Стефани Харпер нервно расхаживала по своему огромному президентскому кабинету. Она изредка подходила к столу, брала в руки листы бумаги, заполненные цифрами. Она думала, что ей предпринять. Наконец, все взвесив, нажала кнопку.

— Хилари, пригласи, пожалуйста, ко мне нашего управляющего. Пусть зайдет немедленно, — обратилась Стефани к секретарше.

— Сейчас, сейчас, миссис Харпер, — прозвучало из динамика.

Через несколько минут дверь распахнулась, и в кабинет Стефани вошел управляющий компанией «Харпер Майнинг» Леонард Смайлз. Он приветливо улыбнулся Стефани и направился прямо через весь кабинет к ее большому столу.

Стефани сидела в кресле, внимательно глядя на экран компьютера. Она прекрасно ориентировалась в длинных столбиках цифр, в названиях и именах всех, кто был связан по бизнесу с компанией «Харпер Майнинг».

— Присаживайтесь, — кивнула Стефани Леонарду Смайлзу.

Он опустился в кресло напротив Стефани и закинул ногу за ногу. Как всегда, управляющий компанией выглядел прекрасно. На нем был шикарный костюм, сшитый у лучшего портного Сиднея, прекрасные ботинки. Он был причесан так, как будто собрался в оперу.

— Я слушаю вас, миссис Харпер, — сказал Леонард.

— Знаете, я очень долго думала о вашем предложении.

— Конечно, о нем стоит подумать всерьез. Но главное, не очень долго, я все просчитал.

— Да, я ознакомилась с расчетами, — Стефани взяла со стола листки бумаги и в очередной раз внимательно пробежала глазами по столбикам цифр.

— Ваше предложение, мистер Смайлз, выглядит очень заманчивым.

— Конечно, мы сразу же выиграем тридцать процентов, а тридцать процентов в таком деле — большие деньги, очень большие. По-моему, вашей компании уже очень давно не представлялся случай так много заработать за такой короткий срок.

— Да, действительно, возможности заработать так хорошо у нас не было. Но мне кажется, лучше зарабатывать другим способом.

— А что вас не устраивает?

— Во-первых, меня не устраивает то, что это предприятие рискованное, а мне не хотелось бы рисковать деньгами наших акционеров.

— Миссис Харпер, но ваш отец, Макс Харпер, сделал состояние на нефти. И у вас, насколько я осведомлен, прекрасные отношения с компанией «Вест Петролеум», которая и предлагает нам сделку.

— Знаете, мистер Смайлз, это не совсем честная сделка. Несколько пунктов меня смущают.

— Но, миссис Харпер, весь риск я беру на себя.

— Знаете, в чем дело? Вы не рискуете почти ничем, только своим местом, своей должностью, а я рискую не только своими акциями, но и деньгами тех людей, которые доверились нашей компании.

— Ну что вы, я думаю, этот небольшой риск принесет большую выгоду.

— Возможно и принесет, но мне не хотелось бы предпринимать такой резкий шаг и вкладывать почти все состояние компании в эту сделку.

— Поймите, миссис Харпер, компания должна расширяться, она должна захватывать новые рынки. И вот сейчас представляется возможность сделать еще один большой шаг вперед. Тогда наша компания станет просто недосягаемой для конкурентов.

— Возможно, возможно, — повторила Стефани, — возможно, вы во многом и правы.

— Конечно, я прав. Я занимался этим проектом почти два месяца, я все просчитал, все продумал.

— Я понимаю, мистер Смайлз, на бумаге это выглядит привлекательно, но на деле может обернуться большими потерями. Мы можем потерять восемьдесят процентов наших акций. А потеряв их, как вы понимаете, мы будем разорены.

— Я понимаю, но думаю, что риск в этой сделке для нашей компании минимален, — мистер Смайлз подчеркнул слова «нашей компании».

— Понимаете, мистер Смайлз, в таких больших сделках нельзя доверяться обыкновенной логике и магии цифр, нельзя попадать под их влияние. Наша компания проворачивала подобные контракты. Мы тесно сотрудничали с «Вест Петролеум», но сейчас поменялось время. Там работают совершенно другие люди, и вот так сразу броситься в эту сделку я не могу, и, думаю, вы меня понимаете.

— Значит, вы отказываетесь? — спросил Леонард Смайлз и внимательно посмотрел в лицо миссис Харпер.

Ему очень нравилась эта женщина, нравилась ее деловая хватка, но больше всего она привлекала Леонарда именно как женщина. И Стефани Харпер это чувствовала.

— Мистер Смайлз, по-моему, у нас есть много других способов расширить компанию, расширить наше влияние.

— Конечно, миссис Харпер, у нас есть такие возможности, но это все очень мелкие шаги и большой перспективы за ними, если честно признаться, я не вижу. Они надежны, но не перспективны.

— Я понимаю вас, мистер Смайлз, я рада, что у меня такой талантливый управляющий, что вы ищете пути как преумножить состояние нашей компании. Но в бизнесе еще очень важно сохранить хорошее имя. Нашей компании сейчас доверяют, ее репутация безукоризненна. А вот после этой сделки о нас могут подумать не очень хорошо, и многие из наших постоянных, самых солидных вкладчиков могут от нас отвернуться.

— Но, миссис Харпер, все это, на мой взгляд, несерьезные аргументы. Мне кажется, надо рисковать.

— Вы знакомы с последними сообщениями о «Вест Петролеум»? Вы знаете, что они сейчас находятся не в лучшей форме? Вы знаете о громких скандалах, которые были связаны с восточной нефтью?

— Ну да, да, в любой компании можно найти слабые места, и почти любую компанию можно упрекнуть за ту или иную сделку. Но сейчас, на мой взгляд, если мы вложим свои капиталы в новое месторождение, то очень быстро получим прибыль настолько весомую, что все тут же забудут о скандалах, связанных с «Вест Петролеум».

— Вы думаете забудут?

— Конечно же забудут. Нельзя помнить о плохом вечно. Все станут восхищаться нашим поступком, все будут ошарашены действиями нашей компании.

— Навряд ли.

Стефани Харпер и Леонард Смайлз некоторое время молчали. Леонард нервно барабанил кончиками пальцев по краю стола. Стефани смотрела на то, как волнуется ее управляющий, и ей немного становилось жаль его, жаль потраченного им времени.

Наконец, чтобы как-то прервать молчание, Стефани нажала кнопку и вызвала секретаршу:

— Хилари, принеси мне список наших основных вкладчиков, тех, у кого более двух процентов акций.

Смайлз скорчил недовольную гримасу.

— Вы боитесь кого-нибудь обидеть? Кого-нибудь… — он не договорил, так как ему возразила Стефани.

— Я собираюсь просмотреть весь этот список и увериться, что эти люди будут на моей стороне, а не на вашей, — сказала она.

Леонард Смайлз задумался:

— Я понимаю ваши сомнения, миссис Харпер, но эта сделка потому такая выгодная, что она рискованная. Хотя риск — только кажущийся. Мы можем выгодно вложить свои капиталы, потому что «Вест Петролеум» сейчас на мели. Они вложили все свои деньги в разведку новых месторождений. И сейчас у них есть концессии на их разработку, но нет денег, чтобы вложить в освоение. Поэтому они пойдут на какие угодно уступки нам, чтобы как можно скорее начать добычу.

В кабинет вошла Хилари и положила перед Стефани список основных вкладчиков. Стефани пробежала глазами по листу бумаги.

— Восемьдесят процентов будут против сделки, — коротко сказала она. — Новые месторождения — это прекрасно, но кто мне может поручиться, что нефти там много?

— Миссис Харпер, все зависит только от вас. Если вы скажете людям, что поддерживаете этот проект, они пойдут за вами. Моих слов для них, конечно же, будет недостаточно. Ваш вес в обществе, ваша репутация сделают свое дело.

— Именно поэтому, — Стефани вздохнула, — я и не хочу этого делать. Я не хочу рисковать своим именем и именем нашей компании.

— Ну что ж, дело, конечно, ваше, — сказал мистер Смайлз, понимая, что разговор подходит к концу, — и вы вправе поступать так, как считаете нужным. Но я вас предупредил: я предложил выгодную сделку. Думаю, на этот проект найдется много охотников.

— Ну что ж, найдется так найдется, — сказала миссис Харпер.

— Но тогда нам придется кусать локти, — сказал Леонард Смайлз, вставая из-за стола.

— Знаете, мистер Смайлз, я хочу сказать вам еще одну, на мой взгляд, очень важную вещь.

— Да, я вас слушаю.

— В бизнесе существует не только магия цифр, но еще и интуиция, на которую всякий бизнесмен должен полагаться. В данном случае интуиция мне подсказывает, что в эту сделку лучше не ввязываться.

— Что ж, если вы так полагаетесь на интуицию и не верите логике — ваше дело.

— Да, я полагаюсь на свою интуицию. Спасибо за то, что вы пришли, за то, что занимались этим проектом. Я думаю, ваши старания будут учтены. Но мой отец любил повторять: всегда выслушивай других, а потом принимай решение. Я вас выслушала и принимаю решение: эту сделку компания «Харпер Майнинг» заключать не будет.

— Но, миссис Харпер…

— Спасибо за то, что поднялись.

— Не за что, — с недовольным лицом Леонард Смайлз развернулся и быстро покинул кабинет.

Хилари, увидев управляющего, опустила глаза. Она давно уже не видела мистера Смайлза таким разгневанным.

Зазвонил телефон. Хилари подняла трубку.

— Я могу поговорить со Стефани Харпер?

— Конечно, конечно, мистер Кински, сейчас соединю. Миссис Харпер, — обратилась секретарша Хилари к Стефани по селектору, — вам звонит муж. Соединить?

— Конечно.

Стефани поднесла трубку к уху.

— Стефани, так что, мы уезжаем? — спросил Джон Кински.

— Пока еще нет.

— Конечно, ты не можешь на это решиться.

— Как ты себя чувствуешь?

— А почему ты об этом спрашиваешь? — насторожился Джон. — Я чувствую себя прекрасно.

— Да нет, просто так принято спрашивать, когда некоторое время не видишь человека.

Джон рассмеялся:

— Но мы с тобой виделись три часа тому назад.

— А для меня, Джон, это большое время. Мне кажется, что прошел целый месяц, и я уже успела соскучиться по тебе.

— Если бы ты на самом деле, Стефани, соскучилась по мне, то не сидела бы в своем кабинете, а мы с тобой поехали бы куда-нибудь и были бы только вдвоем. У тебя, по-моему, очень озабоченный голос, — сказал Джон.

— Да, у меня был очень странный, и я бы даже сказала тяжелый, разговор с управляющим.

— А в чем дело? — осведомился Джон Кински, но по его тону было понятно, что дела компании его мало интересуют.

— Мы говорили об одном новом проекте, — сказала Стефани, — но теперь я от него отказалась и даже не хочу вспоминать. Мне сразу стало легче.

— Ну что ж, это и хорошо, — ответил ей Джон. — Теперь о чем ты думаешь, Стефани?

— Я думаю только о встрече с тобой.

— Может, пообедаем вместе?

Стефани задумалась:

— Нет, у меня есть еще несколько деловых встреч, но, надеюсь, я выкрою время, и мы с тобой встретимся немного раньше, чем обычно.

— Ну что ж, значит, мне придется тебя ждать.

— Как тебе работается?

— Ничего, но в последние дни, когда знаешь, что должен сделать многое наперед, делается как-то не по себе.

— Джон, а как у тебя идут дела с выставкой?

— Да вроде бы все нормально, так же, как и у тебя. Честно говоря, мне она не нравится. Хочется сделать что-то другое. Я уже отошел от всего, что сделал раньше. Я стал другим, Стефани. Некоторые работы я сделал еще до встречи с тобой. А теперь я изменился, я смотрю на мир другими глазами.

— И чьими же глазами ты смотришь? — усмехнулась Стефани.

— Своими. Я всегда смотрю на мир своими глазами. Это ты доверяешься другим людям.

— Хорошо, Джон, тогда до встречи.

Стефани повесила трубку и долго сидела в задумчивости. Потом вновь вызвала секретаршу:

— Хилари, принеси, пожалуйста, кофе, и покрепче.

Через некоторое время Хилари вернулась с небольшим подносом в руках, на котором стояла одинокая чашка кофе.

Стефани сидела, отпивала горячий напиток и смотрела в окно. Она уже приняла решение, и ей сделалось легче. Она, конечно, сначала сомневалась, правильно ли поступила, отвергнув предложение мистера Смайлза, но внутреннее чутье подсказывало ей, что она права, что все те преимущества, которые сулил проект, — ложные. Все расчеты были многоступенчатые, и одна маленькая ошибка могла изменить результат целиком. Из плюсовых значений он мог превратиться в минусовые.

«Но я обещала Джону освободиться сегодня пораньше», — спохватилась Стефани.

Она вновь принялась просматривать бумаги, сличать столбики цифр. Конечно, на бумаге все выглядело безукоризненно, все сходилось.

«Но жизнь — это же совсем другое, — думала Стефани, — все может повернуться по-иному. И тогда невозможно будет вернуться назад. Если механизм запустят, то ничто его уже не остановит. И тогда… Нет, все-таки я правильно сделала» — утешала себя миссис Харпер.

Но чтобы увериться в своей правоте, Стефани вновь вызвала Хилари.

Та подошла к самому столу.

— Садись, Хилари, — предложила ей миссис Харпер.

Девушка удивленно посмотрела на президента компании и села в кресло. Она никогда не задавала лишних вопросов.

— Хилари, как ты относишься к мистеру Смайлзу?

Хилари даже не повела бровью.

— Он мне не нравится, — сказала она.

— Почему? Ведь он проработал в нашей компании уже почти год и очень много для нее сделал.

— Знаете, миссис Харпер, он, по-моему, сделал много не столько для компании, сколько для себя.

— Но это-то не очень должно тебя волновать. Ты, наверное, думаешь о чем-то другом?

— Да, мне не нравится, как он смотрит на меня, когда заходит в ваш кабинет или же когда выходит.

— А что именно тебе не нравится в его взгляде?

— Это трудно объяснить, миссис Харпер. У меня такое впечатление, что он прямо-таки раздевает меня взглядом, и я ничем не могу защититься от него.

Стефани улыбнулась:

— А почему тебя, Хилари, это расстраивает? Ты должна радоваться, если мужчина так на тебя смотрит.

— Нет, конечно, миссис Харпер, не только один мистер Смайлз смотрит на меня таким взглядом. Но в нем я чувствую что-то враждебное, он старается увидеть меня насквозь, и в то же время я чувствую, что сам он закрыт для меня.

— Ну что ж, Хилари, спасибо тебе за откровенность.

— И еще, миссис Харпер, мне всегда кажется, он что-то не договаривает, всегда оставляет при себе последние слова фразы, самые главные, те, которые изменят ее смысл.

— Не преувеличивай, Хилари, не такой уж таинственный этот мистер Смайлз. По-моему, он просто слишком деловой человек, немного суховат, расчетлив. Может, слишком напорист, но в нашем деле это не мешает. Без этого нельзя.

— Вы просили меня сказать свое мнение, и я его сказала, — Хилари поднялась и вопросительно посмотрела на Стефани.

— Хорошо, можешь идти, Хилари.

Девушка забрала пустую чашку, поставила ее на поднос.

— Миссис Харпер, а когда вы уезжаете?

— Куда?

— Ну как же, в свадебное путешествие. Без этого ведь нельзя. Так не бывает, чтобы выйти замуж и остаться сидеть на прежнем месте.

— Уедем, Хилари, скоро уедем, только мы еще не решили куда. Как только это выяснится, мы сразу двинемся в путь.

Девушка уже подошла к самой двери, но, стоя на пороге, обернулась:

— А вот мистер Кински мне очень нравится.

— Ты, Хилари, говоришь мне это только для того, чтобы польстить.

— Да нет, в самом деле, у него очень приятное лицо, но только немного грустный взгляд.

— Если у него, Хилари, и грустный взгляд, то в этом я не виновата, — произнесла миссис Харпер, вновь углубляясь в чтение бумаг.

Автомобиль Стефани Харпер остановился у входа в небольшой уютный ресторан в центре Сиднея рядом с Большим мостом. Водитель открыл дверь, раскрыл над головой женщины большой черный зонт и проводил ее до входа в ресторан.

Стефани вошла в ресторан. Играла спокойная, негромкая музыка. Джон уже сидел за угловым столиком, ожидая жену. Он радостно улыбнулся и поднялся со своего места. Стефани быстро подошла к мужу.

Джон обнял ее, поцеловал, потом отодвинул стул. Стефани села, а Джон вернулся на свое место.

— Ну как у тебя дела? — спросила Стефани.

— Да вроде ничего.

— Как идут дела с выставкой?

— С выставкой все нормально. Хотя, честно говоря, мне не очень все это нравится.

— Что тебе не нравится, Джон?

— Да сама затея. Зачем вообще эта выставка?

— Ну как же, ведь ты написал много картин, а художнику нужно признание.

— Знаешь, Стефани, мне нужно не признание, а чтобы ты меня любила.

— Об этом мы поговорим вечером, а сейчас давай пообедаем. Я проголодалась.

Джон подозвал официанта и сделал заказ. Тот услужливо поклонился и заспешил на кухню.

— А как дела у моей молодой жены? — обратился Джон к Стефани.

— У меня тоже все нормально. Работа идет, правда, я немного перенервничала с этим контрактом…

— А что за контракт, если не секрет?

— Да нет, особого секрета в этом нет. Просто мой управляющий предложил один проект. Он все просчитал, на бумаге затея выглядит привлекательно и перспективно. Но меня мучают какие-то непонятные сомнения, и поэтому я отказалась от контракта.

— Но, если он выгоден, почему не согласиться?

— Понимаешь, выгоден-то он выгоден, но здесь есть и другая сторона. Отец говорил мне, что нужно всегда прислушиваться к мнению людей, которые с тобой работают. А поступать надо по своему усмотрению. Вот я и избрала его рецепт. Я поступила так, как мне подсказывает интуиция.

— Жаль, Стефани, что я ничего не могу тебе посоветовать, потому что в бизнесе, как ты понимаешь, я ничего не смыслю.

— А тебе и не надо в этом понимать. У тебя есть богатая жена, которая занимается бизнесом, и денег у нас с тобой хватит на любое желание.

— Извини, дорогая, но мне как-то не очень хочется пользоваться твоими деньгами.

— Перестань, Джон, ты опять заводишь разговор об этих несчастных деньгах. Все у нас с тобой прекрасно, об этом не стоит и думать.

— Я понимаю: тебе не хочется об этом говорить, но вопрос-то существует?

— Давай забудем о нем.

— Хорошо, мы не будем больше говорить о деньгах. Тогда о чем поведем беседу?

— О чем-нибудь более приятном. Послушай, Джон, тебе хорошо было сегодня ночью?

Джон изумленно вскинул глаза на свою жену:

— Сегодня ночью?

— Ну да, сегодня ночью.

— Знаешь, мне все время с тобой хорошо: и сегодня, и вчера, и, думаю, нам будет хорошо завтра. Но мне кажется, что пора уехать из города, побыть вдвоем. Забыть все дела, компанию, бизнес, забыть мою выставку. Просто все оставить — пусть катится своим чередом. А мы должны заниматься только друг другом. Ты должна заниматься мной, а я буду заниматься тобой.

Стефани взяла руку мужа и нежно погладила ее.

— Хорошо, я только об этом и думаю. Я только и мечтаю уехать из Сиднея куда-нибудь.

— Давай решим, куда же мы поедем.

— Я предложила бы тебе поехать в мое поместье, в Эдем.

— Нет, Стефани, я не хочу ехать в твое поместье и чувствовать себя гостем.

— Почему? Там очень здорово, ты просто изумишься, увидев Эдем.

— Я понимаю: с ним у тебя очень много связано, а для меня он чужой. И поэтому лучше поехать в те места, которые будут принадлежать одновременно нам двоим: тебе и мне, а больше никому.

— Я не понимаю, Джон, почему тебе так не нравится Эдем. Ведь это чудное место, это часть моей души, часть, к тому же большая, моей жизни. И я хочу, чтобы поместье понравилось и тебе.

— Стефани, мне не нравится само его название.

— А в чем дело? Эдем, ведь это так прекрасно! Райские кущи, река…

— Да нет, тут дело в другом…

— В чем же, Джон? Ты, по-моему, немного не договариваешь.

— Я не хотел тебе говорить, но, когда я узнал, что твое родовое поместье называется Эдем, мне сделалось немного не по себе.

— Ты думаешь, это название звучит слишком претенциозно?

— И это тоже. Но дело в том, что Эдем не может существовать на Земле.

— А по-моему, может, — сказала Стефани, — ты просто никогда там по-настоящему не был, не оценил его. Это райский уголок!

— Нет, Стефани, я все время хочу тебе втолковать, но не нахожу слов. Я мыслю образами, а не словами.

— Но тогда попробуй. У нас много времени, и ты можешь мне объяснить не одним-двумя словами, а говорить сколько угодно.

— Это довольно сложно, — начал Джон, — ведь Эдем — это то место, которое человек получил в обмен на душу…

— Я не совсем тебя понимаю! — воскликнула Стефани. — Ты хочешь меня в чем-то упрекнуть? Ведь название придумала не я, оно существовало и раньше.

— Так вот, Стефани, человек может получить Эдем только в обмен на душу. Бог выгнал человека из Эдема, и поэтому он приобрел бессмертную душу. Так было бессмертно только его тело, когда он жил в Эдеме, и поэтому я не хочу, чтобы ты возвращалась в свой Эдем, ведь тогда ты потеряешь меня.

— Я не смогу тебя потерять, — сказала Стефани, — если только ты не разлюбишь меня. По-моему, мы с тобой заговорились, и я начинаю чувствовать голод, — призналась Стефани. — Можно, конечно, играть словами, называть мое поместье раем, а можно и преисподней. От этого ничего не изменится, оно не станет другим.

— Нет, Стефани, слова для меня очень много значат. Если я говорю, что люблю тебя, значит, это так на самом деле. Ответь, ты можешь сказать человеку, что любишь его, если это неправда?

Стефани задумалась:

— Не знаю. Наверное, несколько случаев в моей жизни и было, но это в прошлом.

— Для меня, Стефани, это очень важно. Я ни разу в жизни не сказал женщине, что люблю ее, если не чувствовал этого на самом деле.

— И часто ты говорил эти слова?

— Я их говорил, наверное, реже, чем ты слышала их от других мужчин. Нет, не очень часто.

— А ты знаешь, сколько раз я слышала эти слова?

— Я думаю, довольно много. Ведь ты настолько хороша собой, что при взгляде на тебя они сами готовы сорваться с языка.

— Но ты же не «другой мужчина»? — сказала Стефани. — Я тоже знаю цену словам и поэтому поверила тебе, а не кому-нибудь другому.

Официант принес заказ. Стефани с Джоном принялись за еду. Хоть Стефани говорила, что проголодалась, но ела она не спеша, смакуя каждое блюдо.

Джон любовался своей женой. Стефани ему нравилась с каждым днем все больше и больше.

— Стефани, — сказал он.

— Что? — оторвала она свой взгляд от тарелки с омарами.

— Если бы ты не была так богата, ты была бы еще лучше.

— Ты в этом уверен? — пожала плечами Стефани.

— Абсолютно.

— А если бы ты не был художником, то тебе бы тогда вообще не было цены.

— Тогда, Стефани, все в наших силах — исправим: забудем, что у тебя есть компания, что я художник, и просто уедем путешествовать как муж с женой.

— Это соблазнительное предложение, Джон, когда о нем думаешь в городе. Но, поехав в провинцию, начинаешь скучать через два дня.

— Стефани, я тебе обещаю, со мной ты скучать не будешь.

— А ты умеешь веселить?

— Нет, я умею любить. И скучать тебе не придется.

Румянец выступил на щеках Стефани. Она посмотрела на соседний столик. Но там были заняты своими разговорами, и довольно громко произнесенные Джоном слова, скорее всего не были услышаны.

— Давай говорить об этом наедине. По-моему, Джон, я уже вошла в другую стадию своей жизни. Мне нужно отвыкать от мысли, что я молода.

— А я уже давно отвык, — сказал Джон, — и в этом есть своя прелесть. Но ты — совсем другое дело.

— Конечно, Джон, я, в самом деле, вошла в новую стадию своей жизни. И это благодаря тебе. С твоей помощью я избавилась от многих комплексов, я впервые поняла, что такое любить по-настоящему.

— По-моему, Стефани, ты слишком заученно говоришь эти слова. Наверное, ты их произносила с таким же пафосом кому-нибудь другому.

— Возможно, Джон, но я не хочу об этом вспоминать. Давай лучше помолчим и будем есть, иначе мы можем с тобой поссориться.

— А это и к лучшему, — сказал Джон. — Если поссоришься, есть повод помириться. А примирение лучше всего происходит в постели.

— Да хватит тебе, Джон, нас могут услышать, — Стефани положила руку ему на запястье. — Я и так, Джон, по-моему, отбросила все условности, отказалась от них, а ты провоцируешь меня заходить дальше и дальше.

— А что за этим «дальше»? — осведомился Джон.

— За этим, по-моему, Джон, одни непристойности, — призналась Стефани.

— Тебе это не нравится?

— Нравится. Но только давай не будем об этом говорить вслух.

— А почему я не должен говорить о том, что нравится мне и нравится тебе?

— По-моему, лучше этим заниматься.

— Ты предлагаешь прямо здесь?

— Почему бы и нет?

И тут Стефани почувствовала, как ее ноги под столом коснулась нога Джона.

— Прекрати! — сказала она, счастливо улыбаясь.

— Я, конечно, могу прекратить, — сказал Джон, — но тогда твое лицо вновь будет кислым, как будто ты съела целый лимон.

— Ладно, Джон, если хочешь, то можешь не убирать ногу, но тогда мне в самом деле придется съесть лимон целиком, потому что по моему лицу все в зале догадаются, что происходит.

Джон подозвал официанта и, несмотря на протесты Стефани, заказал целый лимон.

Весело переговариваясь, перебрасываясь шутками, Стефани и Джон покинули ресторан.

В машине Джон вопросительно посмотрел на Стефани. Та тронула за плечо водителя и сказала:

— В мастерскую к мистеру Кински.

Водитель согласно кивнул головой, и машина плавно покатилась по улице.

Джон вопросительно посмотрел на свою жену:

— Стефани, почему в мастерскую? Я не собираюсь работать, уже поздно, солнца нет, а я работаю только при дневном свете.

— Джон, но ведь мастерская ближе, чем дом, намного ближе.

Джон улыбнулся:

— Ну что ж, в мастерскую так в мастерскую. Придется работать без солнечного света.

— Я думаю, это нас не остановит, — прошептала на ухо Джону Стефани.

— Конечно, не остановит.

Джон взял свою жену за плечи, притянул к себе и крепко поцеловал в раскрытые губы.

Машина остановилась прямо в уютном дворике. Джон и Стефани выскочили из автомобиля и, не дождавшись пока шофер раскроет зонтик, вбежали на крыльцо мастерской и принялись подниматься на мансарду.

Войдя в мастерскую, Джон включил свет. Стефани тут же прижалась к нему всем телом, А Джон еще раз крепко поцеловал в губы свою жену. Стефани покачала головой и, обняв за талию Джона, вновь прижалась к нему всем телом.

Он мягко отстранил ее и расстегнул молнию на спине. Сняв платье, Джон аккуратно повесил его на стул и обернулся к жене.

Под платьем на Стефани был лифчик из кружевного шелка бледно-розового оттенка, на фоне которого особенно явственно проступал ровный загар. Он видел ее крупную налитую грудь, соски, требовательно упершиеся в материю, плоский живот, нисходящий в бедра, густоту волос, длинные изящные ноги.

Засмеявшись, Стефани подняла и широко раскинула руки, чтобы было видно все тело, и кивнула. Взяв Джона за руки, она прижала их к себе со стоном удовлетворенного желания. Он крепко схватил ее, расстегнув бретельки, освободив грудь. При виде набухших сосков, крупных, коричневатого оттенка, по нему словно ток электрический пробежал. Он зажал их между большим и указательным пальцами и принялся ритмически раскачивать их вверх-вниз, пока глаза ее, как он заметил, не покрылись поволокой.

Отстранившись, Джон сорвал с ее бедер тонкое белье, и теперь она стояла перед ним нагая. Он наклонился, чтобы снять с нее туфли. Обнаженное тело ослепляло. Он хотел и не мог на него глядеть.

— Пошли, — сказала она и, взяв его за руку, повела к постели.

И тут же остановилась.

— Я хочу видеть твое тело, — прошептала она, расстегивая пуговицы рубашки и сдергивая ее с плеч. — Я не могу больше ждать, — шептала Стефани.

— А зачем нам ждать? — отвечал Джон.

— Давай, скорей, иди сюда!

Стефани встала коленями на диван и привлекла к себе Джона.

— Подожди, ты порвешь мне рубашку, — говорил он.

— А тебе жалко ее?

— Ради тебя мне ничего не жалко.

Джон опустился на диван рядом со Стефани. А она привстала на колени и припала к нему, обняв обеими руками за плечи. Джон пальцами пробегал по ее спине, и Стефани вздрагивала от его прикосновения.

Чувствуя как в женщине нарастает желание, Джон все быстрее и быстрее скользил руками по ее спине, гладил бедра. Стефани счастливо отдалась Джону.

Их близость была долгой и сладкой.

Они лежали в полумраке мастерской. Полуоткрытое окно выходило в узкий переулок, залитый лучами стоящей в зените луны. Они долго лежали рядом, неподвижно и молча, ждали сна с закрытыми глазами. Их соединяло лишь тепло тел.

Джон думал о своей жене, наверное, уже погрузившись в сон, о ее теле, которое он только-только начал узнавать по-настоящему и которое было вручено ему. Он приподнялся на локти и посмотрел на Стефани. Та пошевелилась, но глаз не открыла. Он осторожно опустил голову на ее плечо, вздрогнул, как засыпающий ребенок, вздохнул и затих.

Она ощутила тяжесть этого дорогого ей мужчины, его крупную голову на своем плече.

В мастерской было жарко, и они долго лежали неподвижно, прижавшись друг к другу.

Он перебросил руку через нее, чтобы оказаться еще ближе, а она повернулась лицом к нему и почти касалась губами его щеки. Им казалось, что они пробуждаются, но глаза их были по-прежнему закрыты, и они медленно всплывали на поверхность сна, и вскоре он окончательно покинул их.

Они вновь ощутили влечение друг к другу, но никак не могли стряхнуть странное оцепенение. Каждый из них каким-то внутренним взором видел, как они, прижавшиеся друг к другу любовники — муж и жена, разделенные отлетающей пеленой сна и тонкой простыней, выглядели со стороны.

Наконец, они открыли глаза и окинули взором мастерскую. Бледно-лунный свет втекал в нее через окно с высоким подоконником, выступавшим над спинкой дивана.

Джон кончиками губ коснулся ее уха и прошептал:

— Стефани…

Она еще теснее прижалась к нему, и его колени охватили ее округлое колено цвета лунного камня, гладкое, как отполированный горным потоком камень.

Они еще ничего не решили, а просто лежали в полумраке с широко открытыми глазами. Джон видел в лунном свете красивое лицо Стефани, обрамленное темными локонами. Джон обнял ее, его ладони застыли над ямочками над ягодицами, и он почувствовал всем телом свежесть и жар этого женского тела, которое не подозревает о будущем распаде и будущей смерти, ибо пока еще длится мгновение их неотъемлемого счастья.

— Стефани? — вдруг совершенно спокойным голосом спросил Джон.

— Что, дорогой?

— Кстати, ты отпустила шофера? Или он все еще ждет нас?

— Наверное, ждет. А какое это имеет значение?

Стефани приподнялась и выглянула в окно.

— Машина стоит.

— Так что, может, поедем домой? — спросил Джон.

— Домой? Знаешь, мне и здесь очень хорошо. Я чувствую, что со мной происходят странные перемены: мне хочется все время быть с тобой и всецело принадлежать тебе. Мне не хочется ехать домой.

— Так что, машина так и будет стоять всю ночь под окном?

— Я думаю, тебе стоит спуститься и отправить водителя.

Джон приподнялся, в полумраке мастерской нашел одежду, быстро оделся и спустился вниз.

Стефани слышала, как, тихо шурша шинами, машина отъехала от дома.

Джон стоял на крыльце, провожая глазами красные габаритные огни автомобиля Стефани. Он не спешил подниматься наверх. Он достал сигарету и затянулся дымом.

Джон стоял, вспоминая, как его ласкала Стефани, и думал о том, что вспоминать об этом лучше, чем пережить вновь. Сейчас в его теле была только усталость и спокойствие. А в мыслях он вновь был со своей женой, вновь переживал то, что невозможно высказать словами.

Он стоял и курил.

Из темных грозовых туч падали крупные капли дождя. Они стучали по подоконнику, по крыше. Мутные потоки дождя текли вдоль стен, скрываясь в решетках канализационных люков.

А Стефани припала лицом к стеклу и пыталась рассмотреть в темном дворе своего мужа. Наконец, она заметила красный огонек сигареты и вновь легла на диван.

Когда в мастерскую зашел Джон, Стефани притворилась спящей. Он, стараясь не разбудить жену, осторожно устроился рядом. И тут Стефани осторожно взяла его за руку:

— Джон.

— Что?

— А если бы ты пришел и не застал меня здесь?

— Куда бы ты могла уйти?

— Ну не знаю, просто представь себе. Ты приходишь, думаешь найти меня на диване, а я исчезла.

— Не знаю, — пожал плечами Джон, — наверное, я сошел бы с ума. А почему тебе в голову приходят такие странные мысли?

— Нет, просто я на какой-то момент испугалась. Я выглянула в окно, и мне показалось, что ты уехал. Понимаешь, Джон, уехал и оставил меня одну здесь? Мне просто стало страшно.

— Я никогда не оставлю тебя одну, — сказал Джон. — Я никогда не покину тебя.

— Мне хочется верить твоим словам, — произнесла Стефани, — но просто я знаю цену тому, что сама говорила раньше. А почему ты сразу не вернулся?

— Я стоял и думал.

— Да нет, наверное, ты просто боялся сразу вернуться сюда, думал, что я вновь начну приставать к тебе.

— А разве ты не будешь приставать ко мне? — спросил Джон.

— Конечно же буду.

Стефани положила руку на спинку дивана.

— Я жду, — сказала она.

— Чего?

— Когда ты начнешь приставать ко мне.

Джон подошел к окну и опустил тяжелые шторы. Мастерская погрузилась в полный мрак. В этой абсолютной темноте Джон ощущал присутствие Стефани. Он чувствовал запах ее духов и жар ее тела. Он протянул руку и коснулся обнаженного плеча. И тут же Стефани оказалась в его объятиях. Он поцеловал ее в лоб, затем в губы, а руки заскользили по обнаженной спине.

— Мне хорошо, — шептала Стефани между поцелуями, — мне очень хорошо…

— И мне.

Тело Стефани было нежным, гладким и горячим.

Через несколько мгновений Джон оказался обнаженным в объятиях Стефани. Возбуждение и жар Стефани передались Джону и вновь пробудили желание, причем настолько сильное, что он не ощущал такого уже давно. И поскольку он не мог видеть Стефани, то неторопливо исследовал каждый сантиметр тела губами и кончиками пальцев. На шее у Стефани висела цепочка.

— Странно, — прошептал Джон, — я не вижу, но ощущаю холод металла.

— Да, этот камень всегда очень холодный.

Джон говорил, почти не понимая смысла произносимых слов. Стефани животом прижалась к нему, когда его губы впились в ее грудь. Стефани вся задрожала, когда губы Джона спустились к талии, а затем к паху.

— Да, да, да, — забормотала она.

Его ладони скользили по внутренней стороне ее бедер.

— А теперь мой черед, — через некоторое время выдохнула Стефани.

Она опрокинула его на спину, и ее руки принялись блуждать по его телу. Ее пальцы едва касались кожи, изредка нажимая на какую-то точку на ключице, на внутреннем сгибе локтя. И Джон вздрагивал от удовольствия.

Вскоре она оказалась на коленях между ног Джона. Грудь ее лежала у него в ладонях.

— Остановись, — умоляюще прошептал он.

— И убери руку, — мгновение спустя попросила она.

Джон схватил ее за руки, притянул к себе и уложил на спину.

Ее колени поднялись и разошлись.

Джон скользнул в нее и с удовольствием ощутил контакт с упругим животом и грудью.

Она схватила его руками за шею.

— А теперь не спеши, — шептала она ему на ухо, — я хочу, чтобы это длилось столетие.

Джон хотел того же. Он двигался медленно, размеренно и вскоре ощутил, как Стефани выгнулась, напряглась и ее тело сотрясла дрожь. Он замер, а потом возобновил свое медленное движение.

Еще дважды он доводил ее до пароксизма страсти, а она выкрикивала со стоном какие-то бессвязные слова, да и сам он уже не мог противиться растущему возбуждению. Он стал резким и быстрым. Мощная волна взмыла внутри него, вынесла на вершину, и он тяжело рухнул на Стефани.

Несколько минут они лежали и отдыхали, не произнося ни слова.

Поздно вечером, когда гроза уже стихала, Леонард Смайлз отъехал на машине от дома Роберта Прайза.

Он остановил свой автомобиль у таксофона, вышел, порывшись в кармане, нашел несколько монет и по памяти набрал номер.

К телефону долго никто не подходил. Наконец, в трубке раздался резкий мужской голос:

— Вас слушают.

— Мне необходимо поговорить с Чаком.

— Чак вас слушает.

— У меня есть деловое предложение. У моих друзей проблемы, и мне дали ваш телефон, сказали, вы большой специалист в подобных вопросах.

— Проблемы? У ваших друзей? — прозвучал голос Чака. — Ну что ж, можем встретиться и поговорить.

— Я хотел бы встретиться сегодня.

— Сегодня? — в трубке воцарилось молчание. — Хорошо, можно сегодня. В одиннадцать часов вечера у бара «Черный кролик» вас устроит?

— У бара «Черный кролик»? — переспросил Леонард.

— Да, у бара «Черный кролик».

— Хорошо. Я буду ждать вас в машине. У меня темно-синий форд последней модели.

— Договорились. Я вас найду, только не опаздывайте, — Чак повесил трубку.

Леонард вытер вспотевший от волнения лоб, посмотрел на часы. До встречи оставалось полчаса.

После встречи с владельцем галереи Джон Кински был не в духе. Он шел по улицам, разглядывая свое отражение в больших витринах магазинов.

Джон то и дело останавливался, разглядывал манекены. Его взгляд цеплялся за всякие мелочи, на которые он раньше не обратил бы внимания. Он везде замечал несоответствие. Вот, например, возле входа в один из самых шикарных отелей Сиднея, оформленного лучшими дизайнерами Сиднея, стоит попрошайка с ужасно грязными руками.

Его следовало бы прогнать отсюда, но, кажется, его никто не замечает. И чего он только стоит? Ведь никто ему так и не подал денег. А он стоит и ждет неизвестно чего.

«Какое мне до него дело? — подумал Джон Кински. — Может, я тоже раздражаю кого-нибудь своим видом? Может, кому-либо не нравится, что у меня руки слишком чистые?»

Потом его взгляд зацепился за размалеванную проститутку. Джон Кински улыбнулся.

«Она очень похожа на куклу. Ей бы стоять в витрине галантерейного магазина, тем более что сейчас день, даже, можно сказать, утро, а она вырядилась в вечернее платье. И эта ее дурацкая сигарета с мундштуком… Ну разве может быть мундштук такой длины? Она же вся напрягается, когда затягивается дымом, и делается непривлекательной».

Джон Кински посмотрел на небо, но и там нашел к чему придраться: облака показались ему слишком белыми, слишком воздушными.

«Так не бывает, — сказал себе Джон, — так рисуют только бездарные художники. Вот если бы я рисовал облака… — мечтательно подумал Кински, — они были бы совсем как настоящие, даже лучше, если вообще можно нарисовать что-либо лучше, чем оно есть на самом деле…»

Но он тут же спохватился:

«А если нарисовать гроздь винограда? Рисовать ее долго-долго, вытачивать каждую деталь и нарисовать ее лучше, чем есть на самом деле? Но все равно ее не захочется съесть. А если нарисовать бокал с вином? Все равно в нем не будет прохлады и веселья. И вообще, у меня, наверное, наступил очередной кризис. Снова мне ничего не нравится, ничто меня не привлекает. Может, это уже старость, и поэтому я становлюсь сварливым?»

Но тут Джон вновь улыбнулся. Он вспомнил сегодняшнюю ночь.

«Нет, старостью это назвать нельзя. Это, скорее, вторая молодость, — но такое признание его не могло утешить. — Вторая молодость? — призадумался он. — Все-таки вторая, а не первая».

Он посмотрел на часы и понял, что опаздывает. Ведь у него на сегодня был назначен прием у доктора Корнера, который не любил ждать. Многие знаменитости и богатые люди были его пациентами.

Но тут Джон Кински нашел, чем утешить себя.

«Я не богат и пока еще не очень знаменит. А с доктором Корнером меня связывает старая дружба».

И он пошел быстрее. На улице его уже никто не обгонял, наоборот, он протискивался сквозь снующих по тротуару пешеходов.

«Какого черта он пригласил меня к себе в клинику? Мы могли бы встретиться у меня дома или в мастерской. Или же у него поиграть в шахматы, в карты, выпить немного, поговорить обо всем между делом. А так я буду чувствовать себя неуютно. Я должен буду сидеть и рассказывать ему о всех своих недугах. А вспоминать об этом не хочется, хоть и чувствую я себя ненамного хуже, чем в прежние годы. Это всегда, когда нет работы, начинаешь прислушиваться к своему телу. Ладно, поговорю с ним, а потом будет видно».

На втором этаже клиники доктора Корнера его ласково встретила секретарша:

— Доктор уже ждет вас.

Она провела Джона сквозь приемную и открыла перед ним дверь кабинета, на котором блестела золотом табличка: «Доктор Корнер».

Гарди Корнер не был похож на обычного врача. На нем нелепо смотрелся белый халат. Он был невысокий, абсолютно лысый, с глубоко посаженными глазами-буравчиками, его уши смешно оттопыривались на шишковатом черепе. Его руки постоянно искали себе место: он то сцеплял пальцы, то закладывал руки за спину.

Джон Кински любил следить за движениями Гарди. Его пальцы были суетливы, но точны. Он всегда завязывал какие-нибудь узелки, скручивал бумажки, ломал канцелярские скрепки.

И хотя во всех этих движениях не было никакого смысла, они были точны и молниеносны. Джон всегда удивлялся, как это Гарди умудряется такими короткими пальцами делать столь тонкие операции на сердце. А о том, что Гарди был одним из лучших хирургов Австралии, говорили все.

Гарди Корнер суетливо поднялся из-за своего стола и заспешил навстречу Джону.

— Гарди, что за спешка? Почему ты вызвал меня прямо в свою клинику? Ты же ведь знаешь, что я не люблю ходить по больницам.

— Знаю, знаю, присаживайся.

Джон Кински уселся в удобное кресло, обитое белой кожей, и осмотрелся. Он бывал несколько раз в кабинете своего друга. Но сейчас здесь все выглядело несколько по-иному: появились белые стеллажи, заставленные книгами, а на стене красовалось несколько новых картин.

— Ты что, Гарди, хочешь похвастаться новыми приобретениями? — спросил Джон, разглядывая картины.

— А что, разве они плохи?

— Да нет.

Джон поднялся с кресла и бросил профессиональный взгляд на две небольшие картины в тяжелых рамах.

— По-моему, ты сделал прекрасные покупки.

— Да, я за этими двумя пейзажами очень долго гонялся.

Выйдя из клиники Гарди Корнера, Джон ощутил страшную усталость и душевную опустошенность.

«Неужели это так просто — взять и умереть? Какой-то идиотский клапан, которого я даже в глаза не видел. Он прячется в глубине моего тела и в любой момент может отказать. Перекроется всего лишь одна артерия в моем организме, кровь перестанет совершать свой кругооборот, а я почувствую удушье.

Так не может быть!

Не может сердце человека зависеть от такой ерунды. В это невозможно поверить. Но Гарди — человек осведомленный, он же разбирается в подобных вещах лучше меня. Скорее, я совсем в них не разбираюсь. Хотя в вопросах жизни и смерти лучше всех разбираются священники. Но и они никогда никого не спасали от гибели. Они только могут читать морали, впрочем, как и Гарди.

Видите ли, нельзя много курить, много пить, нельзя много всего делать и обязательно нельзя делать приятное.

А зачем тогда жить, если приятное запрещено? Это просто существование, а не жизнь. Действительно, в жизни важна каждая мелочь. Она может привести или к успеху, или к падению, а возможно, к смерти. Нужно быть готовым ко всему. Нельзя забывать о том, что жизнь рано или поздно кончится, и лучше надеяться на то, что она кончится завтра, чем на то, что она вообще никогда не кончится. Ведь бесконечное — это ничто, это бессмысленность».

Джон Кински вошел в автобус, уселся возле окна и стал смотреть на пылающий блеск улиц, площадей, на сутолоку пешеходов, суету машин, на сияние витрин, на манящие кафе и рестораны, на все то, что проплывало за окном.

Уличный шум был оглушителен, свет солнца ярок до умопомрачения. Под навесами кафе, за маленькими столиками, сидели люди и тоже смотрели на толпы пешеходов, на машины и автобусы, проносившиеся мимо них.

«Каждый находит себе укрытие, — думал Джон, — и следит с радостью за суетой других, надеясь, что его никогда не затянет в этот водоворот по-настоящему, что он-то сам всегда сможет вернуться в свое укрытие, найти спасение».

Автобус остановился, раскрылись двери, дома за окном застыли.

Джон Кински, как бы убегая от кого-то, заспешил по улице, свернул во двор и поднялся по лестнице на второй этаж. Он замешкался, вставляя ключ в дверь, наконец, отворил ее и вошел в мастерскую.

Он сбросил с себя пиджак — ему показалось, что в мастерской ужасно жарко, прошел из угла в угол по своему ателье. Сейчас мастерская, из которой вывезли большинство картин, постель, на которой он еще не так давно лежал со Стефани, недопитый бокал красного вина — все вызывало у него раздражение.

А мастерская почему-то казалась пустой и гулкой, напоминала собой могильный склеп. Он нервно ходил от стены к стене, иногда останавливался у окна и невидящим взглядом осматривал улицу, как бы пытаясь кого-то увидеть.

«Неужели все будет кончено в один миг, вот так: я буду ходить по мастерской из угла в угол, сердце остановится, и я, даже не успев ни о чем подумать, рухну на пол?

Или нет.

Возможно, это произойдет совсем по-другому. Возможно, в людном месте, например на вернисаже…»

Джон задумался.

«…да, на вернисаже. Он будет в черном смокинге, при бабочке, и ему мгновенно станет плохо, высокий бокал с шампанским разобьется у его ног, и кто-нибудь подхватит его под руки. Но будет поздно».

Нет, и этот вариант Джон отмел, слишком уж он был красивым и обычным.

«А возможно, это произойдет и иначе. Допустим он будет идти по улице, споткнется и больше не встанет. Конечно, его поднимут, приедет машина скорой помощи, полиция; возможно, у него в кармане будут какие-то документы, и все узнают, что художник Джон Кински умер от сердечного приступа или от чего-нибудь еще. И для всех эта новость будет путающей, и каждый задумается о своей жизни, но для него — Джона Кински — смерть новостью не будет. А вообще, пусть все идет как есть».

Джон взял бокал с недопитым вином и посмотрел сквозь него на свет: в стекле колыхнулась ярко-красная жидкость. Красный блик пробежал по лицу Джона.

Зазвонил телефон, Джон неохотно подошел к нему и поднял трубку:

— Алло?

— …

— Да, Стефани, это я. А кто же ещё может быть у меня в мастерской?

— …

— Ты мне звонила? Меня не было? Да, я встречался с владельцем галереи.

— …

— Нет, никаких неприятностей не произошло.

— …

— Почему у меня такой голос? Честно говоря, не знаю, по-моему, вполне нормальный голос.

— …

— Да нет, Стефани, я не выдумываю, все нормально. Только, мне кажется, надо ехать отдохнуть.

— …

— Где я был? Я встречался с одним приятелем. Помнишь, я тебе о нем рассказывал — Гарди Корнер?

— …

— Да-да, врач, хирург, у него клиника. Да, именно к нему я заходил.

— …

— Говорили о живописи. Он рассказывал мне о своих проблемах, я — о своих. В принципе, ни о чем.

— …

— Нет, я не обманываю, мы действительно поговорили обо всем и ни о чем. Он купил на аукционе два замечательных пейзажа и, по-видимому, ради них и пригласил меня к себе.

— …

— Да, пейзажи стоящие.

— …

— Пообедать? Нет, мне что-то не хочется.

— …

— Я тоже, дорогая, скучаю и хотел бы встретиться с тобой.

— …

— Да, согласен.

— …

— Хорошо, Стефани.

— …

— Значит, встречаемся.

Джон положил трубку.

Ещё разговаривая со Стефани, Джон понял, что ему хочется только одного — выпить виски. Он подошел к бару, открыл его, но там стояли только две бутылки сухого красного вина.

«Нет, вино это не то, что мне сейчас нужно».

Он схватил пиджак, быстро надел его и покинул мастерскую. Выйдя на улицу, мистер Кински осмотрелся — до ближайшего кафе было ярдов двести. Джон прошел это расстояние, вспотели затылок и лицо, даже ладони стали потными.

«Что-то я сильно разволновался и начинаю нервничать. Надо выпить».

Он вошел в кафе и уселся за угловой столик. Тут же подошел официант:

— Слушаю вас.

— Мне, пожалуйста, виски и кофе.

Официант удалился. За соседним столиком, буквально в одном шаге от Джона, сидел пожилой небритый мужчина, почти старик, и молодой черноволосый парень. Они разговаривали очень громко, перед ними стояло несколько пустых стаканов. Джон прислушался.

— Вы американец? — спросил парень.

— Да, — ответил старик, — я жил там сорок лет назад.

Старик был смуглым, а его борода поблескивала серебристой щетиной.

— Ну и как?

— Что, «как»? — спросил старик.

— Понравилось в Америке?

— Да, я жил в Калифорнии. Очень нравилось.

— А чего же вы уехали?

— Что вы говорите? — старик явно был немного глуховат.

— Я спрашиваю, почему вы приехали в Австралию?

— A-а. Я приехал сюда жениться. Я собирался уехать назад, но жена моя не любит путешествия. А вы откуда?

— Я из Сиднея.

— Из Сиднея… А я бывал в Чикаго, Канзас-Сити, Сент-Луисе, Лос-Анджелесе, Денвере… — старик тщательно перечислил все города.

— А долго вы прожили в Америке?

— Пятнадцать лет. Потом приехал обратно и женился. Выпьем?

— Давай, сказал парень. — А как в Америке с выпивкой?

— О-о, сколько угодно, — сказал старик, — были бы только деньги.

— Так зачем вы приехали сюда?

— Сюда? Я же говорил тебе, что я приехал, чтобы жениться.

— Но вы сказали, что уже женаты.

— Был женат. Но жена умерла, и теперь я свободен, — старик поднял дрожащей рукой свой стакан и выпил.

«У всех проблемы, — подумал Джон, — но почему-то никто не любит говорить о смерти. Никто о ней не думает. Да, доктор, ты поставил меня перед неприятным выбором, но его придется делать».

Чтобы прекратить эти свои невеселые размышления, Джон допил виски, расплатился и поднялся, почувствовав, что ему стало немного легче.

Билли сидел в своей машине и поверх опущенного стекла смотрел на другую сторону улицы.

«Да, Чак удачно выбрал место, как раз под фонарем, отлично видно».

Билли погладил рукой тяжелый армейский револьвер, который лежал рядом с ним на сиденье.

«Сколько можно говорить? — уже начал беспокоиться Билли, — всех-то и дел: взять деньги и все. Вообще-то Чаку следует получше расспросить этого Леонарда Смайлза, может, он сможет дать ему точную информацию о том, куда поедет Стефани Харпер и ее очередной муж».

Дверца машины Леонарда Смайлза открылась, и на тротуар ступил Чак. В руках он сжимал небольшой бумажный пакет, перевязанный бечевкой.

Билли напрягся, он сжал в пальцах рукоятку револьвера и огляделся по сторонам:

«Нет, вроде бы все нормально».

На улице было тихо. Чак захлопнул дверцу, кивнул Леонарду и перешел улицу, скрывшись в дверях небольшого магазина.

Машина Леонарда Смайлза отъехала.

Чак выглянул из-за двери. Билли кивнул ему и распахнул дверцу:

— Садись.

Чак удобно уселся, потянулся, расправляя плечи.

— Ну вот, вроде бы и все, аванс получен, — он бросил тяжелую пачку на колени Билли, — можешь пока подержаться за него, а потом отдашь мне.

Билли любовно погладил твердый пакет, взвесил его на руке.

— Ну что ж, отдать так отдать, дело святое, — он перебросил пакет Чаку.

Тот ловко схватил его, вытащил из кармана нож с выкидным лезвием, щелкнул пружиной и перерезал бечевку. Он снял шелестящую почтовую бумагу слой за слоем. Вскоре у него в руках оказалось десять аккуратных пачек банкнот. Две он отдал Билли:

— Это нам на расходы.

— А себе? — удивился Билли, — или ты даже не собираешься есть и пить?

— Себе я возьму одну, — Чак опустил пачку во внутренний карман куртки.

— Куда теперь? — спросил Билли.

— Ко мне домой, я должен отдать деньги.

Машина тронулась с места.

— Ты что-нибудь узнал о том, куда собирается ехать Стефани Харпер? — поинтересовался Билли, сворачивая в узкую улочку.

— Точно он ничего не может сказать. Официально Стефани Харпер еще ничего не решила, но Леонард узнал от ее секретарши, что миссис Харпер заказала номер в небольшом отеле на побережье — милях в трехстах отсюда. Городок называется Редбридж.

— Ну как же, знаю, я когда-то бывал там — дикие места.

— У богатых свои причуды, — вздохнул Чак. — Может, миссис Харпер пресытилась роскошью и хочет отдохнуть в простоте.

— Мы им устроим отличный отдых, — оживился Билли.

— Не понимаю, чему ты так радуешься, — возразил ему Чак. — Честно говоря, мне не хотелось бы браться за эту работу, если бы не дочь.

— Да ладно, успокойся, слишком ты, Чак, сентиментален. Тем более, деньги у тебя есть, дочери сделают операцию, и все будет отлично. Попомнишь мои слова. А потом, если хочешь, делайся законопослушным подданным. Только тогда с тобой мне встречаться не захочется, слишком скучно все это.

— Смотри, проедешь мой дом, — сказал Чак, положив руку на плечо Билли.

— Твой дом я запомню до самой смерти, — ответил ему Билли, останавливая машину у самого подъезда. — Извини, Чак, но я подниматься не буду.

— Почему? — удивился Чак.

— Твоя жена на меня так смотрит, будто я виноват во всех ваших бедах. Как будто это я тебя, а не ты меня втянул и заставляю заниматься делами.

— Да она, в принципе, не знает, чем мы с тобой занимаемся.

— Ну, скажешь, чтобы твоя жена да не знала? — засмеялся Билли. — Она знает все прекрасно и видит тебя насквозь, как и меня, кстати. Так что лучше я посижу, а ты сбегай и отдай деньги.

— Билли, только я задержусь минут на десять, максимум на четверть часа.

— По-моему, слишком долгое прощание с женой, — усмехнулся Билли.

— Да нет, не в этом дело. Я просто сам не знаю, что на меня нашло, но я сказал Леонарду Смайлзу, что меня больше по этому телефону не найти.

— Я не понимаю твоей хитрости, Чак. По-моему, это глупость, которая только усложнит нам работу.

— Не знаю, Билли, но у меня такое чувство, что Леонард Смайлз хочет нас подставить.

— И что, ты дал ему мой номер?

— Да нет, Леонарду самому пришлось дать мне номер, по которому я могу с ним связаться. Я обещал позвонить ему завтра утром.

— Чак, хорошо, что он не знает меня, не знает, что мы действуем вдвоем. Если он решит устроить тебе какую-нибудь гадость, я уж с ним разберусь, ты же меня знаешь.

— Спасибо, Билли. А пока, если тебе нечего делать, можешь пересчитать деньги в пачках. Может, он нас надул, вытащив по паре купюр из каждой пачки.

— Чак, ты же знаешь, Билли денег не считает никогда. Они у него есть, или их у него нет, остальное не важно.

— Но если ты так будешь рассуждать, то у тебя точно их не будет.

— Иди и долго не задерживайся.

— Я должен собрать все вещи. Я скажу жене, что уезжаю сейчас. Переночую у тебя, а там будет видно.

— Чак, если ты уверен, что мы с тобой поедем на побережье, то не забудь прихватить с собой снасти.

— Снасти я захвачу и обязательно прихвачу спиннинг с оптическим прицелом.

Когда Чак, Билли и Нола подъехали к реке, было совсем темно, и угадать ее можно было только по блеску воды. На другом берегу мерцали огни западной части города, были видны очертания трех мостов и милях в двух ниже по течению большие заводские корпуса.

Билли настоял, чтобы Чак с Нолой сидели сзади, словно они наняли его как таксиста для того, чтобы отвезти их на рыбалку.

По дороге он напевал песенку, и Нола придвинулась к Чаку поближе, так что ее нога касалась его ноги. К тому моменту, когда они остановились у реки, Чак уже успел два раза поцеловать Нолу и знал, что может рассчитывать на кое-что большее.

— Я иду ловить рыбу, — сказал Билли, — люблю удить ночью, возьму с собой твою удочку, Чак, и все что нужно. Это будет очень приятно.

— Ты что, Билли, в самом деле собрался удить рыбу ночью? — удивилась Нола.

— Ты ещё не знаешь Билли, — выкрикнул он.

— Пожалуй, я останусь в машине, подожду жареного цыпленка — это и будет мой улов, — решила Нола.

— Конечно, рыбалка — это только для мужчин, — воскликнул Билли.

Он вылез из машины, раскрыл спортивную сумку Чака и вытащил оттуда его рыболовные снасти, стараясь не греметь оружием.

— Билли, ты лучше возьми спиннинг с блесной — ведь ты не очень-то хорошо умеешь ловить на мушку.

Чак выбрался из машины и показал Билли, как нужно забрасывать спиннинг.

— Ты забрось блесну подальше и дай уйти по течению, а потом постепенно наматывай леску на катушку. Таким способом ты поймаешь рыбу минут за пять или десять.

— Чак, — обратился Билли, когда они стояли в темноте возле багажника.

— Да?

— Тебе когда-нибудь хотелось… совершить преступление просто так, не за деньги? Сделать что-нибудь ужасное, чтобы все изменить в своей жизни.

— Да, — признался Чак, — я иногда думаю об этом. Иногда чертовски надоедает, что тебе платят за это деньги.

Билли держал спиннинг, не отрывая глаз от песчаного берега и темной искрящейся поверхности воды.

— А почему, Чак, ты этого не делаешь? Просто так, не за деньги? — спросил он.

— Я не знаю, что бы я вообще хотел делать, — ответил Чак.

— Ну, например, изувечить кого-нибудь из заказчиков?

— Это-то мы с тобой ещё успеем сделать. Тут нужна определенная цель. А просто сесть за решетку до конца дней жизни, это мне не подходит. Это ещё хуже.

— Это верно, — вздохнул Билли, глядя на реку, — но мне кажется, что я созрел для того, чтобы совершить что-нибудь ужасное просто так, ради удовольствия.

— Да нет, Билли, ты не должен делать этого.

И тут Билли засмеялся:

— Правильно, Чак, никогда этого не делай, работай только за деньги.

Он пошел по берегу, исчезая в темноте и продолжая смеяться.

Чак с Нолой после этого долго сидели в машине, прижавшись друг к другу. Чак обнял ее, ожидая возвращения Билли. Через заднее стекло они видели огни большого отеля и ресторан, который выходил окнами на реку — там люди ели при свечах. По мосту проезжали машины.

Нола повернулась к Чаку:

— Послушай, если человеку не доверять, то это самое худшее, что может быть. Ты ведь это знаешь, правда?

Но Чаку показалось, что думала она о чем-то своем. Нола сделала вид, что ей холодно, Чак это понял по тому, как она теснее прижалась к нему.

Билли был где-то в темноте, и они сидели одни в машине. У Нолы картинно задралась юбка.

— Да, это плохо, — подтвердил Чак, хотя и не мог сообразить, к чему сейчас этот разговор.

— Ну-ка повтори, как тебя зовут?

— Чак, — сказал он.

— А как полное имя? — спросила Нола.

— Можешь называть меня просто Чак.

— Чак, — повторила Нола, — ну что, пойдем от берега?

— Пойдем, — Чак положил руку женщине туда, куда ему больше всего хотелось.

— Сколько тебе лет, Чак? — спросила Нола.

— Тридцать семь.

— Ты совсем старик.

— А сколько тебе?

— Это мое дело.

— Верно, пожалуй.

— Я это для тебя сделаю, — сказал Нола, — и не буду придавать этому никакого значения. Это значит лишь то, что так я чувствую сейчас, и ничего больше. Ты понимаешь, что я имею в виду, Чак?

— Понимаю.

— Но нужно, чтобы тебе доверяли, или ты тогда никто. Это ты тоже понимаешь?

Они сели, прижавшись друг к другу. Чаку уже не было видно ни огней города, ни ресторана, ни отеля — ничего. Все для него замерло.

— Думаю, что понимаю, — сказал Чак.

Виски давало себя знать.

— Обними меня покрепче, Чак. Ещё, сильнее, — попросила Нола.

— Тебе будет хорошо, — пообещал Чак, — я буду думать о жареном цыпленке. Я обниму тебя.

Вдруг тут им показалось, что они услышали поезд. Это звучало как «У-у-у», совсем как поезд. И тут Чак сообразил, что это кричит Билли.

— Это наш друг, — догадалась и Нола, — он, наверное, поймал рыбку или свалился в реку.

— Да, — сказал Чак.

Они с Нолой даже не раздевались, чтобы делать то, что делали.

— Пойду посмотрю, — сказал он.

В темноте почти ничего не было видно, лишь был слышен плеск воды в реке. Билли больше не издавал ни звука, и Чак уговаривал себя, что ничего не случилось, что все в порядке.

Пройдя немного по песчаному берегу, он увидел Билли. Тот стоял по колено в воде, сжимая двумя руками удилище с натянутой до предела леской, словно его самого тянуло в воду.

— Помоги мне! — закричал он. — Я поймал большую рыбу, помоги же скорее!

— Сейчас, — крикнул Чак.

Он и не представлял, как это сделать. Схватить из рук удилище или потянуть за леску? Ведь старое правило гласит: не давай рыбе тянуть во всю силу.

— Иди в воду, — звал Билли, — рыба зацепилась. Ты должен пойти туда, — он показывал рукой в темноту.

— Ты с ума сошел, здесь слишком глубоко. Иди сам.

— Если я отпущу удилище, то рыба уйдет, — кричал Билли, — здесь не глубоко. Она же совсем близко.

— Ты псих, — сказал Чак.

— О, Господи! Иди же туда, я не хочу отпустить рыбу. Она, наверное, очень большая.

Какое-то мгновение Чак смотрел на лицо Билли в темноте, он видел, как горят сумасшедшим блеском его глубоко посаженные глаза.

— Это глупо, — сказал Чак, потому что так и думал.

Он подошел к краю берега и ступил в воду. Билли ошибся насчет глубины: когда Чак прошел ярдов десять, стараясь рукой касаться лески, вода уже была куда выше колен.

На дне Чак нащупывал ступнями большие камни, а вокруг него вода так бурлила, что становилось страшно. Когда он прошел ещё пять ярдов, вода дошла ему до бедер.

Он ударился о корягу, за которую зацепилась леска, и понял, что не сможет ни схватить рыбу, ни тем более удержать ее. Единственное, что он мог сделать — это сломать корягу и дать рыбе соскользнуть в воду, в надежде, что Билли сумеет подтянуть ее или вернется и вытащит ее на берег.

— Ты видишь ее, Чак? — кричал из темноты Билли. — Черт бы ее побрал!

— Это не так просто, — ответил Чак и ухватился за корягу, чтобы не потерять равновесия, — у меня совершенно онемели ноги.

— Скорее, — торопил Билли.

Чаку и самому хотелось поскорее выбраться на берег. Он дошел, касаясь рукой лески, до того места, где она зацепилась за корягу, и нащупал нечто такое, что не было похоже ни на рыбу, ни на корягу. В какое-то мгновение ему показалось, что он узнал, что это.

«Человек, — подумал он, — это человек».

Однако, когда он раздвинул ветви коряги и застрявшие в них обломки, то, что он нащупал под водой, оказалось всего лишь автомобильным скатом.

— Что там? Я знаю: это рыба, это огромная рыба. Не говори ничего, Чак, лучше ничего не говори. Я уже держу ее, сейчас притащу.

— Тащи, тащи, — доносился из темноты до Билли голос Чака.

Было не так уж трудно высвободить автомобильный скат из цепких веток коряги, но, когда Чак отцепил «рыбу», его чуть не сбило сильным течением, он еле удержался на ногах. Наконец, он выбрался и подумал, что много людей потонуло на этой реке и при менее опасных обстоятельствах.

— Смотри, не упусти ее теперь! — кричал Билли.

— Все в порядке.

— Что я там выудил?

— Что-то необычное, — сказал Чак, с трудом вытаскивая автомобильный скат из воды.

Он бросил его на песок и услышал, как выше на берегу хлопнула дверца машины.

— Что это такое? — спросил Билли, подходя к Чаку. — О, черт!

Билли зло пнул ногой автомобильный скат.

— Если бы я знал, что на крючке это, поверь, никогда не послал бы тебя в воду, да ещё ночью.

— Ты просто завел меня, — ответил Чак.

Вверху на краю обрыва стояла Нола.

— Что там у вас произошло?

— Да вот Билли выловил утопленника.

— Утопленника? — ужаснулась Нола. — И что вы собираетесь с ним делать?

— Да нет, — успокоил ее Билли, — это всего лишь автомобильное колесо. Наша рыбалка не удалась. И, я думаю, нам следует изменить план.

Чак столкнул скат назад в воду, а потом все трое сели в машину и вновь поехали в бар «Цилиндр», где ели жареных цыплят с картофелем. Здесь их подавали прямо с жаровни. Билли заказал ещё виски, и все трое ели запивая. Разговаривать уже никому из них не хотелось. Каждый сделал что-то необычное в этот вечер, это было ясно всем. Они поели, вышли на улицу, и Чак спросил Нолу, куда бы ей хотелось пойти. Но она сказала, что хочет вернуться в бар «Цилиндр», что ее там кто-то ждет и что в этот вечер в баре будет звучать ее любимая музыка.

— Мне хочется танцевать, — капризно сказала Нола.

Но Билли резонно заметил, что потанцевать можно и дома у него.

— Ведь я платил за всех, — сказал Билли, — и поэтому вам придется слушаться меня.

Все трое сели в машину и покатили к дому, где жил Билли.

Чак, лишь только зашел в квартиру, тут же почувствовал смертельную усталость. Ему больше не хотелось ни пить, ни есть. Он вспомнил про больную дочь, вспомнил испуганное лицо жены, когда сказал ей, что уезжает.

Чак понял, что его дела сейчас обстоят скверно и жизнь остановилась для него. Но это все-таки жизнь, и он надеялся, что очень скоро все наладится. Он отошел от столика, за которым Билли и Нола пили виски, присел на диван и вскоре задремал.

Когда он проснулся, то услышал, что закрывается входная дверь. Собственно, этот звук и разбудил его. Чак решил, что это Билли выпроводил Нолу, и хотел выйти ему навстречу.

— Ну что? — спросил Билли. — Проспал все удовольствия? А Нола неплохая девочка, она бы и тебя устроила, а ты уснул…

Чак развел руками:

— Зато завтра я буду чувствовать себя лучше, чем ты.

— Тогда и поведешь машину, если нам придется куда-нибудь ехать.

— Да уж, — сказал Чак, — у тебя была сегодня неудачная рыбалка, зато ты получил удовольствие, переспав с Нолой.

— Да нет, Чак, мы так напились, что нам было не до этого. Честно говоря, я тоже только что проснулся и выпроводил Нолу.

— Будешь знать в другой раз, Билли, как просить женщин рассказывать о любви. А кстати, который час?

— По-моему, нам осталось поспать часа три. И можно будет звонить Леонарду Смайлзу.

Лимузин президента компании «Харпер Майнинг» плавно подкатил к летному полю. Служащий аэропорта распахнул ворота, и автомобиль медленно двинулся по бетонному покрытию. Вдоль края летного поля выстроились огромные лайнеры, и длинный лимузин казался игрушечным по сравнению с ними.

Стефани устало положила голову на плечо Джону.

— Ты жалеешь о том, что уезжаешь? — спросил мистер Кински.

— Я ни о чем не жалею. Ведь я рядом с тобой, — Стефани сжала ладонь мужа.

— А по-моему, ты жалеешь.

— Конечно, Джон, всегда жаль, если что-нибудь теряешь. А я теряю дело, которому посвятила всю свою жизнь.

— Я тоже, — коротко возразил ей Джон.

Стефани приподняла голову и заглянула ему в глаза:

— По-моему, ты просто начинаешь жалеть меня, Джон, а мне это не нравится.

— Конечно, Стефани, ты же соскучилась по твердой мужской руке, — Джон шутливо обнял Стефани за плечи и с силой прижал к себе.

— Осторожнее, ты прямо-таки меня сейчас раздавишь, — возмутилась Стефани, пытаясь освободиться из его крепких объятий.

— Нет, теперь ты во всем будешь слушаться меня.

Машина медленно катилась к концу летного поля, туда, где стояли небольшие частные самолеты. Наконец лимузин развернулся и замер возле небольшого двухмоторного самолета, на фюзеляже которого красными буквами горела надпись: «Компания Харпер Майнинг».

— Я все-таки не перестаю тебе удивляться, — сказал Джон, выходя из машины.

— А в чем дело?

— Неужели ты не могла выбрать что-нибудь поскромнее?

— Но ты же сам сказал, что хочешь лететь самолетом. Извини, но более скромных самолетов в моей компании нет.

— И, конечно же, в салоне бар и хорошая выпивка? — поинтересовался Джон.

— А как же иначе. Этот самолет оборудован по моему вкусу, так что скучать в дороге тебе не придется, хоть она и короткая.

— Придется напиться.

Пилот подошел к миссис Харпер и, замерев в двух шагах от нее, приложил руку к козырьку фуражки. Он доложил, что самолет к полету готов, и спросил о времени вылета.

— Прямо сейчас, — сказала Стефани Харпер.

Мужчина и женщина стояли у самой кромки воды. Женщина смотрела на горизонт, мужчина смотрел на песок, на волны, которые накатывались на берег, смывая следы.

— Послушай, Джон, — сказала женщина, глядя в синеву океана, — ты не считаешь меня сумасшедшей?

— Нет. Нет, Стефани, я считаю тебя самой замечательной женщиной из всех, которых я знал.

— А ты много знал женщин?

— Лучше об этом не спрашивай, — мужчина посмотрел на бледно-голубой горизонт.

От берега в синий спокойный океан вклинивался мол. И мужчина с женщиной уже несколько дней удили с него рыбу, плавали, помогали рыбакам вытаскивать на покатый берег бесконечно длинную сеть.

Днем они любили сидеть в угловом баре с видом на океан. Они смотрели на рыбацкие парусники, на стройные яхты, которые проплывали мимо небольшого городка Редбриджа.

Городок был приветливым и дружелюбным, и мужчине с женщиной нравился отель, в котором они жили, нравились три комнаты, которые они занимали, ресторанчик и маленькая бильярдная внизу отеля. Их комнаты были просторными и светлыми, из окон был виден океан и весь маленький белокаменный городок со светлой полосой пляжа.

Мужчина и женщина всегда были голодны, хотя ели они очень хорошо, но всегда с нетерпением ждали завтрака в баре. По утрам им так хотелось есть, что у женщины, в ожидании завтрака, начинала болеть голова. Но после первой чашки кофе боль проходила. Женщина пила кофе без сахара, мужчина смотрел на это с нескрываемым удивлением.

Вот и в это утро они заказали малиновое варенье, яйца с кружочками масла, соль. Яйца были крупные и свежие, женщина заказала себе всмятку.

Отель, в котором Стефани и Джон снимали номер, стоял совсем недалеко от океана. Рыбачьи суденышки были далеко в море. Они вышли в темноте с предрассветным бризом.

Мужчина и женщина слышали поскрипывание уключин, шум туго натянутых парусов. Они проснулись от этого шума и крепче прижались друг к другу под простыней и вновь заснули.

На рассвете, ещё полусонные, они любили друг друга. В комнате было темно, и они лежали счастливые, утомленные, а потом снова любили друг друга. Под утро они так проголодались, что едва дождались, когда откроют бар, и теперь, не спеша, завтракали, любуясь океаном и белыми парусами. Начинался новый день.

— О чем ты думаешь? — спросила Стефани.

— Да ни о чем, — ответил Джон.

— Должен же ты о чем-нибудь думать.

— Я не думаю, я просто чувствую.

— А что ты чувствуешь?

— Знаешь, Стефани, я чувствую счастье.

— А я голод, — совершенно прозаичным тоном произнесла она, — как, по-твоему, это нормально? Ты тоже хочешь есть после любви?

— Если любишь по-настоящему, то всегда хороший аппетит, — попытался пошутить Джон.

— Ты слишком опытен.

— Нет, мне так не кажется.

— Вообще-то, Джон, это не важно. Я люблю тебя, и нам не о чем беспокоиться.

— Правда, не о чем.

— Что будем делать?

— Не знаю, — сказал Джон.

— Чего тебе хочется?

— Все равно.

— Если ты пойдешь ловить рыбу, а я напишу письма — может быть, одно, а может два — то потом мы можем поплавать перед обедом.

— Чтобы проголодаться? — спросил он.

— Ни слова о еде. Я вновь хочу есть, а ведь мы ещё не закончили завтрак.

— Но ведь позаботиться об обеде можно сейчас, а после обеда что будем делать? Вздремнем, как подобает хорошим людям?

— Удивительно забавная мысль, — сказала женщина, — и как это нам раньше не приходило в голову спать после обеда?

— Время от времени хорошие мысли приходят ко мне в голову, — сказал мужчина, — я на этот счет очень изобретателен.

— А я вредная, — сказала женщина, — и я тебя доконаю. И у двери нашего номера повесят мемориальную доску. Проснусь среди ночи и сотворю с тобой что-нибудь невероятное. Я бы сделала это ещё вчера, но мне, Джон, очень хотелось спать.

— Знаешь, Стефани, ты большая соня и поэтому совсем не опасная.

— Не обольщайся, Джон. Давай поторопим время и пусть побыстрее придет обед, — Стефани весело захохотала.

На мужчине и женщине были полосатые рыбацкие блузы и шорты, купленные в магазине рыболовных принадлежностей. Они оба сильно загорели, а пряди волос посветлели от солнца и морской воды. Окружающие принимали их за брата и сестру, пока они сами не сказали всем, что женаты. Им часто не верили, и Стефани это очень нравилось. Такую одежду она себе раньше никогда бы не позволила надеть.

Полуденное солнце светило прямо в окно. В комнате становилось жарко. Джон умылся, оделся и пошел на берег. Надо было бы искупаться, но он слишком устал от любви и, пройдясь немного по пляжу и по ведущей к берегу, протоптанной по солончаковой траве тропинке, вернулся в порт и поднялся по крутому берегу в бар.

Там его ждала газета. Он заказал рюмку коньяку, чувствуя себя немного опустошенным после близости с женой.

Прошло всего лишь три недели, еще даже не прошел и месяц, как они поженились и наконец-то отправились в путешествие.

Лишь только речь зашла об отъезде, Стефани решила, что они будут жить, останавливаясь в разных городках на побережье. Жить в самых дорогих отелях, потом, наконец, Стефани пришла в голову идея отказаться от этой богатой жизни и путешествовать скромно.

Броситься и исчезнуть, чтобы о них все забыли и они забыли о всех. Наступило чудесное время, и Стефани с Джоном были по-настоящему счастливы. Раньше он даже и не подозревал, что можно настолько сильно любить женщину, любить настолько, что все остальное становится безразличным, просто несуществующим. Он даже забыл о своих занятиях живописью: это все как бы ушло от него, осталось где-то там.

Когда Джон женился, у него была масса проблем. Но здесь он забыл о них, совершенно не думал о работе. Он не думал ни о чем, кроме Стефани — женщины, которую любил, на которой был женат всего лишь три недели и с которой никогда не испытывал той отрезвляющей невыносимой ясности мысли, какая бывает сразу после близости.

Вообще, с ним никогда раньше ничего подобного не случалось. Теперь они любили друг друга, вместе ели и пили, а потом снова занимались любовью. Это была очень незатейливая жизнь, но другого счастья он по-настоящему никогда не хотел.

Правда, была работа. Работа, которой он мог отдаваться всецело. Джон надеялся, что Стефани так же хорошо. По крайней мере, он ничего не замечал. Не замечал чего-либо такого, что ее раздражало бы.

«И вот сегодня этот внезапный разговор о каких-то переменах… о каком-то сюрпризе… Правда, возможно, перемена будет к лучшему, а сюрприз окажется удачным».

Джон сидел на террасе и читал местную газету. Он не спеша делал маленькие глотки, и постепенно предстоящая перемена перестала его беспокоить. Сегодня он впервые за все время этого недолгого свадебного путешествия заказал себе крепкий напиток в ее отсутствие.

Впрочем, теперь же он не работал. А по его правилам пить было нельзя только до и во время работы. Хорошо было бы вновь начать рисовать. Но Джон знал, что это время придет очень скоро, что его вновь потянет к бумаге, к мольберту, краскам и кистям. А сейчас он решил не быть эгоистом и сделать так, чтобы Стефани ни о чем не думала.

Ему вообще не хотелось оставлять ее в одиночестве. Он, честно говоря, еще не знал, как она отнесется к его работе. Ведь ей, как Стефани объяснила, заниматься ничем не хотелось, ничем кроме отдыха и любви. И поэтому он выбросил мысли о работе из головы. Ведь для работы, особенно той, которой занимался Джон, нужна была ясная голова, нужно было, чтобы в душе дарило полное спокойствие и равновесие.

«Интересно, — вдруг подумал мужчина, — не догадывается ли Стефани об этом? Странная у нас жизнь, очень странная… Она полностью состоит из счастья любви. А потом голод, потом пополнение сил и снова любовь…»

Такого с Джоном еще никогда не было.

— Стефани, Стефани, — повторил он ее имя.

Он заказал еще порцию коньяку и попробовал углубиться в чтение. Но буквы и слова, которые были напечатаны на светлой бумаге, его совершенно не занимали, и он посмотрел на океан, залитый полуденным солнцем.

Он как бы сравнивал цвет воды вчера и сегодня, вспоминал этот пейзаж в первый день их приезда. Ведь все пейзажи отпечатывались в его памяти настолько отчетливо, что он мог воспроизвести их на полотне или на бумаге.

Его размышления прервали торопливые шаги и гортанный возглас Стефани.

— Привет, милый! — женщина стремительно подошла к столу, села напротив и посмотрела на него полными радости глазами.

Кожа у нее на лице была золотистого цвета, с едва заметными веснушками, которые проступили от сильного солнца и соленой воды.

Она коротко, под мальчишку, постригла волосы. Их просто безжалостно срезали. Правда, они были густыми как прежде, но гладко зачесанными назад, а по бокам совсем короткими, так, что у Стефани стали видны уши.

Женщина повернулась к нему, выпрямилась и тихо сказала:

— Джон, поцелуй меня, пожалуйста.

Он поцеловал ее, посмотрел в лицо, на волосы и поцеловал еще.

— Тебе нравится? Попробуй, попробуй, как гладко. Вот здесь, на затылке.

Он провел своей тяжелой рукой по ее затылку.

— А теперь попробуй возле виска, около уха… Проведи пальцами по вискам. Вот, — сказала она, — это и есть сюрприз. Я — девочка, но теперь я, как мальчишка, и могу делать все, что мне вздумается. Все-все-все. Сядь ко мне, — попросила она его.

— Хочешь выпить?

— Что ж, спасибо, — сказала Стефани, — я выпью то же, что и ты. Теперь ты, наконец, догадался, в чем заключается мой сюрприз?

— Да, догадался.

— Теперь ты понимаешь, чем грозит тебе мой сюрприз?

— Догадываюсь…

— Нет, ты не догадываешься. Я долго думала, я все хорошо взвесила и обдумала. Почему мы должны жить по чьим-то правилам? Ведь я — это я, ты — это ты. А сейчас мы вместе, и это — мы.

— И так было хорошо, Стефани, и никто не докучал нам никакими правилами.

— Но, пожалуйста, Джон, проведи рукой еще разок…

Он погладил ее и поцеловал.

— Какой ты милый… — сказал она, — и я тебе нравлюсь. Я чувствую это, я уверена. И необязательно восхищаться моей прической. Пусть поначалу тебе это просто немножко нравится.

— Мне нравится, — сказал он, — у тебя такая красивая форма головы, и тебе идет эта стрижка.

— А виски тебе нравятся? — поинтересовалась она. — Это не подделка, а настоящая мальчишеская стрижка. И не в каком-то там салоне красоты…

— А кто постриг тебя?

— Местный парикмахер, тот, что день назад стриг и тебя. Ты объяснил ему, что хочешь, и я попросила его постричь меня так же, как и тебя.

— И что, он согласился?

— Он был очень мил и совсем не удивился. Его нисколечко не смутила моя просьба. Он только спросил, хочу ли я точно такую же прическу, как у тебя.

— И что ты ответила?

— Что я могла ответить? Я просто ему сказала: «Да, именно такую, как у мистера Кински».

— Хм, — хмыкнул Джон.

— Тебе это приятно, да? — спросила женщина.

— Знаешь, в общем-то мне приятно.

— Может быть, кому-то моя прическа покажется странной, но мы должны быть выше этого. Мне нравится быть независимой.

— Я знаю это, Стефани. Мне тоже нравится быть независимым.

— Так что, прямо сейчас и начнем?

— Что начнем?

— Как что? Быть независимыми. Ни от кого… ни от чего…

Мужчина и женщина сидели на террасе, смотрели на отражающееся в воде заходящее солнце и прозрачные облака, следили за тем, как неспешно опускаются сумерки на городок, и пили коньяк.

Прохожие заходили в бар, изредка поглядывали и бросали странные взгляды на женщину с мальчишеской прической. Ведь Джон и Стефани были единственными туристами в этом городке. Жили они здесь уже почти несколько дней, и все к ним привыкли, все считали даму очень красивой. Стефани нравилась всем без исключения. А к тому же сегодня Джон выловил огромную рыбу, и в Редбридже все прониклись к нему уважением. Ведь не каждый день какой-то приезжий, забросив в океан простую бамбуковую удочку, вытаскивает на берег такую огромную рыбу.

Ужин, как всегда, был обильным. Они съели бифштекс с кровью, картофельное пюре, фасоль, салат, и Стефани заказала местное вино.

— Что это с тобой? — поинтересовался Джон.

— Что? О чем ты?

— О твоем заказе. Мне кажется, ты постепенно пристрастилась к местному вину.

— Мне оно кажется отличным для влюбленных.

Джон подумал, что сегодня Стефани выглядит намного моложе своих лет. Но она ему нравилась и такой, как сейчас, и такой, как была. Но странно, что вечером, когда опустились медленные сумерки, она вдруг показалась ему старше: очертания скул резче проступили на ее лице. Раньше Джон этого не замечал. И пожалуй, ее улыбка стала немного более грустной и печальной.

В отеле, пока Стефани расписывалась за пухлую бандероль, которую принес немолодой почтальон с короткой стрижкой, Джон разглядывал посетителей. В бандероль вложили еще и письма из банка в Сиднее, а почтальон, чтобы чем-то занять себя, стоял у стойки бара и потягивал холодное местное вино. Он же передал и три письма, переадресованные из банка для Джона Кински.

Это была первая почта с тех пор, как Джон и Стефани сообщили в Сидней адрес этого небольшого отеля в уютном рыбацком поселке. И на этот адрес из Сиднея переслали письма и бандероль.

Джон дал почтальону два доллара и предложил выпить с ним еще стаканчик у обитой цинком стойки бара. Стефани сняла с доски ключ и сказала:

— Я приведу себя в порядок и буду ждать тебя.

— По-моему, ты и так прекрасно выглядишь.

— Нет, Джон, я хочу немного прихорошиться. Ведь это для тебя.

— Прихорошиться? — Джон изумленно осмотрел Стефани, которая после пляжа выглядела прекрасно. — По-моему, тебе совсем не надо ничего делать, разве что сменить блузу.

— А вот блузу я менять и не собираюсь.

— Так что же тогда ты хочешь делать?

— Знаешь, Джон, я быстро приму душ, надену юбку подлиннее, чтобы все не глазели на мои ноги.

— Как хочешь.

Стефани улыбнулась и поднялась по лестнице. Джон, допив свой стакан, распрощался с почтальоном, пожал его крепкую руку и пошел пройтись вдоль берега к соседнему кафе.

Приятно было посидеть в прохладе после того, как он шел с дальнего пляжа под палящим солнцем, да еще с непокрытой головой.

Джон заказал себе бутылку местного вина, достал перочинный нож, вытащил из заднего кармана шорт конверты с письмами и вскрыл их. Все три письма были от агентства, которое торговало его картинами. Два из этих конвертов были набиты вырезками из газет и гранками рекламных объявлений.

Джон просмотрел вырезки и стал читать длинное письмо. Оно было обнадеживающим и сдержанно-оптимистичным. Слишком рано было говорить о том насколько удачно прошла выставка и сколько картин будет куплено. Но, похоже, дела шли очень неплохо. Большинство рецензий из самых солидных газет были отличными. Конечно, как и во всяком деле, попадались и плохие. Но этого ведь и следовало ожидать. Джон ни на что другое и не рассчитывал.

В рецензиях были подчеркнуты фразы. Они как раз совпадали с мыслями самого художника. Многие из известных искусствоведов восторженно отзывались о третьей выставке Джона Кински.

Джон подпер голову кулаком, отодвинул в сторону бумаги и принялся пить холодное вино. Оно щекотало небо, легко глоталось. От него совсем не кружилась голова и не чувствовалось ни малейшего опьянения. Вино было чем-то похоже на местный пейзаж: такое же простое, легкое и бесхитростное.

Потом Джон вновь взял в руки письмо от торговца картинами и принялся читать дальше. Джон кивал головой, соглашаясь с мыслями своего торговца, немного сожалел, как и сам владелец агентства, что не может сказать больше о перспективах этой выставки и следующей. Он вообще опасался прогнозов. Но прогнозов опасался и сам Джон. Он прекрасно понимал, что предсказывать — это не очень хорошая примета. Самое главное — критики встретили выставку как нельзя лучше.

Рецензии и вправду превзошли все ожидания Джона. А впрочем, он сам может прочитать вырезки, которые прислал владелец агентства, и убедиться.

Владелец агентства выражал надежду, что Джон теперь счастлив и наслаждается всеми радостями жизни, просил передать наилучшие пожелания жене. Джон одолжил у официанта ручку и принялся умножать цифры, прикидывая, сколько он получит за проданные картины. Потом он сложил несколько чисел и сам себе улыбнулся.

Он задумался о перспективах своей второй выставки, ведь в мастерской в Сиднее осталось еще много картин, которых он никому не показывал. Правда, их видела Стефани, но она не очень разбиралась в искусстве, и ей нравилось все, что делает Джон. Она с восхищением прохаживалась по мастерской, ахала, хлопала в ладоши, подбегала к Джону, целовала его и восхищалась им. Она не уставала повторять:

— Джон, ведь ты гениальный художник. Я никогда не думала, что полюблю художника. Вообще, все люди искусства мне кажутся немного странными и замкнутыми.

— Да что ты, разве я такой? — спрашивал у Стефани Джон.

— Ты даже хуже! — восклицала Стефани.

— Хуже? Хуже чем ты нарисовала, по-моему, не может быть художника.

— Нет, Джон, ты просто замечательный, ты выдающийся, ты гениальный.

Стефани без устали хвалила Джона, и поэтому показывать ей свои картины ему делалось немного стыдно. И в последний раз, когда Стефани просила показать ей то, что он написал за последних несколько недель, Джон пожал плечами и соврал:

— Знаешь, я уже несколько недель ничего не делаю.

— Почему? — спросила Стефани.

— У меня творческий застой.

— У тебя? Я не верю.

— Почему? Ты мне не веришь?

— Да, я тебе не верю, Джон. Я вижу, как сверкают твои глаза, и посмотри на свои руки.

Джон посмотрел на свои перепачканные краской руки.

— А, это… Ты думаешь, что я писал? Я просто кое-что складывал и испачкался об одну еще свежую картину.

— Так, значит, есть свежие картины? Есть новые?

— Ну конечно же, — Джон подошел и развернул небольшой холст.

Стефани с изумлением смотрела на морской пейзаж.

Джон тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он принялся читать рецензии и не заметил, что выпил уже всю бутылку вина. Он подозвал официанта. Тот услужливо подошел и принял заказ, а Джон, заодно отдал ему и ручку.

Он все еще продолжал читать, когда в кафе, с большой пачкой писем, вошла Стефани.

— А я и не знала, что прислали рецензии! — воскликнула она. — Покажи их мне, пожалуйста.

Официант принес большую бутыль вина и, ставя стаканы, заметил в руках женщины газетную вырезку с фотографией Джона Кински.

— О! — воскликнул официант. — Мистер Кински, оказывается, еще и художник?

— Да нет, в общем-то это так…

— Я так и знал, — сказал официант, — вы не только удачливый рыболов, но и очень известный человек!

— Да, — сказала Стефани за своего мужа, — можете взглянуть.

Официант осторожно взял в руки газету и просмотрел небольшую рецензию на выставку Джона Кински.

— Но ведь здесь мистер Кински одет совсем по-другому, — сказал официант.

— Почему? — спросил Джон.

— Здесь вы в черном костюме, у вас на шее бабочка, вы такой строгий…

— А, это все в прошлом, — ответил Джон.

— Почему в прошлом? Разве вы не будете больше никогда заниматься искусством?

— Не знаю, — Джон пожал плечами, — может быть, когда-нибудь и буду, но пока не настало время.

— Извините меня, все это очень интересно. А мэм тоже художник?

Стефани подняла голову от газетной вырезки и взглянула на официанта.

— Разве я похожа на художника?

Официант виновато улыбнулся:

— Не совсем, но что-то в вас есть.

— Вы имеете в виду мою прическу? — улыбнулась Стефани, поглаживая свою голову ладонями.

— Нет, не прическу. Просто у вас такой вид, какой бывает обычно у известных артистов или художников.

Сейчас на Стефани была короткая юбка и все та же полосатая рыбацкая блуза.

— Нет, мой дорогой, я не художник и к этому ремеслу не имею никакого отношения.

— А кто же вы тогда?

— А вы попробуйте угадать.

Официант присел к столу и пристально взглянул на женщину. Стефани, ничуть не смутившись, улыбнулась ему в ответ. Официант забарабанил пальцами по столу. На его лбу образовались три глубокие морщины.

— Вы, наверное, певица, — выпалил он.

— Я — певица? — Стефани изумилась. — Да у меня голоса нет.

— Голос у тебя, кстати, прекрасный, — сказал Джон.

— Ты так считаешь?

— Да, я уверен, что у тебя прекрасный голос.

— Ты в этом понимаешь?

— Да, разбираюсь.

— Тогда я тебе буду петь арии и серенады, — сказала Стефани.

— Нет, вот это не надо. Лучше слушать шум прибоя и просто разговаривать.

Официант смутился из-за того, что вмешался в разговор мужа и жены.

— Не думайте, не напрягайтесь, — сказала Стефани, — я обыкновенная домохозяйка.

— Вы? Домохозяйка? — ещё более изумленно воскликнул официант. — Вот на кого уж вы совсем не похожи, так это на домохозяйку. Мэм, возможно, киноактриса?

— Джон, — вдруг сказала Стефани, когда официант отошел к стойке бара.

— Что?

— Знаешь, мне страшно от того, что тут пишут.

— Тебе страшно?

— Да, я никогда не ожидала, что ты можешь быть таким известным и знаменитым.

— По-моему, о том, что я очень известный и знаменитый, ни в одной из рецензий не сказано.

— Нет, я о другом. Я думаю о том, что ты станешь очень известным и знаменитым.

— О-о, когда это ещё будет, — отшутился Джон.

— Дай мне прочитать все рецензии, а потом мы снова запечатаем их в конверт.

— Стефани, неужели ты веришь всему тому, что пишут в этих статьях?

— А почему я должна не верить?

— Потому что люди на этих статьях зарабатывают деньги.

— Правильно, ты зарабатываешь деньги на картинах, они — на статьях. Но ты же, Джон, делаешь свою работу на совесть? — спросила Стефани.

— Во всяком случае, стараюсь делать на совесть. Правда, не всегда получается.

— Вот и они, эти критики, тоже стараются делать свою работу на совесть.

Мужчина и женщина помолчали, выпили по полстакана вина, принялись за рецензии.

— Джон, неужели ты думаешь, что я вышла за тебя замуж, потому что ты такой, как пишут в этих статьях?

— Нет, — ответил мужчина, — я думаю, что ты вышла за меня замуж не поэтому. А лучше сложи эти статьи в конверт и не читай.

— Джон, многие ведь были бы счастливы прочесть такие слова о своих злополучных мужьях.

— Я — не многие, — сказал Джон, — и, по-моему, я совсем не злополучный муж. Давай не будем об этом говорить.

— Не будем? Почему? Разве тебе не нравится, когда я рассуждаю о тебе? — спросила Стефани.

— Самое главное, Стефани, что я кое-что заработал на этой выставке.

— Прекрасно, я очень рада. Но мы и так знаем, что эта выставка очень хорошая. И все твои картины прекрасны. Даже если бы эти критики написали отвратительные разгромные рецензии и твоя выставка не принесла бы тебе ни цента, я все равно была бы счастлива и горда.

«А я — нет», — подумал Джон, но промолчал. Он продолжал читать рецензии, поочередно разворачивая вырезки и снова пряча их в конверт.

Стефани вскрыла свои письма и читала их без всякого интереса. Потом она отвернулась к океану. Ее лицо было темное, коричневато-золотистого цвета, волосы она зачесала назад так, как они легли после купания. Там, где ее постригли совсем коротко, у висков, волосы выгорели и стали цвета белого золота, а смуглая кожа оттеняла их еще больше.

Стефани смотрела на воду, глаза ее были грустными. Потом она снова принялась раскрывать конверты. Одно длинное, отпечатанное на машинке, письмо она прочитала очень внимательно, потом принялась за остальные.

Джон, взглянув на нее, подумал, что она вскрывала конверты так, словно лущила горох.

— Что там? — поинтересовался он.

— Чеки.

— На крупную сумму?

— Два — на очень крупную.

— Вот и хорошо, — сказал он.

— Послушай, Джон, не делай вид, что тебе все равно, хоть ты и говорил, что деньги не имеют значения.

— Разве я сказал что-нибудь?

— Нет, ты просто сделал вид, что тебе не интересно.

— Ну тогда извини, Стефани, — сказал он, — действительно, чеки на крупные суммы?

— Нормальные, нам их хватит надолго. Все они — на мое имя, потому что я вышла замуж. Я говорила тебе, что нам следует пожениться. Деньги у нас есть, жить можно. Мы их потратим, но хуже от этого не будет. Для того они и предназначены. И все эти деньги, помимо постоянных поступлений — это деньги моей компании. Так что нам с тобой очень долго не о чем беспокоиться. Все очень просто.

— Выставка покрыла часть аванса и принесла нам еще несколько тысяч долларов, — сказал он, явно обиженный разговорами своей очень богатой жены.

— Ну разве, Джон, это не прекрасно? Ведь выставка еще немного будет работать и, возможно, что-то купят. Совсем неплохо.

— Не выпить ли нам еще чего? — поинтересовался он.

— Давай возьмем что-нибудь другое. Мне, честно говоря, это местное вино пить не хочется.

— А сколько ты его уже выпила?

— Всего бокал. И никакого эффекта.

— А я, знаешь, два, еще до того, как ты пришла, и тоже уже забыл его вкус.

— А есть у них что-нибудь посущественнее? — спросила Стефани.

— Хочешь бренди с минеральной?

— Это уже кое-что.

— Отлично, тогда давай попробуем.

— Ну что ж, давай.

Тот же официант, который читал рецензии, принес бренди, а Джон попросил его принести бутылку холодной воды. Официант налил две большие порции бренди, а Джон положил в бокалы лед и добавил минеральной воды.

— Это приведет нас в чувство, — сказал он. — Правда, пить этот дьявольский напиток до обеда небезопасно.

Женщина сделала долгий глоток.

— Хорошо, — сказала она. — Освежающий, оригинальный, полезный и в меру противный напиток.

Она сделала еще один глоток.

— Джон…

— Что Стефани?

— Я уже кое-что чувствую, а ты?

— Да, — сказал он и глубоко вздохнул, — я тоже чувствую.

Она выпила еще и улыбнулась, отчего вокруг ее глаз появились смешливые морщинки. С холодной минеральной водой, крепкое бренди бодрило.

— Для героев, — сказала она, — совсем неплохо быть героем. Мы ни на кого не похожи. Нам ни к чему называть друг друга «дорогой», или «моя дорогая», или «моя любовь», и еще как-то в этом роде, лишь бы подчеркнуть наши отношения. «Дорогой», «любимый», «ненаглядный» — ужасно пошло. Будем звать друг друга просто по имени, ты меня понимаешь? Зачем нам кому-то подражать?

— Ты очень смышленая женщина.

— Нет, правда, Джон, почему мы должны быть занудами? Почему нам не развлекаться и не путешествовать теперь, когда мы получаем от этого такое удовольствие? Ведь мы можем делать все, что захотим. Будь ты европейцем, по закону мои деньги принадлежали бы тебе тоже. Но они и так твои.

— Да ну их к черту, эти деньги. Что ты завела о них разговор?

— Ладно, Джон. Ну их к черту! Часть из них мы прокутим, и это будет прекрасно. А заняться живописью ты можешь и потом. По крайней мере мы успеем повеселиться до того, как у меня…

— Что у тебя? Ты хотела о чем-то сказать, Стефани? — увидев ее напряженное лицо, поинтересовался Джон.

— Да нет, мне уже стало скучно от этих разговоров. Давай просто развлекаться и поменьше говорить.

— А если я все же начну работать? Стоит только тебе заскучать, и ты сразу же захочешь чего-нибудь еще.

— Ну и работай себе, глупый. Ты и не говорил, что не будешь работать. Кто сказал, что ты не должен работать? Ну кто?

И все же что-то похожее у нее вырвалось. Джон не мог вспомнить когда, потому что его мысли забегали вперед.

— Хочешь работать — на здоровье, а я найду чем себя развлечь. Ведь не бросать же мне тебя из-за этого!

— Ну и куда же мы отправимся теперь? Скоро здесь станет людно.

— Куда захотим, Джон, туда и отправимся. Ты согласен?

— И надолго? — поинтересовался Джон.

— На сколько захотим: шесть месяцев, девять, год.

— Будь по-твоему, — сказал Джон, — но как же все твои дела? Как же твоя компания?

— При чем здесь компания? Там разберутся и без меня. Я и так всю жизнь отдала делу.

— Действительно, Стефани, тебе не мешает отдохнуть. Может быть, еще пару месяцев.

— Почему пару месяцев? Я сколько захочу, столько и буду отдыхать вместе с тобой.

— Я думаю, тебе это скоро наскучит.

— Джон, ты мне никогда не наскучишь. Ты такой славный… Если бы я уже не любила тебя, то теперь непременно влюбилась бы за такое гениальное решение — отдыхать.

— Знаешь, Стефани, такие решения легко принимать, когда не знаешь, к чему это приведет.

Джон и Стефани допили «напиток героев», который теперь уже не казался ни ему, ни ей таким хорошим, и заказали еще бутылку холодной минеральной воды, чтобы приготовить напиток покрепче — безо льда.

— Налей и мне, — попросила Стефани.

— Покрепче? Как себе?

— Ну да, конечно, такой же крепкий, как у тебя. А потом закажем обед и начнем кутить.

— Кутить? Так рано?

— А почему бы и нет? Ведь мы же отдыхаем.

— Хорошо, согласен.

Джон сделал два стакана крепкого напитка. Стефани приподняла свой и чокнулась с Джоном.

— Ну что ж, начинаем.

— Начинаем, — сказал он и пригубил свой стакан. — Я всегда мечтал есть в каком-нибудь заведении, где много местного колорита. Не то что в этих роскошных международных ресторанах, — сказал Джон.

Стефани вздохнула.

— Я расспрашивала всех своих сиднейских друзей и они в один голос рекомендовали мне приехать именно в этот городок и обедать именно в этом кафе.

— А что они здесь делали?

— Кто?

— Ну как же, твои сиднейские друзья.

— О, у меня их так много, и они ездят по всему свету! Я просто расспросила их, и большинство посоветовали мне именно этот городок.

— Знаешь, Стефани, мне почему-то не хотелось бы встречаться с ними, и именно здесь.

— Мне тоже, Джон. В это время года мало кого из моих друзей можно встретить на побережье. Ведь вода еще не совсем прогрелась.

Подошел официант и поинтересовался, не нужно ли им еще чего-нибудь. Джон заказал себе мартини, а Стефани предпочла скруд-райвер — водку с апельсиновым соком.

Вскоре официант принес заказанное. Мартини был холодный, в запотевшем бокале.

— Я пью скруд-райвер, — сказала Стефани, — потому что в нем больше витаминов, чем в твоем напитке.

Она подняла бокал.

— Не лучший выбор, — ответил Джон. — Мартини предупреждает цингу.

— Цингу? — Стефани удивленно воззрилась на своего мужа.

— Именно так, Стефани.

— Неужели? По-моему, ты придумываешь.

— Да, дорогая, мартини предупреждает цингу. Это одно из величайших открытий в истории медицины. Если бы в дальних парусных плаваниях у моряков был мартини, то цинга бы разом прекратилась.

— Я что-то не пойму, — сказала Стефани, — спиртное, вроде, не лечит никаких болезней.

— Ну конечно, не лечит, а вот витамин С лечит. Поэтому я и беру мартини с лимонной корочкой, — и Джон показал на тоненькую светло-желтую полоску лимонной корки, которая плавала в бокале словно опавший лист в фонтане.

— Фантазер! — рассмеялась Стефани.

Но тотчас же опять немного посерьезнела.

— А я-то, было, тебе уже поверила. А тут, оказывается, дело не в мартини, а всего лишь в тоненькой лимонной корочке, — Стефани отпила глоток из бокала. — Тебе не кажется, Джон, что нам стоит проветриться. Вредно все время торчать в четырех стенах, к тому же мы этим могли заниматься и в Сиднее. Так можно и цингу заработать. Твое здоровье!

Джон подозвал официанта, и они сделали заказ. Вскоре тот исполнил его в точности, не разочаровав посетителей. Сперва он принес свежий салат, потом фазана и предложил сыры на выбор. На десерт — фрукты.

Проехав миль двадцать в молчании, Чак и Билли посмотрели друг на друга.

— Что ты такой невеселый, Чак?

— Да не знаю, честно говоря, чему радоваться, Билли.

— Я не о том говорю, что надо радоваться. Просто развесели меня чем-нибудь.

— Тебя развеселить? Да ты что, с ума сошел? Что я тебе, клоун?

— Хотя бы расскажи что-нибудь, дорога будет легче.

Билли нервно барабанил тонкими пальцами по приборному щитку.

— О чем тебе рассказать?

— Расскажи о женщинах.

— О женщинах? — Чак посмотрел на Билли, потом вновь уставился на дорогу. — О женщинах… О женщинах это ты мастер рассказывать, а я, признаться, их не очень люблю.

— Да ладно тебе, не очень любишь… Эту, небось, трахнул ночью?

Чак вновь взглянул на Билли и кивнул.

— А что мне оставалось? Ты же ловил рыбу.

— Так ты расскажешь или нет? А то от тоски сдохнуть можно. Если не будешь говорить, я начну пить виски.

— Э нет, пить мы пока не будем. Только когда доберемся до Редбриджа.

— Тогда рассказывай.

Чак задумался. Дорога летела под колеса их зеленого форда.

— Говоришь, о женщинах?

— Ну да. Об убийствах я с тобой разговаривать почему-то не хочу.

— Лучше бы я тебе рассказал об убийствах.

— Нет, Чак, избавь меня. На работе, да еще о работе разговаривать, — это уж слишком!

— Так и быть, я расскажу тебе одну историю, правда, она мне и самому кажется довольно странной.

— Расскажи, я очень люблю всякие странные и загадочные истории, в особенности связанные с какими-нибудь извращениями.

— Да ты что, Билли, с ума сошел? Разве я похож на извращенца?

Билли посмотрел на Чака:

— Нет, на извращенца ты, пожалуй, совсем не похож. Эдакий здоровый мужик. Извращенцы, обычно, такими не бывают.

— Вот и я говорю, так что не надо ко мне цепляться с этим.

— А я и не цепляюсь, Чак. Ты будешь рассказывать или я достаю виски?

— Я тебе сейчас как достану, так ты забудешь, где находишься!

— Ладно-ладно, Чак, успокойся. Рассказывай.

Чак наморщил лоб:

— Знаешь, Билли, начало я тебе не буду рассказывать, потому что это тебе все равно ни о чем не скажет. Итак, как-то я выехал по одному делу, выехал на рейсовом автобусе.

— Ты на рейсовом автобусе? Разве такое бывает?

— Это было очень давно, я был помоложе.

Билли кивнул.

— Ну-ну, так я слушаю историю, а ты городишь какую-то ахинею.

— Меня должны были ждать на вокзале. Я вышел из автобуса с саквояжем в руке и осмотрелся. Меня пригласила одна старушка, она хотела уладить дело со своим наследством. Но старушка встречать меня не пришла, я бы ее узнал. Я подумал, что она где-то рядом, и начал осматривать всех встречавших. Но перед автовокзалом никого не было и мне показалось, что обо мне забыли.

Я тогда подумал, что старушка слегка сумасшедшая и зря я трясся в этом мерзком рейсовом автобусе целых сто миль. Тогда стояла страшная жара. Я как сейчас помню, как вспотел в этом разбитом автобусе.

Я стоял посреди площади, потом вытащил из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. Солнце, Билли, пекло вовсю, ты даже не можешь себе представить, какая жара стояла в этом городке. Я уже решил спросить про дорогу и добираться собственными силами, но в этот момент заметил молодую девушку, которая пряталась в стенной нише.

Меня тогда удивило, что она так просто стояла в этой нише и смотрела на меня. Мне даже показалось, что она прячется. А может быть, ей было нечего делать и она проводила время, рассматривая приезжающих.

— Чак, это никакая не история, это просто ахинея. И от нечего делать ты несешь мне всякую ерунду.

— Нет, ты послушай дальше. Так вот, эта девчонка смотрела мне прямо в глаза, и я подошел к ней. Еще там, на площади, мне подумалось, что она слишком любопытна для своего возраста. Я посмотрел на нее, отвернулся и пошел на поиски какого-нибудь человека, чтобы разузнать, как добраться до дома этой сумасшедшей старушки, которая вызвала меня. И, знаешь, когда я уже вошел в здание автовокзала, кто-то довольно робко дотронулся до моего рукава.

Я оглянулся; это была та самая девушка. Она мне сказала, что ее зовут Джилли и что ей велели встретить меня. Знаешь, Чак, все время, когда она говорила, ее глаза были опущены.

Я спросил, не мать ли прислала ее, и она сказала, что да. И тут же добавила, что нам надо сесть еще на один автобус и ехать. Я тогда удивился, что у старушки такая юная дочь. Правда, и я тогда был еще довольно молодым.

Девушка смущенно поглядывала на меня, а я поинтересовался, далеко ли ехать. Она отрицательно покачала головой, так и не подняв глаз. А я, сам не зная почему, заподозрил, что девушка что-то задумала.

«Ну что ж, — говорю я, — на автобусе так на автобусе. Поехали».

Она кивнула и легко зашагала впереди меня. Я молча следовал за ней и все время рассматривал ее фигуру. На ней, Билли, было простенькое красное платье, слишком короткое для нее. Оно едва закрывало колени. Руки и икры были обнажены, кожа золотилась от солнца.

Я отметил про себя, что у нее какая-то кошачья поступь. Ее черные волосы, зачесанные назад и собранные в хвост, доходили ей до талии. У нее было почти совсем созревшее, уже тяжелое тело, а лицо… Знаешь, Билли, бывают такие лица у женщин, очень детские, но что-то не вязалось с ее лицом, скорее глаза. Это были глаза уже взрослой женщины.

Я тогда спросил, как она меня узнала. Она посмотрела на меня и ответила: «Мама описала вас».

На площади перед вокзалом стояла очередь на автобус. Очередь была очень длинной. Я и Джилли оказались в этой бесконечной очереди последними. Я предложил взять такси, но Джилли покачала головой и сказала, что надо ехать на автобусе.

Каким-то чудом мы смогли втиснуться в этот автобус. Джилли смотрела перед собой как бы в пустоту и по-прежнему не поворачивалась ко мне. Я тогда подумал, что ей не хочется со мной разговаривать, но мне нравилось, что она не пытается нарушить наши отношения, что она относится ко мне с каким-то уважением. Возможно, мать рассказала ей, зачем она вызвала меня.

— Послушай, Чак, это было в то время, когда ты работал частным детективом?

— Да, я как раз только начинал.

— Тогда все понятно.

— Но у меня тогда еще не было даже лицензии. Кое-как я втолкнул Джилли на подножку автобуса, а сам примостился за ней. Я не мог сделать ни шага. У меня была только одна возможность, поставить ногу и обеими руками ухватиться за поручни. Так вот, Билли, я думал, что навряд ли удержусь до следующей остановки, но кто-то крикнул: «Подвинь-ка ноги еще!» Я не мог этого сделать, потому что мне мешали ноги Джилли.

Тогда какой-то здоровенный мужик толкнул меня в спину, начал кричать и ругаться. Он попытался просунуть свою ногу между мной и Джилли. Я изловчился и немного подвинулся к девчонке. И, представляешь, мое бедро оказалось зажато между бедрами Джилли. Дверь с трудом захлопнулась. Мне показалось, что я задыхаюсь. Я пробовал занять лучшее положение, увлекая за собой плотно прижатую ко мне Джилли. Опять послышались недовольные голоса. Спина Джилли так плотно прижалась ко мне, что я сквозь тонкую ткань ощутил всю горячую жизнь ее тела.

Представляешь, Билли, молоденькая девушка плотно-плотно прижимается ко мне в душном автобусе?

— Ну что ж, ты ее и трахнул прямо в автобусе?

— Да нет, Билли, я не о том. Слушай дальше.

— Давай-давай. Уже интересно.

— Автобус покатил вперед. И, знаешь, мне было не до того, чтобы смотреть в окошко. От этой Джилли исходил такой сильный запах… Знаешь, запах этот мне понравился, хотя я не люблю запахов духов и одеколонов.

На затылке, у самой границы волос, у этой девчонки была маленькая такая родинка. Она, наверное, даже не знала о ней. Но кто-то, конечно, ей об этом расскажет, и я ощущал всю ее чувственность, словно стекавшую с плеч. Ниже, там где они соприкасались совсем тесно, тело ее жило какой-то смутной жизнью. Она совсем не пыталась отстраниться.

Когда автобус подпрыгивал на выбоинах, мы еще теснее прижимались друг к другу, и у меня возникло неясное ощущение, что она легонько сжимает мое бедро. Она была в каком-то нервном напряжении.

— Ну давай, давай, быстрее рассказывай, Чак, не тяни!

— Не спеши, Билли, все по порядку. Постепенно пассажиры утрамбовались, и вдруг мне показались, что наше тесное соприкосновение вот-вот закончится. Но девушка не пыталась не только освободиться, наоборот, постепенно свыклась с этой близостью, сживалась со своим бесстыдством.

Наконец, она выбрала нужное положение, воспользовавшись дикой давкой. Я решил, что такое насильное объятье ей нравится, и не увидел в этом ничего плохого.

Автобус остановился. Несколько пассажиров сказали, что им надо выйти, и пришлось их пропускать. Я с каким-то сожалением отделился от Джилли, затем спустился на землю. А Джилли и еще несколько человек вышли.

Когда я вновь влез в автобус, то не сразу понял, почему Джилли стояла лицом ко мне. Хотя давка стала меньше, мне показалось, что она усилилась. Лицо девушки было рядом с моим лицом, она немного отвернулась и, не зная куда смотреть, опустила глаза.

Иногда ее лоб касался моей щеки. Я заметил, что на ней не было лифчика; ее груди, чуть распластанные на моей груди, были твердыми и горячими. Из-за выбоин на дороге, соски ее, как два жестких желудя, впивались мне в кожу.

Я почувствовал, что у меня возникает желание. А Джилли не сразу осознала это. Я спросил сам себя — представляешь, Билли, я тогда был еще наивным — я спросил у себя, понимает ли она, что происходит с нами. Но ее взгляд убегал в сторону.

Еще у вокзала я заметил, что невинности во взгляде этой девчонки не было. Иногда я чувствовал, как вздрагивает ее живот, в какое-то мгновение она прижималась ко мне самым низом живота, а я ощущал всю ее скрытую, но пока еще сдерживаемую силу.

Мое желание, Билли, ты представляешь, стало явным. Его выдавали мои джинсы. И тогда я подумал, что теперь ничто не может скрыть от этой девчонки мою страсть. А она могла быть смущена внезапным откровением моего желания.

Мне показалось, что все в ней вспыхнуло, всем своим тесно прижатым ко мне телом она стала искать нового сближения. А лицо ее по-прежнему оставалось далеким и невозмутимым. И хотя глаза ее были опущены, она, искоса поглядывая на меня, заметила, что я не свожу с нее взгляда.

Быть может, ей не нравилось, что я нарушил ее затворничество, и тогда я подумал: «Ей, вероятно, кажется, что я ее презираю». А потом, после того как она на мгновенье прикрыла глаза, словно засыпая, понял: ей хочется остаться наедине со своим желанием.

— Ну ты, Чак, рассказываешь!

— Нет, Билли, это на самом деле было со мной.

— Ну ладно, давай дальше, по-моему, ты дошел до самого интересного.

— Так вот. Тело Джилли было каким-то медленным, и оно принялось совершать едва заметные движения: она то отходила, то вновь прижималась ко мне. Мне захотелось посмотреть на ее лицо. Я глянул: оно застыло, только подрагивали ноздри, а глаза были полуприкрыты, как будто она хотела выдать свою сонливость за действие жары.

Это длилось до того мгновенья, пока ищущая друг друга плоть не вошла в тесное соприкосновение: Джилли напряглась и застыла без движения, словно без оглядки покоряясь мне. Автобус остановился. Она без всякой спешки оторвалась от меня и сказала; «Мы приехали».

— Не понял, Чак. Как приехали?

— Ну автобус остановился, и мы приехали.

— Так что, ты даже ее не трахнул?

— А как я ее мог трахнуть в набитом людьми автобусе?

— Чак, ну и истории ты рассказываешь, полная ерунда!

— Знаешь, Билли, я ее трахнул все-таки, но уже потом, в доме этой старухи, на конюшне. Но это уже совсем другая история.

— Слушай, Чак, лучше бы ты рассказал мне вторую историю, про конюшню, эта какая-то скучная и неинтересная.

— Самое странное, Билли, что именно эта близость с Джилли мне помнится куда больше всех других встреч. Я запомнил ее, а остальное забылось.

— Ну конечно, — вздохнул Билли, — я тоже многих женщин забываю, а какие-то из них запоминаются почему-то на всю жизнь.

— Да, Билли, вот так произошло и у меня. Ты, конечно, можешь сказать, что такая история больше подходит мальчику, чем мужчине, но в том-то ее и прелесть.

Чак пристально всмотрелся в дорогу, которая летела под колеса их зеленого форда. Билли откинул голову на спинку сиденья и стал смотреть в низкий потолок машины.

— Чак, — наконец сказал он.

— Что? Ты хочешь еще одну историю? Они же тебе не нравятся.

— Да нет, я вот все время думаю о ночи, когда мы с тобой ловили рыбу.

— Это ты ловил рыбу, а я был с Нолой.

— Ну и как она, ничего?

— Ты же сам ее попробовал.

— Ай, Чак, я не про это. Помнишь про наш разговор? Помнишь, я тебя еще спросил, можешь ли ты кого-нибудь убить просто так, для удовольствия?

Чак качнул головой.

— Я же сказал тебе, что нет.

— А я все время возвращаюсь к этим мыслям, — задумчиво проговорил Билли. — Я, наверное, начинаю стареть, Чак, и что-то меняется в моей душе, хотя, я думаю, мы с тобой навсегда останемся прежними. Единственное, что меня останавливает, так это боязнь тюрьмы.

— Да, я тебе не завидую, — проговорил Чак.

— Да, я бы хотел вычеркнуть эти четыре года из своей жизни, забыть о них, но ничего не получается.

— Да хватит тебе, Билли, грустить. Не так уж все и плохо.

Стефани так и заснула, запрокинув голову, задрав подбородок словно лежала под солнцем на пляже. А потом повернулась к Джону и свернулась калачиком.

Джон не спал. Он прислушивался к ее ровному дыханию и думал о прошедшем дне.

«Возможно, ты все равно не смог бы начать работать сегодня и, наверное, лучше всего, что не вспоминаешь о работе и наслаждаешься тем что есть. Когда будет нужно, тогда и начнешь. И ничто тебе не помешает. Последняя выставка удалась, и ты сможешь написать картины для новой, картины, которые будут лучше прежних.

Конечно, сегодняшнее сумасбродство — забавное, хотя кто знает, что в этой жизни баловство, а что — всерьез. Пить бренди днем — никуда не годится, конечно, а простые аперитивы уже кажутся пустяком. Это скверный признак.

Но как красива Стефани во сне! И ты тоже заснешь, потому что на душе у тебя спокойно. Ты ничего не променял на деньги. Все, что она говорила о деньгах, — правда, все до последнего слова. Какое-то время ты сможешь жить беззаботно. Что там она говорила о крахе?»

Потом он устал вспоминать, посмотрел на нее и легко, чтобы не разбудить, коснулся губами щеки. Он очень любил ее и все, что с ней связано, и уснул, думая о ней и о том, как завтра они загорят еще сильнее, какой смуглой станет ее кожа и какой загадочной может быть Стефани.

Он чувствовал, что любит ее всем своим сознанием, всем своим телом, каждой клеточкой своей кожи, каждым прикосновением пальца.

Мужчина и женщина сладко спали, а за окном шумел ветер. Тяжелые волны океана накатывали на берег, с шумом разбивались о него и медленно отходили назад. Скрипели у причала рыбацкие шхуны, стучал о мачты и о борта такелаж яхт, плескались волны.

Они не слышали, как затемно к берегу шли, негромко переговариваясь, рыбаки, как тихо скрипели уключины лодок, когда те отчаливали от берега. Они сладко спали. Джону снился необитаемый остров с высокими раскидистыми деревьями. А Стефани видела Эдем, видела огромное поместье, видела своих детей.

Она даже плакала во сне. Но ни Джон, ни Стефани не видели этих слез: мягкая подушка легко впитывала влагу. Женщина все теснее прижималась во сне к мужчине. Она инстинктивно подбиралась к нему, а Джон, положив свою горячую ладонь ей на плечо, видел во сне, как раскачиваются в далеком синем небе кроны высоких деревьев. И ему тоже казалось, что он лежит на пляже под лучами палящего солнца.

Наутро Стефани и Джон опять-таки были голодны. Они не спешили подниматься с кровати. Стефани долго лежала, глядя в потолок, смотря на яркие солнечные блики, которые причудливым узором ложились на идеально ровную белую поверхность.

— Ты голоден? — наконец, спросила Стефани, продолжая глядеть в потолок.

— Конечно, как всегда, — ответил ей, улыбаясь, Джон.

— Ну тогда в чем дело? Чего же мы лежим?

Стефани нехотя поднялась с кровати, накинула халат и прошла в душ. Джон, лежа в постели, видел сквозь приоткрытую дверь, как Стефани стоит под упругими струями воды, запрокинув назад голову. Он видел, как она улыбается и все пытался угадать ее мысли.

«Интересно, о чем она думает? Почему она никогда не заговаривает первой о своих детях? Такое впечатление, что она осталась в мире совсем одна. Но и я же не очень-то откровенен с ней. Мы, кажется, говорим обо всем, кроме как о своей жизни, о своей прежней жизни, — уточнил для себя Джон Кински. — А может, у нас и не было прежней жизни? Может, мы, прежние, уже мертвы? А я и Стефани — это сейчас совсем другие люди, у которых нет ни прошлого, ни будущего, а есть только сегодняшний день. Ведь, в самом деле, существует только сегодня. А завтра… завтра нет. Каждое завтра после полуночи становится сегодня, и оно никогда не наступает. И все сделанные картины существуют только в прошлом.

Почему я опять подумал о картинах? — остановился Джон, — почему я вновь и вновь возвращаюсь к ним? Я же ведь поехал сюда, чтобы забыться и не думать о них, а они вновь встают в моих глазах, и я уже представляю себе, как нарисовал бы то или другое, как засветился бы на моих полотнах океан, каким глубоким и прозрачным было бы небо… Но эти мои картины, они же никому не нужны, кроме меня самого. А все, что пишут о них критики, — ерунда. Это все нужно им, а не мне. Я сам знаю себе цену, знаю, на что способен, знаю свой потолок, знаю, выше чего мне не подняться. Хотя очень хочется… Вот это-то и угнетает меня, от этого я и хочу убежать, и бегу на край света. Может, это и свело меня со Стефани?»

Но тут грустные мысли Джона прервал голос Стефани, которая, перекрывая шум воды, крикнула:

— Джон, а тебе нравится по утрам мыться горячей водой?

— Почему горячей? — лениво ответил Джон, — если утром помыться горячей водой, то вновь захочется спать. Я всегда моюсь только холодной водой.

— Но холодная вода — это же ужасно! — сказала Стефани.

— Не более ужасна, чем кипяток.

Джон поднялся и подошел к приоткрытой двери ванной. Стефани переступила край низкой ванны и, не закручивая краны, прошла в комнату. Джон некоторое время молча стоял, глядя на то, как Стефани оставляет влажные следы на паркете.

«Нет, нужно быстрее помыться и идти есть. Так недолго и умереть, — подумал Джон, становясь под душ и улыбаясь своей мысли. — Это будет не лучшая из смертей».

Во второй половине дня, после обеда, маленький приземистый джип спустился по унылой дороге, идущей через холмы и вспаханные поля вдоль лежащего по правую сторону от дороги темно-синего океана, и выехал на пустынный монотонный проселок. Далеко впереди, на самом берегу океана, громоздился большой отель и казино, а слева остались посадки молодых деревьев и побеленные или коричневые, обшитые деревом, домики, окруженные низкорослыми садами.

Мужчина и женщина в машине медленно катили по дороге, глядя на великолепный пляж и открывшиеся в конце дня невысокие горы. Впереди было устье впадающей в океан реки. Начался отлив, и за ослепительной полосой песчаного берега они увидели старинный рыбацкий поселок, а по другую сторону залива их взору открылись зеленые холмы и на дальнем мысу высокий маяк.

Джон остановил машину.

— Смотри, как здесь красиво! — воскликнула женщина.

— И там есть кафе со столиками под деревьями, — сказал Джон, — под старыми деревьями.

— Какие странные деревья! — воскликнула Стефани. — Почему здесь сажают мимозу?

— Знаешь, чтобы было красиво.

— Наверное… Все выглядит каким-то неуютно новым, но пляж великолепен и людей там совсем нет. Я таких почти нигде не встречала. Во всяком случае, песок на всех пляжах не такой ровный и мелкий, как здесь. Но для начала мы свернем в кафе.

— А ты что, проголодалась, Стефани?

— Нет, но я думаю, что нам не помешает съесть что-нибудь местное и выпить вина. Скорее всего, здесь оно другое.

Они проехали немного назад по правой стороне дороги. Джон заехал на обочину и выключил зажигание. Мужчина и женщина прошли к столикам под деревьями. Им приятно было есть и чувствовать на себе взгляды незнакомых людей, сидящих за другими столиками.

Стефани устроилась поудобнее, а слепой старик начал рассказывать.

Стефани решительно подошла к двери номера, открыла ее и вышла. Она спустилась в кафе, там устроилась на террасе поближе к перилам, где сильный ветер доносил до нее брызги дождя. Женщина сидела недолго, почти сразу же к ней подошел официант и спросил:

— Вы будете обедать?

— Нет, мне что-нибудь легкое, кофе и стакан мартини.

— Мистер Кински вскоре присоединится к вам? — спросил официант.

— Нет, он прогуливается, — спокойно ответила Стефани и вновь посмотрела на темно-серый океан.

«Я просто не умею быть, счастливой, — говорила она сама себе, — я разучилась быть счастливой, все время начинаю подозревать людей в самом плохом. А неужели и мои мысли чисты, и я до конца искренна с Джоном? Самое простое — это пойти и найти его сейчас, во всем признаться: что я залезла в его бумажник, рассматривала фотографии, нашла револьвер… И что, он мне все сразу же расскажет? Как на исповеди? Конечно же нет. Поэтому я должна разобраться сама во всем. Не идти прямой дорогой, а пробираться узкими окольными путями».

И тут у себя за спиной Стефани услышала сдавленное всхлипывание. Она обернулась. За соседним столиком, перед бутылкой с минеральной водой, сидела девушка в насквозь промокшей рубашке. Обеими руками она подносила ко рту стакан минеральной воды и отпивала глоток за глотком. Плечи девушки вздрагивали, с мокрых волос капала на белый пластик стола вода.

«Неужели кому-то сейчас хуже, чем мне? — подумала Стефани, найдя утешение в этой мысли. — Я хотя бы не плачу».

Девушка почувствовала на себе чужой взгляд и обернулась. Она посмотрела на Стефани затравленно, как будто та собиралась у нее что-то отнять. Женщину поразил этот взгляд — на нее давно так никто не смотрел. Она поднялась из-за стола и приблизилась к девушке.

— Что вам нужно? — довольно зло спросила та.

— Я просто увидела, что вам плохо, и решила узнать, могу ли я чем-нибудь помочь.

— Мне никто не сможет помочь, — почти выкрикнула девушка, но потом, спохватившись, добавила: — Конечно спасибо за заботу. Извините, но мне, правда, очень плохо.

— А что случилось? — спросила Стефани, присаживаясь на край стула рядом с девушкой.

Та испуганно отшатнулась, на мгновение она даже перестала дрожать. Стефани протянула руку и дотронулась до ее плеча.

— Я говорю серьезно, — сказала Стефани, улыбаясь.

— У вас хорошая улыбка, — сквозь слезы ответила девушка.

— Ну если я располагаю вас к себе, то, может быть, поговорим? Вы расскажете, что с вами случилось, и на душе станет легче.

— Нет-нет, вряд ли кто-то сможет мне помочь, — в ее голосе прозвучала боль.

— Что вы, мне в самом деле хочется вас послушать. Вы доставите мне удовольствие…

Слово «удовольствие» зависло в воздухе. Стефани прикрыла глаза.

— Извините за это слово, я не хотела сделать вам больно. Чужая беда не может доставлять удовольствие.

Прижав пальцы к губам, девушка неотрывно смотрела на Стефани.

— Мне очень плохо и совсем не хочется рассказывать о своих бедах. Но, может быть, вы и правы, мне стоит выговориться.

Стефани постаралась улыбнуться как можно более приветливее.

— Я не жестокая, я просто хочу угостить вас бренди и услышать все то, что вы захотите мне рассказать. Большего я и не прошу.

Девушка наконец-то решилась.

— Если уж вы так добры ко мне…

— Я думаю, — прервала ее Стефани, — удобнее всего поговорить у меня в номере, а не здесь на террасе, где любопытный официант будет смотреть и строить предположения, почему вы плачете. Ведь мы обе — женщины, и если моя жизнь сложилась удачливее, чем ваша, может быть, она когда-нибудь сложится удачливее и для вас.

Стефани и девушка поднялись и прошли к барной стойке. Миссис Харпер заказала бренди, и обе женщины, сжимая в руках стаканы с янтарной жидкостью, двинулись к лестнице.

— Пойдемте наверх, — говорила Стефани, сгорая от желания скорее проявить свое великодушие. — Пойдемте ко мне в номер.

— Ну вот, — сказала Стефани, когда они зашли в номер. Она задвинула шторы, и стало видно, как ярко блестят никелированные детали шкафов, кресел, шелковые подушки и простыни. Девушка остановилась на пороге, казалось, ей не очень-то приятно заходить в номер к Стефани.

— Входите и садитесь сюда, в это уютное кресло. — Стефани подвинула поближе к невысокому столику мягкое кресло. — Идите же садитесь, вы совсем продрогли.

— Я не знаю, удобно ли, — сказала девушка и попятилась к двери.

— Ну пожалуйста, — Стефани подбежала к ней, — не надо вам ничего бояться, право же, не надо. Вас, наверное, кто-то сильно напугал или обидел? Сейчас мы сядем и будем пить бренди. Чего вы боитесь? — она ласково толкнула свою худенькую гостью в мягкие объятия кресла.

Но ответа не последовало. Девушка села так, как ее посадила Стефани. Руки у нее были опущены, рот слегка приоткрыт.

Стефани, глядя на нее подумала, что девушка выглядит немного глуповато. Но ей не хотелось этого замечать. Она наклонилась к девушке и прошептала на ухо:

— Почему бы вам не вытереть волосы? Оки совсем мокрые. Так ведь будет удобнее.

Раздался невнятный шепот, что-то вроде «хорошо».

— Сейчас, — и Стефани принесла девушке полотенце.

Та поднялась. Одной рукой она держалась за кресло, другой принялась вытирать волосы.

— Простите меня, — сказала девушка, откладывая мокрое полотенце в сторону, — но мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, столько всего свалилось на меня в этот день. Если я не выпью сейчас, мне и в самом деле станет дурно.

— Пейте, вот бренди, — Стефани пододвинула стакан поближе.

Девушка задумалась.

— А нельзя ли что-нибудь не такое крепкое?

— Нет-нет, именно бренди быстро приведет вас в чувство, — Стефани, удивляясь сама себе, опустилась на колени рядом с креслом.

Девушка принялась всхлипывать.

— Не плачьте, не надо плакать. По-моему, ничто в этой жизни не стоит наших слез, — она подала ей свой платок и обняла за худенькие плечи. Наконец, девушка забыла свой страх, казалось, забыла все на свете, кроме того, что они обе — женщины, и, всхлипывая, проговорила:

— Я больше не могу так. Я не выдержу, не выдержу. Я, наверное, что-нибудь сделаю с собой.

— Успокойтесь, — Стефани гладила ее по волосам, — я позабочусь о вас. Не плачьте. Подумайте, как хорошо, что мы с вами встретились. Пока мы будем пить бренди, вы все расскажете. И я что-нибудь обязательно придумаю для вас. Обещаю вам. Перестаньте же плакать. Вы и так совсем слабая, пожалуйста, успокойтесь.

Стефани поднялась с колен и стала выкладывать из холодильника закуску. Она поставила на маленький столик между собой и гостьей тарелку с сандвичами, пакетики с апельсиновым соком. Девушка принялась есть. Сама же Стефани ничего не ела, она только курила и потихоньку смаковала бренди, тактично отвернувшись, чтобы не смущать девушку.

И в самом деле, бренди оказался поистине чудодейственным. Когда столик был отодвинут, в кресле уже сидела совсем преобразившаяся девушка: стройная, хрупкая, с копной мокрых растрепанных волос, темно-красным ртом и блестящими глазами. Она в блаженной истоме опустила веки. Стефани закурила новую сигарету. Теперь можно было приступать к разговору.

— Так что все-таки с вами случилось? — мягко спросила она.

Девушка медлила с ответом. Потом, наконец, произнесла:

— Меня бросил любовник.

— Но это не так уж и страшно, — сказала Стефани. — Каждый день расстаются люди, каждый день кто-то влюбляется, а кто-то разочаровывается. Эта беда — на неделю, на месяц, пусть даже на полгода. Вы снова найдете кого-нибудь.

— Да нет, это было предательство, — сказала девушка. — Мы плавали на яхте, и я сошла на берег, а когда вернулась — его не было. Он уплыл и оставил мне записку, где написал, что мы больше никогда не увидимся.

— Но это тоже не так страшно, — сказала Стефани.

— Да? — изумилась девушка. — Но представьте мое положение: я без денег, без багажа оказалась в чужом городке и даже не знаю, как отсюда выбраться.

Стефани взяла с кровати свою сумочку.

— Да нет, что вы, я говорю не для этого, — встрепенулась девушка. — Мне не нужно денег. Я позвоню друзьям, и кто-нибудь приедет за мной или же переведет деньги.

— Но так же будет проще, — сказала Стефани, доставая бумажник.

— Да нет, не нужно. Или вы хотите, чтобы я ушла? — обиделась девушка.

И в этот момент дверная ручка повернулась.

— Стефани, ты не одна? — в дверях стоял Джон.

— Конечно, — показала рукой на свою гостью женщина.

Он вошел.

— Простите, — сказал Джон и уставился на сидящую в кресле девушку.

— Ничего-ничего, — сказала Стефани, — это моя приятельница, мисс… — она замялась и поняла, что сама не знает фамилии своей гостьи.

— Мисс Смит, — подсказала девушка.

Странно, но она совсем не изменила своей томной позы, даже не испугалась вошедшего мужчины.

— Мисс Смит, — повторила Стефани, — мы собирались немного поболтать.

А сама подумала:

«Скорее всего, это ее не настоящая фамилия. Ведь всегда, когда внезапно спрашивают, а ты хочешь соврать, называешь фамилию Смит».

— Понятно, — сказал Джон, — вполне понятно.

Его взгляд скользнул по мокрым волосам девушки, по скомканному полотенцу, которое упало на пол.

— Отвратительная погода, — произнес он, глядя в окно.

Потом он обернулся, вновь посмотрел на стройную фигуру девушки, на ее руки, на мокрые туфли, которые стояли возле кровати. А потом Джон вновь посмотрел на Стефани.

— Да, — с необыкновенным воодушевлением подхватила Стефани, внезапно вдруг почувствовав себя виноватой, — просто мерзкая погода.

Джон улыбнулся своей обаятельной улыбкой.

— Собственно говоря, Стефани, мне нужно, чтобы ты на минутку вышла в коридор. Это можно? Мисс Смит не рассердится?

Большие глаза девушки посмотрели на него, но Стефани опередила ее:

— Конечно можно.

Они с Джоном вышли в коридор, неплотно прикрыв за собой дверь.

— Почему ты себя так ведешь? — спросила Стефани. — Это же неудобно.

— Ну и что, — пожав плечами сказал Джон, — по-моему, неудобно, если я прихожу в номер, а у тебя незнакомые люди.

— Джон, — возмутилась Стефани, — с каких это пор ты стал указывать, что мне делать?

— Стефани, — ответил ей мужчина, — что все это значит? Кто она такая? Объясни.

Рассмеявшись, Стефани прислонилась к стене.

— Я подобрала ее в кафе. Честное слово, Джон, по-моему, она — настоящая находка. С ней случилась ужасная история: ее бросил любовник и у нее нет денег, чтобы вернуться домой. А я привела ее к нам в номер.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Я просто хочу быть к ней внимательной. Очень-очень внимательной. Я хочу помочь ей, не знаю только как. Она мне еще ничего не рассказала толком о себе, но я хотела бы показать ей… проявить к ней… Пусть она почувствует мое расположение.

— Стефани, ты просто сошла с ума! Это совершенно немыслимо.

— Почему?

— Ну как же… Мы хотели быть с тобой вдвоем, мы хотели уехать от всех, уйти от проблем, а ты… ты начинаешь помогать первым попавшимся людям. Эта девушка прекрасно выберется отсюда и без нашей помощи.

— Я так и думала, что ты это скажешь, — возразила Стефани. — Почему немыслимо? Мне этого хочется, разве этого недостаточно для тебя? Я хочу кому-то помочь. Ты бросил меня, не пошел за мной, оставил одну. И поэтому я решила…

— Но, — сказал Джон и, помедлив, достал сигарету, — она же потрясающе хорошенькая, эта девушка.

— Хорошенькая? — Стефани была словно ошеломлена, она даже немного покраснела. — Ты находишь ее хорошенькой? Я как-то не успела подумать об этом.

Джон щелкнул зажигалкой и прикурил.

— Она совершенно прелестна. Подумай об этом, Стефани. Я был просто поражен, когда вошел в комнату, увидел ее растрепанные мокрые волосы, раскрасневшиеся щеки. Во всяком случае, Стефани, мне кажется, что ты делаешь страшную ошибку. Прости меня за то, что я так прямо говорю тебе об этом, но если ты решилась пригласить мисс Смит к нам, нужно было предупредить меня заранее, чтобы я был подготовлен к этому и не смотрел на нее таким взглядом.

— Ты у меня глупый, — сказала Стефани.

Внезапно дверь в номер отворилась и в коридор вышла девушка. Она абсолютно спокойно посмотрела на Стефани, на Джона и сказала:

— Извините, но я слышала весь ваш разговор. Спасибо за заботу, но я дольше не могу оставаться, — она заспешила вниз по лестнице.

— Остановитесь, — крикнула вдогонку Стефани, — у вас же нет денег, я одолжу вам!

— Не нужно, — девушка махнула рукой, — я немного не такая какой, наверное, показалась вам, спокойно справлюсь со своими проблемами. Спасибо за заботу.

Она сбежала по лестнице и исчезла за поворотом.

Джон тяжело вздохнул и вошел в номер. Стефани осталась стоять в коридоре и колебалась — догнать ей девушку или нет.

Когда она через десять минут зашла в номер, Джон сидел в кресле с развернутой газетой.

— Я хотела тебе сказать, что мисс Смит сюда больше не придет.

Стефани прислонилась к дверному косяку и посмотрела на мужа своими необыкновенно блестящими глазами.

— Почему? Ты не бросилась ее догонять?

Стефани подошла к нему и села на колени.

— Она ни за что бы здесь не осталась. Она бы не приняла от меня денег. Не могла же я удерживать ее насильно, особенно после того, что здесь услышала.

Стефани пригладила волосы, подвела глаза. Она провела ладонью по щеке Джона.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она, и ее нежный глуховатый голос взволновал мужчину.

— Ты мне очень нравишься, — ответил он, крепко прижимая Стефани к себе.

— Поцелуй меня.

Последовало молчание.

Стефани смотрела на Джона в упор. А тот улыбался краешком губ.

— Так ты поцелуешь меня?

Джон отрицательно качнул головой.

Стефани мечтательно произнесла:

— По-моему, у меня сегодня восхитительный день, и все, что я думала, пока тебя не было, не стоит ни твоих, ни моих волнений.

Джон принялся покачивать ее на коленях.

— Конечно, у меня тоже был великолепный день. Я о многом подумал, пока лежал на пляже под дождем.

Но Стефани не хотелось расспрашивать его ни о револьвере, ни о фотографиях, спрятанных в бумажнике, ни о том, куда он мог звонить. Она спросила его совсем о другом.

— Джон, — прошептала она, прижимая его голову к свой груди.

— Что? — шепотом спросил он.

— А я хорошенькая? Я привлекательная?

— Конечно, ты не такая молодая, как мисс Смит, но ты куда красивее ее и куда более привлекательная, — прошептал Джон.

Успокоенная, Стефани сидела на коленях у Джона, а тот слегка покачивал ее.

— Джон, — вновь сказала Стефани, — а что тебе больше всего во мне нравится?

Джон медлил с ответом. Он проводил рукой по спине женщины, по коротко остриженной голове, его рука легла ей на бедро.

— Мне больше всего нравится, Стефани, твое лицо.

От этих слов женщина вздрогнула:

— Джон, я тебе раньше не говорила, но это — не мое лицо.

— Как это, — удивился Джон, — а чье же?

— Это ничье лицо. Сейчас оно принадлежит мне, а такой меня просто увидел один мужчина, я сейчас не хочу называть его имя, слишком многое связано у меня с ним.

Джон с недоумением смотрел на свою жену, а та говорила:

— Я даже во сне вижу себя с тем, прежним своим лицом, и каждый раз вздрагиваю, когда вновь гляжусь в зеркало.

Зеленый форд Чака и Билли обогнал небольшой автобус, в котором ехали молодые девушки, скорее всего школьницы. Они что-то весело прокричали двоим мужчинам и дружно замахали им руками. Билли оживился, высунулся в окно и принялся махать в ответ.

— Ты знаешь кого-нибудь из них?

— Да ты что, откуда я могу их знать, просто хорошенькие девочки.

— Все равно ради тебя, Билли, они не остановятся.

— А мне этого и не надо. Я могу поиметь их и на расстоянии, вот как ты с Джилли: тоже автобус, тоже дорога. Я думаю, им приятно, если на них обращают внимание красивые парни.

— Ты, Билли, прямо-таки извращенец, — сказал Чак, — все у тебя сводится к одному.

— Да, есть немного, я и не возражаю. Я действительно извращенец.

Чак испуганно посмотрел на своего друга:

— А в чем это выражается? Надеюсь, ко мне ты приставать не будешь?

— Нет, Чак, не бойся. Однажды я связался с лесбиянками.

Чак поморщился.

— Это, Билли, еще не самое страшное.

— Тебе, Чак, легко так говорить, а я не могу вспоминать об этом без содрогания.

— Это, надеюсь, было давно, Билли?

— Да, мы еще с тобой не были знакомы.

Чак облегченно вздохнул.

— У меня был приятель Фред, а у него была сестра Сильвия. Очень приличная семья. Отец у них не то профессор, не то художник — не помню. Эта Сильвия была очень красивой девчонкой, и вот однажды Фред по секрету признался мне, что она водится с лесбиянками. Я вначале ему не поверил, но потом он как-то показал мне ее в компании других девиц. Чак, было страшно мерзко смотреть, как они лижутся друг с другом.

— Да нет, — пожал плечами Чак, — по-моему, если женщина с женщиной — в этом я не вижу ничего страшного. Вот если мужчина с мужчиной — тут уж противно. Я, Билли, не могу даже перенести, если в спортзале кто-нибудь садится рядом со мной и я чувствую его потное плечо. Это непереносимо.

— А мне, Чак, было гадко смотреть на этих девушек. И вот Фред попросил меня, чтобы я наставил его сестру на путь истинный.

— И как ты чувствовал себя в роли священника?

— Это было сложно сделать, Чак. Мы с Фредом целую неделю потратили на то, чтобы разработать план. Он меня все время уверял, что лесбиянство не болезнь, что Сильвия начиталась каких-то гнусных брошюрок, книжек и внушила себе, что все мужчины — свиньи.

— Если говорить о тебе и твоем приятеле Фреде, то она была недалека от истины.

— Жаль, что я тогда еще не знал тебя, Чак, иначе бы и ты присоединился к нашей компании. Ты тоже порядочная свинья, если можешь говорить такое о своем друге.

— И что же вы придумали с Фредом? — поинтересовался Чак.

— Тебе ни за что не догадаться. Эта Сильвия не подпустила бы к себе мужчину на пушечный выстрел. Ее прямо-таки коробило, когда кто-либо пытался с ней заигрывать. А я уже просто завелся, это стало вопросом моей чести: может ли какая-нибудь девушка устоять против меня или нет. Я тогда, Чак, был не такой, как сейчас, я был стройным и подтянутым, лысины у меня еще не было. Я носил пышные длинные волосы.

Чак с нескрываемым удивлением посмотрел на своего друга, на его оттопыренные уши:

— Мне трудно поверить в это, Билли.

— Если тебя смутили мои уши, то они прятались под волосами, так что все было в порядке. Меня даже иногда принимали за девушку.

— Немудрено, — усмехнулся Чак, — если принять во внимание ширину твоих бедер.

Билли немного обиделся, но потом все-таки сдержанно улыбнулся.

— Вот это и привело Фреда к мысли переодеть меня девушкой и представить своей сестре. Мы так и сделали, Чак. Представляешь, каких усилий мне стоило преобразиться в женщину? Мне даже пришлось побрить ноги, ты не знаешь какая это мерзость! Я даже выщипал себе брови. Но самое гадкое, Чак, было, когда я принялся нацеплять искусственную грудь.

Чак вытащил пачку сигарет и предложил Билли. Тот отрицательно покачал головой:

— Нет, Чак, не буду.

— Ну смотри.

Чак закурил, а Билли продолжил:

— У меня было такое чувство, будто я перестал быть самим собой. Одно, что приятно, Чак, так это ходить без штанов — довольно прохладно. Эти женщины — хитрые, ведь они носят юбки. Половину дня мы провели с Фредом в его доме. Мы все отрепетировали и, наконец, Чак, я сам почти уверился, что я — девушка. Мы сели в машину Фреда, и он отвез меня в кафе, где обычно собираются лесбиянки и гомики.

— А где это?

— Да ты что, Чак, не знаешь? Это возле пассажирской пристани на реке.

— А-а, — вспомнил Чак, — мне что-то говорили об этом.

— А я там побывал! — гордо сказал Билли. — Фред провел меня через зал. Там сидели или усталые, или просто пьяные парочки. Это страшное зрелище: парни с парнями, девицы с девицами. Фред отыскал свою сестру и представил меня ей, намекнув, что я тоже лесбиянка. А потом он незаметно уехал, оставив нас вдвоем. Я старался как мог, даже пищал противным гадким голоском, а Сильвия ничего не заподозрила. Она была уже немного пьяна или нанюхалась какой-то дряни. Она от меня прямо-таки разомлела. Не успели мы обменяться и парой фраз, как я взял ее руку и тихонько пожал. Это произвело должный эффект. «С вами очень хорошо», — сказала она и обняла меня за плечи. Если бы она не была такой пьяной, то заметила бы, что мои плечи широковаты для девушки.

— Могла и не заметить, — скептично сказал Чак, осматривая неказистого Билли.

— Да нет, Чак, тут другое. Скорее всего это было лишнее доказательство тому, что она до этого мало имела дел даже с женщинами. Все-таки прав был Фред, наверное, она прочла какие-нибудь гадкие книжонки и внушила себе, что все мужики — свиньи, а потом решила испробовать прелести любви с одной из представительниц своего пола. На меня начали обращать внимание. Я, все-таки, Чак, страшно волновался, всё боялся, что меня разоблачат. Эти девки тогда разорвали бы меня на куски. И я шепотом предложил Сильвии поехать ко мне домой. Она тут же согласилась, но резонно сообщила, что пьяна. Я вызвался вести машину. Когда я сел за руль, она вновь облапила меня, и я всю дорогу боялся, что накладные груди сползут на живот. Когда я остановился у своего дома, то чуть не обомлел: на крыльце стояла моя соседка и с интересом рассматривала меня и Сильвию. Я испугался поначалу, что она узнает меня, но настолько вошел в роль, что соседка проводила меня и Сильвию презрительным взглядом. Скорее всего она подумала, что эти две девицы поднимаются ко мне. Но все равно, Чак, репутация у меня складывалась не из лучших.

— Как и сейчас, — заметил Чак, — они к тебе ходят целыми косяками.

— Чак, только по одной. Иногда две, но никогда больше.

— Что, Билли, старость? Слаб стал?

— Да нет, Чак, просто я уже пресытился. И вот тогда Сильвия вошла в мою квартиру. Я специально не зажигал свет. И тут снова уверился, что она не очень-то догадлива. Сильвия сразу не заметила, что моя спальня мужская, а не женская, а значит, с мужиками у нее ничего до этого не было. Я открыл свою сумочку…

— Ну, Билли, ты тогда вырядился что надо, если даже прихватил дамскую сумочку!

— Да, у меня была отличная женская сумочка. Я достал пудреницу, а Сильвия уже не в силах была больше держаться. Она набросилась на меня сзади, и ее руки плотно охватили мою фальшивую грудь. Честное слово, Чак, это была превосходная подделка! Если бы они были мои собственные, я закричал бы от боли. Она целовала меня в шею и вся прямо-таки трепетала. Бедная Сильвия! Мне стало даже ее жалко, ведь она была совсем еще новичком в области этих ужасных лесбиянских извращений. Я высвободился, включил свет и тут же погасил его. На спинке стула висел мой пиджак, а я не хотел, чтобы Сильвия подумала, будто я знаюсь с мужчинами. Я предложил Сильвии что-нибудь выпить и сказал, что принесу лед. Я выбежал на кухню, взял лед и вернулся. А в спальне, ты же знаешь, Чак, у меня всегда есть что выпить.

— Последний раз, — заметил Чак, — у тебя там было пусто.

— Но это теперь, Чак, я же оказался на мели. А тогда у меня была бутылка хорошего виски. На ощупь я пробрался в свою спальню и поставил бутылку на столик. Я уже представлял в подробностях, что произойдет дальше, и расстегнул несколько крючков на своем платье. Снять женскую одежду, Чак, гораздо легче, чем надеть, это было уже полдела. Пока я путался во всех этих бабских тряпках, на моей кровати раздалось какое-то шуршание. Это начало нервировать меня, и я никак не мог быстро снять платье. Наконец, оставшись в одном бюстгальтере, я рассмеялся от души, но про себя решил, что не буду снимать его, в отличие от всего прочего. Так я и остался — только в одном бюстгальтере. Я подошел к кровати, а свет с улицы едва освещал комнату, потому что я загодя задернул шторы. Я слегка откашлялся.

«Сильвия, ты здесь, — позвал я ее вполголоса, — тебе плохо?»

«Да, — ответила она, еле дыша, — мне нужно было прилечь».

И тут, Чак, я наткнулся ногой на груду ее шмоток и понял, в какой одежде она надумала прилечь, я понял, что на ней ничего нет. Тогда, Чак, я отбросил все сомнения в сторону. Она, должно быть, растянулась во весь рост на кровати — я смутно угадывал белизну ее тела. Лишь только я успел приблизиться к кровати, как она схватила меня за руку и повалила. Я, Чак, прямо-таки испугался, ну, думаю, сейчас мой обман раскроется и она меня раскусит. Но все было еще в порядке. Я обнял ее за шею и сидел на кровати, спустив ноги на пол, а она полулежала. Я прижался к ней, чтобы еще раз продемонстрировать свои шикарные накладные груди, раз уж ей так этого хотелось.

«Сними лифчик, — прошептала тогда Сильвия, — ну сними же его скорей!»

При этом, Чак, я еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Чувствую, как ее пальцы теребят застежку: раз, два, застежка расстегнулась и лифчик вместе с искусственными грудями упал на пол. Нужно было незамедлительно действовать, а то было бы поздно. Я отбросил ногой этот уже ненужный предмет и припал губами к ее губам, навалился на нее всем своим телом. Ты не можешь себе представить, Чак, как она брыкалась и кусалась, когда поняла, что я не женщина! Но это длилось недолго. Когда я, наконец, смог ее как следует встряхнуть и принялся за дело, она уже не кусалась, а только стонала. Я думал, что она притворяется, чтобы потом опять начать кусаться, но все было в порядке. Просто, Чак, она никогда не имела дела с мужчинами, с настоящими мужчинами — а все эти гадкие книжонки, которые развратили девушку. Так что, Чак, в моей жизни есть одно хорошее дело и, думаю, за него я попаду в рай. Все-таки наставить на путь истинный лесбиянку — это тебе не девственницу совратить.

— А что было потом? — спросил Чак.

— А потом я и сам, Чак, был не рад. Сильвия не оставляла меня в покое, я не знал что и делать. Она прибегала ко мне и утром, и в полдень, и вечером. Кончилось тем, что я разругался с Фредом. Он начал обвинять меня в том, что я развратил его сестру. А я-то, наоборот, Чак, из нее сделал человека. А потом Сильвия, к счастью, вышла замуж.

— Ты встречал ее после?

— А зачем? Как-то встретил… Говорила, что стала хорошей матерью, хорошей женой. Правда, мне в это слабо верится, ведь если человек уже хоть раз попробовал недозволенное, он время от времени будет тянуться к нему. Хотя… Все, Чак, бывает в жизни. Я знал таких проституток, которые сделались теперь ужасно неприступными женами и даже не хотят смотреть на меня, когда проходят мимо.

— Знаешь, Билли, в твоей истории нет ничего необычного. Меня интересует только одна деталь…

— Какая?

— Она была девственницей, когда ты ее трахнул?

— А вот этого я тебе, честно говоря, не скажу, потому что сам тогда не понял.

— От твоих историй, Билли, у меня наконец-то появился аппетит. Не перекусить ли нам где-нибудь по дороге?

Билли развернул карту и принялся своим тонким пальцем вести по линии дороги.

— О, через пару миль, Чак, будет бензоколонка. Там и пообедаем.

— Отлично. Я люблю обедать в придорожных кафе.

Чак прибавил скорость и больше не просил рассказывать Билли историй из его жизни. Он явно был потрясен услышанным и всю дорогу до бензоколонки представлял своего приятеля в женской одежде.

Слева от дороги были пологие бледно-желтые холмы, а справа торчали белые скалы. Автомобиль Чака и Билли, преодолевая поворот за поворотом, выехал на прямой отрезок дороги.

— Чак, смотри, это, по-моему, то, что нам надо.

— Да, это бензоколонка, сейчас перекусим.

Билли поправил пояс своих брюк.

— Знаешь, в самом деле, мы вчера изрядно выпили, а сегодня у меня хороший аппетит.

— Это от дороги. Тебя хорошенько протрясло, и захотелось есть.

— А ты разве не хочешь?

— Разве я говорил, что не хочу? Хочу.

— Сейчас поедим.

Они остановились у бензоколонки. Грязный механик, в комбинезоне, лениво поднялся со своего деревянного стула и подошел к автомобилю.

— Вам нужна моя помощь? — услужливо предложил он.

Билли пожал плечами:

— Да вроде бы не нужна, Чак?

— Нет, спасибо, не нужна. Здесь у вас можно перекусить?

— Конечно, — механик вытер руки промасленной тряпкой и указал в сторону низкого белого одноэтажного здания, — у нас неплохое кафе.

— Может, у вас и выпить можно?

— Можно и выпить, — механик довольно улыбнулся.

На крыльце одноэтажного здания стояла высокая женщина с черной повязкой на глазу. Она, приложив ко лбу ладонь козырьком, смотрела на зеленый форд Чака и Билли.

— А это кто? — спросил Чак у механика.

— Жена хозяина бензоколонки. Зовут ее Норма.

— Жена хозяина бензоколонки? Она что, заправляет вашим кафе?

— Ну да, она там главная. И вообще, она заправляет здесь всем.

— Всем? — Билли пожал плечами. — А что у нее с глазом, она слепая?

— Нет, видит она получше нас с вами, — механик откинул со лба седую челку, — это длинная история, но если хотите, я вам расскажу.

— После обеда, — сказал Чак и сильно хлопнул дверцей машины.

Билли посмотрел на заднее сиденье, где лежала сумка с оружием и рыболовными снастями. Он подергал ручки, обошел машину и от нечего делать пнул ногой в скат.

— Может, подкачать? — поинтересовался механик.

— Да нет, вроде бы все в порядке.

Чак и Билли размяли ноги и направились к одноэтажному белому зданию.

— Господа, может, долить топлива? — вдогонку спросил механик.

— Вот это, пожалуй, не помешает. Налей полный бак.

Чак и Билли вошли в прохладную темноту кафе. Одноглазая Корма стояла у стойки, на ней уже был белый передник.

— Вы хотите пообедать, господа?

Чак кивнул.

— А что у вас есть?

— У нас сегодня не очень большой выбор, но все продукты свежие и приготовлены очень вкусно.

— Знаешь, Чак, — сказал Билли, — в этих придорожных забегаловках всегда любят нахваливать еду.

— Нет, я говорю это очень серьезно, — одноглазая женщина скептично посмотрела на Билли, — у нас всегда свежая и вкусная еда.

— Ну что ж, тогда нам… — Чак задумался, — для начала две больших кружки пива, жареный картофель, цыпленка и салат.

— Подождите несколько минут, все будет приготовлено в лучшем виде.

Женщина пошла на кухню, виляя бедрами. Билли даже перегнулся через стойку, чтобы посмотреть на ее ноги.

— Слушай, Чак, а она-то ничего, только больно уж большая.

— Билли, ты опять за свое, угомонись.

— Да нет, я просто рассуждаю. От голода как-то противно крутит в животе и хочется думать о чем-нибудь другом, только не о еде.

— Как это не о еде? А мне кажется, надо думать сейчас только о том, чтобы вкусно и плотно пообедать.

Одноглазая женщина вернулась и поставила на стойку поднос с едой. Потом она нацедила две больших кружки пива и поставила на стойку. Мужчины взяли поднос, перешли за угловой столик, удобно устроились.

Билли хоть и говорил, что ему не хочется думать о еде, но жадно набросился на пищу. Чак ковырялся вилкой в своих тарелках без особого энтузиазма.

— Тебе что, не нравится еда?

— Да нет, ничего, просто я посмотрел на эту женщину и мне как-то сделалось не очень приятно.

— Почему? Что тебя смутило?

— Да ничего, собственно, меня не смутило. Но когда на женщине вот такая повязка, как-то делается не по себе.

— Ну, — Билли подцепил большой кусок цыпленка и поднес ко рту, — по-моему, тебе на ней не жениться, так что не переживай.

Мужчины быстро поели. Одноглазая женщина из-за стойки наблюдала за тем, как они расправлялись с пищей.

— Может, еще что-нибудь, господа?

— Еще? — Чак задумался, глядя на Билли.

Тот повернулся и выкрикнул:

— Еще, пожалуйста, две кружки пива.

— Хорошо.

Норма нацедила две кружки пива и сама принесла их мужчинам. Когда она отходила от стойки, Билли, откинувшись на спинку диванчика, вновь посмотрел на ее длинные загорелые ноги.

— А она ничего, Чак, если не видеть лица.

— Ну что ж, по-моему, Билли, это не проблема — не видеть лица.

— Да, но, знаешь, мне даже нравится, что у нее есть эта кожаная черная повязка.

— Я же говорил, Билли, ты извращенец и у тебя странные наклонности.

Он отхлебывал пиво, наблюдая за Билли и женщиной, которая шла к стойке.

Расплатившись, мужчины вновь вышли на залитый солнцем двор. Механик понуро сидел на своем стуле под навесом. В его руках была сигарета.

— И не боится же, придурок! — сказал Билли, указывая Чаку на механика с сигаретой.

— А чего ему бояться?

— Как это чего? На заправке и с сигаретой…

— Да ну его к черту! Еще думать об этом.

Мужчины подошли к автомобилю, Чак глянул на Билли, тот вынул из кармана деньги и протянул механику. Увидев купюру, тот подскочил со своего стула, тщательно растоптал ногой сигарету и принял деньги.

— Послушай, — сказал Билли, приостанавливаясь у открытой дверцы, — а что у твоей хозяйки с глазом? Интересно все-таки.

Чак поморщился. Он не любил Билли за то, что тот бросается разговаривать на темы, которые совершенно не относятся к делу.

— Хозяин выбил ей глаз.

— Хозяин выбил глаз своей жене? Они что, дерутся?

— Да нет, это было лет шесть тому назад. Они охотились в скалах на кроликов.

— И он что, выстрелил ей в глаз?

— Нет, все получилось куда проще, — механик вновь откинул седую челку со вспотевшего лба. — Знаете, Норма стреляет как настоящий снайпер. Здесь, в окрестностях, ни одни мужчина не может с ней состязаться. Она способна на лету подстрелить ястреба.

Чак с Билли переглянулись. Они оба были отличными стрелками.

— И что? — уже спросил Чак.

— Они стреляли кроликов, и хозяин выстрелил, а дробинка, срикошетив, высадила глаз жене.

— Бывает… — Билли потер руку об руку. — И что, хозяин по-прежнему любит одноглазую жену?

— А куда он денется, — механик погладил свой живот, — она его держит в руках. И если бы он только попробовал взглянуть на другую женщину, она бы ему выбила оба глаза.

— Ну и ну! — Чак потрепал Билли по плечу. — А ты, малыш, хотел с ней переспать.

— С ней? Переспать? — механик засмеялся, показывая крупные желтые зубы. — С ней переспать… Я думаю, на это не отважится никто.

— А в чем дело? — на лице Билли появился явный интерес. — Она что, такая неприступная или ей никто не предлагает?

— Я хотел бы посмотреть на того, кто это предложит нашей Норме.

Чак вновь толкнул Билли в живот.

— Слушай, малыш, сходи предложи, а я посмотрю, что из этого получится.

— Что вы, что вы, господа, успокойтесь! Мне жаль вас: если Норма разойдется, она разнесет все вокруг.

— А что, она сумасшедшая или такая уж сильная?

— Да как вам сказать… После того как потеряла глаз, она немного не в себе.

— Так ты говоришь она не в себе? — спросил Чак.

— Ну конечно же, не в себе. Она избивает хозяина раз в неделю.

— Избивает хозяина? Он что, такой слабый, не может ей дать сдачи?

— Не может. Я думаю, эта стерва могла бы измолотить нас троих.

— Ну это уж ты загнул, — Чак открыл дверцу и опустился на сиденье, — нас троих — это невозможно.

— Возможно, возможно. Вот если вы еще будете проездом здесь, то я вам расскажу о том, как она избила двух водителей большегрузного трейлера: они попытались возмутиться и сказали, что пиво в нашей забегаловке не совсем свежее.

— И что?

— Она избила двух здоровенных мужчин — вот вроде вас, таких же крепких и дюжих.

— Ладно, Билли, садись, нам еще пилить да пилить.

— А вообще, как вы тут живете? Тут такая тоска зеленая.

— Да нет, мы уже этого не замечаем, тем более, что милях в ста отсюда есть палеонтологический музей и у нас останавливаются туристы. Так что нам весело.

— Билли, ты знаешь, что такое палеонтология? — улыбнулся Чак.

Билли обиженно посмотрел на своего друга:

— За кого ты меня принимаешь?

— Ну, тогда все в порядке. Садись, поехали.

Билли сел за руль, но в последний момент передумал захлопывать дверцу.

— А почему, — обратился он к механику, — этот музей устроили не в городе, а черт знает где на дороге?

Механик тут же оживился:

— Там был раньше меловой карьер, но в нем обнаружили кости динозавров, всякие следы и сделали огромный павильон. Это очень знаменитое место, и, я удивляюсь, как вы о нем ничего не слышали.

— Так где расположен этот музей? — спросил Билли.

— Между Редбриджем и Фрипортом, — сказал механик, — немного вглубь от побережья.

Когда машина уже отъехала от бензоколонки, Чак с удивлением спросил у Билли:

— Какого черта ты расспрашивал об этом палеонтологическом музее, будто и в самом деле ты туда собираешься заехать?

— Ничего, пусть думает, что мы едем путешествовать, интересуемся всеми достопримечательностями. Пусть думает, что мы не на работе.

— А-а, — протянул Чак, — но, по-моему, ты немного переигрываешь.

— Кстати, Чак, по этой трассе, если свернуть миль на пятьдесят в глубь континента, стоит один очень мрачный дом.

— Ты о чем это?

— Этот дом называется тюрьма, в которой я провел четыре года. И не лай бог нам с тобой, Чак, туда попасть.

— Что, совсем гиблое место?

— Да, это даже хуже палеонтологического музея.

— Сомневаюсь.

— Вот это — настоящая достопримечательность здешних мест. Там сидят такие люди, Чак…

— Ну какие уж они такие особенные? Они такие же, как и мы с тобой.

— Вот если мы будем неосторожными… можем залететь… а мне бы этого очень не хотелось.

— Ну что ж, Билли, до Редбриджа нам осталось совсем немного — пару часов, если будем двигаться с такой скоростью.

Билли оживился:

— Вот подобрать бы на дороге каких-нибудь девиц… И тогда эти два часа пролетят за одну минуту.

— Снова ты, Билли, за свое. Никак не можешь успокоиться. Вот выполним заказ, тогда развлекайся сколько влезет, а сейчас лучше подумай о деле.

— А я, Чак, всегда полагаюсь на интуицию.

— Да, один раз, Билли, твоя интуиция тебя подвела.

— Тогда это произошло по глупости, — признался Билли, — и, к тому же, не по моей.

— Какая разница? Главное, что ты оказался в тюрьме.

— Не напоминай, Чак, иначе я сейчас начну рассказывать о тюрьме, и тебе станет очень грустно.

— По-моему, не я первый завел разговор об этом.

— Чак, покажи мне еще раз фотографию нашей Стефани Харпер, — попросил Билли.

Чак подал ему фотографию. Билли одной рукой держался за руль, в другой сжимал карточку.

— Чак, тебе никогда не было жаль жертву?

— Бывало, но это довольно быстро проходит. Я стараюсь не думать про свои чувства, а четко выполнять работу.

— А я вот люблю порассуждать, — признался Билли.

— Лучше бы ты смотрел на дорогу, а то врежемся в скалу и тогда тебе больше никогда не придется рассуждать.

Билли неохотно вернул фотографию Чаку.

— Она все-таки чертовски красива, — задумчиво произнес он, — и, честно говоря, мне не хотелось бы ее убивать.

Билли промолчал на замечание своего приятеля. Он достал сигарету, закурил и посмотрел в окно на дорогу, на безрадостный пейзаж.

— Ну и мерзкие же здесь места! Я не очень люблю природу.

Билли внимательно следил за дорогой, потому что она начала делать резкие повороты.

— Знаешь, Чак, о чем я сейчас думаю?

— Ты всегда, Билли, думаешь об одном и том же, по-моему. Ты, наверное, представляешь, как переспал бы с этой Стефани Харпер.

— Да нет, ты сейчас не угадал. Я думаю, как бы я переспал с этой одноглазой женщиной.

— Билли, думай о чем угодно, только веди аккуратно машину, а то твои глаза становятся масленными и мы обязательно врежемся во что-нибудь.

— Нет, Чак, не врежемся, Билли свое дело знает.

Стефани и Джон ехали в своем джипе по раскаленной солнцем автостраде.

— Почему, Джон, ты все время забираешь все глубже и глубже в сторону гор? Тут такая жара и духота, что у меня начинает кружиться голова.

— Я знаю тут одно хорошее место, — сказал Джон.

— Бар? — спросила Стефани.

— Нет, ты не угадала, скоро увидишь.

Они проехали еще пару миль, и справа от дороги засинел большой рекламный щит с надписью: «Национальный палеонтологический музей». Джон сбросил скорость.

— Ты собрался отвезти меня на экскурсию? — изумилась Стефани, когда мистер Кински свернул, повинуясь указанию стрелки рекламного щита.

— По-моему, нам нужно немного разнообразить свою жизнь, — засмеялся Джон, — иначе мы с тобой можем надоесть друг другу.

— Ну, когда еще такое случится? — сказала Стефани, — для этого нам нужно много времени.

— Мы и стараемся его оттянуть.

Джон остановил джип у большого павильона, сверкающего зеркальным стеклом. На стоянке была еще пара автобусов кроме их машины. Стефани вышла из автомобиля и двинулась ко входу в музей. Джон догнал ее перед самым входом.

— Ты уже бывал здесь?

— Нет, но я хорошо знаю директора музея — профессора Кука, — сказал Джон.

Стефани слегка улыбнулась:

— У тебя, Джон, повсюду есть друзья, повсюду есть знакомые.

— Ну что ж, тогда отправимся прямо к директору?

Джон взял Стефани под руку, и они двинулись по служебному коридору музея. Вскоре на одной из дверей мелькнула табличка «Профессор Кук». Джон постучал и, услышав короткое «войдите», распахнул дверь.

Профессор Кук, уже немолодой человек, сразу же поднялся из-за письменного стола и поприветствовал Джона Кински самым сердечным образом. Он выразил удовольствие по поводу того, что случай вновь свел их.

Джон представил свою жену. Несколько минут они посидели в кабинете директора, пока он расспрашивал, где они остановились и каковы их первые впечатления. Затем, спохватившись, он предложил осмотреть музей. Стефани согласно кивнула, и профессор провел их в большой зал.

Вдоль стен стояли стеклянные ящики с коллекциями бабочек и насекомых. Возле них они не останавливались и прошли направо, где тянулась анфилада залов самой различной величины, в которых можно было получить полное представление о насекомых, которые когда-то населяли здешние места.

— Сюда, проходите, пожалуйста, сюда, — профессор Кук указал рукой на небольшой зал.

Они прошли в него, профессор включил свет и одна из витрин засияла. За стеклом было воссоздано океаническое дно, где кишела первобытная органическая жизнь, еще только растительная. А рядом с ними хранились поперечные разрезы раковин из самых нижних слоев земли со следами сгнивших миллионы лет назад безголовых моллюсков, которым они служили защитой.

Стефани склонилась к уху Джона и прошептала:

— Тебе эти раковины не кажутся непристойными? Они тебе ничего не напоминают?

Джон строго посмотрел на жену:

— Стефани, как только ты можешь сейчас думать про такое?

— Что я могу с собой сделать? — пожала плечами Стефани, — они мне просто напоминают… — она беззвучно засмеялась.

Профессор подошел к витрине и принялся объяснять Джону и Стефани, к какому периоду какие раковины относятся.

— Посмотрите на скрупулезную обработку внутренности этих раковин, — говорил профессор Кук. — Представьте, насколько искусна природа была уже в доисторические времена! Тебе, Джон, это должно быть интересно как художнику.

— Конечно, — согласился с ним мистер Кински, — мне никогда не достигнуть такого совершенства. Да я к этому, честно говоря, и не стремлюсь.

— Довольно странно, — произнесла Стефани, — если предположить, что все эти примитивные существа послужили основой для создания человека.

— Да, — сказал профессор Кук, — честно говоря, мне всегда льстит тот контраст, который составляю я и чудовищная первобытность этих первых экспериментов природы, с которыми я вас познакомил — всех этих древнейших раковин, головоногих, плеченогих, жгутиковых, морских звезд. Я чувствую себя элегантным и совершенным. Больше всего мое воображение волнует мысль, что эти первые попытки, во всех, даже самых абсурдных, своих проявлениях не лишенные собственного достоинства, были, так сказать, предварительными экспериментами для создания меня — то есть человека. И это определило ту сдержанно-подтянутую осанку, с которой я держусь.

Профессор провел Стефани и Джона в следующий зал, где были ящеры. Модель одной такой твари, длиной ярдов в шесть, плавала в бассейне.

— Эти голубчики, — говорил профессор Кук, — в натуре нередко превосходили длину модели. Они были пресмыкающимися, но с рыбьим телом. А вот теперь посмотрите в эту сторону.

Стефани и Джон обернулись: там высилась гигантская фигура динозавра в натуральную величину.

— По-моему, — сказал Джон, — музей здесь просто великолепный, но я придерживаюсь немного другого мнения о том, как нужно организовывать экспозицию.

Профессор Кук удивленно вскинул брови:

— Над экспозицией этого музея работали лучшие дизайнеры, Джон. Поэтому навряд ли ты найдешь что-либо к чему здесь можно придраться.

— Нет, — ответил мистер Кински, — меня не устраивает сам принцип. Музеи и выставки, как правило, слишком много предлагают нашему вниманию, а углубленное созерцание какого-нибудь одного экспоната из этого множества куда больше говорило бы моему уму и сердцу. По-моему, один позвонок этого динозавра, если его рассматривать как следует длительное время, мог сказать бы куда больше, чем весь его скелет.

— Но где-то же нужно собирать и большую экспозицию? — сказал профессор Кук. — Ведь этот динозавр, найденный здесь в меловом карьере, тщательно восстановлен. Все это происходило здесь, в этом здании, все было привязано к размерам этого доисторического существа. Ведь он, посмотрите, имеет почти сорок ярдов в длину.

Профессор повел Стефани и Джона мимо изогнувшегося гигантского хвоста, задних ног, подвел к каменному столбу, на который скелет динозавра опирался одной ногой, а его нескончаемая шея с малюсеньким черепом склонялась к этой ноге. Профессор протянул руку к черепу динозавра и погладил его.

— Не огорчайся, тебя, конечно, отвергнула природа и скинула со счетов. Но, видишь, я тебя восстановил, люди еще думают о тебе.

Джон никак не мог целиком сосредоточить свое внимание на каком-нибудь одном экспонате. Его все время отвлекали в высшей степени интересные предметы: подвешенный к потолку парил в воздушном пространстве летающий ящер, распластав свои кожаные крылья, а рядом, казалось, летела только что вышедшая из пресмыкающихся доисторическая птица с хвостом и когтистыми крыльями.

— Джон, я смотрю, тебе не очень-то интересно, — огорчился профессор Кук. — Я собирался рассказать вам много всякого об этих доисторических животных, но вижу, что ты думаешь совсем о другом.

— Да нет, я почувствовал превосходство перед этими существами и немного потерял к ним интерес, — признался Джон Кински.

— Нет, все очень интересно, — сказал Стефани, — но Джон в последнее время очень рассеян, и, я думаю, вы сможете простить его.

— А, я знаю, что вам нужно, — вспомнил профессор. — У нас не так давно открылась экспозиция, посвященная первобытному человеку. Вот тут вы уже сможете узнать себя, — улыбнулся профессор.

— Человек? — спросил Джон. — А где он у вас?

— В подвале, — ответил профессор Кук. — Если вы уже достаточно посмотрели тут, давайте спустимся вниз.

Подвал освещался искусственным светом. Там, где проходили Джон, Стефани и профессор Кук, в стенах, за стеклом, были устроены маленькие театры.

Восковые фигуры первобытных людей в натуральную величину воссоздавали сцены из ранней поры человечества. И перед каждой из них гости останавливались и слушали комментарии профессора.

Джон задержался возле одной из витрин: маленькие волосатые люди испуганно сбились в кучу и, видимо, обсуждали на своем праязыке, как прожить на этой земле, заполненной более сильными и лучше вооруженными существами.

— О чем ты думаешь? — спросила Стефани.

— Посмотри на боязливую отчужденность и беспомощность этих волосатых людей в чужом мире, для которого они не снабжены ни рогатинами, ни челюстями, разрывающими мясо, ни клыками. Наконец, у них нет костяных панцирей или железных крючковатых клювов. И, по-моему, они, несмотря на все это, были уверены, что превосходят всех остальных существ.

— У тебя странные мысли, — сказала Стефани, — по-моему, у тебя просто начинается мания величия.

Профессор тактично не вмешивался в разговор между Стефани и Джоном. Он счастливо улыбался, поняв, что экспозиция музея заинтересовала мистера Кински.

Он подвел своих гостей к следующей витрине. За стеклом открывалась обширная пещера, в которой неандертальцы высекали огонь — коренастые люди с тяжелыми затылками, но уже безусловно люди.

— Профессор, они выше нас, — сказал Джон, указывая рукой на неандертальца. — Я хотел бы посмотреть на современного человека, который бы смог добыть огонь таким способом, без спичек и без зажигалки.

Джон замолчал. Он смотрел на замершую сцену за стеклом. Особенно тяжелым, косо срезанным затылком отличался один из неандертальцев — с лицом, заросшим волосами, с сутулой спиной. Одно колено у него было ободрано до крови, руки — непомерной длины в сравнении с его ростом. Одной рукой он держал за рога оленя, которого только что убил и втащил в пещеру. У всех неандертальцев были короткие шеи и длинные руки.

— Посмотри, Стефани, — сказал Джон, указывая на скульптуру мальчика, который почтительно смотрел на мужчину, втаскивающего оленя в пещеру. Рядом с ним стояла женщина с младенцем, сосущим грудь.

— Стефани, вот что интересно, — продолжал Джон, — младенец выглядит совершенно так же, как они выглядят в наши дни. Это вполне современный ребенок, и он единственный кажется мне из всех взрослым.

— Конечно, — улыбнулся профессор Кук, — дети и тогда, и сейчас были одинаковыми. Это взрослые разные.

— Как это? — спросила Стефани.

Профессор уточнил свою мысль.

— Раньше детям приходилось опускаться до взрослых в своем развитии, а теперь они должны подниматься до них. Джон, у меня есть витрина как раз по твоей части, — сказал профессор Кук.

Джон недоуменно посмотрел на профессора.

— Идем-идем, я сейчас все покажу. У меня есть доисторический художник.

Профессор подвел их к следующей витрине. И Джон замер, не в силах оторвать взгляд от первобытного художника, который десятки тысяч лет назад, скорчившись в пустой пещере, с непостижимым усердием покрывал ее стены изображениями буйволов, газелей и других зверей.

Его собратья и вправду охотились, а он сидел здесь один и писал на стене, а его испачканная рука, которой он опирался о скалу, оставила на ней множество отпечатков, мелькавших среди изображений. Джон долго смотрел на него, а когда профессор Кук и Стефани двинулись дальше, сказал:

— Подождите, мне и в самом деле не по себе, когда я гляжу на него.

— Джон, у нас есть еще один такой, — сказал профессор, — это резчик по камню.

— Нет, мне достаточно одной и этой пещеры с художником. Спасибо за экскурсию, — сказал Джон, обращаясь к профессору Куку.

Стефани недоуменно спросила своего мужа:

— Ты что, уже больше не хочешь смотреть музей?

— Нет, — покачал головой Джон, — по-моему, нужно возвращаться к жизни.

— Ну что ж, рад был помочь, — сказал профессор, — будете в моих краях — непременно заезжайте. У меня всегда что-нибудь меняется в экспозиции, появляются новые экспонаты. Мы расчищаем в меловом карьере еще один скелет динозавра. Могу показать вам последнюю находку — яйца динозавра.

Стефани вопросительно посмотрела на Джона. Ей не хотелось огорчать профессора Кука, ведь он так преданно относился к своему делу. Но Джон отказался и от этого предложения.

Когда они распрощались с профессором Куком и подошли к машине, Стефани сказала:

— По-моему, Джон, ты был не слишком-то любезен.

— А мне, Стефани, все прощают любые мои выходки, потому что люди любят меня.

— Когда-нибудь это кончится, — немного сдержанно сказала Стефани. — Конечно, мы все когда-нибудь умрем и с нашей смертью это кончится. Осмотр музея наводит нас, Джон, с тобой на не очень веселые мысли: эти кости, неандертальцы, доисторические художники. Нам, Джон, не следует терять времени, ни одной минуты, нам нужно заниматься жизнью, а не думать о смерти.

— Мне больше не хочется возвращаться в Редбридж, — сказал Джон.

— У меня тоже какие-то нехорошие предчувствия. Лучше будем отдыхать во Фрипорте, там мы еще не примелькались, — согласилась Стефани.

Спустя несколько минут Чак вышел из ванны и посмотрел на Билли:

— Ну что, ты готов идти?

Билли с неохотой поднялся с кровати.

— Не знаю, что-то меня разморило. Вообще ничего не хочется делать.

— Ты бы хоть рубашку сменил, — предложил Чак.

— А ну ее, мне и так хорошо.

— Билли, а мне кажется, тебе нужно немного преобразиться.

— Что ты имеешь в виду? — Билли насторожился.

— Ну, купим тебе платье, накладную грудь и тогда я буду похож на джентльмена, который отдыхает с дамой. И мы сможем подружиться с Харперами семьями.

Билли заулыбался, он погладил свою лысину и посмотрел в потолок.

— Нет, Чак, годы не те. Нет прежней прыти. А вот с девочками я бы поразвлекался, но где их тут взять? Надо было привезти с собой.

— Ладно, пошли.

Чак открыл дверь и остановился, ожидая пока Билли поднимется.

— Если ты, Билли, будешь действовать такими темпами, то мы никогда не сможем выполнить задание.

— А зачем мне бегать, суетиться, ведь они сами приедут сюда. А так мы только попусту тратим время.

Но Чак, не слушая возражений, тащил его к выходу.

В холле Чак обратился к портье.

— А где здесь гараж мистера Томпсона? Мы бы хотели взять напрокат машину.

— Вторую машину, — уточнил Билли.

Портье, довольный, что ему нашлось хоть какое-то занятие, оживился.

— Гараж мистера Томпсона — это совсем недалеко отсюда. Вы успеете еще засветло. Если хотите, я могу рассказать вам историю о его зяте. Это такой человек! Прямо легенда…

Но Чак оборвал восторженную речь портье.

— Знаем, это тот, который сжег ваш пресловутый красный мост.

Портье растерянно развел руками.

— А откуда вы знаете?

— Нам уже рассказал бармен, — бросил Билли, и они с Чаком вышли на улицу.

Портье уселся на свое место и мстительно произнес:

— Опять меня опередили, опять обошли, а так завел бы знакомство с этими господами и, может быть, мне что-нибудь перепало от них.

На улице уже начинало смеркаться. Городок был тих, казалось, что он медленно погружается в сон. Чак и Билли быстро шли по проезжей части дороги. Чак шагал широко, и Билли едва поспевал за ним.

— Чак, не иди так быстро. Куда ты так торопишься? Красный мост смотреть, что ли? Так его нет, он давно сгорел. Ко всем чертям! Куда ты спешишь как на пожар? Летишь как бешеный. Можно подумать, что мост еще горит, а ты хочешь успеть его погасить.

— Нет, Билли, я иду нормально, а вот ты еле-еле тащишься.

Билли обиженно поджал губы и попробовал нагнать Чака. Вскоре ему это удалось к он радостно зашагал еще быстрее, теперь уже впереди своего напарника.

Мужчины подошли к гаражу мистера Томпсона. Они осмотрелись, хозяина не было видно. Билли принялся ожесточенно колотить в железные ворота гаража.

— Ты что, думаешь, он сидит там? — спросил Чак.

— Нет, но на стук-то он должен выскочить, прибежать.

И в самом деле, из-за здания появился пожилой мужчина. Некоторое время он присматривался к посетителям.

— Это вы мистер Томпсон? — не дождавшись, пока тот заговорит, спросил Чак.

— А что вам угодно?

Билли прямо-таки трудно было узнать. Он весь расплылся в приветливой улыбке и принялся объяснять мистеру Томпсону цель их визита.

— Мы только что приехали из Сиднея, ищем наших друзей — мистера Кински и его жену.

Мистер Томпсон настороженно посмотрел на Билли, не помогла даже его сверхприветливая улыбка.

— В отеле нам сказали, что они взяли у вас машину напрокат и куда-то уехали. Не могли бы вы, мистер Томпсон, сказать нам, где находится это «куда-то»?

Мистер Томпсон почесал свою волосатую грудь, посмотрел сначала на Чака — тот явно ему не понравился, перевел взгляд на Билли — этот не нравился еще больше.

Заметив такие взгляды, Чак тяжело вздохнул, опустил руку в карман куртки и извлек из нее десятидолларовую купюру.

Мистер Томпсон, ни слова не говоря, не спеша взял купюру из рук Чака, сложил ее пополам и опустил в карман рубашки.

— Знаете, господа, я не могу вам точно сказать, где находится это «куда-то». Но единственное, что я могу сказать вам абсолютно точно — они уехали на моем автомобиле. Вот это факт.

— А какой это автомобиль? — глядя прямо в глаза пожилому мужчине, спросил Чак.

— Подержанный джип без тента. Очень хорошая машина, мотор почти новый.

— Ясное дело. У вас, наверное, и нет плохих автомобилей, сплошные «линкольны» и «мерседесы»?

— А вот и нет, господа. Ни одного «линкольна», ни одного «мерседеса» в моем гараже никогда не было.

— И это все, что вы можете нам сказать, мистер Томпсон? — встрял в разговор Билли.

— Нет, могу сказать вам еще кое-что.

— Говорите.

— Машину они взяли на две недели, вернее, уплатили за две недели вперед.

— За две недели? — воскликнул Билли.

— Да, ровно за две недели. Если вам очень интересно, могу показать документы.

— Нет, не надо, мы же не из полиции, документы нас не интересуют. Мы просто хотели встретиться с нашими друзьями, половить с ними рыбу, выпить, погулять.

— Господа, перестаньте. Им, по моим наблюдениям, совсем не до рыбалки и не до выпивки.

— Что так? — спросил Чак.

— Этот мистер Кински и его жена предпочитают проводить время в обществе друг друга, — на лице мистера Томпсона расплылась блаженная улыбка, — они заняты совсем другими делами.

— Другими делами? — Билли пристально посмотрел на мужчину.

— Конечно же, господа, это видно невооруженным глазом. Даже я, старый человек, не мог не заметить.

— Что?

— Как это что? Они занимаются любовью, только любовью, и сюда приехали, чтобы им никто не мешал в этом приятном занятии.

Билли плюнул себе под ноги и растер плевок носком ботинка.

— Вы не смотрите на меня так, — сказал мистер Томпсон, — я б с такой женщиной, как у этого мистера Кински, занимался тем же самым и не брал бы никаких машин. Я бы сидел в отеле, вернее, господа, не сидел, а лежал.

— Да что вы все как будто помешались на этом? — зло выругался Чак, — кроме баб, ни у кого ничего другого в голове нет.

— А что здесь плохого? — мистер Томпсон посмотрел на Чака, — по-моему, это самое лучшее занятие. Я б, господа, всю жизнь этим занимался, но, понимаете, возраст не тот — годы.

— Да что вы, мистер Томпсон, возраст у вас еще ничего, — Билли похвалил мужчину.

— Да, в общем-то еще кое-что могу… — мистер Томпсон самодовольно ухмыльнулся, — могу, могу, господа, особенно после пары рюмочек виски. Женщины ведь как машины, представляете, такие же красивые и тоже любят ласку.

— Женщины как машины? — Чак вытащил сигарету и закурил.

— Да-да, женщины как машины. Уж я знаю толк и в тех, и в других, ведь прожил на свете уже шестьдесят пять лет.

— Ну ладно, мистер Томпсон, как-нибудь в другой раз договорим с вами о женщинах и о машинах, — сказал Чак и потрепал Томпсона по плечу. — Извините, у нас еще есть пара неотложных дел.

— Господа, какие дела? Ведь вы приехали отдыхать. Сейчас как раз и погода устанавливается хорошая, вроде бы и дожди собираются кончиться. Так что, я думаю, вам надо было захватить с собой пару девочек, тогда ваш отдых был бы полноценным.

— Да я предлагал ему, — сказал Билли, — но он не хочет.

— А что ж вы не захватили девушку для себя? И вам было бы веселее, — мистер Томпсон приблизился к Билли и прошептал ему на ухо, — если хотите, я вам могу подсказать пару адресков. Там держат девиц для развлечения.

Билли расцвел в улыбке.

— Да-да, мистер Томпсон, сделайте одолжение — подскажите.

Старик несколько мгновений медлил. Билли вытащил из кармана десятидолларовую бумажку и сунул в руку мужчине. Тот прошептал адрес.

— Запомнили?

Билли закивал головой.

— Но скажите обязательно, что вы от мистера Томпсона. Это заведение моей кузины.

Пошатываясь от усталости и немного прихрамывая, Билли поплелся к океану. Он присел у самой кромки прибоя и принялся оттирать свои руки мокрым песком.

— А то Чак будет возмущаться, — бубнил себе под нос Билли, — в отеле пойду сразу же в душ, вылью на себя целую бутылку шампуня и отдохну. Обожаю обильную пену, после нее становишься чистеньким, как ребенок. Чувствуешь себя белым человеком. А теперь непонятно, кто я — туземец, негр или вообще черт знаешь что. Ну и запашище! А еще надо плотно поужинать, пить виски натощак, конечно же, не стоит.

Билли сполоснул руки, поднялся и двинулся к отелю.

Прилив начинался медленно, почти незаметно. Волны тихо закатывались на берег, захватывая все больше и больше пространства, и отступали, оставляя за собой древний и неизменный гул прибоя. Прилив все поднимался и поднимался, кое-где у берега пенились белые гребни волн.

— Да, не сезон, — подумал Билли.

Он остановился, уселся на большой камень и прикрыл глаза. Слышно было, как уходят волны, пена, шипя, растворяется в песке и снова раздается стремительный гул.

Приближается новая волна, которая вырастает выше прежней, разбивается с большим грохотом. Иногда шум океана становится тише, почти совсем исчезает и кажется, что прилив больше не поднимется. Но вскоре появляется новая волна выше всех предыдущих и накрывает берег.

В тишине огромные волны надвигались издалека. Их темные глубины наполнялись массами мутной воды, приближающиеся сверкающие гребни волн вздымались все выше. Под ударами ветра метались клочья пены и наконец волны одним ударом обрушивались на узкую полоску песка. Слышался гул тысячи ударов и отзвуки глухо отдавались по всему берегу.

Билли посидел на берегу, остыл, поднялся и направился к отелю.

«Хорошо, что побыл немного у океана. Нервы хоть немного успокоились. Хотя с чего бы это мне волноваться. Работа еще не началась».

Ночь освежала.

«Да нет, Билли, работа уже началась. И неизвестно, что принесет завтрашний день. Может, он будет последним в твоей жизни» — сам себе проговорил Билли.

Но от этой мысли ему сделалось не по себе.

«Последним? Ну да, последним днем. Я еще должен пожить, я еще хочу сходить к этим цветным девицам и сходить не один раз. Ведь мне очень нравится жизнь. И я умею жить. А деньги, они как приходят, так и уходят. Что их жалеть? Кончатся эти, заработаю новые. Все будет хорошо».

Билли неторопливо подымался по белым ступенькам узкой лестницы к отелю.

Билли вошел в отель, портье привстал и сквозь толстые стекла очков взглянул на него.

— Вы, я вижу, были у океана?

Билли посмотрел на свои мокрые ноги.

— Да, прошелся немного.

— Ну как прилив?

— Прилив? А что прилив?

— Большой, малый?

— Не знаю, по-моему, как всегда. Хотя, честно говоря, я в этом не разбираюсь. А где мой приятель, не подскажете?

Портье кивнул головой, указывая, что Чак в номере.

— Он спускался в бар?

— Нет, он спускался, но не в бар, он только звонил по телефону.

— А куда он звонил? — осведомился Билли.

— По-моему, жене, насколько я понял.

— Это хорошо. И что?

— Знаете, он вышел из кабины очень довольный.

— Тогда все просто прекрасно. Спокойной вам ночи.

— И вам спокойной ночи. Знаете, у нас сейчас такая тишина, что я думаю, вы отлично выспитесь. Просто чудо! Я очень люблю, когда в отеле мало людей.

— Любите?

— Да, здесь тогда тихо. Можно спокойно сидеть, читать книжки, думать о своей жизни.

— Но если нет посетителей, нет и денег.

— Это точно, — портье взял книгу и положил себе на колени.

Билли заметил, что книга открыта на той же странице, что и днем. Но не стал ничего говорить, тем более спрашивать. Он неспешно поднялся по лестнице и вошел в номер.

— Привет, Чак, — как можно более весело сказал приятелю Билли.

Чак повернул голову и улыбнулся, но тут же недовольно поморщился.

— Слушай, чем это от тебя так воняет?

— Спокойнее, Чак, спокойнее. Все в порядке. Я сейчас прибегну к твоему совету.

— К какому?

— Я решил принять душ с дороги. Действительно, что-то я маленько вспотел.

Чак отвернулся и, глядя в окно, громко сказал:

— Ты что, трахался с цветными?

— А как ты узнал?

— По запаху. От них всегда так воняет, что меня тошнит.

— Ладно тебе, — уже из-за двери ванной комнаты выкрикнул Билли, — сейчас я буду чистеньким, как ребенок. И мы тогда с тобой обо всем поговорим. Ты спустись вниз, возьми виски.

— Зачем спускаться? — крикнул Чак. — Я уже успел принести.

Билли быстро сбросил на пол одежду, включил душ. Тугие струи горячей воды и почти целая бутыль шампуня сделали свое дело.

Вымывшись и закутавшись в махровый халат, Билли вышел из душа и блаженно уселся напротив Чака.

— Ну, а теперь? Какой от меня исходит аромат?

Чак потянул носом.

— Теперь вроде ничего. Нормально. Я уже и номер проветрил, пока ты мылся.

— Чак, слушай, есть какие-нибудь новости?

— А что тебя интересует?

— Домой, наверное, звонил? Как малышка?

Чак пожал плечами. Но на его суровом лице появилась легкая улыбка.

— Что? Все в порядке?

— Да как тебе сказать, Билли? Операцию сделали, и вроде все прошло благополучно.

— Ну, тогда не грех и выпить.

— Можно подумать, что ты сегодня не пил.

— Это было давно, и я трезв как стеклышко, тем более после душа. Но если я скажу тебе, сколько я выпил, тебе поплохеет.

— Да ладно, а то я не знаю, сколько ты можешь влить в себя. Даже Джерри говорил, что тебя невозможно увидеть пьяным.

— О-о, у Джерри я просадил почти целое состояние. Думаю, Джерри озолотился на мне. Ну так что, будем пить или нет?

— Конечно, плесни немного на дно стакана, для начала, — сказал Билли.

Чак поставил на стол бутылку, два стакана, налил понемногу виски.

— За твою малышку, — Билли поднял стакан и коснулся им стакана, стоящего на столе.

— Спасибо, Билли.

Мужчины выпили.

— Чак, а как жена?

— А какое это имеет значение?

— Ну, я так просто спросил. Ты же разговаривал с ней о чем-то?

— A-а, я сказал, что мы здесь отдыхаем.

— Ты? Отдыхаешь?

— Ну да, что я отдыхаю, а ты трахаешься с цветными девицами, а потом от тебя несет за сто ярдов.

— Чак, ну зачем ты так? Ты же не говорил этого своей жене?

— Почему? Я рассказал ей все, как есть.

— Будет тебе. Когда звонил, ты еще не знал тогда про меня.

— Ха, что, я не знаю тебя, Билли, и не понял, куда ты пошел?

— Знаешь, Чак, а мне нравится, как они пахнут. Меня это жутко возбуждает, правда, потом становится немного противно. Но ведь и с белыми женщинами так же. Переспишь, а наутро такое состояние, что и вспоминать не хочется.

— Знаю, — Чак налил еще виски, — давай, Билли пей. Завтра с утра займемся делом.

— А какие у нас на утро планы?

— Я думаю, что нечего нам здесь прохлаждаться, надо искать их.

— Ты, Чак, как всегда, прав. Но, может, стоит еще пару деньков посидеть тут, подождать, а? Может, они вернутся сюда сами?

— Билли, выполнить здесь нашу задачу непросто, а в безлюдном месте, которое, наверняка, выбрали наши герои, намного легче. Нужно их только найти.

— Найти! Вот здесь мы можем и проколоться. Ведь мы не знаем, в каком направлении они уехали.

— Знаешь, Билли, направлений здесь только два: вдоль побережья в одну или в другую сторону.

— Почему? А вглубь континента разве нельзя поехать?

— Можно. Если с мозгами не все в порядке. Что там делать?

— Согласен, делать там особенно нечего. Скорее всего, они поехали к югу.

— Ну наконец-то, Билли, ты начал рассуждать. Если они поехали к югу, то мы поедем следом. И, возможно, нагоним их в дороге или найдем в каком-либо прибрежном отеле и тогда попробуем разобраться.

— Знаешь, Чак, пока я мылся, мне пришла в голову блестящая идея.

— Да ну? И какая? В чем заключается твоя блестящая идея?

— Идея проста. Самый лучший несчастный случай — это утопленник. Представляешь, есть тело, которое выбросит океан, на нем нет никаких следов. Она просто утонула, ее затащило течение или ногу свела судорога, она наглоталась воды и утонула.

— Что ж, Билли, по-моему, идея прекрасная. Только дело в том, что я хреновый пловец, а ты?

Билли поморщился.

— Н-да, я думал, ты плаваешь как рыбка, а я-то едва держусь на воде.

— Тогда твой вариант отпадает. Мы можем все вместе булькнуть.

— Ну это я так, для разгону. Первая мысль часто ошибочная, а вот вторая… вторая должна быть верной.

— У тебя есть и вторая мысль?

— Конечно. Вторая мысль, что ты должен плеснуть еще по стаканчикам.

— Ну, эту мысль легко реализовать, — Чак налил еще понемногу.

— Билли, мне кажется, можно разработать вариант с автокатастрофой, а? Найдем их машину, поковыряемся в тормозах, дороги здесь ты знаешь какие… Свернуть шею да еще на неисправной машине — пара пустяков. Будет разбитая машина и два трупа.

— Да, но испорченные тормоза могут уцелеть, — возразил Билли.

— Да? — ехидно спросил Чак, — а что, тормоза не могут испортиться сами по себе? Ну, и второе, ты, что ли, сдал им машину в аренду?

— Да, точно. Вся вина упадет на этого старика.

— А тебе его жаль?

— Да нет, мне его совершенно не жаль, — сказал Билли, — хотя он показался мне довольно симпатичным человеком, но в нашем деле других жалеть нельзя. Если начнем жалеть, то тогда какие мы с тобой профессионалы? Но, Чак, гарантий, что они погибнут, а не станут инвалидами, мало.

— Почему?

Билли пожал плечами.

— С автомобильными катастрофами я как-то не люблю работать. Мне больше нравится мягкое нажатие на спусковой крючок, там все надежно: маленькая дырочка в голове и верная смерть.

— Да, это самое легкое задание. Но заказчик пожелал несчастный случай.

— Слушай, Чак, — Билли поднялся из-за стола, — что сейчас гадать? Давай ляжем спать, а завтра проснемся и будем думать.

— Нет, решить надо сегодня.

— Мне кажется, ты все уже решил. Ты же собрался искать их.

— Да, завтра начнем поиски.

— Ну, искать так искать. Мне все равно. Правда, я обещал этим девчонкам, что мы наведаемся к ним в гости.

Чак проснулся первым. Долго лежать в кровати он не любил, встал, подошел к окну, повернул жалюзи. Номер наполнился ярким солнечным светом.

Билли недовольно заворчал и отвернулся спиной к окну.

— Билли! Давай быстрее поднимайся.

— Что-о? Случился пожар? — прохрипел сонным голосом Билли и натянул простыню на голову.

— Я пошел принимать душ, а ты к моему выходу должен стоять у двери ванной.

— Угу, — пробормотал Билли, — еще можно поспать, ты любишь долго мыться.

— К сожалению, о тебе, Билли, такого сказать никак нельзя.

— Так я ж вчера на ночь мылся, — от возмущения у Билли даже открылись глаза.

— Сразу же после завтрака мы выезжаем, — сказал Чак и скрылся в ванной.

Билли, недовольный тем, что его разбудили так рано, сел на кровати. Он скрестил на груди свои короткие руки и призадумался.

«Опять будем мотаться по этой жаре. А мне так этого не хочется».

Через полчаса и Чак, и Билли уже сидели в баре отеля. Билли недовольно осматривался и все время ныл:

— Что за дела? Такая жара, а они почему-то не включают кондиционеры?

Чак не выдержал и сказал:

— Билли, если ты сейчас не заткнешься, то я…

Билли расплылся в улыбке.

— Ну, и что ты тогда сделаешь?

— Я возьму свой завтрак и выйду на террасу.

— О, это идея, лучше мы вдвоем выйдем.

Билли взял тарелку с пирогом, чашку с кофе и вышел на террасу. Он устроился за легким пластиковым столиком и принялся есть.

— Знаешь, Чак, я не могу пожаловаться в жизни только на одну вещь: когда начинается серьезная работа, у меня всегда появляется хороший аппетит.

— Да? А мне, честно говоря, кусок в горло не лезет.

— Так что ты мучаешься, отдавай мне свой пирог, — с этими словами Билли пододвинул к себе вторую тарелку.

— Как хочешь, — пожал плечами Чак, — мне не жалко. С меня хватит и кофе.

Билли прикончил свою порцию, подобрал вилкой крошки с тарелки и принялся за порцию Чака.

— Чак, не волнуйся ты так, найдем мы эту женщину и ее мужа, — вполголоса проговорил Билли, — если у меня появился отличный аппетит — это хороший знак.

Со ступенек отеля поднялся темнокожий старик. Он двигался очень уверенно, обходя столы, нигде даже не задел стула. И только когда он вплотную подошел к Чаку и Билли, те с изумлением поняли, что старик слепой.

— Меня здесь все знают, — проговорил старик, устремляя свой невидящий взор поверх голов Чака и Билли.

— Ты хочешь выпить? — догадался Чак. — Но мы и сами пьем с утра кофе.

— Я знаю, — старик втянул в себя воздух, — а вчера пили виски.

— Ну, об этом нетрудно догадаться, — рассмеялся Чак, — что еще делать двум нестарым мужчинам на отдыхе?

— Вы не похожи на отдыхающих, — промолвил старик, присаживаясь к их столу, — вы кого-то ищете.

Чак и Билли переглянулись.

— Вообще-то ищем, — осторожно сказал Чак, — мы ищем своих друзей.

— Вы не похожи на людей, у которых есть друзья, — ответил старик.

Чак нервно рассмеялся.

— А вот — мой друг, — указал он на Билли.

— Да, между собой вы друзья, но больше у вас никого нет.

— Откуда ты все это знаешь? — изумился Билли и подозвал к столику бармена. — Виски этому старику. Так откуда ты это знаешь?

Старик отпил пару глотков.

— Я знаю много. Я могу даже сказать, что ты женат, — он указал рукой на Чака, — а ты — нет.

— А что еще ты можешь сказать? — с некоторой дрожью в голосе спросил Чак и удивился, почему вдруг этот безобидный старик так напугал его.

— А еще я могу сказать, что у тебя есть дочь и она больна.

Теперь уже Чак подозвал бармена и заказал еще:

— Две порции виски, мне и этому старику.

— Я не сказал вам ничего нового, — старик пригубил виски.

Чак внимательно смотрел на его лицо, на толстые некрасивые губы, на изборожденный морщинами лоб.

— Меня все называют Черным Пауком, — не без гордости в голосе признался старик.

— А почему? — спросил Билли, допивая кофе. — Ты что плетешь сети?

— Нет, — покачал головой тот, — хотя я мог бы это делать, но не хочу. Точно так же, как вы, господа, могли б заниматься чем-либо другим, но тоже не хотите.

Билли не стал уточнять, чем именно, по мнению старика, они с Чаком занимаются.

— Вы угостили меня виски, я тоже хочу угостить вас, но только историей.

— Она что, будет о ком-нибудь из нас? — настороженно спросил Чак.

— Если хотите, то да, — абсолютно спокойно ответил старик, — но думаю, вы и так все о себе знаете. Я лучше расскажу вам историю о черном пауке.

Наконец пустынные места кончились и зеленый форд Билли въехал на окраину Фрипорта. Чак все так же сосредоточенно смотрел перед собой, а вот Билли оживился. Он оглядывался по сторонам и даже успел пару раз махнуть рукой девушкам, которые попались у них на пути.

— Билли, — процедил сквозь зубы Чак, — постарайся поменьше привлекать к себе внимание.

Зеленый «форд» поехал по набережной. Билли радостно вскрикнул и схватил Чака за руку.

— Смотри, — он указывал рукой на стоянку перед отелем.

Чак остановился.

— Да, по-моему, нам повезло, — сказал он.

На стоянке стоял потрепанный джип, на дверце которого красовалась надпись «Гараж Томпсона».

— Ну вот, все сошлось. Наконец-то мы нашли, — облегченно вздохнул Билли. — Загоняй машину на стоянку и пойдем устраиваться в отель. Заодно разузнаем кое-что у портье о наших подопечных.

Чак забросил на плечо тяжелую сумку, Билли прихватил свою, и они вошли в холл отеля. Оформление не заняло много времени. Сразу, с налету, Чак не решился заговорить с портье о постояльцах. Мужчины поднялись в свой номер.

— Я успел заметить, когда портье записывал нас в регистрационный журнал, где поселились миссис Харпер и мистер Кински, — не без гордости сказал Билли.

— Ты думаешь, один такой ловкий? — улыбнулся Чак. — Знаешь, почему я согласился именно на этот номер? Из нашего окна видно их окно.

Чак вышел на балкон.

— По-моему, все складывается отлично, — крикнул ему из номера Билли.

— Подожди радоваться, — предостерег Чак, — все еще только начинается. И черт его знает, как сложится дальше.

— Но самое главное, Чак, что этот старик Черный Паук был прав. Это меня не перестает удивлять.

— Значит, мы не зря потратились на виски, угощая его.

— Так где их окно? Ты вычислил? — спросил Билли, становясь рядом с Чаком на балконе.

— Не пялься так! Веди себя свободнее. Ты вышел подышать воздухом.

Билли с усердием стал разводить руки в стороны и глубоко дышать.

— Так где окна?

— На третьем этаже, — ответил Чак, — угловые большие окна.

— Отлично, — кивнул головой Билли, — и, по-моему, сейчас в номере кто-то есть.

Чак прищурил глаза.

— Да, вижу, кто-то сидит на кровати и говорит по телефону.

— Наверное, это мистер Кински, — наконец-то определил Билли.

— Да, — повторил Чак. — Теперь он повесил трубку и поднялся. Черт, отошел так, что я его не вижу.

— А тебе так интересно, что он сейчас делает?

— Мне интересно, один ли он в номере? — ответил Чак, не отрывая взгляда от окна.

Они увидели, как Джон Кински открыл дверь номера и вышел в коридор.

— По-моему, он был один, — сказал Билли.

Чак и Билли еще стояли на балконе, когда Джон вышел из отеля и зашагал в сторону пляжа.

— Так, значит, они отдыхают тут, — процедил сквозь зубы Билли, провожая Джона взглядом. — А где же его жена?

— Наверное, на пляже, — предположил Чак.

— Смотри-ка, куда он идет, — Билли толкнул Чака в бок, — вон там, под зонтиком, лежит женщина.

Чак присмотрелся. Зонтик отыскать на пляже было нетяжело. Он бросался в глаза своей пестротой, и лишь потом Чак рассмотрел под ним женщину.

— Билли, ты прав, он идет туда, к ней. Скорее всего, это миссис Харпер.

Билли выбежал в номер, выхватил из своей сумки тяжелый бинокль и вернулся на балкон. Он положил бинокль на перила и навел резкость.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Чак.

— Лица не видно, женщина лежит на животе, — описывал Билли. — Так, сейчас он к ней подходит.

— Это я и без тебя вижу, — нервно оборвал его Чак. — Женщина — миссис Харпер?

— Не могу разглядеть ее отсюда даже в бинокль, — признался Билли, — тем более, что она повернута ко мне спиной.

— А ты скажи ей, чтобы она повернулась.

— Если ты такой умный, смотри сам, — Билли отдал бинокль Чаку и хотел вернуться в номер.

— Обернется же она когда-нибудь, — сказал Чак.

— Не знаю, — пожал плечами Билли.

— Послушай, Билли, да это, кажется, не она.

— С чего ты взял?

— У нее на фотографии длинные волосы, а у этой короткая стрижка.

— Может, действительно, не она. Но думаю, Чак, мы с тобой это быстро выясним.

— Нам, Билли, нужно подобраться к ним поближе и тогда разберемся на месте.

— Согласен. Переоденемся и двинемся на пляж, будем изображать из себя неразлучную пару.

— Билли, ты не боишься испортить свою репутацию? Еще чего доброго подумают, что ты гомик.

— Ради успеха дела, Чак, чего не сделаешь, на какие жертвы не пойдешь.

Билли быстро распаковал саквояж, выбирая то, что нужно было ему немедленно.

Вскоре дверь отеля отворилась, Чака и Билли трудно было узнать. У каждого на лице красовались солнцезащитные очки, на головах — легкомысленные кепочки, выцветшие шорты плотно облегали широкие бедра Билли. Он был совсем незагорелый. Билли покосился на смуглые ноги Чака.

— Что ты такой черный?

— Не знаю, — пожал плечами Чак, — я всегда такой смуглый.

— Может, в твоих жилах течет туземная кровь? — поинтересовался Билли.

Чак промолчал. Но Билли не унимался.

— Ну скажи, может, в самом деле ты на какую-то часть туземец? И поэтому, Чак, ты мне так нравишься.

— Отвяжись, придурок, — зло бросил Чак и ступил на песок пляжа.

Пройдя ярдов двести, мужчины остановились возле двух близко лежащих камней.

— Вот сюда, в щель, очень удобно смотреть, — заметил Чак, — давай расположимся здесь.

Билли расстелил купальные халаты и улегся. Он вытащил из сумки тяжелый бинокль и, обмотав его полотенцем, приложил к глазам.

— Идиот, куда ты смотришь? — сказал Чак. — Они же там.

— А я, — говорил Билли, лежа на спине, — рассматриваю в бинокль большой палец своей ноги.

— Ты что, Билли, совсем рассудком тронулся? Не можешь смотреть на него не через оптику?

Билли завелся. Он патетически сказал:

— Мой палец выглядит потрясающе, особенно большой. В бинокль он выглядит пальцем Бога. Представляешь себе, Чак, обнаженный великан невинно взирает на мир.

Билли пошевелил пальцем.

— Чак, он здоровается со мной. Смотри, здоровается. Вон как раскланивается.

— Лучше бы ты занялся делом, — проворчал Чак.

— Хочешь, — Билли повернул бинокль, — я буду рассматривать пальцы твоих ног?

— Что? Для этого нужно было так далеко ехать? Чтобы лежать и рассматривать пальцы ног друг у друга?

— Да нет, Чак. Такое в Сиднее мне никогда бы не пришло в голову. Ты что, боишься? Чего ты поджал пальцы? Ладно, Чак, я тебя понимаю, тебе неловко, что я так уставился на твои ноги, ведь пальцы ног — это что-то глубоко личное, интимное.

— Мне уже все равно, — раздосадованно сказал Чак, — делай, что угодно. Ты меня достал.

— Ну ладно, Чак, не расстраивайся, это я просто так, — Билли перевернулся на живот и направил бинокль в расщелину между камнями.

— Что ты видишь? — вполголоса спросил Чак.

— Теперь я смотрю на пальцы ног наших подопечных.

Чак тихо выругался.

— Ты точно, Билли, придурок. Зачем я только с тобой связался?

— Может, я и придурок, но стреляю без промаха. Кстати, я тебе, кажется, говорил: пальцы на ногах — очень интимная вещь. По ним обо многом можно догадаться.

— Так это Стефани или нет? — не выдержал Чак.

— Конечно, она — я сперва посмотрел на ее лицо, а теперь смотрю на пальцы. Пальчики, должен тебе доложить, очень красивые, совсем не такие искривленные обрубки, как у тебя.

Чак посмотрел на короткие искривленные пальцы на ногах Билли. Тот, заметив это, тут же засунул ноги в песок и принялся рассуждать:

— По пальцам, Чак, можно судить об общественном положении. Мне даже не стоило глядеть на лицо этой женщины, чтобы сказать, богата она или нет. Я даже могу сказать тебе больше, она богата от самого рождения.

Чак удивленно посмотрел на Билли.

— Ну ты прямо Черный Паук.

— Конечно. От хорошей обуви пальцы не портятся. А хорошую обувь может позволить себе носить только богатый человек. Если ты, Чак, пару лет походил в дешевой обуви, то твои пальцы испорчены окончательно. И теперь их уже ничем невозможно исправить. У людей, которые внезапно разбогатели в зрелом возрасте, по пальцам ног сразу видно, что богатство у них недавно. Вот, кстати, и пример — мистер Кински.

— Дай мне бинокль, — попросил Чак.

— Погоди, я еще не насмотрелся.

— А что ты разглядываешь сейчас?

— Сейчас, Чак, я поднялся немного выше — я разглядываю колени, они тоже великолепны, округлые, не выступают и, наверное, очень мягкие на ощупь. Тело. О, какой ровный загар. А бедра… Чак, они не поддаются сравнению. Разве что с бутылкой виски?

— По форме или по удовольствию? — спросил Чак.

— Ты знаешь, Чак, и то, и другое.

— Ладно, комментируй дальше, — Чак вроде как смирился со своей долей.

Билли теснее прижал бинокль к глазам.

— Слушай, она действительно очень красивая женщина. Я бы от такой не отказался.

— Би-илли, такие женщины не про нас с тобой.

— Почему, разве она не может позволить себе развлечься со мной? Вполне.

— Да нет, Билли, это невозможно.

— Ладно. Слушай, Чак, да она загорает совершенно голая.

— Серьезно?

— Глянь.

Чак было потянулся к биноклю, но Билли и не думал его отдавать, он еще сильнее прижал окуляры к глазам.

— Да, совершенно голая. Ну и красивая женщина! Я бы от такой точно не отказался.

Чак вырвал бинокль из рук Билли и посмотрел в него. Он увидел, как женщина лениво повернулась, мелькнул ее четкий профиль, увидел мужчину, который сидел около нее и любовался своей спутницей.

— Живут же люди. Ни о чем не думают, лежат, загорают…

— Ну, думать-то они о чем-то думают.

— Им гораздо лучше, чем нам с тобой.

— Не знаю, не знаю, но если они скоро станут мертвыми, то я думаю, Чак, нам с тобой все-таки лучше.

— Да, ты прав, Билли. Но об этом пока не хочется думать.

— Не хочется. Надо думать об этом, коль мы взялись за дело.

— Взялся-то, собственно, я один, — сказал Чак.

— Приехали. А меня зачем ты позвал?

— Тебя? Вдвоем многие вещи делать куда проще. И потом, Билли, я тебе доверяю.

— Доверяешь? Во всем?

— Да. Пока ты меня еще ни разу не подвел.

— Будем надеяться, что и не подведу.

Чак любовался женщиной, которая перевернулась на спину. Он смотрел на крупную грудь, на коричневые соски.

— Послушай, Билли. Мне кажется, тебе неплохо было бы наведаться в их номер, посмотреть там, что к чему.

— Что, прямо сейчас? Все бросить? Я даже не успел загореть.

— Лучше это сделать поскорее, пока они на пляже.

— Чак, а может, они будут валяться здесь до самого вечера? Наведаться в их номер я всегда успею.

— Нет, Билли, нужно поскорее. Работа есть работа.

Билли поднялся.

— Ладно, работа есть работа, — уныло протянул он.

— Если что, я успею тебя предупредить, Билли. Так что не волнуйся.

— Конечно, я надеюсь и постараюсь осмотреть все как можно быстрее.

— Давай.

Билли неторопливо поднял свой халат, сунул его под мышку, натянул на глаза кепку с длинным козырьком и медленно, увязая в песке, двинулся к отелю. А Чак, лежа в той же позе, уперев локти в песок, смотрел в бинокль на Стефани и Джона.

Сейчас он уже полностью отдался работе. Он сам себе напоминал хищного зверя, который выслеживает добычу. Все его тело напряглось, каждый мускул подрагивал, и Чак был готов в любую секунду сорваться с места. Он старался не думать о них как о людях, живых людях, воспринимал их как цель, как мишень, как свою жертву.

«Надо будет сегодня же позвонить Леонарду Смайлзу, сказать, что обнаружил Стефани и Джона. Может, у него есть какие-либо коррективы в нашем деле? Может, ее уже не нужно убирать?» — с надеждой подумал Чак, глядя на изящное тело женщины.

В перекрестье бинокля возникло лицо Стефани Харпер.

«Да, она красива, она просто чертовски хороша. Да, этому пижону Кински повезло, такая женщина. Да еще и страшно богатая. А я должен трястись над каждым долларом. Зарабатывать его черт знает каким трудом, рисковать своей жизнью, а в случае неудачи могу оказаться в тюрьме. Правильно говорил этот сумасшедший туземец, я не хочу заниматься тем, чем занимаюсь. И откуда только он узнал о моей дочери? Откуда он узнал, что она больна? Надо вечером позвонить и домой, узнать, что там и как».

Чак отложил бинокль, прикрыл глаза и опустил голову на руки. Но тут же снова взял бинокль в руки, обернув предварительно в полотенце.

Он видел, как Джон поднялся с места, потом взобрался на камень, а с него двинулся к океану. Чак последил немного за мужчиной, тому очень нравилось играть с волнами, ныряя под них, и Чак перевел взгляд на Стефани. Она, пока муж купался, глубоко зарылась в песок. Торчали лишь голова и руки. Все остальное было под холмиком песка.

Джон вышел на берег, отряхнул мокрые волосы и быстро подбежал к Стефани.

— Хорошо ли в песке? — спросил он.

— Да, так прохладно. Только мешает солнце, светит в глаза.

Джон постоял, разглядывая жену сверху.

Она сказала:

— Джон, мне кажется, что я мумия, — а потом добавила, — Джон, ты будешь любить мумию?

Джон опустился на колени и стал сыпать песок на руки Стефани.

Она прошептала:

— Не так.

Джон вырыл канавки под ее руками, подвинул в них руки, засыпал.

— Если бы не торчала голова, была бы мумия.

Джон поцеловал Стефани в губы и сказал:

— Сейчас засыплю и голову.

— Не надо, я могу задохнуться.

Стефани рассмеялась, но смех прозвучал несколько натянуто. Джон сидел рядом с ней и пересыпал песок из ладони в ладонь. Почему-то он не знал, что сказать Стефани, а та повертела головой, потом попросила:

— Прикрой мне глаза полотенцем.

Джон послушно выполнил ее просьбу. Из-под полотенца она поблагодарила его. Ткань была влажной и слегка холодила лоб.

Взгляд Джона остановился на ее полуоткрытых губах. Ему хотелось поцеловать их, но он не знал, как она отреагирует в данную минуту. Тогда он вскочил, протянул руку к ней и сказал, что сейчас извлечет ее из-под песка.

Но Стефани не пожелала этого. Тогда Джон вновь улегся на живот рядом с ней и погладил ее плечо, которое выглядывало из-под песка, потом шею.

Стефани попросила:

— Джон, приласкай меня под песком.

Рука Джона тут же скользнула ниже и углубилась к ее груди. Он ласково охватил одно полушарие ладонью. Грудь была мягкой и горячей и столь чувствительной, что Джон даже вздрогнул. Он принялся гладить ее живот.

Джон ласкал ее, и Стефани так опьянела от ласк, что начала подрагивать. Она почти бредила от удовольствия. Джон почувствовал, как ее рука легла на его бедро.

— Стефани, тебе не кажется, что нам бы стоило отойти подальше от отеля? Когда ты загорала полностью обнаженная, это еще полдела, но теперь…

— Джон, мне так хорошо, позволь мне не думать ни о чем другом, кроме как о нас. Мы с тобой вдвоем, и это так прекрасно. Забудь обо всем.

Она вновь повела рукой по его телу.

— Стефани, может, все-таки уйдем подальше?

— Ты боишься? — рассмеялась женщина.

— Нет, но у меня появилось ощущение, что кто-то подглядывает за нами.

— Конечно, — протянула она, — знаешь, как интересно наблюдать со стороны за нами? Мы ведем себя как дети.

— Да нет, Стефани, по-моему, в нашем поведении слишком мало детской непосредственности.

— Это в тебе-то мало непосредственности? — Стефани села и отряхнула песок с груди и плечей. — Уж чего-чего, а этого хватает и даже с излишком.

Она обхватила Джона за шею и повалила его на песок.

— Джон, я хочу сейчас и здесь.

— Не надо, — Джо попытался освободиться.

— Ну и пеняй на себя, — обиделась Стефани, — по-моему, кто-то обещал мне ни в чем не отказывать.

— Стефани, давай отойдем подальше…

— Ты еще скажи, давай пойдем в отель, ляжем в кровать, задернем шторы и выключим свет. Зачем тогда нужно было уезжать из Сиднея? Все это могло происходить и там.

— Может, ты и права, — сказал Джон, вновь засыпая Стефани песком.

— Нет, так не пойдет, Джон, давай закопаемся вместе, тогда нас никто не увидит.

— Боюсь, в песке у нас ничего не получится.

— Давай все-таки попробуем.

— Лучше уж в воде, — Джон поднялся и пошел к океану.

Чак собрал вещи и, ускоряя шаг, направился к отелю.

А Билли в это время уже сидел в баре. Он был страшно доволен собой и поэтому очень хотел выпить. За стойкой стояла молодая девушка, она протирала стаканы и переставляла бутылки.

— Что-нибудь желаете? — спросила она у Билли, но тут же спохватилась.

Взгляд Билли был слишком красноречив.

— Да, я давно должна была сообразить, что вам хочется выпить.

Девушка повернулась к бутылкам.

— Ромовый коктейль? Из белого и красного?

— Давай коктейль, — махнул рукой Билли, — и еще немного апельсинового сока, а то я подохну от жажды.

— Нет ничего проще, — ответила девушка.

В другом конце зала сидело двое местных парней.

— Луиза, — крикнул один из них, — приготовь коктейли и для нас.

— Ладно, — откликнулась девушка, — только за стаканами подойдите сами.

— Так тебя зовут Луиза? — расплылся в улыбке Билли. — А меня Билли.

Девушка выглядела очень аппетитно, особенно, когда наклонялась, на ней было облегающее платье с глубоким вырезом, приоткрывавшим грудь. Волосы зачесаны на левую сторону, косметики на лице было совсем немного. В общем, Билли сидел и облизывался, глядя на нее.

— Ты хорошенькая, — сказал он.

Луиза обернулась, держа в руке бутылку рома.

— Не начинайте приставать.

— А я не начинаю, я продолжаю.

— Тогда не продолжайте. По-моему, у вас, Билли, дело движется слишком быстро, а от этого удовольствие только пропадает.

— А зачем тянуть резину? — удивился Билли.

— С приятными вещами не следует слишком спешить.

— А разве ты, малышка, знаешь, что такое приятная вещь?

Девушка подошла поближе и улыбнулась.

— Конечно, знаю.

— Тогда, может, скажешь мне?

— Ну, например, разговаривать с тобой — это удовольствие.

— Да ты просто эгоистка, — сказал Билли.

Девушка обиделась.

— Может, ты еще скажешь, что тебе надоело разговаривать со мной?

— Я могу и не смотреть на тебя, — сказал Билли, — я могу не думать, что ты создана для очень интересных дел. Но, честно признаться, не смотреть на тебя мне довольно трудно. И все-таки я хочу говорить с тобой. К тому же это спасет меня.

— Почему это спасет? — изумилась девушка.

Она как раз наполнила стакан и протянула Билли. Тот взял и отпил сразу половину.

— Когда я смотрю на хорошеньких девушек, я знаю, что не сопьюсь. Это меня немного сдерживает. Хотя мне нравятся и девушки, и вот это, — Билли кивнул на стакан.

Девушка улыбнулась.

— А еще мне нравится, — продолжал Билли, — что это приготовила ты.

Луиза слегка покраснела.

— Довольно приятно, когда посетители бывают такие любезные.

— Послушай, — Билли наклонился через стойку, — я могу доставить тебе массу удовольствия. Я знаю целую кучу интересных способов.

— Ты не очень хорошо сложен, — возразила ему Луиза, — и вообще, вы, мужчины, воображаете, что все женщины только и мечтают об этом.

— О чем это? — деланно изумился Билли.

— Ну… — Луиза замялась, — о физической стороне.

— Те, которые не мечтают, — уверенно заявил Билли, — просто никогда не пробовали.

— Это неправда.

— А ты пробовала?

Девушка сразу не ответила, только сжала пальцы. Потом произнесла:

— Конечно.

— Ну и как впечатление?

— Честно говоря, бывало не очень приятно. Даже просто ужасно.

Билли самодовольно улыбнулся.

— Я могу поверить, что было ужасно. Но что неприятно…

— Нет, немножко приятно, — сказала Луиза уже совсем тихо.

Билли больше не настаивал на своем. Он, допив коктейль, вновь обрел почву под ногами и уже почувствовал себя своим в Фрипорте.

И в это время в бар вошел Чак. Он тут же отыскал взглядом Билли и подошел к нему.

— Какого черта ты тут расселся? Я волнуюсь…

— Подожди, — Билли отставил стакан, — сейчас я тебе объясню. Ну, задержался я немного. Но ты посмотри, Чак, какая здесь девочка стоит. Был бы великий грех не остановиться на минутку.

Чак схватил Билли за руку и потащил к выходу. Билли вырвался.

— Я еще не расплатился.

Он подошел к стойке.

— Луиза, у тебя есть сегодня свободное время?

— Да я и сейчас не очень-то занята.

— Нет, извини, у меня неотложное дело, вон друг ждет. Я забегу попозже.

Билли расплатился и поспешил за Чаком.

— Какого черта ты вытащил меня отсюда? Я же не успел договориться с ней о встрече. Ты же видел, какая крошка. Да ты знаешь, это то же самое, что выпустить из рук пойманную живую рыбку. Ты просто идиот, Чак.

— Ты был в номере? — стальным голосом спросил Чак.

— Конечно, был, — пожал плечами Билли, — и кое-что интересное нашел там.

Мужчины зашли в номер. Чак сел на кровать и пытливо посмотрел на Билли. Тот не спешил начинать, развалился в кресле и закурил.

— Так что ты нашел? — не выдержал Чак.

— Одну очень интересную и, заметь, Чак, чрезвычайно интересную вещицу, — Билли опустил руку в карман и извлек на свет носовой платок. Он промокнул лысину, аккуратно сложил платок и положил в карман.

— Ну, и? — Чак посмотрел прямо в глаза Билли.

Тот, сцепив пальцы, сунул руки между колен и сжал их.

— Видишь ли, я нашел в саквояже Джона Кински тяжелый армейский револьвер.

— Да?

— Да. И полный барабан патронов. Тебе это ни о чем не говорит?

Чак задумался.

— Пока ни о чем. А что ты хочешь предложить?

— Я думаю, это именно то, что нам нужно.

— В смысле?

— Джон может пристрелить Стефани из своего револьвера. А потом расстроиться и застрелиться самому. Представляешь, как замечательно все получится?

Чак поморщился.

— В принципе неплохо. Но кое-каких деталей не хватает.

— Детали мы с тобой организуем.

— Да, но это будет сложновато.

— Какие детали тебя волнуют? — Билли поднялся с кресла.

— Ну, например, неплохо, чтобы появилось письмо, в котором Джон Кински объяснял бы, почему он застрелил жену и застрелился сам.

— А разве обязательно, чтобы он стрелялся сам? Мне кажется, достаточно убить ее из его револьвера, а потом организовать так, чтобы полицейские нашли этот револьвер и тогда все станет на свои места даже без участия мистера Кински.

— Что ж, можно и так, — медленно проговорил Чак, — обо всем этом стоит хорошенько поразмыслить.

— Ну вот. Я сбегаю в бар, есть дельце, а ты поразмысли пока.

— Нет, Билли, ты никуда сейчас не пойдешь. Обмозгуем вместе. Давай думать.

— Думать, думать. Сколько можно думать? Мне кажется, надо поступить именно таким способом.

Чак вновь поморщился.

— Билли, я очень долго смотрел на эту пару. И мне не очень хочется убивать женщину.

— Так ведь не мы ее будем убивать. Ее убьет мистер Кински.

— Да, я понимаю, о чем ты говоришь. Но мне действительно не хочется ее смерти.

— Чак, ты становишься каким-то мягкотелым и очень уж сердобольным. Не забывай, что мы профессионалы и для чего нас наняли. Стефани Харпер должна умереть с нашей помощью. Кстати, меня к делу подключил ты, так что надо его доводить до конца.

— Я понимаю, Билли, я все прекрасно понимаю. Но поверь, очень не хочется.

— Да перестань ты, Чак. Ты сейчас еще, может, и заплачешь?

Чак вдруг сказал:

— Билли, если тебе действительно очень хочется, то можешь спуститься в бар. Только смотри, не пропадай там надолго.

— Чак, обижаешь. Когда это я пропадал надолго? Я всегда в деле рядом, а хочешь, я притащу ее сюда прямо в наш номер и тогда ты будешь совершенно спокоен.

— Я не уверен, что буду спокоен.

— Конечно, будешь. Может, ты тоже захочешь с ней переспать.

— Нет, Билли, об этом я даже не хочу думать.

— Ну смотри, я пошел.

— Билли, ты бы снял свои дурацкие шорты… Они тебе совершенно не идут.

— Вот это резонное замечание. И я, пожалуй, переоденусь. Чак, а черный смокинг ты не прихватил с собой? Я бы выдал себя не за врача-стоматолога, а за дирижера.

— Ой, Билли, не смеши, из тебя дирижер, как из меня священник.

— Да ладно тебе. Ведь мы с тобой никогда не говорили о музыке. А я, между прочим, разбираюсь в нотах.

— Ты, Билли? Да ничего ты не понимаешь. Дирижеры ходят не в смокингах, а во фраках.

— Ну и черт с ним! Давай фрак.

— Извини, но фрака-то я и не захватил. Да и смокинга тоже. Так что надевай брюки и иди в бар. А я пока посижу подумаю.

Билли быстро переоделся, кивнул Чаку.

— Ну что, пожелай мне удачи.

— Удача, Билли, по-моему, всегда ходит рядом с тобой, особенно в делах, касающихся женщин.

— Вот и хорошо.

Билли закрыл дверь. Чак закурил и задумался. Он неохотно взял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло, мне нужен Леонард Смайлз.

— Я слушаю.

— Я нашел ее, — Чак умышленно сделал ударение на слове «ее».

— Прекрасно. Где?

— Это маленький городок на побережье океана, называется Фрипорт.

— Тогда в чем дело? — послышалось из трубки.

— Ни в чем. Я просто уточняю, ваши планы не изменились, работаю по своему?

— Конечно, работай по своему плану и, желательно, как можно скорее реализуй его.

— Значит, все остается без изменений?

— А каких изменений ты ждешь?

— Не знаю.

— Желаю удачи, — Леонард Смайлз повесил трубку.

Чак еще несколько мгновений держал трубку в руке, потом мягко опустил на рычаги.

— Черт, как не хочется этого делать.

Он почувствовал, что у него возникает непреодолимое желание бросить все и уехать отсюда. Пусть Джон любит Стефани, пусть они живут. В конце концов операцию дочке уже сделали и деньги ему теперь не так уж и нужны. Чак тяжело опустился на кровать.

«Но почему я так раскис? Почему раньше это давалось мне легко? А теперь я начинаю думать, переживать. Наверное, все-таки возраст. С годами все становятся более сентиментальными».

Внезапно в комнату ворвался Билли. Его глаза прямо-таки лихорадочно сверкали, руки дрожали. Билли бросился к гардеробу и принялся переодеваться.

— Какая муха тебя укусила? — спросил Чак. — Что случилось?

— Я сейчас все устрою, лучшего момента и не придумаешь, — выкрикивал Билли, влезая в джинсы.

— Да объясни ты, что случилось.

— Они пошли вдоль океана. Там дальше совсем пустынные места. Пляж и болото, в сторону свернуть некуда. Я думаю, наш план надо реализовать там.

— Погоди, о чем ты говоришь?

— Да неужели ты не понимаешь, Чак? — Билли принялся втолковывать ему. — Сейчас я заберу револьвер и побегу за ними следом. На револьвере же, конечно, есть отпечатки его пальцев, ведь это его оружие. Я из укрытия выстрелю в женщину, брошу револьвер и убегу.

— Билли, ты с ума сошел. Нельзя так, без подготовки все провалишь.

— Чак, я привык полагаться на интуицию. А она мне подсказывает, что сейчас самый удобный момент.

— А мне что делать? — спросил Чак, вконец растерявшись.

— Ты сиди в номере, потом, если что, подтвердишь, что мы все время были вместе. Не бойся, — Билли положил руку на плечо Чака, — я все сделаю сам, а твои деньги достанутся тебе. Ты только меня подстрахуешь.

Чак не успел ничего возразить, как Билли уже вылетел из номера.

Он легко и быстро прошел к номеру Стефани и Джона, отпер дверь и вытащил из саквояжа мистера Кински носовым платком револьвер, обернул его и сунул в карман. Затем выскользнул из номера, неслышно спустился по черной лестнице и вышел из отеля.

Билли зашагал не к океану, а пошел по небольшой улочке. Вскоре городок кончился, Билли забрался на скалу и увидел вдалеке две маленькие фигурки. Они были примерно в полумиле от него.

Вприпрыжку Билли спустился по неровной каменистой тропе к берегу. Океан до самого горизонта щетинился белыми гребнями — ни единого паруса. Лишь у самой кромки маячил квадратный силуэт рыбацкой шхуны.

Прилив быстро набирал силу. Он уже охватил в кольцо некоторые скалы и подбирался к полосе гальки, которая тянулась до самого тростника. За тростником начиналось болото. За болотом к самому небу вздымались скалы. Идти по берегу было легче, чем по тропинке. Но время от времени Билли приходилось останавливаться, чтобы, отвернувшись от ветра, перевести дыхание. Он боялся, чтобы его никто не заметил, и поэтому передвигался, прячась за камнями.

Слегка оглушенный и забрызганный пеной, Билли ковылял по мокрой гальке, потом он выбрался на песок и испугался. Он потерял из виду Джона и Стефани.

В растерянности Билли осмотрелся. Зеленые волны катились к берегу, вскидываясь и рассыпаясь у самых его ног, окатывая Билли колючим душем из брызг и мелких колючих камешков.

Берег выглядел пустынным, заброшенным, бесприютным, словно самый что ни на есть край земли. Билли ощутил в кармане тяжесть револьвера. Он быстро вскарабкался на одну из скал и, распластавшись на животе, подполз к краю.

Наконец-то он смог облегченно вздохнуть: Стефани и Джон медленно шли вдоль кромки прибоя, о чем-то переговариваясь. Они шли по узкой полоске пляжа, зажатой между океаном и болотом. Сверху Билли было видно, что болото сухое, и он даже заприметил едва заметную тропинку, которая шла вдоль берега.

«Отличное местечко. Выстрел из тростника. Револьвер выброшу на пляж и бежать. В этих зарослях меня нипочем не догнать».

Он принялся спускаться со скалы и чуть не сорвался с нее — так спешил. Билли нырнул в заросли и, стараясь шуметь как можно меньше, стал пробираться через высокий тростник вперед.

Он немного ошибся, посчитав болото сухим — подсохла лишь верхняя корка земли, а под ней чавкала густая, вязкая грязь. Билли, утопая в грязи, двигался вперед. Наконец через стебли тростника Билли заметил ярко-красную футболку Стефани. Он присел и, уже согнувшись, подобрался к краю болота. От Джона и Стефани его отделяло ярдов тридцать.

«Когда они приблизятся ко мне, я выстрелю», — Билли вытащил из кармана сверток. Он аккуратно отвернул края носового платка и взвел курок. Ствол оружия направил на Стефани и стал ждать.

Держать оружие в платке было непривычно, неудобно, но у Билли не было другого выхода. Он сидел на корточках и терпеливо ждал, когда же они поравняются с ним. Сквозь шум волн до него долетали обрывки их разговора. Стефани и Джон о чем-то спорили, но Билли никак не мог понять смысл их разговора, да он и не старался этого сделать. Он был весь ожидание, сжавшись как пружина, он ждал момента, когда можно плавно нажать на курок.

«Вот, теперь пора!»

Билли набрал воздуха и задержал дыхание, медленно подвел левую руку под вытянутую правую и с удовольствием отметил, что рука не дрожит. Промахнуться с такого расстояния он никак не мог.

«Выстрел ляжет в цель наверняка».

Билли начал про себя отсчитывать.

«Один, два, три… — он решил, что выстрелит на шесть, — …шесть!»

Курок дернулся, раздался выстрел… Но какой-то тихий и странный, Билли даже не почувствовал отдачи.

Билли нажал еще раз.

Снова прозвучал такой же странный тихий выстрел, звук которого абсолютно потонул в шуме накатывающейся волны. Билли расстрелял все патроны. Но Стефани и Джон, все так же споря, прошли мимо Билли, присевшего в тростнике.

Билли недоуменно посмотрел на револьвер, который держал в руке, обернутым в платок.

«Черт, что такое?»

Он отбросил барабан и посмотрел на торцы патронов. Во всех капсюлях были вмятины от бойка.

«Черт, что они, холостые, что ли?»

Билли перевернул револьвер и заглянул в барабан с другой стороны. Пули были на месте. Билли на всякий случай понюхал барабан. Горелым порохом даже не пахло.

Билли как побитая собака нырнул в тростник.

«Черт, что такое? — думал он, пробираясь сквозь заросли и увязая по щиколотку в грязи. — Что такое могло случиться?»

Он вновь вынул револьвер, достал один из патронов. Но понять, в чем дело, так и не смог.

«Может, отсырел порох — решил Билли, — или…»

Он взял патрон и ухватился двумя пальцами за пулю. Та немного шаталась и на удивление легко выдернулась. Билли заглянул внутрь гильзы, потом перевернул ее и принялся трясти над левой ладонью. Пороха там не было.

«Да, парочка в самом деле странная. Как будто заранее знали, что я задумал».

Но тут Билли охватил азарт, он не мог допустить, чтобы кто-нибудь переиграл его. Он машинально схватился правой рукой за левый бок — там, где у него обычно висела кобура с пистолетом. Но тут же вспомнил, что оставил ее в сумке в номере.

Билли выругался, аккуратно завернул револьвер в носовой платок, положил его в карман куртки и вышел к берегу.

Он вымыл ботинки от грязи и, увязая в песке, подался к отелю.

Выйдя из отеля, Чак постоял немного на крыльце, потом пересек площадку и направился к океану. Он шел по тяжелому сухому песку, смотрел на набегающие волны, которые с шумом разбивались о берег.

У причала, где покачивались несколько рыбацких лодок и пара прогулочных катеров, Чак остановился. Он сел на камень закурил, глядя в океан. Чак слышал, как к нему кто-то подходит, но он не оборачивался. Ему было все равно. Наконец совсем рядом послышался тяжелый вздох. Чак обернулся.

Буквально в двух шагах от него стоял пожилой мужчина, он смотрел Чаку прямо в глаза. Несмотря на свой трезвый взгляд, он показался Чаку пьяным. Лицо было отекшим, с хорошо видными венами, глаза блестели.

— Хорошая погода, — вдруг сказал Чак.

— Хреновая погода, — ответил мужчина. — Вот несколько недель назад погода действительно была хорошей. Здесь было полно отдыхающих, полно девиц в шикарных купальниках. А сейчас здесь никого.

— Как это никого? А я?

— Ты? — мужчина посмотрел на Чака. — Ты что думаешь, я тебя не знаю?

— Возможно, ты меня и знаешь, — Чак начинал злиться на пьяного мужчину, на самого себя за то, что вступил в разговор с ним.

— Конечно, я тебя знаю, — сказал мужчина злым голосом, — ты думаешь, я не способен узнать сыщика, когда он сидит передо мной? Да я с такими в кошки-мышки играл. Промахнулся, дорогой, промахнулся. Даже если у меня и хромая нога, я все равно сразу распознаю сыщика.

Чак поднял руку и протер глаз.

— С чего это ты взял, что я сыщик?

— А кто же ты тогда? — мужчина устроился на камне рядом, он опустил глаза и тыльной стороной ладони ударил себя по губам, словно желая причинить себе боль. Потом поднес руку к глазам, сжал ее в кулак, снова разжал и посмотрел на пальцы. Его пальцы слегка дрожали.

— Знаешь, — начал мужчина с отекшим лицом, — я вчера вечером здорово надрался, а сегодня меня мутит целый день.

— Так что, может, ты хочешь стаканчик? — спросил Чак.

Мужчина оживленно взглянул на него.

— А у тебя что, есть с собой?

Чак вытащил бутылку из кармана и повернул зеленой этикеткой к мужчине.

— Вот это повезло! — выкрикнул тот. — Черт возьми! Сбегать за рюмками или пойдем на катер?

— Нет, — сказал Чак, — давай на воздухе. Очень уж тут вид красивый.

Припадая на хромую ногу, мужчина сходил на катер и принес два маленьких стаканчика и вновь уселся на камень. Он него крепко пахло потом.

Чак отвинтил пробку, налил ему полный стаканчик, а себе плеснул немного. Мужчины чокнулись и выпили. Пожилой побулькал напитком во рту, и его лицо осветилось.

— Друг, это то, что надо. Мне не важно, сыщик ты, полицейский или еще кто, в общем, ты хороший человек, если помог мне. Интересно, а с чего это я так завелся? Тут, у океана, в одиночку и рехнуться недолго. Представляешь, вот здесь можно сойти с ума и запросто?

— Чего уж, представляю. Особенно, когда один.

— Да-а, если останешься один, тогда точно сойдешь с ума и никто тебе не поможет.

— Но я думаю, что найти приятеля здесь не очень сложно. А можно и не приятеля.

— Правильно, — подхватил пожилой. — Лучше всего женщину. Но они такие все…

— Какие? — Чак посмотрел в его масленно блестевшие глаза.

— А знаешь, — махнул тот рукой, разрубая невидимую нить, — налей-ка еще.

Чаку ничего не оставалось, как наполнить стаканчик. Мужчина уже твердой рукой поднес стаканчик ко рту и одним махом опрокинул его.

— Да, здесь можно рехнуться, без компании, без друзей, без женщины… — мужчина сделал паузу, искоса глянул на Чака и повторил, — особенно без женщины.

Чак смотрел на темную воду океана. Под нависшей скалой из воды выпрыгнула рыба. Ветер шевелил верхушки низкорослых деревьев, листья шумели как далекий прибой, и этот шум сливался с шумом волн.

— Знаешь, — проговорил хромой, — а она все-таки меня бросила.

— Кто? — не понял Чак.

— Она меня бросила, — медленно повторил мужчина, — уже прошло два месяца. Это было в пятницу, двенадцатого. Я этот день никогда не забуду.

— Кто, кто тебя бросил? — Чак подвинулся поближе к мужчине, но от того так разило потом и спиртным, что пришлось отодвинуться снова.

— Она. Она, — сказал мужчина, вновь протягивая стаканчик.

Чак подлил еще виски.

— Представляешь, в пятницу, двенадцатого. В этот день мы собирались устроить вечеринку.

Чак задумался, пытаясь вспомнить, что же он делал два месяца тому назад в пятницу, двенадцатого. Но как ни напрягал он свою память, так и не смог вспомнить.

«Интересно, — подумал Чак, — а чем в этот день занимался Билли? Скорее всего, развлекался с какими-нибудь темнокожими девчонками, если у него были деньги. А может, просто пьянствовал в баре у Джерри».

— Вам, — мужчина вдруг заговорил совсем другим голосом, в его словах было странное уважение к Чаку, — конечно, это неинтересно.

Но в глазах его было отчаянное желание поделиться с ним своей самой сокровенной мыслью. Чак приподнял голову и, внимательно посмотрев на немолодого уже мужчину, сказал:

— Ну почему же, я слушаю вас с интересом.

— Да нет, такие вещи не интересны. Это вы так, чтобы меня утешить.

— Как хотите, — сказал Чак. — Конечно, меня это не касается. Но если вам станет немножко полегче, то почему бы не рассказать?

Хромой торопливо кивнул.

— Знаешь, бывает, встретятся случайно двое людей, например, в порту где-нибудь на скамейке и ни с того, ни с сего начнут говорить о Боге. Такого с тобой никогда не случалось?

— Говорить о Боге? Случалось.

— Ну так вот. Бывает, встретятся и начнут говорить. А ведь это мужчины, каждый из которых и с лучшим-то другом постеснялся об этом говорить.

— Нет, отчего же, так бывает. Я знаю, — Чак наконец взял свой стаканчик и выпил.

— А она была замечательная, — продолжал хромой, — иногда немного на язык острая, но такая славная. Мы с Мирюэль полюбили друг друга с первого взгляда. Я встретил ее в баре недалеко от Сиднея. Это было два года и три месяца тому назад. Вообще-то в этом баре трудно было рассчитывать на встречу с порядочной женщиной. Но мне повезло. Мы поженились, я ее любил. И представляешь, я как последний дурак изменил ей.

Чак пошевелился, чтобы показать, что слушает внимательно. Но ничего не сказал — он боялся нарушить настроение этого совершенно незнакомого ему человека. Стаканчик он вновь наполнил, но держал в руке нетронутым.

— Я люблю немного выпить, — сказал хромой.

Чак наполнил и его стаканчик.

Хромой тут же опрокинул и с грустью в голосе продолжил:

— Ты, наверное, знаешь, как бывает в браке. Проходит какое-то время и появляется идиотское желание пощупать другую бабу. Может, это и подло, но это так. Ничтожество я? — хромой посмотрел в глаза Чаку.

Чак неопределенно качнул головой.

— Всякое бывает, — он поднял стаканчик и проглотил его содержимое, потом взял бутылку и передал хромому.

Над мужчинами, сидевшими на камнях, кружились два больших жука.

— Да, — вновь заговорил хромой, — все жители на этом побережье немного сумасшедшие и я такой же. Казалось бы, живу, расходов немного, каждый месяц получаю пенсию, половину моего военного жалования, рядом красивая белокурая жена, чего еще желать? А я все время, как ненормальный, позволял себе заглядываться в ту сторону, — он кивнул на большое здание отеля.

В лучах заходящего солнца отель окрасился в цвет темной ржавчины.

— Представляешь, — хромой приподнялся, сменил положение, — рядом с собственным домом, прямо под нашими окнами. И с кем, с кем я изменил, ты можешь представить?

Чак пожал плечами и слегка развел руки.

— А-а-а. С какой-то разнаряженной потаскухой, которая для меня значит не больше, чем соломинка на дороге. О Господи, что я за осел! Сволочь! Каким скотом может стать мужчина, — хромой выпил и поставил бутылку на камень.

Потом вынул из кармана сигарету, чиркнул спичкой и глубоко затянулся.

Чак молчал, боясь вздохнуть, как взломщик, спрятавшись за дверьми.

— Черт меня подери! Ну ладно, коль ты собрался изменить, так уж выбери для себя бабу более-менее. Но эта баба там, в отеле, она такая же блондинка, как и моя жена, такого же роста, фигура такая же. Даже глаза такого цвета. Ты хочешь спросить, красивая?

Чак кивнул.

— Может быть. Но не красивее других, а моей жене и в подметки не годится. Так тем утром иду я к большому дому, мне надо было кое-что закупить в баре. А она выходит из задней двери в одной пижаме, да еще совсем прозрачной. Ну, все видно, понимаешь? И говорит своим ленивым голоском: «Заходи, Боб, выпей стаканчик. Такое прекрасное утро, а ты вкалывать собираешься».

— Что, прямо так и сказала? — перебил наконец Чак.

— Ну да, так и сказала: «Вкалывать будешь, Боб?»

Чак хмыкнул и тоже принялся рыться в карманах в поисках сигарет. Хромой вытащил свою пачку, вытряхнул измятую сигарету и подал Чаку. Чак прикурил, жадно затянулся и уставился на мужчину.

— Знаешь, я даже не спрашиваю, как тебя зовут. Это не имеет значения. И совсем не важно, сыщик ты или бандит. Мне все равно. Главное, что ты сидишь напротив и слушаешь меня. И я могу тебе рассказать о том, что делается у меня на душе. А на душе у меня погано-погано. Ты себе даже представить не можешь, как мне тошно, — мужчина вытер рукавом глаза.

Чак курил и старался не смотреть на своего собеседника.

— Я уже говорил тебе, выпить я не прочь, а тут она со своими развратными глазенками и предлагает выпить. Ну, я выпил рюмку, а она еще наливает, потом еще… Ну, и сам понимаешь, ее наглые глазищи так и сверкают передо мной, манят… — хромой мужчина как-то криво и зло усмехнулся, зашуршал галькой.

— Ну, дальше все понятно, — сказал Чак, — постель и все такое прочее.

Хромой вдруг ни с того, ни сего завелся.

— Ты говоришь, постель? О-о, постель у нее была замечательная, это-то я хорошо запомнил, удобная.

Он замолчал, последние слова как бы повисли в воздухе. Потом он наклонился над бутылкой и уставился на нее. Казалось, он в душе борется с нею, но она победила. Мужчина сделал большой глоток из горлышка, потом решительно завинтил пробку — пустая. Поднял небольшой окатанный камешек и бросил его в воду.

— У тебя есть жена? — обратился он к Чаку.

— Да, есть, — спокойно ответил Чак.

— Ты ее любишь?

— Кажется, да, — Чак неуверенно пожал плечами, — но у меня есть еще и дочка. Она очень маленькая, ей всего лишь шестой год. И вот ее-то я люблю точно. Знаешь, я очень люблю свою дочку.

— Успокойся, не волнуйся, — сказал хромой, — все у тебя хорошо. Жена, дочка… А я совсем один. Просто один на всем этом чертовом побережье. Так вот я хочу досказать тебе все, до конца. Вышел я из отеля, возвращаюсь к дому. Я, как ты понимаешь, не новичок в подобных делах. Думаю, все обойдется. Да, мы, мужики, чертовски ошибаемся в таких вещах. На этот раз я поплатился — моя жена мне такого наговорила… Она так бранилась… Я и понятия не имел, что она знает подобные слова. Меня как громом поразило.

— И что? — Чак оторвал взгляд от океана.

— Как что? — язык мужчины уже еле поворачивался от алкоголя.

— Я спрашиваю, что было дальше?

— Дальше? Дальше ни черта не было.

— Ясно, — подвел Чак, — она ушла.

— Да, конечно, ушла, в тот же вечер, когда меня не было дома. Мне так дерьмово было, что я не мог оставаться трезвым. Сел в свою фуру, поехал к озеру, собрал несколько таких же бродяг, как я, и надрался вдрызг.

— Ну, это всегда помогает.

— Помогает? Тебе, может, и помогает. А мне ни черта это не помогло.

— Ну что ж, значит, недостаточно ты надрался.

— Нет, надрался я очень здорово, я даже не помню как сел в машину.

— И такое бывает, — рассудительно проговорил Чак.

— Да, напился я до чертиков, а легче мне не стало. Возвращаюсь часа в четыре или пять, а жены и след простыл. Упаковала чемоданы и исчезла.

— Исчезла? — поинтересовался Чак.

— Да, исчезла, как будто ее и не было. Ничего не оставила, кроме записки и запаха своего крема на подушке, — хромой полез во внутренний карман, достал бумажник и принялся в нем копаться.

Он извлек из кармашка маленький потертый клочок бумаги и протянул Чаку. Бумага была голубая в клетку, а на ней карандашом было написано:

«Мне очень жаль, Боб. Но я скорее умру, чем останусь с тобой жить».

Чак вернул записку.

— Да, скверная, приятель, история, неприятная. А как ты думаешь, где сейчас твоя жена?

Хромой явно не ожидал такого вопроса. Он весь как-то напрягся, казалось, что даже хмель слетел с его лица.

— А что с ней могло стать? Где-нибудь да живет. Может быть, нашла себе другого.

— Другого? — переспросил Чак.

— Ну, а почему бы и нет? Если мы находим себе других женщин, то почему бы и им не найти других мужчин?

— Да, скверная история, — повторил Чак.

— Знаешь, я только надеюсь, что он будет обращаться с нею лучше, чем я.

— Не думаю, — почему-то сказал Чак.

Мужчина, пошатываясь, поднялся.

— О черт, снова надрался, как собака, — он достал из кармана связку ключей. — Не хотите прокатиться на моем катере? Прокачу просто так.

Шатаясь, он двинулся к причалу. Чак пошел следом.

— Спасибо тебе, что выслушал мою болтовню. Особенно за виски. А то мне было так скверно, что я чуть не сдох, прямо здесь, на пляже, а ты мне, честно говоря, нравишься, внушаешь доверие.

Чак в который раз пожал плечами.

— Слушай, если тебе понадобится катер, ты можешь прийти сюда, на причал, спросить Боба. Меня здесь все знают, каждая собака. И я дам тебе катер, и ты сможешь покататься по океану. Можешь прихватить девчонку. Ведь я понимаю, ты еще достаточно молод, у тебя все впереди и тебе хочется погулять.

— Нет, погулять мне как-то не хочется, — возразил ему Чак.

— Ну, не хочется, так не хочется, приходи один, я дам тебе катер.

Мужчины пожали друг другу руки. И хромой, стуча по доскам настила каблуками, направился к покачивающемуся на воде катеру.

Какое-то время Чак смотрел вслед этому несчастному мужчине, которого так наказала жена. Потом неспешно развернулся, подобрал пустую бутылку с мокрого песка и неторопливо двинулся к отелю.

Он тихо вошел в большую стеклянную дверь, кивнул портье.

— Сэр, вас искал ваш друг.

— А где он сейчас?

— По-моему, в баре.

— Ну ладно, если я ему еще понадоблюсь, он меня обязательно найдет.

Чак поднялся в номер, разделся, лег, натянул до подбородка простыню и закрыл глаза. Уснул он мгновенно.

Чак услышал, как в номер вошел Билли. Тот выругался, несколько раз прошелся по комнате, потом остановился у кровати. Он положил свою руку на плечо Чаку и легонько встряхнул своего напарника.

— Что такое, Билли?

— Чак, ты спишь?

— Разве я могу спать, когда ты трясешь меня? Что случилось?

— Чак, я все устроил.

— Не понял. Что ты устроил?

— Я разобрался с их автомобилем.

— Как разобрался? — Чак сел на кровати, протирая заспанные глаза. — Как ты разобрался? Кто тебя просил заниматься этим?

— Чак, более удобного момента у нас не будет.

— Какого момента? О чем ты говоришь? Билли, что ты городишь?

— Я услышал в баре, что завтра утром они собираются проехаться по побережью. Они сидели недалеко от меня. Я, конечно, сделал вид, что пьян в стельку. А потом эти две девицы… В общем, Чак, я сделал все в лучшем виде. Помнишь ту нашу маленькую автокатастрофу?

— Ты открутил колесо?

— Да, я провозился с ним минут двадцать. Но зато все сделано на совесть. Совершенно незаметно, никто ничего не увидит. А когда они разгонятся миль до шестидесяти пяти, колесо, даю на отсечение свою правую руку — обязательно отвалится.

— Ты что, Билли? — Чак вскочил.

— Как что? Ведь мы же должны сделать все, как можно скорее. Мне, сказать по правде, уже осточертело это дрянное побережье, эти захолустные городишки, эти гнусные девчонки. Я хочу домой, в Сидней. А самое главное, я хочу, чтобы у меня были полные карманы денег. И тогда я сам себе король. Ты что, не хочешь денег? Тебе тоже, наверное, не терпится вернуться в Сидней, ведь у тебя там больная дочь. Что, ты так и собираешься валяться в грязном номере еще неделю, ничего не делая?

— Да, Билли, ты, конечно, устроил…

— Что? Я что-то сделал не так?

— Да нет, — Чак махнул рукой, — ты сделал все правильно, но, мне кажется, мы что-то делаем неверно. И надо менять планы.

— Менять планы? Да у нас с тобой только один план и нужно как можно скорее его реализовать и свалить отсюда. А в городе заляжем на дно. Там ни тебя, ни меня никто не найдет, я тебе клянусь.

Билли посмотрел на перепачканные руки.

— Вот, смотри какие у меня руки. Я поработал, а ты в это время отдыхал.

— Слушай, Билли, ты уже один раз поработал, из этого ничего не вышло. Может так получиться, что и на этот раз ничего не выйдет.

— Нет, на этот раз все должно получиться как надо. И к вечеру, а может, даже к полудню где-нибудь на побережье появятся два трупа. В крайнем случае, один. Но лучше бы два, дороги здесь, что надо, поворот на повороте, пропасть за пропастью, а откосы такие… ого! Так что от этого джипа из гаража Томпсона вряд ли что останется. Ну, а от них — тем более.

Билли нашарил в кармане своей куртки пачку, извлек одну сигарету, сунул в рот и долго о чем-то думал, прежде чем зажег ее.

— Куда ты торопишься? Зачем? Как будто за тобой кто-то гонится.

— А ты, Чак, хочешь, чтобы за нами гнались, чтобы сзади с сиреной мчались полицейские машины? Чтобы в нас стреляли? Нет, Чак, я этого не желаю, меня такая перспективка не греет.

— Билли, я немного о другом. Мне кажется, что убивать Стефани Харпер не стоит.

— Как это не стоит? Чак, о чем ты говоришь? Ведь мы получили уже аванс? И вообще, ты стал какой-то слишком странный.

— Что значит странный?

— Я хочу сказать, что ты превратился в мягкотелого слюнтяя. Что, тебе жалко какую-то стервозную бабу? Я согласен, выглядит она ничего и я не против даже трахнуться с ней.

— Ты? С ней? — Чак криво усмехнулся. — Да она рядом с тобой сидеть не захочет, не то, что лечь в постель.

— Ладно, Чак, давай не будем. Дело я сделал. Или ты хочешь пойти с ключом к машине и завернуть гайки? Этого ты хочешь? Или, может, мне сходить?

— Билли, я взял тебя с собой не для того, чтобы ты решал. Я взял тебя, чтобы ты помог мне исполнить то, что придумаю я.

— Ну и что? Подумаешь, — Билли плюхнулся на кровать, — ну, открутил я гайки. Так ведь нам заказывали несчастный случай? А что, автокатастрофа не несчастный случай? По-моему, несчастнее не бывает. Особенно, если кто-нибудь увидит. Представляешь, на дороге никого, вдруг навстречу какой-нибудь трейлер, они резко поворачивают в сторону, колесо — в другую и… джип сваливается в пропасть! Водитель трейлера подбегает к пропасти, а оттуда ба-бах! И большой факел! Чем плохо, я не понимаю.

— Билли, у меня есть другой вариант. Вернее, недавно был.

— Да ладно тебе, Чак. Если не сработает мой второй вариант, тогда возьмемся за твой. Значит, я невезучий, удача от меня отвернулась и я буду помогать тебе.

— Нет, Билли, все это надо было сделать по-другому. Не так.

— А как?

— Видишь ли, Билли, мы можем получить у этой Стефани Харпер денег куда больше за то, что не станем ее убивать.

— Ты уверен, она заплатила бы?

— Не знаю, но поговорить с ней, я думаю, можно было бы.

— Да? Мы могли с нее получить деньги, а могли и загреметь в тюрьму.

— Возможно, она ценит свою жизнь, а возможно, что не пойдет на это.

— Слушай, хорошо, — Билли прямо-таки забегал по номеру, — допустим, она нам заплатит. А как ты разберешься с этим Леонардом Смайлзом? Ты представляешь, что он сделает с тобой?

— Представляю. Но мы сдадим его, пусть с ним разбирается полиция.

— Чак, мы сдадим Смайлза в полицию? Разве мы с тобой добропорядочные подданные? У нас нет ни одного закононарушения? Ни одного старого грешка за нами не числится в полицейском компьютере?

— Послушай, Билли, что ты волнуешься? Тебя я сдавать не собираюсь.

— А кто, Чак, знает, — в голосе Билли появилась дрожь, — но нас с тобой видели вместе в Редбридже, во Фрипорте — везде.

— В общем-то ты рассуждаешь правильно. Есть опасность, что нас могут подстрелить люди Леонарда Смайлза.

— Чак, а ты думаешь, он действует один и ни с кем не связан?

— Да нет. Он, конечно, связан и связан с крутыми ребятами.

— Вот-вот, — засуетился Билли, — с такими крутыми, что мы себе даже и не представляем. И эти ребята разберутся с нами без особого труда. Они перестреляют нас как глупых кроликов.

— Ну конечно, хотя ты, Билли, тоже неплохо стреляешь.

— Да что я, при чем здесь то, хорошо я стреляю или плохо? Они угробят нас. Да ты себя, Чак… Я не очень волнуюсь, я переживаю, что ухлопают твою дочь и жену. Вот это они сделают наверняка, я таких ребят знаю. Они задумываться не будут: возьмут твою дочь, жену, поставят к стенке и укокошат. Хорошо, если их просто застрелят, но я думаю, они еще поиздеваются. За этим Леонардом Смайлзом стоят, скорее всего, такие мерзавцы, о которых даже мы с тобой не подозреваем. Я думаю, у них там целая банда.

— Банда? Тогда зачем они наняли меня?

— Тебя? Тебя они наняли потому, что ты дешевый профессионал, дешевый, понимаешь? Потому что тебе очень были нужны деньги.

— Да нет, мне кажется, что ты драматизируешь, Билли, а на самом деле все куда сложнее.

— Какая мне разница, сложнее оно или проще? Я уверен, что они пристрелят тебя, потом пристрелят меня, а то, что разберутся с твоей семьей — так это точно.

— Ладно, Билли, успокойся, ты начинаешь рассказывать какие-то страшные вещи.

— Пока я рассказываю — это еще ничего, хуже, если они начнут делать свое дело. Да и какой ты тогда профессионал, Чак, если так легко перепродаешься другому клиенту? Об этом же все узнают и никто никогда не наймет ни тебя, ни меня.

— Билли, хватит, я хочу спать. Открутил гайки — открутил. Бог с ним, как оно будет, так и будет. Но мне кажется, что сделал ты это зря.

— Да ну, Чак, не зря. Я же тебе говорю, надоело мотаться по этому побережью, надоела эта гостиница, надоел этот номер, эти гнусные девицы. Я хочу в Сидней, хочу в бар, хочу, чтобы у меня было много денег.

— Да что ты зарядил — денег, денег… Возьми все деньги и можешь их истратить. Я тебе их все отдам, Билли. Ты слышишь меня?

— Да я не хочу тебя слышать, — закричал Билли, — я открутил гайки и думаю, все будет прекрасно, а завтра к этому отелю подвезут два трупа. А тогда мы сможем быстро собрать вещички, загрузиться в нашу машину и помчаться на всей скорости к Сиднею. А там этот гнусный Леонард Смайлз отдаст деньги и все будет в полном порядке. А ты, если такой умный, можешь сказать Леонарду Смайлзу все, что о нем думаешь. Но только потом. Меня это уже касаться не будет, я свое дело сделал.

— Да, Билли, сделал. Ты уже второй раз делаешь дело, но из этого ничего не получается.

— Клянусь тебе, Чак, если не получится и на этот раз, то я буду только подчиняться твоим приказаниям, сам не буду проявлять ни малейшей инициативы. А теперь я хочу помыться. Знаешь, эта Луиза, хоть она и ничего, все-таки какая-то липкая. Она так терлась о меня своим животом, что меня прямо начало мутить и выворачивать.

— И что? Ты блеванул?

— Да что ты, Чак, ты видел когда-нибудь, чтобы Билли блевал?

— Нет, не видел, но думаю, в твоей жизни случалось и такое.

— Конечно, случалось. Но это было в тюрьме, когда меня отравили какой-то гнусной бараниной. И последнее, Чак, что я хочу тебе сказать: если ты даже сдашь Леонарда Смайлза, то ты ничего никому не сможешь доказать. Ведь у тебя нет ни расписок, ни каких-либо магнитофонных записей, никаких фотографий, а я, как сам понимаешь, свидетелем в этом деле быть не могу.

— Действительно, ничего этого у меня нет.

— Ну так вот, о чем же тогда разговор?

— Билли, но у меня есть револьвер, у меня есть голова и есть кулаки.

— Да засунь ты свой револьвер и свои кулаки знаешь куда?

— Да ладно, черт с ним, с Леонардом Смайлзом… Я не хочу думать про этого мерзавца.

— Вот и правильно, Чак. Мы с тобой профессионалы и должны делать свое дело, а с Леонардом пусть разбираются другие. И если он нам ничего не заплатит, то тогда мы будем вынуждены поссориться с ним. Но это только в том случае, если он нарушит свое обещание.

Чак поднялся с кровати, подошел к окну, открыл дверь на балкон и долго стоял, опершись плечом на дверной косяк, глядя на темные окна номера Стефани Харпер.

Когда Чак проснулся, Билли уже плескался в ванной. Он набирал полный рот воды и громко полоскал горло.

— Билли, ты не можешь потише! — крикнул с кровати Чак.

— Могу, но тогда мне не будет так приятно, — Билли вновь набрал воды и принялся булькать.

— Какой ужасный звук, — Чак остановился в дверях комнаты, — такое впечатление, что ты, Билли блюешь.

— Чак, я же тебе говорил, я блевал только один раз в тюрьме, когда меня отравили аргентинской бараниной.

Чак не ответил. Билли скептичным взглядом посмотрел на своего приятеля.

— Я начинаю подозревать, Чак, что ты из другой породы людей.

— Как, ты уже разделил людей на породы? — удивился Чак. — Ну и к какой из них ты отнес меня? К цветном или к белой?

— Цвет кожи тут ни при чем, — сказал Билли, принимаясь чистить зубы, потом еще раз прополоскал рот, — тут все дело в другом, — он постучал себя по голове, — все люди разделяются на две категории: одна — это те, которые блюют при виде полуразложившегося трупа и другая — те, которые не блюют. Так вот, я отношусь к первой категории, а ты, Чак, по-моему, слюнтяй и относишься ко второй.

— Не знаю, Билли, честно говоря, я не проверял ни себя, ни тебя по этой классификации.

— Сегодня, надеюсь, представится хороший случай. Правда, полу разложившегося трупа я тебе не обещаю, но два свежих — это обязательно, к тому же они будут, скорее всего, обгоревшими.

Билли расхохотался. Чаку от его смеха сделалось не по себе и он вновь вышел в номер.

За окном послышался звук заводящегося двигателя автомобиля. Чак согнул планку жалюзи и выглянул на улицу. Джип Стефани и Джона стоял на месте. Никого за рулем не было. Это всего-навсего отъезжала машина, которая привозила продукты в бар.

Чак вздохнул с облегчением и в то же время почувствовал нерешительность: ведь сейчас он еще мог все исправить, стоило лишь пройти несколько десятков шагов по коридору, постучать в номер Стефани Харпер и объясниться.

Нет, Чак не думал ни о деньгах, ни о возможных последствиях, просто ему хотелось спасти эту женщину, которая с каждым днем ему нравилась все больше и больше.

«Как плохо, когда занимаешься тем делом, которое не любишь», — подумал Чак.

Ведь он вообще-то не любил убивать, но обстоятельства всегда складывались так, что он был вынужден заниматься этим делом. Лишь однажды в жизни Чак нажал спусковой крючок винтовки с удовольствием: тогда он убил сорокалетнего мужчину, который изнасиловал двух шестилетних девочек, но на суде его вину не смогли доказать и выпустили на свободу. Отец одной их этих девочек нанял Чака, чтобы тот отомстил, прикончил насильника. Чак выполнил этот заказ и потом даже отказался от денег.

Билли вышел из ванной уже одетым и причесанным.

— Ну что, Чак, я хорошо выгляжу? Я даже причесался.

— Да у тебя и причесывать-то нечего, разве что уши, — сказал Чак.

— А что, они у меня такие волосатые? — забеспокоился Билли, подходя к зеркалу.

— Да нет, они у тебя помятые после сна.

Чак улыбнулся при виде отутюженных брюк Билли. Тот окинул себя придирчивым взглядом.

— Чак, не понимаю, почему ты на меня так смотришь?

— «Так» — это как?

— Ну, как на невесту, — засмеялся Билли.

— Знаешь, приятель, я смотрю на тебя и удивляюсь. Удивляюсь уже не в первый раз.

— А чему, собственно, ты удивляешься, Чак?

— Я удивляюсь, что тебя, такого вот урода, любят девочки.

Билли вскинул брови.

— Меня? Я совсем не урод. Это тебе только кажется, Чак, у тебя извращенный вкус.

— Да нет, у меня нормальный вкус и красивого человека от некрасивого я всегда смогу отличить. Так вот, Билли, я не могу понять, за что тебя любят бабы? Они бегают за тобой целыми легионами.

— Чак, ты этого никогда не поймешь, потому что…

— Почему?

— Потому что ты, Чак — скряга, а Билли — щедрая душа.

— Да ты что, хочешь сказать, эти девицы любят тебя за щедрую душу?

— Конечно, но любят не только за душу, но и за остальное.

Чак скептично осмотрел своего приятеля.

— Что-то я не вижу, что у тебя из «остального» — выдающееся.

— У меня? У меня есть очень выдающаяся вещь.

— Ну-ну, эту вещь я знаю, слышал о ней рассказы в баре.

— Вот за это они меня и любят, Чак. А тебя вообще никто не любит, потому что ты мрачный и угрюмый тип. А девочкам нужны такие веселые и бесшабашные, как я, — Билли постучал себя кулаком в грудь и закашлялся. — О черт, простудился, наверное.

— Я думаю, это от сигарет.

— Да, сигареты какие-то дрянные попадаются в последнее время.

Билли подошел к окну.

— Чак, наши любовники еще не уехали.

— Я это уже заметил, — холодно сказал Чак.

— А у меня, приятель, такой зверский аппетит, когда я при деле, что просто можно умереть. Давай пойдем позавтракаем?

Чак ухватился за эту возможность, словно бы она могла отвлечь его от тяжелых мыслей.

— Конечно, Билли.

Он первым вышел из номера, и Билли его догнал уже только в баре. Чак сел за стол, подошла Луиза и весело улыбнулась.

— А мы сегодня ночью хотели к тебе придти.

— Кто это «мы»? — поинтересовался Чак, угрюмо глядя на девушку.

— Мы? Ну, я, Билли и еще моя подружка.

— Она, наверное, цветная, — едко сказал Чак.

— Ну да, цветная, ну и что? Она все равно замечательная девчонка.

— И что же вы не пришли? — спросил Чак.

— Не пришли? Нас не пустил Билли. Он сказал, что Чака не надо трогать, что он очень нервный и может побить. А мне кажется, что ты не можешь никого ударить, — девушка заглянула в глаза Чаку.

— Почему не могу ударить? Еще как могу, и Билли это подтвердит.

— Конечно, Луиза, он может заехать так, что потом будут долго складывать. В этом деле он большой мастер и я не ровня ему.

— Вот так-то, Луиза, — сказал Чак, а теперь принеси нам чего-нибудь поесть.

— Пить будете?

Билли посмотрел на Чака, как бы взглядом прося разрешения. Чак пожал плечами.

— Ну, тогда мне виски, а ему апельсиновый сок. Но мне сразу же двойной виски, чтобы тебе, Луиза, не пришлось ходить дважды.

— А я могу сходить и два, и три, и четыре раза — сколько попросит клиент.

— Тогда для начала принеси двойной, — повторил Билли.

Девушка пошла выполнять заказ.

— А она ничего, тебе нравится, Чак?

— Ничего, не знаю, мне такие девицы не очень-то нравятся.

— Не нравятся… А мне — самое то. Подружка у нее — огонь.

— Слушай, Билли, ты даже на работе постоянно думаешь о бабах.

— А о чем мне еще, Чак, думать? Я один, у меня нет семьи.

— У тебя ее, Билли, никогда не будет, если ты будешь вести такой образ жизни.

— Какой это такой? Я веду правильный образ жизни, очень размеренный и регулярный, в отличие от тебя.

— То что регулярный — это правильно. Но мне кажется, что у тебя жизнь даже слишком регулярная, не так ли?

— Конечно, конечно, в этом деле нужно вести себя дисциплинированно и все делать регулярно, желательно каждый день.

— Билли, но не с двумя-тремя за раз!

— Чак, я уже давно не сплю сразу с тремя. Бывает, иногда с двумя, но это, когда слишком пьян. А обычно я довольствуюсь одной хорошей девочкой. Одной, понимаешь? Но хорошей.

— Понимаю.

— И кстати, Чак, зря ты вчера не пошел со мной. Они такое вытворяли, тебе и не снилось.

— Билли, давай за себя я буду решать сам, а ты решай за себя.

— Но не я первый начал этот разговор. Почему ты, Чак, считаешь, что вправе меня учить?

— Билли, мне интересно, кем ты им вчера представился.

Билли радостно засмеялся.

— Чак, лучше я тебе расскажу, как представил тебя.

Чак напрягся.

— Так вот, я представил тебя врачом-психиатром, — Билли, довольный своей выходкой, рассмеялся, скаля мелкие белые зубы.

— Ну, тогда все ясно, — сказал Чак, — они, Билли, и не спрашивали тебя, кто ты такой.

— Это еще почему? — изумился Билли.

— Они сразу поняли, что ты — мой пациент.

— Ну, ты и сволочь, Чак. Неужели я похож на психа?

— Так же, как и я похож на психиатра.

— Да нет, Чак, честно говоря, они и не спрашивали. Им не интересно, кто мы такие, им достаточно знать, что мы мужчины, а в этом они не сомневаются. Правда, насчет тебя, Чак, я не ручаюсь.

Джон расплатился с Луизой и поднялся в номер. Он раскрыл папку с последними рисунками. Долго смотрел, откладывая, один лист за другим. Ни один из них ему не понравился. Каждый в отдельности был неплохим, но все вместе они смотрелись слишком однообразно и скучно.

Джон с досадой закрыл папку и пожалел, что не поехал со Стефани.

«Все равно сегодня работы у меня не будет», — твердо решил он.

Джон вышел из номера и направился к океану.

«Если не удается рисовать, — подумал мистер Кински, — то стоит хотя бы подумать, набраться впечатлений. Ведь я обещал Гарди нарисовать картину — одну только воду, без земли и без неба. И я должен выполнить обещание».

Он спустился по каменным ступеням террасы, на которой стоял отель, и зашагал по пляжу. Ноги его увязали в сухом песке по щиколотку и идти было тяжело. Солнце припекало, и Джон пожалел, что не прихватил кепку.

Но постепенно он привык к жаре, к слепящему солнцу, и идти ему становилось легче, ведь под ногами уже был не песок, а мелкая обкатанная галька. Она забавно хрустела при каждом шаге.

Джон рассматривал разноцветные камешки, наклонялся, брал понравившиеся и забрасывал в воду. У самого причала он остановился. В тени было немного легче дышать.

Он устало опустился на большой, похожий на череп буйвола камень, принялся смотреть на волны. Движение воды, то набегавшей, то уходившей от берега, успокаивало его, заставляло думать.

— Мама!..

Его бескровные губы едва прошептали это слово. Оно прошелестело и сорвалось, сливаясь с шумом набегавшей волны.

— Какая я тебе мама? — громко, прямо в ухо Джону закричал хромой мужчина. — Парень, не надо было пить виски с утра. Не надо, это очень скверная привычка — напиваться спозаранку, тем более на таком солнце. Вот ты и отрубился. Наверное, ты начал еще вчера.

Хромой мужчина присел на корточки возле Джона и принялся трясти его за плечи:

— Очнись! Очнись! А то на этом солнце ты отдашь Богу душу.

— Душу… — повторил Джон Кински, — душу…

Он еще разговаривает! Напился и разговаривает! Во дает! — хромой огляделся по сторонам. — Эй, ребята! — громко закричал он, обращаясь к Чаку и Билли. — Это не ваш приятель так нализался?

Чак и Билли, перегнувшись через перила пристани, глянули на берег. Рядом с распростертым телом Джона Кински стоял вчерашний собутыльник Чака и звал их.

— Чего тебе? — закричал Чак.

— Да вот, ребята, может, это ваш приятель? С утра, наверное, перебрал виски, а сейчас помирает.

Чак посмотрел на Билли, тот глянул на Чака.

— Слушай, что с ним такое?

Чак пожал плечами.

— Может, действительно перебрал?

— Да нет, он не пил, я наблюдал за ним.

— Что тогда с ним могло случиться?

— Не знаю, может быть — солнечный удар, — сказал Билли.

Чак пробежал по гулкому настилу и, перепрыгнув через перила, заспешил к хромому и Джону Кински. Он стал на колени, взял руку Джона и нащупал пульс.

— Э-э, приятель, да ему совсем скверно, — он с тревогой глянул на хромого.

Тот развел руками, дескать, а я тут при чем — ваш приятель, вы его и забирайте.

— Да мы его не знаем, он из отеля. Слушай, давай посадим его.

Чак и хромой мужчина взяли Джона Кински под мышки и оттащили в тень под причал.

— Сбегай скорее в отель, позови доктора.

Хромой глянул на свою ногу.

— Ты сбегай, у тебя это получится быстрее.

Чак расстегнул пуговицы на рубахе Джона, подложил ему под голову ярко-красную кепку.

— Приятель! Приятель! — похлопал он Джона по щекам. — Очнись!

Джон слышал, как до него долетали мужские голоса, но что они говорили, он не понимал.

— Очнись! Очнись! — повторил Чак.

Билли остановился в двух шагах.

— Что с ним, Чак?

— Не знаю, наверное, прихватило сердце. У него едва прощупывается пульс.

Билли профессионально приложил два пальца к артерии на шее и глянул на свои часы.

— Ого! Да он почти мертвец, — спокойно констатировал Билли, — такое у нас было в тюрьме. Один мой приятель отрубился на прогулке, его сердце стучало точно так, как у этого.

Чак бросился к отелю. Он вбежал в широкую дверь и сразу же закричал:

— Где здесь врач? Где врач?

Портье поднялся со своего стула и испуганно глянул на Чака.

— Врач? Вторая комната по коридору.

— Срочно вызови «скорую»!

— А что такое? Что, ваш приятель сломал ногу? — портье попытался улыбнуться.

— Да нет, с моим приятелем все в порядке. Вашему постояльцу плохо.

— Постояльцу? Мистеру Кински?

— Ну да, наверное, мистеру Кински или черт его знает как его там… Возле причала.

Портье, вместо того чтобы броситься к телефону, подошел к двери и выглянул на улицу. Он увидел Билли и хромого, которые стояли у причала возле неподвижно лежащего Джона Кински.

Вечер опускался на Фрипорт незаметно и постепенно. Небо набирало глубину и плотный ультрамариновый цвет. На небосводе загорались крупные южные звезды. Океан присмирел, и теперь его волны едва накатывались на песчаный пляж…

Чак и Билли сидели в баре на открытой террасе возле самого парапета.

Чак забросил ноги на перила и крутил в руках стакан тонкого стекла.

Билли недовольно морщился. Казалось, его сегодня раздражает все на свете. Он то и дело поглядывал на двери бара, ожидая, когда же наконец освободится Луиза.

Но девушка почти совсем не смотрела в его сторону. Она, в свою очередь, делала вид, что страшно занята. Проверяла бутылки, пересчитывала выручку…

А потом, когда уже совсем не знала, чем себя занять, взяла грубую джутовую тряпку и стала натирать ею мраморную стойку.

— Чак, — вздохнув, сказал Билли, — по-моему, во Фрипорте нами начинают быть недовольны.

Чак слегка приподнял съехавшую на глаза шляпу и посмотрел на своего приятеля.

— Значит, в этом виноваты мы сами, — Билли усмехнулся.

— Мы с тобой, Чак, не совершили еще ничего геройского. Если не считать выловленную мной рыбу… Но ты, гад, уничтожил мою славу, не дав ей разойтись по всему побережью.

— Из-за этого бы девушки не стали смотреть на тебя более вожделенно, — возразил ему Чак. — Тут дело, должно быть, в другом. Просто нам, Билли, перестало везти.

— Мне! Мне перестало везти, — как-то оживился Билли. — Ты, Чак, еще ничего не успел сделать… А может, это даже и к лучшему.

Чак вновь надвинул шляпу на глаза.

— Какой-то ты сегодня вялый, — Билли попробовал расшевелить своего приятеля.

— Мне так больше нравится.

Билли насторожился.

— А может, ты позвонил домой? Плохие известия? А, Чак?

— Да нет, никуда я не звонил… Я бы почувствовал, если бы дома что-то случилось. А так, ты видишь, я спокоен.

Чак выставил вперед руку и показал пальцы, которые даже не подрагивали.

— Это не аргумент, — поджав губы, сказал Билли. — Я тоже могу что-нибудь выставить. И оно дрожать совсем не будет.

— Это ты выставишь в другом месте! Меня такими вещами не заинтересуешь, Билли.

Билли, поняв, что к Чаку сейчас лучше не приставать, повернулся к Луизе.

Девушка до этого искоса смотрела на него. Но лишь только Билли обратил на нее внимание, отвела взгляд в сторону.

— Эй! Луиза! — крикнул Билли.

Девушка будто от чего-то опомнилась.

— Что?

— Ты скоро освободишься? Видишь, мой друг скучает!

— А я и не нанималась его развлекать, — отрезала девушка.

— А твоя подруга хоть придет сегодня? — поинтересовался Билли.

Луиза пожала плечами.

— Я ей показывала Чака издали, и она сказала, что подумает.

— Подумает… — передразнил Билли, — какого черта здесь думать?! Видишь, как он скучает?

— А мне какое дело?

— Да ладно, Луиза, не показывай ты мне свой характер, я его прекрасно изучил. Ты мне лучше скажи, скоро освободишься или нет?

— Билли, еще не приходили ужинать мистер Кински с женой.

— А может, они вообще не придут? — предположил Билли. — Может быть, они вообще не могут подняться с кровати. Ведь один пережил сердечный приступ, а вторая разбила себе голову!

— Да нет! — ответила Луиза. — Мистер Кински звонил и сказал, что они с женой спустятся к ужину.

— А, черт! Не везет! — стукнул себя кулаком по колену Билли. — Всегда нам с тобой, Чак, не везет!

— Что ты имеешь в виду? — меланхолично переспросил его друг.

— Да все, Чак! Абсолютно все! Нам с тобой, Чак, перестало везти.

— Ты бы лучше помолчал! — предостерег своего друга Чак.

Билли ненадолго замолчал, а потом вновь оживился.

— Я слышу шаги…

Чак прислушался.

— У тебя, Билли, начались звуковые галлюцинации.

— Да это ты глухой, Чак! А я слышу отлично! Мужские и женские…

Билли приложился ухом к поручням террасы.

— А ты, Билли, часом не слышишь, как растет трава?! — спросил язвительно Чак.

— Нет. Но я слышу, как у них в сумке шелестят доллары.

— Ты уже совсем, как слепой туземец. Скоро начнешь рассказывать истории про черных пауков.

Чак схватил Билли за шиворот и оторвал его голову от поручней.

Но Билли на него был не в обиде.

— Кстати, могу и рассказать! Только не про черных пауков, а про черных девушек. Этот такие создания!.. У меня однажды были две кенийки… Или…

Билли задумался.

— Нет, Чак, врать не буду, третьей не было. Были две. Они ни слова не говорили по-английски, а изъяснялись на каком-то своем тарабарском языке… Повторять за ними, Чак, это просто вывихнуть язык… Но трахались они так, что тут им объяснять ничего не приходилось! Они словно бы читали мои мысли. Такого больше у меня в жизни никогда не было… К тому же, как потом выяснилось, одна из них была дочерью какого-то вождя. А вторая ее служанкой. А я-то, Чак, по своей наивности, сначала принял служанку за госпожу…

— Почему? — лениво поинтересовался Чак.

— Потому что она трахалась лучше.

— Билли, по приезде в Сидней я обязательно покажу тебя врачу.

Билли покосился на Чака.

— Это еще зачем?

— Я попрошу сделать тебе обрезание.

— Я же не мусульманин… Или иудей, — обиделся Билли.

— Я, может быть, не совсем правильно выразился, — сказал Чак. — Не обрезание, а отрезание…

— Чак, сделай ты его лучше себе. И клянусь — никто этого не заметит. Потому что у тебя есть одна абсолютно не нужная тебе вещь, которой ты совершенно не умеешь пользоваться. Или не хочешь… Я уж не знаю.

Чак засмеялся. Все-таки Билли иногда мог его развеселить.

— Ты смеешься, Чак! В самом деле, ты смеешься! — воодушевился Билли. — Ну, Луиза, звони своей цветной подруге. Чак смеется, а это значит, что ни одна подруга не сможет устоять против его чар.

Луиза вышла из-за стойки и встала возле Чака, облокотившись о поручни.

Чак смеялся так заразительно, что улыбка появилась и на лице девушки. И даже, когда Чак смолк, Луиза все еще продолжала улыбаться.

— Я смотрю на тебя и теперь в самом деле верю, что ты психиатр. А раньше не верила. Думала, что ты такой же шалопай, как Билли. А теперь… Знаешь, Чак, у тебя очень умный и проницательный взгляд. И твое лицо внушает доверие.

Билли хихикнул.

— Луиза! У всех авантюристов и мошенников лица внушают доверие. Это профессиональное…

— Значит, ты, Билли, не авантюрист и не мошенник. Потому что твое лицо не может внушить доверия даже в полной темноте, на ощупь… С такими ушами нельзя быть честным человеком.

Билли тоже захохотал, показав свои мелкие белые зубы. Он так развеселился, что даже ущипнул Луизу за бедро. Та не очень-то зло от него отстранилась.

— Билли… Сейчас не время… К тому же Чак мне нравится немного больше, чем ты.

— Измена! — прошептал Билли. — Но я на него не в обиде… А чтобы наказать тебя, Луиза, я расскажу, как однажды чуть не женился.

При этих словах даже Чак напрягся. Он внимательно посмотрел на Билли, пытаясь понять, скажет тот сейчас правду или соврет.

Но лицо Билли было абсолютно непроницаемым.

— Да-да, ребята, я однажды чуть не женился.

— Но все, конечно, расстроилось, — предположил Чак.

— Конечно! А как же иначе… Одна девица достала меня до такой степени, что стала требовать, чтобы я познакомил ее с моей матерью.

— Да… Это тяжелый случай… — Чак облизал пересохшие губы и отпил глоток виски. — И ты это сделал, Билли?

— Нет, пришлось отказать. И она почему-то обиделась…

— Ты, наверное, сказал ей какую-нибудь гадость?

Билли расплылся в мерзкой улыбке.

— Я сказал ей, Луиза, что моя мать по ее глазам сразу поймет, что она стерва.

— И чем кончилось?

— Она посмотрела в зеркало и согласилась со мной. Так что мы кончили миром.

— А что ты сказал матери? — спросила Луиза.

— А я сказал, что, как только я познакомлюсь с приличной девушкой, то сразу ее познакомлю… Но моя бедная матушка так и не дождалась этого дня.

Билли понурил голову.

— Да ладно тебе, Билли… — Луиза положила руку ему на плечо. — Я никогда не буду просить тебя отвезти меня на могилу твоей матушки.

— По-моему, это свинство, — неожиданно сказал Билли.

Луиза непонимающе посмотрела на него.

— О чем это ты?

— Я не о тебе, Луиза. Я о мистере Кински. Какого черта он заказал ужин — и не идет?

— Ты же слышал шаги, — съязвил Чак, — мужские и женские… Наверное, это шли мистер Кински и его жена.

— Ну да! — Билли вновь припал ухом к перилу. — А вот теперь они пошли вновь… Не знаю, что они там делали в коридоре, но топтались очень долго.

Дверь бара распахнулась, и на террасу вышли Джон Кински и Стефани Харпер.

Луиза незаметно скользнула за стойку и приняла вполне благообразный вид.

Через полчаса Самюэль Лэм помог перенести вещи Джона и Стефани в свой фургон. Он все время хохотал, подшучивал над Джоном… Потом помог Стефани устроиться на переднем сиденье рядом с ним, запустил двигатель, и ярко-красный фургон умчался со стоянки у отеля по дороге, ведущей в горы.

Чак очнулся от яркого солнечного света, который бил ему прямо в глаза. Он зажмурился и повертел головой, как бы пытаясь сбросить тяжелое наваждение.

Все тело его разламывалось от боли. Болела каждая мышца, каждый сустав, каждый нерв вздрагивал, Чак казался себе просто искромсанным куском мяса.

Чак с трудом выбрался из машины. Несколько раз присев, он поднял над головой руки.

Было десять часов утра. Чак распахнул багажник и вытащил из сумки карабин Билли. Он быстро собрал его, забросил на плечо и, спотыкаясь на каменистой дороге, не прячась, открыто пошел вперед.

Раны на лице и руках кровоточили, но Чак не обращал на это внимания… Сильно саднило плечо и, вздрагивая, сжималось в груди сердце.

Чак облизывал побелевшие, пересохшие губы и, не обращая внимания на боль и усталость, двигался к дому.

Дом казался совершенно безжизненным, и даже собак не было во дворе.

Уже под вечер Стефани и Джон вернулись в отель.

— Вы так быстро? — удивился портье. — Мы ожидали вас не скоро.

— Наши планы немного изменились, — улыбнулась Стефани. — Там слишком одиноко.

Утром следующего дня Джон и Стефани с удочками в руках пошли на причал.

Хромой возился на своем катере. Он складывал какие-то ящики, скрутки канатов…

Когда он увидел Джона и Стефани, остановившихся напротив катера, единственное, что он придумал, это помахать им рукой.

— Извините, мистер, — обратился к нему Джон Кински.

— Я вас слушаю.

— Вы как-то говорили, что можете дать свой катер порыбачить.

— Конечно! Конечно, — обрадовался хромой. — С удовольствием! Я даже могу показать вам все рыбные места.

— Да нет, спасибо! Мы хотели бы поплавать вдвоем.

— Вдвоем? — хромой улыбнулся. — Ясное дело. Что ж, если хотите, можете плавать вдвоем. Катера мне не жалко.

— А он у вас на ходу? — поинтересовался Джон.

— Конечно, на ходу. Я только вчера на нем плавал… Когда бы вы хотели воспользоваться моим катером?

— Да где-то через час.

— Через час? Хорошо. Я приведу его немного в порядок. А то он у меня очень грязный. Туристов давно не было, и я пользовался им один.

Джон забросил удочки на борт катера, и они со Стефани вернулись на террасу отеля и уселись за угловой столик.

Увидев посетителей, к ним подошла Луиза.

— Доброе утро, мистер и миссис Кински, — поприветствовала она своих посетителей.

— Добрый день! — ответила Стефани, а Джон приветливо взмахнул рукой.

— Вы будете чего-нибудь пить или будете завтракать?

— И то, и другое, — сказал Джон. — У нас как всегда хороший аппетит.

Луиза приняла заказ и вскоре вернулась с подносом, заставленным едой…

Позавтракав и расплатившись, Стефани и Джон направились к причалу.

— А вы придете на обед? — окликнула их вслед Луиза.

— Конечно! — засмеялся Джон. — Так что можете на нас рассчитывать. Если только катер не испортится.

— А вы что, собрались куда-то плыть?

— Да. Я хочу порыбачить.

— А я позагорать, — сказала Стефани и мечтательно посмотрела на синее безоблачное небо.

— Я бы тоже очень хотела позагорать, — сказала Луиза, — я вам завидую!

— Ну что ж, и вы можете позагорать, ведь посетителей нет.

— Это так кажется, что их нет. А они уже сейчас начнут собираться, — сказала Луиза и вернулась за стойку.

Машину они спрятали в том же месте и уже в темноте добрались до дома.

Стефани посмотрела на часы.

— Через сорок минут будут новости. А пока, я думаю, стоит накрыть стол, чтобы отпраздновать поминки. Ты не против, Джон?

— Вряд ли когда-нибудь еще мне представится случай сделать это.

Джон раскрыл холодильник и начал собирать на стол. Стефани расставляла посуду.

Лишь Чак сидел в задумчивости на диване и слушал радио. И действительно, в выпуске последних новостей передали, что сегодня днем в небольшом прибрежном городке Фрипорте трагически погибли: президент компании «Харпер Майнинг» — Стефани Харпер и известный художник из Сиднея — Джон Кински.

Особенно трогательно прозвучала информация о том, что жертвы несчастного случая только три недели назад вступили в брак и совершали свадебное путешествие.

Довольно долго ведущий программы распространялся о компании «Харпер Майнинг», о том, кто займет президентское кресло.

— Что ж, за это стоит выпить, — сказал Джон, когда окончились новости.

Три бокала сдвинулись над столом и послышался торжественный звон.

— Джон! — сказала Стефани. — Я никогда не думала, что ты такой известный художник.

— Да нет, Стефани, я стал таким известным, потому что погиб вместе с тобой.

Муж и жена рассмеялись.

— Только обо мне никто ничего не сказал, даже словом не обмолвился, — сокрушенно покачал головой Чак, — как будто бы я здесь ни при чем.

— Ничего, — успокоила его Стефани. — После того, когда все раскроется, если хотите, я могу сделать для вас рекламу.

— Нет, не хочу, — сказал Чак. — Это очень опасно. Учтите специфику моей профессии.

— Если говорить честно, — сказала Стефани, — ваша профессия, Чак, мне очень не нравится. Хотя сами вы мне очень симпатичны.

— Мне самому не нравится моя профессия, — возразил Чак. — Но иногда даже я могу совершать хорошие дела. Или вы не согласны со мной?

— Согласна. Но я хочу предложить вам сменить профессию.

— Да нет, миссис Харпер! Я уже привык к оружию, к опасностям…

— Чак, я не предлагаю вам сменить образ жизни. Я предлагаю вам просто сменить профессию. Я хочу, чтобы вы пошли в мою охрану. Например, возглавили ее, — добавила Стефани, заметив нерешительность Чака.

— Хорошо, миссис Харпер, я подумаю.

— Мне кажется, думать не надо, нужно соглашаться.

Стефани посмотрела на Джона, как бы ища поддержки мужа. Тот развел руками.

— Ты всегда делаешь то, что хочешь. Но в данном случае я тебя поддерживаю.

— Если все кончится благополучно, — сказал Чак, — то я, конечно же, соглашусь. Но до этого мне нужно еще получить деньги от Леонарда Смайлза за ваше убийство. Иначе я не смогу называться профессионалом. Все начатое надо доводить до конца. Я думаю, вы тоже, миссис Харпер, руководствуетесь этим правилом.

Стефани Харпер пожала плечами.

— В общем-то за убийство я не получала денег. И поэтому тут я плохой советчик.

— С вашего разрешения, — сказал Чак, — я воспользуюсь телефоном, позвоню Леонарду Смайлзу. Договорюсь с ним о встрече.

Возле аппарата Чак обернулся.

— Миссис Харпер, может быть, вы хотите с ним поговорить? — сказал он, по памяти нажимая клавиши аппарата.

— Чак, я сделаю это попозже. А сейчас мне будет интересно послушать ваш разговор. Только очень жаль, что я не смогу увидеть лица своего управляющего, — пожалела Стефани Харпер.

Наконец в трубке отозвался скрипучий голос.

— Леонард Смайлз слушает.

— Это я, — сказал Чак.

В ответ было молчание.

— Это Чак, — повторил он.

— Да, я слушал радио, — Чак наконец услышал голос Леонарда Смайлза.

— Нам нужно встретиться.

— Я понимаю.

— За вами окончательный расчет.

— Я помню.

— Где и когда?

— Я доволен, — вдруг без перехода сказал Леонард Смайлз. — Когда вы сможете прибыть в Сидней?

— Надеюсь, что завтра.

— Мою машину вы помните. Но на всякий случай позвоните мне еще раз, когда прибудете в город, — Леонард Смайлз повесил трубку.

Чак вновь вернулся за стол.

— Мы должны сегодня же ехать, — сказал он.

— Но мы не решили, — сказала Стефани Харпер, — где остановимся в Сиднее.

— Мы остановимся в квартире моего друга, — сказал Чак. — Это самое надежное место, о нем даже не знает полиция, — обнадежил Джона и Стефани Чак.

— Так что, значит, вновь придется тащить вещи? — спросила Стефани.

— Но это гораздо более мелкие неудобства, чем похороны, — заметил философски Чак.

За последний день Леонард Смайлз хоть и делал грустный вид и сокрушался по поводу трагической гибели президента компании «Харпер Майнинг», но все же успел сделать очень много.

Он встретился почти со всеми крупными акционерами компании, многих уговорил, на некоторых надавил силой, а кое-кому пообещал большую прибыль. Смайлз чувствовал себя усталым и разбитым, но азарт игрока брал свое.

Глаза Леонарда Смайлза горели, и он делал один звонок за другим, обзванивая основных вкладчиков. Казалось, что его телефон раскалился от звонков, которые делал сам хозяин кабинета, и от звонков, которые шли к нему. В эти мгновения он чувствовал себя будущим президентом компании. Ему казалось, что все нити правления находятся в его руках и послушно повинуются его воле.

Когда кто-нибудь входил, Леонард подхватывался со своего кресла, делал очень печальный вид, вяло пожимал руку и долго сокрушался по поводу трагической гибели Стефани Харпер. Все согласно кивали головами. Все были застигнуты этой трагической вестью врасплох.

Этим Смайлз и пользовался, он говорил, что сейчас, когда нет президента, надо успеть как можно скорее провернуть дело с огромным контрактом с компанией «Вест Петролеум», ибо только это может принести большие дивиденды и доход компании «Харпер Майнинг». Потому что сейчас, когда компания осталась без президента, ее акции резко упадут. Многие верили, но кое-кто уходил раздосадованный и недовольный чересчур уж активной деятельностью молодого управляющего.

Наконец, когда основные дела были закончены, Леонард Смайлз прошел по кабинету, открыл шкаф, налил себе немного виски, выпил и откинулся в кресле.

Несколько минут он думал, затем взял трубку и набрал номер мистера Прайза.

— Ну что? У меня вроде бы все в порядке, — сказал он, услышав голос своего приятеля на другом конце телефонного провода.

— Я рад за тебя, Леонард, все идет, как положено?

— Да, конечно.

Мужчины обсудили кое-какие подробности контракта, и только потом Леонард тихо сказал:

— Роберт, а ты не забыл о нашем соглашении?

— О каком? — не понял Прайз.

— Ты должен вернуть мне папочку с документами, не забыл?

— Как же, не забыл. Я верну тебе ее, как только будет поставлена подпись под контрактом.

— Ну, за этим дело не станет. Думаю, что осталось ждать совсем немного. Так что ты ее приготовь и держи под руками. Как только появится подпись, папка должна быть у меня.

— Хорошо, я согласен.

— И еще, — Леонард почувствовал свою силу, — я хочу, чтобы ты сделал одно дело.

— Какое? — напрягся Роберт Прайз.

— Надо будет убрать этого человека.

— Какого человека? — как бы не поняв, переспросил Прайз.

— Того, чей телефон ты мне дал, который все устроил.

На другом конце провода наступило долгое молчание.

— В принципе я с тобой согласен, — сказал Роберт Прайз, — но то дело сделал я, а это ты возьми на себя. Ведь мы на большее не договаривались.

— Почему? Ведь ты обещал?

Роберт Прайз подумал еще несколько мгновений и сказал:

— Ну, если ты настаиваешь, то я этот вопрос решу, но только платить будешь ты.

Леонард Смайлз задумался. Быстро прикинув в уме цифры, он коротко бросил:

— Согласен. Знаешь, как мы сделаем? Платить не придется ни тебе, ни мне.

— Даже так? — спокойно уточнил Роберт.

— Да. Пусть те деньги, которые получит мой человек, заберет твой человек. Я думаю, ему этого хватит.

— Пожалуй. Только я не знаю, какова там сумма?

— Половина, — сказал Прайз.

— Ну, если половина, то тогда, я думаю, предостаточно. Давай решим еще один вопрос, — сказал Леонард.

— Давай, — тут же отозвался Роберт.

— Нужно, чтобы это было сделано как можно скорее, желательно сегодня или завтра. Лучше сегодня вечером или ночью. После того, как я отдам деньги.

— Хорошо. Где и когда? — спросил Роберт.

Леонард Смайлз назвал адрес и положил трубку. Он был явно доволен разговором, собой и тем, как складываются дела.