакомые лица, людей, которым надо улыбнуться, людей, которых надо ненавидеть, и так далее. Повсюду одно и то же представление. Первый день в школе, обычные слухи, обычное деление на группировки.

— Прошу всех сесть. Это не займет много времени. Пожалуйста. Тихо. Все. Все.

Это универсальный язык, которым пользуются директора школ, ректоры. Как бы они ни назывались, те же интонации, тот же ритм, те же техники воздействия. Все. Крохотная пауза. Все. Наверное, это заученный код. Что-то вроде молитвы о тишине. И поразительно, зал стихает.

— Меня зовут Пол Спенсер. Я директор старших классов. Многих из вас я знаю и очень многих — не знаю.

— Как дела, Спенс? — крикнул кто-то с галерки.

Мистер Спенсер улыбнулся:

— Очевидно, кое-кто из вас с энтузиазмом вступает в новый учебный год. Это хорошо. Действительно, хотя меня и зовут мистер Спенсер, в широких кругах я известен как Спенс. Можете называть меня, как вам больше нравится.

Спенс продолжил свою речь. Нас приветствовали, ободряли, информировали, снова приветствовали и ободряли, а затем отпустили на занятия. Про Францию в его выступлении ничего не было. Ничего о городе и его связи со школой или о том, насколько нам повезло здесь находиться, или какая это честь — учиться в таком городе, как Париж. Во вступительной речи ничего не прозвучало о том, каким образом Париж станет неотъемлемой частью нашего образования, о том, каким образом искусство, культура, язык и кухня будут вплетены в наше ежедневное пребывание в Международной французской школе. И именно это больше всего запомнилось мне из того первого утра — приземленность встречи и то, что город, в который я влюбился, был полностью проигнорирован. Город не имел никакого отношения к школе.

МФШ была отдельной страной.

Вначале всегда хорошо. Ты преодолеваешь шок раннего вставания. Радуешься, что выходишь из дому вместе с уборщиками улиц. Тебе приятна утренняя прохлада. Ты один из первых в булочной, pain aux raisins[11] еще теплый. Достаточно вылезти из постели, чтобы обрадоваться возвращению.

Все твои планы. Изменения, которые ты внесешь. Ты отдохнувший, тебя переполняет энтузиазм, ты — как эти дети с их новыми тетрадками, их обещаниями быть лучше.

Каждый сентябрь мы даем одни и те же обещания.

Ты стоишь перед своим классом и говоришь, чего от них хочешь. Говоришь серьезно, откровенно и веришь в свои слова. Ну, или я верил. Сентябрь — и год только начинается.

Если проявишь мягкость на старте — утонешь. Поэтому ты очаровываешь их жесткостью, взглядом усмиряя болтунов, осаживая заводил. Ты даешь им ответственность и свободу. Показываешь, что они тебе не безразличны, что ты любишь свою работу. Даешь им понять, что любишь книги, идеи, учебу, философию, все, что угодно. Задаешься вопросом: не связано ли удовольствие от возвращения в школу исключительно с возможностью поактерствовать, с тем, что тебя обожают? Спрашиваешь себя, не является ли преподавание, то преподавание, которым занимаешься ты, всего лишь созданием себе популярности? Ты знаешь свою аудиторию. Знаешь, на что способен. Ты ничего не можешь с собой поделать.

Начинаешь ты всегда одинаково. Стоишь на сцене, подавая себя, радуясь, что снова в классе. Что не свидетельствует против твоей веры в преподавание, потому что ты веришь. Немного есть вещей, в которые ты веришь больше, и ты хочешь сделать что-то хорошее. Но одновременно происходит и это чудо: ты стоишь перед группой людей, которые тебя любят и считают сильным и мудрым.

Все это внимание — ему трудно сопротивляться. И если честен, то признаешь, что еще до того, как стать учителем, ты представлял себе почтение учеников, свою способность соблазнять, истории, которые ты расскажешь, мудрость, которой поделишься. Ты знаешь, что преподавание — это сочетание театра и любви, эгоизма и веры. Знаешь, что гораздо важнее не предмет, который ты преподаешь, а то, как ты его используешь.

Я вижу их лица, их рюкзаки, одежду, тетради.

Кара Ли, тихая, задумчивая кореянка, любительница сидеть на задней парте. Ариэль Дэвис, странная, надменная, убийственно сексуальная девушка с длинными черными волосами. Джейн Вудхаус, которая однажды пришла в школу с ангельскими крыльями и все свои заявления начинала словами: «Не знаю, что я тут хочу сказать». Абдул аль-Мади, нервный и болезненно неуклюжий. Хала Бедави, грациозная и улыбающаяся, умнейшая ливанка, которая понимает все на двадцать минут раньше остальных. Колин Уайт, грубый жилистый паренек из Дублина, казался совершенно не на месте в МФШ. Он источал скрытую жестокость, какой я не видел в дорогих международных школах. Альдо «как-то там», который старался сесть как можно ближе к Ариэль и всегда с ней соглашался. Она издевалась над ним, то одаряла, то лишала внимания, в зависимости от настроения. Рик Томпкинс, сильный, самонадеянный футболист, и еще красивая Лили Бревет с косами и тяжелой грудью.

Как-то в начале того года она нарисовала на доске переплетение линий. Я скопировал их в свою тетрадь, которая до сих пор у меня. В те месяцы я записывал все, что мог. Представлял, будто снимаю фильм: с деревьев за полем камера перемещается в класс. Мистер Силвер сидит за столом. А потом он поднимает глаза. И — начинает.

Я слушал. Зарисовывал. День за днем записывал диалоги, и теперь это служит затейливой картой.

На первой странице вот что:

Далее под этим рисунком я поместил тот же рисунок, но на сей раз поверх него начертил сетку.

Вот как это выглядит по нашему убеждению.

— Экзистенциалисты более или менее верят, что человеческий мир таков. — Он указал на эти каракули. — Что говорит Сартр о вскрывателе писем?

Впервые он задал классу прямой вопрос. Не помню, знал ли я, что сказал Сартр о том, кто вскрывает письма, но знаю, что не я отвечал на этот вопрос.

Руку поднял Колин Уайт.

— Ты Колин, верно?

— Да, сэр.

— Два момента, прежде чем ты ответишь на мой вопрос. Первое: не нужно поднимать руку, и второе: пожалуйста, не называй меня «сэр». У меня от этого мурашки бегут по спине.

Мы засмеялись.

— Сартр не говорит о вскрывателе писем, сэр, он говорит о ноже для разрезания бумаг.

Мистер Силвер с улыбкой кивнул:

— Правильно, Колин. Спасибо за точность. Но ты ведь понимаешь, что это два названия одного и того же предмета?

— Да, сэр.

— Тогда в чем смысл?

— Вы просили поправлять вас, сэр.

— Действительно, просил. Также я просил не называть меня «сэр», и однако же ты сделал это трижды после моей просьбы.

— Привычка, сэр. Простите.

Я запомнил разговор, потому что мистер Силвер пошел на поводу у Колина. Было бы гораздо легче отмахнуться, проигнорировать вопросы, велеть замолчать. Но он соблюдал правила игры. Учителя, из моего опыта, ничего подобного не делали. Они не перешучивались с классным клоуном. Они всегда пытались, пока не прозвенел звонок, чего-то добиться. Им недоставало уверенности рискнуть и поддаться на хитрость одного из нас.

Мистер Силвер, похоже, не стремился ничего добиться. Казалось, его не заботит необходимость разобраться с главой или хотя бы закончить начатый разговор.

— А что значит этот рисунок, мистер Силвер? — спросила Хала, выведенная из себя их беседой.

Он улыбнулся ей и снова повернулся к Колину:

— Мы закончили?

Колин кивнул.

— Прежде чем займемся рисунком, давайте разберемся с ножом для разрезания бумаг, если точно придерживаться перевода. Хала, что Сартр говорит о ноже для разрезания бумаг?

— Он говорит, что нож для разрезания бумаг, — улыбнулась она ему, заигрывая, — обладает сущностью прежде своего существования.

— Совершенно верно. В отличие?

— В отличие от меня.

— То есть?

— То есть, согласно Сартру, мы не обладаем сущностью до своего существования. То есть мы в отличие от вскрывателя писем или ножа для разрезания бумаг находимся здесь без заранее известного плана, для чего мы здесь.

Мистер Силвер медленно кивнул и улыбнулся Хале.

— Совершенно верно, — произнес он и выдержал театральную паузу. — А почему вообще это важно или интересно? Почему нам следует об этом думать? В чем смысл данной идеи? Какое отношение она имеет к вашей жизни? Почему у Сартра были причины защищать экзистенциализм? Ведь цель этой лекции прежде всего защита экзистенциализма.

Колин немедленно ответил:

— Почему мы обязаны как должное воспринимать, что это нам вообще интересно? Почему нам следует об этом думать? Что есть какой-то смысл? Что это имеет какое-то отношение к нашей жизни?

Колин откинулся, сложив на груди свои тонкие руки.

Мистер Силвер посмотрел на Колина. Мы все наблюдали за ним. Он выдержал взгляд Колина, а потом на его губах медленно появилась слабая улыбка.

— Кто-нибудь хочет ответить на вопросы Колина?

— Потому, приятель, что это, во-первых, полностью отрицает существование Бога.

Это сказала Лили, сидящая рядом со мной и перерисовывающая к себе в тетрадь загогулины с доски. Лили носила длинные юбки в стиле хиппи и огромные свитера, ходила с сумкой из джута и каждый раз по-новому заплетала косы. Она посмотрела на свой рисунок и покачала головой.

— Как тебя зовут?

Она ответила, по-прежнему глядя в тетрадь. Щеки у нее вспыхнули, словно от смущения за эту вспышку страсти.

— Продолжай, Лили, — велел он, глядя на Колина, который уставился в потолок.

Она набрала воздуха и впервые посмотрела прямо на Колина. Ждала встретиться с ним взглядом, и когда это произошло, он пожал плечами и вызывающе расширил глаза.

— Послушай, приятель. Если до нашего рождения для нас нет плана, тогда либо Бог не существует, либо Ему плевать на нас с высокой колокольни. Простите.

Силвер покачал головой:

— Продолжай. Скажи, что считаешь нужным.

— Хорошо. Итак, если у Бога нет для нас плана или Его вообще нет, тогда множество людей в полном дерьме. Это во-первых. А во-вторых, если Сартр прав и мы находимся здесь без причины, тогда мы вообще в полной заднице. Простите.

Мы засмеялись, завороженные новизной сквернословия в классе. Силвер пожал плечами:

— Кто-нибудь может еще что-то добавить? Лили права? Давайте ради нашей дискуссии допустим, что Сартр прав, что плана нет и даже нет Бога. Тогда, как утверждает Лили, мы «вообще в полной заднице»?

Сидящий в центре класса Абдул аль-Мади, с широко раскрытыми глазами и нервный, кивнул.

Силвер повернулся к нему.

— Кажется, тебя это заинтересовало. Назови свое имя.

— Абдул, — тихо ответил он. — И… э… я не понимаю, что вы тут говорите, честно. Бог существует, и недостойно утверждать, что Его нет. План точно есть. Это написано. В смысле он написан.

— О Боже, — пробормотала со своего места Хала.

— Продолжай, — подбодрил его Силвер.

— Ну, это все.

— Единственный человек, который заявляет, что Бог не существует, это Сартр. Мы всего лишь используем возможность его правоты, чтобы понять его философию.

— Но Он существует.

— О Боже, — повторила Хала.

— Хала? — повернулся к ней Силвер.

— Абдул, есть возможность того, что Он не существует, — настаивала она.

Абдул несколько раз кивнул, громко выдохнул через рот, но промолчал.

— Абдул, — обратился к нему мистер Силвер, — я не утверждаю, что Бог существует или не существует. Мы исследуем чьи-то идеи, пытаемся понять их последствия и так далее. Важно рассмотреть точку зрения других людей, ты так не считаешь?

Он ничего не сказал. Хала, похоже, готова была взорваться. Колин ухмыльнулся. Я пристально смотрел на Силвера. Ариэль играла своими волосами и закатывала глаза, глядя на Альдо. Альдо усмехнулся и убрал с глаз волосы. Кара сочувственно смотрела на Абдула. Джейн делала вид, будто читает Сартра. Лили с изяществом водила ручкой по бумаге, а Рик, прищурившись, смотрел на Абдула.

— Посмотри на доску. Это, по мнению Сартра, то, во что мы рождаемся. Помни: я не утверждаю, что он прав или ошибается, а только, Абдул, пытаюсь разъяснить его идеи. Бессмысленную жизнь, лишенную порядка. Мы рождаемся в этот мир без особой цели. Никто не сказал: «Хм, я знаю, что мне нужно для этого дела, мне нужна женщина, и — раз! — женщина создана». Вот так появляется вскрыватель писем. Но не так, по мнению Сартра, рождаются человеческие существа. К сведению, я не стану предварять каждое свое утверждение словами «по мнению Сартра». Как вы понимаете, если только я специально не оговорю этого, я объясняю его точку зрения и точку зрения всех, кого мы будем обсуждать. Прошу вас, вернувшись домой, не говорить родителям, что я безбожный язычник, который хочет убедить вас, что ваши верования абсурдны.

Рассмеялись все, кроме Абдула, который сидел, снова и снова кивая. Таким странным образом он выражал свое несогласие, но так уж он делал.

— Итак, вот проблема: мы рождены, и нам предоставлено самим определять смысл, то есть: «L’homme est condamné á etre libre». Кто-нибудь говорит по-французски?

Я поднял руку.

— Гилад. Переведи для нас, пожалуйста.

— Человек обречен быть свободным.

— Хорошо. Что, по-твоему, это означает?

Я почувствовал, как быстрее забилось сердце, кровь бросилась мне в лицо.

— Попробуй, Гилад.

— Выбор — это проклятие.

— Чепуха. — Опять Колин.

Силвер не обратил на него внимания.

— Почему это будет проклятием? — спросил он.

Я помню его взгляд, устремленный на меня. Я смутился. Мне хотелось убежать, но я испытывал настойчивое желание защитить мистера Силвера.

— По мнению Сартра? — спросил я.

— Для начала.

— Думаю, потому что если Бога нет и мы свободны в принятии решений, тогда мы также и отвечаем за эти решения.

Он улыбнулся мне, я уверен, с гордостью. Кивнул;

— Прекрасно сказано. — Мгновение смотрел на меня, потом продолжил: — Но тогда, если Бога нет и мы отвечаем за свои решения, почему это будет проклятием?

— Потому что во всем, что мы делаем, виноваты мы сами, — сказал Рик, прищурившись на рисунки на доске.

— Почему это наша вина? Я так не считаю, — заявила Ариэль.

— Ну, если Бог не существует, тогда это не Его вина, — продолжил Рик.

— Но это не единственные варианты. А как же наши родители, окружение, наши семьи, места, где мы родились, болезни, увечья? Разве не смехотворно утверждать, что это вина или Бога, или наша?

— Он не об этом говорит, — вмешался я.

Она повернулась ко мне.

— Что? — Ее, видимо, поразило, что я ей противоречу.

Я подумал о том, как мне хочется к ней прикоснуться.

Силвер сел на свой стол, скрестил руки на груди и изучал нас.

— Рик только сказал… Рик, правильно? — уточнил я.

Рик отвлекся от доски и смотрел на меня так, как до этого смотрел на рисунки.

— Рик сказал, что все, что мы делаем, наша вина. Что кажется мне абсолютно правильным. Не важно, как зарабатывают на жизнь наши родители, или где мы выросли, или какими болезнями переболели. Мы все равно отвечаем за то, что делаем.

— Как скажешь, — буркнула Ариэль.

Силвер оттолкнулся от стола и холодно посмотрел на Ариэль.

— Назови еще раз свое имя, — произнес он.

— Ариэль, мистер Силвер. — Она вроде удивилась, что он не помнит.

— Ариэль, да. Ты можешь соглашаться или нет с Гиладом, но «как скажешь» — ответ неподходящий. Гилад объяснял ясно и вежливо. То, как ты отмахнулась от его замечаний, говорит лишь о твоих собственных недостатках. Больше так не делай. Пожалуйста.

Последовала долгая пауза. Бледное лицо Ариэль сделалось красным.

— Если можешь сказать что-то по делу, пожалуйста, скажи.

Она поджала губы и, сдвинув брови, посмотрела на Силвера.

— Ладно, ладно. — Она улыбнулась ему. — Простите, вы правы.

— Так что же все-таки насчет рисунков? — спросила Лили.

Силвер засмеялся.

— Этот рисунок, — сказал он, отведя наконец взгляд от Ариэль, — изображает человеческую жизнь — дезорганизованную, бессмысленную, бесцельную, незначительную и не имеющую порядка.

— Какой облом, — заметила Лили.

— Может быть. — Учитель нарисовал поверх хаоса решетку. — А что это?

Я знал. Смотрел на него, молясь, чтобы он спросил меня. И он спросил.

— Это то, что, по нашему представлению, является жизнью, — ответил я.

— То есть?

— О! — воскликнула Хала. — Например, религия эта решетка.

— Продолжай.

Лили оторвалась от своего рисунка.

— То есть все то, что мы делаем… едим, держа вилку в левой руке, а нож — в правой. Вся эта бодяга и есть решетка?

Он улыбнулся:

— Что еще?

— Колледж. Работа. Законы. Ранги, — со злостью перечислял Рик, глядя на решетку.

— Ну и что? Разве этого не существует?

— Существует. Очень даже существует, — опять подала голос Хала. — Просто существует потому, что мы заставляем все это существовать. То есть мы создаем законы, чтобы нам казалось, что все имеет смысл. Мы любим, чтобы во всем был порядок. В этом все и дело с религией, Абдул. Религия заставляет нас чувствовать, что все упорядочено. Что все имеет смысл. Что другого ответа нет.

— А другого ответа и нет, — сказал, глядя в свою тетрадь, Абдул.

Затем прозвенел звонок, и внизу первой страницы я написал: «Абдул сказал, что другого ответа нет».

— Хороший урок, — подытожил мистер Силвер, прислонившись к своему столу. — До завтра. Возвращайтесь сердитыми.

Когда я посмотрел на него, он мне улыбнулся.

Остаток дня я почти не разговаривал. На других уроках меня ни о чем не спросили, кроме моего имени.

Свой ленч я съел в одиночестве на скамейке для пикников под сосной. Мимо прошел, кивнув мне, Рик.

Когда в коридоре я встретился с Лили, она улыбнулась:

— Эй, приятель…

В автобусе я сидел один. Мне было не по себе. Я нервничал. Я влюбился, как влюбляются в актера или в парня с гитарой на сцене. Это происходит мгновенно и сочетает в себе ревность и желание. Потребность. Ты хочешь полностью себя изменить.

В тот день, шагая по бульвару от автобусной остановки, я хотел им обладать. Быть им. Чтобы он еще раз мне улыбнулся. Я хотел быть прав. Хотел воевать за него.

Я сражался бы за него против любого, кто не стал бы этого делать. Это было несложно. В начале любовь всегда проста.

Я думала о нем все лето. Все время, пока находилась в нашем доме в Биаррице. Думала о нем каждый божий день. Поначалу я была как во сне, но скоро это закончилось, и я просто чувствовала одиночество и неловкость. Без конца прокручивала в голове события того вечера, морщась при вспоминании о своем поведении. Целыми днями я лежала на пляже, преисполненная решимости быть красивой, когда вернусь в школу. На несколько дней к нам приехала моя сестра, и я едва не рассказала ей о случившемся. Ариэль со своей семьей была в Штатах. Я по ней не скучала.

За исключением времени, когда с нами жила сестра, я в основном пребывала в одиночестве. Иногда обедала с матерью. Но старалась ее избегать. Она стала вырезать из «Вога» фотографии и оставлять их на моей кровати. Я возвращалась с пляжа и находила их там. Никакой записки, ничего. Только смотрящие на меня модели. Я их выбрасывала, а назавтра они снова появлялись. Она никогда ничего об этом не говорила, я тоже. Но когда это началось, я постаралась полностью ее избегать.

Честно говоря, о сексе я никогда много не думала. То есть я хочу сказать, что секс меня не интересовал. Я никогда не испытывала настоящего желания. Он был частью моей жизни в том смысле, что являлся постоянной темой разговоров в школе и с Ариэль, но физически не имел ко мне отношения. Ариэль без конца говорила о своей сексуальной озабоченности. Я ничего подобного не испытывала. То есть до Колина секс был абстракцией. А затем, после всего, я долго почти не чувствовала своего тела. Оно было безжизненным.

Я никогда не мастурбировала. Никогда не испытывала оргазм. Никогда. До лета, когда ночью, в постели, слушая океан, начала о нем думать. А потом, днем, прижимая пальцы к горячему песку, представляла, как он меня целует. Лежа на полотенце, я среди бела дня воображала его руки на своем теле и чувствовала вспышку, тепло, поднимающееся по бедрам, жар между ног, пульсирующие соски. Я жаждала. Всем своим существом, постоянно.

я обедал за столом для пикников под сосной, когда напротив меня сел Мазин. За лето он подрос и казался значительно старше.

— Черт, я скучаю по вашим занятиям. Английский я теперь ненавижу. Скука смертная.

— Не преувеличивай, Маз. Потерпи, привыкнешь. Не спеши с выводами.

— Нет, приятель. Мне там ловить нечего. Мы не обсуждаем, как бы это сказать, разные веши. Только разбираем абзац за абзацем и прочая чушь. Я скучаю по нашим разговорам.

— Но сейчас мы как раз с тобой разговариваем.

— Ну да, в перерыве между занятиями. Слабое утешение.

— Мне лестно, что ты проводишь свой перерыв со мной, Маз.

— Да, но только не очень-то обольщайтесь. Во всяком случае, Силвер, школа — это пустая трата времени.

— Моркови?

— Нет, приятель, не хочу я моркови. Я хочу знать, почему бы мне не уехать в Лос-Анджелес и не собрать там группу?

— А кто говорит, что ехать не стоит?

— Я вас умоляю. Да все!

— Значит, ты понимаешь, что это банальный разговор? Ты знаешь все, что я собираюсь тебе сказать. Скучнее некуда.

— Нет, не знаю. Это вы-то — скучнее некуда? Что вы имеете в виду?

— Ты все уже не раз слышал, Маз.

— Ой, ну хватит. Скажите мне. Пожалуйста.

— Мне нечего тебе сказать. Ты хочешь уехать в Лос-Анджелес и создать там группу? Поезжай. В противном случае заткнись и делай уроки.

— Это все? Это ваш совет?

— Ты просил совета?

— А разве непонятно?

— Послушай, Маз, я говорил это тысячу раз. Делай, что считаешь правильным. Но делай, а не говори об этом. Ты понимаешь?

— Значит, вы советуете бросить школу?

Я рассмеялся.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я.

— Да.

— Может, переезд в Лос-Анджелес и превращение в рок-звезду — не лучшая альтернатива выполнению домашних заданий.

Он поднялся, с улыбкой глядя на меня.

— Я рад, старина, что мы по-прежнему можем вот так поговорить. Вы никогда меня не подводили. Мне пора на урок. Я сообщу вам, если решу перебраться в Лос-Анджелес. — Он основательно потряс мне руку. Объятия кончились. — Мир, мистер Силвер.

Все лето я провела загорая и думая о нем. Я почти не ела. Загорела до черноты. Все говорили, что я выгляжу потрясающе. Когда к нам на несколько дней заехал отец, он поцеловал меня в лоб и сказал, что я красавица.

Даже моя мать. В первый школьный день я спустилась вниз в свободном черном расшитом топе, который она купила мне у Изабель Маран. И в руках у меня была сумка, тоже ее подарок: не рюкзак, а женская сумка, прелестная, кожаная, от Жерома Дрейфуса, абсолютно непрактичная и совершенно в мамином духе.

Я сошла по ступенькам, и она обернулась.

— Oh, Marie, — сказала она. Прижала ладони к щекам и сияла. — Oh, Marie, qu’est ce que t’es belle, ma chèrie! Mon Dieu, qu’est ce que t’es belle[23].

Я подумала, что она сейчас заплачет. И может, она и всплакнула. Подошла и поцеловала меня.

— Oh la la, Marie. Oh la la. T’es belle[24].

Я была так счастлива в то утро. Мы вместе пили кофе с тартинками, и казалось, будто все изменится. Словно мы праздновали мою жизнь, которая отныне и навеки будет совершенной. Теперь я была красива. И в школе меня ждал этот человек, этот мужчина, этот нежный мужчина.

Он стоял там с кожаной сумкой через плечо. Я видел его, когда он входил в школу, убирая на место книгу или журнал, и наблюдал, как он застегивает ремешки. Этот парень ничего не упускал, обращал внимание на каждую деталь, не отступал от своей роли. Я никогда не видел у него уродливых вещей. Он никогда не появился бы в школе с нейлоновым рюкзаком или со старой компьютерной сумкой, как делали другие учителя.

В то утро я увидел эту сумку и понял, что это он. Я пытался придумать, что бы такое сказать, если подойду к нему. Ехать в поезде было долго, и я не представлял, что все это время можно сидеть с ним.

Духу у меня не хватило. Когда на станцию с грохотом ворвался поезд, я почувствовал разочарование. Я стоял лицом к двигавшемуся составу и увидел, как тот тип, который бродил неподалеку, разговаривая сам с собой, рванул к Силверу. Я произнес: «Нет». Я сказал это вслух, вытаращив глаза. Движение вокруг замедлилось. Я увидел, как от удара тот мужчина сильно выгнулся, переломившись в пояснице так, что его тело уподобилось сложенному луку. Он застал его врасплох. Руки взметнулись вверх, голова откинулась назад, и он полетел вперед. Последовал тяжелый удар, и очень быстро он исчез под поездом.

Я был уверен, что это Силвер. Когда же увидел его на платформе, то сначала меня на мгновение захлестнула радость, потому что погиб не он, да, но в основном потому, что произошедшее означало: теперь нам придется заговорить друг с другом. Теперь между нами что-то будет, это свяжет нас.

Он повел меня в кафе напротив Люксембургского сада. «О пти Суис». Мы сели за столик и заказали кофе. Я притворялся, будто случившееся произвело на меня большее впечатление, чем на самом деле. Так волнительно было сидеть с ним там, будто два друга пьют кофе. Я знал, что должен что-то чувствовать. Печаль или шок. Я немного в это поиграл, и это помогало мне держаться естественно во время долгого молчания. Я смотрел на стол и пытался придумать что-нибудь важное и интересное, что-нибудь впечатляющее для разговора с мистером Силвером. Он принимал это за печаль и пытался меня успокоить.

Не хочу сказать, будто случившееся меня не напугало. Насилие было тошнотворным. Его быстрота, случайность, все это ужасно. Но я был благодарен за то, что находился там, за возникшую между нами связь. Я ни на что это не променял бы. Даже на жизнь того человека. Это принадлежало нам, исключительное, невероятное, пугающее, и это связывало меня с ним так, как ни с кем из остальных учеников. Я не отказался бы от этого. Ни за что.

Помню, мне было интересно, почему он не пошевелился, почему ничего не сделал, почему стоял там и смотрел, застыв на месте.

Спал я урывками и, наконец сдавшись, встал в пять. Темная синь утреннего неба. Луна, гаснущие звезды.

Людей на улицах было очень мало. Я зашел в «Картон» и купил «pain aux raisins» у женщины без чувства юмора, которая сделала вид, что не знает меня. Я прошел по улице Ансьен-Комеди мимо спящих на решетке бездомных, пересек бульвар Сен-Жермен, купил «Либерасьон» и спустился в метро. На платформе я стоял один. На противоположной платформе спал на полу мужчина, спиной ко мне. Валялась бутылка, вино черной лужицей разлилось у его коленей.

Заслышав далеко в туннеле поезд, я повернулся и стал смотреть, как он вырывается из темноты. Он изогнулся дугой навстречу мне и влетел на станцию. Когда он остановился, я ощутил холодок головокружения, словно стоял на крыше очень высокого здания, глядя на улицу внизу. В вагоне было пусто. Я достал пачку материалов, подготовленных для семинара, и попытался читать.

Когда я приехал в школу, кафедра была закрыта. Войдя туда первым, я не стал включать флуоресцентные лампы, включил только свою настольную и приготовил в кофеварке целую емкость кофе. Снаружи начало розоветь небо. Трава на лужайке была покрыта инеем. Я сел за свой стол с газетой и чашкой кофе и позавтракал.

Соединенные Штаты готовились к вторжению в Ирак. По всей Европе протестовали, и на ближайшие выходные была запланирована огромная манифестация.

На последних страницах газеты была помещена коротенькая заметка о случившемся на станции «Одеон» накануне. Бездомный столкнул под поезд тридцатидвухлетнего Кристофа Жоливе, руководителя отдела маркетинга из Нанта. К моменту прибытия спасательных служб он был мертв. Из керамического стаканчика у себя на столе я взял ножницы и аккуратно вырезал заметку.

Прозвенел звонок, предупреждающий, что до начала занятий осталось пятнадцать минут. Я собрал свои вещи и пошел по коридору в класс. Утренний свет уже наполнял помещение. На чистой доске я написал цитату дня и стал ждать звонка на урок.

Сам он меня в ответ не пригласил. Я все ждала, но он так и не позвонил. Улыбался мне в коридорах и, может, держался чуть более игриво, но лишь самую малость. С этой своей снисходительной улыбочкой. Иногда я отправляла ему сообщение. Писала, что он хорошо выглядит сегодня: «Мне нравится свитер, в котором ты сегодня», или что-то подобное. И он отвечал. Писал, что я тоже хорошо выгляжу. И больше ничего, так твою растак. Это сводило меня с ума. Я не знала, куда себя деть. Начала отчаиваться. Начала фантазировать.

Я представляла, как он звонит и приглашает меня к себе. Иногда я посылала эсэмэски, когда была пьяна. Предлагала прийти, но он отвечал отказом. Мол, неподходящее время. Не знаю. Может, у него была девушка или другие препятствия.

«Пожалуйста, — написала я. — Пожалуйста».

Он ответил: «Мари, это слишком опасно».

Поэтому я начала слать ему сексуальные сообщения: «Я хочу, чтобы ты меня трахнул».

Потом стала писать как можно вульгарнее. Я писала, а он отвечал. Он всегда отвечал: «Напиши, чего именно ты хочешь».

И вот тогда я и начала лгать. Говорила Ариэль, что постоянно с ним встречаюсь. Стала показывать ей сообщения. Писала их, сидя напротив нее, и мы ждали его ответов.

Иногда писала она, выдавая себя за меня: «Скажи, что ты хочешь сделать».

И он говорил мне, и в тех сообщениях не было никакой нежности. Совсем никакой. И все равно он не позволял мне приходить.

До этого семинара я не читал Шекспира. До Силвера я шел обычным путем — «Клиффноутс», «Спаркноутс», «Классикноутс». Читаешь краткое содержание главы, анализ, и готово дело. Не нужно даже читать саму вещь. Шекспир всегда казался мне чрезмерным трудом. Но то, как он говорил, как двигался по классу… этот парень либо фантастический актер, либо верил в то, что говорил. Такое не часто встретишь.

Учителя в кино всегда вспрыгивают на стол и жертвуют жизнью ради своих учеников и своей любви к литературе, но, по правде, ты редко встречаешь неравнодушного учителя. Это просто нереально.

Сколько людей могут год за годом входить в класс и рыдать над «Одой на греческую урну»? Вот почему часто нет более унылых людей, чем те, которые остаются. Это никак не связано с возрастом. Они остаются в силу своего характера — ожесточенные, скучающие, недостаточно амбициозные, одинокие и слегка ненормальные. За небольшим исключением это люди, способные остаться в школе. Вот чего стоит полжизни, отданной учительству. Те же, кто неравнодушен, кто любит свой предмет, своих учеников, кто прежде всего любит преподавать, — они редко остаются. Примерно так объяснила мне мама в Сенегале, когда мисс Мариама потеряла работу.

— Люди считают, учителей легко заменить, — сказала она. — Но это верно только по отношению к плохим учителям.

Мистер Силвер был первым человеком, в которого я влюбился. О сексуальном желании здесь речь не шла. А может, и шла. Трудно сказать. Всякий раз, когда любишь так напряженно, всякий раз, когда так сильно хочешь, чтобы тебя любили, сексуальное желание всегда присутствует. А когда тебе семнадцать или восемнадцать лет, все имеет отношение к сексу. После мисс Мариамы я ничего ни к одному из учителей не испытывал. Для себя хотел всего, чего, похоже, хотел для нас он — жить увлеченно, принимать что-то, хоть что-то, близко к сердцу, ощущать сиюминутность времени, жаждать, стремиться. Тогда это не казалось пустой риторикой. Я и сейчас думаю, что это правда. Он верил во все это, без дураков.

Когда тем октябрем мы начали изучать «Гамлета», я очень волновался. Он попросил нас прочесть за выходные всю пьесу. Это пришлось мне по душе. Позволило почувствовать себя взрослым. Заставило ощутить, будто я могу прочесть «Гамлета» за выходные. В воскресенье я сел на солнце в Люксембургском саду на один из тамошних зеленых металлических стульев. Замотал шею толстым шарфом и поднял воротник пальто. Я прочел всю пьесу за один присест. Сделал перерыв, чтобы съесть сандвич, а потом продолжил.

— Пойдите сядьте где-нибудь в кафе и читайте эту пьесу, — посоветовал он нам. — Закажите себе кофе. Захватите ручку.

Он сказал об этом, как о вещах очевидных, словно так поступил бы любой нормальный человек. Но они были неочевидны для большинства из нас. Хотя я знакомился с Парижем самостоятельно, хотя время от времени сидел один на берегу реки, но когда это же предлагал он, все звучало по-иному: было бы безумием не послушаться. И потому многие из нас, те, кто его любил, поступили, как он просил. И мы почувствовали себя значительными, раскрепощенными. Мы казались себе художниками и поэтами, ощущали себя взрослыми, когда сидели с книгами в руках и с переживаниями. И когда мы снова пришли в школу, сколько из нас молилось про себя, чтобы он спросил, что мы делали в выходные? Не только прочитали ли мы, но и где. А это уже кое-что.

— Пойдите в Люксембургский сад, — сказал он. — Найдите свободный стул, они такие красивые, сядьте на солнце и читайте. Понаблюдайте за людьми, съешьте сандвич, оставьте свои дома. Это же так здорово!

Я так и поступил. И начал носить шарф.

Мне не терпелось прийти в школу. Я представлял наши беседы. Готовил реплики. Я хотел обсуждать «Гамлета». Никакое другое место не представляло для меня интереса.

Из моей тетради:

27 октября

— Так о чем же эта пьеса? — Он обвел класс взглядом. Поднял брови.

Рик нетерпеливо вздохнул.

— Ну, она про этого парня… Гамлета и, как его…

— Скажи мне, — перебил Силвер, — о чем она, не пересказывая историю. Сюжет меня не интересует. Я хочу знать, о чем пьеса.

— Да, понятно. Ну, она про этого парня…

— Рик, скажи мне, о чем пьеса.

— Но она же про этого парня, — произнес Абдул, уставившись в пустую тетрадь перед собой.

— Я не согласен. — Силвер посмотрел на Абдула.

— Как скажете, — буркнула себе под нос Ариэль.

Не отводя глаз от Абдула, Силвер произнес резко:

— Выйди.

Абдул вскинул голову, его глаза расширились.

— Ариэль, выйди из класса.

— Простите?

Наконец он перевел взгляд на нее и повторил, делая паузы между словами:

— Выйди из класса.

Мы молчали. Это было похоже на экстаз. Альдо с открытым ртом посмотрел на Ариэль, на Силвера и снова на Ариэль.

— Вы серьезно?

Он смотрел на нее со смесью настойчивости и злости, какой я никогда у него не видел. Он совершенно переменился.

Ариэль густо покраснела. На мгновение утратила свою обычную насмешливость. Потом посмотрела на него с таким видом, будто ее предали.

— Отлично. Но я только хочу сказать, что это…

— Ариэль! — резко бросил Силвер. — Мне не интересно. Убирайся.

Она собрала свои вещи, качая головой и шевеля губами. Минуту смотрела на Силвера, словно оценивая. На ее губах заиграла едва уловимая улыбка. Затем Ариэль вышла, хлопнув дверью.

Он немного переждал. Молчание нарушила Лили.

— Ну, вы даете, — пробормотала она.

Силвер подошел к открытому окну и посмотрел на улицу. Помню, я наблюдал за ним тогда, гадая, что последует дальше. Высокие деревья у дальнего края поля пожелтели и сияли в мягком свете солнца.

Наконец он снова повернулся к нам.

— Вы теряете время. На вашем месте я бы держался за него, — сказал он.

Никто не ответил. Он посмотрел на доску и, словно только что заметив рисунок, произнес:

— Вот в чем смысл, посмотрите. Вот в чем смысл — расстояние между желанием и действием, между тем, чего ты хочешь, и тем, что делаешь. Все упирается в этот внутренний конфликт. Может ли кто-нибудь объяснить мне, о чем я, черт побери, говорю?

— Труднее всего делать то, что ты хочешь делать, — подала голос Хала.

Он по-театральному выразительно кивнул.

— Или жить так, как хочешь, — глядя в потолок, добавил Рик.

— То есть?

— Это же внутренний конфликт, черт возьми! — Хала стукнула ладонью по столу. — Ты знаешь, что хочешь что-то сделать, но не можешь заставить себя сделать это.

— Черт возьми? — улыбнулся Силвер Хале.

— Это Лили виновата. Простите.

Мы рассмеялись.

— Ладно. Почему ты не можешь заставить себя это сделать?

— Из-за лени, — с улыбкой отозвался Колин.

— Постойте, а почему не сделать то, что хочешь сделать? — спросил Абдул.

Силвер, прищурившись, посмотрел на Абдула.

— Абдул, ты делаешь все, что хочешь?

— В основном. Ну да.

— Ты разговариваешь с каждой привлекающей тебя женщиной, Абдул?

— Я не должен на это отвечать. Это нескромный вопрос.

Хала испустила громкий вздох.

— Хорошо, Абдул. Хорошо. — Силвер оттолкнулся от стола и обвел нас всех взглядом. — Ты чертовски прав. — Он заходил по классу, наращивая темп. — Разумеется, ты не должен отвечать на этот вопрос. Давайте на минутку представим, что вы на вечеринке. Возьмем для примера Колина. Колин на вечеринке. Он стоит в углу. Так. Он скучает. Подумывает о том, чтобы уйти. А потом входит самая красивая… — Силвер посмотрел на Колина, подняв брови.

— Девушка, — засмеялся тот. — Конечно, девушка.

— Ладно, входит самая красивая женщина из всех, кого видел Колин. Он застывает как громом пораженный. Что в ней такого? Глаза? Волосы? Он не знает. О, однако она волшебна, сияет изнутри и так далее.

Силвер ходил по классу, раскрепощенный и взбудораженный. Кивал, смеялся. Рисовал эту сцену, движениями рук придавал воображаемой красавице очертания, создавая ее, заставляя нас ее видеть.

— Она стоит у чащи с пуншем. Он хочет с ней поговорить. Ему нужно с ней поговорить. Боже, как она хороша. Посмотрите на нее. И совсем одна. Посмотрите на эти глаза. Они искрятся. Но… Но, Колин? В чем дело, Колин? Он не может пересечь комнату. О, он хочет, его влечет, влечет сильно. Но — нет. О, как же ему хочется. Но он не может это сделать. Трагедия…

— Я пересеку комнату, — произнес Колин, скрестив руки на груди, задрав подбородок и выпятив грудь.

— Уверен, ты это сделаешь, Колин. Потому что ты мужчина. Но ради спора давайте просто представим, что ты этого не делаешь, хорошо? У тебя хватит мужества притвориться?

Колин улыбнулся.

— Так почему же Колин не пересекает комнату? — Силвер перестал ходить, снова вскинул брови и окинул взглядом класс, разведя руки и пожав плечами. — Почему?

— Потому что он неопытный.

Все засмеялись.

— А почему он неопытный, Рик? Из-за чего он неопытен? Ты не возражаешь, Колин? Это чисто гипотетически.

— Надо подумать.

— Ты только что сказал, что мне надо думать?

Колин встретился взглядом с Силвером и после паузы ответил:

— Не вам. Просто… это просто фигура речи.

Несколько секунд Силвер казался разозленным, а потом все прошло. Прикидывался он, что ли? За ним такое водилось. Никогда нельзя понять. Перегибать палку мог только он. Ты в ответ перегибать ее не мог. Во всяком случае, не слишком сильно. Все было завязано на этом напряжении. Ты никогда не знал, что получишь в ответ.

— Рик?

— Он неопытен, потому что трус. Потому что не может заставить себя подойти к ней. Завязать с ней разговор.

— Страх?

— Да. Страх.

— Да. — Пауза. — Страх, — повторил Силвер. — В этом-то все и дело, не так ли?

Он встретился с каждым из нас взглядом, добиваясь от всех до единого полного внимания.

— Страх. Вот что отличает героя от обычного человека. Пересечь комнату. Это несложно.

— Ну и что? Герои разговаривают с девушками?

— Некоторые разговаривают. Кара, уверен. Но вряд ли это главное. Ну же. Думайте. Гилад, в чем здесь смысл?

Я посмотрел в свою тетрадь, мое сердце стремительно билось.

— Ты все равно делаешь, — сказал я.

Силвер широко улыбнулся:

— Повтори.

— Ты все равно делаешь, — сказал я громче, уставившись в свои записи.

— Ты. Все равно. Делаешь. — Силвер написал это на доске. Прислонился к краю своего стола, сложил руки на груди и повторил, кивая, будто мы только что нашли ответ на все вопросы: — Ты все равно делаешь. Да. Да. Ты делаешь это вопреки страху. Ты все равно делаешь. Невзирая на обстоятельства. Потому что вынужден. Потому что знаешь, что это правильно. Потому что веришь в это. Потому что, не делая этого, ты себя предаешь.

Он говорил все громче и полностью завладел нашим вниманием. Даже недалекий, непокорный Абдул с любопытством разглядывал Силвера, когда тот вышел из-за стола и снова заходил по классу.

— Ты делаешь, потому что это имеет значение. А откуда ты знаешь, что это имеет значение?

— Потому что это тебя пугает?

— Не спрашивай, Лили. Ответь мне.

— Потому что это тебя пугает. — Она улыбнулась.

— Потому что это тебя пугает. Ты делаешь это, потому что это тебя пугает. Вот суть всего. Сердцевина. Только так ты можешь узнать. В этом сущность дела. Сущность.

— Значит, я должен прыгнуть с моста, потому что это меня пугает?

— А ты хочешь прыгнуть с моста, Абдул?

— Нет, но вы сказали…

— Давай же, Абдул. Ну, подумай, а? Давай. Подкинь мне какую-нибудь идею, приятель. Сделай усилие. Напрягись, Абдул. Напрягись. Давайте вернемся к Гамлету. Какое отношение все это имеет к Гамлету?

И затем зазвенел звонок. Как это часто бывало, он заканчивал вопросом. И мы уходили с урока, размышляя. Мы обменивались друг с другом понимающими взглядами. Не будучи друзьями, мы тем не менее были как-то связаны между собой. И те из нас, кто на него запал, всегда возвращались подготовленными и нервничающими, ужасно желая, чтобы он нас заметил. И боясь, что он этого не сделает.

Близился конец октября, дни становились все короче. Во время перерыва на ленч я иногда перекусывал вместе с Лили, когда она оказывалась рядом. В остальных случаях я ел один и читал что-нибудь по его программе. Я занимался бегом по пересеченной местности и обычно оставался после занятий на тренировку. Обзавелся друзьями. Да все равно находились какие-то люди, с которыми можно было поговорить.

Однако по большей части я был один. Отца видел редко. По вечерам мы ужинали с мамой за маленьким столом на кухне.

Мне хотелось только одного — жить той жизнью, какой хотел бы от нас Силвер.

К этому времени мы прочли Сартра, «Книгу Иова» и «Гамлета». Дни стояли холодные и красивые, и я старался обращать на них внимание. Я старался обращать внимание на все. Помимо всего прочего, кажется, именно этого он от нас хотел.

Ожидая в те дни поезда метро, я всегда надеялся, что он меня увидит. Я одевался для него и стоял с открытой книгой, ждал. Услышав, что кто-то спускается по лестнице на платформу, я хмурился, будто поглощенный чтением.

Время от времени я его видел. Он садился в другой вагон или сидел спиной ко мне. В те дни я так и не набрался смелости заговорить с ним. Иногда мы шли вместе от метро до школы. Я ждал от него каких-нибудь вопросов, но спрашивал он очень мало. Держался приветливо. Улыбался. Всегда желал доброго утра.

— Хорошо прошли выходные? — интересовался он. — Хорошо себя чувствуешь?

Он имел в виду после того, чему мы оба стали свидетелями. Но, вспоминая о погибшем у нас на глазах человеке, думал я в основном о том, что это привело нас в «О пти Суис». Посадило меня за один столик с Силвером. Заставило его заботиться обо мне. Событие не мучило меня, как должно было бы, по мнению школьного психолога. Меня обязали встречаться с ней раз в неделю.

Во время переходов с ним от метро, он иногда спрашивал меня об изучаемом произведении. Понравилось ли оно мне? Было ли интересно? Я давал общие ответы, подыскивая что-нибудь умное и оригинальное — остроумные, непринужденные замечания, которые явили бы мою зрелость, мудрость не по годам. Но у меня ни разу не получилось.

А затем, когда мы входили в ворота школы, я терял его в утренней толчее.

Восьмого ноября он раздал нам по экземпляру «Постороннего».

Из моей тетради:

8 ноября 2002 года

«Посторонний» — чтение на выходные.

Суббота — площадь Республики — manif.

А затем — вырезанный и приклеенный на страницу один из розданных им материалов: «Из «Нью-Йорк таймс» — 1968 год — Джон Уэйтмен».

Будучи белым жителем Африки, он создал нечто вроде языческого культа солнца, полного меланхолии. «Бракосочетание» прославляет союз молодого человека с естественной красотой солнца, пейзажа и моря. «Изнанка и лицо» объявляет, что в жизни, даже когда живешь в полном довольстве в идеальных условиях Средиземноморья, чувствуется подспудная печаль. «Нет любви к жизни без отчаяния в ней» — афоризм, созданный Камю, чтобы выразить это мнение. Он имеет в виду, что даже в минуты глубокого лирического восприятия — например, во время купания в летнем море со своей девушкой, как это было у Мерсо, главного действующего лица «Постороннего», — он сознает некую неотъемлемую трагедию вселенной.

Это была пятница. Он читал нам вслух отрывки из эссе. Ариэль написала в своей тетради: «Мы все еще в начальной школе?» Повернула тетрадь и показала Альдо, который улыбнулся своей идиотской улыбочкой, гладкие волосы заслонили его лицо.

Но остальные слушали. Даже Колин перестал ухмыляться. За последний месяц он принял вид почти угрожающей прилежности. Говорил все меньше и меньше, писал, внимательно слушал. Неделю после ухода из класса его не было на занятиях. А потом в один прекрасный день он пришел, опоздав на десять минут. Силвер ничего не сказал, только кивнул Колину, когда тот осторожно вошел в класс. Проходили дни, и он начал сосредоточиваться. Потянулся к Силверу. Поначалу я думал, что это притворство, провокация. Но, оказалось, нет. Колин принял какое-то решение, и после его возвращения произошел всего один инцидент, во время обсуждения «Гамлета».

Силвер написал на доске: «Александр умер, Александр погребен; Александр превратился в прах. Прах — это земля. Из земли добывается глина. Почему же этой глиной, в которую он превратился, не могли законопатить пивную бочку?/Великий Цезарь умер, — и истлел, /И прахом Цезаря замазывают щели»[30] и т.д.

— Почему, — обратился он к нам, — Гамлет говорит об Александре и Цезаре?

— Мы все превратимся в прах, — машинально ответил я, а потом поднял голову, удивившись звуку собственного голоса.

— Да. — Он улыбнулся мне. — Продолжай, Гилад.

— Не имеет значения, кто мы. Были. Мы умираем. Разлагаемся. Затыкаем дыры. Вот так. Это всё.

— И поэтому?..

Я посмотрел на цитату, которую скопировал к себе в тетрадь. Потом встретился с ним взглядом. Казалось, он с любопытством меня изучает. Меня залила теплая волна любви и гордости. Избранный. Когда на тебя смотрят так, как смотрит он. Я потерял дар речи.

— И поэтому, — вступил Колин, — ничто не имеет значения. Но мы все равно вынуждены жить. В этом-то и проблема. Ничто не имеет значения, но мы все равно вынуждены жить. Даже если закончим в чьей-то заднице, мы все равно вынуждены жить.

Все рассмеялись.

— Согласен с тобой до слов о заднице, — кивнул Силвер.

— Он говорит… — Колин быстро листал свою книжку с пьесой, щеки его горели. — Вот! «Наше воображение может проследить благородный прах Александра до того времени, когда им законопатят бочку»[31].

Силвер улыбнулся ему:

— Ты увлекся, Колин.

Ариэль засмеялась чересчур громко. Колин сощурил глаза.

— Твоя мысль, однако, ясна. Ты сказал, ничто не имеет значения, но мы все равно вынуждены жить. Продолжай.

Последовала тишина. Потом Колин решительно вздохнул и произнес:

— Не важно, кто ты или что сделал в жизни, ты станешь прахом. — Колин повернулся к Ариэль и сказал как выплюнул: — Мы все станем прахом.

— Вот именно, — пробормотал Рик.

— За одним исключением, — возразил я.

Колин повернулся ко мне. Впервые в том году мы посмотрели друг на друга. Меня поразили гнев, ярость в его глазах. Это меня напугало. И заставило ревновать.

— За одним исключением? — переспросил Силвер.

— За исключением того, что это не совсем верно.

— Почему?

— Потому что никто не вынуждает нас жить. В этом-то все и дело. Об этом говорит Сартр. Об этом говорит и Шекспир. Вот в чем суть вопроса. Быть или не быть. Вот в чем вопрос. Жить или умереть. Умереть. Уснуть.

Колин смотрел на меня не мигая.

— Ты прав. — Его взгляд смягчился, он кивнул.

— Они правы, — ответил я, осмелившись на едва заметную улыбку.

Колин расслабился. Снова одобрительно кивнул.

— И поэтому мы выбираем, как нам поступить со своей жизнью. Мы делаем это, даже если не делаем. Мы выбираем своим невыбором. Об этом и говорит Сартр, правильно? — Хала, которая в последние недели сделалась какой-то тихой, снова подалась вперед. — Мы или убиваем себя, или что-то делаем со своей жизнью. Ясно. Вот такой выбор.

— Точно, — откликнулась Лили, задумчиво жуя кончик косы.

Джейн засмеялась и посмотрела на Силвера.

Рик кивал в ответ на свои мысли. Абдул уставился на стол и качал головой, выражая молчаливое несогласие. Кара смотрела в потолок.

— Значит, — задумчиво произнесла Кара, — вот это он называет абсурдом? В смысле это и есть абсурдное высказывание? Мы все равно умрем, но вынуждены жить.

— Точно. — Лили улыбнулась Каре. — Точно.

Словно в поисках подтверждения. Кара посмотрела на Силвера, но он лишь чуть улыбнулся.

И тогда я ощутил вместе со всеми, кто был на его стороне, кто его любил, что произошло что-то важное. К философии как таковой это имело мало отношения, а касалось только Силвера, того, что мы порадовали его, стали в каком-то смысле взрослыми. Это было чувство приключения в семейном кругу.

— Что за чушь, — фыркнула Ариэль.

Мы все повернулись к ней. Все, за исключением Колина, который затих, глядя в пространство.

— Убить себя — это не вариант. Это неправильно. Опомнитесь. Жизнь не так проста. Есть же инстинкт, человеческий… Вы же не можете просто так взять и спрыгнуть с моста? Не можете жить, словно самоубийство — реальный вариант. Что за глупая мысль. Я хочу сказать, как вы можете сидеть здесь и соглашаться со всей этой чушью? — Она окинула нас взглядом, словно хотела услышать ответ.

— Хороший вопрос, Ариэль, — проговорил Силвер. — Кто-нибудь может на него ответить?

Я набрал воздуху, чтобы заговорить. Но тут Колин повернулся к ней и произнес холодно, медленно, подчеркивая каждое слово:

— Заткни свою гребаную пасть. Заткнись!

— Колин! — резко встал Силвер. — Колин, прекрати.

Колин обратил на Силвера темный, полный гнева взгляд, будто не понял, почему его перебили. Что тут можно было сказать? Чего мог Силвер хотеть в такой момент?

— Иди, Колин. — Он указал на дверь, слегка кивнув.

Никто не шевелился, все молчали. Эти двое скрестили взгляды. Потом Колин встал и повернулся к Ариэль. Глаза у нее побелели от злости. Она была до невозможности красива. Колин посмотрел прямо на нее. Я видел ее лицо. Заметил, как она дрогнула, как в ее глазах отразилось что-то похожее на страх. Я смотрел и видел, как кровь пульсирует в венах на ее длинной шее.

— Колин, я жду.

— Ты — ничтожество, — прошептал он с этим своим сильным, комичным, зловещим дублинским акцентом. — Да, ничтожество.

Он собрал свои вещи и вышел из класса, тихо прикрыв за собой дверь.

Последним уроком в тот день я вел семинар. За выходные они прочли лирические эссе Камю, и я с нетерпением ожидал обсуждения. Времени на подготовку у меня не нашлось, и я вообразил, что, возможно, снова перечитав Камю, обрету чувство спокойствия.

Гилад и Колин сидели рядом, когда я вошел, и при виде их я немедленно испытал трепет отеческой гордости. Гилад, который был так обособлен от всех с начала учебного года, возможно, обрел друга. А Колин, который так сильно противостоял мне, был таким нарочито агрессивным, буквально за ночь заинтересовался почти до одержимости любым моим словом. Увидев их вместе, сидящими бок о бок, я приободрился. И не только из-за них. Здесь была Лили с ее косичками, естественными манерами и смешливостью. Хала, которая вполне сошла бы за тридцатилетнего юриста, с хлестким умом, саркастичная и забавная, с откровенным презрением к Абдулу. Кара с ее смутным цинизмом, молчаливостью, отстраненностью и беззастенчивым пренебрежением к заданиям, с длинными черными волосами, падающими на глаза, с редкими вспышками интереса. Джейн, оставившая свои пурпурные волосы и ангельские крылья, вырывающаяся из трясины подростковости. И Рик с его надменностью, который пристрастился к уничтожающим и точным репликам в ответ на разнообразные замечания и обличительные речи Ариэль. Внезапно появился энтузиазм по отношению к занятиям, ко мне, к философии. Возник союз, конструктивное ощущение единства, словно все части головоломки в одно мгновение заняли свои места.

Несколько недель назад был один день, когда я вообще перестал говорить, когда при обсуждении последнего акта «Гамлета» дал им полную волю. Они воспользовались ею, самостоятельно находя связи, слушая один другого, давая друг другу отпор, смеясь. Это был тот редкий подъем, нарастающее возбуждение, движимое исключительно интересом, их собственным энтузиазмом по отношению к пьесе.

Они вышли за пределы класса, плыли, пока я стоял в углу. Я мог бы выскользнуть из класса, мог бы оставить их одних. Но мне хотелось понаблюдать. Хотелось это видеть. Это было лучше всего, лучше любой любви, любой страсти, любой еды. Это было самое подлинное, редчайшее, сладчайшее из всего, что мне известно. В течение не знаю скольких минут — пяти, десяти — мы все находились там вместе. Они несли меня.

Но Ариэль не могла этого допустить. Она вмешалась. Назвала нас всех дураками. Заявила, что оскорблена мыслью о самоубийстве как о жизнеспособном выборе, вообще как о выборе. И все нарушилось. Колин вышел из себя. Этот парнишка, масса играющих мышц. Он вполне мог ее ударить. В ту минуту это показалось возможным. Пришлось выставить его из класса. При всем моем сочувствии ему я не мог этого допустить.

Позднее в тот же день я гулял с Колином по полю.

— Ты правильно понял?

— Да.

— Точно?

— Да, сэр.

— Хорошо, я хотел убедиться. Хотя ты избрал не лучший способ для выражения своих чувств, я знаю, ты не единственный в классе, кто подобные чувства испытал.

Мы прошли мимо группы школьников, сидящих кружком на траве с раскрытыми тетрадями.

Когда они уже не могли нас услышать, Колин начал:

— Она…

Но я его перебил:

— Знаю. С ней бывает трудно, и она тебя злит, но тебе нужно хотя бы терпеть ее. Не обращать внимания, если можешь.

Он кивнул.

— Я не об этом, сэр. Она… Послушайте, вы должны понять. Думаю, вам следует знать. Я хочу сказать, вы нормально со мной поступили. Дали время. Ваши поступки не разошлись с делами. Я все ждал, что меня вызовут к директору. Но знаете, ничего не случилось, никто не пришел. Мне это понравилось. Мне понравилось приходить на занятия по своему желанию. Это совсем другое дело.

— Я рад. Тебе хватило смелости бросить мне вызов, уйти.

Он кивнул:

— Спасибо за эту возможность. Правда, мистер Силвер. — Он помолчал. — А следует вам знать то, что она вас ненавидит.

Я рассмеялся.

— Я привык к ненависти учеников. Это часть учительского труда.

Он покачал головой:

— Нет, мне кажется, это другое. Она действительно вас ненавидит. Говорит про вас разные гадости.

— Например?

— Вы правда хотите знать? Хотите, чтобы я вам сказал? Думаю, вы должны хотя бы знать, что она их говорит. Знать, что она… она подлая.

Она подлая. С его стороны это было нехарактерное невинное высказывание. Я остановился и повернулся к нему. Впервые я испытал недоверие к Мари.

— Если не хочешь говорить, не надо. Но я ценю твою озабоченность.

На занятиях Ариэль потеряла часть своей бравады, меньше говорила, казалась напуганной Колином. Она не осмеливалась даже глянуть в его сторону. Вместо этого дулась, всех игнорировала, даже Альдо, бросив его на растерзание враждебному большинству. Ему некуда было деться. Слишком долго он пробыл верным союзником Ариэль, бормоча и ухмыляясь на протяжении всего семестра. И набиваться в компанию к Абдулу аль-Мади он не дерзал, ибо Абдул вращался в социальных сферах гораздо более низших, чем его собственная.

Поэтому в начале ноября именно с теми учениками, во время того занятия я испытывал знакомое чувство силы, уловил намек на будущее. Большинство их было на моей стороне. У тех троих были подрезаны крылья. Им приходилось сидеть молча или соглашаться, и по большому счету я в них не нуждался. Вместе с остальными мы что-то создавали, жили этим. Больше у меня ничего не было, и, полагаю, я тогда по глупости вообразил, что и у них больше ничего нет и что этого будет достаточно.

Силвер попытался продолжить дискуссию, закончить ее более-менее нормально, но когда прозвенел звонок, мы впервые этому обрадовались. Ариэль притихла. Остальные тоже. В тот день в метро по пути домой я пытался понять, что заставило ее так отчаянно с ним сражаться. Смысла я не видел. Все ее подруги изо всех сил старались обратить на себя его внимание.

Насколько мне было известно, взрыв Колина не повлек никаких последствий. С тех пор мы с ним начали здороваться в коридорах.

— Как дела, старик? — спрашивал он.

Это придавало мне сил. В обмене этими фразами было что-то интимное. Я ждал их с нетерпением.

И вот теперь, несколько недель спустя, холодным днем, в пятницу, когда тополя на другом конце поля долгими жестами медленно взмахивали ветками, горящими на солнце желтизной, я слушал чтение Силвера, приближавшее выходные:

— «Пространство и молчание одинаково давят на сердце. Внезапная любовь, великое произведение, решительное действие, преображающая мысль — все это в определенные моменты порождает одну и ту же невыносимую тревогу, усиленную неотразимым очарованием. Не является ли подобная жизнь, в восхитительной тревоге бытия, в изысканной близости к безымянной опасности, тем же самым, что и стремительное движение к своей смерти? Еще раз, без отдыха, давайте помчимся к своему уничтожению. Я всегда чувствовал, что живу в открытом море, в страхе среди королевского счастья».

Он посмотрел на нас.

— Не следите так пристально. Смотрите в окно. Закройте глаза. Но слушайте.

Я так и сделал, и мне показалось, что не я один.

— Из эссе «Море вблизи» Альбера Камю, — сообщил он, а затем, явно по памяти, повторил фразу; — «Я всегда чувствовал, что живу в открытом море, в страхе среди королевского счастья».

И затем он неожиданно заговорил от себя:

— Я всегда так себя чувствовал.

Я открыл глаза и, увидев его, подумал, что Силвер сейчас расплачется. Он не играл. Никак не мог. Это было бы невозможно.

Он посмотрел в окно, потом снова обратился к своей книжке в желтоватой бумажной обложке.

— «В Генуе есть женщины, улыбку которых я любил целое утро. Я никогда не увижу их снова, и, конечно, нет ничего проще. Но слова никогда не потушат пламя моего сожаления. Я наблюдал за голубями, пролетавшими мимо маленького колодца в церкви Святого Франциска, и забывал о своей жажде. Но всегда наступал момент, когда я снова испытывал жажду».

До звонка оставалось всего несколько минут. Выглядел он после прочтения этого предложения, того самого, которое зачитывал и в понедельник, тоскующим, каким я его еще не видел.

— Чего жаждал Камю? — спросил он. — Чего жаждете вы?

Хала подняла руку, но он покачал головой.

— Хороших вам выходных, — сказал он. — И читайте.

я подумал, что, может, вдохновлюсь, увлекусь этим мероприятием. Все это пение. Гневные лозунги. День был роскошный. Солнце. Холодно. Люди повсюду. Приятно было находиться на улице. Но в настрое толпы было что-то неприятное. Слишком многие жаждали крови. Атмосфера стала накаляться все больше, когда протестующие, промаршировав, заполнили площадь Республики. Девушки, лица которых были разрисованы пацифистскими символами, отправились по домам. Студенты, певшие «Imagine», ушли. На плакатах красовались рядом звезды Давида и свастики: «Сионизм = нацизм».

Я попал в толпу, которая собралась рядом с лотками, где продавались merguez. Купил себе одну и стоял, наблюдая за группой еврейских студентов, к которым приставали пьяные подростки. Я наблюдал вместе со всеми остальными. Возмущенно смотрел на парня, который был заводилой. Мне хотелось его убить. Стоящие передо мной люди ушли, и я оказался на краю тротуара, на одном уровне со студентами, и продолжал наблюдать, не снимая солнцезащитных очков. Потом увидел Гилада и Колина. Я понял, что они здесь благодаря мне. «Участвуйте в жизни мира», — сказал я им. Та усталая речь. И вот они участвовали.

Выступи и покажи своим ученикам, что значит быть храбрым, что значит действовать. Я сделаю это ради них, как мог бы когда-нибудь сделать это ради собственных детей. Несмотря на страх, я встану на их защиту. Отделюсь от толпы на шаг.

Я не думал, что они меня видели. Я стоял неподвижно, притворяясь, будто направляю всю свою энергию на того агрессивного парня. И когда он ударил студента прутом и снова замахнулся, я сошел с тротуара и велел ему прекратить.

— «Arrête!» — сказал я.

И оказался в круге тишины, и смог разглядеть его до мельчайших деталей. Больше я ничего не сказал. Он мгновенно понял, что у меня ничего больше нет.

Гилад и Колин тоже меня видели. Своего учителя-лицемера, стоящего в одиночестве на улице, молящегося, чтобы слова «хватит» хватило, и понимающего, что не хватит.

Не знаю, что заставило его передумать во второй раз. Но однажды он сказал — да. То есть именно так. И вот тогда это по-настоящему и началось. Мы вдвоем. Я хочу сказать, в своем роде мы были парой. Во всяком случае, любовниками. Настоящими любовниками.

Я приходила после школы. По выходным. Всегда, когда он разрешал, я приходила. Сидела, сжимая, как идиотка, телефон и ожидая сообщения с его разрешением. За это ненавидела его, но к тому времени я принадлежала ему. На самом деле задолго до этого. Как я сказала, сделала бы все, что он попросит.

У нас сложился свой порядок. Я поднималась по этой проклятой лестнице. Мы запирали дверь. Иногда это было нежно. В иные дни — грубо. Думаю, как у любой другой пары. В этом-то все и дело. Какое-то время мне казалось, мы совсем как любая другая пара. Иногда я приносила хлеб или бутылку вина. Мне нравилось что-то для него покупать. Я привыкла воображать, будто это наша квартира, что мы живем вместе, что это наша нормальная жизнь. Воображать такое было легко. Во всяком случае, какое-то время это было легко. Мы занимались любовью, или трахались, или чем уж мы там занимались, но со временем я начала испытывать оргазм вместе с ним. Он был очень терпелив. Всегда шептал мне что-то на ухо. Гипнотизировал меня таким образом. Постоянно побуждал рассказывать ему, что мне нравится. Это? Это? Вот так?

«Тебе придется разговаривать со мной, Мари», — говорил он. «Просто дай себе волю. Скажи, чего ты хочешь», — говорил он. Можно подумать, у меня были какие-то мысли про то, как трахаться. Но все равно я чувствовала себя королевой благодаря его обращению со мной в постели. Он был так деликатен, так точен, и это звучит странно, но это правда — так элегантен… Он уделял мне столько внимания, и в итоге я просто уступила. Я раскрылась, понимаете? Громко выражала свои чувства, была раскрепощенной и счастливой.

Потом, с раскрасневшимся лицом, я слушала его слова про то, какая я красивая. И мне это нравилось. Правда. Честно. Но складывалось впечатление, что я занимаюсь любовью с призраком, фантомом или с кем-то подобным. И не однажды я ощущала, что на моем месте могла быть другая женщина. Кто угодно. Как будто то, чем он занимался со мной в той квартире, не слишком отличалось от того, что он делал в школе, в классе.

Не знаю. Не уверена, что тогда я думала об этом именно в таких выражениях. Это было скорее ощущение, какое-то смутное жужжание, к которому я не хотела прислушаться. Но чувство это я помню: ощущение, что он где-то в другом месте, что он просто выполняет свою работу. Не знаю, странно звучит, но тем не менее эти слова кажутся абсолютно точными.

Самыми лучшими были дни, когда никуда не нужно было идти, когда мне не нужно было возвращаться домой. Такие дни были самыми счастливыми в моей жизни. Он готовил для меня или давал мне слушать музыку, или мы смотрели какой-нибудь фильм. Что бы это ни было, оно всегда превращалось в урок. Как приготовить соус или почему этот музыкант важен, в таком духе. Можно говорить все, что угодно, но тогда, в то время, это было сном. Я выходила за ворота МФШ и шла через серый, холодный, противный город и набирала код, число, которое продолжала считать тайным и магическим. Он впускал меня, кормил и занимался со мной любовью. То есть за той дверью в конце той лестницы находился теплый, прекрасный мир. Мне больше ничего не было нужно.

Как кто-то мог не понимать, что это было сильнее меня?..

Я начала там ночевать. Стала приходить в субботу вечером после прогулок с Ариэль. Сначала уходила от него в три или в четыре часа ночи. Он просил меня остаться, но я не могла придумать, как справиться со всей этой ложью. Но в конце концов я просто сказала — ладно. И когда он спросил меня, я ответила, что родители думают, будто я ночую у Ариэль. «А по мнению Ариэль, где ты ночуешь?» — поинтересовался он. «Дома», — сказала я. Вот так. Проблемой, настоящей проблемой была Ариэль. Как только я перестала ночевать у них, она просто с ума сошла. В определенный момент я совсем перестала к ним приходить. Оставила у него какие-то вещи и проводила с ним вечер субботы и все воскресенье, а ранним вечером возвращалась домой скоростным поездом.

Я сидела в вагоне, объятая ужасом воскресного вечера, который усугублялся беспросветной зимней печалью, потому что я неслась прочь от него, ехала в прямо противоположном направлении. После этого, после того как я исключила ее из своей жизни, Ариэль почти перестала со мной разговаривать. Или мы почти перестали друг с другом разговаривать. Подобное случается постоянно. Мы были неразлучны, а потом это закончилось. Девочки меняют подруг в течение всего года. Ты была частью чьей-то жизни. Знала родителей. А потом вы никогда больше не повстречаетесь. К такому мы были готовы.

Меня ничего больше не заботило. Вся моя жизнь на время. То есть ничего больше не существовало.

Ничего. И однажды я ему сказала. Мы лежали в постели, и я посмотрела на него и сказала это. «Уилл, я тебя люблю», — сказала я. А у него был такой вид, будто я сказала ему, что небо голубое. Потом мы занимались любовью, и, может быть, он был со мной нежен. Но я не могла думать ни о чем другом, кроме того выражения его лица и как он лежал, не шевелясь, как мертвый.

В школе я начала просиживать у его класса. Между последним шкафчиком и его дверью оставалось пространство, около метра пустой стены. Обычно я сидела там, делая вид, что занимаюсь. Словно собака или не знаю кто, сидящая у его двери. Есть поступки, которые ты совершаешь. Я сидела и слушала. Пялилась в свою книжку, сидя на холодном, блестящем полу в этом жутком сером коридоре, прислонившись головой к стене, пытаясь все услышать, быть с ним, не пропустить ни единой секунды.

Эти ребята его обожали. Не послушав, как он преподавал, не видя его, понять было невозможно. Я любила слушать его голос, думать о том, что он говорил.

Однажды я услышала какое-то замечание, сделанное им в классе, и оно прозвучало для меня очень знакомо. Я поняла, что уже его слышала, он говорил об этом несколько дней назад. Не помню точно, что это было, просто что он сказал это мне. Мы лежали в постели, и это было то же самое предложение, та же модуляция, та же интонация.

Это было ужасно. Внезапно меня охватило то же страшное чувство, что он — призрак, или я — призрак, и что он никогда меня не любил. Я просто заполняла пространство.

Он никогда настолько не опаздывал. Двадцать минут прошло — и ничего. Я вспомнил, как он стоял на платформе станции «Одеон» в тот день, когда мы увидели смерть Кристофа Жоливе. Я посмотрел на своих одноклассников и представил их будущую жизнь. Мне показалось, что без Силвера мы все каким-то образом обречены.

Рик сидел со скрещенными на груди руками и смотрел на закрытую дверь. Выражение его лица было каким-то тоскливым, и я наблюдал за его глазами, пока он не посмотрел на меня. Он кивнул почти неуловимо. Хала смотрела в окно на тополя. Лили печально мне улыбнулась. Абдул покачивался взад-вперед, время от времени быстро проводя тонкими пальцами по своим курчавым волосам. Кем он станет, этот нервный паренек, такой зажатый? Черной ручкой Кара рисовала затейливый узор на странице тетради. Альдо спал на своем столе, волосы закрыли лицо. Джейн выровняла стопку книг у себя на столе, а затем открыла тетрадь. На чистой странице вывела: «13 декабря 2002 года». Я следил, как ее рука, на которой был черный лак для ногтей, медленно двигалась по странице; 13 декабря 2002 года, снова и снова обводя эту дату. 13 декабря 2002 года, 13 декабря 2002 года, 13 декабря 2002 года. Кончик стержня двигался по углубляющейся линии, нажим образовывал желобок в мягкой бумаге.

— Он, вероятно, не придет, — подала голос Хала.

Я удивленно на нее посмотрел. Рик перевел взгляд на Халу и понимающе кивнул. Кара покачала головой.

— Невероятно, — сказала она.

— Что? — спросил я.

Никто не ответил.

Колин пристально смотрел на меня со странным выражением лица. Когда наши взгляды встретились, мне показалось, он за что-то просит прощения.

Мы тихо ждали. Неподвижно. И я подумал: «Вот где мы точно находимся. Утро пятницы. 13 декабря 2002 года. Вот где мы точно находимся, ожидая, что будет дальше. 13 декабря 2002 года». Я сосредоточился на рисунке искусственного покрытия под дерево на моем столе.

В недвижимости утра я почувствовал любовь ко всем нам в тот единственный момент нашей жизни. Все было неуловимым. Все было хрупким. Тусклый серый свет за окном, черные облетевшие тополя, иней на поле, приглушенные голоса, проникающие сквозь тонкие стены. Вот где мы находимся. 13 декабря 2002 года.

Каждый раз все было по-другому. Мы никогда не встречались наедине за пределами квартиры. Мари приходила и запирала дверь. Мы вместе смотрели фильмы. Она жаловалась на родителей.

— Ты все это переживешь, — говорил я ей.

Весь месяц на улице было холодно и серо. Она ходила по квартире обнаженная. Называла меня стариком. Как-то воскресным утром мы проснулись, и она сказала:

— Я тебя люблю. — И покачала головой. — Я знаю, что ты меня не любишь. — Она вздохнула. — Но я тебя люблю. Трахни меня, как будто ты меня любишь.

Я ничего не ответил. Действовал нежно и ласково, зная, как нужно. Гладил ее как можно нежнее. Неторопливо целовал.

— Займись со мной любовью, — попросила она.

И я занялся. Постарался как мог.

После оргазма она плакала, а я ее обнимал. Она прижалась головой к моей груди. Я целовал ее волосы.

— Все хорошо, — сказал я. — Все будет хорошо.

— Я люблю тебя, Уилл. Уильям.

Впервые она назвала меня по имени.

Какое-то время мы лежали молча.

— Пойду куплю нам что-нибудь поесть, Мари. Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

Я вылез из постели, оделся и встал в очередь в «Картоне». При выходе из булочной столкнулся с Джулией Томпкинс и ее матерью.

— Боже мой, мистер Силвер! — Она обняла меня. Миссис Томпкинс улыбнулась. — Хорошо проводите воскресенье, мистер Силвер?

Перед глазами у меня встала спящая в моей постели Мари.

— Невероятно, что вы живете здесь рядом. — Джулия засмеялась. — Мы живем в пяти секундах ходьбы отсюда. Мы постоянно здесь бываем. Они пекут лучший в мире хлеб. Мы правда соседи!

Миссис Томпкинс покачала головой, удивляясь восторгу дочери.

— Джулия ваша большая поклонница.

— Замолчи, мама.

— Рик и Джулия — оба большие поклонники.

Я выдавил смешок.

— Мне нужно идти, — сказал я, показывая пакет с круассанами.

— Желаем прекрасно провести остаток выходных, — улыбнулась миссис Томпкинс.

— До встречи в понедельник, мистер Силвер.

Когда я пришел домой, Мари стояла у раковины и мыла посуду.

— Привет, милый, — сказала она. — Как работа?

Я ложкой отмерял кофе в старую «Бьялетти», а Мари подошла ко мне и обняла меня.

Мы пили кофе и ели круассаны с малиновым джемом. По ТСФ передавали старый концерт Сидни Бекета. Пошел дождь.

— Уилл, я так счастлива, — пробормотала Мари. — Я никогда не была так счастлива. Никогда.

Я улыбнулся ей. Она сидела разрумянившаяся, с растрепанными волосами. Под моей старой рубашкой на ней ничего не было. Я никогда не видел ее такой красивой.

Мы лежали в постели, слушая шум дождя, шум улицы. Мари говорила мне, что ничего не боится. Какой сильной она начала себя чувствовать, какой уверенной.

— Ты видишь, как я хожу по твоей квартире, Уилл? Как будто не может произойти ничего плохого. Как будто я царица мира, самая умная, стойкая, самая красивая женщина во вселенной. Когда-нибудь я буду так себя чувствовать и на улице.

Я улыбнулся в потолок.

— Смейся, если хочешь, придурок. Вот увидишь. — Она села и посмотрела на меня. — Знаешь, что я собираюсь сделать в один прекрасный день?

Я покачал головой. Трудно было сопротивляться ей, когда она бывала в таком настроении.

— Хочешь знать, что я буду делать, когда ты постареешь, то есть будешь старше, чем сейчас? Когда я буду еще красивее, а ты едва сможешь забираться по этой треклятой лестнице?

— Ну скажи. — Я рассмеялся.

— Я собираюсь открыть собственную школу. За пределами Парижа, например, в Сен-Дени. Для бедных детей, на которых Франции наплевать, и там будет полно учителей, как мисс Келлер и ты.

Я смотрел на нее и слушал. Глаза ее горели огнем.

— Ты сейчас думаешь, вот, судя по тому, какая она в МФШ, потом от нее проку не будет? Ведь думаешь так, скажешь, нет?

— Ты нравишься мне, Мари, такая, как сейчас. Все больше и больше, если честно. И я знаю, что ты права. Знаю, что ты все это сделаешь. Все, что захочешь сделать. Мне достаточно посмотреть на тебя, чтобы это понять.

— Буду царицей этого долбаного мира, Уилл. Увидишь.

— Верю, Мари.

Она легла, ее голова покоилась на моей груди.

— Вот увидишь. Прекрасная школа. И там я каждый день буду чувствовать себя так, как чувствую здесь.

Я крепче обнял ее.

— Ты счастлив? — спросила она.

Я посмотрел на нее, коснулся ее лица и сказал — да.

Это была правда.

На Рождество мы поехали в Межев. Семейное мероприятие. С нами была моя сестра. Мы были вчетвером. Родители сняли на каникулы шале. Уютное, с широким камином из камня. И все были счастливы. Мне понравилось проводить время с отцом, который пообещал остаться на все праздники. Иногда мы вместе катались на лыжах, только вдвоем. Он очень мило себя вел. Пил меньше обычного. Спрашивал про школу. Помню, я пожалела, что не могу рассказать ему все о своей тайной жизни. Мы сидели вместе на подъемнике, обогретые солнцем, упакованные в свои парки, и говорили, говорили… Он меня смешил. Рассказывал разные истории про Китай, где жил по большей части. Он так часто отсутствовал, что я забыла, как обожаю его, и мне все время хотелось сказать ему правду. Мне почему-то казалось, что он не рассердится. Не устроит скандал, не пойдет в школу, ничего такого не сделает.

Не важно. В итоге я ему так и не сказала.

Занятия в школе возобновились, и я встретился с Мари во время перерыва на ленч. Она подала мне конверт.

— Это если ты мне не веришь, — сказала она.

Мы медленно шли по длинному кругу, обходя поле.

— Конечно, я тебе верю, Мари. Что бы ты ни захотела сделать. Что бы ни решила, я с тобой. При любых обстоятельствах, — отозвался я, глядя на тонкий листок бумаги.

— Я хочу сделать аборт, — тихо проговорила она. — Прости меня за все это. Но знаешь, у нас все будет отлично. Все будет прекрасно у нас с тобой. В один прекрасный день.

Она остановилась и, повернувшись ко мне, вымученно улыбнулась.

— У нас. Я не дура. Нет, послушай меня. Что бы ни случилось, Уилл. Все это ерунда. Это ничего. Будет ничем. У тебя все будет отлично, что бы ни случилось. Вот увидишь. Поверь мне. Я молодая, но кое-что знаю.

Она подняла руку, словно хотела погладить меня по лицу, но опомнилась и снова пошла вдоль поля.

Прошептала:

— Боже мой, какой у тебя печальный вид. Довольно долго мы шли молча. А потом я сказал:

— Ты все же подумай, Мари. Ради себя. Что бы ты ни захотела сделать, я поддержу любое твое решение. И когда ты будешь уверена, скажи мне.

— Эй, только не надо быть лучше, чем ты есть, ладно? И я уверена.

Выглядел он ужасно — бледный, измученный, темные круги под глазами. Боже, как же он исхудал. Он перешел улицу и поцеловал меня, крепко обнял. Впервые мы касались друг друга на людях. Мы стояли перед станцией, тут же все эти такси в ряд, с зажженными фарами.

Потом мы сидели на заднем сиденье, и такси мчало нас к нужному адресу. Он ничего не сказал, поэтому я объяснила водителю, куда ехать. Подумала, что никогда не слышала, как он говорит по-французски. И тут же почувствовала, что могла бы заботиться о нем. Я попыталась представить, как знакомлю его со своими родителями.

Когда мы остановились перед больницей, какая-то часть меня была счастлива. Может, это отвратительно — ощущать, что я была счастлива, что буквально все в то утро доставляло мне удовольствие. Но иначе я бы солгала. Посреди этого страха, тошноты я была там с ним. Мы были вдвоем. В унылой комнате ожидания мы сидели, держась за руки. Там находились другие пары, какие-то люди вокруг, но тем не менее он обнимал меня все это время. То есть словно ему было безразлично, узнает кто или нет. Я готова была сидеть так целую вечность, пока он меня обнимает.

В любом случае первую пилюлю я приняла накануне вечером. Это уже началось.

В конце концов нас вызвали. Там находилась еще одна пара. Женщина страдала. Она плакала не переставая, но я от нее отключилась. Ее присутствие мне мешало, а все эти звуки сводили с ума. Я села за стол и сделала вид, будто читаю книгу, которая была у меня с собой. Но на самом деле я гипнотизировала себя. Уставилась в одну точку и сосредоточилась на ней, пока не исчезла внутри себя, пока все внутри меня не замедлилось.

Я чувствовала себя унизительно с этими жуткими прокладками в трусах, сидя вместе с ним в этой ужасной комнате с этой плачущей женщиной. Мне захотелось оказаться в другом месте. Уставиться в стену и исчезнуть.

«Хотя бы это было у нас общее, — думала я, — наша способность исчезать».

Он без конца дотрагивался до моей руки и спрашивал, все ли у меня хорошо, но даже он начал действовать мне на нервы. Хотелось быть совершенно одной или потерять сознание, чтобы это уже произошло, и очнуться потом в его постели. Но с другой стороны, я была уверена: как только это закончится, он меня оставит.

Тогда я снова стала представлять себе лицо ребенка. То есть лицо, которое я ему придумала. Отчетливо. У него в квартире была фотография, где он младенец на руках у матери. Они сидят на пляже, и его мама, такая красивая, держит его на руках. А у него большущие глаза и на голове маленькая хлопчатобумажная панамка. Вот так, по моим представлениям, выглядел наш ребенок. Выглядел бы наш ребенок. И как бы я ни сосредоточивалась, как упорно ни пыталась исчезнуть, это лицо возвращало меня назад.

Я знала, что он уже умер или умирает. То есть я понимала, что это не было ребенком, что это еще толком не сформировалось. И все равно продолжала представлять, как он борется внутри меня. Продолжала видеть, как он тянется ко мне.

И все это время, что я сижу там, думая о его маленьких ручках и милом круглом личике, он держит меня за руку и спрашивает: «Тебе что-нибудь нужно, Мари? Ты хорошо себя чувствуешь, Мари? Больно?» И я думаю: «Да, больно». Хочу сказать: «Да, больно. Да». Я хочу сказать: «Я продолжаю видеть этого ребенка, и он выглядит, как ты на той фотографии в твоей квартире, где ты с твоей красивой мамой, и на самом деле я не хочу его убивать. Я хочу его родить. Я хочу его родить и жить с тобой, втроем вместе с тобой до конца жизни».

Но я ничего не говорю, а просто сижу, притворяясь, будто все отлично, делая вид, что читаю.

Не знаю, сколько времени прошло. Наверное, несколько часов. А потом у меня закружилась голова, меня залихорадило. «Сейчас стошнит», — подумала я. Встала. И в этот момент меня пронзила боль, даже ноги подогнулись.

Он сидел и смотрел на меня, держа за руку, подняв ко мне лицо, а я стояла и смотрела на него сверху вниз. Все плыло перед глазами. «Я упаду, если сделаю шаг», — подумала я. Стояла, глядя на него, держащего меня за руку, пока не пришел новый спазм. Видимо, на этот раз я сморщилась, потому что он, судя по его виду, перепугался.

Когда смогла, я пошла в ванную комнату. Может, он пошел со мной. Не помню. У меня очень кружилась голова. Было очень много крови. Я села, скрючившись, на унитаз, и эти спазмы пронзали меня один за другим, сотрясая снова и снова. А потом они закончились, и то, что было во мне, вышло. Я посмотрела в воду.

Потом спустила воду, и это исчезло.

в первый учебный день я увидел Колина после занятий в маленьком кафе у входа в метро. Он что-то писал. На столе перед ним лежали книги и пачка сигарет. Остановившись наверху лестницы, я наблюдал за ним через стекло. Писал он медленно, не отрывая взгляда от страницы. Я колебался, стоя на ступеньках: то ли спуститься в метро, то ли войти в кафе. С той субботы протеста мы почти не общались.

В тот день, пока я наблюдал за ним, со всех сторон толкаемый людьми, я снова почувствовал себя на краю чего-то. Как будто моя жизнь одновременно замедлила и ускорила свой ход. Я решил было не мешать ему курить свои сигареты. Но не мог оторваться — смотрел, как он работает, барабаня пальцами по столу, и все пишет и пишет.

Пишущий парень. Мой друг. Единственный человек, который никогда меня не разочаровывал. Я подошел к кафе и постучал по стеклу. Он посмотрел, вздернул подбородок и знаком предложил войти.

Пока я входил и пробирался к его столику у окна, он освободил для меня место. Мы обменялись рукопожатием — на этот раз традиционным, серьезным и крепким. Подошел официант, и я попросил принести кофе, но Колин сказал «нет» и заказал два пива. Я пожал плечами, и официант ушел.

— Что делаешь? — спросил я, глядя на тетрадь.

— Английский.

— Уже?

— Мне есть что сказать, старик. И я хочу, чтобы он наверняка это прочел.

— Ты о чем?

Официант поставил перед нами пиво. Когда он ушел, Колин посмотрел на меня.

— Ему недолго у нас осталось, Гилад.

— Почему?

— Ты действительно ни с кем не разговариваешь.

— Что?

Он взял свой стакан и уже собрался сделать глоток, но потом остановился.

— Твое здоровье. — Он поднял стакан.

Мы чокнулись. Лучи низко стоящего солнца падали сквозь стекло на наш столик.

— Гилад, приятель, послушай; короче, ты знаешь, кто такая Мари де Клери?

— Я ее знаю. И что?

— Мы с ней долго были вместе. Я бросил ее в прошлом году.

— Ясно. И что?

— Она не в себе и болтает, приятель. Рассказывает всем. Она с ним спит. Спит с Силвером, понятно?

— Чепуха, Колин, — засмеялся я.

— Неужели ты не знаешь? Ни разу не слышал эту историю? Да у нее рот не закрывается.

— И ты в это веришь? Серьезно?

— Сначала тоже не верил. Сначала думал, что это чушь, но теперь, старик, я точно знаю: это правда.

— Это никак не может быть правдой.

— Я тоже так думал. То есть ты знаешь, как за ним бегают девчонки. Этот парень может поиметь любую, какую захочет, поэтому зачем ему выбирать ее? Да ни за что, правильно? И я все качал головой, думая, что этого не может быть. Но теперь я слышу, как об этом говорят родители. Это вышло наружу, старик.

Он отхлебнул пива. Я смотрел на улицу. Какое-то время мы сидели молча, наблюдая за людским потоком, стекающим с улицы в метро. Периодически мимо кафе проходили и спускались по ступенькам ребята из нашей школы, рюкзаки подпрыгивали у них за плечами.

— Слушай, старик, как думаешь, почему Ариэль так его ненавидит?

Я покачал головой.

— Она узнала первой. Мари первой ей призналась, приятель. Она говорит, что была морально шокирована. Дерьмо из нее так и прет. Весь прошлый год только и твердила, как ей хочется с ним переспать. Ревнует просто, что он выбрал не ее. Несколько месяцев назад мы с ней круто трахались. Она сказала, что собирается сообщить своим родителям. Я сказал, что нечего ревновать, и она взбесилась. Когда я это сказал, то даже не верил, что такое происходит, но теперь, старик, я в этом уверен. Или уже закончилось. Я даже слышал, что она забеременела.

Я смотрел на улицу. Солнце опустилось за деревья, и на улице зажглись фонари.

— Думаешь, его уволят?

— Так я слышал. То есть, конечно, уволят.

Какое-то время мы сидели молча. Пили пиво.

— Это не важно, — наконец произнес Колин.

Я посмотрел на него.

— Почему?

— Не знаю. Я об этом думал. Не только об истории с Мари, но и о том, что он сделал во время демонстрации. Как он тогда облажался. Позволил этому придурку плюнуть на себя. Меня это взбесило. На хрен взбесило. Взять и вот так уйти. Я ожидал, не знаю, чего-то большего. Чего-то более… более…

Он умолк.

— Героического, — подсказал я.

— Героического, — кивнул он. — Но в итоге я кое-чему научился у этого парня. По крайней мере он не такой, как я думал. Или каким хотел его видеть. Может, он — разочарование. Для тебя тоже, я знаю. Он не этот тебе гребаный герой. А кто герой? В смысле, а чего мы ждем?

Колин допил свое пиво. Мы сидели и смотрели, как к лестнице, ведущей в метро, подошла женщина с палочкой. Она остановилась, чтобы перевести дыхание, а затем начала неловко спускаться по бетонным ступеням.

— Ты говоришь совсем как моя мама, — признался я.

— Да? — Колин засмеялся.

— Она как-то спросила; «Чего ты ждешь от людей?» Как будто от другого только и можно ждать, что разочарования.

— Да, старик, это как раз одно из многого, чего нам следует ожидать. Но по большому счету лучше не ждать ничего. Меня бесит, что до сих пор хочется для него писать. До сих пор хочется знать, что он думает о моей писанине, о моих словах. Обо мне, наверное.

— Пока он еще здесь, — напомнил я.

— Пока он еще здесь.

Опять мы замолчали. Колин, уставившись на улицу, быстрыми толчками вращал на столе зажигалку. Я смотрел, как она крутится синим пятном.

А потом мы оба увидели, как из школы идет по улице Силвер. Он шел медленно один. Пальто застегнуто, высокий воротник поднят, серый шарф замотан вокруг шеи, а на плече висит старая коричневая сумка. На лестнице метро он остановился. Мгновение я думал, что он войдет в кафе. Но он обернулся и посмотрел в направлении школы, потом на рождественскую иллюминацию, все еще висящую над перекрестком, и наконец еще выше — в ночное небо.

Потом повернулся и исчез в метро.

Несколько недель он за мной ухаживал. Я проводила с ним все время, какое можно было. Он готовил для меня. Купал в ванне и тер спину. Покупал цветы. Большего внимания от мужчины трудно пожелать. Но он почти не разговаривал. Ощущение, что он исчезает, что даже, может, не полностью существует, было сильнее обычного.

Потом он пропал. Сказала мне об этом Ариэль.

Я сидела одна за столом в библиотеке в конце дня. Она подошла и сказала:

— Мне так жаль, Мари.

Я посмотрела на нее, не понимая, о чем речь. Она присела на корточки рядом со мной, положила руку мне на колено и сказала с выражением притворного сочувствия на лице:

— Мистер Силвер. Его уволили.

Я только пристально посмотрела на нее. Молча. Она коснулась моей руки.

— С тобой все в порядке, Мари? Я никому не говорила, — уверила Ариэль. — Богом клянусь, Мари.

Я встала и ушла.

В коридоре меня остановил мистер Спенсер, сказал, нам нужно поговорить. Привел меня в свой кабинет и спросил, правда ли это. Я ответила, мол, не знаю, что он имеет в виду.

Он сказал:

— Тебе не нужно лгать. Не нужно его защищать.

А затем вошла директор школы. Я никогда с ней раньше не разговаривала. Не помню ее имени. Она села рядом со мной, обняла за плечи.

— Ты в этой истории жертва, Мари, и мы сделаем все, что можем, лишь бы тебя защитить. Тебе никогда больше не придется из-за него волноваться. Он никогда больше до тебя не дотронется. Он никогда сюда не вернется. Никогда.

Я отодвинула свой стул, чтобы она меня не касалась. Мистер Спенсер предупредил, что нужно поговорить с моими родителями. Он взял телефон и позвонил моей матери, попросил приехать в школу. Последовала пауза, а потом он сказал:

— Это касается вашей дочери. — Затем пояснил: — Я бы предпочел поговорить об этом лично. — Помолчал. — Что ж, есть только один способ — сказать это, мадам де Клери. У вашей дочери были сексуальные отношения с учителем. С одним из наших учителей.

Он кивнул и положил трубку.

— Видимо, сегодня она не сможет приехать в школу, — сказал он. Посмотрел на директрису. Потом обратился ко мне: — Мы бы хотели, чтобы до отъезда домой ты пообщалась со школьным психологом.

Я не поняла, что он подразумевал под «мы»: мы — школа или мы — школа и моя мать.

Я сказала ему, что мне нужно идти. Что нужно домой — надо еще реферат писать. Директриса заявила, что не хочет оставлять меня одну, как будто я могла убить себя или что-то в этом роде. Я встала, но когда повернулась к двери, там стояла мисс Карвер. Она посмотрела на меня своим идиотским взглядом, обняла и выдала:

— Я так тебе сочувствую. О, дорогуща, как мне жаль.

Я спросила:

— Чего жаль?

— Ну, как он с тобой поступил.

— Что вы имеете в виду?

— Дорогуша, нет необходимости больше притворяться. Не нужно больше защищать его. Теперь все закончилось. Все закончилось. Ты в безопасности.

Я попыталась уйти, но они меня не выпустили. Директриса опять начала про то, что по закону они не могут оставить меня одну. Что после подобных событий нужно, чтобы меня забрал кто-то из дорогих мне людей.

Дорогих…

— Где он? — спросила я. — Где Уилл?

Директриса сообщила, что сегодня днем он покинул кампус. Что его уволили.

Мне захотелось заплакать. Но вместо этого я сосредоточилась на ненависти к ним.

Я достала из сумки телефон и прослушала сообщения. Они меня не остановили. Он звонил. Был очень спокоен и говорил так тихо, что трудно было расслышать. Все в комнате наблюдали за мной, слушали, ждали, вдруг я что-нибудь скажу. Я дважды прослушала сообщение и уничтожила его.

— Прощай, Мари, — сказал он. — Уверен, ты уже знаешь. Думаю, мы не скоро увидимся.

Мистер Спенсер отвез меня домой. Он без конца повторял, что со мной все будет хорошо. Что все к лучшему. Когда мы приехали на место, он настоял, чтобы проводить меня до двери. Хотел поговорить с моей матерью, но ее не было дома. Я не пригласила его войти, и в конце концов он уехал.

Моя мать так и не поговорила со мной об этом. Даже слова не сказала. Думаю, даже отцу не сообщила. Иначе он хотя бы позвонил мне. Может, ничего и не сказал бы про это, но хотя бы позвонил.

Затем все пошло так, как должно было. В школе, я имею в виду. Предсказуемый хаос. Все на меня таращились. Ариэль пыталась со мной поговорить. Я ее игнорировала. Старалась не обращать внимания. К тому времени я чувствовала себя оцепеневшей. Казалось, что я неподвижно стою в центре безумного вихря суеты, шума и возбуждения. Такое ощущение, будто я накачалась наркотиками.

Я постоянно ему звонила. Писала. Но он так и не ответил. Я ездила к нему домой и звонила в дверь, но он не отзывался. Часами я сидела в кафе напротив и ждала. Свет не включался. Он не входил. Не выходил. Я много раз туда приходила. Но так и не заметила признаков жизни.

Однажды утром я обнаружил на моем столе записку: «Уилл, жду вас в кабинете Летисии. Пол».

Паскалю Бреве, чьи любовь, благородство, элегантность и мужество многие годы помогали мне выживать.

Да (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

Очень красиво (фр.).

У меня (фр.).

Военная база ВВС США на территории Германии.

Анри! Три «Потрясающих оргазма», три (фр.).

Зд.: Черт! (фр.)

Здравствуй, мама (фр.).

Мужская длинная широкая туникообразная рубаха у народов Западной Африки.

Рис с рыбой, сенегальское блюдо.

перстень с печаткой (фр.).

Хлеб с изюмом (фр.).

Персонажи романа американского писателя Джона Стейнбека «Гроздья гнева» (1939).

Морской язык, обжаренный в муке (фр.).

я тоже (фр.).

Но почему? (фр.)

Это я виноват. Не знаю (фр.).

Простите, вы давно ждете? (фр.)

Около десяти минут (фр.).

А вот и он (фр.).

Наконец-то (фр.).

Старина (фр.).

Да, так хорошо (фр.).

О, Мари, какая ты красавица, моя дорогая! Боже мой, какая же ты красавица (фр.).

О-ля-ля, Мари. О-ля-ля. Ты красавица (фр.).

Набережная (фр).

Букинистические магазины (фр.).

Автономный оператор парижского транспорта, государственная структура, управляющая общественным транспортом Парижа и его пригородов.

Иов 38:4; в английском тексте второе предложение дословно звучит: «Скажи, если понимаешь».

Стихотворение английского поэта и проповедника Джона Донна.

У. Шекспир «Гамлет», акт V, сцена 1, пер. П. Гнедича.

У. Шекспир «Гамлет», акт V, сцена 1, пер. П. Гнедича.

Маленькая острая сосиска (фр.).

Да, старина (фр.).

Не на войне, не на войне (фр.) — измененное известное изречение «На войне как на войне».

Мир, а не кровь, мир, а не кровь (фр.).

Елисейские поля (фр.).

пригород (фр.).

«Вообрази». Песня Джона Леннона (1971), в которой он изложил свои взгляды на устройство мира.

Отбросы, подонки (фр.).

Грязный жид, я имел твою сестру! (фр.)

Ну хватит (фр.).

Это ты мне, дурак? (фр.)

Плевала я на тебя! (фр.)

Когда я тебе всажу, ты потише запоешь, шлюха (фр.).

Прекрати! (фр.)

Чего??? (фр.)

Зд.: Давай, гомик (фр.)

Зд.: Сюда, педик! (фр.)

Существует только одна по-настоящему серьезная философская проблема — самоубийство (фр.).

Парк закрывается, прошу вас покинуть его, месье, будьте так любезны (фр).

Приятного вечера (фр.).

Облава на зимнем стадионе (фр.).

Приходи (фр.).

Речь идет о романе ирландского писателя Джеймса Джойса «Портрет художника в юности» (1907–1914).

Деконструкция (от лат. de — «обратно» и constructio — «строю»; «переосмысление») — понятие современной философии и искусства, означающее понимание посредством разрушения стереотипа или включение в новый контекст.

Как мне тебя не хватает! (фр.).

Роман аргентинского писателя Хулио Кортасара (1963).

Он жив или как? (фр.)

Роман английской писательницы Вирджинии Вулф (1931).